А. Г. Тулеев, А. Е. Ванденко

Аман Тулеев. С моих слов записано верно

© Тулеев А. Г., 2020

© Ванденко А. Е., 2020

© Оформление. ООО “Издательство АСТ”, 2020

Обложка: © Александр Кряжев / ФГУП МИА «Россия сегодня»

* * *

Андрей Ванденко – один из лучших интервьюеров России. В 2014 году я пригласил его на работу в ТАСС – руководить нашим спецпроектом «Первые лица». К моей радости, он согласился. За это время его таланты раскрылись во всей полноте. Андрей обладает удивительным умением выстраивать очень доверительные беседы с самыми влиятельными политиками, чиновниками, бизнесменами, причем никогда не избегая острых, неудобных вопросов. Он задает их так, что собеседник всегда открывается ему навстречу. Думаю, потому, счто Андрей смотрит в глубину человека не только с искренним интересом, но и с любовью.

Сергей Михайлов, Генеральный директор ТАСС

* * *

Всю жизнь пуще смерти боялся подвести людей. Пугали не наказания, а то, что не справлюсь, не оправдаю доверия.

Аман Тулеев

Знаю, что моим именем называют ребятишек, родившихся в Кузбассе. Минимум тридцать пять Аманчиков бегают по области…

Аман Тулеев

ПРЕДИСЛОВИЕ

Аман Гумирович Тулеев более двадцати лет возглавлял Кемеровскую область. Принял Кузбасс далеким летом 1997 года, в разгар шахтерских забастовок, а оставил губернаторскую должность 1 апреля 2018-го, через неделю после трагедии в торговом центре «Зимняя вишня».

Трижды главой региона его назначали президенты России – Ельцин, Путин и Медведев. Столько же раз выбирали земляки. Всегда в первом туре и с большим отрывом от преследователей.

В политику Тулеев пришел в восьмидесятые, в боях пережил девяностые, был на коне в нулевые, но до конца десятых в седле не усидел. Впрочем, ушел он со щитом – полным кавалером ордена «За заслуги перед Отечеством». Указ о награждении I степенью был подписан в октябре 2018-го, через полгода после отставки. Для понимания: в списке обладателей комплекта из четырех орденов – чуть больше полусотни человек за четверть века.

Аману Гумировичу нравится, когда его называют последним из могикан.

Ему есть что рассказать и вспомнить.

Впрочем, Тулеев сразу предупредил, что категорически не готов к формату традиционных мемуаров, предложив построить книгу в виде беседы. Однако назвать ее циклом интервью нельзя. Да, я спрашивал, а визави отвечал, но почти все вопросы носили уточняющий характер. Я помогал Тулееву подробно, шаг за шагом рассказывать о прожитых годах. Так, как он их запомнил.

В итоге получился поделенный на хронологические и смысловые главы монолог.

Аман Гумирович прочел его, поправил все, что счел нужным, и вывел на первой странице фразу: «С моих слов записано верно». Она и стала названием.

Лишь интервью о жизни после отставки выглядит классическим спаррингом «вопрос – ответ», поскольку в нем затронуты темы, которые можно и нужно обсуждать в режиме диалога и обмена мнениями.

И поставлен этот разговор в начало книги, хотя записывался ближе к концу работы над ней.

Завершается все разделом воспоминаний о Тулееве. Я встретился с коллегами, друзьями и родными Амана Гумировича. С теми, кто согласился.

Признателен каждому из собеседников.

Благодарю Амана Тулеева за долготерпение – работа над текстом шла полтора года.

Александра Оловянишникова – за высокий профессионализм на этапе верстки и выпуска.

Гендиректора ТАСС Сергея Михайлова – за понимание, поскольку книгой я занимался, что называется, без отрыва от основного производства.

Еще одного Сергея – за идею проекта и всестороннюю поддержку.

Жену Анну – за расшифровку записей и литредактирование рукописи.

Андрей Ванденко

Октябрь 2018 г. – март 2020 г.

Кемерово – Белокуриха – Новосибирск – Ленинск-Кузнецкий – Мундыбаш – Таштагол – Москва

ВИШНЯ – ЯГОДА ГОРЬКАЯ…

© Александр Кряжев / ФГУП МИА «Россия сегодня»

– Когда Акела промахнулся?

– В 2011-м в Германии мне сделали операцию на позвоночнике. Потом еще несколько раз проходил курс лечения, как-то месяц или полтора пролежал в Москве в ЦКБ. Благодарен президенту Путину, который, зная о моих проблемах со здоровьем, с пониманием относился к долгому отсутствию в строю. Дословно цитирую Владимира Владимировича: «Аман, будет совсем тяжело, скажи. Мы все решим». Хотя, в принципе, глава государства запросто мог предложить написать заявление по собственному желанию, и я беспрекословно подчинился бы, даже не пикнул.

Весной 2017-го снова дал о себе знать позвоночник, началось очередное обострение. Решил: вот выпишусь из больницы, поклонюсь людям в пояс и подам рапорт об отставке. Понимал: исполнять обязанности губернатора с полной отдачей, как раньше, не смогу. Повседневные рабочие дела требовали постоянной включенности, приходилось решать массу самых разных вопросов, кроме того, я привык много мотаться по области. Делал это всегда. Ездил на стройки, шахты, предприятия, чтобы контролировать выполнение поручений, встречаться с коллективами.

А какие тут поездки, если спина отваливается? Что ни шаг, то испытание.

Но сделать, как задумывал, не получилось…

– Почему, Аман Гумирович?

– Еще раз позвонил Владимиру Владимировичу, чтобы сообщить о решении, и услышал в ответ: «Повремени с уходом. Пришлем преемника, пусть поработает под твоим присмотром. Потренируешь его, с областью познакомишь. Тебе ездить с ним не обязательно. Когда почувствуешь, что готов передать дела, сообщишь мне. После этого уйдешь». Я не смог возразить президенту.

Время шло, а сменщик все не объявлялся.

– Вы предлагали кандидатов?

– Разумеется. Назвал кемеровского мэра Илью Середюка и своего первого зама Владимира Чернова. Нормальные ребята, сам вырастил их, можно сказать, подготовил смену.

Фамилии обоих в администрации президента записали, но ответа не дали. Мог еще пару достойных человек предложить, если бы спросили.

К лету 2017-го морально я готов был сдать пост. Кремль тянул с ответом, и я продолжал работать, хотя и не в прежнем ритме. Врачи запрещали подолгу сидеть за столом, в течение дня приходилось время от времени делать передышки, чтобы боль чуть стихла. Для передвижения по зданию администрации пользовался английским аппаратом, сделанным по принципу самоката: два колеса сзади, еще одно и руль – спереди. Облокачиваешься и едешь. Штуковина со стороны выглядела вполне спортивно, а на инвалидную коляску я и тогда психологически не мог согласиться, и сейчас не готов к ней, поэтому очень стараюсь вернуть подвижность. Это главная моя задача сегодня. Много тренируюсь, хожу со скандинавскими палочками…

Так вот, возвращаюсь к преемнику. Наконец Москва назвала имя: Сергей Цивилев. Мы познакомились, обговорили вопросы, касавшиеся социальной обстановки и экономики Кузбасса. Условились, что Сергей Евгеньевич приступит к работе в ноябре 2017 года, постепенно войдет в курс дела.

Но фактически Цивилев появился в Кемерове лишь в феврале 2018-го, должность заместителя губернатора занял в первых числах марта, а через три с небольшим недели случилась трагедия в торговом центре «Зимняя вишня»…

Вот и получается, что промахнулся я еще пару лет назад. Акела, как ты говоришь…

Надо было настоять и уходить после второй операции в Мюнхене, когда стало понятно, что полная реабилитация исключена. Но я солдат, если начальство даже не приказывает, а просит, причем делает это по-человечески, расшибусь в лепешку, умру, но выполню. Не мог же я без команды выйти из строя…

– А может, не очень-то и стремились? Власть – штука коварная, добровольно отказаться от нее сложно.

– Не в этом дело! Не держался я за губернаторское кресло мертвой хваткой, не старался любой ценой усидеть на троне. Хотя, врать не буду, сильно прикипел… Область и я были неотделимы друг от друга. По крайней мере, в моем сознании.

Многим почему-то кажется, что быть начальником легко: сиди и командуй. Хотя в действительности войти в систему власти, научиться управлять большими коллективами, тем более регионом, очень сложно.

Это сегодня могут назначить руководителем человека без достаточного профессионального опыта, того, кто не имеет за спиной производственных и менеджерских навыков.

До того как стать губернатором, я прошел длинный и сложный путь: начинал рядовым стрелочником, дослужился до должности начальника крупной железной дороги, был народным депутатом России, федеральным министром. И в Кузбасс вернулся в момент, когда кресло главы региона больше напоминало электрический стул. Было гораздо легче шею себе свернуть, чем славу заработать.

Хочешь – верь, хочешь – нет, я всегда использовал власть, чтобы решать серьезные вопросы, делать жизнь людей лучше.

Я ведь, как никто другой, знал, сколько удалось за двадцать лет, понимал, как много предстоит впереди, поэтому подсознательно старался успеть побольше. Но в последние годы спина не давала развернуться – в буквальном и переносном смысле. Упорно отказывался верить, что это надолго.

– Наполеону принадлежит фраза «Искусство управления состоит в том, чтобы не позволять людям состариться в своей должности».

– С одной стороны, соглашусь. С другой – готов поспорить с Бонапартом. Что значит состариться? Утратить ясность ума? Стать физически слабым?

Черчилль и в восемьдесят оставался «огурцом», ни в чем себе не отказывал. Курил сигары и «вискарил» за милую душу.

А Рузвельт более двадцати лет провел в инвалидной коляске, прокатался в ней четыре президентских срока.

Вспомни Сталина: много ты читал про его поездки по стране, про то, чтобы забирался в глубинку? Или про выступления на каких-то промышленных предприятиях? У вождя постоянно болели суставы – руки, ноги. Ему было не до командировок. Регулярно посещал только Мацесту, где поправлял здоровье.

Главное для руководителя высокого уровня – работа ума. Конечности, конечно, тоже важны, но все-таки в приоритете – голова. Если плохо соображаешь и не можешь быстро принимать решения, как говорится, бери шинель, иди домой… Тебе на посту начальника не место.

– Ум может оставаться ясным, но взгляд замыливается. За двадцать-то лет.

– Не у всех притупляется восприятие. Многое зависит от конкретного человека и его мировоззрения. Подход к пожилым людям должен быть индивидуальным, как в Японии. Там смогли найти плюсы в постепенном старении населения. Даже термин специальный придумали – «серебряная революция». Сегодня каждый четвертый японец старше шестидесяти пяти. Известен случай, когда руководителю крупной корпорации, умершему в возрасте 80+, долго не могли найти равнозначную замену и разделили должность между несколькими заместителями. Никто не обладал столь же ясным умом в сочетании с опытом и знанием бизнеса, как ушедший аксакал.

Нет, нельзя всех грести под одну гребенку, к каждому надо подходить индивидуально. Я точно не заслужил, чтобы одним махом списали в утиль, забыв все хорошее и сделав едва ли не крайним в истории с «Зимней вишней».

Больная спина создавала ведь проблемы не только физические, но и психологические. Я привык быть сильным, и люди всегда видели меня таким. А тут вдруг предстал бы человеком, не способным сделать шаг без посторонней помощи. В том числе из-за этого не смог приехать 25 марта 2018 года к горящему торговому центру…

– Люди и раньше знали, что вам тяжело ходить, но, полагаю, для них было важно именно в тот момент увидеть рядом губернатора.

– Знать и видеть – отнюдь не одно и то же.

Нет, мое присутствие ничего не изменило бы. Могло получиться еще хуже.

– Куда уж дальше? Давайте подробно поговорим, как и что происходило.

– Согласен. Мне это очень нужно. Расскажу все.

– Начнем с момента, когда вы узнали о пожаре.

– Воскресный день, я спокойно сидел в Мазурове.

– Там же у вас дача?

– Была. Не моя. Служебная, государственная…

Словом, я находился дома. Кажется, читал. Да, вспомнил: «Тобол» Алексея Иванова. Люблю этого уральского автора.

Вдруг – звонок дежурного. Первый доклад прозвучал абсолютно спокойно, без намеков на серьезное ЧП: «Аман Гумирович, задымление в торговом центре на проспекте Ленина, 35». Я спросил: «Все аварийные службы задействованы?» Отвечают: «Да». Через несколько минут позвонил Илья Середюк, глава города: «Задымление сильное». Понял, что надо подключаться, вызвал сотрудников администрации, сказал первому заму Чернову: «Володя, езжай проверь, что там происходит». И мэру велел отправляться туда же.

И вот спустя час Середюк сообщает: «По нашим данным, есть четверо погибших».

Ничего себе «задымление»!

Я объявил всеобщую мобилизацию, связался с начальником управления МЧС по Кемеровской области Александром Мамонтовым: «Вызывать подкрепление из Новосибирска и Красноярска?» – «Что вы, Аман Гумирович?! Ни в коем случае! – говорит. – У нас мощная команда, достаточно сил и средств, сами справимся».

Потом позвонил президент Путин: «Аман, что происходит?» – «Владимир Владимирович, в торговом центре задымление, к сожалению, у входа нашли четырех погибших». Докладывал уверенно, как тебе сейчас рассказываю. Тогда еще никто не знал, что в залах кинотеатра оставались люди…

А вскоре понеслось: «Есть тела на лестничной клетке…», «Обнаружены еще трое…». Это сообщения нашего МЧС. Я уже понял, что случилось страшное. Сердце защемило: сколько же народу внутри горящего здания?! Мои замы, мэр, спасатели, сотрудники правоохранительных органов находились на месте пожара, но никто по-прежнему не мог сказать что-либо более-менее определенное. Видимо, слишком уж нештатной, экстраординарной оказалась ситуация. Я продолжал возглавлять штаб, координируя действия спасателей.

– Штаб – на Ленина, вы – на даче в Мазурове, откуда отдавали распоряжения по телефону. Дистанционный начальник.

– Да какая разница, где я?! Руководитель должен свести воедино информацию, управлять процессом. Можешь находиться хоть в Бангладеш, хоть на Луне, лишь бы те, кому положено, исправно исполняли обязанности и корректно докладывали о происходящем. За двадцать лет, которые руководил областью, не было случая, чтобы я лично не возглавил оперативный штаб и не выехал к месту ЧП. При любых нештатных обстоятельствах всегда шел к людям, никогда не прятался за чужие спины.

Но сначала решал организационные вопросы. Всегда! За долгие годы выработался определенный алгоритм действий. Находясь на расстоянии, легче сосредоточиться на главном. На месте, в суматохе, часто отвлекают второстепенным, приходится тратить драгоценное время на то, чтобы отбиться от журналистов и случайных людей, которые создают дополнительную нервозность, задавая под руку несущественные вопросы.

Если случалось что-то серьезное на шахтах, примерно через час-другой становилась понятна общая картина. Ждал информацию, как много горняков находилось под землей и скольким из них удалось подняться на поверхность. После чего отправлялся на место аварии.

А ЧП на железной дороге? Попробуй не приехать! Особенно если встали пассажирские поезда или сошли с рельсов грузовые вагоны. А представь, цистерны с горючим или опасными веществами рванут. Беды не оберешься…

По сути, не было ни одного совещания, где я не твердил бы: «Главное – безопасность людей». Особое внимание обращал на выходные дни, праздники, каникулы.

Вот и 25 марта руководил штабом из Мазурова. Поначалу все шло по отлаженной схеме, потом звонки и донесения с места пожара вдруг прекратились. Наступила тишина. Почему молчат?! Вызвал помощников: «Берите инвалидную коляску, обмотайте какими-нибудь пледами, одеялами, чтобы не очень бросалось в глаза, в чем именно сижу, и поедем к “Вишне”». Ребята нашли коляску, задрапировали, как смогли, подогнали служебную машину, прибыл наряд ДПС для сопровождения. Я собрался ехать, понимаешь?!

Но тут раздался звонок. Эльвира, жена, взяла трубку, несколько секунд молча слушала, что ей говорят, потом, не говоря ни слова, вдруг стала оседать. Едва не потеряла сознание!

Бросились к ней, принесли нашатырь: «Эля, что?!» Ну и…

Даже сейчас вспоминаю и спокойно не могу рассказывать, слезы наворачиваются.

– Продолжайте, Аман Гумирович.

– В общем, звонила наша родственница из Толкинского района… Ее дочка Таня, наша племянница, вместе с одноклассниками оказалась в «Зимней вишне». Пошла в кино, а когда начался пожар, перестала отвечать на звонки. Вот мама и забеспокоилась, начала искать дочь по всем знакомым телефонам.

Эльвира сразу почуяла неладное, сердце и забарахлило…

Меня же минут через пять словно ток прошиб. Голова и руки работают, а ноги парализовало. Позвонили в скорую, врачи объяснили: «Мозг так отреагировал на негативное известие. У нас много похожих случаев…» Хотели выслать бригаду. Я связался с главврачом третьей больницы Андреем Ивановым, который вел меня и все знал о моих болячках. Он сказал: на коляске ехать категорически нельзя, единственный вариант – лежа на носилках в карете скорой помощи. «Аман Гумирович, а что вы сможете сделать там, на месте? Выносить из салона вас не будут, так и останетесь в машине. Кроме того, все экипажи сейчас там, у торгового центра…»

А теперь давай рассуждать, где мне в тот момент лучше было находиться: на пожаре, отозвав с места трагедии бригаду врачей, или в штабе? Ну вынесли бы меня из скорой, положили на землю. И что?

Только мешал бы, отвлекал. Зато потом стали бы говорить и писать, что приехал для показухи. Дескать, больной Тулеев хотел продемонстрировать, что он с народом. Еще решили бы, что пытаюсь разжалобить, вызвать сочувствие…

– Говорю же: все и так все знали.

– Лишь ближний круг, родные и доверенные лица. А СМИ, наоборот, только ждали, чтобы задеть за живое, пнуть побольнее…

У меня в характере, в крови чувство долга перед людьми. Но в тот раз не мог я выехать к «Вишне». Физически не мог!

Кстати, смерть Тани, моей родственницы, пресса потом дружно обошла молчанием. Хотя это трагедия для нашей семьи. Может, надеялись услышать от потерявшей дочь мамы обвинения в адрес властей и лично Тулеева. А она принципиально отказалась общаться с журналистами, толпой караулившими возле ее дома в Трещевском.

Но это было после, через пару дней после пожара. А вечером 25 марта информация о числе жертв росла в геометрической прогрессии. Пошли сводки от пожарных и МЧС: продвинулись на триста метров, обнаружили еще несколько тел… Около десяти часов вечера, когда стало понятно, что люди не сумели выбраться из кинотеатра, сложилась относительно полная картина трагедии. Говорили о сорока погибших. Правда, чуть позже забрезжила слабая надежда. Один из тех, кого называли среди жертв, оказался жив: мужчина собирался в кино, но передумал. У меня в мозгу промелькнуло: может, погибших будет меньше?

Но цифра росла и росла…

– Путину еще звонили?

– Нет. Ни он, ни я. Владимир Владимирович распорядился, чтобы в Кемерово срочно вылетел министр МЧС Пучков, и принял решение тоже отправиться в Кузбасс…

– Двадцать шестого встречали президента в аэропорту?

– Нет, не смог бы туда доехать. Ждал в здании администрации.

– А в центр города как добрались из Мазурова?

– Сказал врачам, что обязан встать. Любой ценой.

Мне сделали какие-то обезболивающие уколы и честно предупредили, что такая интенсивная терапия может выйти боком, но в той ситуации выбирать не приходилось. Стало чуть полегче.

До администрации доехал на машине, а дальше помогла дойти охрана. На этаже передвигался на том самом трехколеснике. Врачи взяли слово, что через каждый час буду делать короткую паузу в работе, чтобы разгружать позвоночник. Иначе могло случиться новое обострение.

Я проводил совещания, принимал отчеты аварийных и спасательных служб, выступал по телевидению, держал в уме всю информацию.

– Вам не могут забыть, как бросились благодарить Путина за приезд.

– Обязан был это сделать. Понимаешь, обязан! Президент отложил дела и прилетел в Кузбасс.

– Разве могут быть дела важнее, если люди сгорели? Его сограждане.

– Нет, в моем понимании, я должен был сказать спасибо Владимиру Владимировичу. И извиниться за то, что подвел его. Пожар ведь произошел в моем регионе.

Президент был с нами всегда – не только в дни побед и радости, но и в моменты скорби…

– Наверное, вам стоило сначала у людей попросить прощения, а потом уже перед Путиным голову склонять.

– Сразу, как стал ясен масштаб трагедии, я выступил по областному телевидению! Об этом все дружно запамятовали или делают вид, будто ничего подобного не было. Но сохранилась запись: я рассказал горькую правду о постигшей Кузбасс беде, поклонился землякам, повинился перед ними, почтил память погибших и пожелал выздоровления пострадавшим.

Считаю, мы оперативно организовали помощь. Дня через три после пожара я начал принимать семьи погибших, каждой выдавали по миллиону рублей. Из Австралии позвонил владелец «Зимней вишни» Денис Штенгелов и перечислил деньги на дополнительные выплаты, прибавив к нашему миллиону еще по три. Из федерального бюджета поступили целевые средства. Мы открыли счет для добровольных пожертвований, на него присылали переводы со всей страны. В общей сложности собрали более двухсот пятидесяти миллионов рублей, потом поровну поделили их между семьями погибших и пострадавших.

Я принял всех лично, каждого выслушал, постарался утешить, как мог, хотя и понимал, что любые слова бессильны. Лишь с шестью семьями не встретился, в тот момент они не были готовы общаться.

– Игорь Востриков, у которого при пожаре погибли трое детей и жена, в их числе?

– Нет, с ним разговаривал. Царствие небесное его родным и всем погибшим. Не приведи господь такое горе…

Но что касается этого Вострикова, в процессе нашего общения у меня сложилось стойкое ощущение, что он отпетый циник. Страшно при мысли, что рядом живут такие люди!

Востриков пришел вместе с матерью и другой родней. Все вели себя спокойно, достойно, только он сильно нервничал, был возбужден.

Встречу с каждой семьей я начинал с минуты молчания. Всегда люди вставали, а этот остался сидеть! Как же такое возможно?! У него ведь семья в «Вишне» осталась. А человеку словно по барабану. Сразу завел разговор о деньгах. Мы с комиссией объясняем, из чего складывается общая сумма, а Востриков в ответ: «Что еще можете добавить?» Не скрою, удивился такой постановке вопроса, спрашиваю: «Сколько же тебе нужно?» Говорит: «Хочу уехать в Сочи, купить квартиру и завести там дело». – «Ну так езжай, деньги выплатят приличные». – «Мне этого не хватит».

Мать пыталась урезонить: «Как не стыдно, сынок? Что же ты сразу про деньги? Даже не вспомнил о погибших детях!» Он обругал ее. При мне! Я с трудом сдержался: «Что творишь?! Это ведь твоя мама!» Пожалуй, впервые в жизни столкнулся с таким кощунством и цинизмом. Востриков никого не стеснялся, ему на все было наплевать. Зато на публике красиво вещал, журналистам интервью раздавал, скупую мужскую слезу ронял.

Слышал, потом в Америку отправился. Когда уезжал из Кемерова, получив свое, сказал мне на прощание: «К вам и областному правительству у меня претензий нет. Но остались вопросы к МЧС, пожарным и Путину». Я вспылил: «Ты президента-то не трожь!»

– А откуда взялась информация, что вы, Аман Гумирович, пожертвовали пострадавшим однодневный заработок в размере пяти тысяч рублей?

– Неужели ты поверил в этот бред? Кто-то из моих недругов запустил слух, я специально выяснял, откуда растут ноги у «сенсации».

Было решение централизованно перечислить средний заработок всех сотрудников администрации за рабочий день на нужды пострадавших. Но из длинного списка выдернули именно мою фамилию. Ясное дело, с целью унизить, дискредитировать и окончательно добить. Это же глубоко продуманное оскорбление!

Пиарщики знают, как втоптать человека в грязь. Но люди в регионе помнят: я никогда не мелочился, все, что полагалось в качестве денежной надбавки к моим персональным званиям и наградам, целиком отдавал малообеспеченным, студентам, старикам. Больным детям, на лечение которых собирали по крохе всем миром, из каждой зарплаты перечислял по десять тысяч рублей. Эти суммы наша бухгалтерия списывала с меня и автоматически переводила куда надо.

– Вы в эту «Зимнюю вишню» раньше заходили?

– Что мне там делать? Рядовой торговый центр, перекроенный из старых цехов кондитерской фабрики. Ничего выдающегося. Обычно я ездил на открытие крупных промышленных и социальных объектов, когда появлялось что-то новое, интересное. Других целей у меня не было. К тому же любым представителям региональных властей официально не велели в течение трех лет соваться на предприятия малого и среднего бизнеса. Приняли соответствующий федеральный закон. Буквально били по рукам, предупреждая, мол, полезете с ревизией и проверками, привлечем к ответственности. Даже фраза крылатая родилась: «Перестаньте кошмарить бизнес!»

– Если рассуждать цинично, на вашем веку случались более масштабные трагедии?

– На шахте «Распадская» в Междуреченске 8 и 9 мая 2010 года произошло два мощных взрыва метана, в итоге погиб девяносто один шахтер. Но там производство, где трудились взрослые мужики, они знали о связанных с профессией рисках. А в случае с «Зимней вишней» самое страшное, что сгорели сорок детей.

В пермском ночном клубе «Хромая лошадь» в декабре 2009-го огонь унес жизни полутора сотен человек. Да сколько таких историй было! Я специально интересовался. К примеру, в 1978 году в Иране в кинотеатре заживо сгорели полтысячи человек.

Пожары в публичных местах не такая уж и редкость. Но по поводу «Зимней вишни» меня до сих пор терзают сомнения.

– Какие?

– Почему пламя моментально охватило здание? Отчего температура возгорания оказалась настолько высокой? Может, был поджог? Впрочем, у меня нет доказательств. Здание этого торгового центра словно специально выстроенная ловушка. Пожарная сигнализация не сработала, вентиляция действовала в обратном направлении, почти все двери оказались заперты наглухо… Создается впечатление, будто кто-то заранее продумал, как максимально затруднить выход из «Зимней вишни», чтобы жертв пожара оказалось много, а трагедия прогремела на всю Россию.

Кстати, арбитражный апелляционный суд в феврале 2020 года подтвердил предыдущие решения, что мэрия Кемерова не должна была давать согласие на открытие второй очереди этого торгового центра из-за несоответствия техническим требованиям. И это зона ответственности городской администрации, но никак не областной!

Боль после «Вишни» такая, что до сих пор страшно саднит. В голове постоянно мысль: почему все случилось у меня? Почему?! Видит бог, я всегда жестко требовал соблюдения мер пожарной безопасности, массу недобросовестных собственников отправил в суды, немедленно закрывал предприятия, если получал сигнал о нарушениях. Но беда приключилась именно в Кемерове…

Пауло Коэльо, знаменитый бразильский писатель, в книге «Алхимик» проводит мысль о предназначении: все происходящее с нами предначертано и предопределено свыше. Дергайся или нет, а что должно, то и будет. Полностью согласен с Коэльо. Как говорят арабы, мактуб – «так написано».

Собственное предназначение я всегда видел в помощи людям. Не привык никого оставлять в беде. Но и быть крайним, принимать на себя чужую вину не готов. Со студенческой практики не работал стрелочником…

Знаешь, меня в жизни часто выручал инстинкт, и тут он должен был подсказать: уходи немедленно, Аман, оставляй губернаторство. Но в тот раз почему-то не случилось.

– Никакого предчувствия?

– Ноль! Хотя я мог бы насторожиться: время идет, а Цивилев не едет. Пауза явно затянулась. Впрочем, даже в случае моего ухода зимой 2017–2018 годов, как планировалось, трагедия все равно случилась бы.

– Морально вам было бы полегче? Дескать, слава богу, не при мне?

– Считаю, я чист перед Господом и людьми. Не скрою, думал об этом: ну, ушел бы в январе, за три месяца до пожара, и что принципиально изменилось бы?

Вот если бы сложил полномочия осенью 2017-го, после разговора с президентом, получился бы другой расклад. В первую очередь психологически. Хотя, конечно, переживал бы из-за погибших не меньше. Люди сгорели – от этого факта ничем не заслонишься.

– После «Вишни» вас заставили написать заявление об уходе?

– Нет, никто не принуждал. Сам принял решение. Коль приключилась такая беда, посчитал невозможным продолжать работу губернатором. С моральной точки зрения. Правда, хотел дождаться, пока минует сорок дней после трагедии. Есть на Руси такой обычай… Но из администрации президента попросили не тянуть, раз уж собрался уходить. Мол, зачем откладывать?

И еще настоятельно рекомендовали воздержаться в прощальном заявлении от любых резких фраз. Я пообещал, но на запись обращения к землякам все равно приехали полпред президента Сергей Меняйло и два эфэсбэшника из Новосибирска. Стояли над душой, пока не закончил писать телеобращение. Лишь тогда вздохнули с облегчением. Меняйло сразу отправился докладывать по ВЧ-связи: задание выполнено, лишнего Тулеев не ляпнул.

В итоге ушел 1 апреля, в День смеха, хотя мне и тогда было не до шуток, и сейчас. С болью вспоминаю беду, из-за которой оставил пост, а главное – незавершенные дела. Не привык бросать недоделки, всегда довожу все до ума. Кстати, не припоминаю случая в постсоветской России, чтобы кто-то из крупных руководителей подал в отставку по моральным соображениям. Своего рода прецедент.

Тем не менее на меня и почти два года спустя продолжают лить тонны грязи, словно счеты сводят, мстят за что-то.

Вот вся история «Зимней вишни» и моего ухода от начала до конца. Как на духу.

– Вы оговаривали персональные условия отставки?

– Не до того было. Потом, когда со всех сторон хлынула целенаправленная циничная грязь и в эпицентре «полива» оказались не собственники торгового центра, правоохранительные органы, управление МЧС и городские власти, а один лишь Тулеев, понял, что вынужден сам защитить свое имя, никто за меня этого не сделает. Чтобы получить возможность высказаться с публичной трибуны, решил идти в Кемеровский областной совет народных депутатов до осени 2018-го, до следующих выборов. Это была и отдушина, поскольку не привык сидеть сложа руки, и, повторяю, шанс постоять за себя. Сообщил о решении в Москву. В администрации президента, кажется, не очень хотели, чтобы я шел в депутаты, но потом согласились. Видимо, подумали, что опасаться нечего, меня все равно не выберут.

А на сессии за мою кандидатуру на пост председателя облсовета проголосовали тридцать восемь человек из тридцати девяти присутствовавших на заседании. Практически единогласно. Против высказался лишь депутат от ЛДПР.

– Вы уже упоминали пермскую «Хромую лошадь», где 5 декабря 2009 года погибли сто пятьдесят шесть человек. В 2010-м губернатора Олега Чиркунова переназначили на должность, и полномочия он сложил лишь в апреле 2012-го, после чего сделал всем ручкой. Сказал чао-какао и уехал во Францию.

– Да, официально заявил, что выбирает эту страну в качестве места проживания.

– Он прав?

– На мой взгляд, нет.

Про отъезд за рубеж судить не могу, личное дело человека. Но, уверен, после подобных трагедий, как с «Вишней» или «Лошадью», глава региона не имеет права оставаться у руля. Я ведь сразу сказал, что ухожу не из-за давления Кремля или воплей митингующих, которые, словно по команде, вышли 27 марта 2018-го на центральную площадь Кемерова. Это, кстати, отдельная тема. Никто не стал разбираться, откуда вдруг возникли накачанные молодые ребята, не имевшие отношения к тем, чьи близкие пострадали при пожаре. Родственников погибших на площади было мало, включая Вострикова. В основном засланные казачки.

Как всегда, нашлись те, кто попытался использовать беду, чтобы накалить обстановку, посеять панику и недоверие, стравить, столкнуть людей между собой. В соцсетях моментально стали распространять кощунственное вранье о сотнях погибших на пожаре. Писали о забитых трупами моргах, чуть ли не о семистах сгоревших.

Все очень походило на заранее спланированную и продуманную провокацию с целью раскачать толпу, направить протест в нужное русло, фактически устроить второй майдан, как на Украине.

Этого не случилось, но я уже принял решение об уходе. Думаю, нормальные люди не истолковали мой поступок как слабость и капитуляцию. Даже из-за границы получал письма поддержки. Дескать, так и обязан вести себя настоящий руководитель, а пример Тулеева попадет в учебник истории.

– Как отреагировали на отставку вчерашние соратники?

– Чиновник – особая каста. Всегда повторял подчиненным: вот уйду на покой – и через три дня забудете и имя мое, и отчество. Говорить-то говорил, но все же не думал, что столь быстро открестятся…

Эта публика массово меня не поддержала, быстренько переметнувшись на сторону сильного. Повели себя, будто не я ставил их на должности, не было многих лет совместной работы, не шли мы к общей цели. Видимо, такова человеческая природа, а я оказался излишне доверчив, не распознал подхалимов и лицемеров. Признаю: собирая команду, ошибался в людях… Смириться с подобным сложно. Невозможно!

Психологи советуют: надо учиться отпускать ситуацию. Остается лишь повторить за графом Львом Толстым: простить могу, но вот обнять уже не получается… Зато поучительно: все встало на свои места, я понял, кто есть кто. Как говорят, порой надо принимать неправильные решения, чтобы увидеть, кто с тобой, когда все рушится. Действительно, жизнь в полосочку…

Конечно, не все отвернулись. Дмитрий Исламов, до избрания в 2016-м в Госдуму работавший моим замом в правительстве области, заезжает, чтобы рассказать о столичных новостях. На связи я и с Сергеем Григорьевым, заместителем гендиректора компании СУЭК. Замечательный человек! Спасибо ему за поддержку.

С другой стороны, понимаю: те, кто еще вчера клялись в верности и произносили цветистые речи, живут в страхе за семью, детей, место под солнцем, боятся потерять хлебное место, привилегии, должность… Вхожу в положение, пытаюсь принять логику, простить, однако как это сделать, если иные особо усердные товарищи не только отвернулись, но и обильно льют грязь? А часть еще и в суды стала подавать. Могли бы и промолчать. Зачем открыли рты?!

Ясно, что раздражаю своим присутствием в Кузбассе, вот и поставлена задача: стереть память обо мне, а если не получится, очернить, перемазать имя дерьмом. Дошло до публичных рассуждений, дескать, в Кузбассе за последние двадцать лет ничего хорошего не сделано и теперь приходится возрождать область практически с чистого листа, с нуля. Словно раньше здесь была дикая территория с выжженной землей, ледяная пустыня! Вот сейчас заново все отстроят, и регион моментально станет «первым за Уралом».

Как можно нести такую ахинею? Считаю это прямым оскорблением земляков.

Раньше к моему мнению прислушивались, а теперь его можно игнорировать, не замечать. Поэтому на душе так хреново. Привык ощущать себя личностью, а не сбитым летчиком. И это ничем не вылечишь.

Хотел бы иметь возможность советовать, участвовать в обсуждениях и совещаниях. Ошибка нынешней областной администрации, что не дали такого шанса. У меня нет личных амбиций, зато есть огромный опыт, который мог бы еще пригодиться. Обидно, что его не используют.

Знаешь, иногда складывается впечатление, что людей припугнули: тому, кто подойдет к Тулееву, сильно не поздоровится. Даже с семидесятипятилетием поздравить, как положено, не дали. О юбилее написал лишь «Кузнецкий рабочий». Да и эта газета – по настоянию железнодорожников. Остальные областные СМИ предпочли промолчать.

– Почему вы не уехали из Кемерова?

– Куда?! Ну куда, скажи, я уеду? Да и на какие шиши, откровенно говоря?

– Неужели за двадцать лет губернаторства не заработали на достойную старость? Ни вилл, ни яхт? В России так не принято.

– Ты вот ерничаешь, а я ведь согласился на этот разговор, да и на книгу в целом не для того, чтобы оправдываться перед кем бы то ни было или пытаться разжалобить.

Хочу поделиться опытом. Пусть и горьким. О наболевшем рассказать. Вдруг смогу предостеречь хоть кого-то от повторения моих ошибок?

Теперь отвечаю по существу. Нет у меня ни недвижимости заморской, ни счетов тайных. Не заработал. Или, называя вещи своими именами, не наворовал.

В девяностые царила такая бесконтрольность и анархия, что можно было, не особо напрягаясь, на три виллы скопить, еще и на пару шале осталось бы… С житейской стороны я, наверное, наивный простофиля. Но так воспитала мать. Она постоянно говорила об ответственности за каждый пройденный шаг.

Вот и не знаю – то ли я самый честный, то ли самый глупый. Но не мог я брать чужое. Хоть убей!

– Вы же помогали делать народное добро частным. Неужели бизнес в качестве ответной любезности не предлагал позолотить ручку?

– Да, я поддерживал многих собственников, чтобы реанимировать остановившиеся предприятия. И у людей опять появилась работа, они начали получать зарплату.

Ты прав: новые хозяева заводов и шахт не раз намекали, что готовы поделиться, передать пакет акций или выплатить премию. Клянусь, когда заводили об этом речь, отвечал: ребята, давайте не будем, мне этого не надо. Пресекал подобные разговоры на корню.

Все крупные собственники, работавшие в области, знали: Тулеев откатов не признает и взяток не берет.

Были в курсе об этом в правительстве, администрации президента, правоохранительных и, как принято говорить, компетентных органах. Информацию можно проверить. Спроси у парней из списка Forbes, ставших здесь миллиардерами. Они зарабатывали, а я себе ничего не брал. Не мог.

– Жалеете? Честно.

– Наверное, все-таки нет. Есть другое: не устаю удивляться человеческой неблагодарности. Сейчас я оказался в тяжелом положении, и те, кого ставил когда-то у руля крупнейших предприятий области, мигом забыли о существовании Тулеева, хотя могли бы приехать к бывшему губернатору, сказать: «Аман, мы бок о бок шли по жизни, многим обязаны тебе. Скажи, нужна какая-то помощь? Теперь наш черед прийти на выручку».

Брали бы пример с президента! Владимир Владимирович помнит обо мне и после отставки. В августе 2018-го поздравил по телефону с Днем шахтера, 13 мая 2019-го позвонил на мой юбилей, а через пару недель лично вручил в Кремле орден «За заслуги перед Отечеством» I степени…

Знаю, у многих собственников я вызывал раздражение тем, что не терпел воров, подавал в суды из-за задержек зарплаты работникам предприятий, уклонения от налогов и вывода денег из области в офшорные зоны, категорически выступал против бесконтрольной выдачи лицензий на добычу угля в Кузбассе.

Конечно, таким хозяевам я стоял поперек горла.

Но есть и порядочные руководители, я бы сказал, штучные люди.

Совладелец «Кузбассразрезугля» Андрей Бокарев после моего семидесятипятилетия заезжал в гости, когда был в Кемерове. Хорошо пообщались, по-человечески.

И Владимир Рашевский, гендиректор СУЭК, по-прежнему поздравляет с праздниками, время от времени звонит, интересуется делами, здоровьем.

Но это скорее исключение из правил, остальные знакомые бизнесмены и не шелохнулись, не подумав чем-то помочь. Я не стал бы ничего брать у олигархов, но хотя бы спросить? Ведь в свое время приложил массу усилий, чтобы рабочие пошли за новыми собственниками, не устраивали забастовок, митингов. А сколько бандитов, разворовывавших производства, я отстранил? Меня и отравить хотели, и подстрелить… Какую только пакость не замышляли.

– В каком смысле – подстрелить?

– Помнишь братьев Живило и их МИКОМ? Сначала был план подослать убийцу с пистолетом или снайперской винтовкой, потом остановились на варианте с ядом. Наняли Александра Тихонова, прославленного нашего биатлониста, четырехкратного олимпийского чемпиона, которого я очень уважал и даже гордился, что такой человек родом из Сибири, и его младшего брата Виктора. Уже и аванс заплатили, около двухсот тысяч долларов. Заказчиков сдал киллер. Видимо, струсил. Прибежал в ФСБ и все рассказал.

Потом по решению суда Тихонов-младший отсидел несколько лет в колонии…

Поэтому, возвращаясь к твоему вопросу, повторю: не жалею, что жил честно, хотя определенная обида на собственников осталась, скрывать не буду.

Впрочем, если почитать интернет, у Тулеева полно денег. Припомнили все, включая почетные звания, которые я получил за двадцать лет в разных городах и районах области. Да, к ним полагается ежемесячная выплата: где-то пять тысяч рублей, где-то – десять. Но эти деньги, повторяю, я всегда отдавал людям. О чем сообщал публично. Ни копейки не брал себе.

– У вас же есть и какая-то специальная пенсия.

– Доплачивают пятьдесят тысяч рублей в месяц как народному губернатору. Звание мне присвоили в 2011 году. До ухода в отставку и эту сумму передавал студентам-инвалидам. Знаю, в иных регионах надбавки бывшим главам субъектов составляют по двести тысяч рублей. А то и больше. Я же вечно скромничал, боялся, что упрекнут в непомерном аппетите, осудят. Вот и зарплату себе с командой, дурак, положил самую низкую в Сибири.

– Сколько вы получали?

– Сто тридцать тысяч рублей. Поэтому и государственная пенсия такая – двадцать шесть тысяч. Плюс – сто пятьдесят три тысячи как орденоносцу и чиновнику высокого ранга. У Эльвиры пенсия – тринадцать тысяч. Вот и все наши «миллионы». А вокруг орут: Тулеев богач!

Да, по меркам Кузбасса сумма приличная, но зависит от того, с чем и кем сравнивать…

Словом, если говорить прямо, хреново у меня все закончилось, неправильно.

Надо бы уже угомониться, успокоиться, однако пока не получается. Злюсь. В первую очередь на себя. И на других! За грязь, льющуюся с разных сторон. Впечатление, что бросили на растерзание и перешагнули, словно и не было губернатора Тулеева. Неправильно это.

Никакой социальной защиты для бывших региональных руководителей у нас, по сути, нет. Даже в советское время об этом больше заботились, оставляли бесплатный проезд в отпуск, санаторно-курортное лечение, персональные надбавки были весьма ощутимыми. А сейчас ушел с поста – и все, живи как хочешь. Да, в 2011 году в Кемеровской области приняли тот самый закон о статусе народного губернатора, но какой в нем прок, если этим документом можно легко пренебречь?

Система будто подталкивает, чтобы воровал, пока при власти. Я двадцать лет руководил регионом, а сегодня должен идти и просить обычную путевку в дом отдыха. Или покупать в турфирме. Понятно, не стану этого делать, хотя неиспользованных отпусков у меня года на два набралось. Сгорели без следа… И из Мазурова пришлось съехать, хотя по закону должны были оставить жилье, которое я занимал на момент отставки.

– Что Эльвира Федоровна? Ворчит?

– Никогда в жизни ничем меня не попрекнула. Наоборот, старалась уберечь от любых соблазнов. Так ее воспитали. Помню, случай был в Междуреченске. Мне передали конверт, а в нем – двести пятьдесят рублей, огромная по тем временам сумма. Оклад инженера составлял сто двадцать.

Я принес деньги домой. Когда Эльвира вытащила новенькие хрустящие купюры, у нее руки затряслись. «Отдай обратно! Что ты делаешь?!» До сих пор не могу забыть читавшиеся на ее лице испуг и изумление. На следующий день я пригласил человека, передавшего конверт, и сказал ему: «Забери». Он искренне хотел отблагодарить меня за помощь и не понял, чем вызваны перемены в моем настроении. Не стал я ничего ему объяснять. Если бы оставил деньги себе, никто об этом никогда не узнал бы. Но мне хватило реакции жены, чтобы сделать выводы и больше не повторять эксперимент…

Максимум, на что соглашался, мог пообедать с кем-то из москвичей и позволить им закрыть счет. Но в Кемерове сам за всех платил. Внутренне гордился этим, хотя, по-моему, никто не обращал внимания на такие мелочи.

– А как вы себя чувствовали рядом с коллегами-губернаторами?

– В чужую жизнь не лез. Но замечал, что они живут совершенно иначе, с размахом. Я же видел, кто в какой гостинице остановился, сколько за номер платит, что в ресторане заказывает. С другой стороны, я спокойно спал по ночам. Знал: придраться не к чему, как бы ни старались. Когда совесть нечиста, постоянно довлеет страх: а вдруг кто-то донесет, придут с проверкой и что-нибудь найдут.

В этом смысле я был защищен, а это уже полдела. Нельзя найти то, чего нет.

– Уже спрашивал, почему не уехали из Кемерова после отставки. Ладно, не нажили виллу на Лазурном Берегу, но хотя бы в Новосибирск к сыну Дмитрию могли бы податься.

– Зачем?

– Чтобы не мозолить глаза, не провоцировать недоброжелателей.

– Какая разница, где читать о себе гадости – в Новосибирске, Кемерове или в Рио-де-Жанейро? Это же интернет, он нынче повсюду. Кроме того, я привык жить дома, мне везде будет плохо.

– Юрия Лужкова в 2010-м сняли с должности московского мэра с формулировкой «в связи с утратой доверия». Он отсиделся за границей, потом перебрался в Калининградскую область. До конца жизни гречиху выращивал, пчел разводил, телят пас… Старые грехи простили, опальный Юрий Михайлович снова стал уважаемым аксакалом.

– Что ты сравниваешь меня с Лужковым, у которого жена миллиардер и были огромные связи? Кстати, он прислал телеграмму после моей отставки: «Очень ценю. Честный, мужественный поступок. С приветом, твой Лужков». Земля ему пухом… Серьезно поддержал патриарх Кирилл. Еще одно ценное для меня послание пришло от Героя Советского Союза Геннадия Зайцева, легендарного командира группы «Альфа». Были телеграммы из Казахстана, Беларуси, Донбасса, разных областей России и, конечно, от земляков-кузбассовцев.

Но мне не сочувствие и сострадание нужны, а реальное дело, в которое мог бы погрузиться с головой. Какой смысл рассуждать, что стало бы, если бы да кабы?.. Все равно что пилить опилки. Мне семьдесят пять, я уже не такой прыткий, как раньше. Больная спина такой и останется, будет постоянно напоминать о себе. Не смогу много ходить, ездить, летать, уже никогда не почувствую себя физически полноценным человеком.

– Но, согласитесь, Кузбасский региональный институт развития профессионального образования – утешение слабое. Вот совсем жиденькое.

– Не соглашусь. Сам попросил назначить меня ректором в КРИРПО. Мог войти в совет директоров крупной компании, стать советником председателя правления в каком-нибудь банке или производственном объединении. Была бы машина, личный кабинет. Но зачем мне должность свадебного генерала?

А с КРИРПО интересно получилось: 30 октября 2002 года я подписал распоряжение об образовании института, как говорят, заложил первый камень в фундамент. Делал это осознанно, уже тогда понимал, что рабочие профессии всегда будут нужны. Без них невозможно развитие экономики. Кто знал, что спустя шестнадцать лет, 17 сентября 2018 года, возглавлю КРИРПО, стану его ректором? Вот как в жизни бывает!

Сейчас налаживаю связи с производственниками, читаю лекции, работаю с преподавателями.

– А почему не пошли в Совет Федерации?

– Справедливости ради, мне никто не предлагал портфель сенатора, но я и сам отказался бы, поступи предложение. И мысли такой не возникало. Зачем это? Институт пришелся по душе.

– Не ваш масштаб, Аман Гумирович.

– Может, и не мой. Разве спорю? С другой стороны, кто мне сейчас его даст, масштаб? Надо реально смотреть на вещи.

Всю жизнь стараюсь никого ни о чем не просить. Правда, обратился к президенту, когда в августе 2018-го он проводил совещание в Кемерове. Владимир Владимирович позвонил мне и спросил, все ли в порядке, есть ли просьбы. Я ответил, что мое единственное пожелание – сохранить нам с Эльвирой медицинское обслуживание на том уровне, на котором оно было, пока работал губернатором.

Слышал, как президент тут же дал поручение и велел проследить, чтобы все исполнили. Потом ко мне обратился: если что надо, звони. Вот такой разговор состоялся…

Поддержка Владимира Путина в тот момент была очень важна, она пригасила девятый вал негатива, который подняли в прессе вокруг моего имени. Я прекрасно понимал, кто и зачем заказал кампанию, но от этого, согласись, не легче.

Знаю, часто запоминается последнее, и одна ошибка способна испортить даже безупречную биографию. Но не хочу, чтобы обо мне говорили, дескать, это тот, кто ушел после пожара.

К сожалению, пока тут ничего не исправишь. Лишь ждать и терпеть. С другой стороны, я получил и немало писем с благодарностью. За двадцать лет Кузбасс радикально изменился к лучшему: построены сотни предприятий, снесены жуткие бараки, открыты больницы и современный перинатальный центр, проложены сотни километров современных автодорог. Перечислять можно до вечера. Но еще одно достижение назову: у нас выстроена одна из самых мощных социальных защит в России.

Две тысячи триста семей получили из моих рук ключи от квартир – с ипотекой в ноль процентов и двадцатилетней рассрочкой, без первоначального взноса. Разве такое может забыть человек?

В 2016 году я добился принятия закона, который запрещал в Кузбассе деятельность кошмаривших людей коллекторов. Потом опыт распространили на всю страну.

Постарался преобразить Горную Шорию. Построили автодорогу до Таштагола, создали инфраструктуру, превратив отсталый район в привлекательный туристический регион.

Старожилы знают: это сделано при Амане. Конечно, чем дальше, тем быстрее забудется, сотрется из памяти. Все естественно. Что тут скажешь, жизнь…

– Вы постарались, чтобы вас подольше помнили. Многих раздражают таблички, которые вы лепили на все подряд: храмы, скамейки, памятники, велосипеды. Куда ни глянь, везде «Подарок губернатора Тулеева». Вы ведь не на свои кровные покупали…

– Поспорю! Если вкладывал личные сбережения, так писал. Но гораздо чаще привлекал внебюджетные средства, спонсоров, крупных собственников, в том числе из Казахстана. Обязательно их перечислял, никого не забывал, не обижал.

– А автобусы «от Тулеева»?

– На них не было написано, что это мой подарок. Я размещал пожелания: «Дорогие земляки! Здоровья вам, удачи! С уважением, губернатор Тулеев». Сам подумай: стоишь на остановке, скучаешь, а тут подходит автобус с теплым напутствием… Это психологический ход. Нет, автобусы от своего имени не дарил, заставлял бизнес выделять деньги на благие дела. Транслировал собственникам месседж: ребята, надо отремонтировать библиотеку, сам больше зарплаты дать не могу, помогайте.

– Кемеровскому аэропорту вы дали имя космонавта Алексея Леонова, но на памятной доске в честь этого события рядом стоит и ваша фамилия.

– Ну и что? Это же моя инициатива! Мы с Алексеем Архиповичем много раз встречались, он рассказывал мне неизвестные детали выхода в открытый космос, едва не обернувшегося трагедией, о гибели Юрия Гагарина и другие эпизоды, о которых, как говорится, не пишут в газетах…

Леонов ушел от нас в октябре 2019-го, его имя решено увековечить на государственном уровне, а я аэропорт назвал еще в декабре 2012-го, Алексей Архипович сам приезжал на открытие. Живых надо любить при жизни, а ушедших – помнить!

Смотри, сколько лет прошло с нашего переименования, и теперь по всей стране делают то же самое. Шереметьево – имени Пушкина, Внуково – имени Туполева… И так далее. А пример подал я.

– Справедливости ради, ни улиц, ни площадей Тулеева в Кузбассе нет. Хотя, наверное, могли бы появиться.

– Даже не сомневайся! Стоило только бровью повести. Но я никогда к этому не стремился. Зато имена прославленных земляков давал десятки раз. Часто – при жизни героя.

А ты в курсе, кто первым в России объявил Рождество Христово выходным днем? Тулеев! Клянусь. В 1990 году праздник узаконили в Кузбассе, и лишь потом решение поддержали на государственном уровне, и в Рождество стали отдыхать по всей стране.

И Радоницу, день поминовения усопших, тоже я официально сделал нерабочим: езжай на кладбище, навещай могилы родных, крась оградки, сажай цветы.

В 1994-м Кузбасс первым стал отмечать День матери, а через четыре года, в 1998-м, праздник сделали общероссийским.

Нужны еще примеры?

Мне удалось удержать самые низкие в России тарифы за проезд на общественном транспорте, добиться, чтобы с четверга по понедельник всех наших ветеранов и пенсионеров бесплатно возили на дачу на электричках и в автобусах.

– Чтобы потом они шли на избирательные участки и голосовали за вас?

– Знаешь, сейчас никого за руку на участки не приведешь, отдать голос по приказу не заставишь. Да, все говорили, мол, электорат Тулеева – бабки и дедки. Ничего подобного.

Область мощно заботилась и о молодежи. Я постоянно награждал отличников учебы и тех, кто совершил что-то особенное, героическое. Спас, к примеру, ребенок кого-то на пожаре или вытащил тонущего из воды, ему вручали ленту и серебряную медаль «Надежда Кузбасса». Я вкладывал в эти награждения большой смысл, хотел, чтобы знак отличия стал для мальчишек и девчонок чем-то вроде маяка в жизни, ориентира.

Скольким семьям в тяжелые годы помог выжить: многодетным бесплатно выдавали коз, кур, овец, пенсионерам привозили продуктовые наборы, уголь, детям дарили велосипеды…

Если молодые люди женились в День шахтера в городе, где его проводили, они получали пятьдесят тысяч рублей и ссуду на покупку квартиры без первоначального взноса и под ноль процентов. Студентам-отличникам выделялись гранты, выдавалась компенсация за аренду жилья.

По моей инициативе открыли учебные учреждения для одаренных детей из малообеспеченных семей – губернаторскую кадетскую школу, многопрофильный лицей-интернат, женскую гимназию-интернат.

Да разве все перечислишь? Повторяю, это была продуманная система, дай бог, чтобы она действовала постоянно и дополнялась другими льготами. Если мои шаги в этом направлении отменят, это будет ошибка. Стратегическая.

Но цены на проезд уже подняли. Старикам и молодым, вынужденным считать каждую копейку, вряд ли это понравилось. Да и по ЖКХ цены пошли вверх…

И не надо думать, будто я пытался купить народ, задобрить. В Кузбассе такой фокус не пройдет. Люди чувствуют отношение к себе. И далеко не все измеряется рублем.

Скажем, в середине нулевых предложил учредить звание Героя Кузбасса, продумал четкую систему региональных наград. Злые языки судачили, мол, Тулеев раздает побрякушки. Ничего подобного. Во-первых, медали и ордена изготовлены из золота и серебра с драгоценными камнями. Да и денежные доплаты к наградам положены, что тоже немаловажно. Во-вторых, и это главное, люди ощутили, что их труд оценивают по достоинству.

Кстати, и звание Героя Труда на уровне страны тоже ввели позже, чем у нас, лишь в 2013 году.

– Ну и вас не забывали, награждали регулярно. Даже в отставке.

– Да, высшего ордена «За заслуги перед Отечеством» я удостоился уже после ухода с поста. Честно говоря, не надеялся на фоне тех помоев, которые вылили из-за «Вишни». Думаю, решение принимал лично Владимир Владимирович. Значит, то хорошее, что удалось мне сделать в жизни, не перечеркнуто. Глубоко благодарен президенту за оценку моего труда, очень горжусь этой наградой.

А ты знаешь, сколько полных кавалеров ордена «За заслуги»? Пятьдесят четыре человека. Среди них лишь несколько губернаторов и глав субъектов. Теперь вот я в этом почетном списке…

Покривлю душой, если скажу, будто был безразличен к регалиям и знакам отличия.

С другой стороны, всегда стеснялся повышенного внимания к своей персоне. Когда был молодым, любил банкеты, на которые собиралось много народу и где в мой адрес звучали цветистые речи. В глубине души понимал, что льстят, льют бальзам в уши, желая угодить, но все же было приятно. Однако и польза от застолий имелась. Как говорится, что у трезвого на уме, у пьяного – на языке. Всю подноготную выкладывали. А я сидел и внимательно слушал…

– Какой год вашего губернаторства оказался самым тяжелым?

– Первые три, когда принял область – с забастовками, голодовками, закрытыми шахтами и неработающими предприятиями, с перекрытием Транссибирского хода.

И 2018-й – с «Зимней вишней» и с тем, что за ней последовало. Не было у меня периода труднее и страшнее. Во-первых, не знал, куда себя деть из-за трагедии, без конца мысленно возвращался к случившемуся, да и во сне кошмары преследовали. Во-вторых, остро ощутил свою ненужность. Просыпался, а телефон молчал, никто не звонил. Час, два, три… Раньше никогда такого не было. Словно и нет Тулеева. Ощущение брошенности морально убивало.

Я ведь раньше все дни проводил в работе, без выходных и отпусков. Даже во время болезни старался не сбавлять темп. Уже рассказывал, что лишь в последние год-два перестал мотаться по области, руководил из кабинета. Но все равно держал руку на пульсе, сам не расслаблялся и другим не давал. А после отставки все вдруг замерло.

– Пить с горя не начали?

– Ну это точно не про меня. К тому же алкоголь несовместим с лекарствами, которые приходилось принимать горстями. Включая успокоительное. Иначе не мог заснуть.

– А стоила ли власть этих мучений? Все равно ведь в итоге оказались у разбитого корыта.

– Да, стоила. Мне было интересно жить и работать. Горжусь, что много сделал. Очень много!

К сожалению, у некоторых людей память короткая, забыли, что было двадцать лет назад, какой скачок в развитии совершил Кузбасс.

А я хорошо помню то время. Экономика все девяностые годы падала – то медленнее, то быстрее. Вместо расчетов деньгами – бартер, неплатежи, полубандитская приватизация, бешеная инфляция, скачущий рубль, дефицит бюджета, дефолт… Когда начинал, люди часами стояли за хлебом, чернилами записывали на руке номер очереди. Потом разгорелась «рельсовая война»…

В нулевые были свои проблемы. На мою долю выпало три кризиса.

Да что вспоминать?..

А сейчас!

Ради интереса прокатись по скоростной автомагистрали между Кемеровом и Новокузнецком. Гнать можно хоть сто тридцать километров в час. Как в Германии! Эта дорога мне тяжело досталась, денег в казне не было, кроме того, почвы в том районе проблемные: то ручьи, то глина. Многое еще предстоит доделать, но и то, что уже удалось, считаю большой нашей победой.

Я ушел, оставив бюджет с профицитом. Если бы мне кто-нибудь передал такое отлаженное хозяйство, да еще столько денег, ух, развернулся бы…

Конечно, я не ангел, у меня хватает недостатков, но, уверен, никто не посмеет сказать, будто Тулеев думал о себе, а не о людях. Казалось бы, уж как мы конфликтовали с Кислюком, которого Ельцин назначил главой администрации Кемеровской области в августе 1991 года, но после его отставки я не бросил косого взгляда в его сторону. Хотя Михаил Борисович много тут накуролесил.

Правда, был случай, когда в какой-то городской больнице уволили уборщицу, оказавшуюся дальней родственницей Кислюка, и меня тут же принялись упрекать, мол, хочу уничтожить весь его род до седьмого колена. Хотя я ни слухом ни духом. С тех пор зарекся говорить в адрес предшественника даже слово. Когда спрашивали о нем, отвечал, что не по-мужски обсуждать человека за глаза.

И шаги преемника, Сергея Цивилева, не критикую. Зачем? Пусть работает, показывает, что умеет.

Ведь нерешенных вопросов по-прежнему хватает. Скажем, проблема защиты экологии стоит остро. И дело не только в угольной пыли, как пытаются показать. Выбросы алюминиевого или ферросплавного производства не менее вредны. Тот же оксид азота не имеет цвета и запаха, но, сгорая, может превращаться в диоксид, а это уже ядовитый газ, раздражающий слизистую, вызывающий кислотные дожди.

Или другая тема – объемы добычи угля. В последние годы на меня страшно давили, требуя согласия на разработку новых месторождений, открытие шахт и разрезов. Упирался как мог, противясь увеличению добычи.

Вспомним землетрясение в Белове в 2013-м. И сейчас область постоянно трясет, толчки в два-три балла стали обыденностью. Но это же страшно!

В свое время я проводил совещания с учеными. Одни уверяли, что подземные выработки и взрывы снимают напряжение земной коры. Другие с пеной у рта доказывали, что колебания накладываются и могут срезонировать. Опираясь на мнение большинства сейсмологов, я настаивал, что двести миллионов тонн угля в год – предел для Кузбасса.

Дальше наращивать объемы опасно. В геологии есть понятие «наведенная техногенная активность», она значительно выше природной. Нельзя забывать и то, что под Кузбассом находятся более пяти тысяч километров подземных выработок, в которых может скапливаться метан. За ними надо следить днем и ночью. Эти пустоты – страшная угроза для области!

Двухсот миллионов тонн с лихвой хватает, мы полностью удовлетворяем потребности России. Основная часть угля идет на экспорт в шестьдесят стран мира, там свои месторождения законсервировали, берегут экологию для будущих поколений, а мы все добываем и везем за кордон… Если в начале нулевых годов за рубеж отправлялась каждая шестая тонна добытого в стране угля, то сегодня – уже почти каждая вторая. Между тем поставлена задача: довести добычу угля до трехсот пятидесяти тонн в год. Мне жутко от этой цифры!

И мощность взрывов на разрезах надо уменьшать. В свое время я даже издавал специальный приказ. Сейчас используется по шестьсот тысяч тонн взрывчатки за год. Огромная, колоссальная мощность! Кроме того, в отвалы перемещается более миллиарда кубометров горной породы. Сколько земля еще будет терпеть? Страшно боюсь сильного землетрясения, жертв, разрушений. Не дай бог!

– Вы оформили инвалидность, Аман Гумирович?

– Нет.

– Почему?

– Да как-то неловко мне. Кроме того, не теряю надежду победить недуг. Сейчас хожу лучше, чем даже весной прошлого года.

Двадцать пятого марта 2019-го собирался пойти на траурное мероприятие, приуроченное к годовщине пожара в «Зимней вишне». Хотел положить шестьдесят роз к обелиску, постоять с людьми, поплакать, сказать, что разделяю общее горе. Племянницу вспомнить, Таню…

Утром 25-го, когда уже выезжал на проспект Ленина, позвонили из областной администрации, попросили не ходить на панихиду. Даже не так: категорически запретили. Я попытался выяснить причину, но мне не стали ничего объяснять. Нет – и все! Конечно, я очень расстроился.

Возложил цветы с траурной лентой на следующее утро, специально заехал перед работой. А в обед моего букета уже не было… Видимо, поступила команда убрать цветы от Тулеева с глаз долой. С этим, увы, ничего не могу поделать, бессилен. И в отставке мешаю кому-то жить. Даже знаю, кому именно…

– Если сравнивать политиков девяностых годов и нынешних, кому отдадите предпочтение?

– В девяностые личности попадались яркие, ораторы прекрасные, но настоящей команды на самом верху не было, каждый тянул одеяло на себя. Многие откровенно шли во власть, чтобы потуже набить свой карман. Правительство и Кремль особо не волновало, что происходило в регионах. Лишь бы народ сидел тихо, не бунтовал и не вякал. Москва редко выполняла обещания, постоянно приходилось драться, выгрызая каждую крошку. Даже когда удавалось вытрясти деньги, совсем не факт, что тебе их потом перечислили бы.

Сейчас лучше. Конечно, воры и циники никуда не делись, но хоть что-то решается. Да и денег области выделяют столько, сколько я за все годы губернаторства не получал.

– А с точки зрения человеческих качеств?

– Я мало с кем общался из последних министров. Чтобы человека понять, надо сесть, поговорить за жизнь, может, чарку-другую поднять… У меня не было возможности с кем-то близко сойтись.

© Григорий Шалакин

– Вот еще о чем спросить хочу… Вы вишню едите, Аман Гумирович?

– Ягоду? Вырос на ней. Раньше больше всего любил черешню и вишню. Так еще с Кубани повелось, где я провел юность. Мог запросто пару кило уговорить за один присест.

И варенье вишневое обожал, и вареники.

А сейчас нет, не ем. В рот не беру. Как отрезало. И не знаю, смогу ли когда-нибудь. Наверное, уже не получится.

Память не сотрешь, как ни старайся, подсознание не выключишь. Вот и Эльвира перестала покупать черешню с вишней, следит, чтобы на столе их случайно не оказалось.

– Вы попросили?

– Однажды принесла домой с рынка, я увидел, сказал: «Убери. Извини, не смогу есть». Она сразу все поняла.

Казалось бы, причем тут ягода, а перебороть себя не выходит. Горькой для меня вишня оказалась.

Почти как в известной песне: сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду – я один…

ИМЯ СОБСТВЕННОЕ

из личного архива А. Г. Тулеева

О юбилее

Тринадцатого мая 2019-го мне исполнилось семьдесят пять лет.

Прожита большая, сложная и интересная жизнь. Можно подводить итоги, расставлять акценты.

О чем мечтать в таком возрасте, чего желать? Здоровья в первую очередь. Раньше произносил это слово на автопилоте, не особо задумываясь над смыслом, и лишь теперь дошла его истинная глубина и значимость. С морально-боевым духом у меня по-прежнему порядок, а вот физическая сила не помешала бы.

Всегда любил гулять по лесу. Прочистить мозги, продышаться, разобраться в мыслях и чувствах. Мог и ружье с собой прихватить. И сейчас с удовольствием сходил бы на глухаря, да пока не получается. За последние годы перенес две сложнейшие операции на позвоночнике. Врачи сразу предупредили, что процесс реабилитации может затянуться: пока все окрепнет, пока нервные корешки срастутся… Стараюсь каждый день пройти хотя бы шагов на десять больше, чем накануне. Очень помогают палки для скандинавской ходьбы.

Кстати, любопытно получилось: в 2015 году я чуть ли не насильно вручал эти палочки людям старшего поколения. По оценкам специалистов, они прекрасно оздоравливают организм, задействуя девяносто процентов мышц, укрепляя сердечно-сосудистую систему. Да еще и калории сжигают. Полезная штука! Потом у нас стартовала акция «Тысяча скандинавских палок – ветеранам Кузбасса». За три года их бесплатно получили тридцать пять тысяч человек. Теперь вот и я осваиваю. Но это так, частности. Речь не об этом.

Хуже физической немощи лишь невостребованность и ненужность. Знаю, кто-то радуется, дождавшись пенсии. Мол, вот теперь отдохну! Ну хорошо, недельку повалялся на диване с книжками, пощелкал каналы в телевизоре, а дальше что? Я реалист и трезво оцениваю, что дожить до семидесяти пяти в здравом уме и твердой памяти – уже большой подарок судьбы. Но не могу представить себя без дела. За любое занятие готов уцепиться зубами! Бездействие губит, убивает. Поэтому никогда не буду сидеть сложа руки. Никогда!

Всю жизнь пуще смерти боялся нарушить божьи заповеди и подвести людей. Этот страх преследовал постоянно. Пугали не наказания, а что не справлюсь, не оправдаю доверия, подведу других. Чем выше поднимался и шире становился круг обязанностей, тем сильнее давило сомнение, не давая спать по ночам: вдруг не потяну? Да и сны были в основном на производственные темы: то еще не все котельные готовы к зиме, то ураган натворил бед, надо порушенное восстанавливать, то шахтерский поселок землетрясение потрепало… Нервы постоянно были на взводе. Мозг не отключался, голова не отдыхала.

Я трижды участвовал в президентских избирательных кампаниях. Какую цель ставил, ради чего лез в драку?

Вот зачем баллотировался в 1991-м? Сидел бы тихо, глядишь, и не попал бы в опалу у Бориса Ельцина.

Может, зря в 1996-м во втором туре агитировал за Геннадия Зюганова? Он в итоге сдался без борьбы, струсил.

Стоило ли выдвигаться в 2000-м, когда исход выборов был очевиден – победит Владимир Путин?

Ясно, что не ради личных амбиций и цифр в итоговых протоколах ввязывался я в эту борьбу. Не мог смотреть, в какой хаос погружалось общество, разваливалась великая страна, которую знали и уважали на всех континентах… Не мог молчать, а участие в выборах давало мне право голоса.

Власть – штука жестокая и коварная. Засасывает. Добровольно отказаться от нее почти невозможно. По крайней мере, у меня не получилось. Когда начались проблемы с позвоночником, стало трудно ходить, а потом даже стоять, подумывал: может, пора передавать хозяйство в руки более молодых, здоровых? Но не привык бросать работу на середине. Всякий раз находились веские резоны, чтобы оставаться на посту. Сперва требовалось закончить одно важное дело, потом – второе, затем – третье. И так без конца.

Вот и получилось, что пробыл губернатором Кемеровской области более двадцати лет – с 1 июля 1997 года по 1 апреля 2018-го. Не обзавелся ни яхтами, ни виллами, ни личными самолетами. Даже странно писать или говорить о подобном. Откуда бы взялось такое богатство? Не ради этого шел во власть. Мне нет резона врать или лукавить. Действительно, всегда старался думать о людях, их боль и проблемы принимал близко к сердцу. Не скрою, хотел, чтобы и после ухода меня вспоминали добрым словом, говорили: «Это сделал Аман». Или: «Так было заведено при Тулееве».

За два десятилетия было много разного – и хорошего, и плохого. Об этом и собираюсь рассказать.

Нельзя бесконечно корить себя, посыпать раны солью, а голову – пеплом. Глупо все время возвращаться мыслями в день вчерашний. Как-то вычитал у Дейла Карнеги фразу: «Не пили опилки!» Переиграть, переписать прошлое невозможно, пасту в тюбик не запихнуть. Надо продолжать жить, двигаться дальше. После ухода из губернаторов я никуда не сбежал из Кемерова, не отгородился от людей высоким забором. Но кто-то никак не угомонится, придумывает поводы, чтобы посчитаться со мной: то тиснет паскудную заметку на анонимном сайте в интернете, то пытается в суд по надуманным делам затащить.

Стараюсь не доставлять радости повылезавшим из-под коряг злопыхателям.

Коллеги, знакомые, друзья в курсе, что давно не отмечаю дни рождения в широком кругу. Это раньше мог собрать на юбилей человек сто, накрыть стол для дорогих гостей. Помню, на сорок пять лет подарили сразу одиннадцать электробритв. Не сговариваясь! Это было в 1989 году, я тогда работал начальником Кемеровской железной дороги. Времена тотального дефицита еще не прошли, и бритва считалась крутым презентом. Хоть магазин электротоваров открывай! В нулевые пошла мода на наручные часы. Как-то штук десять вручили за раз. Что мне с ними было делать? Менять каждый день, как рубашки? Пару оставил себе, остальные раздал.

В последние годы губернаторства 13 мая не выходил на работу, специально уезжал из Кемерова дня на три-четыре. Чтобы не принимать подарки. Когда возвращался, отвечал на поздравительные открытки.

И про семидесятипятилетие заранее решил: праздновать буду с семьей. Так и сделал. Если и могу в чем-то серьезно себя упрекнуть, так в том, что мало внимания уделял жене и детям. Казалось, жить буду вечно, не задумывался, что время, отведенное на общение с родными, безвозвратно уходит. Слишком поздно понял, что на свете нет ничего дороже семьи.

Супруга Эльвира Федоровна, сын Дмитрий с женой Василисой, их дети Андрей, Тимур, Татьяна и Тея, внук Станислав с женой Кристиной, их дочь Карина и сын Марат, сноха Лариса – они и есть главное мое богатство…

Об имени

Говорят, как корабль назовешь, так он и поплывет.

Имя – тяжелый для меня вопрос. Знаковый и значимый. С одной стороны, горжусь, что я – Аман, с другой, это имя принесло мне немало огорчений в жизни, хлебнуть из-за него пришлось изрядно. Спасибо моей дорогой маме и советскому кинематографу – важнейшему из искусств, по утверждению вождя мирового пролетариата…

Моя мама Мунира Файзовна – наполовину татарка, наполовину башкирка, а отец Молдагазы Колдыбаевич Тулеев – чистокровный казах. Амангельды Иманов, в честь которого меня и нарекли, – национальный герой Казахстана, один из лидеров Среднеазиатского восстания 1916 года, участник Гражданской войны, выступивший на стороне советской власти. О нем написаны поэмы, романы, пьесы, а в 1938 году режиссер Моисей Левин снял художественный фильм. Он так и назывался – «Амангельды». Кстати, правильное написание именно такое – слитное. Это мне в паспорте зачем-то нарисовали дефис, и с тех пор по документам я Аман-Гельды.

Так вот. В кинотеатр моя мама отправилась на последнем месяце беременности. Но досмотреть «Амангельды» ей не довелось. Во время сеанса начались схватки, и прямиком из кинозала она попала в роддом. Вопроса, как назвать сына, у нее не возникло.

Не знаю, как теперь, но семьдесят с гаком лет назад в Красноводске (сейчас это город Туркменбаши), где я появился на свет, Амангельды было одним из наиболее распространенных, часто встречающихся имен. Как, к примеру, Иван в Рязани или Саратове. В честь казахского революционера названы города и районы. Но, пока я рос, наша семья сменила Среднюю Азию на Башкирию (у мамы там жили родственники), а потом и вовсе оказалась в Краснодарском крае, где, подозреваю, Амангельды испокон веков не водились.

Очутившись в четырнадцать лет в Тихорецком техникуме железнодорожного транспорта, я в полной мере ощутил «особость» своего имени: у окружавших меня Вась и Петь оно вызывало безудержные приступы веселья. При виде меня, они начинали ржать, будто кто-то из них удачно пошутил. Учившиеся со мной кубанские подростки не то что переиначивали непривычные для их уха сочетания звуков, нет, они нарочито правильно выговаривали мое полное имя, и это звучало как изощренная издевка. За годы я привык отзываться на сокращенное обращение Аман и, когда слышал, что меня называют Амангельды, каждый раз напрягался, чувствуя подвох. Невольно сжимались кулаки, хотелось дать в лоб этим острякам-самоучкам, но поделать я ничего не мог, поскольку имя-то произносилось правильно, формально придраться было не к чему.

Ладно бы только сверстники изгалялись: когда пришло время получать паспорт, я понял, что и милые с виду тетушки, занимавшиеся оформлением документа в загсе, тоже не прочь поиграть на нервах, вывести меня из душевного равновесия. Они умышленно запинались и потом произносили, коверкая на разные лады: А-ман-гель-ды Мол-да-га-зы-е-вич. Я чувствовал, что пунцовею, начинаю стесняться собственного полного имени. Будто это ругательство какое-то.

Еще до всех этих унизительных историй у меня состоялся серьезный разговор с отчимом. Мама вышла замуж за Иннокентия Ивановича Власова, когда мне было, наверное, лет пять. Жили мы к тому времени в Башкирии, в маленьком городке Кумертау, что в паре сотен километров к югу от Уфы. Кстати, в переводе с башкирского Кумертау означает «угольная гора». Словно некий знак моей будущей жизни оказался заложен в том названии… Почему именно там наша семья нашла себе пристанище лет на восемь, не скажу. Знаю лишь, что родни у нас в Кумертау не было.

Но вернусь к рассказу об Иннокентии Власове. Я обязан ему очень многим в жизни. Отчим всегда по-доброму ко мне относился и помог выучиться, встать на ноги, получить образование.

Иннокентий Иванович выглядел словно настоящий русский богатырь: рост под метр девяносто, косая сажень в плечах. Повоевать на Великой Отечественной, правда, он не успел: эшелон с новобранцами, среди которых находился и рядовой Власов, направлялся к линии фронта, когда пришло известие о победе над гитлеровской Германией. После демобилизации отчим окончил торговый техникум и, сколько помню, всегда работал по специальности: был товароведом или экспедитором. Моя мама, кстати, тоже занимала «хлебную» должность бухгалтера на хлебозаводе.

Ребенком я любил ходить рядом с Иннокентием Ивановичем, большим и сильным. А он, похоже, стеснялся того, что вынужден держать за руку азиатского мальчика с характерным разрезом глаз. Я хоть и был пацаненком, но нутром чувствовал его дискомфорт. Каждый встречный норовил спросить: «А это кто с тобой?» Власов отшучивался, а я ежился. Тем более что у Романа и Гали, моих брата и сестры, которых мама родила в браке с Иннокентием Ивановичем, лица удались славянские.

«Паспорт дается человеку на всю жизнь, – сказал отчим, позвав меня на разговор. – Как в нем записано, так и станут называть. Представь, на производстве не смогут выговорить твоего имени, начнут дразнить, издеваться. Ты не сдержишься, ответишь, огребешь проблем на ровном месте. Оно тебе надо? Предлагаю: становись Аманом Иннокентьевичем. А что? Нормальный вариант! И имя свое сохранишь, и отчество, извини, “человеческое” получишь». Власов, трезвомыслящий мужик, понимающий, в какой стране живет, по-отечески правильно все объяснил. Я кивал, но не говорил ни да, ни нет. Однако задумался всерьез.

Когда пришел получать паспорт, в загсе меня спросили: «Ну, что решил, юноша? Будешь менять имя?» Я догадался: Иннокентий Иванович не поленился, съездил в контору и самолично провел профилактическую работу перед моим приходом. До сих пор не знаю, почему свел на нет старания отчима, ответив: «Пишите, как указано в свидетельстве о рождении».

Мать не раз с гордостью рассказывала историю героического рода адай, к которому принадлежали деды и прадеды по отцовской линии, внушая мне почтение к памяти предков. Она с интересом читала книги казахских и татарских писателей, любила исторические фильмы и часто повторяла: казах обязан чтить свое духовное наследие. Наверное, ее слова возымели действие. Позднее я прочел любопытное исследование авторитетных ученых-этнографов о том, что казахи – это генетическая смесь многих народов. В их крови есть гены обитателей Юго-Восточной Азии и Старого Света, в том числе Британских островов. Но языка предков я никогда не знал. Будучи губернатором Кемеровской области, однажды выступал на форуме в Казахстане. Дали мне слово, а я только и смог, что поздороваться по-казахски. Продолжил на русском. Нурсултан Назарбаев треть моего спича выслушал, а потом нажал у себя кнопку микрофона и на весь зал обратился ко мне: «Аман, да что же это такое! Когда выучишь казахский?» – «Согласен, – отвечаю, – стыдно не знать родного языка, Нурсултан Абишевич! Обещаю исправиться! Только учительницу прикрепите ко мне молодую и симпатичную». Словом, повеселил съезд.

Послушный зову предков, я остался Амангельды Молдагазыевичем Тулеевым. С тех пор и мучаюсь. Мало кто способен выговорить мое имя. Его и прочитать-то с ходу непросто. Когда в начале девяностых годов теперь уже прошлого века я ввязался в противостояние с Борисом Ельциным, в «Нашей газете» (было в Кузбассе такое забастовочное издание) на центральном развороте огромными буквами разверстали: «АМАНГЕЛЬДЫ МОЛДАГАЗЫЕВИЧ против». Мама дорогая! Не всякий пожилой человек осилит такое нагромождение букв!

А после начала предвыборной борьбы за пост президента России как только меня не склоняли! Не надо было искать компромат, козыри сами плыли в руки. На встречах с избирателями специально обученные подсадные люди умышленно коверкали мое имя так, чтобы оно вызывало смех в зале. До сих пор помню женщину с Дальнего Востока, заявившую в микрофон: «Какой-то казах хочет стать президентом России, а мы даже имени его выговорить не можем!» И люди ей хлопали. Можете представить, что я чувствовал, какое жестокое унижение испытывал, слыша подобное! Хотя, казалось бы, должен был выработать иммунитет, пройдя закалку издевками, перенесенными в детстве и юности.

С тех пор как наша семья уехала из Башкирии, мое имя многим не давало покоя… А на Кубань мы перебрались после того, как врачи посоветовали маме из-за проблем с сердцем сменить уральский климат на более мягкий, южный. Обосновались в Майкопе, где я и пошел в шестой класс.

Про родного отца практически ничего не знаю: родители расстались, когда я был пацаненком ясельного возраста. Видимо, что-то у отца с мамой не заладилось. Слышал, будто он искал нас, но тщетно: после замужества с Иннокентием Ивановичем мама сменила фамилию Тулеева на Власову. Дома хранились фотографии, на которых кто-то безжалостно вырезал ножницами мужчину, запечатленного рядом с мамой. Я подрос и догадался: наверное, это и был мой отец. Мать на все расспросы отвечала скупо и коротко: погиб. На самом деле Молдагазы Колдыбаевич Тулеев пережил войну, после Победы работал в правоохранительных органах Казахстана. Точную должность и звание не знаю, что-то по юридической части. Нам так и не довелось повидать друг друга. К сожалению ли? Все-таки да. Не отказался бы от встречи, если бы подвернулась оказия. Как ни крути, родная кровь.

Относительно недавно, уже в восьмидесятые годы, я отыскал могилу отца в Чимкенте, положил цветы на надгробие… Место помогли найти отцовские родственники: они сами объявились на горизонте, когда мое имя зазвучало в российской политике и родня узнала, кем я стал, до каких чинов дослужился.

Бывают моменты, горжусь, что не смалодушничал, не стал отказываться от имени, отрекаться от корней. Отыскал в философских трудах утверждение, что человек не вправе менять данное ему при рождении имя, даже если оно становится непосильной ношей, давит, словно тяжкий крест. Что мне в итоге принесла моя необъяснимая настойчивость? Пожалуй, ничего, кроме убежденности, что и эту трудность я сумел преодолеть. Кстати, когда умерла мама, долго размышлял, что писать на могильной плите. Хоть по паспорту она Мунира Файзовна, все ее знали как Марию Федоровну. Поразмыслив, снова сделал выбор в пользу имени, данного при рождении.

О выборе

Вот вроде и заботилась обо мне мама в детстве, кормила, одевала, а теплоты в отношениях не было. В иной семье достатка нет, живут бедно, копейки считают, а атмосфера добрая, душевная. Казалось бы, мама – самый близкий и родной человек, ближе некуда, а на людях она словно стеснялась меня, моей смуглолицести и узкоглазости. Помню, гости придут, я забьюсь куда-нибудь в угол подальше, а то и вовсе уйду из дома, лишь бы не попадаться на пути. Чувствовал неловкость, встречаясь взглядами с пришедшими, взрослые это тоже понимали, стыдливо отводили глаза в сторону, делая вид, будто не замечают моего присутствия или отсутствия. У Александра Сергеевича Пушкина в «Евгении Онегине» есть строчка: «Она в семье своей родной казалась девочкой чужой». Вот и я постоянно испытывал тягостное чувство: я не такой, как другие.

Учился в школе плохо, не слишком усердствовал, не находил внутренней мотивации. Хуже всего дело обстояло с математикой, а вот литература мне нравилась. Бывало, возьму несколько книг в библиотеке, пока до дома дойду, по дороге одну прочитаю. Другую «проглочу» ночью под одеялом с фонариком, когда все спят.

На следующий день бегу за новой порцией историй. «Ты клоуна из себя не строй! – строго выговаривала библиотекарь. – Небось одни картинки разглядываешь! Не может такого быть, чтобы уже прочитал». Иногда даже экзаменовала меня: «Отвечай, о чем здесь рассказывается?!»

В Кумертау мы жили рядом с железной дорогой, под окнами барака постоянно чихал маневровый паровоз. Я наблюдал за ним, как завороженный, втягивая носом тяжелый дух мазута и горящего каменного угля. Тянула меня к себе «железка». Сам не заметил, как стал мечтать выучиться на машиниста паровоза. Поэтому, когда в школе пришло время определяться – учиться до десятого класса и поступать в институт или уходить, чтобы получить рабочую профессию я выбрал второй вариант.

Решил поступать в железнодорожный техникум. Ближайший от нас находился в Тихорецке. Приехал туда и выяснил, что паровозное отделение закрыли: прогресс не стоял на месте, паровозы заменили тепловозами. Облом! Но не возвращаться же из-за этого за школьную парту, правда? Профессии вагонника, путейца и связиста меня не привлекали, пошел выяснять, кого готовят на факультете эксплуатации железных дорог. Оказалось, тех, кто координирует работу всех служб, организует процесс, чтобы система функционировала как единый организм. Подумал: «А что? Интересно попробовать справиться с такой задачей». Как показало время, именно управленческий факультет и был нужен мне в жизни. Не знаю, какой мог бы получиться из меня машинист паровозов, но, взявшись за управление железной дорогой, я оказался на своем месте. В этом деле, как в шахматах, в первую очередь требуется логическое мышление – расформировываешь одни составы, собираешь другие, разводишь по путям. Всю информацию надо постоянно держать в голове, не ошибиться. Любой просчет может быть фатален.

Пока учился в техникуме, четыре года жил в общежитии в Тихорецке. Стипендии катастрофически не хватало. По выходным и на каникулах студенты дружно подрабатывали. Брались за любое дело, сулившее живую копейку. Шпалы укладывали, кукурузу убирали, вагоны разгружали… Не забуду, как нас поставили на вагон с шестьюдесятью тоннами муки. Старшим в группе выбрали меня, я и отправился договариваться об условиях предстоящей работы и оплаты. За разгрузку пообещали триста рублей. По тем временам деньги не самые маленькие: инженер получал сто двадцать рублей в месяц. Но заплатить нам пообещали лишь после того, как вагон будет разгружен полностью.

Работали вшестером. Сначала каждый из нас забрасывал на плечи по мешку. Когда подустали, тащили его уже вдвоем. А через несколько часов еле-еле справлялись с одним мешком вчетвером. Нагрузка колоссальная, с ног валились от усталости, а разгрузили лишь полвагона. Я подошел к бригадиру, попросил: «Дай передохнуть. Поспим хотя бы пару часов, потом раскидаем оставшуюся муку». Мужичок согласился с подозрительной готовностью. Я повел парней на отдых, а когда мы вернулись, вагона след простыл. «Вы же не разгрузили все до конца, какие вам деньги?» – нагло ухмыляясь мне в лицо, заявил бригадир. Потом выяснилось, что он действовал по давно отработанной схеме: специально нанимал молодых пацанов, которым не под силу было за раз разгрузить вагон, и, пока те переводили дух, работу заканчивали профессиональные грузчики. Они и получали деньги. Естественно, отстегивая процент хитромудрому дельцу за комфортные условия труда. Вот такая четкая коррупционная схема вырисовывалась. И жаловаться было бесполезно.

Нет, мы не перестали подрабатывать, и вагоны тоже разгружали, но с тех пор держали ухо востро.

Только я окончил техникум, как программу обучения сократили с четырех лет до двух. Но зря роптать не буду, время не прошло для меня даром: мы совмещали учебу с практикой, я работал стрелочником в Краснодаре и многому научился, нахватался, что называется, реальной жизни. В общем-то, это закономерно. Чтобы понять, как функционируют механизмы в сложной системе, лучше начинать с самого низа. Стрелочник, пожалуй, как никто иной, видит всю подноготную железнодорожных будней.

Однажды я невольно подвел наставницу. Казалось бы, поступил согласно букве закона, сделал все, что предписывают правила: поезд прошел, и я вернул стрелочный баланс в исходное положение. Всю смену пробегал взад-вперед вдоль путей, стараясь отличиться, сделать как лучше. Оказалось, опытные железнодорожники так не поступают. А то им нечем больше заняться, как ворочать туда-сюда стрелку, если следом по тому же пути идет другой поезд! Аварии, к счастью, не случилось, но стрелку состав разрезал, привел в негодность. Ко мне формально не придраться, а вот моей наставнице объявили взыскание, премии лишили. Материли меня мужики нещадно! Вроде поступил по инструкции, а нужно было «по жизни». Правильные выводы из той ситуации я сделать постарался.

Техникум окончил с красным дипломом. Единственный на курсе. Преподаватели настаивали: продолжай учиться, поезжай в Ростовский институт инженеров железнодорожного транспорта. Мне достаточно было сдать один предмет на пятерку – и сразу поступил бы. Но я прикинул: еще пять лет за партой штаны протирать? Не-не-не! В молодости мы ведь как рассуждали: «Снова учиться? А жизнь-то проходит мимо!» Твердо решил работать.

Мне предлагали стать начальником небольшой станции в Ставропольском крае и даже поехать в Сочи на хорошую должность. А я выбрал Сибирь. Сокурсники потешались: «Зачем же ты, дурында, учился и красный диплом получал? Чтобы отправиться в добровольную ссылку к медведям?!» Не пытался никого переубедить. Для себя решил, что неправильно начинать биографию с теплого местечка на курорте. Хотел проверить, чего стою в действительности. Трудности меня не пугали и не останавливали, наоборот – будили азарт.

Перед отъездом с Кубани опять пришел к матери с вопросом о своем имени: «Как мне называться в Сибири? Об Амангельды люди язык сломают». Она долго думала и наконец предложила:

– Называйся Аманом Гумировичем.

– Почему так?

– Был у нас в роду Гумир – достойный человек.

Кто он, этот Гумир, история умалчивает. С мамой, пережившей годы репрессий, на некоторые темы было трудно говорить. Многих наших родственников расстреляли, и, если я начинал расспрашивать, мать только расстраивалась, плакала. Скажем, ее родной брат попал под репрессии. Классика жанра сталинской эпохи: собирал колоски с убранного поля, чтобы не помереть с голоду. Кто-то из добрых соседей написал донос… По просьбе матери я отправлял запрос, пытался узнать дальнейшую судьбу дяди и место его захоронения, но получил ответ из архива ФСБ, что никаких сведений не сохранилось…

Видимо, с тех пор в матери поселился страх перед неуважительным отношением к хлебу. Бывало, идешь по улице, видишь лежащую на земле в пыли хлебную корку или бублик недоеденный, и мама настаивает: «Аман, подними и положи так, чтобы птички могли склевать». Я пытался отнекиваться: «Мам, неудобно, люди смотрят!» Она не уступала: нет, сделай, как сказала! С праздничного кубанского стола, который всегда ломился от продуктов, обязательно собирала хлебные крошки и все до последней отправляла в рот. Так было до конца ее жизни. Другое поколение, иное воспитание, нынешней молодежи это трудно понять и принять. Хотя в нашей семье традиции передались: крошки со стола, конечно, не собираем, но к хлебу относимся как к святыне.

Словом, с того самого разговора, состоявшегося весной 1964 года, я представляюсь как Аман Гумирович. Сколько лет получается? Пятьдесят пять. Хотя полное имя – Амангельды – по-своему знаковое, с казахского переводится «возвращайся живым». Может, именно благодаря ему я, побывав в самых разных, порой рискованных, драматических ситуациях, все еще здесь, с вами…

О стрелочниках

Итак, меня ждала Сибирь. Что я знал о ней, как представлял себе? Пользовался расхожими штампами человека, никогда не бывавшего в этих краях: сугробы до неба, тайга без края, мороз до костей, печной дым из избушек, шубы да зипуны, ну и, конечно, медведи с волками.

В Новосибирске группу новобранцев принял начальник Западно-Сибирской железной дороги Герой Социалистического Труда Николай Никольский. Собственной персоной! Более того, с каждым поздоровался за руку. Руководитель самой мощной, наиболее производительной дороги не только в Советском Союзе, но и в мире! В СССР было двадцать девять железных дорог, их начальников назначал ЦК КПСС. Ясное дело, на Никольского мы смотрели с раскрытыми ртами, не могли поверить, что легендарный Николай Порфирьевич сам встречает нас, мальчишек!

Никольский рассказал о дороге и, узнав, что у меня красный диплом техникума, спросил: «Куда хочешь?» Я решил держать фасон: «Туда, где труднее!» В ответ услышал: «Значит, езжай в Новокузнецк. Там многому можно научиться».

В Новокузнецке история повторилась: начальник отделения дороги посмотрел мои документы и задал тот же вопрос, что и Николай Порфирьевич: «Где хотел бы работать?» Я вновь заявил, что прошу отправить на самый тяжелый участок. В этом не было напускного героизма или бравады. Желание испытать себя в ту пору считалось нормой. «Если так, отправляйся, парень, на станцию Мундыбаш».

Я и слова-то такого прежде не слышал, с первого раза даже не запомнил его. Позже узнал, что Мундыбаш с шорского переводится как «змеиная голова».

Начальник отделения пожелал мне удачи – и в путь. Так в октябре 1964 года мною заткнули кадровую дыру, направив в глубинку, в которую никто добровольно ехать не соглашался.

Поселок небольшой, с ладошку. Помню, вышел из вагона и обомлел от неожиданности, увидев красивый, словно нарисованный вокзал. Перрон располагался на уровне третьего этажа, поскольку здание вокзала стоит в низине. Это сооружение по-своему уникально, оно единственное в своем роде, построенное, как сказали бы сейчас, по индивидуальному проекту. Еще врезалось в память, что в вокзальном ресторане была прекрасная кухня.

Впрочем, в Мундыбаше умели хорошо накормить не только в ресторане, но и, что на называется, на вынос. До сих пор ощущаю послевкусие продававшихся на перроне чебуреков. Когда шедшие мимо поезда делали короткую остановку, пассажиры, прослышав про местный деликатес, дружно устремлялись к торговой точке и моментально сметали все чебуреки. Покупали и жареные семечки – они тоже были аппетитные. Правда, станционный дворник потом ругался – ему приходилось выметать шелуху с перрона. Работникам станции чебуреки доставались вне очереди. Позже женщина, готовившая их, уволилась, наверное, куда-то переехала, а вместе с ней исчез и секрет ее мастерства.

С тех пор таких чебуреков ни разу не ел. Порой смотришь: вроде похожи, с пылу с жару, с аппетитной хрустящей корочкой, а надкусишь – ан нет, вкус не тот, всегда чего-то не хватает.

И природа в Мундыбаше потрясающая – дикая, девственная. Тайга! По левую руку от железнодорожных путей высится живописная каменная гора, где-то внизу журчит река, справа – другая красивая гора, покрытая от подножия до вершины темно-синими пихтами…

В поселке встречаются сразу три реки – Тельбес, Мундыбаш и Кондома. Как-то теплым летним вечером сидел на берегу. Обычно в такое время суток рыба играет. И действительно, я оказался зрителем настоящего представления: сначала одна рыбка, потом другая стали выпрыгивать вверх и, сделав кульбит, падать вниз, разрезая зеркало реки. Брызги летели во все стороны. Завораживающее зрелище! Правда, рыбак из меня никакой, вечно не хватало свободного времени, чтобы посидеть на берегу с удочкой, но картину с танцами над водой запомнил. К сожалению, сейчас там уже и рыбы-то никакой не осталось…

Поселили меня в комнатушке, которую почему-то гордо именовали гостиницей. Особого комфорта в ней не было, да я в нем тогда и не нуждался. После техникумовской общаги, где на двенадцати квадратных метрах толкались пять студентов, любое персональное жилье выглядело хоромами. Живешь один, сам себе хозяин. Захотел – пришел, захотел – ушел. Впрочем, выходил я рано утром, а возвращался поздно вечером, все время пропадал на работе, жил ею.

Меня ведь сразу назначили дежурным по станции, фактически командиром смены, в чьи обязанности входило решение сложных, а главное – разнообразных задач: формирование железнодорожных составов, пропуск поездов, проведение маневровых работ. Железнодорожники знают, каково быть дежурным. Тяжелая ноша! Ты в ответе за всю организацию движения, а значит, и за бесперебойную работу промышленных предприятий, связанных с перевозками, за доставку грузов и пассажиров по всей Сибири. А исполнилось мне в ту пору, напомню, лишь двадцать лет от роду.

За год я прошел суровую, но незаменимую школу. Пропускная способность Мундыбаша в два-три раза недотягивала до необходимой, иными словами, станционные пути не были рассчитаны на такое количество проходящих составов. Узкое место, бутылочное горлышко. В любое время дня и ночи на подходах к станции скапливались грузовые поезда – путей попросту не хватало. Из Горной Шории на агломерационную фабрику шли вагоны с рудой, затем ее, обогащенную, везли на Кузнецкий или Западно-Сибирский металлургические комбинаты. Альтернативы не существовало, автомобильную трассу в сторону Таштагола еще не проложили, и Горная Шория по единственной железнодорожной нитке снабжалась всем необходимым: продуктами, стройматериалами, топливом. Здесь же проходили пассажирские поезда. Короче говоря, Мундыбаш – своеобразная «дорога жизни».

Смена длилась двенадцать часов, все работали с колоссальным напряжением. Не знаю, с чем сравнить ту пахоту. Окно на перекур и перекус выкраивали с трудом, бутерброды жевали в буквальном смысле между поездами.

Станция не давала расслабиться, день за днем подбрасывая одну головоломку за другой. Ни в каких учебниках не прочтешь о правилах поведения в подобной круговерти. В Мундыбаше судьба предоставила мне возможность убедиться: пятерки в дипломе и юношеский задор мало стоят без жизненного опыта.

Я не жалел сил, старался проявить себя на полную катушку, а потом… Вдруг приснился сон, будто на моих глазах паровоз и поезд надвигаются друг на друга и вот-вот столкнутся. Помню, проснулся в холодном поту и с дурным предчувствием отправился на работу.

Была обычная смена, предстояло принять грузовой поезд со станции Учулен. Есть четкая инструкция: всегда проверять, свободен ли путь, на который приходит новый поезд, чтобы исключить столкновение, аварию. Стрелочники доложили: паровоз прошел, путь свободен. Значит, можно принимать грузовой состав.

Ну я и дал разрешающую команду. Позже выяснилось, что в тот раз стрелочники схалтурили, сделали доклад, не убедившись, что препятствий нет. Банально и одновременно преступно поленились! В итоге поезд двинулся навстречу паровозу, не зная об этом. Столкнувшись, они запросто могли стереть Мундыбаш с лица земли! Все происходило точно как в моем сне, но наяву.

Рядом со мной случайно оказался замначальника станции. Александр Федорович Половой – железнодорожник опытный, со стажем. Он не увидел, а именно услышал, как где-то на путях чихает паровоз. Интуиция сработала моментально: «Это что у тебя там?!» Не успев закончить фразу, Половой уже догадался что. И с меня мигом слетело оцепенение. Словно ледяным душем окатило! Я сделал первое пришедшее в голову: схватил сигнальный фонарь и помчался навстречу приближающемуся составу, принялся описывать круги в воздухе. Конечно, я не добежал бы, да и машинисты вряд ли увидели бы человека, где-то машущего фонарем. И даже заметив меня, не успели бы затормозить. К великому счастью, замначальника сработал профессионально: быстро оценил ситуацию и сделал то, что полагалось сделать мне. Александр Федорович нажал на пульте управления кнопку, сменив зеленый сигнал семафора на красный. Поезд тут же начал экстренно сбрасывать скорость и остановился как вкопанный в нескольких метрах до страшной аварии.

Прием состава на занятый путь – серьезнейшее нарушение. Началось расследование: почему не убедился? Почему не отменил? Почему-почему-почему?..

Транспортная прокуратура готовилась возбудить уголовное дело.

– Ты давал задание? – давил на меня следователь.

Отпираться не имело смысла, поэтому честно ответил:

– Да, я.

– А ты убедился, что путь свободен?

– Мне доложили…

Это был именно тот классический случай, когда виноватыми действительно оказались стрелочники, но и я нес прямую ответственность как начальник смены. Для начала речь зашла о снятии меня с должности дежурного по станции, а дальше… А дальше – как решит прокуратура. Вплоть до реального тюремного срока.

Впрочем, никто не осудит тебя строже, чем ты сам. Человек и прокурор себе, и палач. Ночи напролет прокручивал в памяти тот злополучный эпизод, пытаясь понять, где совершил ошибку, безжалостно проклинал собственное легкомыслие и доверчивость. Что чувствовал тогда, трудно передать словами. Думаю, за несколько дней я повзрослел лет на десять. Готовился к худшему.

Неизвестно, чем бы закончилось разбирательство, если бы не люди. Они всегда меня защищали, спасали, поддерживали. В советское время были распространены товарищеские суды, призванные с помощью общественного мнения бороться с относительно легкими правонарушениями. Когда вроде и проступок есть, и вред не нанесен. И вот в ходе заседания, на котором рассматривалось мое персональное дело, поднялась стрелочница баба Шура Соколова, здоровенная русская женщина, и сказала: «Эй! Что за судилище вы тут затеяли? Не трожьте пацана! Не вешайте на него этот паровоз. Мы виноваты! Сами должны были все проверить, убедиться. Аман вообще ни при чем. Наша вина! Мы его обманули!» За Шурой Соколовой вся смена встала на мою защиту: говорили, мол, парень – молодец, старается, уже освоил и то, и это, и пятое, и десятое. Я сидел с пунцовыми щеками и слушал, низко опустив голову, чтобы никто не заметил слез в моих глазах. Тогда впервые понял, что такое коллектив. Если бы не поддержка людей, прощай, будущее! На карьере можно было бы ставить жирный крест. От такого пятна не отмоешься.

Конечно, ошибки – часть нашей жизни, избежать их трудно, но на железной дороге, где каждый работник вовлечен в тесный круг взаимодействия, просчеты порой обходятся слишком дорого.

На том судебном заседании я едва не потерял сознание из-за бури эмоций: еще бы, посторонние люди заступились за меня, спасли! А могли ведь и промолчать, сказать, мол, Тулеев дал невнятную команду. Да человек способен что угодно наплести, выгораживая себя!

Товарищеский суд объективно разобрал ЧП, мне объявили выговор, стрелочниц лишили квартальной премии, но до уголовного дела не дошло, хотя эта история гремела на всю Западно-Сибирскую дорогу.

Получил я в Мундыбаше и еще урок. Была в поселке достопримечательность – оркестр народных инструментов под руководством Николая Капишникова. Должен сказать, что таких замечательных людей, как Николай Алексеевич, встречаешь редко. Талантливый музыкант, настоящий самородок. После Великой Отечественной войны он работал в школе, учил ребят родной литературе. А параллельно врачевал их души.

С коллективом Капишникова связан мой первый, если можно так выразиться, спонсорский опыт. Оркестру надо было выступать на фестивале в Свердловске, и я добился, чтобы для музыкантов с их инструментами и концертными костюмами прицепили отдельный вагон к поезду. И вот в нем они съездили в областной центр и вернулись домой. Деньги за дорогу оркестранты не платили. Я дал команду не брать ни рубля. Как можно? Ведь люди наш Мундыбаш славят!

А вскоре после этого на станции случилась ревизия. И от меня потребовали возместить стоимость проезда музыкантов в оба конца. Я попытался объяснить мотивы своего поступка, но никто не стал слушать, и я решил понапрасну не усердствовать. Не хотят понять – не надо. Моя месячная зарплата составляла в то время сто двадцать – сто тридцать рублей. Закрыть долг сразу я не мог, поэтому написал заявление, чтобы сумму удерживали частями в течение года. Высчитали до последней копейки. Тогда с этим было строго. Еще и выговор объявили.

О потраченных на оркестр личных средствах не жалею ни секунды. Считаю, все сделал правильно. И к Капишникову я прикипел всей душой, мог часами говорить с ним «за жизнь». И позже, когда наведывался в Мундыбаш, не проходил мимо дома Николая Алексеевича, забегал хотя бы на несколько минут.

И конечно, отдельное спасибо Капишникову за то, что именно на репетициях его оркестра я впервые встретил главную, нет, даже не так, – единственную любовь всей моей жизни – Эльвиру Федоровну. Когда мы познакомились, Эля училась на первом курсе Томского политехнического института. Год встречались, потом меня призвали в армию. Пожениться не успели, но я уходил служить, имея самые серьезные намерения.

Об армии

Может, кому-то из нынешней молодежи покажется странным, но я с нетерпением ждал призыва на военную службу. С детских лет знал: придет время – отдам Родине гражданский долг, пойду ее защищать.

Правда, я умудрился угодить в последний трехгодичный призыв. Помните, рассказывал, что и в техникуме проучился четыре года вместо двух? Программу изменили уже после того, как я получил диплом. Вот так и с армией. Приказ о переходе на двухгодичную службу вышел, когда до дембеля мне оставалась пара-тройка месяцев.

Если заглянуть в мой военный билет, то там можно увидеть запись, что я служил сапером в инженерных войсках Забайкальского округа. Не знаю, какого вражеского шпиона хотели запутать этой информацией, но в действительности я попал в стройбат и сапером никогда не был. Мы прокладывали дороги и коммуникации, готовили площадки для ракетных установок, копали ямы и шурфы для них в районе поселка Домна Читинской области.

Это край вечной мерзлоты. Климат суровый, зимой земля промерзала так, что трескалась, покрываясь глубокими морщинами. Мы разводили по ночам костры, чтобы почва оттаяла хотя бы на три штыка лопаты. Я много раз обмораживался. А летом нам досаждали гнус с комарьем. Но главным были даже не «прелести» природы, а то, что служба оказалась реально сопряжена с угрозой для жизни. Дедовщины хлебнул от души, несколько раз меня сильно лупили. Свои же, в роте! Офицеров не хватало. Кому был нужен этот медвежий угол? Попадали в нашу глушь-тайгу неоперившиеся лейтенантики, едва-едва вылупившиеся из училища. У них еще и командный голос-то не прорезался – никто не слушал этих желторотиков. Офицеры толком ничего не делали, судорожно ждали субботы, мечтая сорваться в ближайший населенный пункт, где были хоть какие-то следы цивилизации: «Тулеев, остаешься за старшего, смотри тут не балуй!»

Меня назначили старшиной роты, поскольку я отучился в школе сержантов в городе Кстово Горьковской области. Муштровали нас там от подъема до отбоя. Первые недели я постоянно мучился от чувства голода. Впрочем, как и остальные новобранцы. Командиры успокаивали, мол, потерпите, явление временное, через пару месяцев организм привыкнет… Мы с парнями не верили в подобные сказки, но должен подтвердить, что спустя полгода солдатская миска действительно стала как бы глубже, а еда сытнее. К тому же меня выручил рост. Десяток миллиметров оказался решающим! Если солдат был выше ста восьмидесяти пяти сантиметров, ему полагался дополнительный паек. В итоге я оказался за одним столом с латышами. Прибалтийские парни все как на подбор отличались гренадерским сложением.

Учеба была организована обстоятельно. Марш-броски, строевая подготовка, стрельбы, полевые учения по принципу «Рота, вперед! Ура! Высота сначала была ваша, а теперь стала наша». Офицерам почему-то особенно нравилось заставлять нас проползать под колючей проволокой в противогазе. Да еще и с карабином. Если хоть чуточку отрывал пятую точку от земли, в нее тут же впивались стальные колючки. Выбираешься из-под проволоки – перед тобой мишени, которые надо поразить. Не попал – опять ползи и потом стреляй! Так круг за кругом. А ты устал, дыхание сбито, пот заливает глаза. Но психологически все было рассчитано верно: выполни упражнение – и мукам конец. Гоняли крепко. Муштра выматывала. В голове сидела одна мысль: скорее бы в часть!

Школа сержантов готовила не солдат, а младших командиров, которые обязаны были многое знать и уметь. Начиная с понимания азов военного строительства, заканчивая искусством отдавать приказ так, чтобы в каждом звуке звенел металл. Ведь если нечетко промямлить что-то себе под нос, бойцы не мобилизуются, не выполнят поставленную задачу. Поэтому нас и гоняли по окрестным полям, где мы, вырабатывая командирский голос, до одури орали: «На-ле-во!», «На-пра-во!», «Кру-гом!». Я так насобачился, что многие офицеры потом просили: «Тулеев, выводи роту на построение. У тебя голос зычный, все услышат».

Это умение, кстати, использовал потом и на гражданке. В День Победы ежегодно принимал военный парад на центральной площади Кемерова и приветствовал участников, ветеранов, гостей. Меня потом спрашивали, где научился так профессионально отдавать команды. Объяснял, что это армейская закалка.

Именно на службе понял истинный смысл выражения «действовать через не могу». Мы всем батальоном сдавали спортивные нормативы. Каждый должен был не менее двенадцати раз подтянуться на перекладине, набрать нужное количество очков при стрельбе и – главное! – пробежать на лыжах десять километров за пятьдесят три минуты. Быстрее можно, медленнее – нет. Для меня, выросшего на юге, последний норматив казался невыполнимым. Умру, но не уложусь в отведенное время.

И вот старт. Слышу шепот за спиной: «Аман, ни за что не пройдем за пятьдесят три минуты! Давай срежем!» Предлагал такой же горемыка, как я, толком не умевший кататься на лыжах. Я согласился, не подумав. Где-то на полпути мы соскочили с дистанции, решив сократить крюк, и… заблудились. К финишу доплелись последними, еле волоча ноги. К тому же вышли с другой стороны.

Что заслужили, то и получили. О нас написали в «Боевом листке». Мол, позор, бесчестный поступок. Еще и крепко проучили для лучшего усвоения урока: по приказу командира роты каждую ночь меня будили в четыре часа и выгоняли на построение. На дворе стоял май, днем снег таял, лыжня уже не держалась, плыла, а ночью подмораживало. Все спали, а я наматывал километры по трассе.

Чтобы лыжи лучше скользили, натирал их сливочным маслом, которое давали к ужину. Для тех, кто в армии не служил, поясню: масло в то время считалось самым ценным продуктом в солдатском рационе, своего рода валютой. Делу моя смазка помогала мало, лыжи проскальзывали, местами снег сошел полностью, проталины приходилось преодолевать бегом. И все-таки я выполнил норматив! Даже уложился в третий спортивный разряд!

Словом, школа сержантов в Кстове была нелегкой, но готовила к службе основательно. В инженерные войска Забайкальского военного округа я попал уже не беспомощным новобранцем. Но, как оказалось, настоящего пороху еще не нюхал.

Как-то осенью в ночь с субботы на воскресенье чуть ли не полвзвода, в основном деды, удрали в самоволку. Подобные побеги случались и раньше, но уходили не более двух-трех человек, а тут – все скопом. А мне за них отвечать: в ту ночь я снова остался в казарме за старшего. Переживая, как бы с парнями чего не случилось (наша часть располагалась в глухом лесу), я взял двух сержантов и пошел в тайгу их искать. Да разве найдешь кого в темноте? Даже тропы под ногами не разглядеть. Кое-как добрели до близлежащего поселка. Там и нашли наших красавчиков. Смотрю: а они пьяные. Поголовно! Нажрались, самогона налакались. Обратился к тем, кто более-менее крепко стоял на ногах, потребовал, чтобы вернулись в казарму. Куда там! Были бы трезвыми, наверняка подчинились бы команде, а что взять с тех, у кого мозг затуманен алкоголем?

Мне бы сообразить, что с пьяными лучше не связываться, да опыта не хватило. Кроме того, давило повышенное чувство ответственности. Я же пообещал ротному офицеру, что все нормально будет. Вот и продолжал настаивать. Дедам надоело слушать мои речи, грубо оборвали на полуслове: «Да пошел ты, Аман, куда подальше! Чего лезешь? Или тебе больше всех надо?» Едва ответил, что да, надо, как тут же завязалась драка. Выпившие люди в секунду способны превратиться в разъяренных зверей. Никогда не забуду, как нас били ногами в кирзачах. Молотили куда попало, без разбору. Я свернулся калачиком, стараясь защитить голову от ударов. Меня и моих сержантов отметелили тогда жестко, запросто могли и покалечить.

Вернулся в казарму в синяках и кровоподтеках. Утром явились протрезвевшие деды, завиляли хвостами, понимая, что это подсудное дело – уход в самоволку и избиение старшего по званию. За такие художества гарантирован штрафбат! А я по доброте душевной простил, подумал: не убили, жив, ну и ладно, хрен с ними, может, поймут что-то на будущее, какие-то выводы сделают.

Сделали, да не те. Видимо, старички решили: раз Тулеев не сдал всю гоп-компанию, то и впредь покрывать будет. История с самоволками повторялась не единожды. Едва офицеры за порог, глядь, одна группа бойцов намылилась в соседнюю деревню, за ней другая засобиралась. Я не пытался останавливать, но честно предупреждал, что не стану врать командованию, если случится какое-нибудь ЧП вне части или информация о самовольных уходах просочится наверх. У меня в голове не укладывалось, как возможно подобное поведение. Казалось бы, простили тебя, зачем второй раз наступать на те же грабли? Счастье, что в нашей части личному составу не выдавали оружия, иначе запросто могли пострелять друг друга по пьяни. Слышал, у соседей и до смертоубийства доходило.

О своем «некомандирском» поведении не жалею. В принципе, после первого же эпизода мог написать рапорт, и парней наверняка «закрыли» бы. Но вряд ли они образумились бы от этого, перестали бы пить. К тому же половина сослуживцев была родом из Кузбасса. Многие до сих пор живут в Прокопьевске и Киселевске, некоторых встречал потом во время избирательных кампаний в лихие девяностые. Я им жизнь не сломал, а уж как они распорядились ею в дальнейшем, от меня не зависело.

Последний год службы я провел в Чите, где неожиданно для самого себя стал комсоргом батальона, хотя обычно на эту должность избирали младших офицеров. Кстати, попробуйте угадать, кто единогласно голосовал за мою кандидатуру? Да-да, все те же парни, которые регулярно уходили в самоволку. Знаю, в конце девяностых и в нулевые большинство моих бывших однополчан на губернаторских и президентских выборах голосовали за мою кандидатуру, даже хвастались перед корешами, дескать, служили вместе с Тулеевым.

В Чите меня они больше не трогали, руку не поднимали, но в части продолжались пьянство и мордобой. Вспоминаю то время с содроганием. На регулярную армию наш стройбат походил мало, скорее, напоминал отряд дезертиров или банду махновцев.

Аман Тулеев (в центре) с мамой Мунирой Файзовной, отчимом Иннокентием Ивановичем Власовым, сестрой Галиной и братом Романом. 1960-е годы

Старшина, комсорг. Забайкальский военный округ. Чита, 1960-е годы

Во время службы в армии с отчимом Иннокентием Ивановичем Власовым

Заявление о зачислении в техникум железно-дорожного транспорта

из личного архива А. Г. Тулеева

Если говорить до конца откровенно, я тоже бегал в самоволку. Точнее, так: пару раз опаздывал на обязательную вечернюю поверку после официального увольнительного. Пока девчонку проводишь из клуба, пока то, пока се… И потом дважды сидел на гауптвахте: сначала двое суток, потом еще трое. Как и положено, копал траншеи «с утра и до забора». И разумеется, вместе с другими штрафниками расписался на стене «губы», накорябав там: «Тулеев». Сейчас ту надпись наверняка уже закрасили…

Комсорг, сидящий на гауптвахте, – думаю, такое было возможно лишь в стройбате…

В мои обязанности входили выступления перед солдатами на общественно-политические темы, проведение воспитательных бесед, разъяснение документов партии и правительства. К политзанятиям я готовился основательно, читал свежие журналы и газеты, в умные книги заглядывал. Расширял кругозор, тренировал память. Старался, чтобы материал, о котором рассказываю, был доступен каждому слушателю. Считаю, именно в армии я прошел хорошую школу публичных выступлений.

А еще раньше, до избрания комсоргом, меня приняли кандидатом в члены КПСС. Рекомендации дали командир роты и замполит. Партийный старшина был редкой фигурой для Советской армии. Думаю, в тот партнабор я попал не просто так. Отношения с Китаем в середине шестидесятых годов складывались все хуже и хуже, границу между странами трясло от провокаций. На политзанятиях тема звучала постоянно. Видимо, наиболее подготовленных военнослужащих и решили загодя принять в партию – на случай боевых действий.

Когда избрали комсоргом батальона, служить мне стало гораздо легче: отдельный кабинет, возможность под благовидным предлогом пропускать строевые занятия… Я мог даже задержаться с подъемом, не наглея конечно. Новым статусом старался не злоупотреблять. Главное – появилось больше свободного времени. И тогда я засел за учебники. Порой до глубокой ночи сидел в каптерке и читал. С разрешения командира части подал документы на заочное отделение Хабаровского института инженеров железнодорожного транспорта. Вступительные экзамены сдавал сам, без репетиторов, покровителей и блата. Правда, шпаргалки в сапоги засунул, но воспользоваться не рискнул. И на экзаменационные сессии за время службы ни разу съездить не довелось – подошло увольнение в запас.

Три моих армейских года заканчивались. В октябре 1967-го мы ждали приказа о дембеле, начав готовить дедовские альбомы. И вдруг замполит оглушил меня известием, шарахнул словно обухом по голове: «А ты, Тулеев, остаешься до января. Сначала проведешь отчетно-выборную комсомольскую конференцию, а уж потом – домой». Представляете? Каждый день в календаре отмечаешь, чуть ли не часы считаешь, и вдруг тебе заявляют: «Расслабься, старшина, впереди еще четыре месяца!»

Как бы желая поощрить меня за примерную службу, а в действительности для воспитательного давления командование пригласило в часть моего отчима Иннокентия Ивановича Власова: «Мы очень довольны вашим сыном и потому намерены послать его учиться в Симферопольское высшее военно-политическое училище…»

Тут уже я буквально взмолился: не мое это, не испытываю тяги к военной службе, отпустите на железную дорогу! Что было делать отцам-командирам? В конце концов они сдались и посоветовали: «Нужен вызов с места работы. Пришлют – уедешь со всеми». Не теряя времени, я написал в управление Западно-Сибирской железной дороги и в Новокузнецкое отделение. Хочу, мол, скорее вернуться на прежнее место работы. Родная дорога на просьбу откликнулась. В политотделе посмотрели на украшенный внушительными круглыми печатями документ и разрешили уволиться в запас до отчетно-выборной конференции. На комсомольском билете парторг лично вывел: «В знак благодарности комсоргу батальона!» – и отдал краснокожую книжечку на память. Я ее до сих пор храню.

Честно говоря, уезжал из Читы с облегчением. Год, проведенный там, оставил о себе не самые светлые воспоминания. Трудно мне служилось, позитива было мало, а проблем хватало с избытком. Потом не раз планировал побывать в Забайкалье, где к тому же похоронена бабушка отчима, да вот не сложилось. Во-первых, далеко, во-вторых, для ностальгических поездок настроение нужно соответствующее.

Бывшие сослуживцы не раз обращались ко мне с просьбами. Не так давно разбирал домашний архив и наткнулся на письмо армейского товарища Бориса Горбунова. Он пишет: «Дорогой Аман! Хочу напомнить, что мы вместе служили в Кстове Горьковской области в школе сержантов, в/ч 58116, командир – полковник Таратин (он позже застрелился). Начальником у нас был майор Катков.

Помнишь, как однажды мы отрабатывали свое дежурство на кухне и нашему взводу деды дали чистить три лишних ведра картошки? Конечно, нам это не очень понравилось, мы стали возражать, ты еще тогда одно ведро пнул. Слово за слово, дело закончилось потасовкой. Потом нас за это долго не пускали в увольнение, некоторые попали на “губу”. А к тебе в то время приехал кто-то из родственников, люди ждали, волновались, но тебе не разрешали с ними встретиться. И вот мы всей ротой просили, чтобы тебя отпустили в увольнение, дали увидеться с родными…

Аман! Сегодня я на пенсии, получаю две тысячи пятьсот рублей, летом рыбачу. У меня четверо детей и четверо внуков.

Прошу тебя, помоги купить резиновую лодку для рыбалки. Сейчас живу один, очень тяжело, если можешь, выручи!!! С уважением, Борис. 15.02.2007. Якутск».

Конечно, я выслал Горбунову деньги из своей зарплаты…

О Мундыбаше

А сорока годами ранее, вернувшись из Читы в ставший родным Мундыбаш, я расписался с Эльвирой Федоровной, сделал то, о чем мы и договаривались до моего ухода в армию. Пока я отдавал долг Родине, она верно ждала. В жизни Эли тоже всякое приключилось за эти три года. Ее отец много лет работал главным инженером на горно-обогатительной фабрике, но к моменту моего возвращения в Мундыбаш оказался прикован к постели. Федор Петрович в свободное время увлекался пчеловодством, и ему крупно не повезло: на пасеке укусил клещ, зараженный энцефалитом. Тесть лежал дома, парализованный, хотя голова оставалась ясной. Мама Эльвиры работала в детском садике – сначала воспитательницей, потом заведующей.

Поженившись, мы стали жить с Элиными родителями. Это сейчас те дома называют бараками под снос, а прежде иметь трехкомнатную квартиру со всеми удобствами считалось за счастье. Теща и тесть не только дали нам крышу над головой, но и поддерживали материально. С зарплатой молодого специалиста, которую мне положили на железной дороге, особо не разгуляешься, Эле пришлось уйти с третьего курса института из-за проблем со здоровьем. Любые волнения вызывали у нее резкие скачки давления, а в студенческой жизни без нервотрепок не обойтись. Жена устроилась на работу воспитателем в детсаду, потом была провизором в аптеке, пока я не забрал ее в управление железной дороги.

Став начальником станции Мундыбаш, я получил отдельную трехкомнатную квартиру. Сначала нас пытались поселить на служебную жилплощадь, но я отказался. Сказал: «Коль по закону обязаны предоставить собственное жилье, отдайте, что положено, не зажимайте». К тому времени у нас с Эльвирой уже родился старший сын Дмитрий, спустя четыре с половиной года там же, в Мундыбаше, на свет появился Андрей.

Но начальником станции я стал не сразу, шаг за шагом поступательно поднимался по профессиональным ступенькам. С заочного отделения Хабаровского института инженеров железнодорожного транспорта перевелся в Новосибирск. Окончил НИИЖТ в 1973 году. Впрочем, главные мои университеты не учебники и конспекты, а практика, реальная работа на земле, рельсы, шпалы, вагоны, составы. И люди, конечно. Это первейшие учителя.

Начинать на железной дороге мне довелось при паровозах, на смену им пришли тепловозы, а к концу шестидесятых, точнее, 3 декабря 1969 года станция Мундыбаш приняла первый поезд с электровозом из Новокузнецка.

Как было раньше? В сторону Таштагола формировались поезда весом не более шестисот пятидесяти тонн – десять грузовых вагонов. Почему такое жесткое ограничение? Объяснение простое: на пути следования составов находилось много сложных подъемов и спусков. В конце поезда обязательно цепляли второй паровоз, иначе вагоны было не затянуть на станцию Чугунаш перед Таштаголом. Искусство состояло в том, чтобы сформировать поезд не легче шестисот сорока и не тяжелее шестисот шестидесяти тонн. Такая вот вилка. Это сегодня составы весят по шесть тысяч тонн, а тогда о подобном мы даже не мечтали, пытаясь вписаться в прокрустово ложе между шестьюстами сорока и шестьюстами шестьюдесятью тоннами. В первом случае начальство ругало за легковесные поезда. Если же они оказывались слишком тяжелыми и состав не мог преодолеть подъем, останавливался, виноватой все равно оставалась станция – перегрузили. Хоть на аптекарских весах отмеряй, но попади в этот узкий зазор!

В общем, забот и хлопот у меня хватало. Но жизнь ведь складывается не только из глобальных проблем. Скажем, у железнодорожника, живущего и работающего в Мундыбаше, есть корова-кормилица. О чем будет думать и переживать ее хозяин, если сено на зиму не заготовлено? Ясное дело, не о работе.

Машинист приходил ко мне и говорил: «Командир, разреши остановить поезд на пятнадцатом километре. Я сена для своей буренки самую малость накосил. Сменщиком заступает Петя, мой сосед, он поможет погрузить сено на платформу, а время мы быстро нагоним, состав придет в Мундыбаш без опоздания. Никто и не заметит». Обычно я шел навстречу, нарушал правила, понимая, что для обратившегося с просьбой это вопрос выживания семьи предстоящей зимой. Когда люди чувствуют заботу о себе, они умеют оценить ее по достоинству: уважь человека, и он не останется в долгу! Решая подобные, казалось бы, простые задачки, я и стал задумываться об адресной социальной защищенности работников. Разумеется, подобными мудреными категориями в ту пору не мыслил, формулировал проще и приземленнее, но размышлял именно о том, что позже получило в народе название «тулеевский социализм».

Давно понял: мелочей в жизни не бывает. Нельзя отмахиваться от чужих проблем, мол, я занят важными государственными вопросами, а тут ты со всякими глупостями лезешь. С людьми надо по-человечески, и тогда они ответят добром. Как аукнется, так и откликнется. Если хотите, это можно назвать взаимопониманием и взаимовыручкой.

Поясню на конкретном примере. Вот сформировали мы на станции в Мундыбаше состав, а в нем не шестьсот пятьдесят тонн, как положено по инструкции, а шестьсот восемьдесят. Не будешь же вагон пополам распиливать, чтобы уложиться в норму. Машинист видит, что вес с избытком, и боится: на подъеме состав остановится, поезд, как говорят железнодорожники, растянется. Естественно, он говорит: «Не поеду, нарушать правила не буду». А может и добавить с издевкой: «Ты, Тулеев, еще тещу свою прицепил бы до кучи!»

Здесь-то и срабатывают нормальные человеческие отношения. Оказавшись в такой ситуации, я не стал реагировать на подколку, а спокойно ответил: «Спасибо за совет, Никифорович, может, и прицеплю, если теще по пути будет. А ты мне лучше скажи, как буренка твоя поживает, не окочурилась?» Машинист напрягся: «Ты это к чему?» Объясняю: «Видимо, тебе сено больше не нужно. Ради тебя я ведь тоже шел на нарушения, поезд останавливал, чтобы ты корове корм привез».

Следовала немая сцена, и после короткой паузы Никифорович соглашался: «Ладно, поехали».

Машинисты на железной дороге – элитная когорта, от их мастерства многое зависит, особенно когда идет речь о безопасности движения поездов. Если имеешь дело с настоящим профессионалом, и движение будет высокоорганизованное, безаварийное.

Кстати, в Мундыбаше списанный паровоз затащили на самую высокую гору. И стоит он там до сих пор. Всякий раз, когда проезжал мимо, восхищался смекалкой и мужеством тех, кто это сделал. Люди ломают головы, как древние египтяне строили пирамиды, а здесь наши земляки смогли провести столь масштабную операцию без сучка и задоринки. Не перестаю удивляться: как подняли? Вертолет подобную махину не вытянет. И все это железнодорожники сделали бесплатно, из гордости за профессию. Представляете, что за народ! На своем пути встречал многих людей, для которых «железка» была не только местом работы, они буквально жили ею.

Сегодня памятники паровозам стоят на многих привокзальных площадях Кузбасса. Конечно, в первую очередь к ним подходят дети, для которых они как диковинные звери. Однажды мне пересказали ребячий разговор: «Этот паровоз Тулеев поставил, он сам на нем ездил…» Конечно, не я ставил – люди. В знак уважения к труду железнодорожников. Я помогал.

…Наверное, переход на электрическую тягу на участке Новокузнецк – Таштагол не оставил бы яркого следа в памяти, будь я дежурным по станции. Но с начальника спрос строже, ответственность другая. Потому и сейчас до мелочей помню, как прокладывали дополнительные станционные пути, развязывали горловины, внедряли новую сигнализацию и блокировку, тянули энергетическую паутину, строили тяговые подстанции…

Приходилось совмещать несовместимое: во время так называемых окон в расписании движения поездов, когда на путях никого и ничего нет, мы устанавливали энергетические опоры, прокладывали коммуникации, возводили десятки больших и малых объектов, вели реконструкцию, не снижая интенсивности трафика, – ведь количество поездов не уменьшишь.

Железная дорога – та же армия. Каждые сутки – новое боевое сражение. По утрам ко мне на планерку являлись представители всех «родов войск» – от составителей поездов до сотрудников строительно-монтажных подразделений.

Действует четкая шкала оценки происшествий: если, например, сошел вагон с рельсов и перерыв в движении составил несколько часов – это брак, когда пауза затянулась часов на десять – авария, в случае остановки на сутки – крушение. Допустил серьезное ЧП – вызывают на ковер к министру. И неизвестно, с чем домой вернешься, сбережешь голову на плечах или привезешь ее под мышкой. За безопасность и соблюдение графика движения спрашивали очень жестко.

Были так называемые восстановительные поезда, а специально обученные люди занимались быстрой ликвидацией последствий аварии или крушения. На месте происшествия надо соображать мгновенно: как расставить народ, с чего начать, каким способом поднимать состав? И грузы ведь тоже бывают разными. Если, не дай бог, под откос полетел вагон с чем-то взрывоопасным – один подход, рассыпали уголь или щебенку – другой, с опрокинутыми пустыми бочками и цистернами, сами понимаете, управлялись по отдельной схеме. В голове все возможные варианты надо было прокрутить за несколько секунд: что за груз, где упал, как поднять?

Уже говорил, дорога от Новокузнецка до Таштагола была сложной категории: то спуски, то длинные тягуны. Чуть внимание потерял – беды не миновать. Да и зимы тогда стояли снежные. Бывало, такие сугробы наметало, что объявляли всеобщую мобилизацию на борьбу со снегом, иначе движение на путях полностью замирало. Это было чревато тем, что мог остановиться любой из рудников, и тогда КМК и Запсиб – Кузнецкий и Западно-Сибирский металлургические комбинаты – остались бы без сырья. Чтобы выдержать расписание поездов, порой приходилось пускать в ход смекалку.

Вот и у меня однажды сложилась нестандартная ситуация. Метель замела рельсы, а в довершение всего в районе соседней станции Осман сошла лавина и полностью запечатала железнодорожный путь. Отправленный перед пассажирским поездом снегоочиститель, который справлялся с обычными сугробами, на этот раз оказался бессилен – лавина была ему не по зубам. Более того, снегоочиститель так крутануло, что он сошел с рельсов и перегородил дорогу. А там однопутка – ни проехать, ни объехать. Железнодорожная ветка от Таштагола до Новокузнецка оказалась заблокированной. Единственная артерия, по которой осуществлялись пассажирские и грузовые перевозки. Вишенка на торте: снегоочиститель свалился в таком месте, где к нему не подобраться: справа – скалы, слева – крутой обрыв, река Кондома. Как выйти из положения, причем срочно?

У нас не было шансов поднять такую махину и снова водрузить на рельсы: даже у самого мощного крана не хватило бы грузоподъемности. Решили подцепить агрегат и оттянуть тепловозом на станцию. Тащим, стало быть, а он, монстр многотонный, рельсы кантует, мнет, шпалы выворачивает. Протянули метров пятьсот и поняли: лучше бы эту дурынду вообще не трогали. А время летит! Перерыв в движении. Поезда уже встали – и со стороны Таштагола, и со стороны Новокузнецка, в том числе пассажирские.

Как положено, в Москву, в Министерство путей сообщения СССР, сообщили о нашей аварии. Вызывает меня по связи первый зам Николай Гундобин. Вот у кого был командный голос! Даже, я сказал бы, рык. От зычного баса Николая Алексеевича у многих по спине мурашки начинали бегать.

– Кто начальник станции?

– Я. Аман Тулеев.

– Что произошло, Тулеев?

Докладываю: так, мол, и так. Снегоочиститель всю малину испортил.

Закончил излагать и жду. Пауза в трубке. Затем вдруг слышу:

– Подожги к едрене фене этот очиститель и сбрось в реку!

На секунду я опешил, подумал, что ослышался. Нас ведь всю жизнь учили беречь народное добро. Переспросил товарища замминистра, правильно ли понял приказ. Гундобин снова рычит:

– Повторяю для тех, кто с первого раза не понял: подожги и сбрось! Доложи через два часа!

И короткие гудки в трубке…

А я стою и перевариваю полученную информацию. Как это – сжечь? Да и не письменный ведь приказ! Все смотрят на меня: «Что сказали из Москвы?» – «Велели, – говорю, – помеху ликвидировать, сбросить в реку и быстро открыть движение для поездов». Тут уже у людей челюсти отвисли. Немая сцена, почти как у Гоголя. Только к нам не ехал ревизор. Дорога ведь перекрыта. И смех и грех. Но это я сейчас так рассказываю, а тогда было совсем не до шуток.

Приказ в итоге я выполнил, снегоочиститель мы сожгли и сбросили с обрыва. Он потом года два в реке лежал, вытащить не могли. Теперь понимаю, что Николай Алексеевич поступил правильно: убытки из-за остановки движения росли бы как снежный ком. А если бы пришлось загасить печи на КМК и Запсибе, случилась бы настоящая трагедия, народное хозяйство понесло бы громадный ущерб. Стоимость одного снегоочистителя в сравнении с этим ничто.

В 1972 году участок от Мундыбаша до Таштагола полностью электрифицировали. Вот тогда вместо шестисотпятидесятитонных поездов и пошли составы на шесть тысяч тонн. И станция совершенно изменилась: исчезли ручные стрелки, резко сократился неквалифицированный труд. Она перестала быть бутылочным горлышком.

Горную Шорию, где находится Мундыбаш, иногда называют южными воротами Кузбасса. Она, Шория, стала воротами и моей жизни. За ними дорога вела меня вверх.

Помню, как однажды вызвали в Министерство путей сообщения СССР. Сделали это, минуя мое непосредственное начальство в Кемерове. Космическая высота! Как если бы молоденького лейтенанта позвали на аудиенцию к министру обороны. Конечно, я обалдел.

Кадровая служба в те времена работала очень хорошо, за каждым шагом перспективного сотрудника пристально следили. Вот по итогам работы в Кузбассе и было принято решение перевести меня в Сочи начальником станции, где после коррупционного скандала сняли все руководство.

В Сибири я привык к масштабной работе, мы формировали составы с рудой, углем, металлом. А в Сочи каждый поезд надо было разбирать, что называется, поштучно: вагон с колбасой – туда, с одеждой – сюда, кроме того, без задержек пропускать пассажирские поезда – перетряхивать, меняя матрасы и постельное белье, и сразу отправлять в обратный путь. Словом, совсем иной уровень задач. К базе вовремя продукты не подвез – шум поднимался на весь мир. Город-то какой? Члены политбюро приезжают отдыхать! Их в обязательном порядке полагалось встречать на перроне, машину подавать к вагону, размещать, раскланиваться, расшаркиваться. В МПС мне велели взять отпуск и месяц пожить в Сочи, присмотреться.

Не понравилось мне то, что там увидел, не по нутру пришлась эта муторная работа. Вагоны по базам я еще развез бы, но для того, чтобы встречать и ублажать дорогих гостей, нужен особый талант. Вернулся я в Москву, пришел в министерство и сказал: «Не могу принять ваше предложение, характер не тот». На меня посмотрели как на свалившегося с луны и, похоже, разозлились: «Ну и катись обратно в свою Сибирь». Так я во второй раз в жизни добровольно отказался ехать на работу в Сочи…

О Междуреченске

В 1973 году в Кемеровской области открыли крупнейшую в стране шахту «Распадская». Министр угольной промышленности СССР Борис Федорович Братченко слетал в командировку в США, насмотрелся там на современное горняцкое производство, восхитился и решил перенести заокеанский опыт на нашу почву. Выбор пал на «Распадскую». Чтобы было сподручнее вывозить оттуда уголь, решили модернизировать ближайшую железнодорожную станцию Междуреченск.

Это был стыковочный узел, где поезда с Западно-Сибирской дороги переходили на Восточно-Сибирскую, к тому же электровозы на переменном токе в Междуреченске заменяли теми, что работали на постоянном. Составов проходило очень много. Словом, стояла сложнейшая логистическая и техническая задача, решать которую позвали меня. Благо в Мундыбаше я набил руку, набрался опыта работы с такими бутылочными горлышками, о чем начальство прекрасно знало. Назначение в Междуреченск я получил в двадцать девять лет, став едва ли не самым молодым начальником станции в Сибири. Нашей семье сразу выделили трехкомнатную квартиру. Надо отдать должное системе: МПС заботилось о кадрах.

Говоря объективно, образцово-показательных шахт в мире единицы. «Распадская» считалась эталоном, уголь добывала качественный и востребованный. На поверхность его вывозили транспортерными лентами, с них уголь попадал в так называемые банки, каждая емкостью по двадцать пять тысяч тонн. Если банки заполнялись до отказа, конвейер приходилось останавливать. А на ленте оставался лежать уголь. Когда снова включали транспортер, под нагрузкой разрывалась цепь. В результате простой на пару дней. И сразу слышались обвинения в мой адрес: Тулеев виноват! Даже среди ночи из-под земли звонили бригадиры: «Спишь, начальник? А у нас тут лента опять тю-тю!» Словно я ее рвал и делал это специально!

Весь смысл заключался в бесперебойности работы конвейера. Вагонов под погрузку угля постоянно не хватало, шахтеры возмущались, митинговали. Помню, бригадир с «Распадской» Владимир Гвоздев любил забраться на угольную гору и орать оттуда под телекамеры: «Где вы, министр путей сообщения Конарев? Ответьте, Николай Семенович, почему ваши железнодорожники не забирают у нас уголь? Не уважают труд горняков!» Владимир Гвоздев – личность в Кузбассе известная, фактурная, опять же – Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета СССР. Телевизионщики любили записывать с ним интервью. Вот Владимир Матвеевич и старался, рубил правду-матку. Обратка мигом прилетала ко мне: почему уголь не грузишь, Тулеев? Терпеливо объяснял: вагонов нет, а то, что есть, не вагоны вовсе, а сплошная рухлядь на колесах, к тому же они не порожние, а забитые остатками всяких грузов.

Если бы уголь с «Распадской» высыпали, как раньше, на землю, не было бы никаких проблем. Нет, создали высокотехнологичное производство, а о том, что цепи могут не выдержать, не подумали. А еще не приняли во внимание состояние подвижного состава – качество и хронический дефицит вагонов, в которые грузился добытый уголь. В итоге крайним опять оказался стрелочник! Пусть даже в должности начальника станции…

Междуреченск всегда находился под неусыпным контролем и Министерства путей сообщения СССР, и руководства Кемеровской дороги, и партийных органов. Вопросы задавались конкретные: сколько угля погрузил? сколько поездов сдал соседу? почему не сдал? спите вы там, что ли?

Откровенно говоря, сильно злили меня эти упреки о сне. С таким хозяйством разве поспишь?! Приемкой-сдачей поездов дело не ограничивалось. Приходилось постоянно составлять комбинации, решая, куда какой поезд определить, разруливать вечные свары. Порожние вагоны под загрузку угля гнали из-под Москвы – битые, грязные. На многих станциях в то время стояли вышки, с которых местные железнодорожники осматривали идущие составы, отбирали себе хорошие вагоны, а на их место вставляли «убитые». Поскольку я сидел в глубинке, вдали от крупных городов и станций, ко мне нередко приходили совершенно непотребного вида, перекошенные-скособоченные составы, словно только что из-под Сталинграда! В штате у нас числились специально обученные люди, которых почему-то называли «мойщики вагонов». Не знаю, почему так нарекли, ведь в основном им приходилось разгружать и ремонтировать. Не мог же я под уголь подать дырявый или наполовину забитый хламом вагон.

Основные орудия при очистке вагонов – отбойный молоток, кувалда да лопата. В роли грузчиков-мойщиков – народ сплошь из числа бывших заключенных. Специфический контингент, прямо скажем. Летом, когда мужики раздевались, на телах свободного от наколок места не увидишь…

Заслужить уважение этой публики было непросто, впрочем, и с ней я старался найти общий язык, объяснял все как есть, просил качественно подготовить вагоны, особенно когда шахтеры шли на очередной рекорд. Мойщики проникались важностью задачи. И среди них были мастера – золотые руки, творческие, инициативные люди. Как-то один говорит мне: «Аман Гумирович, давай возьмем двигатель от самолета. Видел, как им взлетно-посадочную полосу чистят. Шик, блеск, красота! Дунул – и ВПП чистая. Мы откроем торцевые у вагонов: как жахнем одним махом, и нечего мучиться. Ты, главное, наряды нам правильно закрой, напиши, будто вручную почистили».

Словом, убедили они меня. Я договорился в аэропорту Новокузнецка и взял списанный двигатель, а они «подключили» его. Хорошо хоть, решили испробовать ночью. На всякий случай. Когда включили наш агрегат, он «дунул» так, что все в воздух поднялось: и металлолом, и бревна, и прочий мусор помельче. Потом все это полетело на крыши близлежащих домов. Кое-где шифер и черепицу побило. Да и грохот в округе стоял такой, что хоть святых выноси. Транспортная прокуратура завела дело: «Что творишь, Тулеев, что за эксперимент устроил?»

Честно говоря, очень непросто было управлять таким разношерстным коллективом. У грузчиков-мойщиков время от времени случались запои. Законы тогда были суровые: не вышел на смену, совершил прогул – все, уволен по статье. С такой записью никто потом не брал на работу, и многие работяги-алконавты из числа вчерашних зэков, не успев толком погулять на свободе, вскоре вновь попадали в тюрьмы. Я научился предугадывать, когда приближается очередной «творческий кризис», и вызывал кандидатов в запой к себе. Они писали заявление на отпуск без содержания, за свой счет. Отводили душу и, протрезвевшие, вновь возвращались на работу. Вот так нетрадиционно мне приходилось руководить этой спецкатегорией. Зато сбоев в работе не было, и дисциплина при мойке вагонов соблюдалась железная.

Междуреченск – тяжелейшая в обслуживании станция. Люди работали на износ и в буквальном смысле творили чудеса. Народ вкалывал самоотверженно, порой пренебрегая даже собственным здоровьем, а получал при этом сущие копейки, до неприличия скромные деньги. Скажем, маневровому диспетчеру, который каждый день решал сложнейшие ребусы, формируя составы и переставляя вагоны по направлениям, платили как какому-нибудь инженеру, протирающему штаны в конструкторском бюро. Конечно, меня такое положение дел категорически не устраивало. Я предложил поднять людям зарплату. Раз написал, потом другой. В ответ – тишина. Хотя бы из вежливости могли отписку прислать, мол, не умничай, Тулеев, есть тарифная сетка, вот и будь добр ее придерживаться.

Ладно, думаю, я это дело так не оставлю. Меня, что называется, заклинило. Позвал бухгалтера, выдал две расписки, что беру ответственность на себя, и самостоятельно перераспределил зарплату в зависимости от количества и качества труда. Работавшему с душой диспетчеру стал платить больше, а другому, который позволял себе подхалтуривать, – меньше.

За рамки отпущенного мне фонда заработной платы не вылез, тем не менее нарушил мыслимые и немыслимые законодательные акты, тарифные сетки и прочие нормативные документы. Фактически проявил самоуправство, за подобное запросто могли башку снести. И хотели. Попал под конкретную раздачу. Спасло заступничество начальника Новокузнецкого отделения железной дороги Андрея Клепикова и то, что ни копейки не добавил к зарплате себе и замам. Правда, приказ о перераспределении зарплат мне пришлось отменить…

В советское время процветала страшная бесхозяйственность. Дичайшая! Придет, бывало, состав под погрузку, а в нем – полвагона с досками. По документам вагон порожний, в действительности же в нем пиломатериалы. Рядом вагон, который наполовину полон щебнем, третий – с цементом, в четвертом лежат запчасти для тракторов.

И куда мне девать это счастье? Магазин «Очумелые ручки» открывать?

Выбрасывать народное добро совесть не позволяла, но и складывать его было уже негде. Окажись поблизости китайцы, они из этих материалов новый город бы выстроили. Стал думать, как расчистить эти авгиевы конюшни и освободить вагоны под уголь. Решил раздать все людям, жившим по соседству. Вышел и сказал: забирайте, кому что нужно! От дармовщинки никто никогда не откажется.

Народ набежал, радостно расхватал, что было, и понастроил сараев-гаражей. Моя активность далеко не всем нравилась, злопыхатели, которые только и ждали момента, чтобы посчитаться, тут же накатали телегу в прокуратуру. Дескать, Тулеев – расхититель социалистической собственности, вор и преступник.

И мною в который уже раз занялись следователи, начали дергать на допросы.

– Приезжай сам и посмотри, – объяснял я очередному «специалисту», который вел мое дело. – Сегодня опять пришел вагон с отличным пиломатериалом. Хотя по бумагам нет в нем ничего, пусто! Что прикажешь мне делать с досками?

– Ты должен их складировать.

– Где?! Тогда нужно еще одну станцию строить!

– Ладно, раз места нет, сожги.

Тут я не вытерпел:

– Давай ты сам, гражданин начальник. Спички могу бесплатно дать. Бери и жги, если не жалко. Я в этом тебе не помощник.

Дело, конечно, потом закрыли. Но осадок остался. Почему у нас так: лучше сжечь, уничтожить, но людям не отдавать?

В итоге махнули на меня рукой в прокуратуре, отстали. Зато по полной программе включился горком КПСС, стали ежедневно вызывать туда на совещания. Первому секретарю Геннадию Чемоданову нужны были высокие показатели. Всем требовались красивые цифры! Угольщики у нас всегда в почете, им – звания и ордена, а железнодорожникам – нагоняи да выговоры.

И вот партийный начальник начинал разнос:

– Ты сколько должен был вчера погрузить?

– Триста вагонов.

– А почему дал только сто?!

Опять мне приходилось проводить ликбез, спокойно, стараясь не раздражаться, рассказывать, что не я поставляю вагоны, сколько пришло, столько и есть. Про то, сколько ума и смекалки надо проявить, чтобы организовать их под погрузку, скромно умалчивал. И вот горком заседает час, другой, разговор о вагонах плавно перетекает в обсуждение персонального дела коммуниста Тулеева. Народ распаляется, сам себя заводит, и обычно все заканчивается тем, что кто-то возьмет и ляпнет: «Есть предложение: снять с должности и исключить из партии!» Знакомая многим по советским фильмам формулировка. А что она значит на практике? Жизнь кончена! Изгнанному из КПСС и уволенному по статье даже в стрелочники путь заказан. Волчий билет!

Геннадий Гаврилович Чемоданов обычно гасил излишние страсти, но я постоянно чуял зависший над темечком дамоклов меч. Каждый раз умывался холодным потом, начинал лихорадочно подключать вышестоящих железнодорожных начальников: «Не губите, братцы! Меня же из партии исключить могут! Моей вины нет, а хотят назначить крайним». В Москве подергаются, поднатужатся – и пришлют вагоны. Через несколько месяцев история повторялась. Так и жил – от стресса до встряски.

Еще более значительные проблемы с подготовкой вагонов к погрузке возникали зимой. В сибирские морозы сыпучие материалы – песок, щебень – смерзались настолько, что выгрузить их было невозможно. Хоть динамитом взрывай! Так и стояли вагоны до лета, пока не оттают. А однажды в конце декабря пошел дождь, а потом всю пролившуюся воду сковало морозом. Мужики отбойными молотками долбили лед, ничего не помогало.

Все пять лет, что работал в Междуреченске, продолжалась такая катавасия. Кто только к нам не приезжал! Как-то наведался кандидат в члены политбюро ЦК КПСС Гейдар Алиев, курировавший вопросы строительства. Большая шишка! Тема все та же: стране нужен уголь, почему не грузите? Жесткий был руководитель, говорил ровно, тихо, голос не повышал, но получалось очень доходчиво, второй раз повторять не требовалось. Гейдар Алиевич глубоко вникал в вопрос.

Школу жизни в Междуреченске я прошел серьезную, полезную, хотя, скрывать не буду, горечь тех лет чувствую до сих пор. Не всегда справедливо поступали с железнодорожниками, забывали поблагодарить, доброе слово сказать.

О мосте на Кийзак

Девятого мая 1977 года в наших краях случилось страшное наводнение. Междуреченск не зря получил свое название: город расположен на месте впадения рек Усы и Мрассу в Томь. Весной в половодье многочисленные притоки и ручьи часто разливаются, выходят из берегов, но в тот раз приключилось нечто совершенно особенное. Аккурат к Дню Победы вода поднялась на шестьдесят четыре сантиметра выше рекордной отметки 1958 года, была прорвана дамба в районе Ольжерасской автобазы, затоплен Карайский водозабор. Город на какое-то время остался без питьевой воды. Со стихией боролись организованно, но в поселке Притомский пришлось спасать людей.

Вода смывала на своем пути все, с корнем выворачивала вековые деревья, срывала с фундамента и уносила вниз по течению крепкие дома. Не раз слышал рассказы, что во время строительства магистрали на участке Междуреченск – Абакан – Тайшет извилину реки Мрассу решили спрямить, засыпав часть русла миллионами тонн грунта, гравия и щебня. В результате ландшафт в этом месте изменился, привычная картина нарушилась. Старожилы-шорцы говорили, мол, нельзя было этого делать, природа захочет вернуть то, что у нее отняли. Прошло лет двадцать, и вот, когда 9 мая 1977 года началось наводнение, именно на этом участке вода прорвала искусственную насыпь из щебня, шпал и рельсов, и Мрассу ринулась в прежние берега, круша попутно все преграды.

За стихией интересно наблюдать издалека, еще лучше – по телевизору. Захватывающе и безопасно. А вот самому оказаться в центре бурного потока – спаси и сохрани.

Разумеется, в день, когда происходили такие события, я не мог сидеть дома и праздновать, хотя у меня святое отношение к Дню Победы, как и у всего поколения, выросшего сразу после войны. С утра я был на работе. Ближе к обеду забежал на минутку домой. Там меня и застал телефонный звонок первого секретаря Междуреченского горкома партии. В то время эту должность занимал Владимир Овденко, впоследствии – первый секретарь Кемеровского горкома КПСС. Владимир Иванович по пустякам не дергал. «Река, – сказал, – поднялась уже до уровня железнодорожного моста…»

Я сразу все понял. Этот мост обеспечивал сообщение между станцией Междуреченск и новокузнецким направлением через Кийзак. Рухни он, и путь на юг, в сторону Абакана, будет отрезан.

Положил телефонную трубку и сразу рванул туда, к реке. Смотрю, по Мрассу плывет бревенчатый домик. Симпатичный, почти целехонький. А за ним сплошным потоком – лес. Будто кто-то в неурочное время открыл сплав древесины. Проплывающие в стремительном потоке бревна с огромной силой ударяли в опоры моста, грозя разрушить его.

Картинка не для слабонервных!

Вокруг суетятся люди, подтаскивают к насыпи все, что могут. Да куда там! Кто-то кричит про бульдозеры и тросы. Но где все это взять? Еще один грамотей вспомнил из учебников, что нужно бросать мешки с песком и гравием. Ну, бросили. Бульк – и их тут же унесло могучим потоком.

Что делать? Сел я с замами думать, решение искать. Возникла идея сцепить состав вагонов на семьдесят и загнать его на мост. Да так, чтобы первые двадцать вагонов стояли на одном берегу, последние – на другом, а основная часть – посередине. Тогда мост выдержит. Обсудили, сформировали мощный тяжелый состав, и я начал объяснять машинисту задачу. Тот, не дослушав мои слова, перебил: «Ишь какой умный! У меня жена, дети. По-твоему, я ненормальный, чтобы через мост ехать?! Садись сам и рули, куда хочешь!» Помощник тоже отказался. И оба, по сути, были правы. Какое я имел право посылать людей на верную гибель? Риск был огромный, запредельный. Но не ждать же, пока вода все уничтожит!

– Иваныч, приказываю как начальник станции! – сказал машинисту. – Или тебя потом расстреляют, потому что ты предатель! Не о своей шкуре думать надо, а что отрежешь Абакан, Новокузнецк, Тайшет…

– Пиши приказ, Аман! Без бумажки с места не сдвинусь, – ответил Иваныч, подумав.

Взял я чистый лист и вывел: «Приказываю машинисту Бухтоярову (сколько времени прошло, а фамилию помню!) в связи со сложившейся чрезвычайной ситуацией вывезти состав на мост и не двигаться, пока угроза не спадет».

Бухтояров внимательно изучил документ, почесал в затылке и добавил:

– И еще одно, начальник. Ты – со мной. Пойдешь впереди локомотива, буду на тебя ориентироваться. Полотна-то не видно.

Действительно, вода поднялась выше уровня моста, нельзя было определенно сказать, целы рельсы или их уже смыло. Колеса тепловоза и те наполовину оказались скрыты в воде. Мне она доходила до колен, сапоги сразу промокли и противно хлюпали при каждом шаге. Услышал, как за спиной лязгнул и тронулся поезд. Я иду, и он следом. Вот и левый берег позади, вот стальные фермы моста, вот железо дрожит под ногами… Бревна нескончаемо бились по опорам. Звук такой неприятный, противный. Бум, бум, бум… Вниз старался не смотреть. Выбрал высокое дерево на правом берегу и на него ориентировался. За остальным наблюдал периферическим зрением. Вокруг – сплошной вал желтой, мутно-грязной воды. Рев стоял такой, что в какой-то момент перестал слышать локомотив за спиной. Обернулся: едет! Я был мокрым с головы до пят. В мае в Сибири даже снег случается, это точно не лето, но холода я не замечал. Шел на ощупь, под водой находил следующую шпалу и только потом переносил на нее ногу, в руках держал флажок…

Вот уже и середина. Мост держится. Шатается, но держится! Не знаю, что чувствовали машинист с помощником, они все же находились в кабине – в защищенности, пусть и иллюзорной. Если бы конструкция рухнула, конечно, тепловоз стал бы для них братской могилой. Ну и я не выжил бы, это понятно.

Врать не стану, гнал дурные мысли, но в тот момент меня обуял животный, дикий страх перед мощью стихии. Все вокруг скрипело, скрежетало. Как добрался до берега, одному богу известно. В такой ситуации самый убежденный безбожник верующим станет…

По-хорошему, нельзя было так рисковать ни своей, ни чужими жизнями. Да и подписывать подобные приказы я не имел юридического и морального права, но вокруг все струсили, а делать что-то надо было, вот я и пошел на отчаянный поступок. Тогда ведь у моста все городское начальство собралось, включая прокурора, а решение принять было некому… Когда перекинули состав через мост и первая горячка спала, я осознал, что могло произойти. Сел в сторонке и заплакал, поджилки тряслись от пережитого ужаса…

Вскоре подоспели спасатели с противопаводковым поездом, который был загружен мешками со щебнем и песком. Люди сбрасывали тяжелые мешки в воду, и их уносила пучина, словно спички: бульк, бульк… Ни один из предусмотренных в случае наводнения способов не выручил. Потом друг за другом к мосту стали подходить полные щебня БелАЗы и высыпать свой груз под опоры. А через сутки и вода начала спадать…

Чем закончилась история? Да ничем. Думаете, ответственные товарищи из горкома КПСС поблагодарили нас за смекалку и проявленный героизм? Как бы не так! Ладно я – руководитель по должностным обязанностям несет ответственность за все, что происходит на вверенном ему участке, – но машинист с помощником за что, скажите, шли на смерть? По сути, они совершили подвиг! Ну так руки пожмите им при всех, расцелуйте прилюдно, объявите героями. Весь город чествовал Бухтоярова с коллегой, а из горкома партии – тишина! Меня это поразило до глубины души. Могли хотя бы почетную грамоту вручить, взять у угольщиков немного денег и поощрить рублем железнодорожников, которые, по сути, спасли город. Во мне все кипело от возмущения! Но я не стал докладывать начальству, просить. Еще подумали бы, что Тулеев набивается на комплимент, хочет, чтобы и его отметили.

Никогда не понимал и не разделял хамского отношения к людям. Вот и в тот раз собрал всех причастных к спасению моста, поблагодарил каждого от своего имени, налил по рюмке и выпил с мужиками за здоровье и долгую счастливую жизнь.

Никогда не забуду тот случай… Мне и сейчас порой снится, как иду по качающемуся мосту через Мрассу, борюсь с потоками воды, норовящими утянуть меня вниз, а спасительный берег все не приближается…

О Новокузнецке

В Междуреченске я проработал пять лет, а в 1978 году меня пригласил к себе замом Андрей Клепиков – начальник Новокузнецкого отделения дороги. Замечательный был человек, мудрый, с волчьим нюхом на все – и на плохое, и на хорошее.

Не хочу показаться мистиком, но, считаю, в жизни иногда приключается нечто сверхъестественное, с трудом поддающееся логическому объяснению. Скажем, у меня бывают сны, которые не только возвращают в прошлое, как в случае с мостом через Мрассу, но и могут предвосхищать события, заглядывать в будущее. Вот и незадолго до переезда в Новокузнецк я увидел вещий сон. Наяву мне и мечтать не приходилось, что Клепиков сделает выбор в мою пользу. На должность его зама претендовало несколько сильных кандидатов, и я не попадал в их число. Андрей Иванович, повторяю, был Личностью с большой буквы, он очень много сделал для развития новокузнецкого железнодорожного узла, который до сих пор надежно служит югу области. Клепиков мыслил стратегически, планировал на десятилетия вперед.

Словом, мне приснилось, что претенденты-конкуренты судорожно карабкаются куда-то вверх, а я вроде и не делаю ничего особенно, дышу ровно, но каким-то образом обхожу всех и вдруг оказываюсь впереди. И вот проходит немного времени, и становится известно, что замом буду я. Все ахнули, когда Андрей Иванович именно меня выдернул. С чем сравнить? Как из лейтенантов сразу перепрыгнуть в полковники!

Как снилось, так и получилось. Правда, карабкаться мне никуда не пришлось. Хотя фон перед моим назначением был не самый приятный.

Поясню.

Во второй половине семидесятых годов заведующим промышленно-транспортным отделом горкома КПСС Новокузнецка работал Николай Егорович Крюков. И вот как-то я сидел у него в приемной в ожидании аудиенции и через приоткрытую дверь прекрасно слышал все, о чем говорили в кабинете.

– Нам какого-то Тулеева подсовывают на Новокузнецкое отделение Кемеровской «железки», – громко говорил Крюков. – Должность серьезная, масштабная, а у этого деятеля имя и отчество такие, что и не выговорить. Мне минимум три дня их учить надо. Никого не могли найти попроще – Ивана Ивановича или Петра Петровича?

Кто-то из собеседников, чей голос я не узнал, попытался оппонировать Николаю Егоровичу, мол, именно за кандидатуру Тулеева как за профессионала и бьется дорога.

Что потом еще говорили в кабинете, я не слышал. После слов Крюкова к горлу непроизвольно подступил ком. Сразу вспомнились слова отчима Иннокентия Власова. Ведь он предупреждал, что с моим именем могут быть проблемы, предлагал взять его фамилию и отчество. Я заупрямился, решил проявить характер, оставив без изменений все, что получил от матери с отцом, и вот теперь, значит, расхлебываю эту кашу. Такая злость меня взяла! Нет, не конкретно на Николая Крюкова, а на глупую ситуацию. Неужели не получу интересную работу из-за подобной нелепицы?!

Старшее поколение помнит: в советское время назначение на любую высокую должность проходило через процедуру утверждения в партийных органах. Первый секретарь Новокузнецкого горкома КПСС Николай Спиридонович Ермаков настоял на моей кандидатуре. Николай Егорович не посмел возразить начальнику, а может, уже порепетировал и научился произносить: Аман Гумирович.

Сегодня Крюков по-прежнему руководит Новокузнецким заводом резервуарных металлоконструкций, он несколько раз избирался в Совет народных депутатов Кемеровской области, к слову, не без моей личной поддержки. За долгие годы сотрудничества у нас с Николаем Егоровичем сложились хорошие, можно даже сказать, отличные отношения. Тем не менее эпизод с именем, «которое не выговорить», я не забыл. Не затаил, чтобы при удобном случае посчитаться или, упаси боже, отомстить, а именно так: не забыл.

Однажды на торжественном приеме Крюков произносил цветистый тост в мою честь, я дослушал до конца, а потом взял да напомнил тот старый случай. Николай Егорович сильно удивился: «Откуда знаешь?» Ну я и ответил: «Хочу дать тебе совет. Когда проводишь совещания, дверь кабинета плотнее прикрывай…»

А теперь, собственно, о Новокузнецком отделении. По форме оно напоминает вытянутый треугольник с вершинами в Таштаголе, Междуреченске и Белове. Мы обслуживали крупнейшие промышленные центры Кузбасса, включая Новокузнецк, Прокопьевск, Киселевск, Осинники…

Станции, как известно, бывают тупиковые, промежуточные и узловые. На последних оборудованы специальные горки, на которые затягивался поезд, после чего начинался роспуск вагонов: один – на Ленинград, другой – на Байкал, третий – еще дальше, в Читу или Хабаровск… Распускаешь с горки один поезд, в итоге собираешь другие: сорок вагонов ждут отправки на Урал, еще полсотни – на Волгу. Составляешь поезда – и в добрый путь, по домам.

Две крупные узловые станции на Кемеровской железной дороге, где формировали поезда по разным направлениям Советского Союза, носили названия Новокузнецк-Восточный и Новокузнецк-Сортировочный. Их реконструкцией в свое время занимался Андрей Клепиков, сделал много, и все же логистические возможности станций оставались ограниченными. Нам вечно не хватало путей. Как студенту – одной ночи при подготовке к экзамену. Сколько раз случалось: из-за недостатка мощностей закручивалась так называемая восьмерка, вагоны ходили по кругу, а сформировать состав не могли.

Когда Андрей Иванович назначил меня своим замом, я сразу включился в работу, взял с места в карьер, пытаясь оправдать его выбор. Узел большой, проблемы – горой. Казалось, в Мундыбаше и Междуреченске пахал как папа Карло, но в Новокузнецке нагрузка кратно возросла. Семью почти не видел: утром уходил – пацаны еще спали, ночью возвращался – они уже спали. Тридцать первого декабря чуть ли не до боя курантов сидел за рабочим столом, пытаясь свести концы с концами: отчетность не закрывалась, а страна ждала, когда Новокузнецк отрапортует по итогам четвертого квартала.

С чем были связаны сложности? В одном вагоне везли слесарные инструменты, во втором – посуду и хрусталь, в третьем – сливочное масло, в четвертом – водку. Вагоны должны подходить друг к другу бережно и нежно, состыковываться максимально аккуратно. Если вовремя не остановить, не затормозить, один может так шарахнуть по другому, что вместо хрусталя только звон останется.

Чтобы не допустить подобных ЧП, которые могли влететь в приличную копейку, на железной дороге существовала специальная профессия – башмачник. С помощью специальных вилок на пути укладывались тормозные колодки и закреплялся подвижной состав. Порой работа башмачника напоминала настоящее искусство, и в этом сравнении нет никакой натяжки и преувеличения. Даже малейшая ошибка в расчетах грозила потерями, порчей народного имущества. Железная дорога за любой косяк расплачивалась огромными штрафами, поскольку по договору несла ответственность за принятый к перевозке груз.

Говорят, трус не играет в хоккей. Может, и так, не знаю, не проверял. Зато могу утверждать другое: в башмачники он, трус, точно не сунулся бы. Для этой профессии требовалось мужество или на худой конец безбашенность. Далеко не каждый способен тонко и точно все рассчитать, а потом успеть поставить на рельсы тормозной башмак и отскочить в сторону, пока тебя не размазал по полотну громадный вагон. Опасная работа, сродни шахтерской! Длину тормозного пути прикидывали в основном на глаз. Со временем ручной труд был вытеснен механикой, башмачников мы с дороги убрали, оставив несколько человек, что называется, для штучной, ювелирной работы. На смену людям пришла техника – дистанционно управляемые замедлители, которые сделали процесс гораздо более безопасным.

Но это случилось позже, а тогда, в конце семидесятых, приходилось иметь дело с башмачниками. А это та еще братия. Как и мойщики вагонов, в основном из бывших зэков. Отчаянные мужики! В Кузбассе ведь много тюрем. Попадались среди вчерашних сидельцев и хорошие люди, оказавшиеся в наших столь отдаленных местах не за банальную уголовку, а как жертвы сталинских репрессий, мотавшие срок по пятьдесят восьмой статье.

Хотя, сказать по совести, встречались по большей части отнюдь не декабристы и не революционеры, а махровые рецидивисты. И с ними важно было поступать по справедливости, ни в коем случае не врать. Обманешь или кинешь – работать не будут.

Случалось, башмачники разбивали вагоны. Созывалась комиссия, разбиравшая, что испортили, на какую сумму. Удивительным образом среди пострадавших чаще всего оказывался вагон… с водкой. Неведомым образом узнавали заранее, где, что и когда будут везти! Накажешь провинившуюся бригаду – кого-то оштрафуешь, закоперщиков уволишь. На какое-то время вроде затихнут. До следующего вагона с водкой… Впрочем, встречались сплоченные и ответственные бригады, они трудились четко и аккуратно, обходились без сбоев и происшествий. Но это скорее исключение для башмачников.

Мне было интересно работать, получал удовольствие от процесса и результата, но всегда чувствовал страх. Душный, липкий, противный. Как холодок между лопатками. Стоило не выполнить хотя бы что-то из многочисленных поручений, допустить аварию или, не дай бог, крушение поезда – и все! Тут же начиналась свистопляска. Горкомовские товарищи по любому поводу пугали исключением из партии. Размахивали этой страшилкой передо мной, как бандит кастетом в драке.

Впрочем, в состоянии перманентного страха пребывал не только я. Предложение гнать из партии, автоматически лишавшее человека должности и любых перспектив в будущем, слышали в свой адрес руководители разных уровней по всей стране. Мы жили в вечном мандраже, ожидая отчетных собраний и селекторных совещаний, строившихся по принципу «выполнил – не выполнил». Отчитываться приходилось и по партийной линии на местном уровне, и в министерстве в Москве.

Аварии в наших краях чаще случались зимой: рельсы от сильных морозов лопались, расходились. Как-то пассажирский поезд Таштагол – Новокузнецк сошел с рельсов, хорошо хоть, успел миновать железнодорожный мост. Быстро поднять вагоны не получилось, чтобы подвозить еду и воду пассажирам, пришлось организовать волонтеров. В норматив, отпущенный для ликвидации аварии, мы не укладывались, и, чтобы происшествие не переквалицифицировали в более тяжелую категорию – крушение, за которое потащат на ковер в Москву, все спешили. Почти сутки в тот раз мы проковырялись.

В первые часы я едва не околел от холода, руки-ноги чуть не обморозил: поскольку торопился к месту ЧП, не стал заезжать домой и оказался непредусмотрительно легко одетым посреди скованной стужей тайги. Мужики утепляли меня уже на месте. Разумеется, употребление алкоголя на работе категорически запрещалось, но в обед каждому налили минимум по полстакана водки. Иначе на таком холоде было не выжить. И мне предложили выпить сорокаградусной для внутреннего согрева, а я к крепким напиткам был не приучен, в Майкопе и Тихорецке только вино употреблял, да и то бокал, от силы – два.

А тут мужики напустились: «Чего сидишь? Пей!» Делать нечего. Я и махнул стакан. Обед закончился, все потянулись к рабочим местам, а я не могу подняться из-за стола. Ног не чувствую, не держат. Конкретно поплыл! Одно слово: начальник! Но, знаете, никто слова не сказал, не упрекнул. Люди сделали вид, будто не заметили.

Народ у нас работал по большей части хороший, хотя, врать не буду, и подлянок с предательством тоже хватало. Нет-нет, да и шепнет какой-нибудь доброхот Андрею Ивановичу: слышь, Аман-то на твое место метит. Но Клепиков отмахивался от таких шептунов, как от назойливых мух, и доверял мне. Прожженный, опытный – настоящий большевик! – он ни разу не пересказывал мне чужие интриги и сплетни. Лишь когда в 1991 году я пошел на выборы, став кандидатом в президенты России, Андрей Иванович вдруг признался: «Знаешь, Аман, всегда считал тебя карьеристом, а ты вдруг попер против действующей власти. Вот не думал, что ты способен на это…» Честно говоря, не ожидал услышать о себе такое. Столько лет проработали плечом к плечу, а человек не понял главного обо мне, не уловил сути. Я никогда не шел по головам, не подсиживал, не подличал. Да, мог быть жестким, возможно, порой даже излишне суровым, но и с себя ведь всегда спрашивал со всей строгостью, не позволял никаких поблажек. Все было посвящено делу, работе.

Пожалуй, единственной отдушиной для меня в те годы стал… волейбол, которым я неожиданно увлекся в Новокузнецке. До смешного доходило. Сижу за столом, работаю, пишу очередной отчет. Вывожу на бумаге букву «в», и вдруг меня словно катапультой выбрасывает из кресла. «В» – волейбол! Быстро-быстро доделываю самое неотложное и бегу на спортплощадку. Три раза в неделю выпадал из рабочего ритма на пару часов. У нас и команда подобралась замечательная, дружная. После игры шли в парилку, травили анекдоты, шутили, смеялись. Это было яркое, светлое пятно в нескончаемой череде трудовых будней.

Ну еще по воскресеньям мог выбраться с сыновьями в бассейн.

Там, в Новокузнецке, я понял, что для грамотного управления этим участком дороги необходимо знать технологию предприятий, которые обслуживаешь. Для Кузнецкого металлургического комбината и второго гиганта, Запсиба, было принципиально важно, какой груз подается в первую очередь, а какой – во вторую. Так и с выгрузкой: что-то требовалось вывозить срочно, а какая-то продукция могла подождать. В противном случае возникал риск остановки производства…

Отдельная тема – опыт Динмухамеда Кунаева, ставший настоящей школой для меня. Часто его вспоминаю. Член политбюро ЦК КПСС, трижды Герой Социалистического Труда, академик. Он долго руководил компартией Казахстана и много сделал для своей республики, а когда в конце восьмидесятых годов прошлого века его сняли с поста, в Алма-Ате прошли массовые акции протеста – так народ выразил поддержку своему руководителю. Это был человек-глыба, настоящая величина в политике. Мы встречались уже после его отставки, и как-то Динмухамед Ахмедович дал мне на память свою карточку, визитки тогда еще не вошли в моду. На ней было написано: «Кунаев Д. А., горный инженер». И все – ни одной должности или звания. Я сильно удивился, но на вопрос «Почему?» получил ответ: «Знаешь, Аман, если бы я не состоялся как горный инженер, не был бы тем, кем стал». Эти слова врезались мне в память. И сегодня четко сознаю: не стань я хорошим инженером путей сообщения, вряд ли смог бы работать губернатором и чего-то добиться на этом посту.

О выговорах

Вспоминаю случай. В свое время на Запсибе ввели в строй второй конвертерный цех мощностью три с половиной миллиона тонн стали в год. А чугуна для этого объема не хватало. Решили перебрасывать его на Запсиб с Кузнецкого металлургического комбината. А как? Сначала предполагалось проложить прямую ветку между предприятиями с мостом через Томь. Подсчитали – дорого! Такое советской экономике, которая тогда уже старалась, по словам генсека Брежнева, быть экономной, оказалось не по карману. Нашли способ дешевле, зато крайне опасный: использовать имеющуюся железнодорожную сеть, везти раскаленный металл через город – по виадукам мимо пассажирской станции Новокузнецк, а дальше – между жилыми домами, вблизи школ и детских садов… Риск колоссальный! И дистанция приличная – тридцать пять километров.

Мы постарались продумать малейшие технологические детали. На КМК чугун заливали в сигарообразный миксер длиной несколько десятков метров и общим весом восемьсот шестьдесят пять тонн. Это много, очень много! Нагрузка на полотно превышала допустимую в два с лишним раза. Корпус «сигары» изготовили из сорокамиллиметровой стали, обложили огнеупорным кирпичом, а сверху укутали слоем асбеста, и все равно емкость дышала нестерпимым жаром.

И по пути следования приняли чрезвычайные меры предосторожности: на каждом километре уложили по две тысячи шпал (невиданная плотность!), три тепловоза шли впереди «сигары», три – сзади. От всех служб требовалась максимальная синхронность действий. И вот эта конструкция, напоминающая фугас, медленно ползла по городу, где ходили люди, трамваи, автобусы, электрички… При этом необходимо было уложиться в технологические требования, четко вписаться в отведенное на перевозку время, чтобы чугун не остыл в пути. Подобного опыта в нашей стране не было!

Одного такого рейса с лихвой хватило бы, чтобы поседеть как лунь, между тем горячая в прямом и переносном смысле линия действовала до 1990 года, пока на Запсибе не отпала потребность в этом чугуне. Несколько лет наша переправа отработала без единой аварии, сучка и задоринки! На пике загрузки ежедневно между заводами курсировало от семи до пятнадцати «сигар».

Эпопея с перевозкой чугуна обернулась для кого-то орденом, для других – премией, а я схлопотал первый выговор в новой должности заместителя начальника Новокузнецкого отделения Кемеровской дороги.

Повторю: нам приходилось возить тысячеградусный металл бок о бок с горожанами, с пассажирскими поездами и электричками. Случись авария, последствия наверняка были бы катастрофическими. Даже если бы чудом удалось избежать жертв, железная дорога надолго была бы выведена из строя. Как сгрести с путей сотни тонн застывшего чугуна? Опять же – на каждом шагу мирные, не подозревающие об опасности люди. Поэтому я подолгу инструктировал машинистов, такой жути на них нагонял, что мама дорогая! Ввел жесткие условия допуска, заставлял сдавать экзамены – проще было защитить диплом или сразу поступить в академию.

Одно из моих распоряжений гласило: на станции миксеру двигаться лишь в том случае, если справа и слева нет пассажирских поездов, пути свободны. Естественно, сразу же нарушилось расписание пригородных электричек. Высокое начальство встало на дыбы: «Кто позволил?» Я тоже уперся: «Опасно!» Ну и схлопотал выговор за излишнюю принципиальность. Но, думаю, это была полезная упертость, может, благодаря ей и не случилось за все время ни одной аварии.

Мне та операция с КМК и Запсибом по ювелирности, точности и четкости до сих пор представляется чем-то сродни работе космонавтов на орбите. Кстати, когда мы только осуществили первые перевозки, американцы засекли со своих спутников передвижения составов и сообщили по «Голосу Америки», мол, в Новокузнецке начались какие-то подозрительные маневры со стратегическими ракетами. Мы тогда долго хохотали.

Честно говоря, в моей трудовой биографии есть немало выговоров, которыми горжусь и сегодня. Они как нашивки за боевые ранения. Вот еще одно, когда «пуля» прошла, не зацепив жизненно важных органов.

Это было году в 1983-м или около того. Помню, что уже работал начальником Новокузнецкого отделения после ухода Андрея Клепикова. Как-то о встрече со мной попросил Николай Шатилов, один из руководителей Таштагольского района. Горная Шория – край не самый близкий даже по сибирским меркам. Я еще подумал, что без особой причины Николай Иванович в такую даль не отправится. Наверняка что-то случилось. И точно. Зашел Шатилов в кабинет и начал с порога: «Помоги, Аман Гумирович, не знаю, как быть».

В то время молоко в Таштагол везли из Тяжина в специальном вагоне-термосе. Тогда любые перевозки грузов в Горную Шорию осуществлялись исключительно поездами, автомобильных дорог еще и в помине не было. От Тяжина до Таштагола – шестьсот с гаком километров, часов десять в пути, не меньше. Чуть выбился из графика – привозишь простоквашу и заслуженно получаешь по голове от начальства. Ведь в Таштаголе все ждут свежее молоко – и ребятишки в детских садах, и бабушки в очередях.

Молоко доставляли строго по графику трижды в неделю. И вдруг в рефрижераторе отказала холодильная установка. Шатилов сразу позвонил в Кемерово, в обком КПСС, и сделал заявку в МПС на срочный ремонт старого вагона. Ответили: «Ждите». А пауза может длиться месяц или два, может, и три. Значит, все это время город будет без молока?! Николай Шатилов справедливо рассудил, что дети ждать не могут, и попросил меня о помощи.

Я уточнил у своего заместителя: «Ты в курсе?» Тот подтвердил: «Да, знаю, вагон вышел из строя».

Что делать?

И тут меня осенило. Говорю: «Николай, есть вариант, но за него нам могут головы открутить и сказать, мол, так и было. Зато люди страдать не будут. Готов рискнуть?» Николай Иванович согласно кивнул. Я отдал команду: «В первом же составе, где увидите вагон-термос, выдергивайте его! Под любым предлогом». Нашли рефрижератор, на боку крупно написали: «Болен». Дескать, сломался. И… стали возить в нем молоко в Таштагол. Взяли, конечно, на время. Вроде бы как ремонтируем, а в действительности он исправно бегает.

Естественно, хозяева вагона через какое-то время стали проявлять обеспокоенность, спрашивать, в чем дело, что с вагоном? И вообще, где он? Так сказать, не значится ни среди «больных», ни среди «здоровых». Пришлось на ходу сочинять легенду: мол, заклинило колесную пару, букса полетела… Хозяева на время успокоились, еще подождали, а потом догадались, что мы темним. Ясное дело, пошли жалобы в министерство. Вскоре мне позвонили: «Тулеев, опять самовольничаешь? Зачем забрал чужой вагон?» Я пытался объяснить ситуацию, но доводы никого не интересовали. О моем проступке доложили министру. В результате мне выговор от МПС, а Шатилову – по молодости лет – замечание по партийной линии.

К тому времени таштагольский вагон отремонтировали, и я утешал себя тем, что цель оправдала средства.

Вскоре похожая ситуация вышла уже не с молоком, а с картошкой. Правда, на этот раз мы быстро отдали чужой вагон, хозяева не успели его хватиться. Конечно, я понимал, что совершаю серьезный проступок, по сути, рейдерский захват. Но мы ведь рисковали не ради личных интересов или какой-то еще шкурной корысти.

Руководитель должен брать на себя ответственность, особенно в сложных, спорных ситуациях. Иногда по инструкции вроде так и делать нельзя, а в реальной жизни приходится. Невозможно все предусмотреть. И если понимаешь, что за тобой не бумажки, а живые люди с их проблемами, заботами, то нарушаешь. Вот почему и сегодня мне не стыдно за подобные выговоры…

Новокузнецк – сложнейший железнодорожный узел. Как-то на станции встали поезда и не могут разъехаться – ни на запад, ни на восток. Пробка хуже, чем на Садовом кольце в Москве в час пик! Домой не пошел, прилег покемарить на диванчике в кабинете. И приснилось мне, как развести поезда. Вскочил, умылся – и бегом к диспетчерам: «Делаем так!» Сотрудники службы движения посмотрели на меня с недоумением: не инженерное, дескать, решение, нас в институтах этому не учили. Но я жестко потребовал: «Выполняйте!» Сделали, как велел, поезда разъехались, после чего все заговорили, какой я умный и талантливый. Хотя в действительности решение мне приснилось. А признаться в этом опять же было стыдно. Все время чего-то стеснялся…

Наверное, у многих в жизни случались чудесные озарения, когда в трудный, критический момент вдруг находится выход из, казалось бы, глухого тупика. Кто-то говорит о шестом чувстве или интуиции, а я предпочитаю благодарить ангела-хранителя. Он есть у каждого человека, надо лишь вовремя услышать его голос. Я старался чутко улавливать сигналы, ангел действительно поддерживал меня в наиболее тяжелых ситуациях.

Пока же на календаре – середина восьмидесятых.

В какой-то момент начальник Кемеровской железной дороги Валерий Бутко рекомендовал меня на должность своего первого заместителя. Обком партии поддержал это предложение. Но одновременно с этим ходатайством на стол министра путей сообщения СССР Николая Конарева легло письмо от руководителей профсоюза железнодорожников. Они настаивали на снятии Тулеева с должности начальника Новокузнецкого отделения. Вот и получилось, что меня хотели сразу и повысить, и уволить. Цирк с конями!

Почему не заладилось с профсоюзами? Из-за социалистического соревнования. Точнее, из-за того, чем сопровождалось подведение его итогов. Все заканчивалось обильными возлияниями, пьянками-гулянками. Каждое переходящее красное знамя обмывали так, что пропивали не только победную премию, но и часть зарплаты. Меня такая «традиция» сильно тяготила. Да и денег лишних в доме не было. Мы не бедствовали, конечно, но и не шиковали. Находили более важные цели, чтобы потратить премию, чем спускать ее на водку. Словом, я стал избегать «чаепитий». Ко мне лезли с попреками: «Почему сторонишься, юноша?» Как-то я не утерпел, в лицо заявил: «Если уж взялись пить, хотя бы делайте это в стороне от людских глаз!»

Ершистость мне скоро припомнили, накатав в МПС кляузу, куда приплели все что можно. На краски не поскупились, обрисовали ярко. Николай Конарев вызвал меня к себе на ковер. Хочу, говорит, на этого уникума посмотреть.

– Всякое видел на своем веку, – сказал Николай Семенович, – но, чтобы одна инстанция предлагала человека назначить на более высокую должность, а другая – гнать прочь за профнепригодность, такое – впервые. Что будем делать?

Я только плечами пожал: вы – министр, вам и решать…

В общем, ничего не сделали. Не уволили, но и не повысили.

Об обкоме

В марте 1985 года генсеком ЦК КПСС стал Михаил Горбачев. Вскоре начались кадровые перестановки и на местах. Николая Ермакова, которого я хорошо знал еще по его работе в Новокузнецком горкоме партии, назначили первым секретарем Кемеровского обкома. Умнейший был человек, руководитель от бога!

Николай Спиридонович пахал без передыху и в новую команду подбирал таких же увлеченных, готовых целиком отдаваться работе, жить интересами дела.

Обо мне Ермаков тоже вспомнил, предложил:

– Пойдешь заведующим отделом транспорта и связи, Аман?

Я отказался, почти не задумываясь:

– Спасибо, Николай Спиридонович, но обком – не по мне. Люблю то, чем занимаюсь, чувствую себя на месте…

– Не торопись с ответом, – настаивал Ермаков. – Хорошенько все взвесь и через три дня позвони!

После чего продиктовал номер домашнего телефона.

Я выдержал паузу и спустя трое суток повторил в телефонную трубку:

– Еще раз благодарю за доверие, но предпочел бы остаться в Новокузнецке на дороге…

Николай Спиридонович помолчал секунду и бросил лишь одно слово:

– Ладно.

После чего пошли короткие гудки…

По тону я уловил: мой отказ не понравился Ермакову, но я действительно комфортно чувствовал себя на посту начальника отделения и никуда не рвался.

Через какое-то время встретились на пленуме Новокузнецкого горкома. Он опять за свое:

– Как не понимаешь, Аман? Я ведь предлагаю делать то же, чем занимаешься сейчас, но в масштабах области. Ты здесь решаешь тактические задачи, а там будет стратегия, перспектива. Станешь транспортным штурманом Кузбасса!

Звучало соблазнительно, Николай Спиридонович умел быть красноречивым и убедительным, однако я чуть не со слезами на глазах опять принялся умолять оставить меня где есть. Терпение у Ермакова иссякло, он перестал сдерживаться и начал ругаться, сказав в сердцах: «Ничего-то ты не смыслишь, Аман! О чем с тобой говорить? Не созрел еще!» Развернулся и отошел в сторону.

Вскоре приходит телеграмма: «Товарищу Тулееву. Прибыть на пленум Кемеровского обкома. При себе иметь партийный билет». Деваться некуда, дисциплина! Приехал, и Ермаков без всяких предисловий заявил, мол, хватит упираться, ты не девица красная, чтобы я за тобой годами бегал с уговорами, завтра выходишь на работу. «Пойми, дело интересное, нужны знающие люди. Если в чем-то сразу не разбираешься, в процессе освоишь. Это как маленькое государство, и ты в нем – король».

Вот так и стал я завотделом, хотя долго еще потом переживал, при любом удобном случае просил отпустить на железную дорогу. Впрочем, Николай Спиридонович оказался прав в главном: на новом месте я занимался знакомым делом, но на качественно ином уровне. Горизонт как бы отступил, раздвинулся, выявив ранее невидимое, недоступное. Изменились и масштаб, и инструмент мышления. Три года в обкоме под руководством Ермакова стали хорошей школой.

Он много мне дал. Один из его уроков – совет письменно излагать мысли. Ну и мой армейский опыт службы политруком тоже пригодился. Публично выступать мне приходилось часто. Привык к каждому выходу на трибуну или к микрофону тщательно готовиться, записывать самые важные мысли. С памятью у меня по сей день полный порядок: я в состоянии удержать в голове десятки цифр, фамилий, планов, заданий. Не скрою, мне даже нравилось, когда подчиненные начинали ворчать: «Тулеев никогда ничего не забывает!» Думал про себя: «Так и надо, правильно! Нечего расслабляться!»

Николай Спиридонович не уставал повторять: «Аман, перед принятием важного решения, выступлением на совещании проштудируй справочники, проанализируй документы, узнай различные мнения и точки зрения. Не ленись!»

Я и сам вскоре почувствовал: разговорная речь может оказаться излишне расплывчатой, эмоциональной. Увлечешься какой-то мыслью и потеряешь канву, собьешься на частности. Если же тезисы записывать, это заставляет строже относиться к каждой произносимой фразе. К тому же, пока пишешь, рождаются новые идеи.

И позже, став губернатором с пулом помощников и тех, кого называют заморским словом «спичрайтеры», никогда не писал речи и доклады от первой до последней буквы. Как правило, после предварительной скрупулезной работы мне хватало одного-двух листочков тезисов с ключевыми фразами, базовыми цифрами, чтобы «зацепиться» за мысль. В итоге удавалось сохранять железную логику изложения. И сегодня следую этому правилу, когда выступаю с лекциями перед студентами.

А тогда в Кемерове я лишь постигал науку публичного политика, делал первые шаги. Едва получил жилье, сразу перевез семью. Квартиру нам дали в районе Шалготарьян, названном так в честь города-побратима в Венгерской Народной Республике. В панельную новостройку на окраине въезжали поздней осенью 1985 года. Асфальт положить не успели, и вокруг царила непролазная грязь. В квартире стояла дикая холодрыга, тонкие стены промерзли насквозь. С четырех утра под окнами автобусы прогревали дизели: по соседству находилась конечная остановка городского маршрута. Выхлопные газы наполняли спальню, дышать было нечем, воняло страшно.

Расстояние от дома до обкома – километров пять, если идти короткой дорогой. Вставал я рано, влезал в высокие резиновые сапоги, чтобы не испачкать цивильную одежду, брал в руки туфли и шагал заре навстречу. Параллельным курсом двигались те, кто спешил на утреннюю смену на заводы и фабрики. Правда, по вечерам мы возвращались в разное время: в обкоме рабочий день был ненормированным, засиживаться допоздна считалось нормой.

Тех утренних попутчиков встречал и много лет спустя, они подходили, напоминали: «Мы с вами, Аман Гумирович, когда-то вместе грязь месили в Шалготарьяне».

В обкоме я курировал транспортную составляющую Кузбасса, при этом сам продолжал оставаться «безлошадным»: служебная машина мне не полагалась, на собственную еще не заработал. Зато шишки сыпались со всех сторон: где-то вагоны для угля не пришли, в другом месте цистерны не подали, в третьем пропали дизель и бензин. Я отвечал за ритмичную работу железной дороги, автомобильного транспорта, гражданской авиации, за завоз нефтепродуктов… Представляете? С утра до ночи слышишь: давай, давай, давай! И никого особо не волновало, где я должен был брать. С началом уборочной начинался полный дурдом. Рвали на части, забот – вагон и маленькая тележка, а в отделе – три инструктора, у которых опыта меньше моего. С некоторыми проблемами я сталкивался впервые в жизни!

Работа в обкоме научила обо всем думать с точки зрения интересов государства. Это не высокие слова, а уже стиль жизни, который ничем не вытравить.

Поварился я в бурлящем котле с год или около того, потом Николай Спиридонович вызвал меня и сказал: «Разведку боем ты, Аман, прошел, поезжай-ка теперь в Академию общественных наук при ЦК КПСС, там набирайся ума-разума». Менее всего я хотел оставлять участок работы, где только-только начало получаться. Попытался отбояриться: «Товарищ первый секретарь, да какой из меня академик?» Но Ермаков оказался непреклонен: «Давай без дискуссий, собирайся и езжай. Обучение заочное, сдашь экзамены, через три месяца вернешься, ничего страшного за это время здесь не случится». Настоял, как обычно.

И вот меня вместе с еще двумя коллегами – заворготделом Дубовицким и секретарем по углю Лютенко – отправили за знаниями в Москву. Не скажу, будто почерпнул нечто нужное и важное за годы учебы в академии. Там, как и везде в советское время, гоняли по кругу одну и ту же пластинку под названием «Капитал» Маркса. И все же польза от тех регулярных поездок в столицу была, заключалась она в общении с одногруппниками – секретарями обкомов и горкомов, руководителями крупнейших предприятий из разных республик Советского Союза и, как тогда говорили, братских социалистических стран.

Яркие, самобытные личности с богатым жизненным опытом и сформировавшимся мировоззрением. Поговоришь вечерок с профессионалами такого уровня, утром проснешься, а в голове уже бурлят совершенно новые мысли и идеи. Это была хорошая школа жизни. Прав оказался Ермаков, палкой гнавший меня учиться.

В академии мы жили, можно сказать, коммуной, особой нужды выходить на улицу не было. Все, что требовалось для учебы и отдыха, находилось на территории. Вплоть до кинозалов, магазинов и кафе. Мы существовали будто в автономном плавании.

К сожалению, отношения с однокурсниками не сохранились, они закончились вместе с учебой. Формально соцлагерь еще оставался, но начавшаяся перестройка уже развела вчерашних союзников по разным полюсам.

Я принял Горбачева восторженно, аплодировал его речам про ускорение и плюрализм, радовался объявленной свободе и демократии, хотя и не понимал, какая может быть свобода на железной дороге. Это же полувоенная организация, в которой все подчинено строжайшей дисциплине. Как сочетать армейский порядок с гласностью, перенести ее на производственные отношения?! Если машинисты и путейцы начнут рассуждать, вместо того чтобы выполнять приказы, порядка не будет. Именно это вскоре и произошло, слишком расслабился народ за годы перестройки…

В принципе, могу объяснить зачарованность Михаилом Горбачевым: он пришел к руководству партией и страной на гнетущем эмоциональном фоне, после трех похоронных процессий кряду. С 1982 по 1985 год последовательно в мир иной отправились престарелые генеральные секретари ЦК КПСС Брежнев, Андропов и Черненко. От предшественников новый лидер выгодно отличался возрастом, общительностью, непосредственностью, редкой словоохотливостью. Мог неожиданно остановить «членовоз» посреди улицы – хоть в Ленинграде, хоть в Вашингтоне, чтобы поприветствовать высыпавших встретить его горожан. Складно, без бумажки рассуждал о высоких государственных материях. Страна приняла Михаила Сергеевича с распростертыми объятиями, поскольку в кои-то веки люди увидели у руля энергичного руководителя, а не дряхлого старика на троне.

Но, как нередко бывает, форма не соответствовала содержанию. Я искренне вслушивался, вчитывался в программные речи, статьи Михаила Сергеевича, а их было великое множество, старался уловить, что она из себя представляет, эта перестройка. И не находил ответа.

Ничего, кроме общих разглагольствований о необходимости перестраиваться. Никаких конкретных мер, шагов. Не знаю, нужно ли сейчас ворошить прошлое, но, поскольку мы договорились вести честный разговор, скажу, что среди причин развала Советского Союза вижу двуличность руководства страны, в первую очередь партийной верхушки во главе с Михаилом Горбачевым: говорили одно, а делали другое. И у нас в Кузбассе не все руководители обкома в годы перестройки оказались на высоте.

Помню, в начале девяностых сильнее всех нападал на меня сын бывшего секретаря обкома по угольной промышленности Анатолия Лютенко. Кстати, именно он стал инициатором демонтажа памятника Ленину в Кемерове. Не поленился ночью подогнать кран на площадь Советов, попытался свалить скульптуру с постамента. Хорошо, полковник милиции Василий Жмурко успел выбежать из соседнего здания и остановил вандализм. Вот и пойми, как Анатолий Федорович воспитывал отпрыска. Видимо, на работе вещал одно, а в семье нашептывал совсем иное.

Кстати, публичным обвинителем КПСС в Конституционном суде выступал еще один бывший секретарь Кемеровского обкома Владимир Лебедев – по идеологии. Сначала он рубаху на груди рвал за любимую партию, а потом, когда ветер поменялся, вмиг переметнулся на сторону рабочего движения, стал там чуть ли не лидером. Тот, кому по рангу полагалось быть самым убежденным, подкованным коммунистом, оказался по другую сторону баррикад. Вот как это возможно? И тогда не понимал, и сегодня в толк не возьму.

Впрочем, в острые политические дебаты в тот момент я не ввязывался, на них не оставалось ни времени, ни сил.

О сыре с плесенью

Двадцать седьмого марта 1987 года Николая Ермакова, к сожалению, не стало, он тяжело заболел, и врачи оказались бессильны. Николаю Спиридоновичу только-только исполнилось шестьдесят лет. Мало пожил!

Если бы не эта смерть, может, в июле 1989 года горняки и не подняли бы бучу на шахте имени Шевякова в Междуреченске, не остановили бы тогда работу. Оттуда и началось забастовочное движение, накрывшее волной всю страну. Уверен, Николай Спиридонович принял бы жесткие меры, нашел способ остановить вал протестов, при нем события приняли бы совсем иной оборот.

Но случилось как случилось. Когда первым секретарем Кемеровского обкома партии стал приехавший из Москвы Александр Мельников, я снова стал проситься на железную дорогу. Александр Григорьевич хоть и не сразу, но согласился. Так после трех лет работы в обкоме в 1988-м я вернулся в родную стихию: приказом министра МПС меня назначили на должность начальника Кемеровской железной дороги. Прошел массу согласований и собеседований – от заведующего отделом транспорта и связи ЦК КПСС до членов ареопага из политбюро… Утверждал назначение председатель Совета министров СССР Николай Рыжков.

В общем, стал я железнодорожным генералом. Но отнюдь не свадебным. Работы меньше точно не стало, наоборот – прибавилось. Как и раньше, постоянно пропадал на службе. Ночные бдения случались сплошь и рядом. В принципе, посиделок при ясной луне можно было бы избежать, если бы правильно функционировала система. Каждый вечер в девять часов по Москве начиналось селекторное совещание в МПС с обязательным отчетом регионов: кто чего сколько и куда отгрузил. Разница между столицей и Кемеровом – четыре часа. Мы лишь начинали совещаться в то время, когда нормальные люди в Сибири уже второй сон досматривали. И ведь отчитываться должен был лично начальник дороги! Не раз просил московских начальников: уважаемые, начинайте отчеты с Дальнего Востока и двигайтесь потихоньку на запад. Какая вам разница? Люди «отстреляются» и спать домой пойдут. Нет, первыми докладывали Прибалтика и Украина! Пока до нас очередь доползет, на часах уже пять утра по местному. Сидишь за столом, носом клюешь, и тут в Москве, не дав тебе рта раскрыть, сообщают: ладно, сегодня уже все устали, идите отдыхать, завтра продолжим. А куда отдыхать, если мне через пару часов опять на работу?! Не знаю, как выдержал эти годы без сна и отдыха, наверное, молодость спасала.

Раз в квартал полагалось объезжать дорогу, инспектировать станции. Уходило на это дня два, и то если вприпрыжку. Начальнику дороги полагался специальный персональный вагон. За тамбуром и туалетом располагалось купе проводников, потом что-то вроде подсобки и кухня. Два или три купе отводилось для сопровождающей команды. Дальше шла моя спальня с душевой кабиной. И в торце – кабинет с длинным столом, за которым на каждом разъезде или узловой станции я собирал народ на совещания.

Трудные были годы, но интересные.

Эльвира Федоровна понимала, что у меня за работа, и никогда не предъявляла претензий, не жаловалась, что видит мужа дома по большим праздникам. Став начальником дороги, я начал хорошо обеспечивать семью, зарабатывал рублей триста-четыреста в месяц. Если пересчитать на нынешние деньги, получится, думаю, тысяч четыреста, не меньше. Очень прилично, а по тем временам – даже шикарно. Кроме того, на семью распространялся социальный пакет МПС: у железнодорожников были свои магазины, больницы, детсады, школы. Словно государство в государстве.

И о родне, оставшейся в Майкопе, я тоже не забывал. Перебравшись в Сибирь, продолжал поддерживать связь. У них не все складывалось гладко, мать не нашла общий язык с невесткой, женой моего брата Романа, и захотела переехать ко мне.

– Ты подумай, где Кубань, а где Кузбасс, – сказал я маме, но переубедить ее, если что-то решила, было невозможно.

Работая на железной дороге, я приобрел определенный вес, уважение. Помог маме получить квартиру в Междуреченске. Следом перебралась Галина, моя сестра. Она поселилась неподалеку, в городе Мыски. Спустя примерно год мать переехала к дочери, стала жить с ней и внучкой, моей племянницей Мариной.

Потом в Междуреченск переехал и Роман. Собственно, из-за него наше «великое переселение народа» и началось. Брат еще в Майкопе женился на девушке из Белоруссии. Красивая, видная, она почему-то сразу стала плохо относиться к матери. С первого взгляда между ними возникла нелюбовь. Своего дома у Романа в Майкопе не было, невестке пришлось жить под одной крышей со свекровью. Может, домашние ссоры и добили отношения, но только Роман со временем развелся и подался вслед за матерью и сестрой в Сибирь.

Я нашел ему работу, деньгами поддерживал, а брат взял да запил по-черному. Шут его знает с чего. Дурное дело не хитрое. Разговора со мной избегал, прятался. Но в итоге мы встретились, все же рядом жили. Я подарил Роману часы дорогие, швейцарские. А он их просадил через неделю. Банально пропил! Тут уж я разозлился не на шутку, но негодование свое высказать не успел, Роман исчез, как в воду канул. Я думал даже в розыск подавать, но сестра сказала: «Может, ему не нужно, чтобы мы его нашли. Натворил братец чего и теперь скрывается».

Ну я и не стал искать и вот уже лет двадцать о Романе не слышал. Не знаю, жив ли. Признаться, и с Галиной мы давно не общаемся. Поссорились…

Помню, как-то заехал проведать мать, которая уже плохо себя чувствовала, и очень расстроился, увидев, что она плохо ухожена и ей не оказывают положенного внимания. Я сгоряча и высказал сестре все, что думаю. Говорил жестко, как умею. Галина взвилась и заявила в ответ: раз такой умный, забирай мать к себе. А то ишь, выискался, нравоучения мне читает! Мол, я тоже не груши околачиваю, а работаю, не могу неотлучно дома сидеть. Так и возникло между нами недопонимание, разругались мы сильно. Мать переезжать ко мне отказалась, трудно в преклонном возрасте срываться с привычного места. Что делать? Я нанял двух женщин-медиков, раньше работавших в системе соцзащиты. Моей маме еще попробуй-ка найди подходящих сиделок, которые с ней сладили бы, характер у нее всегда был жесткий. Смотрю иногда, как в других семьях мать детей своих ласкает да зацеловывает, по головке без конца гладит. Вспоминаю собственное детство: у нас такого никогда не было. А вот взбучку запросто могла устроить.

К счастью, найденные мною сиделки пришлись ко двору, находились с мамой посменно, разговаривали, мыли, кормили. Совесть моя была спокойна: мать под присмотром. А с сестрой после того инцидента мы так и не возобновили отношения.

Сам во многом виноват… Расстояние от Мысков до Кемерова – менее трехсот километров, при желании можно добраться за три часа. Тем более что я бесчисленное количество раз проезжал мимо. Как начальник железной дороги инспектировал расположенный поблизости Междуреченск, став губернатором, наведывался и в соседние с Мысками районы. Мне бы, дураку, завернуть в гости, хотя бы на десять минут зайти в дом, а я вечно пролетал мимо. Все время куда-то торопился. Шестидесятилетие отмечал в Кемерове, не напомнил организаторам, чтобы пригласили сестру с племянницей, и тут уже они на меня безвозвратно обиделись. В этом полностью моя вина, не отрицаю.

О Галине знаю от общих знакомых, что живет с мужем, ее дочь Марина поселилась отдельно. Я оставил ей мамину квартиру. Марина единственная, с кем общаюсь, на праздники всегда посылаю деньги, подарки. Но, положа руку на сердце, должен признать: не сложились у меня отношения с родней.

На первом месте всегда стояла работа. Бессмысленно рассуждать, плохо это или хорошо. По-другому не мог жить. Нельзя везде успеть, все сделать. Конечно, из-за такого образа жизни в первую очередь страдали родные, близкие. Но я гордился результатами своего труда.

Сейчас у меня, по сути, один маршрут: дом – институт – дом, а раньше, еще несколько лет назад, когда постоянно мотался по Кузбассу, невольно подмечал: этот вокзал при мне строили, тот перрон я обустраивал, здесь пути прокладывал, тут контактную сеть устанавливал, а там пускал первые электропоезда.

Пока был начальником Кемеровской железной дороги, смог построить два выхода на Транссибирскую магистраль. Но занимался я не только экономикой, постоянно вникал и в социальные вопросы. В то время у нас много говорили о важности семьи, называли ее ячейкой общества. Может, я в чем-то обидел свою родню, недодал ей, зато о большой кузбасской семье, к которой относил всех жителей региона, заботился без устали.

Помню, как принял решение премировать наших женщин… свободным временем. Сначала применил эту практику на железной дороге, потом, став губернатором, распространил и на всю область, законодательно установив сокращенный рабочий день для тех, кто имеет несовершеннолетних детей. В бюджетных организациях в дачный период, с 1 мая по 1 октября, женщины стали работать по пятницам до трех часов дня. Конечно, это касалось предприятий, где позволял трудовой распорядок. При этом сохранялся полный размер зарплаты. Я пошел на такой шаг, чтобы оставалось больше времени, сил, внимания на семью, дом, детей: приготовить ужин, почитать книжки, погулять, проверить уроки… Учитывал и то обстоятельство, что для многих семей важным подспорьем являются приусадебные участки, огороды. Надо ведь и в саду поработать, заготовки на зиму сделать.

Более того, негласно я дал добро и на… нарушение женщинами трудовой дисциплины. Посчитал так: если будут справляться с обязанностями, пусть приходят на рабочее место чуть позже, а уходят пораньше. Что толку, если женщина влетает на проходную за минуту до звонка? Она же потом полтора часа в себя приходит, вспоминает, положила ли малышу, провожая его в садик, носовой платок, выключила ли утюг. А так спокойно, без нервов с утра управится по дому и ребенку даст поспать подольше… Не беда, если опоздает к началу рабочего дня, зато потом трудиться будет продуктивнее. И месячная норма часов при подобном гибком графике выполнялась.

Распорядился я и о том, чтобы добросовестным работникам в качестве бонуса к отпуску добавляли три оплачиваемых дня.

Я рассказывал, что еще в Междуреченске, желая заинтересовать людей, практиковал перераспределение фонда заработной платы: если стараешься – получи больше, воздух пинаешь – не обессудь. Социалистический принцип: «Каждому – по труду!» За три месяца производительность на станции тогда подскочила заметно. Но кто-то из доброхотов настрочил анонимку начальству: самоуправство! Приехала комиссия, грозила исключить из партии, усадить на скамью подсудимых… К счастью, обошлось, я отделался легким испугом.

Но тот опыт не забыл и использовал его, став начальником дороги. Даже баллы ввел для оценки деловой и творческой активности инженерно-технических работников. Все было наглядно: на видном месте вывешивали лист ватмана с фамилиями, а напротив каждой – набранные очки. Во-первых, каждый сразу мог увидеть, кто и как работает, во-вторых, от выраженной в цифрах активности зависело денежное вознаграждение. Больше баллов – выше премия, меньше – значит, и бонус соответствующий. А кто-то вообще оставался на голодном пайке!

Снова по инстанциям полетели жалобы: Тулеев неверно закрыл наряд, не так начислил премию, нарушил инструкцию… Проверяющие от нас не вылезали, без конца что-то искали. Я даже приказал не занимать один из кабинетов в управлении дороги, держать его свободным специально для гостей-контролеров. Конечно, подобное отношение действовало на нервы. Система требовала стричь под одну гребенку и разгильдяев, и добросовестных работников.

Мне как начальнику железной дороги остро не хватало материальной и иной заинтересованности подчиненных в своем труде, того, что в печати нарекли хозрасчетом.

До сих пор не могу найти ответ, почему в советское время нам покорялись мировые вершины качества в космической технике, авиастроении, военной промышленности, атомной энергетике – словом, в самых сложных и наукоемких отраслях, при этом мы не могли выпустить добротную, красивую одежду или бытовую технику, необходимые товары народного потребления. Условно говоря, с высшей математикой справлялись, а таблицу умножения не знали. Парадокс!

А как и чем мы питались? Тогда продукты не покупали, а доставали. Слово «дефицит» сопровождало нас по жизни.

Вспоминаю первую зарубежную поездку в ранге начальника Кемеровской железной дороги. И сразу в капиталистическую страну. В апреле 1990 года вместе с тогдашним директором Западно-Сибирского металлургического комбината Борисом Кустовым я поехал в Австрию. В Вене нам предстояло подписать важный контракт на поставку железнодорожной техники.

Хотя командировка пришлась на перестроечные времена и «окно в Европу» уже приоткрылось, тем не менее наследие железного занавеса сказывалось, большинство граждан Советского Союза, включая меня, не представляли, как живут люди в других странах, что покупают в магазинах, пьют, едят, сколько все стоит.

С однокурсниками Новосибирского института железнодорожного транспорта. 1973 год

Аман Тулеев. 1994 год

«Публично выступать мне приходилось часто. Привык к каждому выходу на трибуну тщательно готовиться»

«Трудные годы были, но интересные». Начальник Кемеровской железной дороги. 1988 год

из личного архива А. Г. Тулеева

После официальных переговоров в Вене, которые закончились успешно, я решил заглянуть в ближайший к нашему отелю супермаркет. Впервые увидев на прилавках сортов пятьдесят колбасы и не менее тридцати вариаций сыра, испытал настоящий шок. Все выглядело аппетитно, вкусно, было завернуто в яркие и красивые упаковки. Мне, советскому человеку, привыкшему к докторской колбасе и плавленым сыркам «Дружба», австрийский магазин показался местом райского изобилия. Какое-то время не мог поверить, что попал в рядовой гастроном, а не в закрытый распределитель для спецконтингента из числа местного начальства, потом увидел снующих вокруг обычных горожан и окончательно растерялся. Как такое возможно?!

Добил меня сыр с плесенью. Я не мог взять в толк, что это. Отозвал в сторону Бориса Кустова и показал: посмотри, мол, на это безобразие, испорченный товар на прилавок выложили, нет на них санэпидстанции! Мой напарник не раз бывал за границей и искренне не понимал, чем я возмущаюсь. Потом Борис Александрович сообразил, что речь о сыре, и едва не расхохотался. «Ну ты даешь, Аман! Это же деликатес! Производится по особой рецептуре и по специальной технологии. Плесень выращивают, чтобы придать сыру пикантный вкус. А ты хочешь скандал устроить!» И все равно я до конца не поверил в услышанное, подозревал розыгрыш, подвох. Так и стоял у прилавка с открытым от изумления ртом. До сих пор неловко становится, когда вспоминаю тот случай в магазине. Даже не представляю, что обо мне подумал переводчик-австриец, все-таки должность у меня была высокая – начальник дороги…

О куске мыла

В стране наступило смутное время. Компартия стремительно теряла авторитет, даже обкомы, еще недавно рулившие всеми процессами в регионах, теперь ни в грош не ставили, что уж говорить о горкомах и райкомах? То ли демократия в полный рост, свобода мысли и слова, то ли разброд и шатание. Михаил Горбачев повторял как мантру: гласность и еще раз гласность. Из ссылки в Горький вернули Андрея Сахарова, опубликовали работы Александра Солженицына, произведения других запрещенных авторов – писателей, философов, политологов, мемуары белогвардейских генералов. Люди из рук в руки передавали свежие номера «Нового мира» и «Знамени», зачитывались «Огоньком» и «Московскими новостями», где печатали сенсационные разоблачения и острую публицистику. Съезды народных депутатов СССР стали популярнее мыльных опер. Я, как и многие, замирал у телеэкрана, когда шли смелые и раскованные передачи «Взгляд», «До и после полуночи», «Прожектор перестройки»…

К сожалению, гласность не решила насущных проблем: чем кормить, во что обувать, одевать свои семьи. Лозунгами, извините, сыт не будешь, газетную статью на хлеб не намажешь.

Вполне приличным подарком на день рождения считался кусок импортного мыла. До карточек дожили! На муку, сахар, масло, мясо… Даже на соль и спички! Многие помнят шутку тех времен: «Если вы у нас в гостях пьете чай с сахаром, то мойте руки без мыла».

У людей в то время были деньги, и немалые, а потратить их оказалось не на что. Как начальник железной дороги, я зарабатывал в конце восьмидесятых годов около пятисот рублей. Хорошо получали шахтеры, многие из них, скопив денег, забирали семьи и уезжали в Краснодарский край. Там даже образовался город из бывших кузбассовцев. В Сибири ведь было как: приходишь в магазин, а на прилавках только банки с березовым соком. Пей, хоть залейся!

Основные продукты распределялись по талонам, даже за спиртным приходилось давиться в очередях, бутылка водки стала самой твердой валютой. В документальном фильме «Так жить нельзя» эти «пьяные» очереди красочно показал Станислав Говорухин. Царствие ему небесное. Режиссер много раз приезжал в Кемерово, мы с ним подружились. А после той картины, вышедшей весной 1990 года, разругались. «Что же ты делаешь?! – говорил я Станиславу Сергеевичу. – Зачем такую чернуху снимаешь? Хочешь добить страну?» Конечно, не Говорухин развалил Советский Союз, «заслуги» тех же Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе неизмеримо выше, но и Станислав Сергеевич, считаю, тоже внес лепту. Как и вся тогдашняя либеральная интеллигенция.

Народ был на взводе, спичку поднеси – рванет, как порох. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стало… мыло. Вернее, его отсутствие. Сами посудите, шахтерам есть нечего, детей одевать не во что, а тут еще выходишь из забоя – потный, грязный, уставший, а тебе элементарно нечем помыться. Вот народ и встал на дыбы! Мы, значит, под землей горбатимся, света белого не видим, а начальство нас за скот держит! Да пошло оно к едреной матери!

Люди страшно разъярились. Десятого июля 1989 года на междуреченской шахте имени Шевякова ночная смена отказалась сдавать аккумуляторы и самоспасатели, не стала расходиться по домам. Прибывшая на наряд первая смена, получив шахтерские лампочки, под землю не спустилась. Обе вышли на площадь перед горкомом партии. Выбрали забастовочный комитет. И покатилась цепная реакция: на следующий день бастовал уже весь Междуреченск. Еще через сутки – Прокопьевск, Осинники, Новокузнецк. Затем Киселевск, Анжеро-Судженск. К концу недели полыхал весь Кузбасс. Гвалт, ор, яростные речи, мегафоны, лозунги, требования, ночные костры – так выглядели площади почти всех городов Кемеровской области жарким летом теперь уже далекого 1989 года.

Эхо забастовки кузбасских горняков гулко прокатилось и по другим угольным бассейнам. Ее поддержали Донбасс, Воркута, Караганда, Ростов…

На первый взгляд, сущая ерунда – кусок мыла. Сегодня не оказалось, привезут завтра. Но нет, как писал классик-декабрист, из искры возгорелось пламя. Правда, меня и тогда не покидало чувство, и сейчас остается подозрение, что эти вроде бы спонтанные события происходили словно по хорошо прописанному сценарию. Думаю, все и было заранее заготовлено и спланировано, а спецслужбы зевнули. Образно говоря, копеечный кусок мыла стал причиной развала СССР. Потом уже были митинги в республиках Прибалтики, референдумы о независимости от Москвы и России.

Когда-то могучая и могущественная Российская империя пошла прахом из-за того, что в 1905 году матросов на броненосце «Потемкин» пытались накормить мясом с червями. Восстание вспыхнуло вроде бы из-за мелочи, а привело к Первой русской революции, которой все не ограничилось.

Вот так и забастовка на шахте имени Шевякова в Междуреченске запустила цепочку мощных протестных выступлений, которые и поставили подножку ослабевшему колоссу под названием Советский Союз.

В Кузбассе начался дикий бардак, шахты не работали, горняки периодически спускались в забой, чтобы накопать угля на продажу. Бастующие выбрали областной рабочий комитет, в который входило человек двадцать. Заседали день и ночь, орали друг на друга до хрипоты, а потом, руководствуясь им одним ведомыми мотивами, принимали решение, в зависимости от которого та или иная шахта могла на время начать работать. Меня напрямую это вроде бы не касалось, я отвечал за железную дорогу, но в той ситуации не мог оставаться в стороне. Вместе с коллегами-руководителями объезжал те бастующие шахты, остановка которых могла угробить продолжавшие работать и выпускать продукцию промышленные предприятия, уговаривал не допустить остановки производства. Особенно важно было, чтобы бесперебойно поступал кокс для доменных печей.

В первые дни июльской забастовки требования шахтеров были весьма скромными, можно даже сказать, сиюминутными, наспех составленными: своевременная стирка спецодежды, увеличение нормы отпуска колбасы со ста граммов до ста пятидесяти, мыла – с одного до двух кусков в месяц. Требовали мяса, масла, чая, сахара, муки, стирального порошка… Самые заурядные бытовые пожелания, ничего экстраординарного.

Отсутствие лидеров, чей авторитет не подвергался сомнению, и четкой программы действий приводило к тому, что порой люди противоречили сами себе. Срабатывал так называемый синдром толпы: кто громче орал, того и слушали.

Припоминаю случай, свидетелем которого стал в те дни в Прокопьевске. Рядом с трибуной установили свободный микрофон, которым мог воспользоваться любой желающий. Сначала выступила женщина, которая шумно возмущалась, что несколько дней не может купить мужу колбасы на «забутовку», чтобы тот перекусил в обеденный перерыв. Кричала, что начальство обжирается, а шахтеры голодают. Голосила долго, а в конце сбивчивого выступления предложила ввести талоны на колбасу. Мол, так хотя бы на бутерброд каждому гарантированно хватит. Ведущий поставил вопрос на голосование. Из нескольких тысяч собравшихся на площади подавляющее большинство подняло руки за талоны.

Через полчаса к микрофону протолкалась другая женщина и стала говорить прямо противоположное тому, что вещала первая выступающая. Якобы колбасу подвезли, и теперь ее завались. Она взяла себе сразу три килограмма докторской, чтобы несколько раз не бегать. Мораль: колбасные талоны отменить!

Ведущий митинга снова ставит вопрос на голосование. И те же люди радостно отменяют собственное решение, принятое буквально только что! И это решение тоже принимается практически единодушно. И смех и грех! Так «свобода слова» и «демократия» расцвели пышным цветом.

Впрочем, шахтеры быстро самообразовывались. Вскоре главным стал не «колбасный» паек или дефицит товаров потребления. Горняков не устраивали организация труда, уровень заработной платы, они настаивали на удлинении отпусков и обновлении шахтного оборудования. На следующем этапе требования стали «зеленеть» – экология, воздух, вода, рекультивация земель. Что важно: угольщики старались учесть уже не только узкопрофессиональные шахтерские интересы, но и общекузбасские.

Но потом среди бастующих стали верховодить сорвиголовы, не способные ни на что созидательное. Они повернули шахтерский протест на тотальное разрушение всех систем жизнеобеспечения государства, превратили, по сути, рабочее движение в антирабочее.

В первом забастовочном комитете собрались разные люди. Объединяло их отрицание «Так жить нельзя», как у Говорухина. Ответа на вопрос «А как можно?» митингующие не давали, прикрываясь лозунгом: «Во всем виноваты коммуняки. Пусть покаются. А не сделают этого, тогда и партии их конец».

Особенно в демагогии усердствовали электрослесарь шахты «Первомайская» Вячеслав Голиков, который станет позже председателем совета рабочих комитетов Кузбасса, и Михаил Кислюк, будущий первый глава администрации Кемеровской области, а в то время замдиректора разреза «Черниговский».

Наиболее разрушительной стала весенняя забастовка 1990 года. Она проходила под политическими лозунгами и длилась почти три месяца. Правда, заявленной цели – отставки президента Горбачева и союзного правительства – добиться не удалось. Тем не менее удар по корням государственных устоев был нанесен основательный…

Кузбасс наводнили делегации из западных стран, «продвинутых» в деле построения демократии на чужой территории. Эти эмиссары консультировали бастующих, учили, как лучше раскачивать лодку. «Вожди» рабочего движения не слишком задумывались о последствиях своих действий, с легкостью подписывали протоколы, где в числе требований значились, к примеру, региональный хозрасчет, полная экономическая и юридическая самостоятельность предприятий, сокращение госнадзора за безопасным ведением работ…

Никто не сознавал, что часть пунктов протокола нельзя выполнить, они нарушали законы экономики и элементарной логики. Какая может быть самостоятельность у убыточной шахты? Верный путь к банкротству и полному краху. Недаром в большинстве стран угледобыча дотируется государством.

Или взять предложение сократить госнадзор за безопасным ведением работ. Да это же гарантированные трагедии с десятками жертв! Кстати, на шахте имени Шевякова, с которой началась волна забастовок, именно так и получилось: после мощного подземного взрыва и последовавшего за ним пожара в 1992 году шахту пришлось затопить. Цена этого урока – жизни двадцати пяти человек…

Позже я много размышлял об истинных причинах шахтерских волнений. Конечно, они были гораздо глубже, чем могло показаться на первый взгляд. Отсутствие мыла – лишь повод, но его хватило, чтобы у котла слетела крышка и наружу вырвалась мощная струя из пены и шлака – гнева и демагогии.

Происходящее не могло не вызывать моего беспокойства, даже тревоги. Я ведь возглавлял Кемеровскую железную дорогу, руководил многотысячной армией, основу которой составляли единоначалие, дисциплина, порядок. Физически ощущал, какой огромный урон наносят забастовки завязанному в единый экономический узел хозяйству. С другой стороны, хорошо понимал, что главным виновником любого массового выступления людей всегда является власть. Значит, что-то недоучла, недоглядела, не упредила, вовремя не сориентировалась.

Убежден, выходившие на площадь горняки искренне пытались изменить страну к лучшему. Мысли у них были светлыми, многие их требования – справедливыми и обоснованными. Люди просили о самом необходимом – об улучшении условий труда и экологической ситуации, об отмене талонов и усилении борьбы с коррупцией. Люди хотели жить, а не выживать…

О вынужденном председательстве

Страну продолжали сотрясать мощнейшие толчки, чувствовалось: глобальные, тектонические перемены не за горами. Не в моем характере сидеть и ждать, куда кривая вывезет. Не мог спокойно наблюдать за тем, что происходило вокруг.

Вот и кинулся в самую гущу событий, в 1989 году принял участие в выборах в народные депутаты СССР. Зачем ввязался в эту историю, полез в политику? Конечно, не ради личных амбиций. Во-первых, это были по-настоящему всенародные выборы. До этого ведь в Советском Союзе голосовали как? Получали в руки бюллетень с единственной указанной в нем фамилией кандидата «нерушимого блока коммунистов и беспартийных» и опускали в урну. Явка повсеместно приближалась к ста процентам, игра шла в одни ворота.

В 1989-м претендентов на депутатский мандат могли выдвигать трудовые коллективы, общественные объединения, творческие союзы. Шла реальная борьба за голоса избирателей.

Была и еще одна причина, по которой я решил идти на выборы. Мне тогда наивно казалось, что, став народным депутатом, я смогу спокойно входить в кабинеты министров и решать производственные проблемы Кемеровской железной дороги. Такой, знаете, инструмент лоббизма. Естественно, мыслил я слишком узко и цель перед собой ставил однобокую. У депутатов задачи гораздо шире и масштабнее. Но что было, то было. Тем более что первый блин получился комом, попытка избраться в союзный парламент вышла неудачной.

Из-за недостатка опыта я сунулся не в тот округ, решив баллотироваться от Кемерова. Гораздо лучше я знал юг Кузбасса, где, можно сказать, каждый квадратный метр прополз на коленках, изучил от и до. И людей там не пришлось бы агитировать, они видели мои дела. Кроме того, в разгар избирательной кампании началась дипломная сессия в Академии общественных наук в Москве. Мне не удалось договориться ни об отпуске, ни о переносе защиты диплома.

А главное, «демократическая» рать, ничего не знавшая ни о моей жизни, ни о том, как и чем я занимался, на каждой встрече с избирателями заводила одну и ту же шарманку: бывший обкомовец, замаскировавшийся коммунист! В то время создали в обществе такую атмосферу, что работа в партийных органах приравнивалась чуть ли не к измене Родине, на тебя смотрели, будто ты на зоне отсидел за разбой или грабеж.

Помню, прихожу на встречу с рабочими крупного кемеровского завода. У проходной растянут огромный плакат – «Голосуйте за Тулеева, сотрудника обкома КПСС!» Понятно, что вывесили баннер не ради поддержки, наоборот, хотели напомнить: перед нами выходец из партноменклатуры, которой нет и не может быть доверия.

Словечком «номенклатура» тебя словно клеймили: бездушный карьерист, бездарный чиновник, только и умеющий, что говорить начальству «чего изволите?». В статьях, телепередачах всех мазали одной черной краской, изображали пустышками, согласными на все ради того, чтобы вскарабкаться на очередную ступеньку служебной лестницы. В действительности же термин «номенклатура» означал лишь определенный порядок подбора кадров, сложившийся в советское время. Нельзя было стать руководителем, не показав себя на других, менее ответственных участках работы. Когда меня назначили начальником Новокузнецкого отделения железной дороги, я автоматически вошел в номенклатуру отдела транспорта и связи Кемеровского обкома КПСС. Став завотделом, попал в учетно-контрольную номенклатуру ЦК КПСС. Такой порядок означал лишь то, что без ведома и согласия вышестоящего органа тебя не могли перевести на другую работу. Руководство определяло твою дальнейшую должностную судьбу.

Неимоверно был раздут миф и о привилегиях партийной номенклатуры. Во всяком случае, возглавляя ведущий отдел обкома, я никаких особых благ не имел, раз в год получал премию в размере оклада и бесплатную путевку в санаторий. О благах, которыми пользовалась кремлевская верхушка, мог лишь догадываться, но и они, подозреваю, сильно преувеличены.

Словом, в тех условиях выиграть выборы я не мог по определению, обстоятельства не располагали. Хотя наказы избирателей, просьбы людей, несмотря на проигрыш, старался выполнить. Например, по моему распоряжению ведомственный детский сад № 178 в Кемерове, входивший в систему МПС, был передан ребятишкам, больным церебральным параличом. И сегодня этот детсад остается одним из лучших в городе.

Переживал из-за неудачи я недолго. Она лишь раззадорила, меня по-хорошему заклинило. Не привык мириться с поражениями. Ни в чем и никогда. Уже в следующем 1990 году провел сразу две избирательные кампании – по выборам народных депутатов Кемеровской области и РСФСР. Победил в обоих случаях.

Так я, железнодорожный генерал, стал… рядовым. Честно говоря, не сразу понял, куда попал. Работу на «железке» я любил, гордился, что дослужился до высоких чинов, с удовольствием носил нашу форму. И вдруг оказался среди странной депутатской публики, которая всякую ерунду несла с трибуны: а давайте вот этих уволим, а тем зарплату поднимем. Как и кого уволим?! За счет чего поднимем?! Порой народные избранники гнали дикую пургу, казалось, это сон, цирк и паноптикум в одном флаконе. А мне приходилось сидеть и слушать этот бред.

В облсовете было двести пятьдесят депутатов, почти половина из них пришла из рабочих комитетов, часть успела посидеть в местах не столь отдаленных. Не утрирую, все так и было! Вчерашние зэки решали, как жить и трудиться области. Доходило до того, что законодательные инициативы обсуждали на фене!

Как сейчас принято говорить, контрольного пакета голосов у рабочкомовцев, которые чуть позже стали гордо именовать себя демократическим блоком, не было, но сорвать работу совета эта успевшая привыкнуть к забастовкам публика могла запросто: они дружно выходили из зала заседаний, и сессия теряла кворум, становилась неправомочной. Приемчик использовался постоянно. Чуть что не так – хлопанье дверями. Из-за этих саботажников ничего не получалось решить. Меньшинство диктовало волю большинству.

Когда мне надоедало наблюдать за повторяющимся раз за разом аттракционом, я выходил к микрофону и лупил прямо в глаза все, что думал: «Да какие вы народные избранники?! Трепачи безответственные и пустобрехи. Дай вам волю, страну на радость врагам развалите!» Кто-то недовольно гудел, хотя часть зала аплодировала, поддерживала меня.

На первой сессии нового совета решали организационные вопросы. Когда разговор зашел о кандидатуре будущего председателя, кто-то из депутатов, знавших меня по работе в Междуреченске и Новокузнецке, взял да и ляпнул: «Предлагаем выдвинуть Тулеева!» Сначала я не придал значения реплике: один, не подумав, сказал, остальные еще десять раз успеют мнение поменять.

Но все неожиданно приняло серьезный оборот. Представители рабочих комитетов, с которыми я воевал с трибуны, вдруг решили сделать ставку на меня. Поняв, что дело пахнет керосином, я по старой памяти отправился в обком КПСС, заявил, что категорически отказываюсь от должности председателя. Однако партия уже не обладала реальной властью. Вчерашние коллеги лишь беспомощно развели руками: «Чем мы тебе, Аман, поможем? Сочувствуем…»

Я продолжал изо всех сил отпираться:

– Не пойду! На кой мне областной совет? Даже слышать не хочу! Вот железная дорога – мое место.

Поняв, что в обкоме ловить нечего, я решил заручиться поддержкой министра путей сообщения СССР Николая Конарева. Позвонил и говорю: так и так, не губите, отец родной, позвольте остаться на дороге!

Николай Семенович успокоил: «Раз не хочешь идти в пастухи к депутатам, то и не ходи. Поезжай лучше в Австрию, надо закупать железнодорожную технику».

Ну, я успокоился, перевел дух, решив, что мой вопрос благополучно закрыт. Съездил в Вену, посмотрел на тот самый сыр с плесенью, о котором уже рассказывал… А когда вернулся домой, первое, что увидел, – обращение в газете «Кузбасс» за 8 апреля 1990 года: «Председателем областного совета должен стать человек, способный вывести область из кризиса. Таким лидером мы видим Амана Тулеева». И подпись – «Рабочие комитеты Кемерова и Прокопьевска».

Вот те раз! По инерции попытался апеллировать к Николаю Конареву: «Вы же обещали!» Министр ответил: «Ты думал, я спорить с ними буду?» Все как огня боялись рабочих комитетов! В итоге вопреки воле и желанию моя фамилия оказалась в списке девяти кандидатов на должность председателя облсовета. Что делать? Последняя надежда – фактический самоотвод. Вышел на трибуну и выпалил все, что накипело на душе, говорил резко, категорично, прямо. Рабочее движение назвал антирабочим, разрушительным, шантажистским. Заявил, что рабкомовцы – предатели трудового народа, а их действия приведут к тяжелым последствиям. По сути, сам себе вынес приговор. Как мне казалось, окончательный, не подлежащий обжалованию. Не сомневался, что после такого публичного демарша не получу на выборах ни одного голоса.

Сессия продолжалась шесть дней, за ее работой внимательно следила общественность Кузбасса, в прессе публиковали выступления всех кандидатов на пост председателя облсовета, шла горячая дискуссия, обмен мнениями, отклики, горячее обсуждение…

После своего выступления я на заседания уже не ходил. В последний день работы сессии мне позвонили: «Ты набрал сто девять голосов и вышел во второй тур. Твоего конкурента поддержали лишь двадцать человек… Сейчас начинается повторное голосование».

Я тут же рванул на площадь Ленина, влетел в пленарный зал. Надеялся успеть и остановить процесс. Но куда там! Раньше надо было думать. Мне показали результаты подсчета голосов во втором туре: за мою кандидатуру – сто двадцать восемь депутатов, против – пятьдесят.

Не скрою, еще долго потом я не мог успокоиться, переживал, ночами не спал. Всю сознательную жизнь был хозяйственником, практиком, а тут вдруг: «Включите первый микрофон, теперь – второй… Закон принят в третьем чтении…» Представлял, что так – день за днем, месяц за месяцем. Не моя стихия. Выть хотелось! А вот в облсовет не хотелось совсем. Душа не лежала! Но меня фактически поставили перед фактом, выбрали председателем и, простите за каламбур, лишили выбора. Ведь это было одновременное решение и сессии депутатов областного совета, и обкома партии, на которое, кстати, дал согласие министр Конарев.

В общем, вляпался я в историю и не знал, как выпутаться. Многие депутаты, которыми мне предстояло управлять, адекватностью не отличались, наперегонки рвались к микрофонам, лишь бы прокричать очередную глупость. Помню, как на полном серьезе предложили: «А давайте создадим комиссию, пусть проверит, что лежит в холодильниках у лиц, подозреваемых в коррупции». И ведь ходили, дебилы, по квартирам работников горкома и обкома партии, совали носы в кастрюли. Да еще хозяев за порог выставляли и не впускали, пока решение не примут: казнить или миловать. Представляете, на улице стоит сибирская зима, а у подъезда мерзнет женщина без пальто, ждет неизвестно чего. Отдали бы человеку одежду, а потом пересчитали банки тушенки и варенья, если так интересно. Я пытался что-то объяснить депутатам, но с тем же успехом мог бы обращаться к глухой стене…

На излете горбачевской перестройки был недолгий период, когда областной совет народных депутатов и исполнительный комитет возглавлял один и тот же человек. Такой шаг выглядел оправданным. Централизация власти понадобилась, чтобы преодолеть разброд и шатание, скоординировать управление. А еще это была своеобразная страховка: непродуманный закон уже не примешь – ведь тебе же самому его и выполнять. Исполком был частью областного совета народных депутатов. Поэтому я автоматически принял на себя и обязанности председателя облисполкома.

Сразу после выборов меня позвали в Новокузнецк на первый съезд независимых рабочих движений страны. Поехал. Говорили о чем угодно, но только не о реальной жизни. До сих пор помню некоторые «перлы». Кто-то сравнивал забастовку горняков Кузбасса с победой на Куликовом поле, другие заливали на тему «символической бреши в Берлинской стене тоталитарного гнета»… Я слушал и диву давался, что за каша у людей в головах. Практически каждый выступавший требовал покончить с чем-то из наследия Советского Союза: компартию запретить, комсомол и пионерию разогнать, колхозы распустить, общенародную собственность поделить…

Кстати, билет члена КПСС до сих пор у меня. Не сжигал его и не рвал. Себя бы перестал уважать, если бы опустился до такого. Но и в партию Геннадия Зюганова никогда не вступал, хотя с начала девяностых годов все вокруг кричали, мол, Тулеев – коммунист. В «Единую Россию» вошел, поскольку на определенном этапе это стало обязательным условием, чтобы претендовать на должность губернатора.

О безвластии

Согласившись исполнять обязанности председателя облисполкома и совета народных депутатов, я взял на себя ответственность за происходящее в Кузбассе. А летом 1990 года область продолжали сотрясать забастовки шахтеров. В любой момент к протестам могли присоединиться металлурги, железнодорожники, работники социальной сферы. И тогда – все, кранты, коллапс.

Каждодневные митинги, резолюции, ультиматумы, угрозы… Кузбасс жил словно на проснувшемся вулкане. Я бомбардировал Кремль и Старую площадь шифровками на имя президента Горбачева, пытался дозвониться до него через приемную, докричаться через помощников: «Передайте Михаилу Сергеевичу, чтобы немедленно приезжал в наши края, дело принимает серьезный оборот…» Никакой обратной реакции, если не считать запоздалого приезда комиссии во главе с секретарем ЦК КПСС Николаем Слюньковым, едва ли не самым невнятным членом политбюро.

Лучше бы он совсем не приезжал, вот честно! По вине Слюнькова у нас разгорелся форменный пожар, шахтеры наподдали членам этой самой комиссии по полной программе, не выбирая слов и выражений, а бледный Николай Никитович стоял на трибуне, чуть не плача, и лепетал: «Как вы можете говорить такое о Михаиле Сергеевиче? Как вы можете…» Шахтеры нюнь и слабаков никогда не любили, увидев, что московский гость откровенно «поплыл», поддали жару.

Мы оттащили Слюнькова от трибуны, чтобы он от растерянности еще что-нибудь не ляпнул. Николай Никитович не понимал, что происходит, его лицо выражало недоумение на грани испуга. Я его не виню, человек не умел говорить с недовольной, рассерженной толпой. На справедливые претензии людей отвечал: «Мы не думали, что у вас так остро вопрос стоит». А о чем вы думали?! Я лично Горбачеву докладывал, а он так и не приехал, вместо себя отправил на заклание подчиненного…

В микроавтобусе, пока добирались с одной встречи на другую, Слюньков все-таки отмочил. Вдоль дороги на Прокопьевск стояли жилые бараки. Николай Никитович велел остановиться, вышел на улицу, огляделся по сторонам, что-то дернулось в его лице, нос сморщился, после чего высокий начальник изрек с брезгливой миной: «Что же у вас ума не хватает эти сараи отодвинуть от дороги метров на триста? Тут ведь уважаемые гости ездят!» Сопровождавшие нас сразу даже не поняли, о чем он говорит, а я сообразил, что тот принял дома за животноводческую ферму, и дернул за рукав: «Это не сараи, а жилье… Жилье!» Слюньков осекся. Я пересадил его из микроавтобуса в машину, от греха подальше. Всю дорогу до Кемерова Николай Никитович молчал, первый раз увидев жизнь как она есть. Но так ни на что и не решился, только еще больше распалил шахтеров пустыми посулами и призывами не нарушать закон.

В итоге я не вытерпел, снова позвонил Горбачеву, попросил о личной встрече. Он согласился.

Прилетел я в Москву и из аэропорта отправился сразу в Кремль. Настроился на серьезный разговор. В кабинет зашли вместе с Геннадием Янаевым, вице-президентом СССР. Сели за стол. Начинаю подробно, в деталях, с цифрами рассказывать о ситуации в Кузбассе. «Михаил Сергеевич, обстановка хреновая, носом чую. Хорошо бы вам приехать, устроим встречу с шахтерами. Неприятно будет, но поговорите с людьми, снимите какие-то вопросы, за счет этого выиграем время».

Говорю, говорю и вдруг замечаю: Горбачев меня не слушает. Вроде кивает, как бы соглашаясь с моими словами, время от времени в глаза смотрит, но мысли его далеко, в Германии, Америке или еще где. Чувствую, начинаю закипать внутри: елки-моталки, что я тут перед тобой распинаюсь, ради чего тащился сюда за тысячи километров? Страна рушится, люди на взводе, а президент витает где-то в облаках…

Ну я и сбавил темп, какой смысл рассказывать, если твои слова мимо ушей пропускают? Потом и вовсе замолк. Пауза тянется, тянется, тянется, становится уже явно не мхатовской… Да и я не артист, а Горбачев – не Станиславский. Янаев под столом ногой меня толкает, крупно пишет на листе бумаги: «Говори!» Михаил Сергеевич – ноль внимания. Я без всякого энтузиазма, на автомате договорил в пустоту.

Вдруг Горбачев ожил:

– Какая самая серьезная мера, которую следует предпринять?

– Вы обязаны приехать в Кузбасс. И не один, а с членами правительства, пусть каждый отправляется на свои отраслевые предприятия. Но до этого в магазинах должны появиться продукты. Подпишите двойную норму талонов на мясо, пока соберетесь в Кемерово, шахтеры хотя бы семьи накормить смогут.

Горбачев позвонил министру финансов СССР Валентину Павлову.

Тот с порога:

– А-а-а! Опять этот Тулеев со своими просьбами? Вечно у него за той речкой хорошо! Небось денег требует? Ладно, пусть зайдет, я посмотрю.

Но Павлов так толком ничего и не решил, лишь пустых «обещалок» надавал.

А тогда, уходя из кабинета Горбачева, я сказал напоследок:

– Михаил Сергеевич, давайте хотя бы поощрим людей, отметим государственными наградами. Я вот и список подготовил.

Генсек неожиданно легко согласился:

– Ну, это не масло и не молоко. Это можно.

При мне подписал наградные документы. Так генеральный директор объединения «Кузбассразрезуголь» Виктор Кузнецов стал Героем Социалистического Труда, последним в Кузбассе.

Пройдет несколько лет, и в 1996-м Горбачев решит участвовать в выборах президента России.

Прилетел он в Кемерово. Мы встретились, сели за стол узким кругом.

– Михаил Сергеевич, помнишь, сколько раз просил тебя приехать, поговорить напрямую с шахтерами? Может, другой поворот случился бы в истории.

Все ему высказал. Он ничего не отвечал, смотрел молча, только лысина стала пунцовой. То ли от злости покраснел, то ли от стыда. Перед тем как проститься, Горбачев все же спросил:

– Как думаешь, сколько голосов смогу набрать в Сибири?

Я подумал: «Да ты, похоже, так ничего и не понял!» Вслух произнес:

– Непроходной ты…

А что я мог еще сказать? Не уважал его народ…

На следующий день Михаил Сергеевич отправился с предвыборным туром в Омск, где на него напал какой-то сумасшедший, отвесив пощечину. Охрана успела задержать психа…

В отличие от Горбачева, который мог в решающие моменты сдрейфить, включить заднюю передачу, Ельцин шел до конца, не боялся, когда надо, обострить ситуацию, обладал отличным политическим нюхом, хорошо чувствовал, где горячо.

Впервые в Кузбасс Борис Николаевич прилетел в августе 1990-го.

К тому времени Ельцин предельно жестко стал оппонировать руководству СССР. Еще 12 июня 1990 года Съезд народных депутатов РСФСР принял декларацию, фактически признававшую главенство российских законов над союзными. Наступила пора безвластия: Горбачев терял власть, Ельцин пытался ее подобрать.

Борис Николаевич многим людям тогда нравился. Такой, знаете, народный герой. Он выбрал правильную тактику: невзирая на лица, резал правду-матку, демонстративно пересел с положенного высокому начальству шестиметрового ЗИЛа в рейсовый троллейбус (правда, не забыл при этом, чтобы фотограф запечатлел исторический момент братания с народом), работал с утра до полуночи, ходил по районным поликлиникам и лично засекал, сколько времени тратят врачи на прием рядового пациента…

Поначалу мы находили общий язык, хотя Ельцин вырисовывал такие «загогулины», что хоть стой, хоть падай. Расскажу эпизод из его первого приезда в Кемерово. До выборов президента России оставался почти год, но борьба за голоса избирателей уже шла в полный рост. В итоге ведь именно рабочие комитеты Кузбасса выступили с инициативой выдвинуть Бориса Николаевича на пост главы государства.

Освещать поездку Ельцина к нам тогда приехало много журналистов, в том числе иностранных. Я такого раньше не видел: без конца щелкали фотоаппараты, трещали камеры, со всех сторон тянулись руки с диктофонами и блокнотами. Первый день встреч, выступлений прошел напряженно.

Вечером Борис Николаевич вдруг заявляет: «Надоели ваши заседания, вези меня на природу». Ждать Ельцин не любил, сказал, значит, не медли, расстилай скатерть-самобранку. Куда ехать? Выбрали живописное местечко на озере под Новокузнецком. Разожгли костер, накрыли на стол… Пил Ельцин тогда по-страшному, мешая все, что попадалось под руку, – пиво, водку, виски. Я впервые наблюдал такую картину. Самое неприятное, что затормозить Борис Николаевич не мог, а сказать ему хоть слово поперек никто не решался.

Короче, крепко выпил он и отправился прогуляться вдоль частных садовых участков. Я пошел следом – не бросишь ведь гостя в таком «реактивном» состоянии. Между тем Ельцина потянуло на подвиги. Увидел он рукомойник за забором и ломанулся напрямую, приспичило ему руки помыть. В ту же секунду из дома выскочил хозяин с дубинкой в руках, видимо, принял нас за грабителей или хулиганов. Ельцин стоит, покачиваясь, водой себе в лицо плещет, а вокруг него мужик с матюгами скачет, того и гляди шарахнет по башке дубиной! В потемках он, конечно, не разобрал, кто перед ним. Я, как мог, пытался успокоить хозяина дома, не допустить смертоубийства. К счастью, подоспела охрана Бориса Николаевича, оттащила в сторону подопечного. Да и мужик, увидев солидное подкрепление, поутих, предпочел укрыться в доме от греха подальше.

А наша компания вернулась к столу, и пир продолжался почти до утра. Ельцин не успокоился, пока не осушили все запасы спиртного. Я много пить не могу, мне плохо становится, организм не принимает алкоголь в больших количествах. Но и уйти из-за стола тоже не имел права, сидел, терпел. Надо сказать, что личная охрана Бориса Николаевича, включая Александра Коржакова, в ту ночь не слишком отставала от начальника, прилично поддала…

Мне же было откровенно не до веселья, тревожился, переживал. Все-таки не рядовое застолье, а прием высшего должностного лица России! К тому же на следующий день планировалась встреча с рабочими комитетами.

Кое-как добрались до гостиницы. Устроились на ночлег. Пошел прилечь и я, буквально на пару часов.

В девять утра нас ждали на совещании в Доме политпросвещения Новокузнецка. Хочешь не хочешь, а ехать надо. В восемь часов я встал, спустился в холл – никого. Даже дежурная за стойкой куда-то подевалась. Несколько минут я постоял, надеясь, вдруг кто появится, а потом пошел стучаться в номер к Ельцину. Нехорошо на мероприятие опаздывать, на него иностранные журналисты приглашены.

На мой стук никто не ответил. Толкнул дверь и увидел картину маслом: два охранника, как бревна, лежат на полу, Ельцин, неестественно запрокинув голову, храпит на кровати. С трудом растолкал охранников, стали мы вместе будить Ельцина. А он никакой, не можем его поднять. Время идет, я позвонил в Дом политпроса и говорю: «С Борисом Николаевичем хочет по срочному делу переговорить Горбачев, заказали связь, ждем звонка, поэтому на встречу приедем позже».

Наконец Ельцин кое-как поднялся с кровати. Оттащили его в ванную, запихнули в душ. Не помогло, он по-прежнему плохо соображал, еле ворочал языком. Я предложил Александру Коржакову посадить Бориса Николаевича в машину и покатать по городу с открытым окном, проветрить. Накупил жевательной резинки. Поехали.

В дороге Ельцин чуть оклемался. Потом мы еще прошлись по скверу, в стороне от чужих глаз. Во время прогулки Ельцин поначалу опирался на помощника Виктора Илюшина, маленького и тщедушного. Того сразу пригнуло к земле. Пришлось мне предложить свои услуги, взять Ельцина под руку, чтобы тот не упал ненароком. Так вместе и проветривались. Тянуть дальше было нельзя, отправились на совещание.

Бывает же такое! Как нарочно, рядом с Домом политпроса строители вырыли глубокую яму, раскидав вокруг кучи глины. Чтобы миновать препятствие, предстояло пройти по узкой козьей тропке. Тут и трезвому сложно удержать равновесие, а пьяному – тем более. Ельцин сам идти не мог, ему надо было на кого-то опираться. Охранники остались в гостинице, спали без задних ног. Деваться некуда: я сам вытащил Бориса Николаевича из машины, стал проводить рекогносцировку местности. Смотрю, у здания уже выстроились шахтеры, ждут журналисты с телекамерами. Что делать? Идем вдвоем, я на подстраховке. С одной стороны – дорога, по которой, не сбавляя скорости, едут машины, с другой – котлован. Волоку на себе Ельцина и молюсь, чтобы не поскользнуться на глине, не загреметь в яму. К счастью, обошлось без падений, вымазались мы, правда, прилично, но добрались до входа благополучно.

Люди радостно бросились навстречу: «Здравствуйте, Борис Николаевич! Мы вас давно ждем». А Ельцин молчит, ему не до приветствий. Я за него руки жму, отвечаю: «Здравствуйте, товарищи, здравствуйте!» Журналисты все это снимают, готовятся вопросы задавать. Вдруг из толпы вылетает рабкомовец и тычет пальцем в мою сторону:

– Тулеева в здание не пускать!

Я же в контрах был с рабочими комитетами, собачился с их представителями на заседаниях облсовета.

Борис Николаевич вмиг протрезвел, буквально взвился:

– Я тебе не пущу! Тулеев пойдет со мной!

Усадил я Ельцина за стол в президиуме. Началась встреча. Вижу, Бориса Николаевича мучает жажда. Еще бы, после выпитого накануне на кого угодно «сушняк» нападет! А организаторы даже не догадались чашку чая предложить. Какое там!

«Воды принеси!» – шепнул я одному из забастовщиков. Он побежал куда-то за сцену и через пару минут вернулся с граненым стаканом и… алюминиевым чайником. Где только отыскал такой? Наверное, со времен Гражданской войны сохранился.

Ельцин вместо того, чтобы налить воду в стакан или меня попросить, если сам не в состоянии, взял чайник и начал пить из носика! А камеры стрекочут! Наверное, эти записи где-то сохранились в архиве…

К счастью, в тот раз Борису Николаевичу не пришлось много говорить. Шахтеры упивались собственным красноречием. В страшном гвалте обсуждалось соглашение, которое должны были подписать председатель Верховного Совета РСФСР и руководители рабочих комитетов Кузбасса. О содержавшихся в нем требованиях можно судить по таким пунктам: запретить октябрятскую и пионерскую организации, разогнать комсомол, сократить численность армии и срок службы в ней.

Понятно, что эти вопросы никак не могли быть решены на подобном сходе, но Ельцин подмахнул бумагу, даже не пытаясь вникнуть в суть. Правда, на следующий день, проспавшись и окончательно протрезвев, попросил меня: «Прочти, Аман, что я вчера подписал». Я начал зачитывать вслух: комсомол и пионерию разогнать, партийное руководство – к ответу… Не надо забывать, что Горбачев в тот момент оставался у власти, да и жили мы по-прежнему в Советском Союзе, подчинялись законам, Конституции СССР, где до марта 1990 года сохранялась 6-я статья о КПСС как руководящей и направляющей силе советского общества.

Ельцин взмолился: «Аман, уничтожь этот лист, прошу тебя!» Я искренне изумился: «Да как же уничтожу, Борис Николаевич?! Ведь официальный документ. Кроме того, оригинал с вашей подписью в руках у рабочих комитетов». Но Ельцин продолжал настаивать: «Реши! Никто другой не сможет, а ты сумеешь!»

Пришлось идти на сговор с членом секретариата. За пару бутылок водки он вынес первый экземпляр злополучного договора. Повезло, что вся эта ахинея про запреты и разгоны уместилась на одной странице, которую я, недолго думая, вырвал из договора.

Принес я выдранный лист Ельцину, отдал ему в руки. «Вот, – говорю, – сделал, как вы просили, летите спокойно дальше». А он меня не отпускает, целует: «Аман, ты меня спас! Век не забуду!»

Помню, окружающие смотрели на нас в недоумении, никто не мог понять, от чего Тулеев уберег Ельцина.

Через несколько месяцев Борис Николаевич подарит мне книгу «Исповедь на заданную тему», где на титульном листе его рукой будет написано: «Благодарен тебе. Помню!» Книга долго лежала в моем рабочем кабинете на столе, а потом куда-то пропала, кто-то спер…

Тогда, в августе 1990 года, мы простились тепло. Из Кузбасса Ельцин собирался лететь на Дальний Восток. Обычным рейсовым самолетом, вместе с рядовыми пассажирами. Игра в популизм продолжалась… Когда подъезжали к аэропорту Новокузнецка, Борис Николаевич вдруг наклонился ко мне и шепнул на ухо: «Аман, а кто орал на нас той ночью на даче?» Вспомнил! Кто бы мог подумать? Ведь казалось, что Ельцин совсем ничего не соображал тогда. Нет, голова работала…

И последний штрих того визита: нас вывезли сразу на летное поле. И тут Ельцину приспичило справить малую нужду. Пассажиров вежливо попросили отойти в сторонку, не смотреть. Борис Николаевич вышел из машины и… помочился на колесо самолета. Поэтому я ничуть не удивился, узнав, что будущий президент России проделывал этот же трюк во время первого визита в США в 1989 году. «Премьера» состоялась в американском Балтиморе, а на кемеровской земле номер был повторен на бис…

Но вернемся в осень 1990-го. Она выдалась непростой, не успевали убрать урожай с полей. Я обратился к землякам с призывом помочь селянам. В ответ услышал грубую отповедь руководства Союза трудящихся Кузбасса, дескать, да пусть ваш урожай хоть сгниет… Словно я о собственном благе беспокоился! Такова была позиция рабочих комитетов: продукты будем закупать в обмен на уголь, а до земли нам дела нет, может бурьяном зарастать.

Той зимой стояли сильные морозы. В адрес облсовета и облисполкома каждый день шли телеграммы из разных частей страны: не дайте замерзнуть, грузите уголь! С теми же просьбами приезжали «ходоки»: домны переведены на тихий ход, отопление в больницах и школах стоит на минимуме, дети, учителя, больные, врачи не могут согреться… Да и самому Кузбассу требовался уголь.

И в такой ситуации рабочие комитеты наметили новую политическую забастовку. Бессрочную!

Я обратился к шахтерам с телеэкрана: «Мужики, не наделайте глупостей, прекращение добычи угля приведет к неисчислимым бедствиям. Представьте свои семьи в замерзающих квартирах, жен в неотапливаемом роддоме…»

Дошло! Забастовка не состоялась. Но с этого момента рабочий комитет вошел в жесткий клинч с областным советом.

Не раз мне доводилось убеждать и Бориса Николаевича: «Не подталкивайте народ к забастовкам. Зачем они вам? Ясно же, что на ближайших выборах станете президентом России. Если промышленность будет разрушена, как потом управлять страной?»

Тем не менее на 4 марта 1991 года областной стачком наметил «открытие» нового забастовочного сезона. Мой призыв не останавливать работу на этот раз не подействовал. Да и немудрено. Представители стачкома хорошо подготовились: выставили у шахт пикеты, людям не давали спуститься в забои, кое-где у стволовых клетей пошли в ход кулаки. Дело доходило даже до того, что некоторые руководители, в том числе на шахтах, сформировали группы вооруженных людей, человек по тринадцать – пятнадцать. Если кто-то хотел выйти на работу, к нему подходили бритоголовые молодцы и недвусмысленно намекали: смотри не высовывайся, если жизнь дорога. Что шахтеру оставалось? Плюнул под ноги, развернулся и побрел домой, а там принял на грудь горячительного и отключился. Многие уже тогда не рвались бастовать, не хотели лить воду на мельницу бузотеров, но кто ж их спрашивал?

Когда остановилась почти половина угольных предприятий Кузбасса (к забастовке присоединились сорок три шахты из ста одной), шел III Съезд народных депутатов РСФСР. Повестку дня выбрали словно в издевку – антикризисная программа. Выходит, народные избранники на словах предлагали меры по стабилизации ситуации, а в Кузбассе в это же время разворачивалась совсем другая история. Но ведь ни одна страна в мире не выходила из кризиса, не работая. Добастовались до того, что у большинства населения денег не было даже на хлеб и молоко!

Об этом я заявил с трибуны съезда. А потом еще раз попросил Ельцина, уже без микрофона и телекамер: «Борис Николаевич, обратитесь к шахтерам! Если это сделает Горбачев, толку будет мало, его не услышат. А к вашим словам люди, уверен, отнесутся иначе. Удастся прекратить забастовку – и свой авторитет поднимете, и этот пир во время чумы прекратим».

Увы, Ельцин отмолчался, ничего вразумительного мне не ответил.

А потом нас начали умело стравливать. Уж не знаю, что напели шептуны в уши Борису Николаевичу, но не зря они старались: спустя какое-то время Ельцин вдруг стал видеть во мне врага, хотя публично никогда не высказывал претензий.

О выборах 1991-го

Между тем жизнь шла своим чередом. Помню, как в апреле 1991 года меня позвали на Кемеровский коксохимический завод. Приезжаю. Директор рассказывает: ситуация критическая, производство на грани остановки, температура в коксовых батареях упала до предела, вот-вот начнется необратимый процесс, после чего на заводе можно будет ставить жирный крест. Чтобы спасти предприятие, срочно требовался коксовый концентрат, а его поставки прекратились: забастовка!

До коллапса оставались сутки. Люди находились в состоянии, близком к панике и отчаянию. Я вышел к рабочим, увидел их лица и понял: длинные речи сейчас неуместны. Сказал предельно коротко: «Мужики, надо выстоять, чуть-чуть продержаться. А уголь сегодня придет, обещаю». Чего мне стоило сдержать слово, никто не знает. Конечно, помог и авторитет, приобретенный за годы работы начальником Кемеровской железной дороги. Как бы там ни было, но уже через восемь часов первый железнодорожный состав с концентратом въехал на территорию завода…

Надо сказать, подобных историй случалось тогда немало. Вот и эпизод на коксохиме я со временем благополучно забыл. Но на заводе о нем помнили и через несколько лет опять пригласили на предприятие, чтобы вручить знак почетного коксохимика. Разумеется, я поблагодарил за награду, а сам подумал, что режим ручного управления может быть эффективен на коротком отрезке, использовать постоянно его нельзя, однако в бурные девяностые альтернативы попросту не существовало.

В апреле 91-го в России началась борьба за президентство. Избирательная кампания, по сути, стартовала в Кузбассе с выступления Геннадия Бурбулиса, доверенного лица Бориса Ельцина, кандидатуру которого поддержали рабочие комитеты. Борис Николаевич снова прилетел в Кемеровскую область – выступал на митингах, встречался с забастовщиками.

Было ясно, что борьба пойдет за голоса шахтеров, которые всегда выступали организованной политической силой. Именно они двумя годами ранее запалили в России «пожар перемен».

Отношения с Ельциным у меня были уже не те, что в его прошлый приезд в Кузбасс, они заметно натянулись. Тем не менее председателю облсовета по статусу полагалось сопровождать председателя федерального парламента. Вот мы и катались по области в одном микроавтобусе. Для разрядки между нами усадили парочку главных забастовочных подстрекателей, которые так и вились вокруг высокого столичного гостя, стараясь во всем ему угодить.

Ездили-то мы вместе, а вот говорили о разном. Ельцин поддерживал бастующих, поскольку это расшатывало и без того хлипкую основу экономики Советского Союза, по сути, действовал как классический большевик, призывая до основания разрушить старую систему. Я же взывал к разуму: «Гаснут домны, рушатся шахты, стынут школы и больницы… Шахтеры, прошу и требую: побузили, посачковали – и хватит!»

Отмитинговав в одном городе или поселке, мы возвращались в микроавтобус и ехали на следующую встречу. По дороге почти не разговаривали, каждый сидел и смотрел в окно. Хотя чем там было любоваться?

Первомай застал нас в Новокузнецке. Рабкомовцы пригласили Ельцина отобедать на природе. Место выбрали в районе водозабора на берегу Томи. Трапеза, к слову, была не ресторанная, самый обычный мужской набор: вареная колбаса, консервы – тушенка и килька в томатном соусе, хлеб да колба (черемша). Ну и, конечно, водка. Пили кружками.

Борис Николаевич и в этот раз остался верен себе: ни дня без «загогулин». Когда уже изрядно накатили, Ельцин вдруг ни с того ни с сего сбросил одежду – и бултых голышом в воду. Все произошло стремительно, никто толком даже не успел среагировать. А вода-то холодная, все-таки 1 мая в Сибири – это вам не в Крыму или в Сочи, в реке еще плавал лед. Но главная опасность таилась в том, что в это время по Томи сплавляли лес. Рядом с бревнами, возвышавшимися над поверхностью воды, встречались и притопленные. Да и вообще: река есть река, мало ли на что можно ненароком нарваться.

От неожиданности случившегося все растерялись, обомлели. А Ельцину все нипочем, плещется, как тюлень, фыркает, ныряет. Я представил на секунду, что произойдет, если головой впишется в корягу… Очнулся, ору охранникам: «Что стоите? Прыгайте! Тащите на берег!» Один засуетился, сиганул в одежде, да в спешке плюхнулся не туда, куда надо было в той ситуации, оказался позади Ельцина. Я кричу другому: «Давай наперерез, спереди к нему подгребай!». А сам бегу вдоль берега, пытаюсь управлять процессом. На беду, скорость течения высокая, еле успеваю угнаться.

Поразительно, но охранники первого зампреда правительства России Юрия Скокова, который тоже был в нашей компании, даже не почесались. Стояли смотрели, как мы мечемся, и пересмеивались между собой, мол, хорошо, что наш не прыгнул, иначе тоже пришлось бы купаться. Удивительная логика: опекаемый объект вне опасности, а остальные пусть тонут!

Словом, кое-как вытащили мы Бориса Николаевича, растерли его водкой, дали принять внутрь еще одну кружку, чтобы не простыл. Он опрокинул не поморщившись. Только крякнул довольно.

Признаюсь, тот поступок Ельцина вызвал у меня неоднозначные, противоречивые чувства. С одной стороны, поразила его решительность. Согласитесь, прыгнуть в ледяную воду отважится далеко не каждый. Подумал тогда: насколько же он везучий человек, ведь вполне мог и на бревно налететь, и воспаление легких подхватить. Но основной вопрос, на который до сих пор не нахожу ответа: а зачем он все проделал? В чем смысл, ради чего риск?

Похоже, Борис Николаевич не терзался подобными сомнениями, пер напролом, без оглядки по сторонам. Жил по принципу «Напьемся – разберемся». Вот в Новокузнецке в очередной раз взгромоздился на трибуну подшофе. Стоит, шатается, говорит бессвязно. Я поддерживаю за локоть, чтобы не рухнул.

– Просите, кто чего хочет? – обращается к толпе.

– Цены на водку снизить! – кричит самый смелый.

Ельцин реагирует в ту же секунду:

– Неси бумагу!

Моментально находится доброволец, протягивает выдранную из блокнота мятую страницу, другой шахтер подставляет спину, и Борис Николаевич без тени сомнения пишет расписку: водка подешевеет!

Народ счастлив.

В Прокопьевске трибуна оказалась с низкими перилами. Люди быстро смекнули, что оратор поддатый, но все равно радовались и аплодировали. Похоже, многим даже нравилось, что Ельцин настолько близок к своим избирателям. В какой-то момент, увлекшись речью, он слишком резко наклонился вперед, потерял равновесие и повис вниз головой. Если бы свалился вниз, мог бы и шею свернуть. Я успел схватить Бориса Николаевича за правую руку, за левую его удержал кто-то другой, совместными усилиями водрузили трибуна на место. Народ только посмеялся. Из Прокопьевска нам предстояло ехать в Киселевск. Я знал, что в городе обстановка сложная, а значит, и митингующие могут быть не столь благодушны и доброжелательны. Сказал об этом Ельцину, предложил выпить перед выступлением крепкого чаю, чтобы чуть взбодриться.

Борис Николаевич подозрительно легко согласился. Остановились у придорожного кафе, где Ельцин вместо чая опять опрокинул полстакана водки. И ведь не запретишь, не возразишь. Перечить себе дороже!

На площади из-за собравшихся было не протолкнуться, казалось, вышел весь город. Люди давно стояли и ждали Ельцина, образовав узкий коридор к трибуне. Борис Николаевич двигался по нему, глядя под ноги и распространяя вокруг хмельные пары.

– Да он пьяный! – вдруг раздался злой возглас из-за спин.

– Кто пьяный?! – взревел Ельцин и ринулся в толпу.

Хорошо, охрана сработала четко, людей оттеснили, до рукоприкладства не дошло. Но народ уже завелся.

– Что нам слушать этого бухого?!

В тот раз люди очень агрессивно отреагировали на появление Бориса Николаевича в подпитии, увидев в поведении гостя явное неуважение к себе. Честно говоря, я вполне разделял мнение митингующих. Разве можно столь безответственно относиться к своему делу? Ведь на кону стояла победа в выборах! Шахтеры подобного отношения не прощают. Да и не только шахтеры…

Между тем Ельцин продолжал раздавать ничем не обеспеченные обещания, подписывая указы, которые, похоже, и не собирался выполнять. Хотите оплачиваемый отпуск шестьдесят шесть дней при тридцатичасовой рабочей неделе? Да не вопрос! Приплюсовать отгулы за участие в рейдах народных дружин? Пожалуйста! В итоге шахтерам, работающим в районах Севера, насчитали трехмесячные каникулы. Нигде в мире ничего похожего отроду не было! Да за такой отпуск можно квалификацию потерять, от работы отвыкнуть. Скорее не отдохнешь, а сопьешься от безделья.

Словом, Ельцин посулил с три короба и отправился дальше гастролировать по России, а я остался дома, в Кузбассе.

Неожиданно выяснил, что некоторые трудовые коллективы решили выдвинуть меня кандидатом в президенты России. Сначала воспринял новость как не слишком удачную шутку, потом понял: нет, все всерьез.

Первое желание – немедленно отказаться. Прекрасно понимал: шансов на победу нет, а дело из разряда инфарктных. Вскоре узнал, что в мою поддержку собраны сотни тысяч подписей, причем не только в Кузбассе, но и за его пределами. Пошли телеграммы сродни сигналам SOS: «На Челябинском металлургическом заводе из пяти доменных печей остановлены четыре, прекращен выпуск проката…», «Магнитогорский комбинат в аварийном состоянии, входим в режим полной консервации производства…», «Непринятие мер по поставкам угля грозит катастрофой…», «На предприятии сложилось безвыходное положение… Требуем компенсации убытков…»

Получалось, люди связывают со мной определенные надежды, верят, что могу найти выход из тупика, а я вроде как кокетливо отказываюсь или, что еще хуже, трушу, уклоняюсь от ответственности. Начал задумываться: почему бы не использовать шанс заявить о существующих проблемах на всю страну, не попытаться привлечь внимание к бедственному положению в промышленности?

И все же я был так далек от мысли избираться, что не знал даже об обязательном требовании: в связке с кандидатом в президенты регистрируется и будущий вице-президент. Когда мне рассказали, что нужен достойный напарник, времени на поиск почти не оставалось. Наудачу обратился к Светлане Горячевой, вице-спикеру Верховного Совета России, юристу с Дальнего Востока, но она, не веря в мой возможный успех, вежливо отказала. Что делать? Пораскинул мозгами, вспомнил о директоре комбината «Кузбассшахтострой» Герое Социалистического Труда Викторе Бочарове. К тому же он два года отработал заместителем министра угольной промышленности СССР, имел какие-то знакомства в Москве.

Решение надо было принимать быстро. Майские праздники Виктор Иванович проводил на даче, занимался обычными хозяйственными делами, сооружал теплицу для огуречной рассады. Я отправил за ним машину, попросив срочно вернуться в город для важного разговора. Правда, тему не обозначил, решил, что скажу при встрече. Бочаров приехал в чем был: в какой-то клетчатой рубашке и спортивных штанах. С порога поинтересовался:

– Что стряслось?

Я выдал без паузы, решив использовать эффект неожиданности:

– Нужен кандидат в вице-президенты России. Со мной в пару.

Виктор Иванович сразу все понял, лишних вопросов задавать не стал, но попросил время, чтобы хорошенько все обмозговать.

– Вот как раз думать-то и некогда, ЦИК заканчивает регистрацию. Решать надо сейчас, а завтра утром лететь в Москву. Иначе не успеем.

Бочаров помолчал с минуту и согласно кивнул. Через пару дней в Центральной избирательной комиссии мне вручили удостоверение кандидата в президенты, а Виктору Ивановичу – второго номера нашего тандема. Должен сказать, что главным стимулом для участия в выборах для меня стало желание защитить людей. Или хотя бы попытаться это сделать… Я ведь видел, что в результате так называемой либерализации цен народ массово обнищал, потеряв почти все свои сбережения. Наблюдал это даже на примере самого близкого и родного человека.

Я часто, почти каждую неделю, навещал мать. И вот приезжаю в очередной раз, а узнать ее не могу: мама словно стала вдвое меньше, и волосы все побелели. Говорит бессвязно, без конца плачет: «Сынок, я деньги копила, хотела, чтобы ты машину купил, а теперь все пропало…»

Это что же нужно было сотворить, чтобы человек столь радикально изменился буквально за несколько дней? У людей сгорели все накопления на сберкнижках. От таких сюрпризов и рассудок несложно потерять!

Коллеги-депутаты тоже ходили с опрокинутыми лицами, но нам хоть какую-никакую зарплату платили, а технические работники получали гроши, им нечем было семьи кормить. Довели реформаторы страну до ручки!

Коммунисты считали меня своим в доску, поэтому, решив идти в президенты, я поехал за советом в Москву к Геннадию Зюганову. Тот сразу заявил: «КПРФ будет поддерживать Николая Рыжкова». Я ответил: «Ваше право. Хотя бы с агитационными материалами помогите». Мне ведь предстояло общаться с разношерстной аудиторией, к каждой встрече нужно было серьезно готовиться. Геннадий Андреевич на словах что-то пообещал, но по факту так и не поделился ничем, ни одной методички, справки или аналитической записки не дал.

Среди кандидатов на высший государственный пост числился Вадим Бакатин. Я знал его по Кузбассу и, скажу честно, был не самого высокого мнения об этом человеке, поскольку мог понаблюдать за ним: после ухода моего учителя Николая Ермакова именно Бакатин стал первым секретарем Кемеровского обкома КПСС, а при Михаиле Горбачеве резко пошел в гору, возглавив союзное Министерство внутренних дел.

Я пришел к нему по-человечески посоветоваться. Все-таки земляк. «Вадим Викторович, как думаешь, с чего начинать кампанию?» Вместо ответа по существу Бакатин разыграл целый спектакль: сначала сделал круглые глаза, смотрел непонимающе, словно не веря, что я собрался участвовать в выборах, а потом чуть ли не расхохотался в лицо. «Ты, конечно, можешь выдвинуть свою кандидатуру. Сейчас это никому не запрещено. Но знаешь, Аман, какой будет твой номер? Шестнадцатый! Финишируешь последним. В любом случае, помяни мое слово, в десятку точно не войдешь!»

Я поблагодарил за содержательную беседу и откланялся. Вышел на улицу в ошалевшем состоянии. И дело не в личной обиде. Что же теперь делать? Если столь неадекватно отреагировал относительно свой человек, лично знакомый по прошлой работе, чего ждать от остальных? И я решил больше не встречаться ни с кем из московской политической тусовки. Хватило того, что кое-кто из бывших добрых знакомых, узнав о желании побороться за пост президента, начал отворачиваться и прятаться по щелям. Наблюдал за таким поведением с удивлением. Чего испугались?

Правда, не все трусливо отползали в сторонку. Помню, как-то зашел поздороваться с первым замом министра путей сообщения Николаем Николаевым. Отличный, настоящий мужик, он фактически жил в МПС, спал на диване. И меня, случалось, нещадно драл по любому поводу, когда я работал на «железке». Николаев встретил меня крепким рукопожатием: «Аман! Если бы знал, что будешь кандидатом в президенты России, сдувал бы с тебя пылинки!» Посмеялись, посидели, поговорили по душам.

Кампания шла тяжело. Не раз бывало, что на встречах с избирателями меня оскорбляли и унижали по национальному признаку. «Азиат!» – кричали. Преимущественно в спину, когда я не мог увидеть хама и дать сдачи. А вот Андрюша, сын, как-то подрался, заметив на улице гадкий транспарант в мой адрес. Подбежал, вырвал плакат и врезал по физиономии парню, державшему его в руках. А уходя, сказал: «У меня старший брат есть. Вот подожди, Дима вернется из армии, всем покажет!» Конечно, я Андрея не ругал, наоборот, гордился сыном.

Старался не обращать внимания на провокации, во время публичных выступлений говорил все, что считал нужным, чувствовал, что многие со мной согласны и поддерживают. Никакого предвыборного штаба у меня, по сути, не было. Виктор Бочаров, мой напарник, поначалу активно включился в кампанию, вызвавшись объехать крупные угольные бассейны, слетал в Иркутск, Воркуту, Якутск, Ростов, Читу, а потом резко сбросил обороты, предпочитая сидеть дома и наблюдать, как я мечусь в одиночку…

Кандидатом я объехал практически всю страну. Деньги на агитационные материалы и авиабилеты для перелетов давали представители бизнеса – руководители разрезов, предприятий и строительных компаний Кузбасса. Число моих сторонников постепенно росло, выходя за границы родной Кемеровской области.

В финале предвыборной гонки должны были состояться теледебаты с участием всех кандидатов, но вместо Ельцина в студии поставили… стул с висящим на спинке пиджаком. Борис Николаевич в грубой форме отказался от участия в диалоге: мол, нечего мне встречаться с этими пустозвонами. Поговорили без него, каждый сказал, что думает. Я назвал неправильным выбранный руководством страны социально-экономический курс. Ничего еще толком не сделали, а народ уже обнищал. Что будет дальше, и представить сложно. Во главу угла предлагал ставить развитие промышленности и четкий план реализации намеченного.

Естественно, более всего я надеялся на поддержку земляков. Но и Ельцину было важно победить в Кузбассе, получить мандат доверия у шахтеров и рабочих. Пока я летал по другим регионам России, к нам регулярно наведывались агитаторы Бориса Николаевича, в том числе Тельман Гдлян – бывший следователь Генеральной прокуратуры СССР, «бескомпромиссный борец» с организованной преступностью.

Видя, что Ельцин проигрывает мне, Гдлян предложил «гениальную» идею: во многих публичных местах Кемеровской области, на автовокзалах Кемерова, Новокузнецка, других городов появились иезуитские плакаты «Сохраним Тулеева для Кузбасса, а Ельцина – для России». Что и говорить, ловкий ход: устраняли конкурента Бориса Николаевича, опираясь на мою же популярность у земляков. И немало людей, которые, уверен, мне симпатизировали и собирались голосовать за меня, клюнули на эту удочку.

Тем не менее, несмотря на все старания, в Кузбассе я победил Ельцина, набрав 44,7 процента голосов против его 39,6.

Стержневой мыслью моей предвыборной программы была опора на регионы. Я утверждал, что Россия может стать сильным, экономически развитым государством, если перенесет центр тяжести экономической деятельности в республики, края, области, автономии. Я настаивал на том, чтобы регионы получили больше прав для реализации собственного потенциала, а управление народно-хозяйственным комплексом стало более гибким и менее бюрократическим.

Кое-что из моих предложений нашло отражение в жизни. Уже после выборов, в 1992 году, был подписан договор о разграничении полномочий между федеральной и региональной властью. Он не имел ничего общего с лозунгом Ельцина «Берите суверенитета сколько проглотите!». Я понимал, что разобщать регионы, разделять их на первосортные и второразрядные означало закладку бомбы под российскую государственность. Опора на регионы – совсем другое…

Мама категорически не хотела, чтобы я шел в политику, и на президентских выборах даже голосовала против меня. Представляете?! Хоть бы промолчала, так ведь нет, звенящим голосом заявила журналистам, что не поддержит сына. Телевизионщики, разумеется, не упустили возможности раззвонить новость по всей Руси Великой. Ага, даже родная мать против Тулеева, так кто же будет за него голосовать?

Никогда не спрашивал маму, почему она так сделала. Не хотел выяснять отношения, ссориться. Думаю, в очередной раз испугалась, что меня будут гнобить за азиатскую внешность и труднопроизносимое имя. Кроме того, подозреваю, не хотела, чтобы, став федеральным политиком, я взваливал на плечи ответственность за страну, отказывался от личной жизни ради государственных интересов и терпел постоянные оскорбления от недовольных, которые всегда найдутся.

Знаю, что мама остро переживала из-за любого выпада в мой адрес. А кампания велась грязно, некоторые оппоненты не стеснялись откровенно провокационных методов. Чтобы понапрасну не нервировать маму, я просил сиделок выключать телевизор на время информационных передач: «Пусть вышивает, в окно смотрит». Но маму на мякине не проведешь, ее упорству можно было позавидовать. Шла на любые хитрости, лишь бы в положенный час не пропустить выпуск новостей. Наслушается, как полощут сына, разволнуется и сляжет с высоким давлением. Слышал от нее раз за разом одно и то же: «Не ходи в политику! Не надо!» Как объяснишь, что, раз уж так сложилось, назад дороги нет?

Почти уверен, что в ходе предвыборной гонки занял по стране третье место и обогнал Жириновского. Но ЦИК при помощи вбросов и прочих фальсификаций-манипуляций натянул Владимиру Вольфовичу лишний процент. Большая политика! Для оппонирования КПРФ Кремлю понадобилось укрепить ЛДПР, а Тулеевым пожертвовали. Не скрою, четвертое место я воспринял с горечью. Некоторым утешением стало то, что Вадим Бакатин проиграл не только мне, но и остальным соперникам, включая крайнего реакционера Альберта Макашова, заняв последнее место в гонке. Подмывало встретиться с Бакатиным, посмотреть ему в глаза и спросить: «Ну что, Вадим Викторович? Кто из нас номер шестнадцатый?»

Конечно, не стал этого делать. Зачем уподобляться?

О ноже у горла

Жизнь порой закручивает лихие сюжеты, какие и в приключенческом романе не прочитаешь! В июне 1991-го, буквально за неделю до президентских выборов, случилось и вовсе из ряда вон выходящее.

Обычное утро. Вышел из гостиницы «Россия», где во время съездов и сессий Верховного Совета жили народные депутаты, и пешком отправился в Кремль на очередное заседание. Не успел сделать десятка шагов, как вдруг ко мне подлетают двое в штатском, по виду – сотрудники КГБ. Показывают на стоящий у Васильевского спуска автобус с зашторенными окнами и, перебивая друг друга, начинают рассказывать. Что любопытно, обращаются по имени и отчеству: «Аман Гумирович! У нас возникла небольшая проблема, нужна ваша помощь».

Смотрю на говорящих в недоумении: «А в чем дело-то? Толком объясните». Тот, что постарше, подает коллеге сигнал, дескать, молчи, и принимается объяснять: «В автобусе засел террорист. Захватил девочку, держит у ее горла нож. Требует денег, а еще чтобы вышел Ельцин или кто-то из членов правительства. Тогда объявит свои условия и, может, отпустит ребенка».

Я еще больше ошалел: но почему обратились ко мне? Я-то тут при чем? В правительстве не состою, за Бориса Николаевича тоже вряд ли сойду…

Оказывается, захвативший автобус внешне напоминает выходца из республик Средней Азии. С соответствующим разрезом глаз. Я обо всем догадался, но не стал облегчать жизнь товарищу из органов, решил подождать, пока он закончит фразу: «Вы ведь, Аман Гумирович, тоже… – как сказать?.. – не вполне русский… Помогите нам, зайдите в автобус и заговорите с ним на своем». Тут уже я не выдержал: «На каком “своем”?! Да я, кроме русского, ни одного языка не знаю!»

Теперь опешили уже товарищи из органов, но быстро преодолели растерянность и решили не отказываться от первоначального плана. Уговорили меня подойти к автобусу. Чекист даже перешел от волнения на «ты»: «Главное – сделай так, чтобы он хотя бы на секунду нож от горла убрал! С остальным мы сами справимся».

Даже в страшном сне не мог представить, что окажусь в подобной ситуации. В КГБ и МВД для ведения переговоров с террористами долго и тщательно готовят специальных сотрудников. Я в такие переделки никогда раньше не попадал, опыт нулевой, а ответственность – колоссальная. Вдруг псих пырнет ребенка, а я всю оставшуюся жизнь буду чувствовать себя виноватым.

Меня проинструктировали: вношу в автобус деньги в пластиковом пакете и в момент их передачи как бы случайно роняю сумку на пол. Террорист должен нагнуться, а остальное – дело профессионалов.

Говорю: «Давайте пакет». Оказалось, деньги еще не подвезли из хранилища. Сумма-то приличная – двести тысяч рублей. Я не стал дожидаться, понимал, что дорога каждая секунда. Вошел в автобус. Все ровно так, как мне и описывали: девочка плачет навзрыд, у ее горла нож, бандит взвинчен до предела.

Подсел к нему. Слова нашлись сами собой:

– Не делай глупостей, парень. Не бери грех на душу. Видишь, ребенок боится. Зачем тебе девочка? Я останусь вместо нее… Перед тобой народный депутат, кандидат в президенты России… За меня скорее выкуп получишь.

Террорист с недоверием посмотрел в мою сторону, потом что-то затараторил, может, и по-казахски, но я ответил ему по-русски, в лоб: «Остановись! Нацию не позорь! Опусти нож». Парень на мгновение растерялся, впал в замешательство и отвел руку чуть в сторону. Этого хватило, чтобы бойцы «Альфы» впрыгнули в салон и скрутили преступника. Я даже не успел толком ничего понять, все произошло стремительно, нож отлетел в сторону, а сам паренек обмяк. Нет, его не убили, лишь обезвредили. Надо отдать должное ребятам, сработали четко. С задних рядов автобуса появились люди, хотя мне казалось, там никого не было.

Кагэбэшники пожали руку, поблагодарили, и отправился я в Кремль на заседание съезда. Случай тот никакого резонанса не вызвал. Политический обозреватель Центрального телевидения Игорь Фесуненко – единственный, кто коротко упомянул о ЧП у стен Кремля в выпуске новостей, но его коллег-журналистов известие оставило равнодушными: героический поступок совершил не тот кандидат. Вот если бы Борис Ельцин кинулся на амбразуру! Действующая власть выгоды из того эпизода не получала никакой, а делать лишний пиар сопернику никто не собирался. Парень с ножом ведь не имел ничего против девочки, у него были вопросы к Борису Николаевичу и правительству.

Впрочем, я и не думал обижаться. Главное, что девочка осталась жива, не пострадала. Позже я получил несколько писем от ее родителей. Вот строчки одного из них:

«Уважаемый Аман Гумирович! Прошло столько лет, а тот кошмар и сейчас свеж в моей памяти. Ведь не появись Вы вовремя, страшно подумать, что могло произойти в автобусе… Дай Бог Вам здоровья и долгих счастливых лет жизни.

23 мая 1997 года.

Лариса Пономаренко, мама спасенной Вами девочки Маши».

…Между тем президентская кампания 1991 года закончилась, и через несколько дней после выборов Борис Ельцин прилетел в Новосибирск для встречи с руководством ряда областей и краев Сибири. Пригласили и меня. Во время перерыва я улучил момент, когда Борис Николаевич остался один, и предложил ему побеседовать с глазу на глаз. «Это не займет у вас много времени».

Он согласился.

После заседания мы остались вдвоем, и новоиспеченный президент первым делом сказал:

– Здорово ты меня лупил! Но я не в претензии, борьба есть борьба. Хотя ты, наверное, хочешь о другом поговорить?

Я не стал ходить вокруг да около:

– Вы, Борис Николаевич, выборы в стране выиграли, но в Кузбассе я оказался сильнее. Мне дальнейшая конфронтация ни к чему, считаю, надо переходить к конструктивной работе. И выход вижу один: разрешите провести прямые выборы главы области. Любой исход – в вашу пользу. Если меня не изберут, обещаю исчезнуть с горизонта, уйти из политики и больше никогда в нее не соваться. В случае если народ проголосует за мою кандидатуру, а я с работой не справлюсь, завалю дело, всегда сможете заявить, дескать, Тулеев только и умеет, что по площадям митинговать. Вам опять же выгода. Но я надеюсь, что смогу победить на выборах и вытянуть область. Вам и при таком раскладе плюс: если в Кузбассе люди спокойно заживут, у Москвы одной головной болью меньше станет. В общем, со всех сторон – беспроигрышная ситуация.

Мое предложение Борису Николаевичу понравилось, он с ним согласился.

– Значит, могу сослаться на наш разговор и объявить о решении на сессии облсовета? – переспросил я для надежности.

– Да, говори! – Ельцин кивнул утвердительно.

Мы вместе вышли из комнаты. Нас ждали коллеги, журналисты. Кто-то спросил: «Что будет с Тулеевым, критиковавшим вас во время избирательной кампании?» Борис Николаевич сердито зыкнул на задавшего вопрос: «А ничего не будет! Мы пообщались тет-а-тет и обо всем договорились, даже наметили кое-что интересное».

С этим я и уехал в Кузбасс.

На первой же сессии облсовета рассказал депутатам о встрече с президентом России, о его согласии на проведение прямых выборов главы исполнительной власти Кемеровской области. Поставил вопрос на голосование. Представители так называемого демократического блока дружно встали и в полном составе вышли из зала. Без них кворум не набирался, бесполезно дергаться. Я не знал, что думать. Вряд ли это была местная самодеятельность депутатов, видимо, поступила негласная команда из Москвы. Ельцин пообещал одно, а окружение президента решило другое. Там хорошо понимали, что никто, кроме меня, выиграть в Кузбассе не сможет. А я был им как кость в горле. Чтобы не допустить моей победы, решили заиграть тему прямых выборов. По принципу «Не доставайся же ты никому!». В итоге выборы в Кузбассе пришлось ждать долгих шесть лет, они состоялись лишь в 1997 году, самыми последними в России.

О путче, которого не было

Что и говорить, первая половина 1991 года выдалась для меня очень трудной: попытки остановить забастовки, преодоление их последствий, участие в предвыборной гонке… Накопилась огромная усталость, и я решил впервые за долгие годы взять полноценный отпуск и махнуть куда-нибудь на юг. Тем более что давно обещал Андрею, младшему сыну, показать море.

Словом, побросали в чемодан шорты, футболки да плавки, купили билеты и полетели в Сочи, в санаторий «Родина». Уже говорил, что мало уделял времени детям, вечно находились более важные дела. Увы, и в тот раз отпуск пришлось прервать.

Девятнадцатого августа 1991 года я проснулся, как обычно, рано и отправился к морю. Мне нравилось купаться, пока солнце не печет макушку. Пляж оказался на удивление пустынным, вокруг не было ни души, хотя обычно отдыхающие старались заранее занять лежаки и зонтики. Потом появилась компания женщин, кто-то узнал меня и громко произнес: «О! Тулеев здесь! Значит, все нормально».

Фраза показалась мне странной, но переспрашивать не стал. Однако невольно начал прислушиваться к разговору. «ГКЧП… Переворот… Горбачев болен…» Что за чушь?! Желание купаться и загорать улетучилось в момент. В чем был, в шортах и шлепанцах, я побежал к директору санатория, у которого в кабинете стоял ВЧ – телефон правительственной связи. Без лишних слов я показал рукой на аппарат. Мы не были знакомы, но директор меня узнал и уступил место за рабочим столом.

Из Кемерова я неоднократно заказывал разговор с Кремлем по ВЧ, но всякий раз приходилось подолгу ждать соединения, а тут прошли считаные минуты и телефонистка сообщила, что на другом конце провода – вице-президент СССР Геннадий Янаев.

С Геннадием Ивановичем я сблизился еще в 1989-м, когда пытался убедить Михаила Сергеевича приехать в Кузбасс. Горбачев не рвался встречаться с шахтерами и обсуждать острые темы. В начале 1991 года он решил командировать в Кемерово формально второго человека в стране. До прихода на работу в Кремль Янаев возглавлял ВЦСПС, был главным профсоюзным начальником. Вот Михаил Сергеевич и перевел на него стрелки, сказав мне по телефону: «К тебе вылетает Гена. Он спец по рабочему классу».

Действительно, Геннадий Иванович сумел разобраться в проблемах, кое в чем реально помог, хотя и не любил встречаться с людьми, неловко себя чувствовал при большом скоплении народа, старался избегать публичных выступлений.

Помню, в тот приезд мы с ним основательно в баньке попарились. Пил Янаев мощно, опрокидывал стакан и сразу шел в парную. «Иваныч, не опасно, сердце выдержит?» – спрашивал его. Гость только рукой махал, мол, не переживай, все под контролем. Я дивился такому здоровью и даже не пытался угнаться, понимая, что свалюсь.

Словом, дозвонившись 19 августа 1991-го в Кремль по ВЧ, я решил напрямую спросить у Янаева о том, что происходит в Москве. Геннадий Иванович засопел в трубку:

– По телефону объяснять ничего не буду. Хочешь поговорить, бери чемодан и прилетай.

Я уточнил:

– А меня пропустят к вам?

– Пропустят! Скажешь, Янаев позвал.

Вот и весь разговор.

Что делать? За десять минут побросал вещи – и в аэропорт. Андрея оставил одного в санатории, не ребенок уже – девятнадцать лет. Впрочем, если бы даже захотел взять с собой, из затеи ничего не вышло бы, в самолетах не было ни единого свободного места, отдыхавшие в Сочи министры, депутаты, генералы дружно рванули в столицу. Я оказался в кресле рядом с маршалом Ахромеевым, советником Горбачева. Мы практически не были знакомы, поэтому вежливо поздоровались и почти всю дорогу молчали. Но перед выходом из самолета Сергей Федорович вдруг повернулся в мою сторону и негромко сказал:

– Аман, будь осторожен.

До сих пор не знаю, какой смысл он вкладывал в эти слова. Это была наша последняя встреча. Согласно официальной версии, маршал Ахромеев повесился в кремлевском кабинете 24 августа 1991 года. Якобы хотел избежать ареста. Честно говоря, и сегодня не верю в подобный сценарий. Слишком сильный, упорный, цельный характер был у маршала. Фронтовик с первого и до последнего дня Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза. В конце концов, офицер, имевший табельное оружие. Скорее Ахромеев пустил бы себе пулю в лоб, чем набросил петлю на шею.

Впрочем, это лишь мои догадки. А тогда, стоя на трапе самолета, я смотрел на идущего к ожидавшей его машине маршала и думал, что надо было напроситься в попутчики. Сергей Федорович наверняка ведь ехал в Кремль, а как я туда попаду?

Дорога из Внукова до Манежной площади заняла часа три, не меньше. Мне еще повезло, поймал такси в аэропорту! Каждую машину народ брал штурмом. Пока ехал, смотрел по сторонам. Развернутые поперек улиц троллейбусы, несколько опрокинутых легковых машин. На центральных магистралях – военные патрули, бронетранспортеры. Дико было видеть солдат в касках и с автоматами на груди. Уже и позабыл, как выглядит боевой калашников, со времен службы в армии ни разу с ним не сталкивался.

Времени, чтобы ехать в гостиницу и переодеваться, не было, я с чемоданом в руках и в легкомысленной клетчатой рубахе направился в бюро пропусков у Спасской башни. Документ выписали быстро, охрана на посту тоже не медлила. Я лишь сказал, что меня ждет Геннадий Янаев, и все пошло как по маслу.

В кабинете вице-президента СССР, взявшего на себя управление огромной страной, сидели первый зампред Совета обороны Олег Бакланов и еще один член ГКЧП, председатель Крестьянского союза Василий Стародубцев.

Я с порога обратился к хозяину кабинета:

– Геннадий Иванович, ты же понимаешь, чем все это может кончиться?

Неожиданно взорвался Бакланов и попер на меня, не выбирая выражений:

– Думаешь, Аман, у нас нет семей и детей?! По-твоему, мы идиоты, которые не понимают, на что и ради чего идут?!

Янаев подхватил:

– Мы осознанно делаем этот шаг, народ нас поддерживает.

Он на сто процентов был уверен, что люди пойдут за ГКЧП.

Я не стал спорить, только спросил:

– Ладно, а мне как быть?

– Поезжай в Кемерово, выступи перед народом, объясни ситуацию. Через несколько часов мы сделаем официальное обращение.

– А что будет с Горбачевым?

– Не переживай за него. Сидит в Форосе, купается, загорает.

В этот момент на столе задребезжал телефон без диска и с надписью на трубке «Горбачев М. С.». Я старался не прислушиваться, все-таки разговор двух руководителей, но зафиксировал, что собеседники общались спокойно, не повышая тона. Проговорили буквально пару минут. Геннадий Иванович положил трубку, повернулся ко мне и сказал:

– Все в порядке с ним. Вернется на белом коне.

Не знаю, стоит ли опять ворошить прошлое, случившегося не изменить, но тогда у меня возникло стойкое ощущение, что так называемая изоляция Горбачева, о чем так много на разные лады писали СМИ всего мира, была инсценировкой. Повторяю, я живой свидетель: президент поддерживал связь с ГКЧП, никто его не держал взаперти под дулами автоматов. Впоследствии Раиса Максимовна рассказывала журналистам, что где-то на чердаке дачи в Форосе они отыскали старенький транзисторный приемник, с помощью которого смогли узнать, что же происходит в стране. Готов утверждать: это байки. Уверен, путч от начала и до конца затеял Горбачев, руководство возложил на плечи Янаева, потом что-то пошло не так, и, желая выйти из игры белым и пушистым, он подставил Геннадия Ивановича. Замысел был абсолютно в стиле Михаила Сергеевича: провернуть все чужими руками.

А тогда в Кремле Янаев мне сказал:

– В случае чего введем чрезвычайное положение. На всю страну сил, пожалуй, не хватит, да это и не нужно, а в отдельных регионах справимся.

У меня внутри екнуло: если в Кемеровской области объявят «чрезвычайку», что было вполне возможно с учетом длившегося не один год противоборства в Кузбассе, возникал риск того, что прольется кровь.

Я попросил не вводить у нас ЧП. Янаев заверил:

– Не бойся! Горячку пороть не будем. Езжай домой. Созвонимся.

С этим я и ушел из Кремля.

Обращение ГКЧП к народу транслировали по телевидению на весь мир, но люди обратили внимание не на слова: в глаза бросились дрожащие руки Геннадия Ивановича. Раз трясется, значит, дело мутное…

Члены чрезвычайного комитета ошиблись в главном – страна их не поддержала, не было ни одного митинга за путчистов. Не осталось у людей веры в прошлую власть, зато к Ельцину, напротив, народ испытывал необъяснимую, слепую, иррациональную любовь. Даже в 1996 году, во время вторых выборов, когда все уже знали, что президент манкирует выполнением служебных обязанностей, в Кремле появляется редко, зато горькую пьет регулярно, шли и голосовали за него.

Я спрашивал у стариков-ветеранов:

– Почему?!

– Ничего тут, сынок, не поделаешь, – отвечали. – Если изберем Зюганова, начнется гражданская война, а мы этого не хотим. У нас дети, внуки. Лишь бы не было хуже…

О перетягивании каната

Поздним вечером 19 августа я добрался до Кемерова, наконец-то смог сменить курортную одежду на официальный костюм и поехал на местное телевидение, где выступил в прямом эфире. Проинформировал земляков о встрече с Янаевым, Баклановым и Стародубцевым, постарался, как мог, объяснить планы ГКЧП. Добавил несколько слов и от себя. Сказал, что, на мой взгляд, надо восстанавливать Советский Союз, прекращать противостояние внутри страны. Фактически поддержал чрезвычайные меры.

Прекрасно понимал, что подставляюсь под удар, но не стал кривить душой. Действительно, в мой адрес сразу полетели обвинения и оскорбления: «Тулеев – предатель!»

ГКЧП, в который входило высшее руководство страны, включая вице-президента СССР, председателя Совета министров, министров обороны и внутренних дел, председателя КГБ, к великому сожалению, не сумел удержать ситуацию. Путч провалился, выдохся за три дня. У меня есть этому единственное объяснение: истинным организатором заговора был Михаил Горбачев, умело сыгравший роль «затворника Фороса». Он сначала сдал соратников, а потом Советский Союз в целом.

Двадцать второго августа по мою душу пожаловал следователь генпрокуратуры. Все вопросы крутились вокруг одного: почему я не осудил ГКЧП, как сделали многие? Честно ответил, что не считаю нужным поступать «как многие», для меня это не критерий истины. «А вот Хасбулатов сказал, что вы находились в Москве во время гибели мирных граждан…» Я позволил себе сыронизировать: «А он не говорил, что Тулеев лично приказал давить тех, кто бросится под колеса боевой техники? Сразу после разговора в Кремле я улетел в Кузбасс. Проверяйте». Зацепиться следователю оказалось не за что. За идею? Так все и без ГКЧП знали, что я против развала страны. Мои опальные разговоры записывала прослушка.

В итоге расследование закрыли, толком и не начав. Инкриминировать мне было нечего.

Тем не менее 27 августа Ельцин снял меня с должности председателя облисполкома, назначив на нее Михаила Кислюка, с которым у нас и раньше отношения не ладились. Он всегда странно себя вел, Михаил Борисович. Разговариваешь с глазу на глаз, вроде нормальный мужик, все правильно понимает, расстаемся по-хорошему, а выходит из кабинета и делает наоборот. Словно кто-то зомбировал человека!

После того как президент фактически выдал Кислюку мандат доверия, тот окончательно потерял берега. С его подачи меня начали откровенно травить в прессе и на телевидении. В чем только не обвиняли! Чуть ли не во вредительстве. При этом противостояние двух ветвей власти – законодательной и исполнительной – подавалось как личный конфликт, борьба конкурентов за трон главного начальника в Кузбассе.

Я не стремился вставлять Кислюку палки в колеса, но возглавляемый мною облсовет действительно часто не утверждал решения, принятые исполкомом. На мой взгляд, они явно не шли на пользу области. В отместку Кислюк регулярно не подписывал предложенные нами законы.

Такой вот суровый клинч получился.

Рабочие комитеты, часть директорского корпуса и, извините, бандиты поддерживали команду Кислюка, а те, кто стоял у станков, рубил уголек, словом, трудился непосредственно на производстве, были на нашей стороне. Но с урезанными полномочиями, которые я тогда имел, ничего не удавалось решить.

В перетягивании каната участвовало много народа – с забастовками, голодовками, митингами, петициями. Постепенно весь Кузбасс начало лихорадить. Мне надоела эта свистопляска, и 20 февраля 1992 года на очередной сессии областного совета я заявил о своей отставке. Обосновал этот шаг так: «То, что происходит в России, расцениваю как издевательство над народом. Котенка утопить и то жалко, а тут людей бросают в пучину: выплывут – не выплывут? Участвовать в этом эксперименте мне не позволяют ни убеждения, ни совесть!..»

Однако сессия не приняла мою отставку. Против голосовал и Кислюк. Не скрою, я сильно удивился. Но подоплека «благородства» Михаила Борисовича вскрылась быстро. На сессии обнародовали заключение комиссии Верховного Совета, расследовавшей «обстоятельства путча». В нем вновь предлагалось «…решить вопрос о возбуждении уголовного дела против Тулеева, открыто поддержавшего действия антиконституционного ГКЧП». Однако любопытнее другое. «Сопроводиловка» раскрыла имена инициаторов запроса в Верховный Совет. Это были Кислюк и его соратник Малыхин. Выходит, Михаил Борисович одной рукой «голосовал» за то, чтобы отправить меня в «казенный дом», а другой выступал против моей отставки с поста председателя облсовета.

Узнав об очередных выкрутасах Кислюка, сессия неожиданно развернулась в противоположную сторону, взявшись за обсуждение вопроса о вотуме недоверия самому Михаилу Борисовичу. И президенту России депутаты направили письмо, в котором опровергали утверждение, будто трудовые коллективы, руководители предприятий, советы народных депутатов городов и районов Кемеровской области требовали назначения Кислюка главой обладминистрации. Дескать, совершен подлог с фальшивыми подписями и письмами.

Выдвигались и другие претензии. Но, конечно, Ельцин не внял аргументам в пользу отставки Кислюка. Ему нужен был, как говорится, пусть и мерзавец, но свой.

Разве не подлость – запустить слух, а потом и в газете напечатать, якобы Тулеев заказал десять тысяч наручников для бастующих шахтеров? Диме, старшему сыну, с издевкой говорили в институте, где он тогда учился: «Твой батя, похоже, решил стать Пиночетом?» Ясное дело, Димка не стерпел, подрался. Правда, потом все же спросил у меня: «Не врут, отец? Заказывал?» Как оправдаться? Подал в суд. Выиграл. Однако о наручниках долго еще трепали языками, а об опровержении многие до сих пор не знают.

А сколько бессонных ночей пережила Эльвира Федоровна из-за различных нападок на меня! Постоянно была рядом – умная, терпеливая, деликатная. Снимала раздражение, как психотерапевт, когда я, усталый, приходил с работы. Никто не знает, сколько раз она плакала украдкой. Но на людях всегда держала себя в руках, проявляла величайшую выдержку.

Если честно, без ее поддержки я вряд ли бы состоялся и как хозяйственник, и как политик. Великое спасибо жене за все, что сделала для меня, для наших детей и внуков.

Так и не научился говорить Эльвире нежные, ласковые слова. Стесняюсь. Но она чувствует, что я ее люблю. В советское время старался, чтобы жена ни в чем не нуждалась, на праздники дарил то кофточку красивую, то сапоги модные, то еще какую-нибудь дефицитную вещицу. Сейчас в магазинах все есть – иди и покупай, лишь бы деньги были. Поэтому обхожусь букетом цветов и тортиком. Эльвира Федоровна говорит, что сладкое ей нельзя, и торты раздает, а цветам рада. Дома зову жену Элей, только когда хочу подразнить, обращаюсь официально: Эльвира.

Золотую свадьбу мы отмечали в семейном кругу, родные настояли, чтобы это событие держалось в секрете. Удивительное дело, казалось, вчера только женился, а уже полувековой юбилей…

Конечно, хорошо, если есть близкие товарищи, которые все понимают без слов и приходят на помощь в нужный момент. Но горько вспоминать иное: когда был на плаву, у власти, в почете, «друзья» по три раза в день здоровались, приглашали на званые ужины, банкеты. Едва оказался в опале, многие отвернулись, сразу стал им не нужен. Потом я опять оказался на высокой должности, и кое-кто из этих перебежчиков попытался вновь предстать в роли закадычных друзей. С тех пор стал предельно осторожно относиться к тем, кто настойчиво пробивается в ближний круг. Считаю, друг – звание на всю жизнь. Его заслужить могут единицы.

Знаю, в глазах многих я оставался оппозиционером, постоянно призывавшим к отставке президента Ельцина и его окружения. Но я переживал за людей, за страну. В апреле 1992 года на VI Съезде народных депутатов России сказал в лицо Борису Николаевичу: «Считаю, народный президент должен действовать в интересах народа, а когда девяносто процентов населения поставлены на грань выживания – это антинародная программа. Вы изменили своему предвыборному пакету обещаний. Назовите хотя бы одно, которое выполнили, когда избирались в президенты…»

Через полгода, в декабре 1992-го, я снова говорил о наболевшем в Большом Кремлевском дворце: «Борис Николаевич! Вы неоднократно заявляли, что уйдете в отставку, если провалится возглавляемое вами правительство. Оно провалилось дважды, получив неудовлетворительную оценку. Вы много раз обманывали российский народ. Выполните хоть одно обещание. Если у вас осталась хоть капля чести и достоинства, уйдите вместе со своими обанкротившимися министрами!»

Конечно, никуда Ельцин не ушел, только со злобой буравил меня глазами.

Жесткие схватки случались не только на трибуне. Однажды после очередного бурного обсуждения я вышел из здания на территорию Кремля. Вдруг ко мне подлетел депутат Сергей Носовец, чистокровный «демократ». Кстати, уроженец Междуреченска.

Кричит: «Негодяй, прешь против Ельцина! Кто тебе дал право?» Разумеется, оставить оскорбление без последствий я не мог и врезал бывшему земляку. Слегка. Этого оказалось достаточно, чтобы Носовец упал. Откуда ни возьмись набежали его сподвижники. Началась потасовка. Нас разняли. Честно скажу, я не любитель рукоприкладства, но в тот раз не сдержался, поддался на провокацию. В «Московском комсомольце» назавтра появилась заметка, смысл которой сводился к незатейливому выводу: Тулеев от критики оппонентов перешел к их избиению. Формально все было правильно, конечно. Кремль есть Кремль, а не торговая улица. Для меня это тоже стало уроком. Надо уметь себя сдерживать.

Позднее, когда я уже работал министром по делам СНГ, руководитель аппарата правительства Владимир Степанович Бабичев подарил мне на память докладную на имя коменданта Кремля. В ней сообщалось: такого-то числа депутат Тулеев ударил коллегу, завязалась драка. Ясно, что президентская охрана фиксировала все, просматривала любую видеозапись, и об инциденте на всякий случай составили бумагу.

Носовец, к слову, еще раз всплыл в моей жизни. В ранние нулевые делегация Кемеровской области участвовала в первомайской демонстрации в столице. Мэр Москвы Юрий Лужков пригласил представителей регионов пройти вместе по Тверской и показать, чем славится тот или иной край. Так, астраханцы тащили картонный макет огромного осетра с якобы черной икрой, а мы, разумеется, катили перед собой символическую вагонетку с углем. Вдруг, как тогда в Кремле, ко мне подлетел старый знакомый. Носовец! Правда, на этот раз не с кулаками. Сколько же мы не виделись? Лет десять, не менее. Ветеран демократического движения начал без предисловий:

– Аман, у меня сейчас тяжелое положение, займи денег.

Я даже ошалел от такой беспринципности! Кроме того, у меня с собой не оказалось наличных. Подумал: если не дам, решит, что пожадничал. Поэтому обратился к своему заму, вице-губернатору Шатирову:

– Сереж, у тебя деньги есть?

Сергей Владимирович собирался после праздников в загранкомандировку, уже получил суточные в валюте и, недолго думая, протянул сто долларов Носовцу. У того буквально глаза загорелись. Схватил банкноту, сбивчиво пробормотал: «Я отдам» – и… смылся, растворился в толпе.

Надо ли говорить, что больше мы в жизни не виделись?

О смутном времени

Двадцать первого сентября 1993 года громыхнул президентский указ № 1400. Упразднялся и Верховный Совет России, и Съезд народных депутатов. Провозглашались поэтапная конституционная реформа и формирование нового двухпалатного парламента – Федерального Собрания РФ. На переходный период президент Ельцин, по сути, узурпировал государственную власть в стране.

Разумеется, депутатов такой поворот сюжета не устроил, в ответ Верховный Совет принял постановление о прекращении президентских полномочий Бориса Ельцина. Их исполнение поручалось вице-президенту Александру Руцкому. Постановление вступало в действие немедленно – с десяти часов вечера того же 21 сентября 1993 года.

Через день в Москве был созван чрезвычайный Х Съезд народных депутатов РФ. Требовался кворум. Я сел за телефон, стал обзванивать депутатов от Кузбасса: «Надо срочно лететь в Москву!» Но сторонники Ельцина ехать отказывались, наоборот, настоятельно советовали мне не высовываться, иначе, мол, могут возникнуть серьезные проблемы.

Их идея была простой: во что бы то ни стало сорвать съезд, сделать его работу нелегитимной. Понимая напряженность момента, я попытался выступить по областному телевидению или радио, объяснить жителям Кузбасса ситуацию в стране. В эфир меня, конечно, не пустили, с рабочими коллективами встречаться тоже не позволяли. Кстати, в мае 2009 года я получил письмо от ветерана труда Ивана Булаха. Он писал: «Помните, Аман Гумирович, в 1993 году было строжайше запрещено проводить встречи с вами? Я все-таки сумел обмануть охрану и администрацию Новокузнецкого ферросплавного завода, и вы смогли пообщаться с нами. Правда, мне это стоило рабочего места. Уволили под надуманным предлогом…»

Да, и подобное случалось.

В итоге мне лишь удалось опубликовать обращение к землякам в областной газете «Кузбасс». В нем есть такие строки: «Это начало государственного переворота. Ельцину нужна неограниченная власть. Противник у него на этот раз не КПСС, не союзное правительство, а Верховный Совет России. У президента подходит срок отчета перед народом, а отчитываться нечем. Упаси нас Господь пролить хотя бы каплю крови!»

…В полете обычно мне хорошо думается, но в этот раз мысли проворачивались в голове с трудом. Не мог отделаться от ощущения, что начался новый виток борьбы и остаться вне схватки никому не удастся.

Прилетели. Сразу поехал к Белому дому. Перед зданием Верховного Совета увидел толпу людей, на первый взгляд, тысяч пятьдесят, не меньше. Они пришли поддержать законно избранный парламент.

На Х Съезд народных депутатов 23 сентября 1993 года собралось более половины депутатов. В таком составе его правомочность не подлежала сомнению, кворум набирался.

Однако попытки подрубить дееспособность съезда не прекращались. В коридоре перед залом заседаний постоянно вертелись сотрудники администрации президента, они откровенно пытались подкупить депутатов, переманить на свою сторону. Взамен сулили высокие должности, квартиры, прочие блага. Кое-кто из наименее стойких клюнул на заманчивые предложения.

Тем не менее кворум все равно оставался!

Тогда съезд решили придушить по-другому. Для начала в Белом доме вырубили свет и перекрыли воду. Работали при свечах, питались всухомятку, бутербродами. Устроиться на ночлег – даже это стало проблемой. Поскольку я не был членом Верховного Совета, то и персонального кабинета не имел. Как-то иду по коридору, а навстречу – тогдашний зампред парламента Рамазан Абдулатипов:

– Что невеселый?

– Да вот, ищу место, где бы вздремнуть. Спать охота…

– Заходи! – Абдулатипов распахнул дверь в свой кабинет. – Дорогим гостем будешь! Ты старше меня, и я тебя, Аман, уважаю!

Я начал отнекиваться, но Рамазан Гаджимурадович даже слушать не захотел:

– И не спорь! Я – горец, для нас законы гостеприимства святы. Если нарушу, меня с Кавказа выселят!

Устроился я в рабочем кресле, а хозяин на стульях примостился. Так и спали…

Между тем блокада Белого дома продолжалась, в здании отключили телефоны, по периметру обнесли его проволокой Бруно, которая, кстати, запрещена международной конвенцией к использованию в мирное время. По всем углам были выставлены вооруженные милицейские кордоны. Если до этого в Белый дом никого не впускали, но хотя бы позволяли свободно выйти из него, теперь проход закрыли в обе стороны.

Надо сказать, к «окопной войне» Верховный Совет оказался совершенно не готов, никто не позаботился ни о радиотелефонах, ни о радиостанциях, ни о какой-то иной связи с внешним миром…

В один из дней мне сообщили, что известный в ту пору «демократ» Сергей Станкевич собирается лететь в Кузбасс, чтобы попытаться поднять шахтеров на забастовку в защиту Бориса Ельцина. Эту новость я передал председателю Верховного Совета Руслану Хасбулатову.

Вскоре Руслан Имранович вместе с исполняющим обязанности президента России Александром Руцким вызвали на совещание председателей облсоветов. Конечно, из числа тех, кто был на их стороне. Набралось нас человек десять. «Связи нет, никто не знает, чем мы тут в потемках занимаемся. Возвращайтесь-ка, мужики, в свои регионы и расскажите, что здесь творится. И ты, Аман, поезжай». По сути, нам в приказном порядке поручили немедленно вернуться домой для разъяснения людям правды о происходящих в Москве событиях.

Тогда никто не мог предвидеть, что все закончится расстрелом Белого дома. Если бы я допускал такой вариант даже чисто теоретически, не полетел бы в Кемерово, остался с защитниками Верховного Совета. Но какой резон теперь об этом говорить? Что сделано, то сделано. В те дни мне казалось, что в Кузбассе я нужнее, принесу там больше пользы. Кто же знал, чем все обернется?

Выбор перед Ельциным стоял небольшой: или уйти в отставку, или любыми средствами устранить своего главного конкурента – Верховный Совет.

И тут в руки президенту свалился «подарок»: 3 октября группа сторонников парламента во главе с генералом Альбертом Макашовым по призыву Александра Руцкого предприняла попытку вооруженного штурма московской мэрии, а затем – и телецентра «Останкино».

Кстати, Макашова я знал еще по первым выборам президента России в 1991 году. Генерал произвел тогда на меня впечатление однобокого, нетерпимого, недальновидного человека. Как-то он сказал о себе: «Я прямой как штык». А в политике штыками не сражаются.

Вот и та лобовая атака мэрии Москвы и «Останкино», по сути, была провокацией. Бориса Ельцина больше ничто не сдерживало, повод для расстрела Белого дома он получил.

Четвертого октября 1993 года я сидел перед телеэкраном в Кузбассе и смотрел прямую трансляцию американской компании CNN, которая вела репортаж с Краснопресненской набережной. Я видел, как подлетали вертолеты, подкатывали танки…

Камеры бесстрастно фиксировали наводку орудий, пороховые дымы, брызги «белодомовского» бетона… Я сидел и плакал. Выпил стакан водки. Не помогло.

Не мог оторвать взгляд от экрана, зримо представляя, в чьи окна летит снаряд, кто может там находиться в эту минуту. Вот резкий откат ствола, вот выстрел, вот голубое облачко расплылось у окошка на седьмом этаже. Где-то там мы с Рамазаном Абдулатиповым провели несколько тревожных ночей…

Кстати, когда у Рамазана Гаджимурадовича позже спросили, что у него осталось на память об октябре 1993 года, он ответил: «Я долго хранил картину “Дагестан”. Она висела у меня в кабинете в Белом доме, и в ней застряли пять или шесть пуль. Потом подарил ее другу».

До сих пор считаю, что расстрел парламента – это огромная национальная трагедия. Ведь кого убивали? Депутатов, избранников народа, посмевших выступить против губительных реформ и разрушительной политики Ельцина. Уничтожалось реальное народовластие…

Вслед за расстрелом Белого дома последовало прекращение полномочий советов всех уровней. Когда пошла эта волна, я пришел к главе администрации Михаилу Кислюку и сказал: «Распускай облсовет! Больше нет сил воевать с тобой. Будешь сам издавать приказы и выполнять их, не ожидая подтверждения и одобрения».

Четырнадцатого октября 1993 года Кемеровский областной совет распустили, после чего многие депутаты сочли меня едва ли не предателем. Привыкли за свое горлопанство зарплату получать!

С городскими, поселковыми и сельскими советами тоже поступили без затей: их деятельность попросту запретили, а выполняемые ими функции передали соответствующим администрациям.

Следом предстояла сплошная череда выборных кампаний: 12 декабря 1993-го – в Госдуму и Совет Федерации, в марте 1994 года – в областной совет, переименованный в Законодательное собрание.

Сотрудничать с новой властью у меня не было никакого желания. И я публично объявил об этом. Тут же со всей Сибири, из разных уголков России хлынули звонки и письма на мое имя: «Если не пойдешь в парламент, предашь расстрелянных защитников Белого дома!» Насторожила и радость в стане противников: «Тулеев уходит из большой политики!»

И снова я подумал: надо идти до конца!

Но куда направиться? В Госдуму? В Совет Федерации? В нижнюю палату выборы шли в одномандатных округах, выиграть там было проще. Но ведь избрание не самоцель. Я хотел понять, как относятся ко мне люди, особенно после последних событий.

Решил бороться за место в Совфеде. Во-первых, в выборах участвовали жители всего Кузбасса. Во-вторых, работа в верхней палате не требовала переезда на ПМЖ в Москву. Значит, я мог не покидать Кемерова.

Результаты голосования для многих (да и для меня!) оказались неожиданными. За мою кандидатуру в области проголосовало восемьсот шестьдесят пять тысяч человек, более восьмидесяти процентов всех избирателей.

Центральная пресса итоги кузбасских выборов в Совет Федерации назвала оглушительными.

И вот на этом фоне оппоненты вдруг попытались раскрутить уголовное дело против меня. Чем же, по их мнению, я так страшно провинился? Тем, что открыто заявлял о несогласии с курсом экономических и политических реформ, резкими высказываниями в адрес президента и правительства, участием в работе взбунтовавшегося Съезда народных депутатов России…

Двадцать пятого ноября 1993 года состоялся первый допрос. Я, не скрывая, сообщил следователям о своей позиции.

А через две недели, 8 декабря, областная прокуратура вынесла постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

Ничем закончилось и федеральное следствие по факту кровавых событий 3–4 октября 1993 года. Руководителей парламента, группу депутатов, принимавших наиболее активное участие в защите Белого дома, немного подержали в «Матросской тишине», а затем амнистировали. От ответственности ушли все – от организаторов провокационного штурма московской мэрии и «Останкино» до захватчиков российского парламента.

Не успев выйти из одних выборов, я сразу включился в другие – в областное Законодательное собрание. Двадцать седьмого марта 1994 года предстояло избрать тридцать пять депутатов. Борьба шла по одномандатным округам. Я постарался объединить единомышленников в блок «Народовластие». Мы одержали победу в двадцати семи округах из тридцати, где выборы признали состоявшимися. В своем округе я набрал девяносто процентов голосов. Победа «блока Тулеева», как окрестили «Народовластие» в прессе, получилась сверхубедительной. Меня сразу избрали председателем Законодательного собрания.

И снова работать пришлось в сложнейших условиях: инфляция, неплатежи, безработица, обвальный спад производства, невыдача заработной платы, рост преступности, неуправляемость… У Законодательного собрания реальных прав не было. Все, что можно, исполнительные структуры урезали. Но люди ждали от нас не конфронтации, а согласия во имя улучшения жизни.

Девятнадцатого апреля 1994 года я осознанно подписал с Михаилом Кислюком договор «Согласие к действию».

Увы, долгого мира не получилось и в тот раз. Михаил Борисович не давал депутатам контролировать исполнение областного бюджета, из-за чего разгорались постоянные споры. Кислюк даже сотрудникам Счетной палаты России не позволил заглянуть в финансовые документы.

Он, как мог, вставлял нам палки в колеса, делил принимаемые законы на «свои» и «чужие». «Свои» утверждал, «чужие» не подписывал.

Тем, кто работал в Законодательном собрании на постоянной основе, по три-четыре месяца не выдавали зарплату. Трудно поверить, но мне пришлось даже взять в банке кредит, чтобы рассчитаться с депутатами.

Всего не перечислишь! Ресурсы из Кузбасса утекали рекой, выручка оседала в том числе за границей – для покупки недвижимости работниками команды Кислюка. В Европе, Израиле, США… В России часто так: кто охраняет, тот и ворует. А областная казна пустела…

Все это не могло не сказаться на социальной обстановке в регионе. В середине 1990-х годов в Кузбассе людей умирало в два раза больше, чем рождалось. Многие уходили в трудоспособном возрасте. По этому показателю Кемеровская область вышла на первое место в России. Резко возросло количество убийств, суицидов, люди гибли от отравления алкоголем и полученных травм. Немудрено, что за 1995 год в Кузбассе было продано в пять раз больше водки, чем в 1994…

В области появились болезни, о которых все уже почти забыли, – туберкулез, сифилис, чесотка.

Об отчаянии

От тяжелой жизни, от отчаяния люди порой решались на социально опасные поступки.

Семнадцатого августа 1995 года мне второй раз в жизни довелось иметь дело с террористом. В облсовет поступила информация из управления внутренних дел Кузбасса, что какой-то парень захватил в заложники пассажиров автобуса, отправлявшегося с автовокзала Кемерова в Ленинск-Кузнецкий. «Автобус с заложниками вот-вот взорвется!» Разве усидишь в кабинете?! Приехал на место, увидел «Икарус» и толпу, которая держалась на почтительном расстоянии. Там же стояли военные, пожарные, Михаил Кислюк с представителями областной администрации.

Террорист, как впоследствии выяснится, двадцатитрехлетний Евгений Жеренков, житель города Белово, вел себя до странности сердобольно: сразу выпустил женщин и детей. Потом стариков. Оставил троих мужчин и водителя. Переговоры вел, выкрикивая требования в открытое окно. Через пару часов к автобусу подвезли мать Жеренкова, лишенную за пьянство родительских прав, и двух его сестер, девяти и десяти лет, живших в разных детдомах. Поговорив с ними, Евгений потребовал, чтобы ему передали четыре тысячи долларов США и предоставили самолет, на котором он с семьей вылетит в Москву.

На предложения переговорщиков отпустить заложников и сдаться террорист отвечал категорическим отказом. Пока я не приехал, на автовокзале обсуждался единственный вопрос: где поставить снайпера, чтобы, открыв огонь, он случайно не зацепил людей. «Подождите пулять, – говорю, – давайте попробую с ним побеседовать». Начальник областного УВД Савельев перепугался, мол, если что-то пойдет не так, голову ему открутят. Я постарался успокоить: «Я депутат и имею полное право поговорить с человеком. Вас никто за это не накажет». Эфэсбэшник и прокурор промолчали, а Савельев, обращаясь к стоявшим рядом журналистам, заявил, что это опрометчивый и рискованный шаг, посему он снимает с себя ответственность за дальнейшие события. Проще говоря, умыл руки.

Не знаю, на что я рассчитывал, но помню, что страха не было. Подошел к автобусу, представился.

Жеренков отозвался: «Я вас знаю».

– Пропусти, – говорю, – мне с тобой потолковать нужно.

– Возьмите с собой иностранного журналиста, чтобы он рядом со мной сидел, тогда побеседуем.

В автобус со мной зашли оперативник в гражданской одежде, оператор кемеровской телекомпании NTSC и Патрик Снодграсс, сотрудник американского издательства, согласившийся сыграть роль зарубежного корреспондента: Патрик только-только прилетел в Кемерово по делам.

В автобусе картинка открылась не из веселых: у парня в одной руке нож, на шее – боевая граната Ф-1, на поясе – взрывчатка с гайками и болтами. Словом, вооружился по полной программе, еще и предупредил: «У меня все реальное, не думайте, будто я цирк устроил». У ног Жеренкова сидел огромный и злобный пес. Он постоянно рычал и не давал сделать ни шагу.

Тем не менее, бросив взгляд на Евгения, я увидел в его глазах страх и обреченность, руки парня сильно тряслись. Он вопросительно смотрел на всех и как бы искал подсказки: что мне делать?

– Рассказывай все с самого начала, – предложил я ему.

Жеренков начал говорить, сбиваясь и запинаясь, и мне вскоре стало ясно, что хоть террорист немного не в себе, но до отчаянного поступка его довели жизнь и проблемы в семье. Уже потом сотрудники департамента соцзащиты расскажут мне, что в доме у Жеренковых был выкопан погреб, из которого в разные стороны вели тоннели… Скорее всего, родители принадлежали к какой-то религиозной секте и ждали конца света…

– Давай так. Попробуем решить твои проблемы, – сказал я Евгению. – Если ты сейчас вместе с нами взлетишь на воздух, никому легче не станет. Ни сестрам твоим, ни маме. Предлагаю выйти из автобуса и спокойно составить список твоих требований. То, что будет разумно, выполним. Обещаю.

В какой-то момент Жеренков сломался, снял с шеи гранату и согласился сдаться.

– Из автобуса выходим обязательно вместе. Иначе тебя застрелят! Видишь, вон снайперы сидят.

В этот момент, кажется, Евгений окончательно мне поверил.

Я продолжил:

– Дам тебе письменное обещание: родителей устрою на работу, позабочусь о сестренках. Ты мне доверяешь?

Он ответил коротко:

– Да.

Мы вышли вместе. Собака по-прежнему не отходила от хозяина ни на шаг. К нам подбежали сотрудники милиции, естественно, тут же навалились на Жеренкова, скрутили. Я попросил, чтобы не вздумали парня даже пальцем тронуть, пригрозил: «Узнаю, вам не поздоровится».

Потом по NTSC показали сделанную в салоне автобуса запись. Полностью. Без купюр. Каюсь, в процессе переговоров у меня пару раз вылетало крепкое словцо. Местная газета на следующий день возмущалась: мол, какой некультурный этот Тулеев. Видимо, мне следовало читать террористу стихи. Так, да? Преступник на взводе, но и я ведь не на сочинском пляже загорал. У Жеренкова, как он и предупреждал, находилось самодельное взрывное устройство мощностью более четырехсот граммов в тротиловом эквиваленте и боевая граната.

Саперы изъяли весь этот боекомплект, вывезли на полигон и подорвали, предварительно обложив все покрышками от грузовиков. Ударной волной тяжелый резиновый шалаш разбросало в стороны на десятки метров. От взрыва образовалась воронка глубиной тридцать сантиметров и диаметром более двух метров.

Руководство области попыталось замять этот случай. Кислюк очень не хотел, чтобы информация дошла до Ельцина. Ведь из этой истории напрашивался неутешительный для действующей власти вывод: до чего же хреново должны жить люди, если они готовы подорвать себя и других?

Но замолчать инцидент не удалось. Даже те СМИ, которые обслуживали областную администрацию и традиционно «мочили» меня, были вынуждены признать мою роль в освобождении заложников. В частности, телекомпания NTSC объявила на весь Кузбасс: «Мы присутствовали на месте происшествия и снимаем шляпу перед мужеством Тулеева». Главный редактор подарил мне видавшую виды авторучку, которой писался текст репортажа о захваченном автобусе. Я оценил широту жеста. Говорю без всякой иронии.

Тем более что часть газетных словоблудов продолжала ерничать: «В Чечне взяты заложники из числа мирных граждан. Жаль, Тулеев в отпуске, он бы мигом нейтрализовал террористов…»

Никому не желаю оказаться под прицелом пистолета или с ножом у горла. Знаю одно: случись с кем-нибудь из этих остряков хоть отдаленно похожее, было бы не до смеха. Неизвестно, кто как себя повел бы.

Медики признали Жеренкова психически больным, по решению суда его направили на принудительное лечение. После выписки Евгений более не совершал противоправных поступков. Я постоянно интересовался его судьбой и сдержал свое обещание о помощи семье.

Они переехали в Алтайский край, решив не мозолить глаза соседям по Белово. Рад, что все обошлось малой кровью. Если рассуждать здраво, без дураков, в чем была вина этого парня? Он искренне хотел помочь матери и сестрам, но не знал, как это сделать. Евгений оказался психологически не готов к выпавшим на его долю испытаниям. И что же, за это его следовало расстрелять?

Люди жили трудно, бедно, многие находились на грани отчаяния. Мириться с таким положением дел я не мог, поэтому решил в 1996 году снова участвовать в выборах президента в качестве кандидата. Собственно, на моем выдвижении настаивал депутатский блок «Народовластие». Потом и Геннадий Зюганов попросил о поддержке.

Лидер КПРФ сказал без обиняков: «Я все регионы объехать не смогу, не успею, часть ты закроешь. Тебя народ уважает. Ближе к выборам снимешь кандидатуру в мою пользу. Сбросишь свои голоса мне, поможешь процент поднять». Зюганов говорил и пристально заглядывал мне в глаза, чувствовалось, что его терзают смутные сомнения: а вдруг Аман решит схитрить, наберет голоса и пошлет меня куда подальше?

Коммунисты собрали пленум ЦК, на котором приняли решение, что Тулеев пойдет дублером у Зюганова. Разумеется, я не забыл, как Геннадий Андреевич обещал в 1991 году помощь, а потом попросту кинул меня. Тем не менее согласие на участие в выборах я дал. Лишь подписей надо было собрать миллион, и не в одном Кузбассе, а по всей России. Сам бы я это не потянул. Понимал, что не выиграю, президентом не стану, но рассуждал так: еще хотя бы разок получу федеральную трибуну, расскажу народу о своей позиции. Видел недовольство людей властью, их озлобленность. Даже если не услышат, хотя бы моя совесть будет чиста, что не сидел сложа руки. Я давно все понял о приватизации, о том, как собираются дербанить страну, а вместе с ней и родной Кузбасс…

Предвыборную кампанию я вел активно, а на заключительном этапе, как и договаривались, снял свою кандидатуру в пользу Зюганова, объяснив избирателям, что мы с лидером КПРФ разделили регионы, поскольку одному человеку охватить все территории невозможно, а цель у нас общая.

Хотя в разведку с Зюгановым я ни за что в жизни не пошел бы. Считаю, он страшный эгоист, все делающий только для себя. На партию, соратников, тем более на посторонних людей ему наплевать. Геннадий Андреевич готов на все, лишь бы оставаться на плаву. В телевизоре он один, а за закрытыми дверями кабинетов совершенно иной.

Для тех, кто в теме, никогда не было секретом, что выборы 1996-го во втором туре выиграл Зюганов. Утром 4 июля я звонил Геннадию Андреевичу, чтобы рассказать о ходе голосования в Кузбассе, а он трубку не брал. Потом я узнал, что кандидат в президенты… отдыхал в Сочи. Шла принципиальная борьба, где важен каждый процент, а Гена преспокойно загорал на пляже!

Может, я оставался слишком наивным, но не сразу сообразил, что вся кампания Зюганова была игрой, правила которой он обсудил с Борисом Николаевичем. Ему оказалась не нужна победа, он не собирался становиться президентом. Да и не смог бы этот человек руководить государством, пустил бы его под откос. В то время в России сформировался мощный «красный пояс», по сути, коммунисты уже находились у власти в большинстве регионов, ничто не мешало им и во главе правительства поставить своего лидера. Но они этого не сделали! Зюганов боялся ответственности за страну, о чем я и сказал в глаза Геннадию Андреевичу. Он страшно на меня обиделся и объявил личным врагом.

При всем моем негативном отношении к Ельцину скажу: если бы к власти пришел Зюганов, стало бы на порядок хуже. У Бориса Николаевича была команда. Да, Гайдар с Чубайсом в моем понимании персонажи отрицательные, они рулили явно не в ту степь, но нельзя не признать, что это были личности, мыслившие масштабно и неординарно. А Зюганов элементарно не знал, с чего начинать, притащил бы в правительство старых министров-коммунистов с консервативным мышлением. А главное – лидера КПРФ не поддержали бы армия и флот, он не пользовался уважением у военных.

О московском вираже

Кажется, никогда прежде я об этом не рассказывал, но определенную роль в моей политической карьере сыграл Борис Березовский. Это случилось почти сразу после выборов 1996 года.

Мы не были знакомы, хотя, конечно, я и раньше слышал о Борисе Абрамовиче. Он занимал, в общем-то, весьма скромную должность заместителя секретаря Совета безопасности России, но обладал значительным весом в кремлевских кабинетах, тем, что позже стали именовать административным ресурсом.

В конце июля 1996-го меня пригласили на совещание в президентскую администрацию, где выступал и Березовский. Его речь мне понравилась, он говорил умные вещи, рассуждая, как выйти из тяжелой ситуации, в которой оказалась страна. После того как заседание закончилось, мы поговорили пару минут, обменялись мыслями по текущей повестке.

Я вернулся в Кемерово и занялся повседневными делами. Через какое-то время вдруг раздался звонок: «Аман, это Борис. Я лечу с Дальнего Востока, хочу завернуть в Кемерово. Очень тебя прошу, встреть меня». Березовский сразу же перешел в общении на «ты», говорил быстро, стрелял короткими фразами, не оставляя зазора для ответной реплики.

Разумеется, я приехал в аэропорт, встретил гостя, отвез в ресторан, накормил пельменями. «Все плохо. Страна разваливается…» Борис Абрамович продолжал частить, так и сыпал словами, однако в этой его скороговорке умные мысли проскальзывали.

В заключение разговора Березовский спросил:

– Как смотришь на мою позицию?

Я согласился:

– Рассуждаешь здраво.

Честно говоря, так и не уловил, в чем был истинный смысл того визита в Кемерово. Видимо, Березовский присматривался ко мне, прощупывал.

В следующий мой приезд в Москву Борис Абрамович затащил к себе на дачу в Петрово-Дальнее. Я поехал, интересно было посмотреть, какой там у него размах. Территория – четырнадцать гектаров, дом в три этажа. Даже лифт есть! Когда-то в особняке жил легендарный маршал Тухачевский, последним хозяином был член ЦК КПСС Воротников.

И на даче мы продолжили политические разговоры, обсуждали, куда надо держать курс России. То, что говорил Березовский, в значительной мере совпадало с моими взглядами.

А еще через пару недель неожиданно меня позвал в гости Черномырдин. И тоже на дачу. Не скрою, я удивился. Все-таки не каждый день приглашает премьер-министр России! Виктор Степанович встретил по-домашнему, в пуловере. Это еще больше подчеркивало неформальный характер общения.

Перед Черномырдиным на столе лежала кипа бумаг, он разбирал их, делал какие-то пометки, накладывал резолюции. Мне кивнул: «Сейчас почту разберу, Аман, и спокойно поговорим». Наедине мы обращались друг к другу по имени, поскольку познакомились еще лет десять назад. Я тогда был начальником дороги, а Виктор Степанович возглавлял объединение «Тюменгазпром».

Председатель союзного правительства Николай Иванович Рыжков на крупных совещаниях, случалось, драл нас по очереди – одного за газ, другого за вагоны. По обыкновению я горячился, пытался возражать, а Виктор Степанович примирительно похлопывал меня по плечу и шептал на ухо: «Молчи, Аман! Целее будешь».

В этот раз, отложив бумаги, Черномырдин завел разговор издалека:

– Чем занимаешься? Говорят, ты коммунистом заделался?

Я даже подпрыгнул на стуле:

– С чего ты взял? Как КПСС распустили, больше ни в одной партии я не состоял. Это Зюганов и его товарищи прилепили мне ярлык перед выборами, чтобы потом голоса моих избирателей отошли кандидату от КПРФ…

Долго мы в тот вечер просидели с Виктором Степановичем. Слово за слово, он предложил мне должность министра по делам СНГ. Я даже рот открыл от изумления: все, что угодно, мог предполагать, но такое…

Областной совет в Кемерове к этому времени распустили, по сути, я никто, без работы и перспектив, загнан, как волк, и вдруг: хочешь стать министром?

Уверен, это Березовский подал идею Черномырдину. Хотя Борис Абрамович никогда не говорил мне этого напрямую. Впрочем, я и не спрашивал…

Разумеется, на прозвучавшее предложение я сразу ответил согласием. Правда, предупредил:

– Если в Кузбассе объявят губернаторские выборы, вернусь туда.

Виктор Степанович лукаво посмотрел на меня и дипломатично сказал:

– Там видно будет. Пусть сначала объявят.

Мне показалось, Черномырдин не вполне поверил моим словам. Кто же по доброй воле поедет из Москвы в провинцию? Но на меня столичный статус никогда не действовал, не чувствовал на себе его притягательной силы. Более того, всегда недолюбливал Москву, раздражался из-за ее толкотни и суеты. Эльвира Федоровна тоже не хотела оставлять привычную среду, поэтому переезжали мы с неохотой.

Сначала нас поселили на государственной даче в Архангельском. За жилье с меня высчитывали по полной программе, чуть ли не вся министерская зарплата уходила на оплату аренды и коммуналку. Нашими соседями оказались Анатолий Чубайс и Борис Немцов. Общались мы мало, иногда встречались, прогуливаясь по дачному поселку. Что и говорить, Архангельское – место красивое, хорошее, но добираться оттуда на работу в центр Москвы – вечная проблема. Министерство по делам СНГ находилось на Варварке, рядом с гостиницей «Россия», на дорогу в один конец уходило не менее часа.

Честно сказать, мы с женой так и не привыкли к столичной жизни, для нас это был тяжелый год. Эльвира, случалось, даже сознание теряла от загазованности на улицах. Пока стоишь в пробке, так надышишься, что потом в себя прийти не можешь.

Правда, через несколько месяцев мэр Юрий Лужков распорядился выделить мне жилье. Так и сказал помощникам: «У Амана денег нет, он нищий, сделайте ему по минимальной цене». Проспект Вернадского по московским меркам район тихий, воздуха там побольше, да и дорога на работу стала короче. Трехкомнатная квартира нам очень понравилась, первый раз так повезло. До этого вечно селились на окраинах. В одном доме с нами жили Надежда Бабкина и Владимир Жириновский.

Сыновей мы с собой не взяли, они уже строили свою взрослую жизнь. Тем более что и у нас не было планов надолго зависать в столице. Эльвира Федоровна уже на второй день в Москве только и мечтала, как бы вернуться назад. В провинции у многих складывается превратное мнение, будто москвичи только и делают, что ходят по театрам, выставкам да ярмаркам. Не знаю, может, кто-то и жил вот так «светски», но мне точно было не до культпоходов. Какие спектакли, если с утра до ночи одна работа? Совещания порой продолжались до десяти вечера. Самое обидное, что часто ты даром не нужен был на этих бесконечных заседаниях, но по должности приходилось присутствовать.

Работали мы с Виктором Степановичем дружно, отношения у нас всегда оставались хорошие, теплые. Не припомню случая, чтобы Черномырдин хоть раз повысил на меня голос. А на других министров мог. Всегда спрашивал мое мнение. Бывало, примем в правительстве нормальное решение, бумагу отнесут на согласование в Администрацию президента, там документ переиначат, вывернут вверх тормашками и выдают потом за постановление кабмина.

Неоднократно я подходил к премьеру с вопросом: «Как же так, Виктор Степанович?! Зачем в Кремле все похабят?» Черномырдин в свойственной ему манере похлопывал меня по плечу. Мол, разделяю, но что поделаешь?

И после моего ухода из правительства мы продолжали нормально общаться, хоть и нечасто. Жалею, что не попал на семидесятилетний юбилей Черномырдина, собирался приехать, но в последний момент дела не отпустили, а Виктор Степанович, мне потом рассказывали, спрашивал: «Где Аман?»

О спорах до драк

Министерству по делам СНГ все сложнее удавалось находить общий язык с бывшими союзными республиками, которые распробовали независимость и постоянно предъявляли какие-то претензии к России. То одно им дай, то второе… Надо было искать компромиссы, договариваться, а как это сделать, если у ведомства, которому поручен столь ответственный участок работы, практически не было ресурсов – ни материальных, ни административных. Только благие пожелания. Помню свое изумление, когда впервые переступил порог министерства. В кабинетах хоть шаром покати, на рабочих местах пусто – ни людей, ни компьютеров, ни даже скрепок с карандашами. Собрал штатных сотрудников. Те смотрели друг на друга с плохо скрываемым удивлением, словно впервые в жизни увиделись.

Выяснилось, зарплаты у людей копеечные, без слез сумму не назовешь. Чтобы как-то сводить концы с концами, народ втихаря приторговывал телефонными справочниками со служебными номерами работников различных министерств. Пришлось мне идти с шапкой по кругу: обратился к знакомым бизнесменам из Кузбасса с просьбой оказать спонсорскую помощь. Те изумлялись: «Карандаши купить для министерства?!» Тем не менее через несколько дней в управлениях и отделах уже раздавали канцелярские принадлежности и бумагу. С помощью этих простых шагов я попытался установить психологический контакт с коллективом.

Приглашая в министерство новых людей, я столкнулся с проблемой – никто не соглашался работать за мизерную зарплату. Я задумался: что делать? Решил пойти по нестандартному пути и сыграть на честолюбии, позвав в штат материально обеспеченных, что называется, «упакованных» товарищей из числа тех, кого волновали не деньги на пропитание, а стоявшая впереди амбициозная цель. Опыта работы состоявшимся в бизнесе профессионалам было не занимать, а зарплата не являлась для них приоритетом. Куда важнее, чтобы должность внушительно звучала, душу грела. Работа на имидж!

Кроме того, помогли специалисты старой закалки, переживавшие распад Советского Союза как личную трагедию. Без них было бы совсем худо. В результате удалось собрать команду из молодых и рьяных, укрепив ее опытными кадрами, теми, кто работал еще в правительстве и министерствах СССР, аппарате ЦК КПСС. Это были профессионалы экстра-класса. На высокие должности они попадали не по блату, а в силу собственных талантов, обширных знаний и колоссального трудолюбия. Почти все владели несколькими иностранными языками, умели безукоризненно составлять сложные документы, соглашения, договоры, протоколы: каждая цифра и слово в них были выверены. Скажу честно, сейчас таких профи найти трудно.

Я очень дорожил сотрудниками. Они прекрасно знали экономику постсоветского пространства, традиции, возможности бывших союзных республик, а иные были хорошо знакомы еще со старых времен с чиновниками новых суверенных государств. Это помогало налаживать прямые контакты с коллегами за рубежом.

Коллектив поменялся в лучшую сторону, тем не менее отношение к нашему министерству у многих членов кабмина по-прежнему оставляло желать лучшего. Я ждал тихой подставы или даже откровенного саботажа. И он последовал. Месяца через два после нашего переезда на Варварку в здании вырубили свет – за долги по коммунальным услугам. Погасли компьютеры, отключились факсы, замолчали телефоны. И это в пяти минутах ходьбы от Кремля! Наступил полный паралич, хотя в других правительственных «отсеках», где задолженности тоже были немалыми, ничего похожего не происходило. Пакостили вроде по мелочи, но из-за сугубо технических причин иногда на грани срыва оказывались важнейшие совещания с участием министров стран Содружества.

Ситуация усугублялась тем, что мои коллеги-министры экономического блока, принадлежавшие команде «реформаторов», даже не задумывались о перспективах интеграции в рамках СНГ. С их подачи укоренился миф, будто в одиночку, «без гирь на ногах» в виде бывших союзных республик Россия заживет легче и лучше. Это являлось глубочайшим заблуждением. Между разными регионами сохранялись прочные межэтнические, межконфессиональные, культурные и экономические связи. Этим нужно было дорожить.

Разумеется, на заседаниях правительства я не отмалчивался, иногда дело доходило до конфликтов. Как-то сцепился с первым вице-премьером Анатолием Чубайсом, который замещал вызванного к президенту Виктора Черномырдина. Рассматривался вопрос о приватизации, докладывал министр внутренних дел Анатолий Куликов. Он обратил внимание членов кабмина на то, что председатель Госкомимущества Альфред Кох продает государственные корабли за доллары. Это ладно, кто в Москве середины девяностых уважал рубли? Но оказалось, что Альфред Рейнгольдович спускает госсобственность за гроши. Не за миллионы или хотя бы сотни тысяч, а в буквальном смысле за считаные доллары. Я, как услышал, даже подпрыгнул в кресле. Встаю и говорю:

– Это же прямая коррупция и предательство интересов России!

Что тут началось! Крик, шум! Чубайс постарался всех утихомирить, перейти к другому вопросу.

Борис Немцов тут же подключился:

– Действительно! Будто у нас тем важнее нет?

Я взорвался:

– Почему рот затыкаете, не даете сказать? И почему повсюду делаются публичные заявления от имени правительства по вопросам, которые даже не обсуждались? К примеру, о зарубежных кредитах и займах у Валютного фонда. Высказывайтесь от себя лично! Внесите предложение, а мы посоветуемся и решим.

С Немцова мигом слетело благодушие, он откровенно занервничал:

– Достал этот «красный» Тулеев…

Когда заседания вел Виктор Степанович, до подобных стычек не доходило, Черномырдин быстро приводил всех в чувство. А тут цыкнуть было некому, я не сдержался, подскочил к Борису, схватил за грудки… Затрещали лацканы пиджаков, началась форменная драка. Чубайс бросился нас разнимать… Скандал мог получиться грандиозный, спасло то, что, несмотря на присутствие в зале телекамер, ни один из федеральных каналов не показал сцену мордобоя. Журналистов попросили не выносить сор из избы…

Потом мы с Борей общались как ни в чем не бывало. Ни он не извинился, ни я…

Владимир Потанин, второй первый вице-премьер (прошу прощения за бюрократический оксюморон), тоже на меня нападал. Как на приспешника Зюганова. Хотя мог бы поинтересоваться и выяснить, что в КПРФ я не состою. Впрочем, и Черномырдин однажды меня попросил: «Угомони Гену!» – подразумевая Геннадия Андреевича. Тогда хотели протащить какой-то спорный закон, а коммунисты мешали. Пришлось напомнить, что я не член КПРФ. Правда, к Зюганову я все равно сходил и поручение премьера выполнил.

Работая министром, я не забывал о родном Кузбассе. Осенью 1996 года приехали «ходоки» из области и рассказали, что Чимкентский свинцовый завод уклоняется от выполнения обязательств перед Салаирским горно-обогатительным комбинатом. Казахстан не вернул моим землякам под сто килограммов золота, почти три с половиной тонны серебра и двести восемьдесят три тонны свинца, извлеченных из салаирского концентрата. Я обратился с официальным запросом к Акежану Кажегельдину, тогдашнему казахскому премьеру. В ответ – тишина. Но я не отступал, и через какое-то время деньги пошли. Правда, в полном объеме вернуть долги не удалось, но процентов восемьдесят салаирцы все же отбили.

Министерство занималось самыми разными вопросами. В частности, мы восстанавливали разрушенное чеченской войной транспортное сообщение между Баку и Махачкалой, добивались возобновления железнодорожного движения между Азербайджаном и Арменией.

Закавказье – тугой узел национальных, территориальных и прочих проблем, существующих с сотворения мира. Как говорят: если на Кавказе выстрелят хоть раз, перестрелка потом не утихнет сто лет…

До меня дошла информация, что из России в Армению по воздуху перебрасывается бронетехника. В «Антей» или ИЛ-76 загоняли пару танков или БТР – и на взлет! Без государственных договоров, без документов, в обход Минобороны, нашего министерства, минуя таможни и погранпосты… Подпольно! Это могло привести к тяжелому конфликту с Азербайджаном.

Что за люди наладили пиратский бизнес на сотни миллионов долларов? Кто они? Почему действуют с такой наглостью и размахом? Я понимал, что своими силами мы не сможем установить их имена, а писать служебные записки – малоэффективно и наивно.

Единственный выход – устроить публичный скандал. Собрал пресс-конференцию и рассказал про коррупционную сделку. В коридорах власти начался натуральный вой. Меня обвинили в нарушении субординации, чуть ли не в предательстве интересов России!

Больше всего запомнилась реакция Юрия Батурина, в то время секретаря Совета обороны России. Позже он слетал в космос в качестве туриста, что называется воспользовавшись служебным положением. А тогда, поздней осенью 1996-го, Батурин вежливо, не повышая тона и не поднимая глаз от бумажек, заявил, мол, Тулеев раскрыл государственную тайну, о чем и будет доложено президенту Ельцину. Тем же вкрадчивым тоном Юрий Михайлович заявил, что сделает все возможное для снятия меня с должности…

Я искренне изумлялся: откуда взялось такое рвение в защите очевидного преступления?

Выручил Игорь Родионов, тогдашний министр обороны. Он подтвердил мои слова – с цифрами, фактами. Надо было иметь мужество для такого шага. Далеко не каждый осмеливался выступать против фаворитов Бориса Ельцина в защиту «красного» Тулеева.

Как следствие, авторитет министерства и доверие к нему в странах СНГ заметно выросли. Там правильно поняли посыл: ни я, ни возглавляемое мною ведомство не собираемся «прогибаться под изменчивый мир».

Да, я не стал замалчивать историю, но это позволило вскрыть нарыв. Азербайджанская сторона убедилась: торговля танками носит неофициальный характер. Президент Гейдар Алиев даже заявил: «Тулеев прямо признал, что при поставках российского оружия в Армению имеет место коррупция, и это будет пресечено. Мы видим, Россия проводит открытую политику». В том же ключе высказался министр иностранных дел Азербайджана: «Наша страна с огорчением восприняла информацию, которую обнародовал министр Тулеев. Но мы высоко ценим, что в российском правительстве появились люди, готовые работать честно».

О Евгении Примакове

Довелось мне поучаствовать и в решении судьбы Севастополя и Черноморского флота. В октябре 1996-го я был включен в состав нашей делегации для переговоров с Украиной. Впервые в жизни побывал тогда в городе-герое Севастополе.

Общались в здании горисполкома. Предстояло согласовать детали договора, в проект которого кто-то уже ввинтил пункт: отдать Украине Стрелецкую бухту, а заодно и располагавшееся в ней соединение кораблей Российской Федерации.

Мы прекрасно понимали: потерять Стрелецкую – значит остаться ни с чем, поскольку там находилось все, без чего флот уже не флот, а группа одиноких кораблей. В бухте располагались склады горючего, спасательная служба, штаб, командный пункт, узел связи и прочее, без чего было невозможно обеспечить оперативный режим охраны и обороны основных сил Черноморского флота.

В случае утраты Россией Стрелецкой бухты Украина получала полный контроль над входом и выходом нашего флота: стоявшая в бухте бригада кораблей охраны водного района управляла боновыми заграждениями – огромными стальными сетями. Захотят украинские моряки открыть боны, российские корабли выйдут в море, не пожелают выпустить – не выйдут. Так и с возвращением на базу: если боны закрыты, домой не попадешь.

Украина не обеспечивала наши корабли электроэнергией, водой. Все российские поставки облагались пятнадцатипроцентным налогом, почти половина средств, поступавших на содержание флота, выводилась со счетов под разными предлогами. Городские власти установили такие тарифы за услуги, будто наши моряки и гражданские лица проживали на Лазурном Берегу Франции.

В проекте договора прятались и другие хитрости, но пункт о Стрелецкой был главным. Из-за него мы целый день спорили. Уже ночь опустилась, а конец заседанию не проглядывался. И тут погас свет. Хозяева и не думали суетиться, никто не побежал за электриком. Спокойно принесли свечи, спокойно их зажгли… Оказалось, такая ситуация со светом в Крыму не была редкостью. Как, впрочем, и с водой, и со многим другим. Выходит, Украина не в состоянии наладить элементарные бытовые удобства в городе, но бухту отдай и Черноморский флот – пополам!

Разумеется, дискуссия зашла в тупик. Украинская делегация, видимо, получила жесткие указания, да и мы твердо стояли на своем. В итоге переговоры были прерваны.

Я написал об этом в служебном письме Виктору Черномырдину. Подчеркнул, что вопрос о статусе Севастополя и Черноморском флоте надо немедленно решить, но не на предлагаемых нам условиях.

Город оставил в душе светлый след. Меня пригласили на встречу с ветеранами и местными жителями. Когда вошел в зал, все встали и несколько минут скандировали: «Флот! Россия! Севастополь! Флот! Россия! Севастополь!..» В этом было столько непередаваемой боли и тоски, что у меня ком подкатил к горлу, и я дал себе слово, что буду биться за статус города и флота.

Еще по просьбе Черномырдина я составил список украинских бизнесменов, которым решено было помочь, чтобы те, в свою очередь, поддерживали православную церковь Московского патриархата на Украине. Мысль была проста и понятна: вокруг храмов люди всегда объединяются!

Тем не менее после письма Виктору Степановичу по Крыму меня отстранили от переговоров. Дескать, рубишь с плеча, Аман, не дозрел до участия в подготовке общего договора о дружбе и сотрудничестве. Вот и Борис Ельцин в начале 1997 года не включил меня в состав официальной делегации для поездки в Киев. В итоге в подписании договора с Украиной участвовали все, кроме министра по делам Содружества Независимых Государств. Бред!

Из украинского процесса меня исключили, но на этом направлении свет клином, как говорится, не сошелся. Я постоянно ездил в командировки с главой МИДа Примаковым и многому у него научился. Не только умению вести переговоры, но и житейским премудростям. Скажем, Евгений Максимович советовал не пропускать встречающиеся по маршруту… туалеты. Объяснял: «Не угадаешь, когда попадется следующий».

Не знаю, как я выжил на должности министра, как выдержал бесконечные дипломатические рауты, приемы. К примеру, 26 марта – День независимости Республики Бангладеш. Где я и где эта Бангладеш?! Но коль посол прислал приглашение, манкировать нельзя, надо идти. Бабочку прицепил – и вперед. В какой-то момент я взмолился: «Евгений Максимович, не могу постоянно виски пить, здоровья не хватит!» Примаков усмехнулся: «А ты коси, Аман. Думаешь, тут все пьют? Многие только вид делают, прикладываются к бокалу. А вот к тем, у кого постоянно правая рука в полусогнутом положении и не разгибается, не подходи, они – профи, ни один тост не пропускают…»

Благодаря Евгению Максимовичу я познакомился со многими известными людьми: художниками, режиссерами, артистами, писателями. Скульптор Зураб Церетели очень хотел сделать что-нибудь для Кемерова, но запросил слишком высокий гонорар, я, как мог, выкручивался, отнекиваясь от такой инициативы.

Однажды поехали с Примаковым в Кишинев, где шла напряженная работа над меморандумом о нормализации отношений между Молдовой и Приднестровьем, враждовавшими друг с другом. Перед тем как усадить нас за стол переговоров, хозяева повезли нашу делегацию в винные подвалы Крикова. Там на многие километры под землей тянутся знаменитые улицы, названные просто и без затей – Совиньон, Шардоне, Каберне… Чтобы у гостей не оставалось сомнений, чем именно будут угощать.

И вот, значит, ездим мы с Евгением Максимовичем на электромобиле по подвалам винкомбината, дегустируем. Примаков вырос в Грузии и прекрасно разбирался в вине, рассказывал о нем, как о любимой женщине. У меня привычки смаковать вина не было. Никто не учил этому делу. В молодости как? Налили бокал – сразу махнул до дна. А Примаков объяснял: надо сначала почувствовать аромат, пригубить, покатать по небу… В общем, скажу честно: в том молдавском подземелье я так надегустировался – мама дорогая! Наутро встал едва живой.

А Евгений Максимович пришел на заседание свеженький как огурец. Будто и не пил накануне. Вот что значит опыт и закалка! Признаться, выбирая между вином и водкой, я предпочитаю беленькую. А чем еще запивать сибирские пельмени? Правда, Примаков научил меня и к виски относиться с уважением. Тоже правильный напиток…

В Кишиневе мы тогда сутки просидели, до хрипоты обсуждая пункты мирного соглашения, но так и не пришли к общему знаменателю. Противоречия между сторонами стояли острейшие, документ буксовал, найти консенсус не получалось. Времени – три часа ночи. Все устали, вымотались до предела. Евгений Максимович сказал мне: «Иди поспи, Аман». А я уже с ног валился. Ушел, а Примаков остался.

Утром встретились на завтраке, спрашиваю: «Ну что, опять за соглашение?» А он хитро так улыбается и отвечает: «Нет, домой летим. Вчера все подписали».

В самолете поинтересовался у Евгения Максимовича, как ему удалось убедить молдаван согласовать меморандум. И опять он усмехнулся и сказал: «Никогда не езжу на переговоры с пустыми руками, сильные аргументы у меня припасены в особых папках». Значит, к каждому из ключевых игроков Примаков имел персональный подход, знал, как сделать оппонентов сговорчивее…

К Александру Лукашенко в Беларусь я полетел один, Евгений Максимович лишь проинструктировал перед поездкой, как лучше вести диалог с Батькой. Тот хоть и казался мужиком открытым, но был очень хитрым. Заявил мне с порога: «Аман, я защищаю подступы к России, а вы со мной не считаетесь».

Пошли мы с Александром Григорьевичем на ярмарку белорусских народных промыслов. В одном из торговых рядов продавали самогон, разлитый по бутылям разных калибров. Лукашенко подходил к торговцам, взбалтывал жидкость, принюхивался, потом задавал вопросы, демонстрируя осведомленность.

– У цябе што за самагон?

– Бурачыха.

– А у цябе?

– На пшаніцэ.

– Не так павінен пахнуць.

Аман Тулеев. 1996 год

из личного архива А. Г. Тулеева

С председателем правительства РФ Евгением Примаковым во время совещания в администрации Кемеровской области. 1999 год

© Сергей Черемнов

С президентом Беларуси Александром Лукашенко. Кемерово, 1997 год

из личного архива А. Г. Тулеева

С председателем правительства РФ Виктором Черномырдиным. 1996 год

© Сергей Черемнов

С президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым. Астана, 1998 год

© Сергей Черемнов

Потом взял и залпом жахнул граненый стакан! На людях, при включенных телекамерах. И хоть бы хны, только крякнул. После чего пошел дальше как ни в чем не бывало. Я от предложенной чести благоразумно отказался.

На другой день мы сели обедать, и Батька вдруг начал делиться со мной по дружбе, как ему тяжело живется.

– Поехал как-то в область – на дороге взрыв. В другой раз обвалился бетонный козырек, под которым я за секунду до этого стоял. Еле ноги унес!

А на следующее утро у меня пресс-конференция по итогам визита в Беларусь. Я возьми да скажи журналистам:

– Вы Батьку-то своего берегите, а то куда ни поедет, повсюду какие-то неприятности случаются.

Пресса моментально сделала стойку: откуда информация, где такое было?

И что, вы думаете, ответил Лукашенко, когда к нему обратились за комментариями? «Впервые слышу! Какие такие неприятности? В нашей республике все в полном порядке. Поприезжают сюда разные министры, а потом городят всякую чушь!»

Я ошалел от того, как, не моргнув глазом, Александр Григорьевич подставил меня перед журналистами. Бывший в ту пору председателем Верховного Совета Беларуси Семен Шарецкий даже направил послание Борису Николаевичу Ельцину, в котором выразил возмущение моим выступлением, особенно той его частью, где говорилось о покушениях на Лукашенко.

После этого я долго не общался с Батькой. В конце девяностых Александр Григорьевич сам пожаловал к нам в Сибирь. Сначала побывал в Омске, где его спросили: «Вы в Кемерово поедете?» Лукашенко ответил: «Туда я пешком пойду, там мой друг Аман».

Встретились, хорошо пообщались, подписали соглашение по новым БелАЗам, главным рабочим самосвалам Кузбасса.

Белорусское сообщество подготовило к приезду Лукашенко программу выступлений, погуляли с размахом. Батька наградил меня орденом Дружбы. Есть у меня и аналогичная азербайджанская награда…

Возвращаясь же к разговору о Примакове, скажу: жаль, что Кабинет министров под его руководством продержался недолго. Менее года Евгений Максимович занимал пост премьера, но и за это короткое время смог остановить падение курса рубля, социальные выплаты пошли в срок, промышленность начала набирать обороты.

В Примакове сочетались талант дипломата, политика, патриота-государственника и душевная щедрость мудрого человека, любившего, понимавшего и ценившего жизнь во всех проявлениях. Когда в сентябре 1998 года Евгений Максимович возглавил кабмин, он фактически погасил острое политическое противостояние в стране и буквально спас экономику России, вывел ее из состояния дефолта.

Столь же решительно он развернул правительство лицом к угольной промышленности.

В середине января 1999 года в Кемерове прошло заседание межрегиональной ассоциации «Сибирское соглашение», которое объединяло девятнадцать регионов. Пригласили мы и Евгения Максимовича. Правда, не особо надеялись на положительный ответ: в стране и так проблема на проблеме. Но Примаков приехал, внимательно выслушал выступления и, подводя итоги заседания, сказал: «Руководители регионов высказали достаточно претензий к правительству, правительство со своей стороны – тоже. Выход России из кризиса, в котором она находится, – дело общее. Здесь нет места для противопоставлений центра и так называемой периферии. Напротив, нужно действовать совместно, согласованно, органично, работая на едином поле общих интересов».

Мы попросили у премьера государственной поддержки на 1999 год в размере двенадцати миллиардов рублей – на решение социальных проблем и устранение последствий огульного закрытия шахт. Это было вдвое больше запланированного. Евгений Максимович внимательно изучил документы с расчетами и утвердил их.

А позднее даже увеличил господдержку до пятнадцати миллиардов. В Кузбасс впервые поступили деньги на снос ветхого и строительство нового жилья. Ни одна шахта больше не была закрыта, наоборот, началось строительство угледобывающих предприятий, освоение новых месторождений, в частности Ерунаковского. Стали развивать и транспортную инфраструктуру, без которой добывай не добывай – все едино: не вывезешь. Уже тогда в Ерунакове можно было грузить до восьмисот вагонов в сутки, а пропускная способность подъездных путей и железнодорожных станций этого не позволяла. Приступили к развитию угольного машиностроения на базе знаменитого Юргинского завода, некогда крупнейшего оборонного предприятия региона. Удалось остановить и падение объемов добычи. Короче, Примаков дал тот самый импульс, который открыл области дорогу к новому подъему. И отрасль ожила. В том же 1999 году Кузбасс второй раз в истории перешагнул стомиллионный рубеж добычи угля. А впервые его удалось достичь в далеком 1967-м…

Повторяю, Примакову не дали развернуться, уже в мае 1999 года его без всякого повода отправили в отставку. Людям это сильно не понравилось, восемьдесят один процент опрошенных заявил, что не одобряет решение президента Ельцина. Чтобы снять возникшее в обществе напряжение, Борис Николаевич решил отметить Евгения Максимовича высшим орденом России – Андрея Первозванного. Но Примаков наотрез отказался принять награду. «Презирал бы себя, если бы взял орден через месяц после того, как меня убрали», – сказал он.

И вот совпадение: вскоре после этого, в июле 1999 года, вышел указ Бориса Ельцина, в котором было написано, что «за большой личный вклад в социально-экономическое развитие Кемеровской области» уже я награжден орденом Почета.

Действительно, мы тогда и экономические показатели подняли, а главное – область угомонили, и все же я сильно удивился, что президент объективно оценил мою работу, хотя я резко критиковал проводимый им курс реформ.

Во мне началась внутренняя борьба: принимать орден или нет. По природе я самоед. Правду говорят, что главные проблемы всегда сидят внутри нас. Не спал ночами, не находил себе места днем. Эльвира Федоровна, видя, как я маюсь, сказала: «Поезжай, Аман!» Но я не мог решиться: «Что люди скажут? Не поймут меня…»

Словом, взвесив все за и против, я понял, что не могу поступить иначе, и официально заявил об отказе от награды. Вот дословный текст правительственной телеграммы на имя Бориса Ельцина: «Иду на этот шаг по принципиальным, моральным соображениям. Девятый год в стране продолжаются так называемые реформы, мое отношение к ним вы знаете. Все эти годы на всех уровнях я заявлял о несогласии с проводимым курсом. Говорил, будучи председателем Совета народных депутатов Кемеровской области, председателем облисполкома, председателем Законодательного собрания и членом Совета Федерации, российским министром…

Не могу соглашаться с курсом, который приводит к снижению уровня и качества жизни абсолютного большинства жителей области и России. Я попросту не могу принять награду от власти, которая ввергла страну в нищету, когда люди остаются без работы. Месяцами, годами не получают они зарплаты и детские пособия. Не могу принять награду, когда Россия ранена в мозг: в образование, в науку, в школу, в учительство. Когда людей умирает больше, чем рождается. Поэтому меня хоть с ног до головы орденами и медалями обвешай, я своих убеждений на орден такой ценой не поменяю».

Из администрации президента ответ пришел почти моментально. Правда, в дипломатических тонах он выдержан не был: «Аман, ты че?! Спятил, что ли?!»

Но это было мое решение, о котором не сожалею до сих пор. Хотя тогда подумал: ну все, мне кранты. Впрочем, поступить иначе я не мог, народ бы меня не понял. Орал громче всех против Ельцина, а за наградой побежал. Не имел я права допустить, чтобы про меня такое говорили. Надо было выбирать, и я это сделал. Хотя, повторяю, боялся последствий. Думал, снимут с должности, сошлют куда-нибудь дальше Сибири. Очень боялся… Но обошлось, можно сказать, пронесло. Прессе, думаю, дали указание помалкивать об этом демарше сумасброда Тулеева. А Ельцину о моей телеграмме, подозреваю, попросту не доложили. А может, ему было все равно.

В конце концов, я не президенту служил и не карьеру делал, когда надо ордена собирать, чтобы улучшить послужной список. Главная награда для каждого порядочного человека, считаю, – жить в ладу с самим собой, со своей совестью и не предавать людей. А в моей жизни так и происходило. Говорю это не для красного словца. Землякам я обязан всем. В том числе и губернаторством.

О возвращении в Кузбасс

Уезжая в Москву в августе 1996-го, твердо знал, что вернусь и буду участвовать в выборах главы региона.

Министром я пробыл чуть более года. Жил в столице, но не терял связи с родным Кузбассом. Постоянные телефонные звонки, письма, встречи с земляками. Кто-то заходил проведать по старой памяти, без особого повода, другие приезжали с региональными проблемами и просьбами как к члену правительства. Словом, я был в курсе всего, что происходило в области. Социально-экономическая ситуация накалялась с каждым днем, среди кузбассовцев росло недовольство. О том, что назначенного ельцинским указом Михаила Кислюка надо менять, стали понимать и в окружении президента. В конце концов дата выборов губернатора была определена – 19 октября 1997 года.

Блок «Народовластие» выдвинул лозунг «Тулеев, возвращайся!». И тут же из областной администрации в Москву на Старую площадь полетели депеши, что Тулеева ни в коем случае нельзя допускать к выборам. От Михаила Борисовича приезжали в столицу специально обученные ребята с пачками денег. Они и ко мне подкатывали, предлагали заплатить, лишь бы не выдвигал свою кандидатуру. Заместитель Кислюка (не хочу называть фамилию) открыто сулил триста тысяч долларов – колоссальная для меня сумма! А для Михаила Борисовича, видимо, вполне посильная, с которой и расстаться не так жалко.

Откуда у губернатора нищего региона такие деньжищи на взятки? Могу только догадываться. В то время существовало так называемое правило «двух ключей». Для передачи любого месторождения на аукцион требовались подписи главы местной исполнительной власти и представителя федерального Минприроды. Мзду брали за все подряд: воду, землю, строительство… Это считалось нормой, чем-то вроде чаевых. По сути, взятка превратилась в особую статью дохода для вороватых чиновников.

Вот и ко мне посланец Кислюка пожаловал с недвусмысленным предложением:

– Какой тебе резон в Сибирь по доброй воле возвращаться? Ты министр, живешь в Москве, другие о таком и мечтать не могут!

Очень чесались кулаки, страсть как хотелось врезать этому посреднику между глаз. Но сдержался, даже обращался подчеркнуто на «вы». Выгнал из кабинета со словами:

– Больше ко мне не приезжайте, сам определюсь, без советчиков и подсказчиков.

Понимая серьезность ситуации, я встретился с премьером Черномырдиным и без предисловий заявил:

– Хочу вернуться в Кузбасс!

– Аман, ты что? – искренне изумился Виктор Степанович. – Разве мы с тобой плохо работаем? Не горячись! Подумай как следует, может, и не стоит уезжать.

А что думать, если решение я уже принял. Окончательное и бесповоротное. Возможный отъезд на малую родину несколько раз обсуждался в семье. Жена видела, что мне не по себе, маюсь я в московской политической тусовке. За долгие годы совместной жизни Эльвира Федоровна научилась чувствовать и понимать меня, она не сомневалась: мое возвращение в Кузбасс обязательно состоится. Поэтому и к Москве не особенно привыкала. В столице ей, конечно, было спокойнее, но, когда сказал, что скоро можем вернуться в Кемерово, она искренне обрадовалась: «Наконец-то снова окунешься в родную стихию».

Я особо не обольщался из-за предстоящих губернаторских выборов и того, чего ждать от них. Понимал, что кампания предстоит грязная, изнурительная.

Не знаю, как сложилась бы борьба за пост главы региона, если бы не случилось непредвиденное. Меня вызвали в администрацию президента и спросили:

– Вы твердо намерены выставлять кандидатуру на выборах губернатора Кемеровской области?

– Да, – ответил я без колебаний.

– А как вы посмотрите, если президент назначит вас на эту должность своим указом?

Неожиданный ход! Хотя, строго говоря, в той ситуации у Кремля не оставалось иных вариантов. В регионе провели несколько соцопросов, из которых стало ясно, что обстановка в регионе завязана на меня. Люди в любом случае проголосовали бы за Тулеева. Понимая это, Ельцин и предложил своим указом назначить меня губернатором.

Безусловно, схема сулила определенные тактические преимущества: не нужно было напрягать силы и нервы в предвыборной борьбе, состязаться с нечистоплотными конкурентами. Но в коллизии с указом я видел и много отрицательного. Став назначенцем Ельцина, я невольно принимал на себя ответственность за все его шаги и решения, из-за чего мог потерять доверие своих земляков. Было над чем поразмышлять!

Но на раздумья времени практически не оставалось. Приближалось 12 июля – день начала очередной всекузбасской забастовки. Если бы стачка состоялась, пришлось бы разруливать небывалую по сложности политическую и экономическую ситуацию. А Кузбасс – политический барометр России. Социальный взрыв грозил перерасти из регионального в общероссийский. Поняв это, категорически заявил переговорщикам из Кремля:

– Если назначать, то немедленно! Разгорится пожар – не потушим.

Фактически я принял предложение, согласился возглавить Кемеровскую область. Отказ выглядел бы как попытка спрятаться от ответственности. Я искренне переживал за Кузбасс, который превратился в зону беспросветного социального бедствия.

И вот 1 июля 1997 года в новостях передали: «Указом Президента Российской Федерации министр по делам СНГ Аман Тулеев назначен главой администрации Кемеровской области».

На следующий день состоялась моя встреча с Ельциным.

– Давно не виделись, Аман, – Борис Николаевич начал таким тоном, будто мы до этого регулярно ходили друг к другу в гости на чай. – Как поживаешь? Министром ты поработал неплохо.

Я молчу, жду, что скажет дальше.

– Обстановка в Кузбассе хреновая, твои землячки не ровен час возьмутся за топоры. Я этого не допущу, придется вводить в область внутренние войска. Если не угомонятся, солдаты будут стрелять, а это гражданская война. Как все остановить? Поезжай домой, поговори с ними! Ты умеешь с этой публикой общий язык находить, они тебя слушают. Указ я еще вчера подписал. Мне сказали, ты согласен… Кузбасс в тяжелейшем положении, сделай все возможное, Аман.

Он не спрашивал, готов я, согласен ли. По сути, ставил перед фактом, информировал.

– Сильно запустили процесс, дров поналомали, – говорю.

Кивает головой:

– Знаю…

– Без денег сложно, Борис Николаевич.

– Поможем. Сколько нужно?

– Минимум триста миллиардов рублей. Это только на долги бюджетникам.

Ельцин даже подскочил в кресле:

– Сколько-сколько? Хорошо, если найдем сто! На большее не рассчитывай.

Откровенно говоря, мне понравилось, что он не стал обещать того, что не выполнит. Я понял, что Борис Николаевич держал цифры в голове, понимал, какую сумму реально готов выделить. Бюджет-то у него был расписан.

Долго не рассусоливали, Ельцин встал, пожал руку и сказал на дорожку:

– Срочно вылетай, докладывать будешь лично.

Не скрою, в глубине души был уверен, что меня посылают в Кузбасс лишь затем, чтобы я попытался заглушить предстоящую забастовку, уговорил людей и не допустил дальнейших социальных взрывов. На этом моя партия будет сыграна: в дотационном регионе ни один глава не удержится без денег и поддержки правительства. А через годик мне заявят: «Тебя же предупреждали, чтобы не лез в Кузбасс, сам напросился. Теперь все убедились: губернатор из Тулеева нулевой».

Шел я уже по территории Кремля, на душе было паршиво, тоскливо. Понимал, что вляпался в историю, из которой нет красивого выхода. У Царь-пушки неожиданно меня догнал Сергей Ястржембский, тогдашний пресс-секретарь президента:

– Борис Николаевич просит вернуться.

Разворачиваюсь, возвращаюсь в кабинет. Ельцин сидит за столом, но выглядит совершенно иначе: как-то весь обмяк, поник. Взглянул в мою сторону, потом опустил взгляд и сказал единственную фразу:

– Аман, надо! Сделай хоть что-нибудь. Ты сможешь…

И тут у меня внутри все перевернулось. Я слышал разговоры, будто из-за постоянных пьянок Ельцин потерял контроль над страной, ничем не интересуется и не управляет ситуацией. Я понимал, что это полная ерунда и, конечно, все президент знает, обладает информацией о положении дел в регионах. Но для меня стало неожиданным, что Борис Николаевич искренне, по-человечески тревожится из-за нависшего над Россией социального взрыва, старается его не допустить. Нормальный он был мужик, вот только с окружением не повезло, не на тех ставку сделал…

Помню, как-то попал к президенту на прием. Он сразу предупредил: «Аман, давай коротко! Дел много». А я завел речь на час. Другой бы руководитель не выдержал, оборвал. Борис Николаевич терпеливо слушал, хотя и не со всем соглашался. С глазу на глаз мы всегда хорошо общались, понимали друг друга. Была в Ельцине понятная и близкая мне по духу мужицкая основа.

Думаю, и он относился ко мне с симпатией, уважал как человека слова. Поэтому и на Кузбасс назначил в критический момент.

Я возвращался в Кемерово в приподнятом настроении, хотя и понимал, что впереди предстоит тяжелая работа. Но не зря ведь говорят, что дома и стены помогают. За свою жизнь я побывал во многих странах. Конечно, в основном по службе, на осмотр достопримечательностей времени не оставалось. Перед глазами мелькали аэропорты, вокзалы, отели, офисы, кабинеты… Иногда успевал заехать по пути в какой-нибудь замок или дворец, пробежаться по залам с экскурсией. Ну да, богато, красиво. Но из любой поездки через три дня меня неудержимо тянуло домой. Может, у меня вкус испорчен, однако любым заморским деликатесам предпочту борщ, жареную картошечку и, естественно, наши сибирские пельмени.

Кузбасс – самое любимое, родное место на земле для меня. Поэтому на вопрос, что более всего понравилось в заграничной поездке, я всегда отвечал: обратный билет в Кемерово.

Сойдешь с трапа, вдохнешь дым Отечества, а конкретно – Кемеровского коксохимзавода, и понимаешь: ты – дома, этот запах ни с чем не спутаешь, его никакие французские парфюмы не перебьют… Кстати, я много раз по разным вопросам бывал в Китае: мы заключали соглашения о взаимовыгодном сотрудничестве, подписывали торговые контракты, договоры на поставку угля, металла, химической продукции, древесины… Со временем привык, что на официальных приемах и прочих протокольных мероприятиях представители принимающей стороны объявляли: «Кузбасскую делегацию возглавляет губернатор Аман Кемерович Тулеев». Что мы только ни делали, перед поездками даже печатали специальные визитки, где крупными буквами было написано: «Аман ГУМИРОВИЧ Тулеев». Бесполезно! Китайцы упорно называли Кемеровичем. Со временем я перестал сопротивляться. Подумал: может, это справедливо, что мое имя ассоциируется с названием региона, который я возглавляю?..

Но вернемся в 1997 год. Дни замелькали, словно кадры в ускоренном кино: сплошная вереница из заседаний, поездок, переговоров, встреч с людьми, поиска компромиссов… Ситуация в экономике области была аховая, катастрофическая. Предстояло в темпе разбираться с «наследством», оставленным Михаилом Кислюком. Он, кстати, быстренько отчалил в Москву, нашел какую-то работу. В народе ходили упорные разговоры, что потом Михаил Борисович отбыл в Германию, где заблаговременно прикупил недвижимость, соорудив «запасной аэродром».

Честно говоря, я не проверял, времени не было. Десятого июля, через день после прибытия в Кемерово, уже работал в Новокузнецке: убеждал металлургов не останавливать комбинаты. Еще через сутки через областные телеканалы и радиостанции обратился ко всем землякам с просьбой повременить с протестом. Сказал во всеуслышание: «Солидарен с вашими требованиями, но я в Кузбасс вернулся не митинговать, а поднимать область из разрухи». В основном говорил не столько о проблемах – люди знали их лучше меня – сколько о том, как будем с этими трудностями справляться.

Нет, отменять намеченную акцию не призывал. Лишь просил не прекращать работу предприятий, иначе промышленность окончательно загнется. Честно говоря, не надеялся, что к моим словам прислушаются. К счастью, ошибся. Кузбассовцы поверили мне. Бессрочная забастовка была отложена. Шахты и заводы продолжали работать, но тысячи людей выходили на митинги и требовали лишь одного: «Правительство и президента – в отставку!»

Так начались мои трудовые будни на должности губернатора…

Работая в Москве, в министерстве, я, конечно, знал, что часть чиновников в Кузбассе давно, что называется, потеряла берега и перепутала «свою шерсть с государственной». Однако я даже предположить не мог, насколько цинично шло воровство, как подло дербанили областной бюджет.

Поэтому наметил ряд первоочередных задач, которые требовалось решать практически одновременно. Прежде всего предстояло разобраться с финансами. Когда есть деньги, можно справиться с любой проблемой, а без них ты голый король. Чтобы узнать, сколько средств осталось в казне, пригласил в Кузбасс комиссию Счетной палаты России. Подумал: пусть разберется нейтральная сторона – компетентная и авторитетная. Аудиту подлежало расходование областного бюджета, фондов – пенсионного, обязательного медицинского страхования, целевых федеральных и региональных программ.

Анализ положения дел поверг в шок. От выводов Счетной палаты ожидал неприятных сюрпризов, но чтобы таких! Казнокрадство бывшего руководства обладминистрации подтвердилось официально, причем оно оказалось на порядок выше, чем мы могли предположить. Нецелевое использование бюджетных средств обнаружилось повсеместно! Проверка показала: областной бюджет, фонды, программы были как решето. Деньги туда попадали и моментально исчезали, растворялись без остатка. Убытки нерентабельных предприятий в промышленности, строительстве и на транспорте исчислялись астрономическими цифрами. В сельской местности дело шло к голоду. Во многих местах зарплату не платили по несколько месяцев. Задолженность по пенсиям достигала полугода, а детских пособий не видели уже около полутора лет. Выросла смертность, и, что особенно горько, касалось это людей в расцвете сил.

К власти в некоторых городах Кузбасса пришли руководители с криминальным прошлым, несколько мэров имели судимости по уголовным статьям. Практически все крупные предприятия области оказались захвачены бандитами. В совете директоров Кемеровского кондитерского комбината заседал настоящий вор в законе…

Конечно, я добился смены криминального руководства, мы с администрацией нашли средства и через пару месяцев пригласили работников комбината за получкой. И что вы думаете? Никто не пришел! Люди посчитали, что объявление о выплате зарплаты – чья-то глупая шутка.

В тот год добыча угля по сравнению с советским периодом снизилась на треть. Но и выданный на-гора уголь было не вывезти: железнодорожники подняли тарифы, словно мы вагонами золото добывали!

Предстояла колоссальная работа по заделыванию дыр в бюджете, но это лишь часть проблемы. Важно еще его постоянно наполнять. Не дожидаясь президентских денег (кстати, они в Кузбасс так и не пришли), я стал изыскивать резервы и гасить долги по заработной плате, пенсиям, детским пособиям.

Мы не спали ночами, думали, где изыскать резервы. Детские пособия отдавали продуктами. Я обратился напрямую к обеспеченным людям: «Проявите милосердие, откажитесь от положенного в пользу бедных и неимущих. Вашим-то детям всего хватает». И что я слышал в ответ? Да ничего! Никакой реакции, ни одного заявления не поступило! Хотя, не скрою, бывало и такое, что некоторые активистки, не пропускавшие ни одного митинга или демонстрации, получив детские пособия, тут же пропивали их. Сам наблюдал эту картину в Анжеро-Судженске во время «рельсовых войн». Такая неоднородность, двуликость была и среди бастующих.

Чтобы найти средства для погашения долгов, пришлось создать областную ЧК – чрезвычайную комиссию. Искать резервы начали с областной администрации. Продали шесть иномарок, приобретенных за счет бюджета. Вырученную сумму перевели на ликвидацию задолженности по детским пособиям. Вслед за машинами выставили на торги недвижимость в Москве, которую при Кислюке приобрели якобы для служебных целей. Удалось погасить долги по стипендиям.

Я предложил провести телемарафон в поддержку жителей Кузбасса. Деньги на счет благотворительного фонда «Возрождение» стали поступать в первый же день. Даже из Москвы все фракции Госдумы прислали пожертвования. Эти средства пошли на помощь остро нуждающимся семьям.

Вызвал к себе финансистов и экономистов. Решили, что впредь деньги из областного бюджета будут выделяться лишь целевым назначением: на зарплаты учителям, врачам, работникам культуры, подготовку жилья к зиме и самые неотложные социальные нужды. На остальное денег попросту не было.

Я попросил областные средства массовой информации написать, как и на что мы распределяем бюджетные средства. Так в июле 1997 года в кузбасских СМИ появилась рубрика «Прозрачный бюджет». Ежедневно в газетах, по радио и в телеэфире давалась оперативная информация, в какие города и районы, на какие цели и в каком размере перечислялись деньги из областного бюджета. Любой желающий мог узнать об этом, включив телевизор или открыв свежий номер газеты. Так была достигнута полная прозрачность денежных потоков из региональной казны. Это во многом успокоило людей, они теперь знали, на что идут бюджетные деньги. В то время у нас попросту не оставалось другого выхода на фоне процветавших воровства и коррупции. Куда глава города или района денется, если народ из СМИ уже узнал, что деньги поступили.

Прозрачность принимаемых решений, законов до сих пор считаю одним из действенных способов борьбы с коррупцией.

В число первоочередных мер выхода из глубокого кризиса мы включили и наведение порядка в сборе налогов. Стали строже спрашивать с неплательщиков. В отношении злостных нарушителей прибегли к своеобразному психологическому давлению. Через СМИ стали объявлять на всю область: «Уважаемые кузбассовцы, из-за руководителей, которые не вернули в бюджет налоги, мы не можем выплатить вовремя заработную плату учителям, врачам, работникам культуры…» И давали перечень имен. Это как к позорному столбу поставить. Натиск на «уклонистов» сработал. В августе 1997-го, буквально через месяц с того дня, как я принял область, сумма собираемых налогов увеличилась почти в восемь раз.

Ключевую роль в оживлении работы шахт, металлургических комбинатов и других промышленных предприятий сыграло генеральное соглашение, которое обладминистрация заключила с Министерством путей сообщения России. Это произошло через неделю после моего возвращения в Кузбасс. Еще в столице я договорился с министром Николаем Аксененко (светлая ему память!), что он поможет разрешить ситуацию с управлением Кемеровской железной дорогой. Ведь к соседям из Новосибирска ушла налогооблагаемая база. Кузбасс стал терять из-за этого немало денег. Выход из, казалось бы, тупиковой ситуации был найден.

Подписанное соглашение определяло особый статус нашей дороги. Она получила собственный счет, а значит, заработанные деньги и налоги должны были оставаться в области. Кроме того, документ предусматривал значительное снижение тарифов на перевозку угля, металла и минеральных удобрений. Это была наша первая серьезная победа!

Следующим шагом стало наведение порядка в производстве и продаже хлеба. В Кузбассе цены на самый необходимый, жизненно важный товар были выше, чем в соседних регионах Сибири. Чтобы исправить положение, мы решили ввести налоговые льготы для хлебопекарной промышленности. Следом я подписал распоряжение о создании областного продовольственного фонда и волевым решением постановил включить в него двести тысяч тонн зерна, девять тысяч тонн картофеля и столько же овощей. Плюс создали фуражный фонд для крупных сельхозкомплексов. Это еще двести тысяч тонн зерна. Да, мера не рыночная! Зато зимовать можно было без боязни.

В сентябре в Кузбасс по моему приглашению прибыла делегация из Алтайского края. С губернатором Александром Суриковым мы договорились о прямых поставках: Кузбасс отправлял соседям уголь, а они везли нам зерно. Работа без посредников была очень выгодной, цены на хлеб в области резко снизились. Вскоре мы подписали соглашения о сотрудничестве с Красноярским краем, Хакасией, Чувашией, Беларусью, Монголией… Получили возможность гарантированно и с надежным прогнозом сбывать уголь. Взамен приходили руда для металлургии, сельскохозяйственная техника, БелАЗы и многое другое.

Сейчас даже не верится, какие трудности мы пережили в недалеком прошлом. Особенно ударила по Кузбассу так называемая реструктуризация угольной отрасли, проще говоря, закрытие шахт.

К 1998 году в России под нож реформы попали более двухсот угледобывающих предприятий и почти треть из них – в Кузбассе. Свыше ста пятидесяти тысяч работников горнодобывающих и смежных отраслей лишились работы. Спору нет, отрасль требовала реформирования, но закрывали шахты второпях, словно устроили соревнование: кто больше и быстрее прихлопнет. К примеру, в Англии схожую по масштабам реструктуризацию проводили около двадцати лет. А у нас ликвидировали все без разбору, в том числе и вполне дееспособные шахты – с запасами угля на многие годы, с особо ценными коксующимися марками.

Металлурги уже начали прицениваться к импортному коксу. Неизбежное следствие – сворачивание производства чугуна, стали, проката. Спецы из Международного валютного фонда втолковывали: Россия добывает слишком много угля, отрасль нерентабельна, является обузой для государства, промышленности хватит семидесяти миллионов тонн угля в год, а то и меньше. Это вместо ста тридцати – ста пятидесяти миллионов тонн, которые Кузбасс выдавал на-гора в советское время!

Между тем мир, предвидя истощение запасов нефти и газа, наращивал добычу угля. Некоторые страны уже добывали на душу населения в два, а то и в три раза больше, чем Россия. Было ясно: рекомендации Международного валютного фонда – стремление устранить конкурента на мировом рынке.

Порой доходило до абсурда: например, на открытие нового участка на шахте в Осинниках не нашли ста миллионов рублей, а на закрытие этой же шахты сразу отыскали триста!

Ликвидация шахт осуществлялась без соблюдения технических требований, самым примитивным и опасным способом – путем затопления. Следствием такого закрытия стали частые подтопления территорий и проседание почвы. Заполняя брошенные шахты, вода выдавливала газ на поверхность. Стало опасно спускаться даже в подвальные помещения домов и личные погреба, участились случаи отравления метаном.

Столь поспешное варварское закрытие шахт больно ударило по людям. В целом ряде кузбасских городов им негде было работать: Анжеро-Судженск, Киселевск, Прокопьевск… На карте области появились депрессивные населенные пункты. Здоровые, полные сил шахтеры оказались практически вычеркнутыми из полноценной жизни. Социальное напряжение достигло апогея. Как выжить?!

В первых числах января 1998 года я решил обратиться к кузбассовцам с вопросом о земле. Причин было несколько: массовая безработица, голодовки, нищета довели людей до крайности, нередко речь в буквальном смысле шла о куске хлеба, чтобы не сдохнуть. Выход из этого тяжелейшего состояния я видел в земле. Не случайно во время войны и сразу после нее те семьи, которые имели большие огороды и подсобное хозяйство, жили лучше, могли хоть как-то прокормиться.

Свободная земля была во всех районах нашей области. Та, что пригодна для обработки и возделывания сельскохозяйственных культур. Но часть угодий не использовалась. На мой взгляд, преступление и вершина безответственности, когда земля зарастает бурьяном. Я выступил с обращением по областному телевидению и радио: «Люди, возьмите по пятьдесят соток. Это будет ваша земля, оформим ее в вечное пользование, сможете передавать по наследству. Если не станете сами пользоваться, на ней будут трудиться ваши дети, внуки. Не сумеете сейчас что-нибудь построить, сделаете позже – домик, баньку, гараж. Хочу, чтобы вы почувствовали себя хозяевами, чтобы все были при деле».

Мое обращение было адресовано прежде всего горнякам закрытых и закрывающихся шахт, работникам предприятий других отраслей, молодежи, малообеспеченным и многодетным семьям…

Обратился также к главам городов, районов, земельным комитетам, чтобы помогли людям, решившим заняться землей, встать на ноги, особенно на первых порах. Поддержали техникой, семенами, рассадой, саженцами, удобрениями… Организовали на местах телефоны доверия, по которым любой желающий мог получить консультацию, квалифицированное разъяснение непонятных вопросов землепользования.

Я прикинул: если в Кузбассе станет на двести-триста тысяч собственников земельных участков больше, от этого выиграют все: и власть, и жители Кузбасса. Будет и общегосударственная выгода. Это стабильность, уверенность в завтрашнем дне, благополучие людей.

Ну и что вы думаете? Сильно не разбежались. Взяли землю лишь немногие.

Представляю, что было бы, если бы в каком-нибудь другом государстве руководитель уговаривал сограждан брать землю, причем практически бесплатно…

«Умом Россию не понять». И Кузбасс тоже.

О досках и рельсах

К началу 1998 года общий правительственный долг шахтерам Кемеровской области достиг девятисот шестидесяти миллиардов рублей. Тех, старых, неденоминированных. Уже ничто и никто не мог остановить всекузбасскую акцию протеста, которая началась с перекрытия Транссибирского хода на станции Анжерская, железнодорожной ветки, связывающей Москву и Владивосток. В эту гигантскую сумму входили и долги по зарплате, и регрессные выплаты, и средства на приобретение необходимого оборудования. Я еще до нового года понимал: если правительство продолжит тянуть волынку, шахтеры пойдут на рельсы, чтобы достучаться до Москвы и выбить долги. Как в воду глядел!

Намеченный на 15 января 1998-го протест состоялся. Ночная смена всех пятидесяти четырех шахт области не вышла на-гора. Утренняя смена спустилась под землю. В квершлагах, штреках одновременно «залегли» семь тысяч человек. Шахтеров поддержали учителя, коммунальщики, селяне, в итоге стачка охватила почти четверть миллиона жителей Кузбасса.

Через неделю Борис Ельцин собрал руководителей угольных регионов. И я, разумеется, прилетел. Когда дали слово, повторил то, что уже не раз заявлял: «С такой реструктуризацией надо срочно кончать. Лавочку расплодившихся прихлебателей, убивающих отрасль, следует немедленно прикрыть. Никто и нигде не закрывает шахты без технико-экономических обоснований, это государственное преступление. Людей выбрасывают на улицу без зарплаты и какого-либо пособия. Если человека лишают средств к существованию, что он должен делать, куда идти? Самая доступная дорога – криминальная. Своими руками плодим бандитов, а потом ищем средства для борьбы с ними. По большому счету идет целенаправленное вытеснение России с мирового рынка угля Международным валютным фондом».

Борис Николаевич слушал угрюмо и чутко. Казалось, проникся нашими проблемами. Пообещал без промедлений финансирование отрасли. Но денег мы так и не дождались. Уже в который раз.

Тяжело, конечно, все это вспоминать, но совесть моя чиста. Я делал что мог, не единожды предупреждал тогдашнее правительство, президента: при подобном отношении к нуждам шахтеров в Кузбассе может рвануть так, что никому мало не покажется. Всему есть предел. К сожалению, критическую ситуацию переломить не удалось, и весной 1998 года область действительно заполыхала.

Январские предупредительные акции протеста не привели к изменениям в лучшую сторону, и тогда забастовщики перешли от угроз к делу. Горняки шахты «Сибирская» в Анжеро-Судженске действовали по всем нормам правовых кодексов: отправили требования в правительство, предупредили местные власти о предстоящем митинге. Ответа из Кремля, как и следовало ожидать, не последовало. Через несколько дней шахтеры двинулись колонной на главную площадь города. К ним присоединились горняки с шахт «Физкультурник» и «Анжерская-Южная». Опять молчание из столицы. И тогда 15 мая Анжеро-Судженск вышел на основной ход Транссибирской магистрали, железнодорожный путь Москва – Владивосток. По сути, это самая главная транспортная артерия страны, по которой день и ночь двигались грузовые и пассажирские составы. Началась «рельсовая война».

Внешне все выглядело так: перекрыли Транссиб прямо посреди города, у виадука. Люди вышли и сели на рельсы, поверх разложили шпалы, поставили палатки, лежаки. На высокой жерди вывесили красный флаг. Положили поперек рельсов мощную плаху. Самое страшное, что водка лилась рекой! Было много пьяных мужиков. Все разомлели на жаре, разделись до исподнего, обнажив тела в татуировках. «Не забуду мать родную» – самая невинная надпись. Один забастовщик выйдет, что-то невнятное прокричит, остальные касками застучат по рельсам, дескать, одобряем. Или, наоборот, тем же макаром дают понять: да пошел ты отсюда, трепло! У меня до сих пор в ушах стоит этот грохот и пьяные вопли: «Ельцин, приезжай к нам! Ложись на рельсы!» Напомню: в начале президентства Борис Николаевич публично пообещал лечь на рельсы, если вырастут цены. Они же не только выросли, но взлетели вверх во много раз!

Тогда и у меня появилась охрана. До этого везде ходил один, а тут впервые взял пару крепких парней, страховавших со спины. Поддатая публика легко могла звездануть доской по башке. Особенно ночью. Время было такое. До сих пор корю себя за неоправданный риск, когда пытался что-то объяснить совершенно невменяемой толпе. Никто никого не слушал, люди устали от слов, окончательно разуверившись во власти.

Кремль продолжал играть в молчанку, не реагируя на требования шахтеров, но и те не собирались уступать, упорно сидели на рельсах и глушили горькую. У шахматистов есть термин «цугцванг», когда каждый последующий ход лишь ухудшает ситуацию на доске. Я понимал, что затянувшееся противостояние разрушительно для области, ее экономики. Устав ждать хоть какой-то реакции из Москвы, отправил на имя президента телеграмму: «Транссиб перекрыт из-за неоперативности правительства при решении социальных вопросов угольщиков. Необходимо срочное погашение долгов. Прошу вашего личного вмешательства».

Официальный ответ пришел лишь на пятый день: государственная поддержка выделена. Далее шел перечень шахтерских городов, которым будет оказана помощь, названы конкретные суммы. Под документом стояла подпись – вице-премьер Борис Немцов.

Я зачитал телеграмму бастующим в Анжеро-Судженске. Сообщение не произвело никакого впечатления. Шахтеры отказались верить на слово. «Вот придут деньги, тогда и будем разговаривать». Плаху на рельсах даже не шелохнули.

Через несколько дней, 21 мая, часть суммы из Москвы все же поступила. Но в пять раз меньше обещанного. Народ от этого еще сильнее озверел, почувствовав себя обманутым. Словно кость голодной собаке бросили, чтобы не лаяла.

Забастовка продолжилась, и постепенно на железнодорожных путях в Анжеро-Судженске в обе стороны скопилось более сотни поездов.

Я предпринял еще одну попытку договориться с шахтерами, приехал с утра пораньше, пока они были относительно трезвыми, не успели напиться.

– Ну что вы орете, мужики?! Вас же за пределами Кузбасса никто не поддерживает, не уважает из-за «колбасных» требований. Только и думаете, как бы свое брюхо набить. В глазах страны выглядите рвачами и жлобами.

Ясное дело, такие речи собравшимся не понравились, но они хотя бы прислушались к моим словам. И поменяли тактику. Появились требования позаботиться об экологии региона, повышении заработной платы врачам, учителям, другим работникам социальной сферы. Тут уже к шахтерам, как и в январе, примкнули и остальные жители Кузбасса. Сидевшим на рельсах горнякам стали приносить продукты, питье. Горняки снова стали защитниками интересов всех и каждого.

Самая тяжелая пора началась, когда наглухо встали пассажирские поезда дальнего следования – в московском и дальневосточном направлениях. Одно дело, когда остановлены грузоперевозки – вагоны с мукой и стройматериалами есть не просят, а в пассажирских составах ехали дети, старики, женщины. Кто-то отправился на операцию, другой – на похороны, третий – на свадьбу. Да мало ли в жизни обстоятельств, заставивших человека пуститься в путь! В вагонах-ресторанах заканчивалась еда, вода. Людям ни помыться, ни сходить в туалет. Вонь, грязь и антисанитария. А на улице – пекло. Пассажирам надоело терпеть бардак, они тоже объединились в мощную организованную силу и начали конфликтовать с шахтерами. «Пропустите пассажирские поезда, а потом сидите хоть до посинения!»

Больше всего я опасался рукопашной на рельсах. И было чего бояться: с одной стороны – разъяренная толпа шахтеров, с другой – не менее разозленные и возмущенные пассажиры. И все готовы вцепиться друг в друга. Приходилось разводить потоки, чтобы взвинченные до предела пассажиры не встретились с остервеневшими горняками. Иначе мордобоя избежать не удалось бы.

Поразительно, но остановка главного железнодорожного хода страны всерьез не встревожила ни президента, ни кого бы то ни было из руководства государства. Приехал, правда, лидер ЛДПР Владимир Жириновский, выступил с привычными сольными концертами, пообещав, как всегда, «каждой бабе – по непьющему мужику, а каждому мужику – по ящику водки», и скрылся в пучине московской политики.

Потом заявился депутат Госдумы от КПРФ, уже и фамилию его не вспомню. С ходу принялся рвать на груди рубаху, призывать: «Шахтеры должны стоять до конца, до победы!» А до какого конца, какой победы? Лучшего способа, чтобы добить экономику, и не придумаешь. Ситуация действительно была на грани, еще несколько суток, и остановились бы крупнейшие металлургические комбинаты Кузбасса. Непрерывный технологический цикл предполагал бесперебойную доставку железной руды, а запас сырья почти иссяк. Семьдесят тысяч металлургов лишь в нашей области оказались бы выброшенными на улицу. А если добавить к этой цифре членов их семей? Подумать страшно, что могло произойти.

Естественно, металлургов крайне встревожило перекрытие Транссиба. Помню, я попросил послать делегатов с Запсиба к шахтерам, чтобы те поговорили с бастующими на доступном и понятном рабочем языке. Ход на самом деле был правильный: пролетариям легче договариваться друг с другом.

Но и здесь следовало все заранее тщательно продумать. Металлурги отправили к шахтерам здоровенного детину ростом под два метра, тучного, живот свисает через ремень. Начал он говорить: «Мы такие же работяги, как и вы, страдаем, голодаем, жрать нечего…» Шахтеры его на смех подняли: «Это ты-то голодаешь? Штаны с брюха сползают…» Ну и все, переговоры оказались сорваны. А послали бы тощего мужика, глядишь, и ситуация сложилась бы иначе…

Между тем обстановка становилась все более критической. Из-за перекрытия Транссиба сильно осложнились поставки в Кузбасс продуктов питания, могли начаться перебои с самым необходимым.

Двадцатого мая 1998 года я был вынужден подписать распоряжение «О чрезвычайной ситуации в Кемеровской области». В оперативный штаб включил председателя областного совета, своих заместителей, руководителей силовых структур, железной дороги, финансов, здравоохранения. Глав городов предупредил о личной ответственности за банки, вокзалы, телеграф, телефон. Приказал взять под охрану водозаборы, электростанции, опасные производства.

Лишь в этот момент в правительстве отреагировали на мои сигналы SOS. Двадцать второго мая прилетела правительственная комиссия во главе с вице-премьером Олегом Сысуевым. И опять народ не сошел с рельсов. «Посмотрим, – сказали измученные многодневным дежурством анжерцы, – чего насчитаете-нарешаете…»

У насыпи разросся палаточный городок. Выражения лиц обитателей этого стихийного лагеря не сулили визитерам ничего хорошего. С другой стороны, не было ни криков, ни ругани. Люди откровенно устали от неопределенности, в разговор вступали без особой охоты, механически отвечали на вопросы, отстраненно выслушивали объяснения о потерях железнодорожников, на просьбы войти в положение застрявших на полпути пассажиров парировали встречным предложением, дескать, а вы в наше положение сначала войдите. И упорно продолжали стоять на рельсах.

На митинге. Кемерово, 1997 год

© Анатолий Кузярин

«Рельсовая война» в Кузбассе. Анжеро-Судженск, 1998 год

из личного архива А. Г. Тулеева

Аман Тулеев с вице-премьером Олегом Сысуевым (слева) и главой МЧС Сергеем Шойгу (справа) во время «рельсовой войны» в Кузбассе. 1998 год

из личного архива А. Г. Тулеева

С министром путей сообщения РФ Николаем Аксененко. Кемерово, 1999 год

© Сергей Черемнов

Прилетевший спасать ситуацию вице-премьер Олег Сысуев – человек, безусловно, хороший, да вот только кризисный менеджер из него, извините, никакой. До прихода в правительство он работал мэром Самары, а это точно не Кузбасс. Ничего внятного сказать не мог, а главное – отчетливо боялся подступиться к шахтерам. Люди это сразу чувствуют. «Что делать-то будем?» – спрашивал Олег Николаевич у меня. Я не считал нужным облегчать московскому гостю задачу: «А что ты мне вопросы задаешь? Иди к народу и разговаривай. Довели до предела, а теперь расхлебывайте…»

Зато министр путей сообщения Николай Аксененко тогда очень помог. Считаю его своим учителем. Был момент, Ельцин рассматривал Николая Емельяновича в качестве возможного преемника, собирался поставить во главе правительства. Потом почему-то переиграл, назначил Сергея Степашина. А Аксененко принял все близко к сердцу, серьезно заболел, и в середине нулевых его не стало.

Тогда, в 98-м, Николай Емельянович приехал в Анжеро-Судженск и занялся решением простых житейских проблем, с которыми к нему приходили люди. Без лишних проволочек и формальностей рубил узлы, словно какой-нибудь комиссар в далекие двадцатые годы. В который раз я убедился, что многое, если не все, зависит от личности, характера человека.

Диалоги Аксененко вел примерно так:

– Что у тебя за вопрос?

– Не из чего сарай строить, товарищ министр.

– Дайте ему пиломатериалы и шифер… Тебе что нужно?

– Шпалы на пристройку.

– Бери!

Николай Емельянович подписывал бумаги и выдавал все, что могла на тот момент выделить железная дорога. Из восстановительного поезда, предназначенного для ликвидации аварийных ситуаций, распределял продуктовые запасы – супы, каши. Я ему подсказывал, кого надо в первую очередь накормить. Крикунов из стана бастующих в том числе.

– Бери и больше не ори. Даю тебе, что просишь, но и ты слово держи! – напутствовал Аксененко, ставя резолюцию на очередном прошении.

И после окончания «рельсовой войны» Николай Емельянович активно помогал Анжеро-Судженску, выделяя деньги из резервного фонда Министерства путей сообщения.

Шестого июня 1998 года мы с министром подписали пятилетнее соглашение между МПС и администрацией Кемеровской области: предусматривалось двадцатипятипроцентное снижение тарифов на перевозку на любые расстояния угля, металлургического и другого сырья. Договорились и о бесплатном проезде детей шахтеров в дни летних каникул, точнее, в период с 25 мая по 5 сентября.

Уже в нулевые я открытым текстом сказал мэру Анжеро-Судженска: «Чего ждешь? Присвой Аксененко звание почетного гражданина города, он столько для вас сделал!» И делегация шахтеров потом вручила Николаю Емельяновичу в Москве почетную грамоту и свидетельство. У Аксененко было много наград, но этой он гордился по-особенному.

Олег Сысуев почетным гражданином Анжеро-Судженска не стал, хотя по-своему тоже старался помочь городу. Он еще раз прилетал в Кузбасс, привез с собой представителей двадцати министерств и, что гораздо важнее, причитающиеся по майскому протоколу деньги – задолженность шахтерам, дотации бюджетникам, кое-какую доплату пенсионерам.

Сколько можно было сидеть на рельсах? После всех принятых мер я предложил подписать итоговый документ между протестующими, представителем президента в лице Сысуева и администрацией области. Забастовщики еще раз аккуратно перечислили свои требования. Даже экологию не забыли: настояли, чтобы им доплачивали за жизнь в неблагополучных условиях. Грамотно изложили, выражая интересы не только шахтеров, а всего региона. Кстати, поясной коэффициент, надбавку тридцать процентов, которая сохранилась и сейчас, рабочие комитеты выбили именно тогда.

Последним пунктом в соглашении шло требование об отставке Бориса Ельцина. Его напечатали тем же шрифтом, что и весь текст, а потому оно ничем не выделялось. И Олег Сысуев, полномочный представитель президента, взял да подписал протокол. А следом за ним и я. Меня это требование вполне устраивало, а Олег Николаевич, видимо, недосмотрел из-за стресса.

Документ ушел в Кремль, где люди устали меньше нашего и прочитали бумагу не по диагонали. Что там началось! Борис Немцов, еще один вице-премьер, которого Москва командировала в бастующий Ростов представителем Ельцина, потешался над коллегой: «От нас с тобой, Олег, шахтерам проку мало, но я хотя бы не подписал отставку президента».

Сысуев пробовал было предъявлять мне претензии, но я никогда не скрывал, что уход Ельцина был бы лучшим решением для России, а о чем думал Олег Николаевич, подписывая документ, одному ему известно. Наверху он потом объяснял, что дело происходило ночью, в потемках, а хитрый Тулеев зажал его в углу, взял за горло и велел подписывать. Бумагу, естественно, затерли в кремлевских кабинетах, но через много лет она всплыла, и над Сысуевым опять стали подшучивать, вспоминая, как он вдвоем с Тулеевым отправлял Ельцина в отставку. К тому времени Олег Николаевич уже работал в Альфа-Банке у другого бывшего министра, Петра Авена. По-моему, и сейчас там служит. Тот казус обошелся для него без последствий.

Девятнадцатого июля 1998 года по Транссибу, главному ходу нашей страны, снова пошли поезда.

В общей сложности Кузбасс крепко держал Россию за горло месяца полтора.

О гибели сына и обретенном внуке

Вспоминая «рельсовую войну» 1998 года, не могу не сказать, что, возможно, именно она помогла мне пережить страшную личную трагедию. Накануне забастовки в автомобильной катастрофе в Ташкенте погиб мой младший сын.

Внезапная смерть Андрея разорвала привычный ход событий, многое перевернула в сознании, заставив перебрать по кирпичику прошлое, еще раз задуматься над вечным вопросом: зачем жить дальше, если не смог сберечь собственного ребенка?

Любая смерть – беда. Но в преждевременном уходе детей есть что-то дикое, противоестественное. Младшее поколение должно провожать в последний путь старшее, а не наоборот. Иначе нарушается заведенный природой порядок, все рушится и идет наперекосяк.

Не знаю, как я выдержал и не рехнулся. Повторяю, спасла «рельсовая война». Постоянно находился в цейтноте, надо было встречаться с людьми, обсуждать различные вопросы, вести переговоры, принимать ответственные решения. Голова находилась в работе, на личные переживания физически не оставалось времени…

Андрей рос отчаянным парнем. Энергия ключом била. Иногда – через край. Редкий день обходился без какого-либо происшествия. С раннего детства разбитым локтям и коленкам не было числа, а в друзьях ходил весь двор. После окончания школы сын по моему настоянию поступил в Тайгинский железнодорожный техникум, чтобы получить специальность машиниста электровоза-тепловоза. Я всегда считал, что мальчиков надо воспитывать без сантиментов, а в этом учебном заведении их держали в строгости. Когда Андрей начал работать, мне стали поступать тревожные сигналы о компании пацанов, с которыми он общался. Вроде бы ничего особо криминального, но, по отзывам, ребята подобрались не самые правильные. Я понимал: надо что-то делать, выдергивать сына из этой среды, пока до беды не дошло.

Когда Борис Ельцин назначил меня губернатором и мое имя зазвучало с экранов телевизоров, очнулись наши родственники в Узбекистане и Казахстане, с которыми я давно потерял контакт. Съездил в Ташкент, пообщался с родными – хлебосольными, гостеприимными, жаждущими общения. Решил, что в их окружении Андрей будет защищен от дурного влияния, настоял, чтобы сын отправился на учебу в столицу Узбекистана. Хотел как лучше, но понятия не имел, что Ташкент – город не только «хлебный», но и страшно криминальный.

После окончания каждого курса студентов отправляли на уборку хлопка. А это не самое легкое занятие. Да и для здоровья, как оказалось, неполезное. Поля обрабатывали с воздуха ядохимикатами, и после двух поездок на хлопок у сына развилась аллергия. Он принес в деканат медицинскую справку-освобождение, но там уперлись: отрабатывай или на следующий курс не переведем. А потом вопрос загадочным образом рассосался. Ларчик открывался просто: Андрей и еще несколько ребят заплатили за то, чтобы не ездить на уборку. И подобная восточная «мудрость» в решении вопросов процветала в Ташкенте на каждом шагу. Деньги доставались не с помощью честного заработка, а путем махинаций и хитростей. Все мои надежды на то, что Андрей научится в Узбекистане честной трудовой жизни, пошли прахом. А потом и вовсе случилось непоправимое…

Девятого мая 1998

Андрей возвращался с вечеринки в компании подвыпивших друзей. Очевидцы говорят, что машина летела на большой скорости. То ли зацепили кого-то, то ли наехали на препятствие, но автомобиль перевернулся. Из всех, кто находился в салоне, погиб только Андрей. Он сидел рядом с водителем, и на его место пришелся основной удар.

А дальше произошла большая подлость. Выжившие, в числе которых был и наш родственник, переложили тело Андрея на водительское место. Будто он был за рулем, и авария случилась по его вине. Дескать, погибшему уже все равно. А ведь считались лучшими друзьями… Правда вскоре вскрылась, парни сами обо всем разболтали, но уже в народе гуляла молва: сын Тулеева устроил ДПТ и сам погиб…

Едва узнав страшную новость, я сразу полетел в Ташкент. Как добирался, не помню, все было словно в тумане.

Президент Узбекистана Ислам Каримов выделил машину, дал сопровождение, хотя отношения у нас были не самыми теплыми. После распада СССР министры по делам СНГ часто собирались, чтобы обсудить вопросы раздела имущества советской империи. Как-то на встрече в Киргизии, на озере Иссык-Куль, я взял слово и сказал: «Ну что нам делить, братья? Мы же едины, нас нельзя разнять. Давайте в это сложное время поддерживать друг друга и делать все, чтобы сохранить государство». И каждый министр доложил потом своему президенту, мол, Тулеев от имени России выступает против нашей независимости. Наверняка еще и приукрасили, лизоблюды. Тем не менее моя позиция, которую никогда не скрывал, не помешала Каримову протянуть руку помощи в трудную минуту. По сей день очень ему благодарен.

Эльвира Федоровна, узнав о смерти Андрея, надолго слегла, около нее постоянно дежурили врач скорой и священник. Безвременный уход сына заставил жену обратиться к религии, она искренне считает, что силы жить дальше ей дают молитвы.

Хоронили Андрея в жару, в закрытом гробу. Я не ожидал, что на похороны придет столько народу. Шли нескончаемым потоком. Никогда не забуду этого сопереживания со стороны, казалось бы, посторонних людей. Правильно на Руси говорят: чужого горя не бывает.

Когда гроб опускали в могилу, вдруг пошел дождь. Словно небо заплакало. Душа рвалась на части… Даже сейчас начинаю вспоминать – и слезы наворачиваются. Более двадцати лет прошло после трагедии, а рана не зажила, не зарубцевалась. Из-за проблем с ногами мне сложно сейчас ездить на кладбище, а раньше мы с Эльвирой каждую неделю навещали могилу Андрея.

Владыка Софроний, предыдущий архиепископ Кемеровский и Новокузнецкий (светлая ему память), много раз советовал мне не терзать себя, отпустить ситуацию. Но так человек устроен, что мы не можем не думать, не горевать. Сердце постоянно ноет, внутри тоска и пустота. Тот, кто терял детей, знает: нет на свете лекарства, которое заглушило бы страшную боль, нет силы, способной примирить с этой утратой. Андрей все время с нами… Как живой.

В Мундыбаше, где родился Андрей, я построил часовню. Ежегодно старался приезжать туда на Пасху, Рождество, меня всегда там ждали люди, я раздавал подарки детям. Каждой паре, венчающейся в часовне, вручали пятьдесят тысяч рублей от губернатора. Разумеется, это были не казенные деньги, а мои личные. От желающих отбоя не было. Теперь у меня такой возможности нет…

А еще в память о погибшем сыне посадил кедровую рощу. Деревья уже выросли, стали могучими. Кстати, когда я стал сильно болеть, мой кедр начал сохнуть. Владимир Макута, глава Таштагольского района, видел это собственными глазами. Потом мне удалось преодолеть кризис, самочувствие улучшилось, и мое дерево тоже постепенно ожило. Чудеса, да и только!

Эх, Андрей, Андрюша… Если встретимся на небесах, узнаешь обо мне то, что не успел в земной жизни. Ведь я догадывался, да и знал наверняка, что трудно со мной.

Моя вечная занятость лишала Эльвиру и детей самых обыкновенных человеческих радостей. А теперь думаю: правильно ли это? Ведь я практически потерял главное в жизни – полноценное общение с семьей. Корю себя за то, что непростительно мало общался с сыновьями.

И все-таки судьба не только наказывает, иногда она может преподнести и приятный сюрприз. Спустя десять лет после Андрюшиной гибели жизнь сделала нам с Элей бесценный подарок: нежданно-негаданно у нас появился внук, Андрюшин сын.

Подумать только! Я исколесил всю область вдоль и поперек, однако не знал, даже не догадывался, что совсем рядом, в ста километрах от Кемерова, на небольшой железнодорожной станции Литвиново растет моя кровинушка! Кстати, бывал я и в Литвинове. Вручал местной школе новенький автобус. Но никто даже не намекнул! Хотя бы подмигнул или шепнул! Молчали, как партизаны на допросе в гестапо.

Позже мне рассказали, как все произошло…

Андрей еще в техникуме сошелся с девушкой из Литвинова. Мы отправили сына в Ташкент, а Лариса, о которой он никому из нас не сказал ни слова, осталась дома… беременная. Андрей не хотел ребенка, приезжал из Узбекистана, уговаривал сделать аборт. Но девушка – молодец, поступила по-своему. Родила сына, воспитывала его одна, не афишируя, от кого мальчик. Даже после гибели Андрея. Соседи, конечно, все знали, но, удивительное дело, молва не разнеслась по городам и весям, сарафанное радио не сработало. Вот мы с Эльвирой Федоровной и не подозревали, что у нас растет внук.

А потом случилось следующее. Как-то глава Кемеровского муниципального района Марат Калимуллин шел мимо футбольного поля в Литвинове, где местные пацаны гоняли мяч, и вдруг услышал, как те кричат: «Тулей, чего спишь? Бей по воротам! Тулей, пас давай!» Странная, согласитесь, кличка для нашей области. Марат Ильдусович заинтересовался, подозвал ребят и спросил без обиняков: «А что за Тулей у вас играет?» Мальчишки и выложили ему то, что в деревне ни для кого не было секретом: капитан футбольной команды Стас – внук Тулеева.

Калимуллин, ясное дело, обалдел от такой новости, присел на скамейку, сделал вид, что внимательно следит за игрой, а сам несколько раз сфотографировал Стаса. Потом приехал ко мне и выложил снимки на стол. Дескать, не берусь ничего утверждать, но лучше бы вам взглянуть, Аман Гумирович.

Внешнее сходство с Андреем сразу бросалось в глаза, но я не мог поверить в чудо.

Сначала в деревню примчалась Эльвира Федоровна. Едва взглянула на Стаса и тут же выдохнула:

– Он мой, наш. Вижу это, чувствую.

Действительно, никакие генетические экспертизы не понадобились. Как говорится, все написано на лице. Стас – копия Андрея. И на меня внук очень похож, может, даже больше, чем на отца…

Потом я приехал в Литвиново. Зашел во двор, увидел крошечный домик с печным отоплением. Рядом – полуразрушенные сараи, за дырявым забором – грохочущие на железнодорожном полустанке вагоны… Отец Ларисы Геннадий Михайлович, царствие ему небесное, трудился трактористом на ферме, мама Людмила Макаровна – в том же хозяйстве бухгалтером. Лариса, когда мы нашли Стаса, работала на железной дороге, таскала тяжеленную дефектоскопную тележку, с помощью которой обнаруживают трещины в рельсах. Занятие не для женщины!

Конечно, мое появление вызвало определенное смятение, не каждый день губернатор в гости заходит… Стас нас сторонился, сжался в комок, от переживания у парнишки даже температура поднялась. Я старался, как мог, снять общее напряжение, шутил, расспрашивал о школе…

Затем не выдержал, задал вопрос в лоб: «Что же вы молчали столько лет?!» А Геннадий Михайлович и говорит: «А что мы могли тебе сказать, Аман Гумирович? Ну не сложилось у наших детей. Бывает, дело молодое… Родила наша Лариса от твоего Андрея, и что теперь? Вот, растим. Ты – начальник, а мы – люди скромные, обычные… Что сказали бы односельчане, если бы мы побежали набиваться к тебе в родственники?»

Логика, в общем-то, понятная, с ней трудно спорить, хотя я считал и считаю, что главное в человеке – порядочность, его моральные принципы. А статус, должность – дело десятое. Как говорится, не место красит…

Очень рад, что именно Геннадий Михайлович и Людмила Макаровна воспитывали Стаса. Они честные, добрые, отзывчивые люди с благородной душой. Наша семья будет благодарна им до конца жизни.

После такой удивительной истории как не поверишь в Бога? Получилось рождественское чудо… Всегда считал, что волшебство – нечто сказочное, неестественное, а нам оно было даровано наяву. И моя семья каждый день славит за него Господа.

Разумеется, мы с Эльвирой сразу забрали внука в Кемерово, отправили в городскую школу. Купили Ларисе со Стасом квартиру. Учебную программу парню пришлось нагонять – какое преподавание в деревне? Учителя пытались скрывать от меня, но знаю, Стас на занятиях ленился, да и дома тоже быстро почувствовал себя царем. По малейшему его слову бабушка с мамой наперегонки бежали выполнять любое желание любимого чада. Бровью повести не успеет, все уже сделано. Избаловался в конец! И случилось это стремительно, в один момент. Почувствовал себя внуком губернатора, принцем крови. В школу и обратно Стаса возили на машине, так он и на водителя начал покрикивать. Учителя предпочитали не связываться: кто его знает, как оно выйдет, все-таки отпрыск Тулеева. Никто не осмелился прийти и сказать, что парень растет сложный, требующий особого внимания.

В свое время с генералом Сергеем Шумляевым, царствие ему небесное, я создал в Кемерове кадетский корпус радиоэлектроники при высшем военном училище связи. Заведение типа суворовского училища. Шел я однажды по промзоне какого-то завода и вдруг услышал голоса из трубы коллектора. Оказалось, в ней сидели оборванные, чумазые беспризорные пацаны, пытавшиеся отогреться в морозы. Тут-то я и задумался: сколько же у нас таких обездоленных детей, которых надо доставать из этих труб и выводить в люди?

Обратился за помощью в Москву, все сделал официально, чин по чину. По обыкновению, сначала получил от ворот поворот. Точнее, в правительстве идею с училищем не поддержали, но как бы и не запретили, прислав двусмысленный ответ из серии «денег нет, но вы держитесь». Мол, хочешь – делай, однако рассчитывай на свои источники финансирования, а не на федеральный бюджет. Но кадетов ведь надо поселить, обучать их, кормить, поить, покупать зимнюю и летнюю форму. А мальчишки в переходном возрасте растут как на дрожжах, только успевай шить. Тем не менее я от задумки не отказался и кадетский корпус открыл. Одних бизнесменов брал за горло, других увещевал подумать о бессмертной душе, но в итоге деньги достал, довел дело до конца. Сначала собрали детей из неблагополучных семей, потом многие ребята и из обычных, полноценных захотели стать кадетами, желающих было хоть отбавляй.

Правда, позже в ходе военной реформы, затеянной при министре Сердюкове, училище связи закрыли, но кадетский корпус я спас, договорился с Шойгу о переходе его под крыло МЧС. Сергей Кужугетович мне здорово помог тогда, предоставив тренировочно-спасательное оборудование. И сейчас не забывает моих кадетов. Кемеровский кадетский корпус вошел в систему учебных заведений Министерства обороны России, получил почетное звание президентского. Соответствующее распоряжение подписал Владимир Путин, и в 2019 году уже проводился первый набор курсантов.

Так вот, возвращаюсь к Стасу. Посмотрел я, как он резво начал, и подумал: а что же дальше будет? Словами и увещеваниями подростков не остановишь. Определил внука в кадеты. Тот в слезы. С Эльвирой Федоровной рыдали на пару. «Что плачешь? – спрашивал я Стаса. – Какая тебе разница, где учиться? Новых друзей найдешь». Жена со мной сначала ругалась, диктатором называла, потом месяц не разговаривала. Обиделась. «Пойми ты, нету другого пути!» – объяснял ей.

Со временем жена согласилась с тем, что я был прав. Как ни жаль было Эльвире внука, но она ведь тоже не слепая, видела, к чему дело идет. Стас тыкался то к маме, то к бабушке, искал «слабое звено». Перед поступлением поехал в летний лагерь при училище, где проверяют физическую подготовку ребят. Командира роты предупредили, чего ждать от моего внука, он был готов, что Стас придет и начнет ныть, жаловаться на здоровье, которое не позволяет ему стать кадетом.

«Все время отнимала работа, на семью его почти не оставалось. Сыновья росли под присмотром Эли. Старался освободить хотя бы воскресенье, чтобы посмотреть всем вместе кино и налепить пельменей»

фото 1–4 © Сергей Черемнов

фото 5–7 из личного архива А. Г. Тулеева

С женой Эльвирой Федоровной на прогулке. Кемеровский район, 2006 год

С женой и внуком. 2000 год

В храме. 2006 год

С сыном Дмитрием. 2008 год

Камень о закладке кедрового бора в память о сыне Андрее. 2003 год

Аман Тулеев и внуки Андрей и Тимур с кадетами. 2016 год

фото 1, 2 из личного архива А. Г. Тулеева;

фото 3 © Сергей Черемнов;

фото 4–6 из личного архива А. Г. Тулеева

С кадетами Кузбасса. Кемерово, 2008 год

Акция «Бессмертный полк». Аман Гумирович с портретом мамы, рядом сын Дмитрий, внуки Андрей и Станислав. Кемерово, 2016 год

из личного архива А. Г. Тулеева

Внучок не подкачал, оправдал ожидание: за пару недель до окончания сборов заявился к ротному и чуть ли не в ноги ему повалился: «Не могу больше, нет здоровья, меня надо отчислить!» Естественно, никто не внял мольбам, не пошел на поводу.

А со второго курса Стас втянулся и, хотя с математикой не все ладилось, учился ровно. Повзрослев, и вовсе согласился: по отношению к нему я действовал правильно. Потом внук окончил Новосибирский институт инженеров железнодорожного транспорта (НИИЖТ), в котором учился и я. Конечно, мне хотелось, чтобы Стас пошел на железную дорогу или государственную службу. Звал вернуться в Кемерово, предлагал заняться финансами, административной работой, благо образование позволяет: Стас окончил факультет управления процессами перевозок на железнодорожном транспорте. Но внук уперся, дескать, хочу заниматься бизнесом – и все тут. Нашел мозговитого партнера, организовал компанию по грузоперевозкам.

Не скрою, в тот момент я сильно обиделся и месяца три не разговаривал с внуком. Потом немного остыл и сказал себе, что нельзя насильно человека заставлять делать то, к чему душа не лежит. Меня же в свое время не ломали через колено. Наверное, не могут все любить железную дорогу, как я. Стал бы Стас под моим нажимом заниматься делом, к которому равнодушен, и, скорее всего, не заработал бы ни уважения, ни денег. Стас остался жить в Новосибирске, женился и подарил мне правнука.

Старший сын Дима тоже окончил НИИЖТ, уже несколько лет возглавляет управление автомобильных дорог «Сибирь» Росавтодора. Предприятие выступает заказчиком ремонтных работ на федеральных трассах, проходящих по территории Новосибирской, Томской, Омской и Кемеровской областей, строит дороги и мосты. Должность высокая, ответственность большая, по крупным сооружениям отчет приходится держать непосредственно перед президентом страны. Конечно, я рад за Диму, он нашел себя в профессии, хотя, честно говоря, и на него возлагал надежды, думал, станет железнодорожником. Увы, никто из сыновей не захотел пойти по моим стопам… Оба во время учебы проходили практику на железной дороге, старший был помощником машиниста тепловоза, а младший – электровоза. Попрактиковались и забыли, проще сказать, не прикипели.

Как говорится, насильно мил не будешь…

У Димы четверо детей: два сына и две дочери. Первенец, названный в честь погибшего брата – Андрюша-младший, на самом деле давно уже не маленький. Учится на экономическом факультете в Сибирском университете путей сообщения. И опять в глубине души я надеюсь: вдруг хоть его потянет на железную дорогу. Спрашивал осторожно: «Чем займешься после института?» Уклоняется от прямого ответа, говорит, что пока не знает. Видимо, не хочет деда огорчать.

Что тут попишешь? Значит, не судьба увидеть мне в роду железнодорожников…

О том, что нельзя забывать

Но я снова забежал в будущее, не завершив рассказ о бурных девяностых. Мне ведь тогда не только шахтерскими проблемами приходилось заниматься. В столь же тяжелом состоянии находилась и вторая наша базовая отрасль – металлургическая. Ведущие предприятия КМК и Запсиб работали в аварийном режиме, производство упало до критического уровня, долги достигли астрономической суммы, зарплата не выплачивалась месяцами.

В те годы в Кузбассе обосновалась крупная металлургическая инвестиционная компания из Москвы, сокращенно – МИКОМ. У ее руля стояли братья Юрий и Михаил Живило. Они «зашли» при Кислюке, поставили своих людей на ключевые позиции в руководстве интересующих их предприятий, и началось… Придумывали хитроумные схемы и действовали без стыда и совести. Например, везли уголь из Прокопьевска, до которого два часа ходу, а оформляли, будто доставляли из Омской области. Ничего не скажу, умные были парни, работали с грамотными юристами и пиарщиками, умели красиво обставить свои делишки, пустить пыль в глаза. МИКОМ содержал штат высококвалифицированной интеллектуальной обслуги из аналитиков-экономистов, психологов, юристов, журналистов, бывших сотрудников КГБ и МВД.

Старший из братьев, Юрий, в Лондоне отлаживал офшорное прикрытие бизнесу, доходные каналы экспорта российского металла. Михаил же остался на родине, окунувшись в металлургическую сферу. В двадцать четыре года он уже стал главным маклером по цветным металлам Российской товарно-сырьевой биржи. Еще через пару лет возглавил МИКОМ.

В середине девяностых братья приступили к массовой скупке акций Новокузнецкого алюминиевого завода. В помощь призвали местный криминалитет. Братва свойственными ей методами «убеждала» работников предприятия продавать акции, а неугодных Живило руководителей – снимать свои кандидатуры на выборах членов совета директоров. В результате к началу 1996 года МИКОМ уже полностью контролировал алюминиевый завод.

Также в качестве стартового капитала у Живило, классических олигархов «первого призыва», были обширные связи, доставшиеся от отца – ответственного работника Минцветмета СССР, представителя советской элиты. Похоже, любовь братьев к цветным металлам была заложена на генетическом уровне.

Благодаря папиным контактам и собственным пробивным способностям братья Живило без особого труда получали квоты на вывоз за рубеж алюминия, который в начале девяностых годов приравнивался к стратегическим материалам.

Дальше – больше.

Новым лакомым куском стал первенец советской индустрии, легендарный Кузнецкий металлургический комбинат – КМК. И здесь братья действовали напористо, нагло, с размахом. МИКОМ подкупил профсоюзных деятелей (председателю «подарил» квартиру), перед сталеварами-прокатчиками рисовал радужные картины их светлого будущего под своим руководством. В новом совете трудового коллектива оказались сплошь сторонники МИКОМа. Да и каждая третья акция комбината уже лежала в «братском» кармане.

Живило красноречиво вещали, что комбинат морально и технически устарел, а они его модернизируют, переоборудуют по последнему слову науки. В качестве живого щита взяли в команду Сергея Кузнецова, сына бывшего директора КМК Героя Соцтруда Алексея Кузнецова. Мол, посмотрите, кто с нами в одной команде. Сергея для отвода глаз даже назначили внешним управляющим КМК. Действительно, парень выступал повсюду и говорил: «Знаю, как нам сохранить комбинат. Для этого он должен быть под надежным руководством братьев Живило».

Впрочем, Кузнецов не один был такой. Я уже рассказывал, что в начале девяностых активнее других против меня агитировал сын бывшего секретаря обкома партии по углю Лютенко. Получается, отцы на службе одну религию исповедовали, а дома совсем иную песню заводили? Вот такие дети и выросли…

Братья Живило и ко мне пытались подкатиться. Несколько раз картина повторялась: прихожу в половине восьмого утра на работу, а они уже сидят в приемной, поджидают. Приходилось принимать…

– Хотим стать собственниками КМК. Помогите, Аман Гумирович. У нас есть план, сохраним комбинат.

– Да вы зарплату людям не в состоянии заплатить! Какой там план?!

Гонишь их в дверь, они лезут в окно. Ни стыда ни совести! Однажды открытым текстом предложили: «Давайте работать вместе, и у вас будут большие деньги. Лучше не трогайте нас, все равно ничего не выйдет».

На мой взгляд, никакие они были не бизнесмены, а натуральные бандиты, откровенные жулики, которые плевать хотели на область. Да и на страну тоже. Главное – любой ценой набить свои карманы. В арсенале методов МИКОМа было все: и шантаж, и подкуп, и махинации, и предпродажные банкротства предприятий, и заказы на убийства…

На выборах в городской совет Новокузнецка Живило выставили по три своих кандидата на каждое депутатское место. Казалось бы, беспроигрышная лотерея. Наглядной агитацией заклеили весь город, начиная со столбов, заканчивая мусорными баками. От результатов тех выборов зависело очень многое, и, если бы Живило получили большинство среди депутатов в Новокузнецке, неизвестно, чем бы все кончилось.

Но братья с треском проиграли. Они никак не ожидали такого результата и только теперь поняли, что народ против них. Тем не менее от планов приватизации комбината не отказались. Тогда я пошел на отчаянный шаг, объявив в Новокузнецке референдум. Более девяноста процентов жителей города проголосовали за то, чтобы КМК остался в федеральной собственности. Конечно, все здравомыслящие люди понимали, что нам не дадут оставить комбинат под контролем государства, он все равно перейдет в частные руки. Но мы рассчитывали подобрать нормальных управленцев, а не откровенных прохиндеев, связанных с криминалом. Нужны были те, кому поверили бы люди. Живило не могли рассчитывать на поддержку снизу, однако они уповали на могучие связи в Москве, поэтому решили не отступать и продолжать драку.

И вот 9 июля 1998 года, в разгар «рельсовой войны», когда я сосредоточил все усилия на том, чтобы погасить этот очаг напряженности, МИКОМ вдруг объявил себя победителем конкурса на… управление КМК. Это было сделано на конференции трудового коллектива комбината.

Пользуясь моментом, братья пустились во все тяжкие. Они загрузились кредитами на сотни миллионов долларов, предлагая в качестве залога пакет акций предприятий, для приобретения и реконструкции которых, собственно, и брались банковские кредиты. Иными словами, залогом займа выставлялся непосредственно… заем. Согласитесь, это уже попахивало беспределом. Уголь для металлургического комбината МИКОМ теперь «возил» не из Омска, а… с Кипра, где отродясь не было ни одной шахты. Зато там имелась офшорная фирма Живило, через нее уголь, добытый в Прокопьевске, сначала как бы шел на Кипр, а уже оттуда – в Новокузнецк. От прокопьевского вокзала до новокузнецкого – тридцать четыре километра, но после мифического путешествия в тысячи километров уголек вырастал в цене многократно, фактически, а не фигурально превращаясь в черное золото. Маржу прибирала офшорная «дочка» Живило.

И так во всем: братья сказочно богатели, а КМК прямой дорогой двигался к пропасти.

Когда наступил августовский дефолт и курс рубля моментально рухнул, Живило лишь радостно потирали руки. Как говорится, кому война, а кому – мать родна. Однако платить налоги в областной бюджет они не торопились, отдавая в казну лишь четверть положенного. Что им до копающихся в мусорных баках пенсионеров или до копеечных детских пособий?

При этом братьям хватало наглости изображать себя бессребрениками, которые заботятся о судьбе комбината и его тружениках. Живило многократно заявляли, что готовы вложить сотни миллионов долларов в реконструкцию предприятия. На самом деле это был пропагандистский дым, завеса для легковерных. Поднять КМК в цели МИКОМа не входило, в действительности они собирались довести предприятие до банкротства. Это была бы катастрофа не только областного, но и общероссийского масштаба.

Когда «рельсовая война» благополучно закончилась и шахтеры вернулись к работе, я наконец-то смог переключиться на КМК. Но выкурить Живило с комбината долго не удавалось. Их команда в буквальном смысле оккупировала здание администрации, даже по ночам не уходили, запирались в кабинетах.

Нам пришлось идти на крайние меры. В один из вечеров мы, заручившись поддержкой МЧС, дали общий сигнал тревоги, как при пожаре. Врубили сирену на всю катушку! Хочешь не хочешь, а покидать здание надо. Живиловцы вышли на улицу, а обратно их уже не пустили. Я приказал сменить всю охрану на КМК. И братьям прямо заявил: «Больше вы сюда не зайдете!»

К тому моменту меня уже познакомили с Александром Абрамовым, руководившим ЕВРАЗом. В отличие от МИКОМа у этой финансово-промышленной компании была хорошая репутация. И в Кузбассе они хотели работать, интерес оказался взаимным. Мы провели с Абрамовым предварительные переговоры. Уверяют, будто проницательному человеку хватает пяти минут, чтобы понять, кто перед тобой, – по взгляду, жесту, слову. Уж не знаю, насколько я проницателен, но Александр Григорьевич мне сразу понравился. Он вызывал доверие. Я сказал ему:

– КМК – символ Кузбасса, нельзя, чтобы он ходил в нахлебниках, ему нужна помощь. Почему бы вам не взять на себя задолженность комбината перед Новокузнецком? Сумма для вашего холдинга вполне посильная.

Александр Григорьевич на мгновение задумался, прикидывая что-то, а потом решительно кивнул:

– Согласен!

Действительно, ЕВРАЗ закрыл все долги КМК, поменял менеджмент, ликвидировал «серые» схемы, на которых только и умел работать МИКОМ, а потом плавно приватизировал комбинат.

Впоследствии холдинг объединил КМК с Запсибом, предварительно убедив людей, что это необходимая процедура, которая приведет к оптимизации работы обоих предприятий. Но сначала нужно было поднять Запсиб, который уверенно скатился к банкротству. Эта задача не решалась без громадного кредита. Банки отказывались давать его без гарантии возврата. Мы с главой Новокузнецка поручились за Запсиб перед кредиторами и государством. Что предложили в качестве залога? По существу, областной и городской бюджеты. Тогда долги Запсиба составляли 5,3 миллиарда рублей, а бюджет Кузбасса – 5,6 миллиарда. Только делалось все это не вслепую. Прежде чем принять такое неординарное решение, сто раз все взвесили, перепроверили. И не ошиблись в расчетах.

Тем не менее многие не верили в нашу затею, выступали против, считая, что нельзя сращивать легендарный КМК с соседним производством, находившимся в плачевном состоянии. Но слияние удалось осуществить без драк и криков, а будущее показало, что от объединения все только выиграли.

На КМК было решено выделить несколько отдельных производственных структур – «Сталь КМК», «Рельсы КМК», «Строительство КМК» и другие. Их наделили оговоренной самостоятельностью, освободили от долгов. Средства, полученные от продажи долей в уставном капитале новых предприятий, пошли на погашение кредитов. Весь производственный цикл остался единым. ЕвразХолдинг принял программу реконструкции и модернизации, строительства новых объектов. Компания своевременно и в полном объеме перечисляла налоги, повышала заработную плату и решала социальные вопросы. Последнее, пожалуй, самое главное – удалось не допустить массовых увольнений и сокращений, сохранить коллектив в тридцать тысяч человек, который полностью перешел на новые производства.

Это сейчас вспоминать легко, а тогда мне ни днем, ни ночью не удавалось расслабиться. Постоянно боялся какого-нибудь сбоя, ежедневно запрашивал отчеты, контролировал каждый шаг. И тут, конечно, очень важны были партнерские отношения с ЕВРАЗом. Если бы его руководство оказалось даже не то что безответственным или недобросовестным, а хотя бы чуть недотянуло профессионально, Кузбасс рухнул бы в пучину финансовой несостоятельности. Слава богу, обошлось.

Только через несколько лет смог спокойно вздохнуть, поняв окончательно, что риск оправдался, все получилось.

Первого июля 2011 года произошло официальное объединение Запсиба и КМК, был создан «ЕВРАЗ ЗСМК – Западно-Сибирский металлургический комбинат». Это стало требованием времени: оба предприятия использовали одну и ту же сырьевую базу – кузнецкие угли и руду Горной Шории, производили схожую продукцию, технологии были тесно переплетены. А юридически на каждом комбинате оставались свои печати, документы, расчетные счета, ну и, естественно, начальники. Это сильно усложняло работу, не давало эффективно двигаться вперед.

Сейчас на объединенном ЗСМК продолжается мощная модернизация, внедряются новейшие технологии. Главное – предприятие реализовало важнейший, прорывной проект, первым в России освоив производство стометровых рельсов для высокоскоростных магистралей. Сегодня они признаны во всем мире! Сертификаты, которые получил комбинат, настолько серьезные, что позволяют предприятию торговать с любым государством земного шара.

Вот так не сразу, но все у нас получилось, и началась работа планомерная, без сбоев.

Особо горжусь тем, что впервые в отечественной практике конкурсное производство на крупнейшем градообразующем предприятии было проведено одновременно с реструктуризацией без каких-либо социальных потрясений.

Не случайно нашими нововведениями заинтересовались за рубежом, в Кузбасс стали приезжать иностранные делегации. Оказывается, старая Европа не знала примеров «мягкого» выхода из банкротства. Нам звонили даже из Лондонской школы бизнеса, просили подготовить пособие для практических занятий.

Конечно, на бумаге все выглядит гладко, а в жизни нервотрепок хватало. Вспоминаю, сколько мы с Александром Абрамовым вкалывали вместе, плечом к плечу. Разные ситуации возникали. Не раз и не два он приезжал со словами: «Аман, спасай, люди митингуют!» Мы дневали и ночевали на производстве, успокаивая то одну смену, то вторую. Нервов помотали – мама не горюй! Постоянно помогал ЕВРАЗу решать разные производственные и хозяйственные проблемы. Без конца! Если закон не нарушался, никогда не отказывал, старался идти навстречу.

И на благодарности не скупился. Не только словесные. У многих крупных федеральных руководителей и бизнесменов есть высокие награды Кемеровской области. Повторяю, это не какие-то жестянки, не побрякушки из меди, как написал кто-то в интернете. Все исключительно из драгоценных металлов. Скажем, орден «Доблесть Кузбасса» отлит из чистого золота. Хотя, конечно, любая награда в первую очередь дорога вниманием, тем, что заслуги человека отметили должным образом.

А для братьев Живило мне даже крышки от консервной банки жалко было бы. Они ведь не только над КМК куражились. Не менее драматично складывалась ситуация на угольном разрезе «Черниговец» в городе Березовском. И там МИКОМ использовал свою технологию, отработанную до мелочей. Их план заранее предусматривал искусственное наращивание кредиторских задолженностей с последующим проведением процедуры банкротства. Целенаправленно устраняли любых руководителей и работников, не согласных с политикой Живило, о чем я неоднократно сообщал в правоохранительные органы. В ход шли провокации, шантаж, заведомый обман, игнорирование требований закона, умышленное невыполнение невыгодных МИКОМу судебных решений. Наготове у подручных Живило лежали ружья, пики, гранаты. На случай возможной стычки даже были нарисованы плакаты: «Тулеев, ты убил людей», «Тулеев, на тебе кровь». Живило стремились к безраздельной и бесконтрольной власти, не шли ни на какие компромиссы, не гнушаясь в том числе и запрещенных приемов – от отступных возможным соперникам до заказных убийств, практически никогда не раскрываемых.

Понимая, что беда может случиться в любой момент, я еще летом 1998 года направил телеграмму тогдашнему председателю правительства Сергею Степашину, где обращал внимание на творимое МИКОМом на территории Кузбасса беззаконие. Подчеркивал, что, пользуясь покровительством высоких чиновников, группа за счет различных махинаций за бесценок скупает крупные предприятия. Обращался в прокуратуру, судебные органы, взывал к руководству страны, просил принять меры по предотвращению ущерба государству, создать компетентную комиссию для расследования противоправных действий МИКОМа…

К сожалению, мои призывы долго оставались без должной реакции. Правда, в январе 2000 года прокуратура все же возбудила уголовное дело, обвинив МИКОМ в незаконном предпринимательстве, уклонении от таможенных платежей и уплаты налогов, злоупотреблении служебным положением, легализации нажитых преступным путем доходов. Кроме того, достоянием гласности стали сведения о тесных связях Михаила Живило с криминалитетом Кузбасса и России, о технологии их совместного бизнеса, о давлении «братками» на руководство приобретаемых МИКОМом предприятий, что обеспечивало компании полное отсутствие конкуренции в любых действиях.

Ясное дело, братья на всю жизнь затаили на меня злобу и смертельную обиду как на основной источник своих бед, ведь они лишились дармовой кормушки, приносящей миллиардные доходы.

Но Живило не были бы Живило, если бы смирились с поражением и сдались без боя. Заказные статьи и угрозы мутным потоком полились в мой адрес. Но я ведь тоже не кукла для битья, не собирался безропотно сносить все эти помои. Во время одной из встреч с Михаилом Живило сказал ему прямо:

– Так дело не пойдет! Прекращайте свою кампанию!

– Ладно! Тогда пойдет иначе… – споткнулся он на полуслове. В недосказанности таился ультиматум.

Впрочем, меня в жизни много раз шантажировали и с реальными угрозами я сталкивался неоднократно, так что эти намеки пропустил мимо ушей.

Однако через какое-то время мне пришла повестка из управления ФСБ по Новосибирской области. Оказалось, следователи возбудили и расследуют уголовное дело о подготовке покушения на… губернатора Кемеровской области Амана Тулеева. Это уже не шутки, согласитесь.

Я был признан потерпевшим и стал знакомиться с собранными материалами. Полной неожиданностью для меня стало то, что к делу причастен легендарный спортсмен, четырехкратный олимпийский чемпион по биатлону Александр Тихонов. Его обвиняли в организации покушения. Виктор Тихонов, родной брат Александра, проходил как соучастник, нанимавший киллера. Тому, в свою очередь, поручалось отравить меня. А заказчиком выступал Михаил Живило.

Честно сказать, от этих братьев я мог ожидать чего угодно, но не от братьев Тихоновых, особенно не от старшего… Разум отказывался поверить в возможность того, что выдающийся спортсмен, которого я безмерно уважал, способен на столь безумный шаг. Но мне были представлены убедительные свидетельства и материалы, подтверждающие виновность Александра Ивановича, усомниться было невозможно.

Как оказалось, Тихонов-старший был не просто спортсменом и видным спортивным деятелем, но и компаньоном по бизнесу братьев Живило, помогая отстаивать их корыстные интересы столь неординарным способом.

Сейчас материалы того расследования уже не являются тайной. В августе 2000 года, сразу после возбуждения уголовного дела по факту покушения на меня, Михаил Живило покинул пределы России и был объявлен в международный розыск. Насколько знаю, он вполне легально живет во Франции, где получил пожизненный статус политического беженца. Уж не знаю, какую политику нашли власти Пятой республики в этом деле и почему отказались экстрадировать Живило в рамках существующего положения через Генеральную прокуратуру России. Думаю, Михаил никогда не будет привлечен к уголовной ответственности и спокойно доживет свой век в Париже. Я ему не судья…

Не буду описывать всех подробностей, следствие велось основательно. Прокурор особо отметил, что это первое дело в России о покушении на убийство губернатора, которое пресечено. Оно успешно доведено до суда, по нему вынесен приговор. Александра Тихонова Новосибирский областной суд признал виновным по статьям 33 и 105 УК РФ – соучастие в форме подстрекательства к убийству по найму – и приговорил к трем годам лишения свободы. От наказания он был освобожден по амнистии, объявленной Госдумой в честь пятидесятипятилетия Победы в Великой Отечественной войне. Суд установил, что Виктор Тихонов по заданию брата Александра подыскал и нанял двух исполнителей убийства и передал им в качестве аванса сто семьдесят девять тысяч долларов. Однако киллеры испугались, что их ликвидируют после исполнения заказа, и сдались правоохранительным органам. Всего же на операцию предполагалось затратить восемьсот тысяч долларов.

К братьям Тихоновым я не испытываю неприязни. Сбили мужиков с толку! Может, всему виной большие деньги, которые посулили братья Живило, или они нагородили чего-то невероятного? Александр несколько раз пытался потом со мной встретиться, но я отказывался. О чем нам говорить? Я выслушал бы объяснения, а потом сказал, что все прощаю? Но я, повторяю, не бог и не судья.

Конечно, осталось чувство замешательства. Я не раз обращался в Верховный суд, прося освободить Виктора Тихонова, предлагал свое поручительство. Мои просьбы были отклонены. Виктор отсидел четыре года, от звонка до звонка. Сколько судеб исковеркали Живило!

Работая в Кемерове, я больше не получал угроз, а вот бывая в командировках в Москве, несколько раз слышал в трубке мобильного телефона: «Ты еще живой? Ну-ну…» Не скажу, что страшно становилось, но мозг сверлило. Пытались найти звонивших – безуспешно, сигнал шел из-за пределов России. У меня была охрана – хорошие ребята, прошедшие Чечню. Но я понимал: если захотят грохнуть, никто не поможет.

Чтобы закрыть тему, расскажу еще один факт из эпохи противостояния с МИКОМом. Как-то позвонил мне Геннадий Зюганов и попросил прилететь в Москву. Думаю, это было в самом конце 1999 года. Ладно, говорю, приеду. Договорились о встрече.

Зашел в думский кабинет и на мгновение даже остановился от неожиданности. Рядом с лидером КПРФ сидел… Михаил Живило собственной персоной.

Геннадий Андреевич сделал широкий жест:

– Хватит вам ссориться! Михаил нам помогает, и ему тоже надо помочь…

Я вспылил:

– Гена, ты о чем?! Знаешь, что творит этот парень?! Понимаешь, откуда его помощь? Он грабит металлургов, а часть награбленного, получается, отдает тебе! Деньги-то шальные, вот и раскидываются ими. Он не строил эти заводы, не дорожит людьми. А это твои избиратели, между прочим!

Сказал, развернулся и ушел. На этом в моих отношениях с Зюгановым была поставлена жирная точка.

О новой эпохе

Последний год уходящего века и тысячелетия мы встретили без первого президента России Ельцина. Думаю, все помнят, как 31 декабря 1999 года он ошарашил страну, сделав сенсационное заявление об уходе в отставку. У меня даже рука со стопкой в воздухе остановилась.

Прощаясь с «дорогими россиянами», Борис Николаевич назвал имя преемника – Владимир Путин. Сменилась не только эпоха, к руководству России пришел новый лидер, разительно отличавшийся от предшественника. У меня была возможность в этом убедиться, ведь я не раз с ним встречался.

Первый раз я общался с Владимиром Владимировичем, когда он возглавлял ФСБ. Есть у нас в регионе тяжелая история под названием «программа FATA». Еще в девяностые годы Кемеровская область заключила крупный контракт на закупку в Италии оборудования для сельского хозяйства и перерабатывающих предприятий. Не знаю, откуда взялась компания FATA Group, однако начиналось это сотрудничество, когда область возглавлял Михаил Кислюк. Для Кузбасса контракт был невыгоден, но тогдашнее правительство его утвердило. Потом начались накладки: FATA постоянно что-то путала, присылая одно оборудование вместо другого. А расплачиваться требовала в срок. Стоило это удовольствие дорого. Мы задолжали, итальянцы подняли крик на весь мир, побежали к Ельцину и Гайдару. Нам пришлось доказывать, сколько денег украдено с помощью «путаницы» с поставками. Я подал в суд и аккуратно ходил на все заседания, но внятного решения не дождался. Вынесенное заключение никого ни к чему не обязывало. История тянется до сих пор. Сколько времени прошло, а Кузбасс продолжает тянуть это ярмо, платя ушлым итальянцам. Сейчас уже никто ничего не обсуждает, в областной бюджет автоматом закладываются суммы на погашение некоего долга перед FATA. Поразительно, но никого, похоже, не смущает, что итальянцы часть оборудования не поставили или привезли не то, что надо. Платили и платим из казны Кузбасса за эту большую подлость.

В 1998-м, когда я еще надеялся как-то разрешить эту ситуацию, ездил к Ельцину и Гайдару. А потом решил привлечь на нашу сторону директора ФСБ Путина. Меня на удивление быстро приняли: только обратился с просьбой о встрече, а через день уже пригласили на Лубянку. В кабинет пропустили минута в минуту. Владимир Владимирович – человек вежливый, сразу предложил чай, слушал внимательно. Я подробно объяснил про воровство в государственных масштабах. Изложил от начала до конца. Путин не перебивал, что-то записывал, задал в конце несколько уточняющих вопросов, а потом вдруг отчеканил:

– ФСБ – структура государственная, призванная защищать, поэтому не надо ее поносить ни единым словом, говорить, будто мы в чем-то не правы. Вы это понимаете?

Я кивнул, а про себя подумал, что даже не упоминал ФСБ в разговоре. Решил уточнить:

– Владимир Владимирович, не делал этого и не собираюсь. Я ведь государственный человек…

Путин оборвал меня с суровым выражением лица:

– Но вы все поняли?

– Конечно, Владимир Владимирович.

– Спасибо, до свидания.

Так прошла наша первая встреча. Откровенно говоря, вышел на улицу в некотором недоумении. Начал анализировать разговор и понял, что кто-то из моих недругов напел Путину в уши, мол, Тулеев такой-сякой, поносит Ельцина, власть в целом и ФСБ в частности. Понятное дело, такое не могло понравиться Владимиру Владимировичу, вот он и решил провести со мной воспитательную беседу. Я видел, Путин настроен по отношению ко мне негативно, его неоправданная жесткость выбила из колеи, надолго испортив настроение.

Следующий раунд нашего общения получился заочным. Это произошло во время избирательной кампании 2000 года, где я стал оппонентом Путина, хотя поначалу и не помышлял о новом «походе в президенты».

Дела в Кузбассе постепенно пошли на поправку: если в среднем по России объем промышленного производства к 1999 году вырос на шесть-семь процентов, то в Кемеровской области – на двадцать один. Казалось бы, живи да радуйся, развивай успех. Не тут-то было! Трудимся, потеем, а в областной казне – хоть шаром покати: работаем лучше, а живем как всегда… Вот и на 2001 год федеральное правительство запланировало области нищенский трансферт. Выходит, что спад, что подъем – разницы никакой. У людей возникал резонный вопрос: зачем вкалывать, если производство растет, а жизнь ухудшается?

Словом, мое участие в президентских выборах 2000 года было продиктовано необходимостью обратить внимание на проблемы региона. В самом начале кампании кто-то из телевизионщиков задал мне вопрос: «Какой руководитель, на ваш взгляд, сильнее – Зюганов или Путин?» Я не стал юлить: «У Владимира Владимировича подготовка основательнее, управленческий опыт богаче. А Геннадий Андреевич, полагаю, не сможет управлять государством. Одно дело – говорить, другое – работать». Это интервью потом неоднократно крутили в эфире. В народе стали поговаривать, будто я иду на выборы дублером Путина.

Так еще на старте от меня уплыла изрядная доля голосов. Одни решили: зачем поддерживать Тулеева, если можно сразу идти за Владимиром Владимировичем. Другие усмотрели в моих словах измену и принципам, и Зюганову. Каждому ведь не объяснишь, что я не менял своих убеждений, а в оруженосцы к Геннадию Андреевичу не записывался.

В эту президентскую кампанию гораздо реже, чем на предыдущих выборах, ездил по регионам, меньше встречался с избирателями. Избирательный фонд не позволял арендовать чартер, а добираться рейсовыми самолетами было сложно: то ночью вылет, то в пути две посадки. И сам выматывался в дороге, и команду свою измочалил. Правда, ко мне обращались представители крупных фирм с предложением предоставить самолет. Но я прекрасно понимал, что услугу придется отрабатывать, а это в мои планы не входило.

В общем, занял я четвертое место, хотя в реальности мог финишировать третьим. Сразу после выборов почувствовал резкие перемены со стороны Администрации президента. Установилась своеобразная блокада – и меня в Кремле не принимали, и проблемы дотационного Кузбасса словно не замечали. В итоге цели, которую ставил перед началом кампании, достичь не удалось, регион оказался в еще более затруднительном положении.

С Путиным-президентом я смог встретиться лишь через два года. Да и то не с глазу на глаз, а при скоплении народа. Наше странное знакомство на Лубянке не вспоминал ни он, ни я. Весной 2002-го на шахте «Распадская» в Междуреченске проходило совещание, посвященное реформе угольной отрасли. Деньги должно было выделить государство, но не делало этого. Вот шахтеры и шумели: дайте, что положено. Разумеется, я был на стороне земляков.

Незадолго до совещания я побывал в горнодобывающем регионе Германии – земле Северный Рейн – Вестфалия. Посмотрел, как там работают частные шахты. Именно в той поездке я окончательно понял: если оставить шахты в собственности государства, вытянуть отрасль из кризиса не получится. Народ в Кузбассе к тому времени пошел в разнос, дисциплины не было никакой, шахты стояли, из федерального бюджета денег на развитие не выделяли.

Те, кто до меня держал слово на совещании в Междуреченске, нарисовали эту безрадостную картину перед президентом, и тут подошла моя очередь высказаться. Я не промолчал…

– Владимир Владимирович, я долго думал, что же нам делать с шахтами… Денег у государства на реформу нет, престиж шахтерской профессии потерян, добычи угля упали. Единственный выход – отдать отрасль в частные руки.

Меня все считали «красным» губернатором, противником действующей власти и приватизации! И вдруг такое неожиданное предложение. В зале повисла долгая пауза. Очень долгая! Наконец собравшиеся опомнились, стали переглядываться, зашуршали бумажками. Слово взял Путин и поддержал меня, сказав, что да, других вариантов попросту нет и надо найти ответственных собственников, которым можно доверить шахты. Президент говорил, а мне в это время передали записку от Анатолия Чубайса: «Чуть со стула не рухнул! Не ожидал! Аман, спасибо тебе!» Чуть ли не оду мне написал! До сих пор жалею, что не сохранил ее. Анатолий Борисович ведь давно числил меня врагом провозглашенного перехода к частной собственности. Я был для него как красная тряпка для быка, а тут такой поворот!

После того моего выступления отношения с Москвой лишились былой скованности.

Тем не менее многие не верили, что у меня получится вытащить Кузбасс из ямы и я смогу получить средства на развитие области. Минфин действительно отказывал, приходилось ездить и ругаться, выколачивая каждый обещанный трансферт. В центре ресурсы распределяли по принципу «нравится – не нравится». Будет хорошо себя вести Тулеев – дадим, провинится – станет лапу сосать. Но наказывали ведь не меня персонально – огромный регион!

В 2000 году была введена должность полномочного представителя президента в федеральных округах. С сибирским полпредом Леонидом Драчевским у меня сложились неважные отношения. Когда его назначали, я искренне заливался соловьем: умный, грамотный, масштабный государственник. Так и было, когда Леонид Вадимович работал в МИДе, а я возглавлял Министерство по делам СНГ. Мы вместе ездили по стране. Помню, прилетели в Киргизию, а президент Аскар Акаев Драчевского на порог не пустил. «Говорить буду только с Тулеевым!» Леонид обиделся, мне пришлось сглаживать ситуацию, много красивых слов говорить в его адрес.

2004-й запомнился новыми рекордами по добыче угля. С шахтерами-передовиками

© Сергей Черемнов

В забое высокомеханизированной угольной шахты. Начало 2000-х годов

© Сергей Черемнов

С Владимиром Путиным. Междуреченск, 2002 год

из личного архива А. Г. Тулеева

В сталелитейном цехе Запсиба с Владимиром Путиным и главой ЕВРАЗа Александром Абрамовым (крайний слева)

С гендиректором СУЭК Владимиром Рашевским при подписании соглашения о сотрудничестве. Кемерово, 2015 год

С министром энергетики Александром Новаком на праздновании Дня шахтера. Прокопьевск, 2015 год

«Все четыре ордена “За заслуги перед Отечеством” мне вручал лично Владимир Путин»

На праздновании Дня шахтера с земляком и героем космоса Алексеем Леоновым

На шахте «Комсомолец» с премьер-министром Дмитрием Медведевым. Ленинск-Кузнецкий, 2012 год

Фото 1–6 из личного архива А. Г. Тулеева

Город-спутник Лесная Поляна возведен в Кемерове благодаря совместной инициативе Амана Тулеева, легендарного строителя Бориса Горобцова и мэра-созидателя Владимира Михайлова.

из личного архива А. Г. Тулеева

Храм-часовня Блаженной Матроны Московской. Кемерово, Лесная Поляна

© Григорий Шалакин

Мемориал «Память шахтерам Кузбасса» работы Эрнста Неизвестного

из личного архива А. Г. Тулеева

Скульптура «Золотая Шория» работы Даши Намдакова

из личного архива А. Г. Тулеева

Надеялся я, что человек добро помнит. Действительно, Драчевский поблагодарил, а потом… вычеркнул все хорошее из наших отношений. Он очень любил власть и хотел, чтобы только его имя звучало в прессе по Сибирскому округу, но никак не мое. Из-за мании непризнанного величия у него буквально крышу сносило. Как-то ко мне обратился помощник полпреда: «Аман, помоги! Приезжают представители деловых кругов из Центральной Африки, хотят заняться бизнесом в Сибири». Я ответил: «Пусть приходят».

Через пару дней заявился ко мне странный человек. Судя по цвету кожи, если он и бывал в Африке, то проездом. Денег нет, кого представляет, понять невозможно, какие-либо конкретные бизнес-предложения сформулировать не в состоянии. Судя по всему, жулик, прохиндей с большой дороги. Я так и сказал Драчевскому: «Пусть этого “африканца” сначала прокуратура проверит, чтобы он тебя не подставил». И все, с тех пор от команды полпреда я не видел ничего, кроме вражды, подкрепленной личной неприязнью Драчевского, который не сумел пережить, что у Тулеева рейтинг выше…

Следующему полпреду Анатолию Квашнину по наследству досталась команда Леонида Вадимовича и прежняя цель – приструнить Тулеева. Вскоре боевой генерал понял, что бизнес в его сторону не смотрит и в пояс не кланяется, предпочитая лететь напрямую в Кемерово. После чего Анатолий Васильевич вооружился взращенной предшественником враждебностью по отношению ко мне.

Словом, по-настоящему заручиться поддержкой полпредов в деле восстановления области я не смог, хотя с Квашниным отношения со временем выровнялись, он даже называл меня царем. Публично.

Со временем этот титул на восточный лад трансформировали в Кузбасс-баши.

А тогда, поняв, что от Москвы и ее представителей реальной помощи не дождаться, я решил напрямую обратиться к собственникам, владельцам шахт и крупных промышленных предприятий. Собрал их и говорю: «Мужики, социальная обстановка в регионе сложная. Сами видите, в каком состоянии больницы, школы, улицы, дороги. Стыдно, а местами даже страшно. Бюджетных средств, чтобы привести города в порядок, никогда не хватит, сколько бы я ни орал на мэров. Могу уволить одного градоначальника, взять другого, ничего не изменится, денег от этого не прибавится». Один из бизнесменов, присутствовавших на встрече, сразу заявил: «Аман, я плачу налоги, вот и отстань». Но я к разговору серьезно подготовился. «Да, ты платишь, но должен-то отдавать гораздо больше! Хочешь, при всех сейчас расскажу, сколько прибыли выводишь в офшор и почему твой офис зарегистрирован не здесь, а в Москве? Прошу на развитие области часть денег, которые ты стырил у нее же!» Убедил. С одним заключил соглашение, потом с другим, с третьим… Так и наладил процесс.

Спрашивал: «Где ваша компания добывает уголь? Какие рядом города?» В ответ слышал: «Ленинск-Кузнецкий… Прокопьевск… Киселевск…» Предлагал: «Выбирайте из списка, какими проблемами займетесь». В каждом городе хватало узких мест. Даже с избытком, всех было не счесть. Где-то здание рушится, крыша течет, дорога в ямах, освещения нет…

Соглашение с собственниками мы подписывали, что называется, при честном народе. Приглашали журналистов, силовиков, правоохранителей, юристов. Присутствовали руководители всех крупнейших компаний региона: СУЭК, СДС, «Кузбассразрезугля», ЕвразХолдинга.

К примеру, СУЭК помог мне вытянуть целый город. За счет грамотно реализованных социальных программ в Ленинске-Кузнецком полностью сняты напряженность и недовольство в народе, открыт музей Кузнецкого края, выстроена часовня, компания здорово помогает ветеранам.

Деньги из бюджета и средства, полученные от крупного бизнеса, аккумулировали и направляли в самые проблемные точки. За двадцать лет привели в порядок семнадцать городов. Случалось, человек возвращался из отпуска и не мог узнать родные места: вокзал отремонтировали, раздолбанную улицу заасфальтировали, фасады домов покрасили. Люди открывали рты от изумления. Клянусь, так и было!

Без собственников я точно не выжил бы. Да что я – всей Кемеровской области пришлось бы очень-очень туго. Случившееся возрождение называют «серебряным веком Кузбасса». И его творцами, соавторами в полной мере можно считать крупных бизнесменов, помогавших поднимать наши города. Среди тех, чьи имена сразу приходят на ум, Александр Абрамов, Андрей Бокарев, Владимир Рашевский, Дмитрий Николаев… Можно долго перечислять!

Отдельная история – дорога на Алтай. Проблемы с выездом из Кузбасса в то время стояли очень остро. Из-за того что на путях образовывались заторы из поездов, мы не могли вывозить уголь. И тогда МПС вместе с правительством приняло решение построить дополнительный железнодорожный выход на Средне-Сибирскую магистраль с последующим впадением его в Транссиб, минуя Новосибирскую область и Алтайский край. Железнодорожная ветка от Мерети до станции Среднесибирской строилась с 1984-го до середины 90-х как углевозная дорога. В итоге отсыпали более ста километров земляного полотна, уложили рельсы, построили маленькие вокзальчики, оборудовали тяговые подстанции, установили столбы под высоковольтные провода. Но в 1995-м финансирование остановили. Бац! И заморозили масштабный проект. А спустя два года с заброшенного объекта растащили все, что можно: рельсы, провода, кирпичи. Осталось земляное полотно, его при всем желании не унесешь.

Я встретился с алтайским губернатором Александром Суриковым, и мы решили выйти на правительство с предложением шарахнуть по этой несостоявшейся «железке» хорошую автодорогу взамен ужасающе узкой и разбитой, которая до того соединяла Кузбасс с Алтаем. Не получилась она раздольной, как хотели, пришлось примеряться к той ширине, что была отсыпана: вышло в итоге две полосы. Но начиная с 2006-го на лучший алтайский курорт Белокуриху, например, из Кемерова можно спокойно добраться за пять – семь часов, а не девять – двенадцать, как раньше. Автобусное сообщение связало Барнаул с северной и южной столицами Кузбасса…

У людей есть удивительная особенность: они быстро забывают плохое и привыкают к хорошему, я же стараюсь всегда благодарить за сделанное. Горжусь, что тоже приложил руку ко многим добрым делам.

В бытность работы губернатором я всячески помогал строить по области церкви и мечети. Сейчас в Кузбассе их насчитывается около шестисот. Пожалуй, больше, чем в любом другом регионе России. Делал это не для пиара. Думал, с верой жизнь в Кузбассе станет нравственнее и духовнее. Бога все боятся. Как говорил французский математик Блез Паскаль, «если бога нет, а я в него верю, я ничего не теряю. Но если бог есть, а я в него не верю, я теряю все».

Очень горжусь храмом Рождества Христова в Новокузнецке. Строили долго: в 98-м освятили первый закладной камень, а открывали собор в 2012-м. Трудности сыпались на каждом шагу. Когда закончились собранные деньги, стройку заморозили. Через три года работы возобновили. Так, общими усилиями совместно с Кемеровской и Новокузнецкой епархией, угольными компаниями и неравнодушными жителями области появился поистине уникальный, самый большой в России шахтерский храм, возведенный в память о погибших горняках Кузбасса. Впрочем, не только в честь наших земляков. В церковные поминальные списки занесены имена всех погибших шахтеров, начиная с советских времен.

Все церкви, часовни, мечети, построенные за время моего губернаторства, считаю особенными, но собор Рождества Христова в Новокузнецке – знаковый. Он символ надежды на спасение – от невзгод, трагедий, стихийных бедствий. Сама архитектура храма символична – в форме корабля. Очень радовался, когда храм открыли, меня каждый раз охватывает необыкновенное состояние умиротворения при входе в это здание. Патриарх Кирилл, которого в 2013-м пригласил на День шахтера, отслужил молебен и высоко оценил проделанную работу – не только здание собора, но и обустроенную территорию, воскресную школу. Кстати, Кузбасская митрополия была освобождена от налогов. Все православные сооружения области стали при мне бесплатно обеспечивать углем на зиму. Потом пошли письма со всей России: «Аман Гумирович, уголька бы…» Я сначала закошмарился, а затем пригласил собственников шахт и сказал: «Православные, надо помочь. Ты отправишь два вагона угля в Псково-Печерский монастырь, а ты – в алтайские храмы. Господь зачтет!»

Повторяю, занимался всем этим не ради показухи. Согласен с теми, кто говорит, что через душу легче прийти к человеку. Можно изобретать разные национальные программы, но суть человеческого бытия давно изложена в десяти заповедях.

Кстати, в память о погибшем сыне на мои личные средства построены две часовни: одна – Андрея Первозванного в Мундыбаше, с кедровой рощей, вторая – Ксении Петербургской в Кемерове.

Священнослужителям я выделял квартиры без первоначального взноса, под ноль процентов. В Кемерове на деньги семьи и друзей построил еще одну красивую деревянную церковь – Архангела Михаила. Мне понравился ее архитектурный стиль, выдержанный в традициях русского деревянного храмового зодчества. После пожара в «Зимней вишне» ее подожгли… Виновных, как часто у нас бывает, не нашли. Долго не раскачиваясь, начали отстраивать заново. Я отдал настоятелю сто тысяч рублей, больше в тот момент не мог, обзвонил знакомых, попросил помочь. Весной 2019-го церковь восстановили, надеюсь, больше никто туда с огнем не сунется.

Патриарх Кирилл, один из немногих поддержавших меня после отставки 1 апреля 2018 года, прилетел на сороковой день после трагедии, провел молебен и встретился с семьями погибших. И ко мне обратился со словами «продолжать на любой должности оставаться таким же честным, мужественным и порядочным человеком, верой и правдой служить своему Отечеству». Что я по мере сил и возможностей и делаю.

О взрывах

Есть еще тема, о которой говорить трудно, но нужно. О гибели людей и поведении руководителя в такой ситуации. Я хлебнул из этой горькой чаши сполна.

Весной 2007 года под Новокузнецком с коротким временным интервалом – 19 марта и 24 мая – произошли две страшные аварии на шахтах «Ульяновская» и «Юбилейная». Они унесли жизни ста сорока девяти горняков.

Девятого мая 2010 года я готовился подняться на трибуну на центральной площади Кемерова, чтобы поздравить людей с Днем Победы, когда получил известие о ЧП на «Распадской». Два взрыва огромной мощности оборвали земной срок девяноста одного шахтера и разрушили почти все выработки, выведя из строя более трехсот километров подземных горизонтов. Второй взрыв прогремел, когда в забой уже спустились спасатели… Жуткая трагедия!

Как писали газеты, «вышло горе на-гора». Множество семей остались без кормильцев. Я присутствовал на всех похоронах, поговорил с каждой вдовой, матерью, осиротевшим ребенком, старался найти искренние слова сочувствия и сопереживания. Постоянно казалось, что на меня смотрят с укором: ты-то жив… Страшное чувство. Слезы, боль, отчаяние… Сердце не выдерживало. Не приведи господь никому пережить гибель близких. Никакая валерьянка или водка не спасут.

Мы делали все от нас зависящее, чтобы скорбный список погибших не пополнялся. Задача эта не из простых. Кузбасс – регион особый. Многие шахты относятся числу самых трудных в мире по показателям метанообильности, газовой опасности, по взрывчатости угольной пыли. Именно метан чаще всего является главной причиной пожаров и аварий на шахтах. Если сравнивать опасность угольных предприятий в разных странах мира по десятибалльной шкале, то кузбасские шахты, на которых произошли взрывы с трагическими последствиями, имели максимальные оценки – девять или десять баллов.

Кроме того, кардинально изменились условия работы в шахтах. Если еще лет десять назад уголь добывали на глубине сто пятьдесят – триста метров, то сегодня люди и техника опускаются на полкилометра и глубже. А это дополнительный риск. И еще один немаловажный фактор, который, к сожалению, мало кто принимает во внимание. Как это ни парадоксально, статистика аварий на шахтах показывает, что подземные взрывы связаны с фазами Луны.

Еще в начале 1980-х годов украинские геологи провели статистический анализ взрывов газа и выбросов угля на шахтах Донбасса с 1947 по 1963 год, а позже – и вплоть до 1996-го. Было установлено, что взрывы происходят в пятнадцать раз чаще в дни, которые близки к полнолунию и новолунию. Вот и трагедия на «Ульяновской» в Кузбассе случилась 19 марта 2007 года – в новолуние. А за день до этого был взрыв на шахте в Китае.

По мнению ряда ученых, шахтные взрывы являются следствием естественных природных процессов и находятся в одном ряду с такими катастрофами, как землетрясения, извержения вулканов, наводнения, ураганы… Известно, что сила притяжения Луны вызывает, к примеру, приливы и отливы на море. Вполне вероятно, что этот спутник Земли может притягивать не только воду, но и газы из недр нашей планеты, в том числе и водородно-метановую смесь. Горные выработки становятся своеобразными колодцами и как бы приоткрывают путь для выходов этих газов из-под земли. Так что, будь моя воля, дни полнолуния и новолуния не задумываясь объявил бы на шахтах выходными. На первый взгляд, мера простая, но она может снизить аварийность и сохранить не одну сотню шахтерских жизней. Но, конечно, только этой мерой проблему не решить. Она намного глубже и серьезнее…

Приезжая в Москву, я общался, как правило, с президентом. Разговаривал, убеждал помочь области. Получал не все, что просил, Владимир Владимирович подписывал процентов пятьдесят наших обращений. Как обычно, вопрос упирался в деньги. Идти напрямую к министрам смысла не было, без Путина они ничего не решали. Это и по себе знаю, что толку, что назывался министром по делам СНГ? Ничего конкретного я не мог сделать, выполнял, по сути, представительские функции. Это сильно ущемляло самолюбие. Какой министр без денег в портфеле?

Вот так и с углем. Сколько раз я писал в правительство, объясняя, что нельзя добывать Кузбассу более двухсот миллионов тонн угля в год! Сейсмологическая обстановка в регионе неблагополучная. Кроме того, под землей свои законы, в Хакасии на руднике взрыв, а у нас все ходуном ходит. Да мы и сами хорошо трясем недра, используя за год по шестьсот тысяч тонн тротила. Колоссальная, разрушительная мощность, которая может аукнуться в любой момент.

Под Кузбассом уже целые подземные города со своими тоннелями. Общая протяженность горных выработок составляет пять тысяч триста километров! Для сравнения: протяженность московского метро – около четырехсот километров.

За тоннелями, их состоянием должны следить специальные службы, поскольку там постоянно скапливаются вода, газы… Многие выработки проходят под городами, и это вызывает дополнительные опасения.

Сейчас Кузбасс добывает около двухсот миллионов тонн угля в год. На мой взгляд, допустимый предел превышен. Получаемого объема хватит за глаза, чтобы обеспечить Россию. Свой уголь есть, а мы зачем-то везем казахстанский с разрезов Экибастуза! Сколько раз премьеру Медведеву писал: возьмите эти тонны у нас! Не получал ответа. Наконец нервы не выдержали, вышел на президента Путина: как так, наш уголь лежит на складах, а на ТЭЦ в Челябинск и Омск завозится извне? Владимир Владимирович хотя бы объяснил, что к чему. Оказалось, требовалось поддерживать русскоязычное население, работавшее на разрезе «Богатырь» в Экибастузе. Иногда политические цели ставятся выше экономической целесообразности. Больше я эту тему не поднимал.

При Примакове в области действовало правило «двух ключей»: чтобы открыть разрез, требовалось получить разрешение губернатора, а лишь затем Минприроды. Потом правило отменили, Москва стала поступать, как ей заблагорассудится, без оглядки на администрацию области. Мне в открытую говорили: «Знаешь, Аман, есть задание повысить добычу угля, поэтому сиди тихо и не возникай». Я думал про себя: ладно, допустим, промолчу, но у нас народ такой, что на дыбы может подняться в момент. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, – это и про моих дорогих земляков. Я всегда выступал за социальную стабильность, чтобы у президента голова не болела за регион. Не раз возникали ситуации, которые могли привести к перекрытию Транссиба, но ни одной я не дал перерасти во что-то серьезное. Гордился этим, и, думаю, Путин понимал и ценил мою способность удерживать в рамках взрывоопасный регион.

О том, что нельзя бездумно наращивать добычу угля, я говорил много лет подряд, шумел, ходил по разным высоким кабинетам, но никто меня не слышал, пока в 2013 году в Кузбассе не произошло землетрясение недалеко от города Белово. Толчок был силой 5,3 балла и находился на глубине около десяти километров, что позволило специалистам сразу предположить его техногенный, иными словами, искусственный характер. А последствия того взрыва были очень серьезными… И ничего удивительного!

У меня появился повод в очередной раз написать правительству: ну что, дождались? Продолжаем рыть дальше?

Опять меня не услышали. Тогда я последовательно направил обращения во все инстанции, начиная с президента страны и заканчивая президиумом Сибирского отделения Российской академии наук. Предупреждал: «Шутим с огнем!» Ученые сказали: «Дай денег, начнем разрабатывать проект». Но у меня уже был опыт, они ведь тоже ушлые ребята, получают запрошенную сумму, а потом не могут предложить ничего вразумительного.

В свое время, когда я работал в Москве министром по делам СНГ, обсуждал проблему с мировыми светилами. Они сами попросили о встрече. Пришли шестнадцать человек, в том числе геофизики, специалисты по изучению космоса. Думаю: им-то что нужно? Оказалось, у них родилась версия об отрицательной энергии, из-за которой в Кузбассе якобы и происходят разные катаклизмы. Я, как услышал, решил еще раз перепроверить, не шарлатаны ли ко мне пожаловали. Вроде нет, люди в ученом мире известные, с именами.

Проговорили мы несколько часов. Про взрывы на шахтах и авиакатастрофу под Междуреченском, когда в 1994 году разбился самолет, направлявшийся в Гонконг. Ученые доказывали, что всему причиной энергия без вины пострадавших во времена ГУЛАГа. Мол, она притягивает несчастья.

Наверное, в этих словах есть определенный резон. Не зря в народе говорят о намоленных местах с мощной позитивной энергетикой, и находятся они там, где творится добро. Но существуют и территории, которые впитали в себя тяжелую энергию человеческих страданий. По сути, это те же аномалии, однако не природные, а созданные нашими мыслями, чувствами, словами, поступками. До сих пор не знаю, как относиться к той встрече с учеными и их выводам, но, считаю, зерно истины в этом есть.

Кстати, в Горной Шории был восстановлен как мемориальный музейный комплекс один из лагерей ГУЛАГа. В точности каким он был в середине прошлого века – с нарами и вышками. Люди приходят, смотрят, некоторые даже остаются там на несколько дней: спят в бараках, пилят дрова, едят баланду…

Возвращаясь же к землетрясению 2013 года, скажу, что от дорогостоящих услуг ученых я в тот раз отказался, поскольку сомневался в практическом результате их работы.

Приехала комиссия из Минэнерго. Какие-то молоденькие девочки походили, стараясь не перепачкать туфельки, посмотрели по сторонам и уехали, ничего не решив. Пять тысяч домов рухнули, что еще нужно, чтобы всерьез отнестись к проблеме? Я понял, что надо действовать самому.

Собрал своих заместителей и угольщиков, начиная от управляющих маленьких шахт и заканчивая руководителями крупных добывающих компаний. «Дети наши, внуки здесь живут! Давайте общими силами обеспечим их безопасность! Ваши предложения?» Собственники в недоумении, им копать надо, а не думать. Разошлись ни с чем. Тогда я вызвал представителя Ростехнадзора и волевым решением приказал уменьшить силу взрывов на пятьдесят процентов. Кроме того, ввел правило: если одна шахта в этот день взрывает, соседняя ждет. Собственники сразу скисли, и понеслось в мой адрес со всех сторон: диктатор, узурпатор, Кузбасс-баши! Но поводы, чтобы заклеймить Тулеева, использовали другие, запрет на взрывы не упоминали. Приезжали ко мне, обнимались, говорили, что все понимают и поддерживают, но реально были против, поскольку уменьшалась добыча, а следовательно, и прибыль.

Сейчас все ограничения сняты, теперь никто не мешает угольщикам зарабатывать… Но Земля не прощает алчности.

Стучу по дереву. Не приведи господи! И я тут живу…

О команде и ангеле

Дольше всего я проработал с Валентином Мазикиным. Приехал как-то раз в Ленинск-Кузнецкий, где он возглавлял производственное объединение из нескольких шахт. Буквально у всех горнодобывающих предприятий в то время случались перебои, и только у Мазикина дела шли стабильно: зарплаты выплачивает, уголь добывает. Я сравнил показатели и поразился его способностям управленца.

Начинал Валентин Петрович с горнорабочего, а дорос до генерального директора. Позвал к себе в заместители. Он отчаянно сопротивлялся, но я, можно сказать, силой заставил, пригрозил: «Житья тебе не дам!» А как еще губернатору добиваться своего? Где – доброе слово, а где – и пистолет. Не ошибся я в Мазикине: работал как ломовая лошадь, по двадцать часов, упрямый, боялись его. Подчиненный еще рта открыть не успеет, а Валентин Петрович уже знает, что тот скажет. Вытянул на себе многие проблемы области. Он хороший хозяйственник, но не политик: что думает, то и говорит. Всю правду-матку резал. Шахтеры порой обижались на него.

Иногда с помощью Мазикина я и от себя отводил часть ударов. Скажем, надо было закрыть цементный завод с допотопными технологиями в центре города, который тем не менее обеспечивал восемьсот рабочих мест. По всей округе на домах и автомобилях лежал слой цемента, но рабочие получали «за вредность» хорошие надбавки и горой стояли за собственников, а те, услышав, что завод собираются закрывать, еще и повысили зарплаты. Вот я и поручил Валентину Петровичу: поезжай и скажи, что травить город больше не позволим, цементное производство закрываем. «Поорут на тебя, а я потом заявлю, что во всем виноват Мазикин». Но главное – своего добьемся, избавимся от вредного производства.

Мазикин соглашался, ложился на амбразуру, как Матросов. Много раз бросал я его в такие бои.

Понятное дело, с подобной специфической работой Валентин Петрович начал сдавать: придет утром на планерку и клюет носом. Как-то заснул на селекторном совещании, которое проводил полпред президента в Сибирском федеральном округе Анатолий Квашнин. Тот заметил, что Мазикин дремлет, уронив голову на руки, и заявил, что надо подождать, пока уважаемый человек проснется. И потом Анатолий Васильевич регулярно подкалывал Валентина Петровича, спрашивая перед началом каждого совещания, не спит ли Мазикин… А как тут не заснуть, если заседания продолжались по три часа?

Впрочем, Валентин Петрович и сам почувствовал, что устал, и запросился на заслуженный отдых. Присвоили мы ему звание Героя Кузбасса, назвали его именем площадь в Ленинске-Кузнецком и отпустили с госслужбы. Я замолвил словечко в «Кузбассразрезугле», и они взяли Мазикина советником президента. Дали кабинет, машину, зарплату. Он приходит на работу, а делать ничего не надо. Чаю попил, газеты почитал, а дальше что? Это же как пытка. И Валентин Петрович не выдержал, ушел. Не привык деньги даром получать. Сейчас таких людей поискать!

Формируя в 1999 году команду, я позвал из Москвы Антона Кобякова, который был на тот момент помощником депутата Госдумы. Коммуникабельный, сильный переговорщик, он стал моим замом по связям. Я по уши увяз в хозяйственных делах, думал, как денег добыть, зарплаты заплатить, а ему поручил разрабатывать новые идеи развития области. Он и сейчас не пропал, работает в аппарате президентской администрации.

Иногда для решения конкретной проблемы я брал в правительство ученых, докторов наук.

Помню, меня упрекали за то, что активно развивал в регионе социальные программы: «Скоро выборы, вот он и помогает инвалидам!» Но кампания закончилась, а я год за годом продолжал заботиться о людях, и вскоре в Кузбассе заговорили о «тулеевском социализме». Но подлый шепоток нет-нет да раздавался: «Рейтинг зарабатывает, с народом заигрывает! Популист!» Но я, не сворачивая, гнул свою линию.

Отправил группу студентов в Арабские Эмираты: в Сибири крещенские морозы, а ребята – никто не верил, что бесплатно! – купаются в Персидском заливе и на пляже загорают.

Следующая партия особо отличившихся в учебе детей из малообеспеченных семей отправилась в Сочи. Третья – в Грецию. Это была не разовая акция, а системный подход.

При этом я ни копейки не брал из бюджета. Перелеты оплачивали владельцы одних крупных компаний, путевки – других. Никого я силой не заставлял, но мне и не отказывали.

Двадцать три тысячи молодых семей получили квартиры без первоначального взноса и с беспроцентным кредитом на двадцать лет. Специалистам постарше и поопытнее жилье предоставлялось под три процента. Поди, плохо?

Нашим ветеранам мы установили региональные прибавки к пенсии. Каждый год понемногу их увеличивали. Суммы пусть небольшие, шестьсот-семьсот рублей в месяц, но они добавляли пожилым людям оптимизма и самоуважения: меня отметили. И у молодых были стимулы. Мне рассказывали, что бесплатный проездной среди прочих получил и студент-отличник местной филармонии. Жил он в двух шагах от учебного заведения, но специально проходил несколько сот метров в обратном направлении, чтобы проехать остановку и предъявить проездной, показав другим пассажирам, что заслужил такую честь.

Когда цены в стране поползли вверх, мы стали проводить сельскохозяйственные ярмарки, на которых кузбасские производители продавали свои продукты без всяких посредников по ценам порой в разы ниже рыночных. Последние годы приезжали фермеры из Хакасии, Республики Алтай, Алтайского края, Томской области и даже Краснодарского края. На ярмарках всегда было шумно и весело – народные песни, пляски, бесплатная еда из полевых кухонь. Очередь к ним стояла длиннее, чем к прилавкам. На День Победы я и сам всегда подходил за кашей с тушенкой – очень вкусно!

Ярмарки здорово выручали, особенно пенсионеров. Еще бы: если в магазине десяток яиц стоил шестьдесят рублей, то на ярмарке – двадцать. Правда, потом ушлые граждане стали скупать яйца и перепродавать за углом…

С мая по октябрь областная администрация вводила для пенсионеров бесплатный проезд на электричках и автобусах с понедельника по четверг. Я осознанно пошел на этот шаг: вырастившие урожай на своих грядках дачники кормили семьи и тем самым помогали нам снять социальную напряженность в трудные годы. А недавно я узнал о том, что вводится налог на подсобное хозяйство и дачников, решивших продать излишки продукции, приравняют к фермерам. Что тут скажешь?..

К выпускному вечеру на протяжении многих лет мы одевали ребят из малообеспеченных семей, чтобы выглядели не хуже остальных. Учителя подсказывали, кому такая помощь необходима. У кого-то ведь и шнурки не на что купить, не говоря уже о костюмах и платьях. Их-то мы и отбирали, обмеряли, обшивали, чтобы были наравне со всеми. Недешевое это удовольствие, но раз взялись, надо было продолжать. Я и нынешнему руководству области сказал: «Не отменяйте!» Так мы и ребенку поможем, и родителей уважим.

Случилось мне поехать на лечение в Германию. После первой операции врач отпустил погулять. Смотрел я по сторонам и видел, как стар и млад снуют вокруг со скандинавскими палочками в руках. Стал узнавать, оказалось, все группы мышц задействованы в этой ходьбе. Задумал я и сибиряков приучить к новому виду спорта. Собрал людей в Кемерове на площади, показал фильм, как в Европе народ массово оздоравливается, раздал палки лично каждому в руки с напутствием: «Начинайте ходить! А не станете, значит, вы дикари!» И ведь пошли! Маршруты разработали, в группы объединились.

Помню, в детстве просил у матери велосипед, до боли мечтал педали крутить, но она так и не купила мне его, не получилось… «Вот и у этого пацаненка наверняка нет велосипеда…» – думал, встречая на улице какого-нибудь бедно одетого мальчишку. Опять же на площади собрал пятьсот ребятишек, не всех подряд, а которые хорошо учатся, и каждый из них уехал домой на новеньком велосипеде с надписью на раме: «От Тулеева». И все города области заставил последовать примеру. Дарили, кто сколько сможет: в Киселевске, допустим, пятьдесят велосипедов, в Таштаголе – сто, в Новокузнецке – четыреста. Потом подключил собственников: «Рашевский, будь добр, дай деньги для детей!» Владимир Валерьевич человек государственный, понимал, что не для себя прошу. И мы по тысяче велосипедов в год стали раздавать!

Понимая, что за детьми будущее, постоянно поощрял тех, кто хорошо учится. Помимо велосипедов и бесплатного проезда, раз в квартал отличникам вручали по тысяче рублей и открытку от губернатора с благодарностью за старание. Не раз слышал, что ребенок из обеспеченной семьи, которому родители могли и пять тысяч дать на покупки, губернаторские деньги ставил выше, потому что заработал их своим трудом.

Скандинавская ходьба и велосипеды потянули за собой необходимость обустройства специальных дорожек и прогулочных зон, что мы и сделали. Все это помогало людям чувствовать уверенность в завтрашнем дне, верить во власть, которая о них думает. Ушел Тулеев, пришел Цивилев. Жителям Кузбасса важно, чтобы система, при которой они ощущали заботу о себе, осталась. Да, она затратная, но себя оправдывает. Прекратились шахтерские забастовки, массовые протесты, нет нужды выходить на митинги, перекрывая улицы тракторами.

Конечно, где-то мы недорабатывали, часть людей, которым жилось невмоготу, оставалась без должного внимания, а все потому, что чиновник – он и есть чиновник. Обязательно кто-то решал вопрос в пользу своей мамы, сестры или любовницы. В любом списке хотя бы из ста фамилий обязательно оказывались блатные. Как верно заметил Грибоедов, «ну как не порадеть родному человечку». Если я узнавал о таких фактах, и проштрафившихся наказывал, и их родню лишал привилегий.

Поначалу переживал, когда слышал обвинения в популизме и заигрывании с народом, а потом подумал: да пошли вы! Не стану кривить душой: делая людям добро, я и о рейтинге не забывал, он всегда оказывался на уровне. А как иначе? Но это побочный эффект, а не первопричина. Никогда не пытался купить любовь народа, старался заслужить ее.

Пару лет назад шел я по скверу в центре Кемерова, а присесть негде, ни одной скамейки. Вызвал мэра: «У тебя в бюджете нет денег на благоустройство? Тогда доплати из своих. Неделю даю, найди умельцев с выдумкой, пусть сделают красивые прочные скамейки. И напишут на них: “Будьте здоровы! Подарок от главы города”. Это будет тебе моральное возмещение за потраченные средства».

Через неделю все было исполнено – и скамейки, и таблички.

Потом подключил к процессу заместителей мэра, распространил практику на все города области.

Волюнтаризм? Диктат? Наверное, можно и так назвать, но предпочел бы говорить про заботу о людях.

«Собрал пятьсот ребятишек, не всех подряд, а которые хорошо учатся, и каждый из них уехал домой на новеньком велосипеде. И все города области заставил последовать примеру». Кемерово, 2016 год

из личного архива А. Г. Тулеева

Высокоурожайный сорт пшеницы, выращенный в Кемеровском районе, назвали «Тулеевским», в честь губернатора. 2002 год

© Сергей Черемнов

В Кемеровском НИИ сельского хозяйства именем Тулеева назвали новый сорт картофеля. 2006 год

© Сергей Черемнов

На праздновании Дня шахтера. Кемерово, 2005 год

из личного архива А. Г. Тулеева

«Я хотел, чтобы знак отличия стал для мальчишек и девчонок чем-то вроде маяка в жизни, ориентира». С лучшими представителями молодежи Кузбасса, 2016 год

из личного архива А. Г. Тулеева

Серебряную медаль «Надежда Кузбасса» губернатор вручал детям, совершившим героические поступки. 2016 год

из личного архива А. Г. Тулеева

С Владимиром Рашевским на праздновании Дня шахтера

из личного архива А. Г. Тулеева

С владыкой Аристархом

из личного архива А. Г. Тулеева

С академиком РАН Юрием Малышевым

© Сергей Черемнов

С легендарным командиром группы «Альфа» Геннадием Зайцевым

© Сергей Черемнов

С президентом ассоциации строительных организаций «Промстрой» Борисом Горобцовым

из личного архива А. Г. Тулеева

С мэром Москвы Юрием Лужковым

из личного архива А. Г. Тулеева

С Героем труда, шахтером, депутатом Госдумы Владимиром Мельником

из личного архива А. Г. Тулеева

С первым замом губернатора Валентином Мазикиным и архиепископом Софронием

© Сергей Черемнов

Я ведь и сам поставил в Кемерове много скульптур. Отдавал половину зарплаты, остальные деньги просил у бизнесменов. Работу «Мать» сопровождают строки Андрея Дементьева:

Руки мамы…

В морщинках, в родинках.

Сколько вынесли вы, любя…

С этих рук я увидел Родину,

Так похожую на тебя.

Извините за каламбур, всемирно известный Эрнст Неизвестный – мы с ним дружили – в 2003 году создал великий памятник погибшим шахтерам. Скульптор сам выбрал место – Красную Горку, а с образом долго мучился, не мог решить, как сделать, чтобы отличалось от других подобных монументов. Помню, мы сидели, обсуждали, супруга его, правда, мешала: как новую рюмку наливаем, под столом на ногу мне давила.

И тут я говорю: Эрнст, смотри, лампочка-то горит. Он не понял. Я объяснил: «Если шахтеров не было бы, она не горела бы. В каждой горящей лампочке – жизнь шахтера». И тут Неизвестный как гаркнет, я даже испугался: «Аман, нашел!» И вскоре привез макет, который всем понравился. Памятник он делал в Америке, потом переправлял в Россию. И сам присутствовал на открытии.

Бурят Даши Намдаков, чьи работы становятся все более популярными в России и в мире, еще в 2010 году поставил памятник в Горной Шории, нашей сибирской Швейцарии. В парке Таштагола появился могучий лось с огромными рогами, на спине которого сидит хрупкая юная шорская красавица, в облике которой заложены черты Хозяйки горы Буланже. На гонорар художнику собирали всем миром, я тряс и родных, и друзей, и бизнесменов, и генеральных директоров предприятий.

И над главной площадью Кемерова теперь парит Ангел. Меня не будет, а он останется. Только табличку с информацией, кто скульптор, на чьи средства поставлены памятники, сбивать не надо…

Об Агафье, йети и лыжах

Мой рассказ о губернаторских годах будет не полон без упоминания Агафьи Лыковой, самой, пожалуй, известной отшельницы в стране. Формально она не имеет отношения к Кемеровской области, поскольку живет в труднодоступном районе соседней Хакасии, но я всегда считал Агафью Карповну землячкой.

Впервые навестил ее в октябре 1997 года. К тому времени писатель и журналист Василий Песков уже опубликовал в «Комсомольской правде» очерк «Таежный тупик», который прочла, кажется, вся страна. Я не исключение. Разумеется, мне захотелось заехать в гости к Агафье, познакомиться поближе.

Места там гиблые, опасные. Добраться можно лишь на вертолете или зимой на лыжах, отмахав несколько десятков километров по лесу. Наземных дорог нет и в помине. Из-за залегающих близко к поверхности руд магнитное поле зашкаливает, поэтому пилоты летят, что называется, на нюх – приборы не работают.

Лыковы из староверов, они еще в тридцатые годы прошлого века добровольно ушли из «мира» и даже не знали, что советский народ пережил страшную войну – Великую Отечественную. Впервые Лыковы встретились с людьми лет сорок назад. Тогда неподалеку от их жилища разбили лагерь геологи. Они-то первыми и познакомились с отшельниками.

Семейство было обычным по крестьянским меркам – шесть человек. В 1961 году Лыковых постигла беда – умерла мать, а еще через десять лет почти в одночасье ушли два брата и сестра, с отцом Карпом Осиповичем осталась лишь младшая дочь. Потом и глава рода скончался, Агафья окончательно осиротела.

Жизнь фактически превратилась в тяжелую, изнурительную борьбу за существование. Агафье Карповне не раз предлагали переехать из таежной глухомани в обустроенную квартиру или дом в городе. Но нет: не позволяют вера, привычки и привязанности.

Не скрою, опасался первой встречи с Агафьей, был наслышан, что ей все равно, губернатор ты или кто. Не понравится человек, скрывать не станет: «Вот тебе Бог, а вот и порог». До меня в гостях у Лыковой бывали разные люди, приезжали и высокие начальники. Но чины и регалии на таежницу не действовали.

Как-то прилетел известный человек (не буду называть имени), привез бананы и шоколадные конфеты. Лыкова оскорбилась, когда гость закурил при ней. Староверы еще со времен Петра Первого не переносят на дух табак и алкоголь. Ест она только из своей посуды, причем пища в основном вегетарианская.

На первую встречу с Агафьей Карповной я отправился в компании с Владимиром Макутой, главой Таштагольского района, ближайшего крупного населенного пункта к заимке Лыковой. Приземлились мы у избушки, Макута пошел здороваться и выяснять обстановку. «Ты принюхайся, – велел я ему, – выясни. Если что не так, еду и лекарства передадим да и улетим восвояси». Смотрю, Владимир Николаевич возвращается ко мне с Агафьей. Голос у нее необычный, тонкий, как у ребенка. Наверное, из-за того, что говорить ей в тайге не с кем. И тут Лыкова протянула мне кедровые орешки. Я взял, поблагодарил. Уже потом мне сказали: это верный знак, она человека признала и приняла. После этого мне с ней легко стало. Хотя понимать Агафью непросто, говорит она не очень внятно, растягивая слова и пользуясь лексикой, которую сейчас в обычной речи и не встретишь.

Приехали мы к отшельнице вовремя, болела она, а лечиться ходила за многие километры на радоновый источник. А это вам не прогулка вдоль дороги, попробуй-ка продраться сквозь густые заросли. Вот мы и подбросили Агафью на вертолете до нужного места. Мне и самому было любопытно посмотреть на целебный родник. Выглядел он так: из скалы вырывался мощный поток горячей воды с характерным запахом. И не иссякал уже несколько веков. Неподалеку стояла маленькая избушка с керосиновой лампой. Там оставляют вещи приезжающие на лечение люди. Вода из источника поступает в погреб, залезаешь, закрываешь затычку и ждешь, пока своеобразная ванна наполнится водой. Сидишь и лечишься. Когда воды набирается много, затычку выдергиваешь, чтобы не захлебнуться. Все предельно просто.

Я с Владимиром Макутой и Иваном Брайко, начальником Таштагольского райотдела милиции, тоже решил приобщиться. Зря летели, что ли? Спустились по лестнице в погреб. Пол из песка, приятный, я боялся, что будет илистый. Когда вода дошла до груди, крикнул Макуте: «Хорош!» Проделали операцию несколько раз, набирали воду, потом сливали. Минут через десять-пятнадцать я сдался: «Ребята, не могу больше, что-то у меня с сердцем». Оно колотилось как сумасшедшее. Вышел я наружу и еще с полчаса приходил в себя. Понял, что без наблюдения медиков ехать на такие источники опасно. Но Агафья переносила лечение хорошо, жила в избушке по несколько дней, там у нее и еда была припасена.

Пришло время улетать, и тут выяснилось, что у Агафьи нет часов. Дескать, как за временем следить? Я снял с руки свои – очень крутые – и отдал Лыковой. С тех пор она стала регулярно присылать мне с оказией письма. Чудные такие, с ятями. И я каждую зиму старался хотя бы пару раз наведываться к ней с продуктами, подарками. По характеру Агафья Карповна – человек стеснительный и простой, помыслы у нее чистые, поскольку росла среди природы. Продукты из «внешнего мира» она всегда принимала с большим трудом, стеснялась. Говорила, что может обойтись своими силами. Но мы-то всегда понимали, что нельзя ее бросать на произвол судьбы, особенно зимой. Завозили муку, крупу, макароны. Никаких особых разносолов. А когда впервые в жизни на 8 Марта подарили цветы, так она не знала даже, что с ними делать. Зато сколько было радости!

У Лыковой большое хозяйство: есть козы, куры, огород, где она выращивает картошку и овощи. Все это надо обработать, уберечь от зверей и птиц, вот приходится ей не только с лопатой или тяпкой дружить, но и с ружьем… Просила она привезти ей помощников – без толку, люди не выдерживали суровой жизни и Агафьиного характера. Возвращались из тайги, словно из сложнейшей космической экспедиции, и сразу обращались за помощью к психологу. Сейчас над Агафьей взял шефство какой-то московский научный институт. Каждое лето приезжают, и она с ними вроде бы сдружилась, не гонит.

Возраст, конечно, берет свое, и помощь нужна. Как-то в начале зимы Лыкова пошла за сеном – десять километров в горы – и попала в метель. Две ночи ей пришлось провести без сна у костра…

Но она не сдается, не изменяет убеждениям. Скажем, для меня непривычно, что у нее нет паспорта. Агафье пытались его вручить, но она отказалась, вера не разрешает староверам иметь документы. Ее прадед, дед и отец всегда жили без паспортов.

У Агафьи Карповны светлый ум, читает старославянские книги и пишет по-церковному – вязью. Даже ведет свой календарь. Причем безошибочно. И по старому стилю, и по новому. Несколько лет назад мы установили ей специальный передатчик: если будет сильно плохо – нажми кнопку, и сигнал SOS сразу дойдет до Таштагола, люди услышат, поспешат на помощь. Владимира Макуту Лыкова уважает: человек он заботливый, слов на ветер не бросает, что обещал – сделает.

Помню, однажды Агафья попросила привезти козу. Понятно, корову в тайге не заведешь. А коза – животное неприхотливое, сена много не требует. Я дал поручение, чтобы нашли подходящую.

Животное наотрез отказалось садиться в вертолет, коза испугалась и не шла ни в какую. Тогда решили дать ей полстакана водки, чтобы успокоилась. Кое-как ее напоили, она присмирела и перестала брыкаться. Так и довезли. Проблемы начались, когда животину стали высаживать из вертолета. Та, едва держась на ногах, шаталась из стороны в сторону. Агафья увидела и испугалась: «Почему ее так качает, больная, что ли?» Макута не растерялся: «Так болтанка была в вертолете! Не только козу, нас тоже вон качает». Про водку Агафье не сказали, чтобы ненароком не оскорбить ее чувств.

Агафья Карповна в долгу никогда не оставалась: передавала через охотников-промысловиков пару туесков то с клюквой, то с таежным медом. А из козьего пуха связала в подарок мне теплые носки. Причем получились они точно на мою ногу, размер в размер!

Письма Лыковой храню: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. С низким поклоном, Агафья Карповна. Желаю от Господа Бога доброго здравия и душевного спасения, милости от Бога во всех делах Ваших. Молодой ты мой друг, многоуважаемый, помогал и помогаешь, и впредь, если будет возможность, Христа ради, не забывай меня».

Последнее послание от Агафьи Владимир Макута привез уже после моей отставки. Трогательное, теплое, хорошее. Многие коллеги, с которыми плечом к плечу проработал долгие годы, поскупились на слова поддержки, а таежная затворница не забыла поблагодарить, пожелать сил, терпения и здоровья.

Говорю же: сильна Агафья и духом, и плотью.

«Еще лет двадцать назад в Шерегеше практически не было обустроенных трасс, на гору Зеленую вел один-единственный старенький подъемник»

© Сергей Черемнов

Современный курорт Шерегеш. В 2019 году здесь отдохнули 980 тысяч человек

© Андрей Ванденко

В гостях у таежной отшельницы Агафьи Лыковой. Хакасия, 1997 год

© Дмитрий Коробейников

«Должен покаяться: это я подогревал интерес к йети…» Аман Тулеев со «снежным человеком» и главой района Владимиром Макутой. Горная Шория, 2016 год

из личного архива А. Г. Тулеева

«Я на горных лыжах никогда не катался, предпочитаю беговые. Это я к тому, что курорт строил не для себя – для людей». 2004 год

© Сергей Черемнов

…Есть в наших краях еще одна изюминка. Ходили легенды, будто в горах Шории обитает йети – снежный человек. Якобы время от времени местные жители встречали в глухих местах двухметрового великана, который тут же сбегал в глухую чащу, оставляя после себя гигантские следы на снегу. Об этом чуде снимали документальные фильмы и репортажи, публиковали статьи в газетах и журналах. В поисках загадочного существа в Шорию несколько раз приезжали специалисты из разных стран мира, правда, найти ученым ничего не удалось, но поиски продолжались.

Должен покаяться: это я подогревал интерес к йети. Как-то сказал Владимиру Макуте: «Надо развивать Шорию как курорт. То, что в Шерегеш зимой едут любители горных лыж, хорошо, но этого мало. Почему бы не сделать Таштагол и окрестности родиной йети? Пусть приезжают и ищут».

Сказано – сделано. Владимиру Николаевичу два раза повторять не надо, он мысль на лету ловит. С 2010 года в Горной Шории стали отмечать новый праздник – День снежного человека. Приурочили его к открытию горнолыжного сезона.

Чтобы повысить интерес, я обратился к местным жителям: «Йети – он наш, местный, шорец. Осталось его отыскать». Областная администрация официально учредила специальный приз в миллион рублей для того, кто первым найдет снежного человека и предоставит весомые доказательства встречи с ним. Народ завелся, ринулся рыскать по лесам. Приезжие потянулись. Дело даже не в деньгах, хотя и они явно не лишние. Появился дополнительный стимул.

Конечно, никто йети не нашел, но повышенное внимание Шория к себе привлекла.

Время от времени я спрашивал у Макуты:

– Как там со снежным человеком?

– Да подзабыли, давно не слыхать никаких новостей…

– Владимир Николаевич, мне тебя учить? Ты сам мужик грамотный, ну-ка, взбодри народ. Если ничего другого придумать не можешь, костюмчик сбрось, галстук сними, шубу наизнанку выверни и побегай в людных местах, чтобы туристы тебя заметили, но поймать не успели. Только не говори никому, что я тебя научил.

Макута сам, конечно, не бегал, но находил способы подогреть у туристов поостывший интерес к йети.

Параллельно преобразился и Шерегеш. Достаточно сказать, что в зимнем сезоне 2014–2015 годов он завоевал звание самого популярного горнолыжного курорта России. Олимпийский Сочи остался вторым!

Еще лет двадцать назад в Шерегеше практически не было обустроенных трасс, на гору Зеленую вел один-единственный старенький подъемник, у ее подножья толком негде было переночевать и поесть. Я собрал местных управленцев, провел с их участием областную коллегию. Сказал: «Здесь должен быть курорт, который позволит зарабатывать деньги для района. Нельзя упускать такие природные возможности». Я смотрел на выражение лиц участников совещания и видел, что многие потихоньку посмеиваются, никто не верит моим словам, считает их утопией.

Ладно, думаю, преподам наглядный урок. Подозвал замов: «Задержитесь-ка здесь на недельку, составьте план строительства гостиницы, подумайте об источнике инвестиций и подрядчике. Сроку на все – три месяца. Лично приеду и проверю. Отель должен быть готов – красивый, кирпичный».

И что вы думаете? Все сделали, уложились в отведенное время. Так закладывали будущую гостиницу, получившую название «Губернаторская». Чуть позже, в нулевые, в соседнем Таштаголе на склонах горы Туманная построили и один из лучших в стране горнолыжных комплексов, где тренируются сноубордисты.

Чтобы было понятно: я на горных лыжах никогда не катался. Предпочитаю беговые. Это я к тому, что курорт строил не для себя – для людей.

А потом в Шерегеш потянулся частный бизнес, начав возводить объекты туристской инфраструктуры: гостиницы, горнолыжные трассы, подъемники, кафе и рестораны, развлекательные центры, крытый каток, теннисный корт… Все самого современного, высочайшего уровня.

Снег в Шерегеше особой кристаллизации, как в Альпах. Легкий, пушистый. Его еще называют пухляком. Высота такой «перины» в Шории достигает пяти с лишним метров. Да и перепад высот вполне солидный – девятьсот пятьдесят метров. При этом абсолютная лавинобезопасность.

Мы решали проблему с электричеством и водой: тянули свет, бурили скважины. Подъемники на склонах установили не хуже, чем на австрийских или французских трассах, стали осваивать другой склон горы Зеленой. Пустили специальный поезд «Снежинка» из Новосибирска и электричку из Новокузнецка. Народ стал ездить на машинах из Томска, Барнаула, Новосибирска, Красноярска…

На горе открыли бесплатные чайные. Опять я к делу подключил главу Таштагольского района Макуту: «У тебя вокруг море целебных трав растет – душица, мята, зверобой. Считай, чай ничего стоить не будет, а на конфеты – леденцы с подушечками – как-нибудь найдешь деньги». Я эти чайные во многом ради детей делал: представил, как хорошо с мороза заглянуть в тепло и согреться чашечкой душистого напитка, а потом уже можно штурмовать следующую трассу…

Чтобы привлечь туристов, мы стали проводить разные фестивали, флешмобы. Наша знаменитая акция, когда в апреле 2013 года семьсот человек в купальниках одновременно спустились на сноубордах и лыжах с Зеленой, попала в Книгу рекордов Гиннесса! Уже через год, в 2015-м, это достижение было побито: с горы скатились сразу тысяча восемьсот тридцать пять человек в купальниках!

По мастер-плану развития Шерегеша намечалось через десять лет сделать его всесезонным курортом мирового уровня, проложить шестьдесят километров новых горнолыжных трасс, построить еще сто пятьдесят гостиниц, чтобы можно было за сезон принимать до полутора миллионов человек. Теперь, после моего ухода, не знаю, суждено ли этим планам осуществиться…

О даче, орденах и болезни

Уже после моего ухода в отставку с поста губернатора известный московский оппозиционер Алексей Навальный снял с помощью дрона видеоролик, в котором поведал, будто у меня в Мазурове дача с прудом и фонтаном, гектары земли и даже озеро. Местные жители возмутились: «Мы что, крепостные у Тулеева?»

Фотографии разместили в интернете, крутили фильм на YouTube…

Да, земляки понимали: это полный абсурд, но жители других регионов России могли всерьез воспринять россказни Навального, поверить в мои «загородные владения».

Я решил добиваться защиты чести и достоинства. Официально обратился в прокуратуру с просьбой проверить уровень моих доходов-расходов, указать состав принадлежащего имущества.

Запрос вывесил в интернете, чтобы все видели. И декларацию тоже опубликовал: пожалуйста! Изучайте, все прозрачно.

Вот выдержка из ответа прокуратуры: «В результате проведенной органами прокуратуры проверки установлено, что в собственности Амана Тулеева отсутствуют объекты недвижимости, земельные участки и озеро, расположенные в с. Мазурово Кемеровского района (как это сообщалось в СМИ) …

С учетом положений статьи 140 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации… документы по поводу публикации (размещения) в информационной сети “интернет” недостоверных сведений направлены в следственное управление Следственного комитета Российской Федерации по Кемеровской области… для решения вопроса о возбуждении уголовного дела по признакам преступления, предусмотренного частью 2 статьи 128.1 Уголовного кодекса Российской Федерации (клевета, содержащаяся в публичном выступлении, публично демонстрирующемся произведении или средствах массовой информации)».

Подписано прокурором Кемеровской области Павлом Бухтояровым.

По документам Алексею Навальному грозило уголовное дело за клевету. Но, насколько знаю, никакой ответственности он не понес.

Еще раз могу повторить: своей дачи у меня отродясь не водилось. Пока работал губернатором, жил в Мазурове в служебном домике с небольшим участком земли. Никогда не пытался его приватизировать, наоборот, всегда платил за аренду. В таких вопросах я предельно щепетилен. Чужого мне не надо.

Обкомовские дачи стояли в Мазурове с советских времен. Когда Союз развалился, рабочие комитеты решили устроить там детский лагерь. Им не позволили этого делать, и тогда они в отместку разнесли все по бревнышку. Будто цунами прошел над некогда элитным поселком! Облсовет решил восстановить дома и отдать их депутатам во временное пользование. В том доме, который достался мне, оказалась на редкость несуразная планировка. Тогда хозуправление построило там же еще один – поменьше, зато поуютнее. Но и он принадлежал области, я оставался арендатором и исправно оплачивал коммунальные расходы. Все строго по закону.

Квартиры в Кемерове у меня долго не было, потом купил в самом центре, рядом с гостиницей «Томь». Однако на ночь по-прежнему предпочитал уезжать в Мазурово. Все-таки там спокойнее. Живя в городе, одно время пытался ходить от дома на Притомской набережной до здания администрации. Там-то расстояние – километр от силы. Но пока добирался до работы, обрастал прошениями. Все знали, где я живу, некоторые специально поджидали, чтобы подойти, руку пожать, поздороваться, о чем-то попросить, письмо передать. И ведь не откажешь, не отмахнешься. В итоге десятиминутный поход растягивался на час. А из Мазурова я приезжал на машине к главному входу, и просители караулили уже там.

Да, я любил летними вечерами посидеть в беседке, попить чаю, а иногда и шашлычок пожарить. Теперь, к сожалению, все в прошлом…

Закон Кемеровской области предписывает предоставить мне, как народному губернатору, в пожизненное безвозмездное пользование охраняемое жилье: либо оставить то, в котором я жил на момент отставки, либо дать другое равноценное. Но когда намекнули, что надо бы съехать из Мазурова, счел ниже собственного достоинства возражать.

Взял участок в Лесной Поляне и в конце лета 2019-го перебрался в город-спутник Кемерова. Дом тоже небольшой, площадь – квадратов сто пятьдесят. Нам с Эльвирой на двоих даже много. Когда внуки приезжают, есть где остановиться. Это мой первый собственный дом за семьдесят пять лет жизни. Шучу, что выполнил программу-максимум: деревья посадил, сыновей вырастил, теперь вот и дом построил.

Разумеется, я наслышан, что иные мои коллеги-губернаторы за время работы на государевой службе умудрились накупить себе замков и дворцов за кордоном, обзавестись элитной недвижимостью в Москве и на Рублевке. Не хочу никого осуждать и даже обсуждать. Бог им судья. Я всегда жил и думал по-другому, вспоминал о собственном кармане едва ли не в последнюю очередь, из-за чего многие считали меня клиническим дураком. Ну и пусть. Досады или зависти к тем, кто, поработав чиновником, теперь живет в шале под Женевой или на вилле под Ниццей, у меня нет. Как говорится, кто на что учился. В этом направлении моя мысль никогда не работала – стырить, попилить бюджет, вывести в офшор…

Всегда знал, что и после отставки не свалю за границу, даже в Москву не уеду, а останусь в Кемерове. Искренне считаю: лучше быть поближе к родной земле. Поэтому и повторял без конца: чем больше народу в Сибири обзаведется своими домами и приусадебными участками, тем меньше головной боли будет у власти. Люди станут сами себя обеспечивать, работая на земле. И мы начали строить в области современные поселки, где к домам прилагалась и земля. Первый – Кедровый – возводили греки. Проектировщика Лесной Поляны, толкового парня, я посылал в Канаду, Финляндию, Швецию – в страны с похожим климатом. Он набрал разных типовых проектов домов, которые мы потом представили на выставочной площадке. Люди приходили, выбирали, что больше по душе и карману. Можно было менять планировки, скажем расширить кухню, устроить дополнительную кладовку.

Честно сказать, поначалу никто не верил, что строительство города-спутника с нуля возможно, не было ведь ни дорог, ни коммуникаций.

Я не очень любил ездить в Москву на совещания. Решения там всегда принимали верные, а механизма их исполнения не было. «А давайте реорганизуем! А давайте преобразуем! Кто за?» Все! Кто же будет возражать против хорошей идеи? Только вот как ее осуществить, материализовать? «Где деньги, Зин?»

Многие замечательные проекты, увы, так и остались на бумаге. А мы вместе с гендиректором треста «Кемеровопромстрой» Борисом Горобцовым осуществили проект строительства поселка с населением десять тысяч в пятнадцати минутах езды от областного центра. По сей день Лесная Поляна считается лучшей в России среди себе подобных. Можно и нужно строить дальше. Расширять этот поселок, создавать новые.

Мы не только красивые дома построили, школы, детсады, досуговый центр, спортивные объекты, музей, магазины, но и максимально бережно отнеслись к живой природе. По деревьям белки прыгают!

Дмитрий Медведев приезжал в Лесную Поляну на начальном этапе строительства, смотрел, восторгался, говорил, что будет всячески поддерживать наше начинание. Действительно, где бы потом ни бывал, везде приводил нас в пример.

Правда, личной поддержки со стороны Дмитрия Анатольевича я не чувствовал. Он много раз прилетал в наши края, видел, что мы делаем, и, мне казалось, ценил это. Но, когда в начале 2010 года подошел срок моего очередного переназначения на должность, Медведев повел себя странно. Для начала проехался по области, словно принюхивался. Сели мы ужинать, и я в разговоре прямо спросил: что с моим будущим?

Дмитрий Анатольевич задумался. Это меня насторожило.

– А ты сам-то как? – спросил он после паузы.

Я ответил без колебаний:

– Хочу остаться губернатором. Область люблю, знаю. На мой взгляд, за эти годы ни в чем ни разу не подвел Владимира Владимировича и вас.

– А здоровье тебе позволяет?

Вот те раз! Только что на публике хвалил меня, а с глазу на глаз вдруг задал такой вопрос. Явно не в мою пользу… Провожая президента Медведева в аэропорту, я не чувствовал никакой уверенности в завтрашнем дне и решил апеллировать к главе правительства Путину, понимая, что Дмитрий Анатольевич, будучи первым лицом в стране, все равно согласовывает с ним каждый шаг. Действительно, Владимир Владимирович вынудил Медведева оставить меня в должности губернатора, сказав примерно следующее: «Не трогай Амана, если не хочешь заполучить головную боль в Кузбассе». Особо приближенные люди передали мне потом, что между двумя руководителями государства состоялся такой разговор.

Спустя три дня после отъезда в Москву позвонил Медведев: «Мною принято решение». Но я-то знал, что на самом деле принимал его не Дмитрий Анатольевич. Думаю, если бы не Путин, не быть мне губернатором в 2010-м. Медведев повсюду пытался поставить своих людей, а руководители регионов в обход его старались попасть на прием к Путину, чтобы с ним решать вопросы.

Кстати, и все высшие государственные награды я получал от Владимира Владимировича. Орден «За заслуги перед Отечеством» каждой из четырех степеней вручал мне в Кремле лично президент. В последний раз – в мае 2019-го, через год после отставки.

За долгие годы губернаторства я приучил всех, начиная с кремлевской администрации, заканчивая подчиненными, что полностью контролирую ситуацию в области. Ни разу в жизни публично не жаловался на усталость или какие-то еще личные проблемы. И упустил момент, когда бразды стали выскальзывать из рук. Меня сильно подвела болезнь. Буквально подкосила. В прямом и переносном смыслах. Первыми едва видимые перемены своим звериным нюхом почуяли крупные собственники, с которыми я продолжал регулярно общаться, встречаться. В их стане началось брожение, как только я сдал физически…

Проблемы со спиной возникли из-за моей же дурости. Надо было следить за весом, питанием. А у нас как? У одного – юбилей, у второго – свадьба. Что за праздник без водки? Спиртное лилось рекой. Конечно, меня никто не заставлял пить. Я вполне мог прийти, что называется, отметиться, сказать ритуальный тост за здравие и уйти, но ведь хотелось посидеть, с людьми поговорить. К тому же самые интересные беседы всегда завязываются именно за общим столом. Часто я приглашал глав городов и районов, чтобы в неформальной обстановке услышать от них, как в действительности обстоят дела на местах, что думают люди. Не зря говорят: что у трезвого на уме, у пьяного на языке.

Конечно, доброе слово и кошке приятно, но я не любил, когда в пылу застолья гости по очереди принимались нахваливать меня, не зная меры. Всегда чувствовал, насколько искренне говорит человек. Ведущий вечера заранее предупреждал: «Аман Гумирович просил, чтобы в его адрес тостов не произносили». Но людей не переделаешь, многие пытались славословить. Лесть на Руси никогда не переведется. Сознаюсь, похвала грела душу, иногда я терял бдительность. Но не настолько, чтобы возводить человека в ранг друга. Какие могут быть друзья у губернатора? По сути, я всегда оставался один, хотя и был на виду, в окружении людей, общался, улыбался.

Единственный раз в жизни (еще в восьмидесятые годы, получается, прошлого века) мы с Эльвирой сблизились с семьей предпринимателя, занимавшегося поставками продовольствия и товаров народного потребления. Познакомились, когда я служил на железной дороге. В ту пору все было в дефиците, завскладом считался самым уважаемым человеком в городе. Вот и я стал обращаться к новому приятелю с житейскими просьбами: то рубашки купить, то костюм. В гости к нему приедешь – стол ломится, все всегда в изобилии, зимой – виноград и ананасы, ешь – не хочу. На его фоне я, начальник железной дороги, чувствовал себя нищебродом. Вселяло доверие и то, что жена у знакомого оказалась воцерковленной, глубоко верующей. На этой теме она сошлась с Эльвирой, женщины вместе ездили по монастырям, молились.

Став губернатором, я назначил человека, которого считал другом, своим замом. Разумеется, продолжал доверять ему, но вскоре узнал: он без зазрения совести подсовывал мне на подпись бумаги, чтобы потом проворачивать свои делишки. Слава богу, я сам вовремя заметил. Заподозрив неладное, заслал комиссию из областной Счетной палаты, попросил негласно провести аудит. Вдруг ошибаюсь? Не хотелось думать о плохом. Проверяющие не сразу раскусили, уж больно хитромудрые схемы придумывались для махинаций, и документально все оформлялось так, что даже не вышло предъявить официальное обвинение. Но я получил подтверждение, что человек нечист на руку, и выкинул его из своей жизни.

Вот с тех пор и не сближаюсь с людьми. Но они и с почтительного расстояния норовили произносить здравицы в мой адрес. Конечно, старался «фильтровать базар», но если каждое сказанное слово расценивать как лесть, можно ведь и с ума сойти.

Помню, как на освящение Знаменского собора в Кемерове приезжал к нам патриарх Алексий, царствие ему небесное. Во время застолья я встал и искренне – очень мне нравился этот немногословный мудрый человек – сказал несколько красивых уважительных фраз о нем. Когда закончил, за столом на мгновение повисла пауза, а потом Алексий с улыбкой произнес: «Спасибо, Аман, но смотри, могу ведь и поверить!» Я взял реплику на вооружение и, когда кто-то начинал песню «Без вас, Аман Гумирович, здесь ничего бы не стояло…», рассказывал о встрече со Святейшим. Все смеялись, и ситуация сглаживалась, а хвалебные речи иссякали сами собой…

Но я не закончил рассказ о том, откуда взялись проблемы со спиной. Из-за неправильного питания стал набирать вес. Пытаясь найти выход, записался на прием к модному московскому диетологу, которого все нахваливали. Дышать рядом с ним было нечем, курил, как паровоз, чувствовалось, у человека настоящая зависимость от сигарет. Меня это сразу насторожило: как может врач агитировать за здоровый образ жизни, гробя собственный организм?

Ассистенты эскулапа взяли у меня кровь на анализ, а потом выдали листок с назначениями, что нужно есть и пить, если хочешь быть стройным и здоровым. Все, что я любил, оказалось под строгим запретом! Да как же так?! Пельмени, картошка – и те угодили в черный список! Разве в Сибири без них проживешь?! Вино, на котором я вырос в Кубани (оно там вместо воды), тоже пить нельзя, зато водку – можно. Чудеса в решете! Поначалу я сильно расстроился, прочитав советы светила, а потом решил наплевать и забыть.

Но в еде и крепких напитках старался себя ограничивать. Официанты, обслуживавшие мероприятия областной администрации, на банкетах вместо водки наливали мне в рюмку обычную воду. Для этих целей у них была специальная бутылка. Всем льют водку, а мне тоже беленькую, но без градусов. Правда, часто среди официантов встречались умельцы, которые все путали и подносили мою воду виновнику торжества. Начинались обиды, дескать, Тулеев весь вечер минералку глушит!

За все годы губернаторства я практически ни разу полноценно не отдохнул. Субботы и воскресенья от остальных дней недели отличались тем, что позволял себе переодеться в джинсы и любимую рубаху, а в остальном пахал, как и в будни. Самое страшное – ночной звонок. Значит, что-то стряслось. Ругал замов, если будили из-за не слишком важного, но уже не ложился, звонил одному подчиненному, второму, третьему, координировал работу служб. После такой встряски все равно не заснешь, переживаешь: правильно ли сделали.

И в отпуск боялся уезжать: не дай бог, что-то случится. Однажды выбрался в Сочи и все утренние часы проводил в обнимку с телефоном, давал задания замам. Потом по вечерам выслушивал отчет. Должен же человек хоть иногда расслабляться, не думать о делах? Не получалось: вокруг море и солнце, а на душе – тревога.

Такой образ жизни сказался на центральной нервной системе, привел к тому, что позвоночник перестал слушаться. Первое время заболит спина, уколюсь, сделаю блокаду и снова иду на работу. Не берег себя. Лишь когда не смог разогнуться, прошел обследование, и оказалось, что процесс уже запущен и необратим.

Как-то месяц пролежал в ЦКБ: из-за болей в спине не сумел встать на ноги. Это произошло в момент, внезапно: ба-бах! – и не подняться с кровати. Не мог я в таком виде появляться на людях. Стыдно было.

Предпринял еще одну попытку победить болезнь. Для этого предстояло на несколько месяцев отойти от дел, уехать из Кемерова. Самостоятельно такое решение я принять не мог, позвонил Владимиру Путину, спросил:

– Разрешите поехать на операцию?

– Где будешь лечиться? – спросил президент.

– В Германии.

– Правильный выбор.

Благодарен Владимиру Владимировичу за то, что не отправил в отставку по состоянию здоровья, хотя мог, имел все формальные основания.

Мне предоставили частный самолет, но перелет в Мюнхен оплачивал я сам и чек специально сохранил: наперед знал, что разные недруги потом станут докапываться, кто возил Тулеева за три моря, на какие шиши. А с операцией помогли бизнесмены из Новосибирска. Первая операция обошлась в три с половиной тысячи евро, вторая – в пять тысяч. И эти суммы вернул. Не люблю быть никому должным. Ни в чем.

Умом понимал: не смогу в таком состоянии долго оставаться на посту губернатора, но молчал, не считая возможным добровольно проситься на покой, поэтому вздохнул с облегчением, когда после моей выписки из немецкой больницы Путин сказал: «Аман, станет совсем плохо, скажи. Будем определяться с кандидатурой преемника».

Я всегда спрашивал президента:

– Владимир Владимирович, ко мне есть замечания?

Всегда слышал в ответ:

– Нет, ты молодец, с работой справляешься, область в полном порядке. Продолжай.

Конечно, не таким должен был стать мой уход после того, как столько лет верой и правдой служил Отечеству… Забвение, предательство бывших сподвижников, которые сами не звонят, не берут трубку, когда звоню я, при случайной встрече убегают не здороваясь. Что страшного в том, чтобы остановиться и поприветствовать бывшего губернатора? Не ожидал, что буду вызывать звериный страх. Конечно, меня это гложет. На столетие Кемерова, которому я посвятил жизнь, даже поздравительную открытку не прислали. Вчера ко мне в очередь стояли, а сегодня…

Двадцать седьмого августа 2018 года, сразу после Дня шахтера, в Кузбасс приехал Путин – для участия в заседании комиссии по развитию топливно-энергетического комплекса. К тому времени правительственную связь в Мазурове уже сняли, поэтому звонок раздался по обыкновенному городскому телефону. Я взял трубку и услышал: «С вами будет говорить президент России». Сначала решил: чья-то дурная шутка. Но нет, голос его:

– Как дела, Аман? Как поживаешь?

Не стал лукавить и кривить душой, честно ответил, что живу плохо и на душе тошно.

Путин спросил, нужна ли помощь. Сказал, что есть просьба, касающаяся медицинского обслуживания. И у самого со здоровьем плохо, и у Эльвиры Федоровны. А отношение к нам с тех пор, как я перестал быть губернатором, совершенно поменялось…

Мне было слышно, как Владимир Владимирович обратился к кому-то находившемуся рядом:

– Сделать немедленно! И чтобы это больше никогда не повторялось!

Я продолжил:

– И второе, Владимир Владимирович. Освобождается место ректора в институте местного значения. Было бы у меня рабочее место по душе. А больше ничего не надо. Только поблагодарить вас. За то, что для меня сделали, поклон вам.

– Ладно, Аман, давай. Еще повидаемся.

Вот и весь разговор.

В свое время председатель облсовета Геннадий Дюдяев настоял, чтобы присвоить мне звание народного губернатора. Оно позволяет получать пятьдесят тысяч рублей в месяц, иметь служебную машину, кабинет в администрации, госдачу и помощника.

Когда передавал дела Сергею Цивилеву, сказал ему:

– Помощник и кабинет мне не нужны. Деньги, которые начисляли, ни разу не положил в свой карман, до копейки раздавал людям. Можно поднять финансовые отчеты, посмотреть, кому и что. Единственная просьба – оставь машину, мне трудно передвигаться, и скажи, чтобы заткнулись, хватит уже поливать на всех углах. Пусть забудут про Тулеева.

Надо отдать должное Сергею Евгеньевичу: то, о чем просил, он выполнил. Хотя грязь в мой адрес как лилась, так и льется.

О судах

Любимая русская забава – считать деньги в чужом кармане. Всегда помнил об этом, поэтому получал губернатором скромные сто тридцать тысяч рублей. Боялся, что люди узнают и осудят, если положу себе оклад побольше. Хотя в соседних регионах главы краев и областей имели в разы выше.

Зато я бюджетников стимулировал, назначал премии, перед уходом в отставку поднял зарплаты на пятнадцать процентов. И только себе – ничего. Никто этого не оценил. Надо было вступить в должность и сразу выписать себе хорошую зарплату. Сейчас меня обвиняют, будто бы получал дополнительные выплаты за звания народного губернатора, почетного гражданина городов и районов. Не получал!

Едва мне вручали грамоту о присвоении очередного высокого звания, тут же вызывал на сцену заранее отобранную местной администрацией семью и прилюдно объявлял, что вся денежная прибавка будет уходить им. Как правило, это были молодые пары, студенты.

Поэтому до отставки я ни копейки не взял и за звание народного губернатора. Жене объяснял: «Эльвира, так надо. У нас особый регион, у людей обостренное чувство социальной справедливости». Действительно, контингент в Кузбассе специфический, немало и тех, кто отбыл срок в колониях, вышел на волю и решил остаться жить в области. Во время конфликтов мне удавалось затыкать рот крикунам, называя сумму своей зарплаты. Самые отъявленные горлопаны обычно замолкали, видя, что вкалываю день и ночь, а зарабатываю на уровне бригадира шахтеров.

Но сейчас скромность вышла мне боком. Оклад ректора в КРИРПО – восемьдесят тысяч с копейками. Плюс пенсия. А расходы выросли значительно, помимо всего прочего, мне ведь приходится из своего кармана покрывать и бесконечные судебные издержки: нашлись желающие вытрясти последние копейки из опального губернатора. Дурной пример заразителен, пошла цепная реакция, проснулись обиженные из числа бывших чиновников, которых в свое время я поувольнял за коррупцию. Оказывается, ущемил их честь и достоинство, оскорбил, плюнул в душу.

Бывший глава Промышленновского района Алексей Шмидт подал на меня иск, потребовал семьсот пятьдесят тысяч рублей за моральное унижение. В 2015 году Шмидту пришлось уйти из-за серьезных нарушений, о чем я заявил публично.

Прежде чем предъявить любые обвинения, я всегда тщательно проверял факты. Ежегодное бюджетное послание, которое зачитывал депутатам облсовета, подписывали штатный юрист администрации и представители областной Счетной палаты.

В свое время я помогал Шмидту утвердиться в должности главы района. В этой истории мне еще раз пришлось убедиться: плохо я умею разбираться в людях. Сколько раз бывало: берешь на работу одного – честного и ответственного, а спустя два года получаешь другого, который уже скинул маску порядочности и принялся проворачивать делишки.

Когда получил информацию, что Шмидт использует власть не по назначению, предупредил: «Прекрати, иначе выгоню». Так повторилось несколько раз. Но Алексей Иванович не унимался, администрацию завалили письма граждан, возмущенных его вседозволенностью. В районе есть неплохая больница. Шмидт построил себе на ее территории громадный коттедж, перегородив нахоженную народом тропу. Люди идут к врачу и видят хоромы, которые невозможно построить на зарплату чиновника.

Я послал проверку. Наша Счетная палата обнаружила нарушения, Шмидт пришел, упал в ноги. Я сказал: «Увольняйся, чтобы я больше тебя не видел».

Всегда говорил так тем, кто оказывался нечист на руку. Поступал жестко, ведь эти люди порочили честь губернаторской команды. Нельзя работать с человеком без доверия. Но широкой огласке проступки подчиненных не предавал, увольнял с формулировкой «в связи с переводом на другую работу». Народ у нас грамотный, думаю, все прекрасно понимали, что стоит за этими словами.

Вот и в тот раз раздувать скандал, чтобы привлечь и посадить Шмидта, не стали. Он ушел по-тихому.

А в позапрошлом году обратился с просьбой вернуть ему звание «Почетный гражданин Кузбасса» и еще подал на меня в суд за оскорбление, указав в иске, что из-за моих слов находился «в глубокой депрессии и был морально унижен». Пик депрессии, разумеется, пришелся на момент моей отставки.

Как объяснили юристы, если бы при увольнении Шмидта я вставил в речь обороты «на мой взгляд», «по-моему», истец не выиграл бы дело. А без этих «вводных» суд признал Шмидта обиженным и обязал меня уплатить ему компенсацию. Правда, не семьсот пятьдесят, а сто пятьдесят тысяч рублей. Но и это сумма немалая. А главное – создан прецедент!

Вот и Александр Алабин решил пойти по стопам предшественника и стать «сыном лейтенанта Шмидта». В 2011-м я с трибуны назвал Алабина, который претендовал на пост главы Чебулинского района, жуликом, обдирающим односельчан. Полоскал его за нехватку трех тысяч тонн угля, что очень много для района размером с мою варежку. И дал поручение разобраться и передать материалы в правоохранительные органы. Восемь лет Алабин молчал, а теперь вдруг возбудился и потребовал с меня семь миллионов рублей. В такую сумму он оценил свой моральный ущерб.

Суд долго разбирался, но в итоге с помощью привлеченных экспертов-лингвистов установил, что мои высказывания не нарушают действующее законодательство, так как «являются оценочными суждениями». Не получилось у Алабина на мне подзаработать, но кровушку попил изрядно.

Воровство, увы, есть в каждом городе: где-то больше, где-то меньше. Я считал «публичную порку» действенным методом, на время тормозящим коррупционный процесс. Поэтому и Алабина отчитал публично. А он, понимаешь, обиделся. Спустя годы…

А не так давно известный в Кузбассе предприниматель Александр Щукин, имевший отношение к угольному разрезу «Инской» и находящийся сейчас на скамье подсудимых, заявил: «Были случаи, Тулеев оказывал на меня давление». Оказывал, конечно. Как без этого? Просил помочь школе, больнице: «Ты с нашей земли кормишься, миллиардами деньги из недр качаешь. Ну так и поделись, подсоби детям, если не хочешь, чтобы жизнь у тебя стала сложная. На производстве не бывает без нарушений. Найти их – раз плюнуть. Ты в десять раз больше потратишь, устраняя замечания».

Щукин в итоге помогал, но не потому, что такой добрый. Нет, он жаден до беспредела. Чтобы пробудить в человеке благородство, требовалось немного придавить. Я никогда не скрывал, что вызывал на разговор собственников. Правильные мужики делали все, что просил для поддержки социальной сферы, а некоторые брыкались, но мы умели убеждать, они шли на разговор и соглашались на наши условия. «Хотите нормально работать? Давайте договариваться». В основном я просил помочь с благоустройством городов, обеспечить человеческие условия жизни работникам и ветеранам их же предприятий.

Вместе с Александром Щукиным судят и двух моих бывших замов. Там история длинная, не хочу влезать в детали, иначе увязнем. Если коротко, то бывший владелец «Инского» в 2015 году задолжал большую сумму, шахтерам несколько месяцев не платили зарплату и они забастовали. Один из бригадиров позвонил мне, рассказал ситуацию. Я знал, что она хреновая, не представлял насколько. По закону я не имею права влезать в дела собственников, забота о шахте и работающих на ней людях – их задача. Но горняки попросили о помощи, и я отправил двух замов – Алексея Иванова и Александра Данильченко – в Белово, наказав найти управляющего, помочь ему и не дать забастовке перекинуться на соседние шахты, где тоже сложилась накаленная обстановка. «Прижмите директора, рубаху рваните! С людьми говорите вежливо, они орать будут, материться, терпите и объясняйте, что вина не наша, но без помощи не оставим, зарплаты выплатим». Честно говорю, не преувеличиваю, последняя надежда у шахтеров была только на меня. Я не раз разруливал подобные ситуации.

Вот и тогда деньги дал фонд «Милосердие», созданный угольщиками как раз для разрешения таких экстремальных конфликтов. Мы брали оттуда нужные суммы и передавали семьям бастующих шахтеров. Люди видели: мы с ними. Потом, когда ситуация выправлялась, обязывали собственников возмещать фонду потраченное. И в истории с разрезом «Инской» воспользовались средствами «Милосердия».

Мои замы смогли погасить конфликт, успокоить людей. Горняки им спасибо сказали. А потом возникла тема с акциями разреза. ФСБ с прокуратурой выступили с заявлением: якобы вице-губернаторы занимались рэкетом в пользу Щукина, которого привлекли для управления «Инским», и хотели присвоить себе миллиард рублей! Откуда могла взяться эта цифра, если у разреза на тот момент было пять миллиардов долга? Оба зама грамотные, умные – Иванов в генеральском звании, Данильченко хоть и молодой, но тоже толковый. Проявили лишнюю инициативу, хотели сделать как лучше, а в итоге обоих заковали в наручники.

Когда я узнал про эту историю, то сильно завелся, позвонил начальнику кемеровского УФСБ Валерию Белицкому: «Зачем это делаешь? Когда люди месяцами зарплату не получали, вы не вмешивались, наблюдали со стороны! А теперь мои замы приехали, решили вопрос, а ты их подставил из-за своих разборок со Следственным комитетом!» О моей несдержанности тут же доложили в московский офис ФСБ, в Администрацию президента. Но я считал и считаю, что действовал правильно, мне важно было защитить людей, не допустить социального взрыва. Да, признаю, меня занесло, но сдержаться в тот момент я не мог: мои люди оказались за решеткой, их бездоказательно обвинили в коррупции…

История получилась шумная, суд продолжается до сих пор, но теперь, после моей отставки, рассказывая о процессе, в заголовки сразу выносят мою фамилию… Понятно, для чего это делается. Все слепили в одну кучу – и трагедию с «Зимней вишней», и конфликт собственников «Инской». Любое лыко в строку, лишь бы против Тулеева…

Суды не то чтобы выбивают из колеи, но не дают расслабиться, заставляют постоянно мучиться вопросом: «Как же так можно?!» Почему люди, для которых я много сделал в свое время, оказались столь неблагодарны и мстительны? Взять того же Алексея Шмидта: я вывел его в люди, наград у него не перечесть. И под суд не отдал, пожалел, а он мне отплатил сполна…

Оглядываюсь на прожитое и понимаю, что не было в моей жизни ни единого дня, прожитого безмятежно, без тревог и волнений. Есть у меня вредная черта: казалось бы, все хорошо, президент похвалил, коллеги поздравляют, тащат на торжество, банкет, а на душе все равно тревожно. Всегда есть хоть один нерешенный вопрос. Те, кого я считал друзьями (потом они дружно меня предали), спрашивали: «Ну почему ты такой? Давай сядем, напьемся, это же твой праздник!» Мог присесть, поднять стопку, но полноты счастья и отрешенности от забот не чувствовал никогда. Алкоголь лишь на время мог заглушить тревогу, что в каком-то городе опять течет труба. За окном дождь, думаешь: сейчас дорогу размоет, если ветер – надо ставить на уши энергетиков, когда жара – переживал за частников, у которых вода пересохнет и урожай загнется. Не успеешь решить летние проблемы, надо готовиться к зиме. Наступают морозы, только и думаешь, хоть бы не рвануло трубы. С такой работой я стал натуральным психом! Другой на моем месте не так заморачивался бы, не принимал бы проблемы региона столь близко к сердцу: все равно спасибо никто не скажет. Разумом понимал, что, дурак, сам себя загоняю в стрессовую ситуацию, потом ночью чешусь на нервной почве, смотрю разные сны, не давая мозгу отдохнуть. Но не мог ничего с этим поделать…

Нравилась ли мне власть? Да, я хотел ее, добивался. Меня и карьеристом не раз называли. Но мохнатой руки у меня никогда не было. Всего добивался сам. Удовлетворение властью чувствовал, только когда делал что-то для жителей, например запускал новый микрорайон. А если складывалась какая-то фиговая ситуация, всегда думал, что люди скажут: не смог Тулеев, не справился.

Мне казалось, что подчиненным всегда воздавал по заслугам. Каждый понедельник проводил совещание, где заслушивал доклады о проделанной работе: не выполнил поручение – получай по ушам! Мог и отчитать жестко, и матом приложить. Все знали, что в моих словах не было придирок или личных обид, это рабочая злость. А потом, когда ранее провинившийся делал что-то полезное, отличался, я же его расцеловывал, орденом или медалью награждал. Не был бы жестким, что смог сделать бы? Характер воспитывался на железной дороге, где порядки покруче, чем в армии.

О главном подарке

Сколько помню, над маминой кроватью всегда висел простенький ковер с персонажами басни «Лиса и виноград». «Это мне Сталин подарил!» – с гордостью говорила мама. Когда-то давно ей выдали ковер за трудовые успехи. Если мама перебиралась из одной комнаты в другую, просила, чтобы первым делом перевесили ковер: он непременно должен был находиться над ее кроватью. Конечно, не лично Иосиф Виссарионович вручил этот недорогой коврик, подарки передовикам производства раздавали от имени и по поручению советского правительства, но мама все равно считала, что ее поощрил именно вождь. Когда я начал занимать руководящие должности, мама постоянно говорила, указывая на ковер: «Сынок, награждай с умом!» Позже я понял, что она имела в виду. Обижалась сильно, если поощряли деньгами. Когда начисляли премию, приплюсовывали ее к зарплате и удерживали подоходный налог, который по сумме порой превышал награду.

Я любил чествовать людей в торжественной обстановке. Это вам не банально деньжат на карточку кинуть! Искренне радовался, поощряя и награждая. Для меня это была своего рода отдушина в служебной рутине.

Рабочий кабинет я долго не ремонтировал, ничего не менял, сохраняя память о предшественниках. Фотографию Николая Спиридоновича Ермакова держал на видном месте. Часто спрашивали: «Это кто?» Отвечал: «Мой учитель, первый секретарь обкома КПСС». Реакция была неоднозначная. «Секретарь? Обкома? КПСС?» Тут уже не сдерживался: «Какое ваше дело?! Портрет президента висит над столом! Что еще надо?»

Потом понял, что память живет во мне, а у визитеров старые интерьеры вызывают недоумение. Еще, чего доброго, назовут меня динозавром. Пришлось переделать кабинет в соответствии с духом времени. Уходя в отставку, забрал памятные подарки – модели экскаваторов и БелАЗа. Две тысячи триста подарков я передал Кемеровскому художественному музею. Например, подаренную французами фигурку танцовщицы, которая стоит миллион триста тысяч рублей на наши деньги. Или две скульптуры бурята Даши Намдакова, который сейчас очень высоко котируется в мире. Музейщики не берут что попало, а от меня взяли сотни мечей с инкрустацией и драгоценными камнями, другое холодное оружие, ретроавтомобиль, на котором ездил крупный военачальник советской эпохи. Интересные и дорогие вещи. Раньше они их выставляли в залах для всеобщего обозрения, таблички вывешивали, что это подарок от губернатора Тулеева, а сейчас поубирали все с перепугу. Вдруг новой власти не понравится?

Самый дорогой подарок, который я принимал, – это, пожалуй, элитные скакуны из Средней Азии. Если всех собрать, наверное, табун наберется. Где мне их было держать? Не в квартире же! Поэтому лошадей оставляли там, где они и жили, а мне привозили сертификаты, подтверждающие факт дарения. К тому же, сказать по совести, я боюсь ездить верхом, один раз сфотографировался, сидя на лошади, и сразу соскочил от греха подальше. Лучше любоваться скакунами со стороны. Так спокойнее.

Однажды на день рождения Александр Абрамов из ЕВРАЗа предложил:

– Аман Гумирович, хочу подарить тебе машину. Mercedes представительского класса.

– Саш, ты чего? Издеваешься надо мной? Это же прямой повод для обвинений в коррупции. Или не хочешь, чтобы я был губернатором Кузбасса? Другого кандидата присмотрел?

Абрамов хитер. Вроде красивый жест собирался сделать, да вот система не позволила. Можно вздохнуть с облегчением: и деньги целы, и он, что называется, отметился. Как говорится, было бы предложено. Не родился еще человек, который Сашу обведет вокруг пальца. Он мог, конечно, и деньгами занести, на них не написано, кто, откуда и за что. Но повторю еще раз: спросите любого работавшего в Кузбассе собственника, ни один не скажет, что Тулеев хоть копейку, у кого-то взятую, положил в свой карман. Клянусь, никогда и ничего! Моя совесть чиста. Да, для региона просил помощи. Для дела, не себе: «Вот здесь совсем хреново, подсоби». Или: «Сделай уже улицу, положи асфальт, достали меня жалобами!» Собственники давали бригады рабочих, помогали средствами.

У богатых популярный подарок – дорогие часы. Видимо, чтобы не заморачиваться: зашел в салон, взял какой-нибудь ролекс в красивой коробке и презентовал. Вот и мне дарили много часов. Но руки-то две, часы ношу на одной, зачем мне столько? Я их передаривал, как в свое время отшельнице Агафье.

Не стану изображать из себя аскета. Тут другое. Считал, что все необходимое в состоянии купить сам, понимал: соглашаясь принять дорогой презент, так или иначе попадаю в зависимость от дарителя, а этого я категорически не хотел.

Нет у меня ничего на сберкнижке, как нет ни подпольных счетов, ни офшоров. Конечно, я не нищий, на жизнь нам с Эльвирой Федоровной хватает. Но и не пошикуешь, это факт…

От чего не могу избавиться, так это от чувства страха. Он со мной постоянно. После «Вишни» мысли об одном и том же: за что мне наказание? Эльвира Федоровна плачет не переставая. Сказал ей не смотреть телевизор, все равно ничего хорошего оттуда не услышишь. Но этот ящик как наркотик, рука сама тянется к пульту.

Первое время после отставки думал, что с ума сойду. Я люблю читать, но с утра до вечера с книгой ведь сидеть не будешь. А чем я, всю жизнь проработавший на госслужбе, еще мог себя занять?

Есть анекдот про мужика, который день за днем лежал перед телевизором на диване. А жена вечно пилила его: «Вася, хоть что-нибудь поменяй в жизни!» Наконец тот, почесывая брюхо, согласился и спросил: «А что?» Жена предложила: «Ложись на телевизор, Вася, и смотри на диван!»

Саня, брат жены, с колышка построил дачу. Он рукастый, работает инженером в авиаотделе. Завидую ему, у меня так не получится. Помню, как-то Эльвира попросила гвоздь в стену забить, в то время модно было ковры вешать на стену. Ну я подошел к делу основательно, приготовил дюбели, взял большой молоток и… со всей дури шарахнул по бетону. В итоге дюбель вместе с куском стены свалился на меня. Жена сидит – то плачет, то смеется. Потом затирала мои «художества» штукатуркой. Конечно, меня учили: надо взять дрель, вставить сверло, проделать отверстие, вбить деревяшку… Но терпения не хватало, да и раздражала эта работа. Так мы ковер тогда и не повесили…

Юрий Лужков, например, держал ульи, заготавливал мед. Когда рассказывал о пчелах, даже подпрыгивал от восторга. А меня эти насекомые не возбуждают. Ну их к такой-то матери! Еще покусают не ровен час. Академик Леонид Барбараш, создатель Кузбасского кардиологического центра, в наших сибирских условиях выращивает виноград, скрещивает сорта, экспериментирует. Профессор Анатолий Луцик из Новокузнецка, выдающийся нейрохирург, ушедший из жизни в октябре 2018-го, рисовал замечательные картины. Хорошо, когда у человека есть хобби, но насильно его ведь не придумаешь, правда?

Я люблю гулять по лесу. Ну недельку можно побродить, другую, а дальше что? Будучи министром по делам СНГ, как-то в Монголии поехал с президентом страны на вертолетную охоту. Экзотика! Мне выдали карабин, привязали ремнями, чтобы, стреляя, не вывалился. В перелеске увидели медведя. Я палю, палю… Монголы кричат: «Хватит! Попал! Нет медведя». И так вдруг хреново стало мне на душе! Думаю: что же я натворил? Зачем угробил животину?!

Мишку погрузили в гамак и увезли, но охота на этом не закончилась, летим дальше. И отказываться неудобно, хозяева ведь стараются. Следующим был волк, как в сказке. Я его в лапу ранил, добивал снайпер. В довершение на нас вышел огромный дикий кабан с клыками…

Аман Тулеев. 2005 год

© Сергей Черемнов

На прогулке. Алтайский край, Белокуриха, 2003 год

из личного архива А. Г. Тулеева

На пасеке, 2005 год

© Сергей Черемнов

Уха из котелка на берегу Томи. 2008 год

© Сергей Черемнов

«Тихая охота» – одно из любимых занятий Амана Тулеева в минуты отдыха. 2004 год

из личного архива А. Г. Тулеева

На стрельбище. 2008 год

из личного архива А. Г. Тулеева

С тележурналистом и путешественником Юрием Сенкевичем. 2000 год

© Сергей Черемнов

С летчиком-космонавтом Алексеем Леоновым. Кемерово, 2013 год

из личного архива А. Г. Тулеева

С Аллой Пугачевой. 1998 год

© Сергей Черемнов

С Иосифом Кобзоном и главой Кемеровского облсовета Евгением Косяненко. Кемерово, 2016 год

из личного архива А. Г. Тулеева

С писателем-сатириком Михаилом Жванецким. Кемерово, 2008 год

© Сергей Черемнов

С оперным певцом Дмитрием Хворостовским на концерте в Кемерове. 2007 год

© Сергей Черемнов

С худруком Мариинского театра Валерием Гергиевым и с симфоническим оркестром на сцене Кемеровской филармонии. 2015 год

из личного архива А. Г. Тулеева

Прилетели мы, президент первым сошел с вертолета, я следом. И тут все встречающие пали ниц. От неожиданности я даже опешил. Идти дальше или стоять на месте? Может, какая-то церемония должна пройти, вдруг нарушу? Президент приветственно помахал рукой, мол, подходи ближе, не робей. Потом объяснил, что в понимании монголов добывший за одну охоту кабана, волка и медведя – особенный человек, на его стороне духи. Дескать, с того момента стрелка зачисляют чуть ли не в ранг святых.

Освежевали монголы туши, стали готовить мясо на обед. Кусками складывали медвежатину в бидон, придавливали камнем и засыпали слоем тертой моркови. Потом опять закладывали мясо, камни, морковь… Мы сидели за столом, выпивали, а варево булькало. Я аккуратно косился в ту сторону: не взорвется бидон? Потом вытащили мясо, дали попробовать, оказалось, очень вкусная вещь.

Но осадок после той охоты остался, извинился я в душе перед убитым зверьем и дал слово больше в крупного зверя не стрелять, охотился у нас в Сибири только на глухарей. Да и тех, что настреляю, отправлял в детский дом ребятишкам. А в последнее время было не до прогулок по лесу. Сидели вдвоем с Эльвирой, прошлое вспоминали.

Она работала со мной на железной дороге в секретном отделе управления, отвечавшем за организацию движения поездов в случае начала военных действий. Потом перешла в отдел проектного строительства. Много ездила по области. Мог давать ей машину, чтобы не на своих двоих наматывала километры, но я все боялся: а что скажут люди? Казалось бы, тридцать седьмой год остался далеко в прошлом, но привычка строчить друг на друга доносы в нашем народе неискоренима. Не ровен час оступишься где-то, а подметное письмо уже готово. Эльвира до самой пенсии ездила на работу автобусом, в страшной давке. Хотя жена начальника железной дороги.

Когда стал губернатором, Эля вызывала из гаража администрации дежурную машину, и я потом каждый месяц платил по счетам. Если кого волнует, чеки сохранил.

Признаю, некрасиво вел себя по отношению к жене, сожалею, что лишь сейчас это осознал. Каждое утро вставал на работу, она меня сонного одевала, обувала, кормила, галстук завязывала, причесывала и отправляла. Даже друзей у нее толком не было. Давно объяснил жене, что общения с ней ищут ради того, чтобы потом обратиться к губернатору с просьбой. Да и она сама это понимала, но ведь тоскливо одной, без подруг… А муж постоянно на работе. Эля всю жизнь обижалась на меня за то, что мало с ней разговаривал. А я так много вынужден был общаться в течение дня, что к вечеру языком еле ворочал. Помню, когда начинал на железной дороге дежурным по станции, с утра до вечера объявлял: «Вагонники, связисты, энергетики, внимание! С пятого пути отправляется грузовой состав». Через минуту опять: «Внимание, на третий путь прибывает пассажирский поезд». И так – двенадцать часов без перерыва. На «железке» ходил анекдот про «движенцев»: «Если такой умрет, его рот еще три дня не закроется, сам говорить будет».

Всю жизнь прожил с оглядкой, чтобы не давать никому повода косо смотреть в мою сторону. Страховался, боялся…

Как это сочеталось с тем, что я в публичных речах без конца обвинял Ельцина и его окружение во всех тяжких? Борис Николаевич ведь запросто мог снять меня с должности, как сделал уже однажды.

Объясню.

Ответственность перед людьми – самый сильный для меня страх. Что решили бы земляки, если верховной власти в глаза говорил бы одно, а за глаза – другое? Всегда боялся Господа и людей. С тех пор как стрелочницы спасли меня, сопляка, от уголовного суда, когда на станции Мундыбаш едва не случилась авария, я понял, что сила за народом. Так и живу: если пообещаю и не выполню, не смогу людям в глаза смотреть. Поэтому надо слово держать. И ведь держал, хотя мне все время приходилось давать обещания: утихомиривая бастующих горняков, восстанавливая регион, принимая ответственность за судьбу Кузбасса в целом и каждую конкретную семью в частности.

В девяностые на место губернатора Кемеровской области никто особо не претендовал, дураков не было. А когда жизнь наладилась, желающие появились. В основном из числа варягов, приезжих. Из местных на такое могли решиться только самые безбашенные.

Не позволял себе многое из того, что мог бы. Когда в 2011 году сообщили, что сотрудники Крымской обсерватории назвали моим именем астероид где-то в глубинах Галактики, попросил не писать об этом в прессе. Хотя показали соответствующий документ, рассказали, что даже есть электронный справочник, куда записаны имена людей и населенных пунктов, в чью честь названы небесные тела. Десять имеют непосредственное отношение к нашей области. Теперь знаю, что на карте звездного неба есть свои Кузбасс и Кемерово, лунный кратер и малая планета Алексей Леонов, звезды Борис Штоколов и Аман Тулеев… И все равно мне как-то неловко. Ну где я, а где космос? Зачем людей смешить? Не должен губернатор хватать звезды с неба, земная это должность.

А вот сортам картошки и пшеницы, названным тулеевскими, порадовался от души. Тем более картошка действительно оказалась вкусной, рассыпчатой, как я люблю. Пшеницу вывела женщина из Тисульского района, обладающая божьим даром. Работая на земле, она в одиночку выводила удивительные сорта. Никто не помогал, пока я не обматерил ответственных лиц. Но пшеницу селекционер назвала тулеевской еще до того, как оказал ей поддержку. Да она и не просила меня ни о чем.

Где-то в дальневосточной тайге бегает тезка… амурский леопард. Компания СУЭК, взявшая шефство над краснокнижным животным, объявила среди сотрудников конкурс на кличку для хищника. В итоге победил Аман. У меня и свидетельство соответствующее имеется.

Но самое приятное: ребятишек, родившихся в Кузбассе, стали называть в мою честь. Доподлинно знаю, что минимум тридцать пять Аманчиков бегают по Кемеровской области. Храню телеграмму, где сказано: «Сына нарекли Аманом. Хотим, чтобы ему всегда сопутствовала удача!» Горжусь! Имя-то непростое – не Сережа или Алеша. А давали его пацанятам из русских семей. Значит, чем-то затронул сердца людей, пока был губернатором.

Удивительная все-таки штука жизнь: сколько себя помню, всегда стеснялся собственного имени, а оно, получается, переживет меня. Тулеева не будет, а Аманы на кузнецкой земле останутся.

Что может быть прекраснее?

© Сергей Черемнов

И ЭТО ВСЕ – О НЕМ

ДМИТРИЙ ТУЛЕЕВ

Сын, руководитель ФКУ «Федеральное управление автомобильных дорог “Сибирь”»

Нашу семью сплотили… пельмени

Первое, что помню об отце, – он катает меня на санках в Мундыбаше. Со слов родителей знаю, что мы тогда жили в доме-бараке, но подробностей о нем моя детская память не сохранила. Смутно припоминаю лишь квартиру в пятиэтажке на окраине, которую отцу дали спустя несколько лет.

В первый класс я пошел уже в Междуреченске, куда папу перевели на должность начальника железнодорожной станции. Он всегда помногу работал, но все-таки еще не пропадал с утра до ночи на службе, случалось, что и в садик меня отводил, а по дороге домой забирал. Мама, сколько себя помню, оформлялась на полставки. В Междуреченске она стала инженером проектно-сметной группы при отделении Кемеровской железной дороги.

Отец получил квартиру в новом доме на окраине, но плюсом было то, что рядом находились магазины, остановка автобуса. Да и до школы рукой подать. Жилье на выселках ждало нас и в Новокузнецке. Там папа работал уже начальником отделения. Мы стали видеться реже. Но все-таки отец старался освобождать для нас выходные. Вместе ходили в кино, устраивали семейные застолья или проводили вечера дома перед телевизором – отец всегда любил смотреть советские фильмы. Глядя на экранных героев, он хоть ненадолго отвлекался от рабочих проблем. Друзей у папы всегда было мало, а сейчас, наверное, их вообще нет. По-настоящему он может рассчитывать только на нас, свою семью.

В Междуреченске он приятельствовал с коллегами, случалось, мы ездили к кому-нибудь из них в гости на дачу. За городом у нас никогда не было ни дома, ни садового участка. Зимой отец ставил меня на лыжню. Сам мог и после работы пробежаться, для меня же лыжи входили в обязательную программу выходного дня.

С братом Андреем мы хоть и делили одну комнату на двоих, но играли порознь, у каждого была своя компания. Даже без драк обходились – какие могут быть ссоры, если я старше на четыре с половиной года? Со временем, когда возрастные границы начали стираться, мы ненадолго сблизились, но потом Андрея отправили учиться в Ташкент, где отыскались папины родственники.

Отца больше волновал уровень знаний, а не оценки, полученные в школе, тем не менее слабую отметку он требовал объяснить и исправить. Чем в то время накажешь? Смартфон не отнимешь, их еще не придумали, разве что запретить включать «Утреннюю почту» или «В гостях у сказки», передачи, которые я ждал всю неделю. Больше-то смотреть по телевизору было нечего. Если уж совсем доставал или хулиганил, папа отвешивал подзатыльник. Мать могла поступить и покруче – отругать и поставить в угол. Но только за плохое поведение, учился я хорошо без всяких нравоучений и прочих мер воспитательного характера, обычно приносил из школы четверки да пятерки. Правда, в старших классах, случалось, и трояки хватал, но для аттестата постарался, вытянул школу на хорошо и отлично.

Когда отец оказался в Кемерове, я уже учился в Новосибирском институте инженеров железнодорожного транспорта. Уехал жить в другой город, но оторванным от родни себя не чувствовал, ведь в Новосибирске живет мамин брат Александр Федорович с женой и детьми. Мама приезжала к нему на праздники и юбилеи, бывало, что и отец составлял компанию, когда выдавалась пара свободных дней.

№Если бы отец был директором торгового центра, в нем никогда не случился бы пожар. Но на посту губернатора он не мог нести ответственность за все магазины, в которых допущены недочеты и халатность.

Институт порекомендовал мне отец. Я же поначалу собирался поступать в училище военных сообщений в Петербурге, тогда еще Ленинграде. Но после месяца жизни на полигоне под Лугой разочаровался в военно-железнодорожной романтике. Сдал пару экзаменов, убедился, что конкурс выдержу, и глубоко задумался, готов ли день за днем оттачивать строевой шаг на плацу, чистить картошку и мыть посуду. Это было явно не то, о чем я мечтал всю сознательную жизнь. К тому же курсанты-старшекурсники засвидетельствовали: такое «учение» будет продолжаться пять лет. Когда вернулся домой, прием документов в вузы закончился, но в НИИЖТ согласились зачесть экзамены, сданные в военном училище. Я поступил на факультет эксплуатации железных дорог, но и здесь вскоре заскучал и перевелся на экономический. Параллельно учебе подрабатывал – сторожил по ночам какой-то офис, мыл машины, разгружал вагоны. После первого курса призвали на срочную службу в армию, два года отдавал долг Родине. Наша часть стояла на Чуйском тракте, рядом с монгольской границей. Вернувшись после службы в институт, я на законных основаниях прогуливал военную кафедру и имел дополнительный выходной.

По собственному желанию пройдя практику в Кемерове на железной дороге, вернулся в Новосибирск с корочкой помощника машиниста электровоза, тепловоза и электропоезда. Получил за работу хорошую зарплату, которую с гордостью приплюсовывал к своей повышенной стипендии. Да и родители подкидывали денег, когда просил их об этом. Если надо, звонил в Кемерово, объяснял, папа с мамой никогда не отказывали, еще и продуктов подбрасывали с оказией. Тогда ведь ничего в магазинах не было, кроме пустых прилавков, все выдавали по талонам, вечно голодным школярам, жившим в общаге, и гречка, и тушенка, и сгущенка очень даже пригождались.

Раз в год студенты НИИЖТ, как все железнодорожники, могли по бесплатному служебному билету отправиться в любую точку Советского Союза. Разумеется, и я не пренебрегал этим бонусом. Выбирал, как правило, Адлер или Симферополь. Расстояние примерно одинаковое, около пяти дней в пути. В первый раз дорога далась тяжело. Тем более на «халяву» полагалось лишь плацкартное место, за купе требовалась доплата. Но откуда у нищего студента лишний червонец? Мы экономили и довольствовались тем, что есть. По молодости особо о комфорте не заботишься, главное в долгой дороге – хорошая компания.

В 1991 году, когда отец впервые пошел на президентские выборы, я уже оканчивал институт. Папа не советовался с нами, но свою позицию объяснил, популярно растолковал, почему идет и зачем. Для меня его решение не стало неожиданностью, ведь до этого он избирался в народные депутаты России, определенный опыт политической борьбы получил. Особого смысла в отцовском поступке баллотироваться на пост главы государства я не видел: понимал, что шансов нет, но поддерживал, чем мог: заполнял подписные листы в Новосибирске и внес посильный вклад в избирательную кампанию, насобирав приличное количество подписей.

Конечно, отец интересовался, чем думаю заняться после окончания института, но вернуться домой, в Кемерово, не требовал. Ничего вразумительного ответить ему я не мог, поскольку стоял тогда на перепутье. Наверное, папа мечтал, чтобы я связал жизнь с железной дорогой. Вместо этого я пошел в один из первых коммерческих банков Новосибирска, заинтересовавшись новым делом. Успешно защищенная дипломная работа, посвященная экономической эффективности, позволила мне занять должность консультанта в транспортном банке. Через короткое время я уже руководил небольшим филиалом.

В 1998-м грянул дефолт. Многие коммерческие банки, включая тот, в котором я работал, развалились. Не у дел я оставался недолго, устроился в филиал другого банка, там работалось интереснее, потому что он вступил в СМВБ – Сибирскую межбанковскую валютную биржу, где у нас была своя площадка, торговавшая в основном акциями ГКО.

В банковском секторе я проработал недолго и вскоре ушел в Федеральное дорожное агентство. Игорь Албин, служивший одно время замом у отца в Министерстве по делам СНГ, в 2000-м занял аналогичную должность в Минтрансе и рекомендовал меня на место заместителя начальника управления автодорог «Сибирь». Дескать, пока какого-нибудь дебила к вам из Москвы не прислали.

Но ненадолго вернусь в рассказе в 1998-й… В том году трагически погиб Андрей, мой младший брат. После окончания железнодорожного техникума он поехал учиться в Ташкент, где жил папин троюродный брат Косай Дербисович Альжанов. По окончании института Андрея ждала перспективная работа в Интерполе, но случилась трагедия – он разбился в автокатастрофе. Это произошло 9 мая, со страшным известием позвонила мама, и я сразу поехал к ней, отец же немедленно вылетел в Ташкент.

Машина, в которой ехали Андрей с товарищами, оказалась на встречке и столкнулась с КамАЗом. Погиб лишь брат, сидевший на правом пассажирском кресле. Ушлые приятели до приезда милиции перетащили тело Андрея на водительское место, видимо решив, что с мертвого взятки гладки. Но следствие установило истину, был суд, парень, в действительности сидевший за рулем, получил срок и отправился в колонию на четыре года.

Смерть Андрея стала тяжелейшим ударом для родителей. Отец после этого не смог общаться с ташкентскими родственниками как раньше. Не то чтобы он прямо обвинял их в смерти Андрея, но и делать вид, словно ничего не случилось, тоже не мог, прежний уровень доверительности в отношениях пропал. Насколько знаю, с годами папа чуть смягчил позицию, преодолел себя, по праздникам и печальным датам созванивается с вдовой покойного Косая Дербисовича, которая переехала в Москву.

Светлый для нашей страны День Победы для отца связан с двумя тяжелейшими трагедиями, которые загадочным образом сплелись в его сознании. Порой, вспоминая о смерти младшего сына и взрыве на шахте «Распадская», он говорит так, словно эти события произошли 9 мая одного года, хотя в действительности их разделяет двенадцать лет…

А вот в 2008-м, спустя десять лет после смерти Андрея, мы узнали, что в Кемеровской области у него растет сын. Лариса, девушка, с которой брат свел знакомство во время учебы в железнодорожном техникуме, забеременела и родила мальчика. Помню, как сильно я удивился, когда услышал в трубке взволнованный мамин голос. Она сообщила, что у меня отыскался племянник. Не сразу поверил, что такое возможно. Но после того, как познакомился с мальчиком, все сомнения отпали. Стас очень похож на брата, не спутаешь.

Когда племянник закончил учебу, я предлагал помочь с работой – звал к себе в «Росавтодор», предлагал пойти по линии РЖД, если есть желание, но Стас отказался. Вдвоем с другом он создал транспортную компанию. К великому огорчению Амана Гумировича, с железной дорогой ни у кого в семье не сложилось.

Мой первенец родился через год после гибели Андрея. Ни минуты не сомневаясь, я назвал его в память о брате. Андрюша появился на свет в Кемерове, а вырос в Мазурове, на свежем воздухе, под присмотром бабушки. Я приезжал навещать сына по выходным.

Первой моей машиной стал спортивный, но древний «Опель». Половину суммы занял у банка по программе автокредитования. К отцу обращаться не захотел, думал, что родители вряд ли одобрят такую покупку, ведь раньше я никогда не садился за руль. И в семье машин никогда не было, отец ездил на общественном транспорте, а потом на служебном автомобиле, на водительском месте ни разу его не видел. Когда родители все-таки узнали об «Опеле», отреагировали на удивление спокойно.

Надо сказать, отец никогда не лез с запретами, не навязывал мнение. Даже если не соглашался с чем-то, не давил, максимум мог произнести: «Смотри сам, сын. Тебе жить. Не ошибись». Вроде бы я и смотрел внимательно, и верил в лучшее, но спустя время убеждался, что папа в очередной раз оказался прав, я же снова просчитался. Впрочем, родителей более всего беспокоило, чтобы мои ошибки не отражались на судьбе детей. Поэтому Андрей, старший сын, значительную часть времени проводил с бабушкой и дедушкой.

И еще наблюдение. Отец-губернатор – палка о двух концах. Самое неприятное, что отношения годами зашлаковывали случайные знакомые, которые норовили через меня дотянуться до отца в надежде решить свои вопросы. Я научился отличать настоящих друзей от тех, кто хочет меня использовать, но времени на бестолковое общение и выслушивание просьб тратил до обидного много. Надо же встретиться с человеком, вникнуть в его слова, что-то сказать в ответ. Особенно если просит старый и хороший знакомый. Такому отказать вдвойне неудобно. Но со временем я научился говорить «нет» и отсекать просителей. Тем более что люди со здравыми идеями и адекватными предложениями попадаются крайне редко. Отец, предвидя такую ситуацию, предупреждал: «Готовься, сейчас к тебе столько народу полезет. Учись разбираться, кто есть кто».

Признаю, я и сам использовал возможности отца, но опосредованно. Например, если бы Албин не работал в Министерстве по делам СНГ, вряд ли бы я оказался в Федеральном дорожном агентстве. Папа ни о чем не просил бывшего подчиненного, Игорь Николаевич сам нашел и предложил должность, но ведь не кому-нибудь другому, а мне, сыну человека, которого давно знал.

В официальные федеральные структуры, кстати, я пошел, последовав совету отца, и чувствую здесь себя на своем месте. Что называется, «замутить» собственный проект никогда не пытался, я не коммерсант. Кроме того, до сих пор боюсь подвести отца. Есть масса примеров, когда дети людей с положением косячили и бросали тень на родителей. Мне не нужно лишней головной боли, хватает слухов, что я олигарх и владею половиной Кузбасса, словно наследный принц. Якобы отец отписал мне свои акции и доли в предприятиях. Ну ведь бред же!

Считаю, что занимаюсь своим делом. Сначала было сложно, пришлось долго вникать в новую для меня сферу, знакомиться со спецификой, анализировать. Сейчас работаю по накатанному, контролируя более двух тысяч километров федеральных дорог, отвечаю за их качество. За двадцать лет трассы неузнаваемо изменились: небо и земля, если сравнивать с тем, что было. И не только у нас. Много езжу по стране и могу сказать, что в России есть дороги точно не хуже, чем в Европе. Скажем, в Белгородской области. Они не уступят немецким автобанам. В Питере реализован блестящий проект – Западный скоростной диаметр. Дорожники со всего мира приезжают к нам перенимать опыт. Понимаете? Уже не мы к ним, а они к нам!

Главная задача моего ведомства – сохранение существующих дорожных сетей, ремонты и капремонты. Из вновь построенных магистралей назову Северный обход Новосибирска протяженностью семьдесят шесть километров и внеклассный, то есть построенный по уникальному проекту, мост через Обь. Его открывал в 2014 году Владимир Путин. Бывший министр транспорта России, а сейчас помощник президента Игорь Левитин рассказывал мне потом, что Владимир Владимирович спросил его:

– А Тулеев разве не в Кемерове?

– В Кемерове свой Тулеев, – ответил министр.

– Надо, чтобы они в Сибири были везде, – заметил президент.

Конечно, мне было приятно такое услышать. И отцу я потом передал эти слова.

К тому моменту он уже болел. В 2011-м его начали беспокоить межпозвоночные грыжи, сильно осложнявшие жизнь. Специалисты порекомендовали прибегнуть к помощи хирургов. Первая операция в Германии прошла нормально, папа ходил, но потом начал набирать вес: работал очень много, на износ, и не выполнял рекомендации врачей, не соблюдал ни диету, ни режим.

Отношения зашлаковывали случайные знакомые, которые норовили через меня дотянуться до отца в надежде решить свои вопросы.

Сейчас папа старается следовать предписаниям медиков, а делать это было надо раньше. Но разве его заставишь? Пусть кто-нибудь попробует… При этом не могу сказать, что он много ел – питался нерегулярно, и при его малоподвижном образе жизни допущенных нарушений оказалось достаточно, чтобы набрать лишние килограммы, которые снова сдавили его позвонки.

Я навещал папу в маленьком городке под Мюнхеном, где его оперировали во второй раз. Кажется, это было в начале 2017 года. Уже тогда отец понимал, что придется уходить. Он хотел доработать положенный до выборов срок и сдать дела. Пока президент не назначит преемника, губернатор не может самовольно оставить регион. Это же ясно.

Когда произошел пожар в «Зимней вишне», я находился в Москве. Только-только прилетел на совещание. Двадцать пятое марта пришлось на воскресенье. Всю рабочую неделю был очень занят, а в выходные сразу отправился к отцу. После операции на позвоночнике прошло не так много времени, и папа передвигался с большим трудом. До полного выздоровления было очень далеко. А тут еще такая трагедия… Ему было очень тяжело. И не только, даже не столько физически, как морально.

Я старался поддержать его чем мог. Говорил привычные в такой ситуации слова, дескать, ты-то здесь при чем? Не кори себя.

Хотя и сам прекрасно понимал, что это слабое утешение. Но в любом случае я не ожидал, что отца решат сделать крайним, обвинят в гибели людей, спровоцируют дикую, ничем не оправданную травлю.

В первые месяцы после трагедии я постоянно находился на связи с отцом, с мамой, приезжал к родителям в выходные. От Новосибирска до Кемерова часа три-четыре на машине. В зависимости от трафика. Федеральные дороги, повторяю, мы привели в отличное состояние.

Отец правильно сделал, что сразу ушел, написал заявление об отставке. Оставаться, чтобы оправдываться? Его в тот момент никто не слышал, посчитали бы, что вцепился в кресло, не хочет расстаться с властью. Он абсолютно верно поступил!

Должность ректора Кузбасского регионального института развития профессионального образования, которую занял отец, конечно, выглядит скромно на фоне постов, которые у него были раньше, но папе нравится общаться с людьми, читать лекции. А главное – он никому не навязывался, в институте ему действительно были рады. «Устроиться не проблема, – говорил он. – Но не хочу получать зарплату за то, что буду перекладывать бумажки с места на место. Свадебным генералом не стану».

Раньше отец любил ходить в баню, но сейчас врачи запретили. Еще ему нравится проводить время за книгой, что-то выписывать, делать заметки на полях. Вот и весь отдых, который он считает возможным для себя.

В моей жизни и в отношении ко мне других людей после его ухода с должности губернатора ничего не поменялось. Провести людей на мякине все-таки не так-то просто, они понимают, что к чему.

Пожалуй, одни из главных человеческих качеств Амана Тулеева – самодисциплина и требовательность к другим и к себе. Он невероятно тщательный, доскональный и скрупулезный. Если бы был директором торгового центра, в нем никогда не случился бы пожар. Никогда! Но на посту губернатора он не мог нести ответственность за все магазины, в которых допущены недочеты и халатность. По-моему, это очевидно.

Его мысли навсегда связаны с Кузбассом, он уже давно перестал ездить на курорты, уже не говорю про заграницу – папа бывал там только по работе или на лечении. Он любил проводить время в Мазурове. Даже в Белокурихе, куда выбирался ради пантовых ванн, ему не удавалось побыть одному, кто-нибудь обязательно подходил, чтобы поздороваться, сфотографироваться или о чем-нибудь попросить.

Отец уставал от повышенного внимания к своей персоне. Расслабиться у него получалось лишь наедине с самим собой, гуляя по лесу со скандинавскими палками. Раньше любил ходить в баню, но сейчас врачи запретили. Еще ему нравится сидеть с книгой, что-то выписывать, делать заметки на полях. Вот и весь отдых, который он считает возможным для себя.

Поэтому и с подарками ему угодить сложно: обычно я дарил ему брючные ремни, галстуки или рубашки, их шили на заказ по его размерам – фигура у отца нестандартная.

Конечно, я недотягиваю до отца – не такой требовательный, не настолько терпеливый. Так пахать, как он, не смогу никогда. Он всю жизнь вкалывал. Сколько себя помню, я еще спал, а он уже был на работе, я уже спал, а он еще не вернулся со службы. Многие его качества стараюсь перенимать, но так гробить себя на работе не хотел бы. А даже если бы захотел, не смог. И самоедство – не моя черта, наоборот, нахожу для себя оправдания, «отмазки», если вдруг что-то не клеится: ну да, виноват, но ведь исправлюсь же.

Недавно спросили: есть ли у меня какие-то претензии к отцу? Мол, из-за постоянной занятости он же наверняка чего-то тебе недодал. Как сын может в чем-то упрекать отца? Тем более такого отца! По-моему, папа проводил со мной достаточно времени. Столько, сколько мог выкроить из своего сверхплотного графика. По выходным мы ездили на аттракционы, ходили в кино, стреляли в тире, плавали в речке, ходили за грибами. Грех жаловаться! А чтобы мяч погонять, у нас была своя пацанская компания. Зачем бы взрослый участвовал в детских забавах?

Сейчас вот задумался и понял, что больше всего нашу семью, пожалуй, сплачивали пельмени, которые мы все вместе лепили по воскресеньям. Моей обязанностью было накрутить мяса на всю семью и чтобы еще на соседей хватило, которые заглянут в гости. Мама раскатывала тесто и лепила, отец тоже подходил – слепит несколько штук, вроде отметится, поучаствует в общем деле…

Пельмени мы не морозили, ели сочными, свежими. Мама варила щедро, ставила дымящуюся тарелку на стол, и каждый брал сколько хочет. А в следующее воскресенье все повторялось сначала.

Еще больше пельменей – целые тазы! – лепили с бабушкой и дедушкой перед Новым годом. Их уже замораживали, раскладывали по наволочкам и вывешивали за окно. На все праздники хватало.

До сих пор обожаю пельмени. Теперь их лепят жена с тещей, а я отвожу в Кемерово угощать своих. В наших краях без всего можно обойтись, а вот без пельменей – нет. Отец со мной согласен, хотя ему сейчас и пельмени можно есть только по праздникам…

ВАЛЕНТИН МАЗИКИН

Первый заместитель губернатора Кемеровской области в 2001–2013 годах

Для меня Тулеев не друг, а губернатор

Борис Ельцин назначил Тулеева губернатором области в июле 1997-го, когда народ Кузбасса бурлил. Аман Гумирович начал форсированными темпами формировать команду и обратился в Москве в профильное министерство с просьбой порекомендовать ему в замы компетентного человека, который поможет в управлении угольной отраслью.

Приватизация шахт и угледобывающих компаний началась еще в первой половине девяностых, пакет акций распределился следующим образом: сорок процентов отдали трудовому коллективу, двадцать пять – руководству, оставшиеся тридцать пять оставались у государства. Рабочий люд жил плохо, мужики были готовы за бутылку водки расстаться с причитающейся долей. Ее могли запросто отобрать и за прогул. Да и государство вскоре скинуло свои тридцать пять процентов. Этой ситуацией воспользовались почти все гендиректора, за короткое время превратившиеся, по сути, в олигархов. И меня, сказать по совести, ждала такая же перспектива, если бы не Тулеев, которому понадобился заместитель в областном правительстве.

В Кузбасс прилетел замминистра топлива и энергетики Анатолий Яновский, собрал гендиректоров шахт и угольных объединений, среди которых я был старостой, и они дружно проголосовали за мою кандидатуру. Никому не хотелось идти на должность вице-губернатора с маленькой зарплатой и кучей проблем, когда впереди маячили реальные миллионы. И не рублей, а долларов. Я, врать не стану, тоже не соглашался, упирался как мог, но Яновский давил. Ему-то надо было отчитаться перед Москвой. Он доложил наверх, что дело сделано, а из Москвы, в свою очередь, просигналили Тулееву: забирай Мазикина.

Никогда до той поры с Аманом Гумировичем я не общался, видел его лишь на фотографии. Мне своих забот хватало, в то время фактически я уже нес ответственность за весь Ленинск-Кузнецкий: инфраструктура, жизнеобеспечение города находились в ведении производственного объединения «Ленинскуголь», являвшегося градообразующим предприятием. Из ста тысяч жителей восемьдесят тысяч так или иначе находились в моем подчинении. Остальными двадцатью тысячами – милицией, врачами и учителями – «командовал» мэр города.

Я не политик, всю жизнь трудился на производстве. Впрочем, как и мои родители, бабушка с дедушкой. После школы задумал было изменить семейной традиции, поскольку мечтал стать офицером, хотел Родину защищать. Поехал в Омск, в Высшее общевойсковое командное училище имени Фрунзе, но некстати заболел и пропустил вступительные экзамены. Вернулся домой не солоно хлебавши и узнал, что успеваю подать документы в Кузбасский политехнический институт. Выбрал профильный факультет – горный. Поступил и почти сразу женился. Девушка с соседней улицы вот уже пятьдесят лет как моя жена – Людмила Ивановна.

После института началась работа в Ленинске: был горным мастером на шахте «Журинка-3», последовательно прошел все ступени на «Комсомольце» – вплоть до главного инженера и директора шахты. В конце меня назначили техническим директором объединения «Ленинскуголь», а затем на общем собрании выбрали гендиректором.

Предложение стать замом Тулеева я получил, будучи уже зрелым пятидесятичетырехлетним мужиком, доктором технических наук, дважды академиком.

В то время в Кузбассе закрылось порядка сорока шахт, а в Ленинске-Кузнецком, где руководил я, – ни одной. Наше объединение добывало энергетический уголь, это было его единственным недостатком. Отечественные металлургические заводы за кокс рассчитывались живыми деньгами. Пусть и не полностью, но пятьдесят процентов давали. Зарубежные компании могли и того больше дать. А за «энергетику» никто ничего не платил. Новосибирск, Омск, Томск, Хакасия разбирали наш уголь, а взамен в лучшем случае присылали мебель из ДСП, обувь, колбасу да прочую продукцию местных сельхозпредприятий. Случалось, в забастовочные годы вместо зарплаты мне приходилось выделять людям одного поросенка на четверых.

Приехав первый раз к Тулееву, я наотрез отказался быть его замом. Разные обоснования придумывал, почему не могу перебраться в Кемерово. На любые мои доводы Аман Гумирович отвечал фразой: «Все решим!»

Тем не менее я уехал, не дав согласия, и вскоре получил от Амана Гумировича телеграмму. Дескать, жду. Я сделал вид, что депеша адресована не мне, попросту постарался ее не заметить, но, когда вернулся из очередной командировки в Новосибирск, обнаружил в приемной второе послание от губернатора. Давил на меня Аман Гумирович мощно! После третьей телеграммы мужики мне сказали: «Петрович, ты с Тулеевым не шути – обидится, туго тебе будет жить». Что делать? Попал я в капкан.

Поехал в Кемерово, встретился с будущим начальником. «Аман Гумирович, если уж идти в вашу команду, назначайте первым заместителем, я весь Кузбасс знаю!» Тулеев ответил в том духе, что первый зам пока есть, поработай год, а там посмотрим.

Действительно, календарный год закончился, и в 2000-м Тулеев назначил меня вторым первым заместителем. Чтобы, значит, слово сдержать и никого зря не обижать. Коллега Сергей Берестнев отвечал за промышленность и экономику, а я – за уголь и энергетику. Еще через год Аман Гумирович сделал меня единственным первым замом. На долгие тринадцать лет я взял на себя промышленность, ЖКХ и строительство Кузбасса. Все эти годы отрасли успешно и слаженно работали в связке…

Тулеев был диктатором в хорошем смысле: хотел, чтобы все ему подчинялись, но ради благого дела. Будешь добрым и ласковым, тебя тут же сожрут.

Тулеев был в почете, народ его уважал. Я как мог помогал. Конечно, возникали трения: Аман Гумирович мог в чем-то не разобраться, накричать лишний раз или упрекнуть не по делу. Но он чувствовал, если перегнул палку, и умел сглаживать обиды. Вызовет, скажет: «Давай забудем, работаем дальше». По отношению ко мне всегда поступал порядочно. Тем не менее дважды я пытался уйти из-за несовпадения характеров. Подавал заявления об отставке. Окончательно ушел, когда взглянул на себя в экране телевизора и понял, что уже старый стал, с таким животом выходить на люди совестно.

Проблема в том, что очень уж много у нас праздников. Тулеев всегда проводил их торжественно, собирал людей, руки жал, грамоты вручал, медалями и почетными званиями награждал. Если выходишь к народу, должен быть боевым, подтянутым, а я уже покрылся морщинами. Когда губернатор уезжал в командировки, парады вместо него принимал я.

Девятого мая 2010-го взорвалась шахта «Распадская». Сразу стало понятно, что жертв много. Тулеев тут же отправился в Междуреченск, я вместо него стоял на трибуне в Кемерове и думал, что пора уже мне уходить. Тогда не получилось, а спустя три года произошло событие, подстегнувшее меня сделать решительный шаг.

В 2013-м День шахтера проходил в моем родном Ленинске-Кузнецком. Каждый август для проведения главного профессионального праздника Кузбасса выбирали один из городов Кемеровской области, которому в течение года оказывали мощную финансовую помощь, вкладывая средства в развитие инфраструктуры и социальной сферы. В Ленинске были запланированы строительство огромного оздоровительного комплекса и реконструкция площади для проведения торжеств.

А потом появилась возможность за счет «Газпромнефти» возвести в области еще и ледовый дворец. Его я тоже отдал родному городу. Гулять так гулять! Тулеев узнал и начал возражать: «Давай дворец построим в другом месте, Ленинску шибко много будет». Я не соглашался, приводил аргументы, что деньги уже начали осваивать. Действительно, понимая, что объект могут отнять, я работал быстро, и когда губернатор хватился, строители уже успели вырыть котлован и залить фундамент.

За несколько дней до праздника позвонил мэр города: «Валентин Петрович, на сессии принято решение назвать площадь торжеств вашим именем». Я стал отказываться. Площадям обычно присваивают имена умерших людей, а я-то живой! Пошел к Тулееву: «Аман Гумирович, как быть?» – «А что? Нормально! – сказал губернатор. – Пусть называют». «Тулеев не против», – передал мэру мнение старшего по званию.

Накануне празднования Тулеев отправился в Ленинск с проверкой. Он всегда так делал. Объехал весь город, там работали в авральном режиме, еще не везде убрали мусор, кое-где не до конца положили асфальт. Обычная история! Так бывает всегда. Перед приемом гостей в доме наводят лоск до последней секунды. Любая хозяйка подтвердит!

И Тулеев, конечно, это знал, но в тот раз, вернувшись в Кемерово, губернатор устроил мне разнос, никаких возражений слушать не захотел. У Амана Гумировича есть обидная для подчиненных манера выговаривать при посторонних. Мне шестьдесят семь, а он отчитывал жестко, как мальчишку, в присутствии молодых. Оставил бы одного и отодрал, я слова не сказал бы. Ведь ясно, что молодежь, видя такое поведение начальника, тоже начнет относиться ко мне с пренебрежением, без должного уважения. Откровенно говоря, я обиделся и уехал в Ленинск. Вместе с мэром мы все там прибрали, подкрасили.

А в День шахтера с утра я провел награждение ста пятидесяти восьми лучших горняков и уехал из города.

Тулеев же, наоборот, прибыл туда проводить праздник. Площадь моего имени открыли, а поздравлять некого. «Где Мазикин» – спрашивает. Нету Мазикина. А я тем временем поехал в Таштагол, где обрушился угол жилого дома, пострадали три квартиры, погибли женщина и ребенок.

В первый рабочий день после праздника Тулеев собрал замов, налил всем по рюмке, поблагодарил за хорошую подготовку и достойное проведение Дня шахтера. Я отозвал его в сторону и сказал, что есть разговор. Сели за стол, и я сказал: «Отпускай меня. Пора». – «Иди в отпуск, вернешься, решим».

Выйдя после каникул, я написал заявление по собственному желанию. В этот раз губернатор не стал отговаривать.

– И куда дальше?

– Аман Гумирович, не знаю. Собрался отдохнуть.

– Неужели будешь дома сидеть? Книги, что ли, пиши.

– Да кто их читать-то будет? Сколько людей нынче издает мемуары, которые даром никому не нужны.

– А как же будущие поколения?

– Через десять лет забудут, как нас звали…

И это правда. Спроси сейчас даже у коренных жителей, кто возглавлял Кузбасс до Тулеева, лишь некоторые назовут Михаила Кислюка. А ведь здесь работали настоящие партийные громады! Афанасий Ештокин, Николай Ермаков… Сам уже никого толком не помню. Молодежь живет сегодняшним днем. И это, наверное, правильно. Летописи нужны разве что для архива.

На Амана Гумировича у меня обиды нет. Он одновременно и жесткий, и щедрый. Сам вкалывал, так что имел право спрашивать с других.

Ушел я в «Кузбассразрезуголь». Аман Гумирович помог с трудоустройством, позвонил руководству. Дали мне кабинет, машину, зарплату и должность советника гендиректора. Компания эта закрытая, людей подбирают тщательно, для меня нашлась только разовая работа: поехал – выполнил.

Я не выдержал невостребованности и ушел.

И с кафедры Кузбасского политехнического института тоже уволился.

Тулеев, бывало, звонит:

– Чем занимаешься?

– Сижу на диване…

Оглядываясь на пройденный путь, думаю, олигарх из меня все-таки вряд ли получился бы. Не умею крутиться, покупать и продавать с выгодой. А отработав замом губернатора, принес области пользу, народ, кажется, меня уважал. Наград на своем посту заслужил немало: ордена «За заслуги перед Отечеством» IV степени, Александра Невского, Почета, медаль «За спасение погибавших», польский орден Почета… Я знал почти всех членов правительства, многих сенаторов и депутатов Федерального Собрания. И меня знали многие. Жизнь прожил интересную, на максимуме возможностей, и ни о чем не жалею.

И на Амана Гумировича у меня обиды нет. Он одновременно и жесткий, и щедрый. И сам вкалывал, так что имел право спрашивать с других. Его слушались и милиция, и прокуратура, и облсовет народных депутатов – все. Тулеев был диктатором в хорошем смысле: хотел, чтобы ему подчинялись, но ради благого дела.

Выйди Тулеев в тот момент к людям, они порвали бы его, и милиция не спасла бы. А за что? Для него это такое же горе, как и для всего Кузбасса.

Часто размышлял над манерой его правления, и думаю, иначе было нельзя. Будешь добрым и ласковым, тебя моментально сожрут. Часто ездил вместо Тулеева на заседания совета Сибирского федерального округа, в который входят десять регионов. Многих губернаторов старой формации видел и могу сказать, что все они похожи: хитрые, гонористые, лесть любят. Все непростые. У молодого поколения руководителей отношения с подчиненными совсем иные. Как-то из-за непогоды приземлился у нас тогдашний красноярский губернатор с командой. Тулеев отправил меня оказать залетным гостям дружественный прием. Так сказать, по-соседски. Организовал я стол, баньку и понаблюдал, как Александр Хлопонин запросто общается со своими: Миша, Гриша… Сплошная демократия! Вместе парятся и песни под гитару поют. Не то что у нас с Тулеевым. Для меня Аман Гумирович не друг, а губернатор. Он умел себя поставить. Я с ним в бане ни разу в жизни не был. До такого не доходило!

Тулеев не прощал проступки и подставы, связанные с работой. Если попросил, а человек плюнул и не сделал, убирал от себя. И грехи не списывал по дружбе. Знаю, расставался даже с теми, с кем вроде бы дружил семьями. Не было у него во власти ни с одним подчиненным близких отношений.

Аман Гумирович очень переживал за то, как будут судить о его области. Зарплату среди всех сибирских регионов положил самую низкую и себе, и нам. А еще приказывал замам и начальникам департаментов на личные деньги покупать и сажать сосенки, расставлять в скверах именные лавочки. Я уходил с должности с окладом сто тысяч рублей. А у соседей рядовые вице-губернаторы получали не менее двухсот пятидесяти. Тулеев чуть не каждое утро на планерке стращал нас: «ФСБ мне предоставила сведения, что некоторые из вас получают вторую зарплату в угольных компаниях. Не дай бог подтвердится, посажу!»

С 1985-го по 1998-й я работал на крупных должностях в угольной отрасли. Пятнадцать лет был первым замом губернатора области. Что нажил за эти годы? Коттедж, построенный по типовому проекту, и «Тойоту Праду». У жены Людмилы Ивановны есть двухкомнатная квартира в Кемерове. А больше ничего – ни яхт, ни самолетов, ни вилл. Правда, Тулеев провел через Совет народных депутатов Кемеровской области решение, и я получаю пенсию в размере не менее семидесяти процентов от среднего заработка в обладминистрации. На таблетки хватает. А выбрал бы путь олигарха, может, давно бы обанкротился и ходил с протянутой рукой. Никогда не знаешь, как жизнь сложится.

Тулеев не прощал проступки и подставы, связанные с работой. Если попросил, а человек плюнул и не сделал, убирал от себя. И грехи не списывал по дружбе.

Тулеев держал регион суровой рукой. Благодаря этому многое решалось. Драл всех подряд, хотя, может, и не следовало так жестко. С другой стороны, действовал не только кнутом, но и пряником. Мог от души поблагодарить, наградить, сказать хорошие слова, поговорить по-доброму. Интересовался, как дела в семье, помогал решать проблемы, выручал, хлопотал. Когда ко мне обращались люди, передавал их просьбы Тулееву: одному почку пересадить, другому ребенка на реабилитацию отправить, и Аман Гумирович никогда не оставался в стороне, сразу включался. Его отзывчивость не зависела от времени, проведенного в совместных застольях. Да мы и не выпивали вместе никогда. Если у него шло мероприятие, я сидел в администрации на страже – кто-то же должен смотреть за порядком в Кузбассе. Посчитал: в общей сложности года полтора был и. о. губернатора: во время предвыборных кампаний, когда Аман Гумирович шел на президентство, переизбирался в губернаторы. Во время его длительных болезней рулил тоже я.

Не уверен, что политические амбиции Тулеева оказались полезны для области, здесь пахать надо было каждый день, ни на что постороннее не отвлекаясь. А он хоть и пахарь и отменный хозяйственник, но не мог остаться в стороне от политических баталий.

Позиции у него в регионе были очень сильные, пока он не заболел года четыре назад. У Амана Гумировича серьезная межпозвоночная грыжа, защемление нерва. Объяснить природу его болезни не смогу, в буквальном смысле тяжести Тулеев не таскал, бездумно никогда не пил. Наверное, болезнь случилась от нервов. Он мучился долго, а операцию не делал. Ему предлагали поехать в Москву подлечиться, потом в Кемеровской области оказались врачи из Германии, которых привезла для своих сотрудников компания СДС. Немецкие специалисты вели прием рядовых граждан в местной больнице, тяжелых увозили на лечение в Германию. Посмотрели и Тулеева и настояли на операции.

Ко мне обращались люди, передавал их просьбы Тулееву: одному почку пересадить, другому ребенка на реабилитацию отправить, и он никогда не оставался в стороне, сразу включался.

На мой семидесятилетний юбилей Аман Гумирович пригласил в администрацию, собрал новых замов, многих из которых я уже не знал, и при них вручил мне орден Почета Кузбасса. Сказал, чтобы я непременно присутствовал и на совещании облсовета, посвященном большому празднику – семидесятипятилетию Кемеровской области. Я пришел. За сценой накрыли стол, Тулеев посадил рядом с собой, заметил, что не пью.

– Врачи запретили и алкоголь, и сигареты, – объяснил я.

Посидели и поговорили мы тогда в последний раз. Потом замом к Тулееву пришел Цивилев, а вскоре случился пожар в «Зимней вишне». Ехать и утешать Амана я смысла не видел, без меня есть кому это делать. Президент Путин вот приехал, поддержал.

Не по делу взялись долбить губернатора, считаю. Откуда ему знать, что какие-то пожарные за взятку поставили подпись, не проверив объект. Этим должны заниматься те, кому положено, – полиция с МЧС.

Беда Тулеева в том, что задержался он на своем посту. Надо было пораньше уйти. Если взять историю страны, все «пересидевшие» правители, начиная с Ивана Грозного, уходили плохо. При всем том, что Тулеев очень много сделал для Кузбасса, народ его любил, а Кремль уважал, время берет свое, оно безжалостно. И люди видели, что некогда матерый глава стал старым, болеет. Более всего наша старческая немощь вызывает протест у молодых. Старики более лояльны.

Наверное, Аману Гумировичу казалось, что он все делает как раньше, народ его понимает и поддерживает. С властью трудно расстаться, она дороже денег. Ушел бы, когда болезнь дала о себе знать, был бы сейчас почетным губернатором. А теперь крайне трудно вымыть из народной памяти осадок, оставленный «Зимней вишней» и многократно усиленный СМИ.

Собственными глазами видел и чувствовал, как близко к сердцу он принимал любую трагедию. И людям, попавшим в беду, всегда помогал. У него младший сын погиб, Тулеев знает, что такое потерять ребенка. По многу раз в год ездил на кладбище. Могилы матери и Андрея для него святое.

Пытаюсь поставить себя на место Тулеева: что говорить президенту, который прибыл в Кемерово после пожара? Извините, что подвел вас, не оправдал доверие? Может, и не самые уместные слова на фоне людского горя, а как по-другому?

Когда случилась трагедия, отовсюду в Кемерово понаехали бритоголовые, стояли в толпе, орали, подогревали людей. Уверен, их привезла оппозиция, чтобы разжечь костер и поднять страну на протестные выступления. Выйди Тулеев в тот момент к людям, они порвали бы его, и милиция не спасла бы. А за что? Для него это было такое же горе, как и для всего Кузбасса. Люди для него всегда были на первом месте, он очень много делал для пенсионеров, женщин и детей, вводил льготы, дополнительные выплаты. Все, что можно было, отдавал на социальные программы. Напрягал собственников, заставляя вкладывать в регион.

Не уверен, что стоит обращать внимание на тех, кто забыл о нем после отставки и отбежал на безопасное расстояние. Большинство людей вертится вокруг действующего губернатора, чтобы получить выгоду, что-то поиметь. Говорят, после того как президент позвонил Тулееву справиться о здоровье, а потом наградил орденом, многие побежали в обратную сторону. А я никогда не метался и от своего губернатора не отрекался…

Мне искренне жаль, что Тулеева задолбили, пропустив через мельничные жернова. Ушел он бесславно. Хотя достоин славы и почета.

Но уверен, по закону истории все к Аману Гумировичу еще обязательно вернется!

МИХАИЛ НАЙДОВ

Герой Кузбасса, глава Кемеровского областного общественного фонда «Шахтерская память»

Не надо плевать в спину ушедшему

Называю себя коренным кузбассовцем. Для семи поколений нашей семьи, от прапрадедов до правнуков, Кемеровская область – родная земля.

Мне довелось работать во многих городах, все-таки жизнь прожита большая – восемьдесят семь лет. В молодые годы я трудился в Киселевске начальником участка, потом стал парторгом шахты. Душа лежала к горняцкому делу, я рвался на производство, но обком не отпустил, а с партийной дисциплиной не поспоришь. В тридцать лет меня избрали секретарем Киселевского горкома КПСС. Словом, двигали быстро. Но в 1970-м мне все-таки удалось освободиться от цепкой хватки партноменклатуры. Я пошел директором на шахту «Северная» в Кемерове. Отработал на ней, потом возглавил шахту имени Ленина в Междуреченске. Затем работал начальником комбината «Кузбассшахтострой», гендиректором научно-производственного объединения «Прокопьевскгидроуголь», имея в подчинении шестьдесят четыре тысячи человек, двадцать шахт, разрезов и обогатительных фабрик, машиностроительных заводов, которые располагались в Прокопьевске, Новокузнецке, Белове. А еще были научно-исследовательские институты в Новокузнецке, Новосибирске, Прокопьевске…

В конце восьмидесятых годов случай свел меня с начальником Кемеровской железной дороги Аманом Тулеевым. Мы тогда осваивали Талдинское месторождение. «Прокопьевскуголь» совместно с «Кузбассразрезуглем» начал строить несколько шахт, в том числе Кыргайскую. Угля добывали много, а железнодорожная колея оставалась одна-единственная. И никто ничего не предпринимал, чтобы изменить ситуацию. Переговорил с Аманом, и мы решили сами выходить из положения. Я дал железнодорожникам три бульдозера, четыре вахтовки и выделил семнадцать квартир в Новокузнецке. Аман взамен начал строить второй путь. И построил!

Таким было наше знакомство. Потом настал 1989 год, шахтеры объявили забастовку, прекратив отгрузку угля. По всему Кузбассу на рельсах стоял порожняк. Ни туда ни сюда. Аман бегал по гендиректорам шахт, уговаривая начать отгрузку. И ко мне приезжал. Стачка 1989-го застала меня на посту генерального в «Прокопьевскугле». Но у меня в хозяйстве был порядок, работа не останавливалась даже во время шахтерских митингов.

Созданные на волне народного возмущения рабочие комитеты получили на выборах треть мест в облсовете и затеяли катавасию. Руководители крупнейших предприятий области – угольщики, металлурги, химики, строители – общались между собой и прикидывали, кого ставить во главе Кузбасса, чтобы противостоять этим отморозкам. Все настаивали на том, чтобы меня избрать председателем исполкома, а Тулеева – спикером областного совета. Мы упирались, поскольку Аман с большой охотой и любовью работал начальником железной дороги, а я с тем же рвением – в «Прокопьевскугле». Обоим не хотелось влезать в чужую историю, впутываться в политику.

Трижды, как в сказке, собирались генеральные директора. И каждый раз взывали к нашей совести. В итоге мы согласились с решением большинства. Прошли выборы, и катавасия началась по новой. Представители рабочих комитетов занимали трибуну, орали, скандалили и всячески тормозили обсуждение серьезных вопросов и поиск решений. Из-за этой невменяемой публики мы четыре месяца не могли утвердить бюджет облисполкома.

Рабочие комитеты, в которых порой состояли люди малограмотные, но крикливые, требовали подчинить облсовету КГБ, милицию, а деньги, на которые мы рассчитывали строить сельские дороги и овощехранилище (его остро не хватало области), отдать народу. Между нами разгорелась настоящая война. До конца года так ничего путного и не удалось сделать. Мы с Аманом подумали и решили объединить должности председателя исполкома и главы областного совета. Мне к тому времени уже стукнуло шестьдесят, а Аману еще не было и пятидесяти. «Ты молодой, – сказал я ему. – Давай оставайся». Он неохотно, но согласился. А я вернулся в бизнес и занялся созданием «Кузбассимпекса», едва ли не первого в России акционерного общества.

Раньше вся внешняя торговля углем и металлом велась через «СоюзЭкспорт», которому доставалась львиная доля вырученных от продаж денег. Основной нашей идеей была цивилизованная реализация производимой Кузбассом продукции, чтобы прибыль пополняла областной бюджет, шла на социальные программы, а не уводилась в тень.

Я снова оказался в кресле гендиректора – на этот раз акционерного общества, а Аман остался один в двух ипостасях и с удвоенной силой рубился с депутатами. Я видел: после каждого заседания у него рубашка насквозь промокала от пота.

Мы с Тулеевым по-прежнему были союзниками, областная администрация вошла в состав учредителей «Кузбассимпекса» наравне с Кузнецким металлургическим комбинатом, «Кузбассразрезуглем», другими крупными промышленными и финансовыми компаниями.

В 91-м, после развала Советского Союза, Тулеев остался председателем областного совета, а на должность главы администрации Кемеровской области назначили Михаила Кислюка, ранее работавшего замдиректора по экономике на небольшом угольном разрезе. Он толком не знал ни промышленность, ни область. Сложно пришлось Аману в это время. Взаимопонимания с Кислюком он не нашел, в итоге оставил пост в облсовете и в августе 1996-го уехал в Москву, куда его позвали министром по делам СНГ.

Аман проделал колоссальную работу. Колоссальную! Тулеевское двадцатилетие – это эпоха созидания и становления Кузбасса.

Когда летом 1997-го он вернулся в Кузбасс, экономика области была начисто разрушена. Добыча угля сократилась в два раза, до девяноста миллионов тонн в год. Шахты работали с перебоями, горняки сидели на рельсах и стучали касками, требуя выдачи зарплат. Страшное дело творилось! Выправлять ситуацию пришлось Аману.

Хозяева на шахтах в то время менялись как перчатки. Приходили люди, рассуждавшие так: мы покупаем только шахту – оборудование и уголек под землей, а ветераны, детсады, школы, поликлиники, прочие социальные объекты и программы нам ни к чему.

Несколько лет Аман потратил на то, чтобы сменить собственников. Это была сложнейшая работа: найти тех, кого можно превратить в союзников и заставить уважать трудящийся народ. Встречаясь с бизнесом, он требовал всегда одного: «Вы должны заботиться о людях, вовремя платить зарплату сотрудникам, перечислять налоги в казну и не забывать о социальных программах».

Тулеев такое пережил, что словами не описать! На него даже готовилось покушение. Наверное, он рассказывал вам об этом…

Налоги в то время не платил никто. В ноябре 1991-го Ельцин издал указ: каждое предприятие вправе вести внешнеэкономическую деятельность, продавая что душе угодно. К чему это привело? Если раньше комбинат «Кузбассуголь» объединял все марки угля и централизованно определял политику ценообразования, то теперь хозяева, получив возможность самостоятельно выходить на внешние рынки, назначали цены кто во что горазд. И в основном демпинговали, чтобы быстрее набить карман. Причем с возможностью отката наличными.

Добившись смены владельцев шахт и угольных разрезов, Тулеев стал заключать ежегодные соглашения с добывающими компаниями, добровольно-принудительно вынуждая их выделять средства на обеспечение безопасности труда шахтера, социальные программы, экологию. Его система потихонечку заработала, и – что особенно важно – постепенно начал меняться менталитет собственников.

Аман проделал колоссальную работу. Колоссальную! Тулеевское двадцатилетие – эпоха созидания и становления нашей области. И мы, кузбассовцы, счастливые люди, поскольку именно здесь у нас был такой губернатор. Поддержку населения он имел всегда.

В 2002 году умер Владимир Романов, основатель Кемеровского областного общественного фонда «Шахтерская память». Эта благотворительная организация взяла на себя заботу о ветеранах закрывшихся предприятий, которые прежде оказывались, по сути, брошенными и никому не нужными. Аман позвал меня продолжить дело Владимира Павловича, я согласился, но поставил Тулееву условие: в ежегодно обновляемых договорах с собственниками отдельно прописать строчку об оказании материальной поддержки фонду «Шахтерская память». И каждый год угольные компании выделяют нам деньги – одни пятьсот тысяч рублей, вторые – миллион, третьи – полтора. За те десять лет, что я возглавляю фонд, набиралось в среднем пятнадцать миллионов рублей в год, которые шли на помощь ветеранам.

Мы поздравляли горняков с юбилеями, выдавали каждому по тысяче рублей ко Дню шахтера. На эти же средства издавали книги «Шахтерской памяти», в которых заключена вся история Кузбасса. Выпустили уже тридцать томов. И сейчас работа продолжается.

Аман создал мощную систему поощрения за труд. Ввел звание Героя Кузбасса, учредил медали «За особый вклад в развитие Кузбасса», «За служение Кузбассу», «За веру и добро», «За воспитание детей». Долг памяти и знак уважения ветеранам, заслуженным людям он воздал даже не на сто, а на сто пятьдесят процентов. При этом, помня живых, не забывал и ушедших. После ухода Владимира Романова, Героя Социалистического Труда, руководившего прежде несколькими шахтами, трестом «Киселевскуголь», комбинатом «Кузбассуголь», Тулеев издал распоряжение присвоить имя Романова улице в Киселевске и Прокопьевскому горному техникуму, где Владимир Павлович учился. Мемориальные доски появились на домах, в которых он жил и работал.

Незадолго до юбилея Междуреченска Аман позвонил мне: «Слушай, когда мы с тобой там работали, помнишь, были же знаменитые директора, шахтеры Тихон Омельченко, Феликс Стержанов… Наверняка их дети, внуки до сих пор там живут. Давай найдем их, придумаем какие-то подарки, вспомним замечательных людей». Кузбасский совет ветеранов-угольщиков отыскал двадцать шесть родственников прославленных бригадиров и руководителей шахт. Аман отправил к ним своего зама с денежной премией от губернатора…

Приведу еще пример. В эпоху Тулеева в Кузбассе появился современный кардиоцентр, который много лет возглавлял академик Барбараш. Так вот, Тулеев настоял, чтобы в 2016 году кардиоцентру присвоили имя Леонида Семеновича.

Аман Гумирович никогда не сидел на месте, всегда рвался что-нибудь сделать для людей. И это не красивые слова, а сущая правда! Он и мне преподнес щедрый подарок к восьмидесятилетию, назвав в мою честь проспект в областном центре. Имя Найдова носит и шахматный клуб Кемерова. В 2005 году ко Дню шахтера у него появилось новое помещение. Тулеев привел на открытие глав городов области и сказал: «И вы, ребята, создавайте что-то подобное, каждый должен поддержать у себя умный вид спорта». Хотя сам Аман в шахматы не играет – не любит проигрывать. Черта характера, имеющая отношение не только к спорту.

Самым важным и значимым праздником при Тулееве стал День шахтера. Как его проводили раньше? В драматическом или музыкальном театре Кемерова проходило торжественное заседание. Приглашенные со всех городов съезжались на автобусах, слушали доклад. Одни оставались на художественную часть, другие – нет, ждали окончания концерта, чтобы на тех же автобусах выехать за город, выпить там да закусить. Все! Вот и весь праздник.

Аман придал Дню шахтера совершенно новое значение и масштаб. Теперь праздник проводится каждый раз на новом месте. Цель – сконцентрировать выделяемые на социальные программы средства областного и городского бюджетов плюс деньги собственников на благотворительность ради одного – наведения порядка в городе, принимающем торжество. «Именинник» постепенно обновлялся в течение года.

День шахтера побывал уже в большинстве горняцких городов области, кое-где отмечается по второму кругу. Сделано очень много хорошего, и люди это ценят.

Аман создал мощный регион. В Кузбассе два обновленных аэропорта, три драмтеатра (в Кемерове, Прокопьевске и Новокузнецке), один музыкальный и два кукольных театра, филармония, два цирка…

Однажды Тулеев позвонил с новой идеей: «Слушай, мне тут мысль пришла… Давай не ограничиваться торжественной частью на День шахтера. Можно ведь собрать Героев Соцтруда, Героев Кузбасса, почетных граждан – шахтеров, руководителей, ветеранов, организовать застолье, денежку вручить – тысяч по десять рублей каждому, концерт организовать. Люди повидаются, пообщаются».

Конечно, я поддержал предложение.

Аман не любил затягивать с принятием решения: «В твоем распоряжении мой первый заместитель Валентин Мазикин, организуйте это дело».

С тех пор каждый год в конце августа на базе отдыха «Притомье» под Кемеровом проводятся встречи, на которые мы собираем сто заслуженных горняков.

Знаю мнение ветеранов-шахтеров об Амане. Они по-прежнему ценят и уважают Тулеева, дружно выражают неудовольствие тем, как стараются принизить сделанное им за долгие годы. Это несправедливо и неумно.

Аман всегда говорил, что нужно успеть при жизни поблагодарить человека за сделанное. Ушло много наших знаменитых гендиректоров, бригадиров. Осталось всего ничего, пальцев на руке хватит, чтобы пересчитать. Тулеев подал идею, и про нас начали снимать документальный цикл «Легенды земли Кузнецкой». В него войдет десятка два фильмов. Про меня кино уже показали.

Тулеев в свое время распорядился бесплатно развозить овощи ветеранам, раздавать уголь тем, у кого частное жилье. В 2008 году Москва выделила средства на общественные работы, и в Кемеровской области стали делать дороги. Я позвонил Аману: «Дороги – это хорошо, но, может, часть денег потратим на то, чтобы привести в порядок кладбища?» – «Слушай, хорошая идея!» – тут же подхватил Аман. Вскоре в газетах появилась информация: «По предложению Героя Кузбасса Михаила Найдова губернатор распорядился направить деньги на благоустройство территории кладбищ в области». Моментально отреагировал!

Сейчас в Кузбассе работает новая команда. Нормально, так и должно быть. Тулеев все равно ушел бы. Знаю, что Аман Гумирович собирался оставить пост губернатора до истечения срока полномочий, просился в отставку по состоянию здоровья.

Трагедия в «Зимней вишне» ускорила и обострила уход.

У меня есть пожелание новому руководству Кузбасса. Не надо на каждом углу хаять предшественника, лучше оцените по достоинству, куда пришли: отнюдь не в разрушенный и захудалый регион, а в мощный, переживающий подъем. Вот и продолжайте начатое до вас. При Тулееве было построено и открыто более семидесяти новых, современных шахт, обогатительных фабрик, разрезов, доля обогащенного угля выросла с пятнадцати процентов до семидесяти. Попробуйте сделать лучше. Если сумеете…

Когда-то ведь нынешняя команда тоже уйдет. И что? Неужели после нее нечего будет доделывать, поправлять? Работа и новые цели всегда найдутся.

Поэтому мне не нравится, когда слышу: «В Кузбассе разрушено здравоохранение». Какая разруха, о чем речь? У нас создана замечательная кардиолечебница, работает прекрасный центр реабилитации шахтеров в Ленинске-Кузнецком. Такие еще надо поискать по России! Мощная медицина в Новокузнецке. Да, есть нехватка врачей в сельских районах, но это общая проблема по стране. Надо ее решать, а не бросаться заявлениями из серии «До нас была катастрофа, а теперь пришли мы, такие крутые, и создадим рай».

Я работал по всему Кузбассу, до сих пор сохранил обширные связи с ветеранами-горняками. Они звонят мне регулярно. И не только по праздникам. Когда поздравляют с Днем шахтера, всегда интересуюсь: «После какой рюмки звоните?» Раньше отвечали: «После пятой». Теперь признаются: «После второй». Постарели…

Но я хочу сказать о другом. Знаю мнение ветеранов-шахтеров об Амане и двух десятилетиях его руководства областью. Они по-прежнему ценят и уважают Тулеева, дружно выражают неудовольствие тем, как стараются принизить сделанное им за долгие годы. Это несправедливо и неумно. Зачем плевать в спину ушедшему?.. Это не красит, не надо так.

Мне за шестьдесят с лишним лет трудовой деятельности пришлось работать при нескольких первых секретарях обкома: Ештокине, Горшкове, Бакатине, Мельникове. Губернатора Тулеева по масштабу личности и его вкладу в развитие Кузбасса могу сравнить лишь с Афанасием Федоровичем Ештокиным.

Аман – это история славная и созидательная. От души желаю ему доброго здоровья!

ВЛАДИМИР МАКУТА

Глава Таштагольского района Кемеровской области

Подержаться за Тулеева – как до святыни дотронуться

Нас с Аманом Гумировичем на всю жизнь связала любовь к самому отдаленному уголку Кемеровской области – Таштаголу. Тулеев одинаково справедлив был ко всем территориям, но в душе, знаю, питал особенные чувства к Горной Шории. Хотя с меня спрашивал так же сурово, как с любого другого главы района, а иногда и покруче. Думаю, чтобы никто не подумал, будто у губернатора есть любимые места и любимчики. Как с детьми: строже наказываешь того, кого сильнее любишь, чтобы остальные не чувствовали себя обделенными. Но, скажу честно, если бы не «особое отношение» Тулеева, мы никогда бы не поднялись. На старте наша отдаленная и тяжелодоступная Шория заметно отставала в развитии.

В 1997-м, когда меня избрали главой администрации, Таштагол, как и сто лет назад, представлял собой медвежий угол. В его относительной удаленности от цивилизации таились свои прелести, все у нас было добротное, основательное. И люди жили такие же. Чужака не встретишь, областное начальство лишний раз нос не сунет. С внешним миром Таштагол связывала только железная дорога, об автомобильном сообщении с Большой землей оставалось лишь мечтать. Скажем, чтобы доставить к порогу родного дома купленный в Новокузнецке жигуленок, таштагольцу приходилось грузить его там на платформу, а здесь выгружать. Чтобы отправиться в отпуск на вновь приобретенном авто, надо было проделывать ту же операцию в обратном направлении: тут грузить, там выгружать.

И такая дичайшая вещь происходила относительно недавно, в девяностые годы. На дорогу до Кемерова длиной триста восемьдесят верст я закладывал двенадцать часов. Это в лучшем случае. Зимой рельсы могло замести так, что и за сутки не доберешься. Летом же в сильный дождь их подтопляло в низинах. Мы с замами передвигались по району на уазиках с ведущим передком и с комплектом цепей, увязнуть можно было легко – и в сугробе, и в весенней распутице.

Необходимые продукты и товары, в том числе скоропортящиеся: молоко, мука, овощи, яйца, которые могли в дороге прокиснуть, замерзнуть, сгнить, – доставлялись к нам по «железке». А что, если у людей день-другой не будет, к примеру, хлеба? Да они тебя на вилы поднимут! Так вот: народ в Таштаголе от голода, а районное руководство – от народного гнева не раз спасал Аман Тулеев, в те годы начальник Новокузнецкого отделения Кемеровской железной дороги. Порой он брал хитростью и смекалкой, которые не всегда вписывались в принятые в его ведомстве правила. Рисковал получить нагоняй от начальства, но в беде нас не бросал.

Когда Аман Гумирович стал председателем облсовета, то приехал в Таштагол со всеми замами – обсудить проблемы района и услышать пожелания. Мы повторили ему вопросы, с которыми год за годом безуспешно обращались к кемеровским властям: о строительстве автодороги и необходимости увеличить поставки электроэнергии.

Тулеев порой брал хитростью и смекалкой, не всегда вписывавшимися в принятые в его ведомстве правила. Рисковал получить нагоняй от начальства, но в беде нас не бросал.

Для страны девяностые были страшным временем: заводы и фабрики встали, потребность в руде и металле резко сократилась, расчеты металлургов с горняками практически свелись к нулю. Мы отгружали руду, но ничего за нее не получали. Значит, нечем было платить людям. Причем не только шахтерам, но и бюджетникам – учителям, врачам. В итоге накопились годовые задолженности по зарплате и детским пособиям, мы не могли обеспечить питание в детсадах и больницах, не на что было ремонтировать социальные объекты. Возить продукты вагонами стало невыгодно, оптовые базы позакрывались, торговля свелась к маленьким магазинчикам, каждый из которых работал сам за себя.

Назначение Тулеева губернатором Кемеровской области оказалось для нас подарком. Аман Гумирович знал и понимал Горную Шорию, территорию от Таштагола до Мундыбаша исходил, что называется, на своих двоих вслед за паровозом. Поэтому в ситуации, когда встали заводы, рудники – Таштагольский и Казский, а директор и основной акционер Мундыбашской обогатительной фабрики подписал приказ о ее ликвидации, Тулеев принял единственно верное решение. Как выживать людям, если нет альтернативы производству? Только с помощью дорожной артерии. Первое, что сделал Аман Гумирович для Таштагола, став главой области, – подписал постановление о строительстве в Горной Шории автодорог, без которых невозможно было даже думать о развитии района.

Сначала Таштагол соединили с поселком Кузедеево, и район получил доступ к Новокузнецку, а значит, и к остальным дорогам Кузбасса. С тех пор Горная Шория уже не отрезанный ломоть. Вторая очередь связала Шорию с Республикой Алтай. И мы перестали быть тупиком. Следующая задача – построить дорогу на Хакасию. Автомагистраль соединит юг Кузбасса, Абакан и Алтай, которые получат выходы к Монголии и Китаю. Это перспективно с точки зрения развития туризма и конкретно нашего горнолыжного курорта Шерегеш. Ведь большая часть лыжников приезжает к нам именно на автомобилях.

Мы стали прокладывать и внутренние дороги к отдаленным поселкам, где проживает коренное население – шорцы. Объять необъятное нельзя, по-прежнему остается немало населенных пунктов, куда можно добраться лишь по воздуху, на вертолете. С переходом на рыночные отношения каждый перелет стал обходиться в непомерную сумму. Аман Гумирович дотировал вертолет, который летает по району по сей день, доставляя продукты питания, больных и медикаменты, оказывая помощь во время паводков. Да мало ли что еще может понадобиться! Ситуации порой возникают самые непредсказуемые.

Еще одна особенность Таштагольского района: в дальних поселениях нет стационарных источников электроэнергии. Когда начинали работать, более шестидесяти населенных пунктов жили без света. Сегодня осталось тридцать шесть – тоже много, работу по электрификации ведем постоянно. В позапрошлом году подключили два поселка – Парлагол и Сокушту, в 2019-м благодаря поддержке губернатора Сергея Цивилева закрыли тему еще по двум – Тарлашке и Усть-Урушу.

В конце девяностых не было возможности не то что купить, даже отремонтировать дизель-генератор. Так, в поселке Усть-Кабырза стоял большой корабельный двигатель, но для него не было солярки. Аман Гумирович нашел решение, позволявшее этим поселениям получать электроэнергию, пусть не круглые сутки, но хотя бы по несколько часов утром и вечером. Сейчас в Кабырзу уже протянули воздушные линии электропередачи, люди живут со светом.

Но главная заслуга Амана Гумировича в том, что он смог запустить работу КМК и Запсиба. Наш район напрямую зависел от жизнеспособности этих промышленных гигантов. Заработают они – будет востребована и продукция Таштагольского рудника.

Когда восстановили производственную цепочку, не у дел оказался Мундыбаш, поскольку теперь руду перерабатывала Абагурская обогатительно-агломерационная фабрика. Тулеев принял волевое решение, предложив собственнику – ЕВРАЗу – переключить фабрику в Мундыбаше с агломерата на концентрат. Был открыт сушильный цех, чтобы зимой сырье не смерзалось, и после второго обогащения в Мундыбаше руда шла на завод. Город и поселки ожили.

Таштагол одним из первых выплатил задолженность по детским пособиям. Сейчас это кажется естественным, а в те годы подобное событие приравнивалось к исторической победе.

Мы можем говорить о туризме, лесной отрасли, золотодобыче, но жизненно важным для Таштагола остаются добыча и переработка руды, которой у нас хватит еще лет на сто. Шерегешский рудник перешел на новую технологию, там применяется самоходная техника, что на порядок изменило и производительность труда. Благодаря тому, что мы сохранили рудник в девяностые годы, сегодня у ЕВРАЗа появился интерес к его развитию.

У Тулеева феноменальное чутье, он сразу улавливает суть, и предвидит, выйдет ли из идеи толк. Повторять ему не пришлось.

Но не одной добычей жив район. Еще четверть века назад тогдашний председатель горисполкома Таштагола Николай Шатилов принял решение о создании альтернативной экономики. Так появилось АО «Шория-тур». К строительству туристического бизнеса привлекли банки, железную дорогу, собственников. Четыре тысячи отдыхающих, приезжавших к нам за зиму, считались отличным показателем. Сегодня мы принимаем за сезон более миллиона человек и знаем, что это далеко не предел.

Конечно, развитие туризма в Горной Шории выглядело в конце девяностых утопией или авантюрой. Не было денег на выплату зарплат, а мы собрались строить курорт, обустраивать трассы, открывать гостиницы. Даже некоторые таштагольцы роптали, не видя перспектив в нашем начинании в столь трудное для страны время. Помню, поднялись с Аманом Гумировичем на стареньком ратраке на уступ горы Зеленая, и я взялся рассказать ему о наших планах. У Тулеева феноменальное чутье, он сразу улавливает суть и предвидит, выйдет ли из идеи толк. Повторять ему не пришлось, Аман Гумирович моментально понял, что дело с курортом пойдет. Возможно, на решение повлияло и то, что его сын Дмитрий, будучи студентом, приезжал с друзьями кататься в Шерегеш. Я-то об этом узнал много позже, но Тулеев, видимо, принял во внимание и факт из биографии сына: молодежи здесь интересно.

В то время на склоне стояли два бугельных подъемника. Их сняли и поставили кресельный. Я думал, что нам его хватит лет на двадцать. Но стоило появиться первой «креселке», начали образовываться очереди из лыжников, и губернатор поставил задачу строить новые подъемники. Сегодня на склонах их уже восемнадцать, и все равно на пике сезона приходится постоять, чтобы подняться на гору.

Двадцать лет назад мы действовали интуитивно и спонтанно, не существовало единого плана территориальной застройки и представлений, что хотелось бы видеть в итоге. Мы были рады каждому инвестору и предоставляли для благоустройства любой приглянувшийся участок – лишь бы дело продвигалось вперед. Люди с деньгами начали строить гостиницы в меру собственного вкуса, который, честно говоря, иногда оставлял желать лучшего. Аман Гумирович приехал, посмотрел и сказал: «Стоп, сейчас понастроят сараев, что мы потом с ними будем делать?» Тулеев дал команду сделать добротную гостиницу, впоследствии получившую название «Губернаторская». Ее позже продали, с лихвой вернув деньги в бюджет. Остальным инвесторам сказали: должно быть не хуже. Критики все равно хватает, говорят, в Шерегеше не выдержан единый стиль, нет улиц. Соглашусь, сегодня все выглядит именно так, но в то время главной задачей для нас было завлечь инвестора, чтобы поправить экономику района, создать рабочие места.

Раньше у подножия горы на лавочках и самодельных табуретках сидели бабушки, торговавшие семечками, пирожками, варежками и поделками из дерева. Аман Гумирович посмотрел на этот «базар-вокзал» и распорядился: «Эта вся кустарщина никуда не годится, постройте для продавцов красивые домики». И туристам приятно, и бабушки ничего себе не отморозят. Выстроенные в ряд торговые павильончики в едином стиле и сейчас стоят. Неплохо смотрятся.

Тулеев поддержал и развитие в Таштаголе на горе Туманная Губернского центра горнолыжного спорта, который сегодня является лучшей в стране базой подготовки сноубордистов. Если Аман Гумирович принимал решение, можно было не сомневаться, что будет мощно, сильно и полезно для людей. Губернский центр – не туристический объект, а школа олимпийского резерва. А кроме того, место зимнего отдыха для таштагольцев и гостей со всех уголков России. На горную подготовку к нам приезжают и боксеры, и тяжелоатлеты.

На просьбу Тулеева помочь детям-инвалидам откликнулась компания СУЭК, и у нас стали поправлять здоровье местные и приезжие ребятишки, которые проходят реабилитацию по специальной авторской методике, зимой катаясь на горных лыжах, а летом – на роликах.

Таштагольские дети бесплатно пользуются подъемниками. Можно было бы брать деньги и за счет этого снижать дотационность района, но Аман Гумирович понимал, что моим землякам недоступны многие блага цивилизации – театры, филармонии, цирк. Значит, будем компенсировать спортом! На гору Зеленую в Шерегеше не сунешься, там правит бизнес, никто не пустит на трассу бесплатно или со скидкой пятьдесят процентов. А на Туманной в Таштаголе местные жители катаются за полцены, а дети – даром.

Тулеев поддержал развитие Губернского центра горнолыжного спорта, который сегодня является лучшей в стране базой подготовки сноубордистов.

Вдоль трасс мы поставили домики под вывеской «Губернский чай», где можно погреться и попробовать напиток, настоянный на местных травах. За это денег не берут, еще и конфеткой угостят. А началось с того, что монголы подарили Аману Гумировичу юрту. Он позвонил мне: «Володь, тебе нужна?» Как отказаться, если губернатор предлагает? К тому же я хохол – в хозяйстве все пригодится. Сначала мы поставили юрту возле музея этнографии и природы Горной Шории. Постепенно интерес к ней у народа иссяк, и юрту перенесли на гору Зеленая тоже как экспонат. И тут Аману Гумировичу, который наблюдал за спускающимися на лыжах со склона детьми, пришла в голову мысль: «А давай устроим в юрте чайную, чтобы ребятишки могли погреться, перекусить конфетами и печеньем». С этой монгольской юрты и началась традиция губернских чайных. Вскоре они спустились с гор Туманной и Зеленой и распространились по всей области.

Я многим обязан Аману Гумировичу и считаю его своим учителем. В конце девяностых специально ездил на аппаратные совещания, смотрел, как он руководит, перенимал методы управления. Тулеев всегда четко ставил задачу и жестко требовал ее выполнения. Он все держал в голове, никогда не забывал, с кого и что спрашивать. В Таштагол первое время наведывался по пятнадцать-двадцать раз за год. Сам курировал строительство дорог, проезжал по вновь проложенным участкам, встречался с подрядчиками. Да, Тулеев неотступно держал в поле зрения перспективу и упорно шел к ней, но за масштабными целями всегда видел человека.

Вот едем мы по району, следуя в дальний поселок. Вдоль обочины идут бабушки. «Остановись! – говорит Тулеев водителю. – Давай людей подвезем». Его сразу узнавали: «Аман Гумирович!» Коренные жители – шорцы, привычные ходить пешком, с радостью соглашались, их же везет сам губернатор! Это не был пиар, работа на публику, его никто в тот момент не видел, и я – очевидец – рассказываю об этом лишь сейчас, когда Тулеев ушел со своего поста. Единственное, что заставляло Амана Гумировича так поступать, – уважение к людям, желание помочь и поддержать.

В другой раз мы облетали территории во время лесных пожаров. Смотрим, по улице Тургенева движется похоронная процессия. Я знал, что хоронят родственника паштыка – старосты шорцев. Взял и сказал Тулееву, мол, так и так, у уважаемого человека горе. Вертолет приземлился, мы отправились на совещание, но прежде Тулеев достал кошелек и послал помощника с деньгами к паштыку, чтобы помочь и поддержать семью ушедшего. Это дорогого стоит.

Помню, однажды были с Тулеевым в Усть-Кабырзе, обсуждали перспективы строительства музея ГУЛАГа, инициированного Аманом Гумировичем. После совещания пошли с губернатором вдоль дороги в сторону Таштагола. Идем, разговариваем. Вдруг встречная машина притормозила напротив нас. Смотрим: номера не здешние, не кузбасские, явно залетная легковушка из другого региона. Водитель приоткрыл дверцу и спрашивает: «Мужики, как доехать до Кабырзы?» Потом повнимательнее посмотрел в нашу сторону и добавил: «Здрасьте, Аман Гумирович!» Губернатор поздоровался и объяснил дорогу. Позади нас шел Николай Шатилов, депутат Госдумы от Таштагола, и он услышал слова, сказанные водителем соседу, видимо, такому же приезжему: «Елки-моталки! На край света забрались, а тут Тулеев прогуливается!»

Благодаря тому, что Аман Гумирович помогал решать наши проблемы, не хвастаясь, скажу, что сейчас район крепко стоит на ногах, уже и новый губернатор Сергей Цивилев поставил Шорию на третье место по эффективности управления.

В Таштаголе Тулеева все считают своим. А уж в Мундыбаше каждый почтет за честь назвать земляком. Здесь все так или иначе связаны с ним, с тех пор как он руководил железнодорожной станцией Мундыбаш. Кто-то играл с Аманом Гумировичем в одной волейбольной команде, горняки помнят, как решали с ним вопросы по загрузке руды, директора школ и детских садов с его помощью отправляли отдыхать детей.

Много полезного в работе руководителя я перенял у Амана Гумировича. Как и он, я открыт для общения, стараюсь не откладывать в долгий ящик вопросы, с которыми ко мне обращаются. Тулеев едва услышит о проблеме, сразу снимает телефонную трубку и задействует все нужные инстанции для ее немедленного решения. Независимо от того, одного человека касается проблема или города.

Однажды рассказал Аману Гумировичу про парня-афганца Игоря Карачева, живущего в рабочем поселке Каз. Игорь получил на войне тяжелые ранения: нога ампутирована, глаз поврежден. «Пошли к нему!» – вдруг говорит губернатор. Тулеев познакомился с ветераном и его мамой, расспросил, как живут, какие проблемы, и тут же организовал для семьи благоустроенную квартиру и протез для Игоря. Таких примеров, когда он не проходил мимо и с ходу помогал наладить жизнь, не счесть.

Люди, если что не так, шли не к главе поселка, не ко мне, а сразу к Тулееву: «Аман Гумирович, есть дурак, все он делает не так, оторви ему голову». Обращались по любому поводу: сосед запустил козу в огород, спорную межу не поделили… И Аман Гумирович терпеливо выслушивал каждого, вникал в ситуацию.

Если Тулееву приходили письма из Горной Шории, они непременно начинались со слов: «Мы с вами жили в одном поселке…», «Мой отец с вами работал…».

Любовь таштагольцев к Аману Гумировичу была огромной. Помню, как-то ехали через Каз, останавливаться не планировали. Но люди прознали, что мимо поедет Тулеев, и вышли к дороге, чтобы поприветствовать, помахать ему рукой. Аман Гумирович увидел, попросил остановить машину, вышел, мужчины, женщины обнимали его, а он – их. Я наблюдал за этой картиной и понял, что подержаться за Тулеева – как дотронуться до святыни, получить благословение.

В 1997-м юг Кузбасса затянуло противной едкой гарью – горела тайга. Дым шел со стороны Хакасии, мы облетали территорию на вертолетах, ища очаг возгорания. Пора было перекусить, и я предложил Аману Гумировичу заодно навестить отшельницу Агафью Лыкову, про которую писал известный журналист Василий Песков. «Ее хозяйство здесь неподалеку». Губернатор согласился: «Давай!»

Мы завернули на реку Еринат и сели на косу.

Это сейчас Агафья Карповна не чурается людей, а тогда, завидев незнакомого человека, уходила с глаз долой и больше не показывалась. Если что-то надумала своенравная отшельница, переубедить ее было невозможно. И физически, и морально она сильный, крепкий человек. Но Тулеев тоже глыба. И вот судьба свела их двоих на таежной тропинке.

Я встал чуть в сторонке и с интересом наблюдал за разворачивавшейся мизансценой. Сначала Агафья обратилась ко мне. Как к старому знакомому. Говорила гундосо, по-старославянски растягивая слова.

– Здравствуй, Владимир Николаевич.

– Приветствую, Агафья Карповна! Узнала, кого я тебе привез?

Она долго смотрела на губернатора снизу вверх – Аман Гумирович же высокий.

– Чай, Тулеев будет?

Откуда прознала?! Когда я в последний раз навещал отшельницу, еще ничего не предвещало грядущего назначения Амана Гумировича на область. И никто к ней больше не наведывался. Загадка!

Я пошел к дому Лыковой, понес привезенные продукты, а они с Тулеевым как встали на тропинке, так часа полтора с места и не сдвинулись, общались. Ему все интересно, вопросы задает, а она рассказывает. Я подошел: «Аман Гумирович, время поджимает, лететь надо, хватятся нас, искать начнут».

Тулеев четко ставил задачу и жестко требовал ее выполнения. Он неотступно держал в поле зрения перспективу и упорно шел к ней, но за масштабными целями всегда видел человека.

– Владимир Николаевич, часов-то нету, – гундосит Агафья.

Будильник, который мы ей привозили, видимо, не выдержал таежной жизни, сломался. И тут Тулеев снял с руки свой хронометр и отдал Лыковой.

«Надо этой женщине помогать», – сказал Аман Гумирович, когда летели обратно.

С той поры по поручению губернатора и при его поддержке мы по нескольку раз в год навещали Агафью Карповну, привозили продукты, инструменты, один раз взяли на борт козу. Таштагольский вертолет для таких перелетов я дать не мог: это непосильная нагрузка на бюджет. О полетах к Агафье губернатор договаривался с собственниками – «АэроКузбассом» или Сибирским деловым союзом. Аман Гумирович никогда не забывал отшельницу, с каждой оказией передавал что-нибудь вкусное и полезное.

А она в ответ слала письма с благодарностью, которые, знаю, Тулеев бережно хранил. Однажды Аман Гумирович позвонил мне: «Володь, душа болит! Как Лыкова к зиме подготовится?» Агафья Карповна стала слабеть в последние годы, она ведь лишь на год младше Амана Гумировича. «Давай соберем группу староверов и переправим к ней, пусть помогут сено запасти на зиму», – предложил губернатор.

И мы стали возить к ней единоверцев. Но Агафья – человек своенравный, не всякого примет: «Дрова не так колют, воду не так носят».

Правда, с некоторых пор сама стала просить отрядить кого-нибудь в помощь. К ней в тайгу отправлялись послушники-старообрядцы, так она и на них жаловалась: «Нехороший человек! Всю посуду мне испоганил…»

Я посмотрел, тарелки чистые, блестят, у Агафьи Карповны отродясь таких не было, она же посуду холодной водой моет. «Как испоганил-то?!» – спрашиваю. «Так “Фэри” мыл. “Фэ-э-эри”!»

«Григорий, – говорю послушнику, – разве не знаешь, что старообрядцам нельзя бытовой химией пользоваться?» Тот начинал оправдываться: «Я ведь специально отнес тарелки далеко за скалу, чтобы она не увидела. Больно уж грязные, запущенные. А Агафья все одно унюхала…»

Тулеев едва только услышит о проблеме, сразу задействует все инстанции для ее немедленного решения. Независимо от того, одного человека касается эта проблема или целого города.

Лыкова строго блюдет веру, никогда не берет конфеты, не примет использованную посуду, только новую. Штрихкоды на упаковках категорически не признает. Как-то по незнанию привез ей семена свеклы, моркови, расфасованные по пакетикам со штрихкодом. Она посмотрела: «Нет, бисово, брать не буду». Отправил помощника, чтобы пересыпал семена в платочки и подписал, где что. «Вот это другое дело». Последние лет шесть над Агафьей шефствует Московский государственный университет информационных технологий, радиотехники и электроники. Студенты помогают отшельнице заготавливать дрова, сено и кедровые шишки на зиму, убирают урожай в огороде, а между делом изучают ее быт, говор, старообрядческие традиции.

Заинтересовался Аман Гумирович и бытующими у шорцев легендами о духах. Одного из них называют йети. Считается, что он выводит к жилью заблудившихся в тайге, спасает утопающих во время половодья. Не знаю, верил ли Аман Гумирович в эти рассказы. Мы вместе осматривали пещеру, в которой, как утверждают местные жители, обитал йети. В ответвлении, где круглый год сохраняется нулевая температура, шорцы нашли волосы и лежанку из веток и травы. Кстати, добирались мы к жилищу йети от поселка Усть-Кабырза восемнадцать километров на снегоходе. Аман Гумирович за рулем, я – сзади. Тулеев и на лыжах хорошо бегал, стойка у него на лыжне профессиональная, как у настоящего спортсмена. В ту пещеру мы и депутатов водили, освещая поездки в СМИ, чтобы привлечь внимание туристов к району. Мол, у нас есть не только руда и горные лыжи, но еще и чудо природы – снежный человек.

По складу я реалист, прагматик и, если честно, не до конца уверен в существовании йети, хотя видел следы, лично знаю шорца, который божится, что встречал снежного человека. Петрович со товарищи причалили к острову, на котором собирались переночевать, поскольку боялись плыть дальше из-за сильного паводка, грозившего перевернуть лодку. Едва успели развести костер, как вышел йети. Он кричал и кидал в путников камни, заставляя покинуть остров. Петрович не тот человек, чтобы врать! Так или иначе Аман Гумирович сделал все, чтобы извлечь из истории с йети максимальную пользу для нашего района…

В первый приезд губернатора в Таштагол я попросил жену Ларису приготовить нам обед. В районе в то время не было ни кафе, ни ресторанов – перекусить негде. Аман Гумирович принял мое приглашение, познакомился с семьей. В неформальной обстановке он интересный, с неподражаемым чувством юмора собеседник, начитанный и глубокий. Помню, рассказал о невероятных свойствах воды, способной накапливать и передавать энергетику окружающего пространства. Если в доме скандалы и распри, вода заряжается негативной энергией, которой «награждает» того, кто ее выпьет. И наоборот, постояв в благоприятной обстановке, вода транслирует человеку миролюбие и спокойствие.

Много у Тулеева замечательных историй и из железнодорожной жизни. Однажды станцию Таштагол задуло снегом так, что вагоны занесло до самых крыш. И в этот момент к нам с инспекцией прибыл какой-то строгий замминистра МПС, которого сопровождал Аман Гумирович. Столичный начальник ходит по выступам крыш вагонов, стучит ногой по ним, думая, что это головки рельсов. «Совсем мало снега. Почему остановили движение поездов? Неужели не могли расчистить?!»

Да, случается такое в наших краях: порой кресла подъемников вязнут в сугробах, вот сколько наметает!

Гостя у нас дома, Аман Гумирович подружился с моим младшим сыном Николаем – немногословным, упорным в достижении цели мальчишкой. Тулеев при первом же знакомстве сказал Коле: «Ты должен стать мастером спорта! Я прослежу!» Каждый раз, приезжая в Таштагол, Аман Гумирович встречался с моим сыном. А видясь со мной, передавал ему гостинец, говоря со значением: «Это не тебе, Николаю».

Помню, как-то Тулеев не успевал к нам заехать и жена привезла детей на праздничное мероприятие, чтобы там поздороваться с губернатором. Перед выходом из дома Лариса предложила: «Коля, возьми самое дорогое, что у тебя есть, и подари Аману Гумировичу». Сын начал заниматься в горнолыжной школе и накануне выиграл свой первый кубок. Вот его-то он и выбрал.

– Тебе не жалко? – спросил губернатор.

– Жалко! – ответил пятилетний Коля.

– Может, тогда заберешь назад?

– Берите, я себе еще выиграю!

Не могу объяснить, почему с первой встречи эти двое прониклись друг к другу особым расположением. Сын всегда расспрашивал меня о Тулееве, очень переживал, когда тот заболел.

Аман Гумирович понимал, что моим землякам недоступны многие блага цивилизации – театры, филармонии, цирк. Значит, будем компенсировать спортом!

Коля выполнил норматив кандидата в мастера спорта и попросил разрешения лично сообщить об этом Аману Гумировичу, который уже оставил губернаторский пост и руководил облсоветом. В Кемерово я отправился вдвоем с сыном. Надо было видеть, как обрадовался Тулеев, когда Коля рассказал ему о своих успехах. Хотя настроение после «Зимней вишни» у Амана Гумировича было, сами представляете какое…

Не только мой сын – вся ребятня обожает Тулеева. Он никогда не приходит на встречу с детворой с пустыми руками, всегда угощает конфетами. Учредил для талантливой молодежи награду «Надежда Кузбасса». Аман Гумирович любил и умел награждать. Отмечал заслуги людей в торжественной обстановке, чтобы те почувствовали свою значимость. В День шахтера или День учителя в Кузбассе награждали не только взрослых, но и детей, которые хорошо учатся и занимаются общественной работой. «Медаль не откусишь, но душу греет сильно», – говорит Тулеев. Знаю многих таштагольцев, благодарных бывшему губернатору за то, что в свое время поощрил их детей, тем самым давая им толчок в жизни.

Про себя говорить неудобно… Но все-таки скажу, поскольку не хвастаюсь, а горжусь. Так вот: в ноябре 1999-го меня первым наградили медалью «За вклад в развитие Кузбасса» I степени. Получил ее за строительство дорог. Удостоен я также званий почетного гражданина Кемеровской области и Героя Кузбасса. Приятно, не буду скрывать.

У Амана Гумировича на все есть особое мнение. В том числе на роль личностей в истории и политике. Вот Владимира Путина он всегда уважал и признавал лидером нации. А Михаила Горбачева и Бориса Ельцина открыто критиковал, принародно высказывая им свое непонимание и недоверие. Отказался принимать орден от Бориса Николаевича – сильный поступок, который мог поставить крест на политической карьере.

В застолье Тулеев всякий раз первый тост поднимал за Россию, второй – за президента, третий – за ушедших родителей. А хвалебные речи в свой адрес произносить запрещал, просил: «Хватит, ребята, нам есть о чем поговорить».

Я уже говорил, что Аман Гумирович – человек прямой, жесткий и требовательный. Себя на работе не щадил, других не жалел, район мы сохранили и развили во многом благодаря этим его качествам. Я очень боялся подвести Тулеева. Если что-то обещал губернатору, был готов разбиться, но сделать.

Не скрою, у меня с ним случилось и несколько моментов непонимания. Аман Гумирович предлагал перейти работать в область, звал к себе первым замом, а я не соглашался. Один разговор выдался особенно жестким, но я настоял на своем. Тулеев не понял моего упрямства и какое-то время со мной не разговаривал.

Дело в том, что я сильно привязался к Таштаголу. Раньше думал уехать в Тяжин, откуда я родом, а сейчас и думать забыл. Район тяжелый, но я все в нем изучил. Для этого мало проработать пять и даже десять лет. Надо жить этими местами, чтобы, приезжая в самый отдаленный поселок, держать в голове, что было, что стало и что еще нужно сделать. И я знаю живущих там людей, и они меня знают. Даже совещание могу вести, только когда полностью контролирую обстановку и владею информацией. Пришел бы я к Тулееву, скажем, замом по инвестициям. Да я бы сам себя съел, пока разбирался, что к чему, а Аман Гумирович не стал бы ждать, не дал бы времени на вхождение в курс дела. Потребовал бы результата здесь и сейчас. Я видел, как жестко Аман Гумирович работает со своими замами, – я бы такого давления не выдержал. «Вы сами выгоните меня через короткое время. Я не сдержусь, отвечу, тут вы и рубанете с плеча», – убеждал я его. Будучи же главой района, я всегда находил с Тулеевым общий язык, не было такого, чтобы он меня оскорбил или незаслуженно отругал. Никогда!

В последние годы Аман Гумирович сильно болел, стал медленнее ходить, набрал лишний вес, но мысль осталась прежней – молниеносной. Он все просекал, все охватывал, помнил, где и к какому сроку что должно быть сделано. В любой момент я мог встретиться с ним, обсудить проблемы района, и Аман Гумирович, как и прежде, помогал их решать – никогда не отказывал Таштаголу. Он всегда был на связи, если не получалось сразу ответить, потом обязательно перезванивал и спрашивал по железнодорожному обычаю: «Володь, вызывал?»

Слышал мнение, мол, надо было ему раньше уходить, возраст и все такое. Наверное, мы – окружение Тулеева – виноваты в том, что не сказали прямо: «Аман Гумирович, пора!» Никто не осмелился. Я бы смог. Меня часто просили донести до губернатора информацию, которую сами не решались сообщить. Не знаю почему, может, робели или считали, что я человек особо приближенный. Но и я не стал предлагать Тулееву уйти добровольно. Мне кажется, люди бы не поняли, если бы он написал заявление и оставил Кузбасс. Его ведь много раз звали в Москву. Когда начинали бродить слухи, что заберут нашего губернатора, народ говорил: «На рельсы ляжем, но Тулеева не отпустим!»

Люди, если что не так, шли не к главе поселка, не ко мне, а сразу к Тулееву: «Аман Гумирович, есть дурак, все он делает не так, оторви ему голову».

Он навсегда останется моим учителем. У меня буквально крылья вырастали за спиной от его доброй поддержки. Раз в месяц я должен был с ним обязательно поговорить, а без этого словно стимул работать пропадал. Приходил к нему всегда с папкой и один за другим вытаскивал из нее вопросы, которые требовали решения, начинал с неотложных, а дальше – по мере убывания. За долгие годы уже чувствовал момент, когда у губернатора заканчивается терпение. После того как скажет: «Сколько там еще у тебя?» – можно было достать еще листок, максимум два. Как-то в Новокузнецке отмечали День металлурга. Я на въезде попал в пробку, чувствую, улицы вот-вот перекроют и до цели вовремя не доберусь. Звоню председателю облсовета Николаю Шатилову: «Ты где?» – «Мы едем с Аманом Гумировичем». – «Подберите меня. Если не попаду в вашу колонну, опоздаю к началу». Слышу, Николай Иванович обращается к Тулееву: «Тут рядом Макута стоит в пробке, давайте его возьмем». Договорились, куда мне подъехать.

Шатилов потом рассказал, что после завершения нашего разговора по телефону Аман Гумирович со вздохом произнес: «Все бы ничего, но сейчас Макута сядет к нам, достанет свою папку и начнет решать вопросы!» Я-то этой реплики не слышал, сел в микроавтобус и говорю: «Аман Гумирович, пока едем, что время зря терять…» И вытаскиваю свою папку. Они все буквально попадали со смеху. «Что я говорил?! У людей праздник, а ему лишь бы свои вопросы решить. Ну давай, что у тебя там?»

Его ведь много раз звали в Москву. Когда начинали бродить слухи, что заберут нашего губернатора, народ говорил: «На рельсы ляжем, но Тулеева не отпустим!»

Я бывал у Амана Гумировича дома, знаком с Эльвирой Федоровной. Она образец женщины, которая всегда поможет, но никогда не выйдет из тени мужа. Аман Гумирович говорит о ней с великим уважением. Когда приезжает к нам, всегда передает мне трубку поприветствовать землячку – Эльвира Федоровна родом из Мундыбаша. С сыном Тулеевых Димой у нас добрые отношения – он хороший, порядочный парень. Часто приезжал с друзьями на гору Зеленую покататься на лыжах – ребята своим примером много кому открыли путь на Шерегеш.

Застал я и Андрюшу… Его смерть стала страшным ударом для Амана Гумировича. Парк в Мундыбаше возле часовни, который они с Эльвирой Федоровной заложили в память о сыне, уже большой, сажали его всем миром. И мое дерево там есть. А всего около пятисот кедров. Это дерево прихотливое, нежное, если половина саженцев приживается, уже хорошо. В тулеевском бору отошло не более двадцати – лесники диву давались. А принявшиеся деревца уже шишки дают. Многие свои деревья подписали. Приходят теперь в парк помолиться возле часовни, постоять у своей кедрушки…

На 10 мая мы с ветеранами там проводим службу и поминальный обед. Кому можно, по рюмке выпьют, начинают разговоры, кому и как Аман Гумирович помог. Почти каждому есть что вспомнить…

Митрополит Кемеровский и Прокопьевский АРИСТАРХ

Глава Кузбасской митрополии

Благодарю Бога, что губернатором в Кузбассе был Аман Гумирович

Первый раз я увиделся с Аманом Гумировичем в августе 2006-го. Конечно, из СМИ уже многое знал о нем, всегда интересовался, что происходит в Кузбассе, ведь это моя родина.

Родился я в Кемерове, здесь же получил профессию горного инженера-открытчика, должен был заниматься разработкой месторождений полезных ископаемых открытым способом, но вместо этого поступил в Московскую духовную семинарию. Потом окончил академию, преподавал в ней, четыре года возглавлял келарскую службу Троице-Сергиевой лавры, а в 2006-м решением синода был назначен управлять Новокузнецкой и Кемеровской епархией.

Хорошо запомнил нашу первую встречу с Аманом Гумировичем. Он позвал в кабинет всех своих замов и велел им оказывать должное внимание и оперативное содействие по всем вопросам, с которыми буду обращаться. С тех пор мы стали вместе трудиться на благо Кузбасса и его жителей. Спасибо, Господи, за то, что все эти годы губернатором Кемеровской области был именно Тулеев. Не вправе рассуждать о других направлениях жизнедеятельности региона, они меня не касаются, но взаимодействие церкви и власти всегда было полным и добрым, напоминая хорошо сыгранную симфонию. Две руки работали над одним делом. Администрация заботилась о достойной жизни граждан, о том, чтобы у них была работа, возможности для достойного отдыха и воспитания детей, а мы радели о духовной жизни.

За эти годы было построено много храмов и часовен, которых в области явно не хватало. Вместе мы возвели в Новокузнецке и главный храм Кузбасса – Рождества Христова в память о погибших шахтерах. Ежедневно там совершается богослужение о благополучии горняцкого труда и поминаются имена погибших, причем не только за последние десятилетия, а за столетие. Фамилии, которые нам удалось отыскать вместе с администрацией Кемеровской области, – а их с начала XX века набралось около пятнадцати тысяч – занесли в книги-синодики.

В храме установлен поминальный крест, вокруг него – вращающийся диск с расставленными книгами-списками, которые зачитывает священник. В 2013 году храм освятил Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, специально приехавший ради этого события в Кузбасс. Тогда же прошла очень душевная, теплая встреча с родственниками погибших шахтеров.

Знаменский собор в Кемерове был достроен Аманом Гумировичем еще до моего приезда, а первое наше совместное детище – епархиальное управление Кузбасской митрополии. На его месте было чистое поле. А теперь, помимо резиденции, есть паломнический центр, музей православия, магазин церковной утвари, куда приезжают покупать кресты, иконы, предметы церковного быта, богослужебные книги со всей митрополии. Есть гостиница для священнослужителей и паломников, склад для хранения утвари.

Не вправе рассуждать о других направлениях жизнедеятельности региона, они меня не касаются, но взаимодействие церкви и власти всегда было полным и добрым, напоминая хорошо сыгранную симфонию.

При поддержке губернатора мы построили и новый корпус семинарии. Когда я только приехал в Кузбасс, студенты ютились в небольшом здании, а домовой церковью служила одна из комнат. Сейчас служба проходит в большом, величественном храме.

Мы постоянно контактировали с Аманом Гумировичем. Думаю, вряд ли в других регионах России существует столь гармоничное взаимодействие между властью духовной и светской. Из того, что мне известно, подобное можно наблюдать еще только в Саратове и Петербурге. Такой плотный контакт церкви и руководства области вносит стабильность и спокойствие в жизнь людей.

Нечего и говорить, что случившийся полтора года назад пожар в «Зимней вишне» стал ошеломляющим событием для Кузбасса. Мы живем в шахтерском крае, где постоянно сталкиваемся с трагедиями. Гибели шахтеров, к сожалению, избежать невозможно. Часто – по объективным причинам. Никакие датчики и самое современное оборудование не способны обеспечить стопроцентную безопасность горняцкого труда. Главная угроза – выброс метана, газа без цвета и запаха. Смешиваясь с кислородом, он образует гремучую смесь. Достаточно искры, чтобы произошел взрыв огромной силы. Лишь открытые угольные разработки гарантируют практически полную защищенность.

Всякое случалось у нас в регионе, но такого, чтобы в одном месте погибло столько детей, не было никогда. Сейчас, спустя время, можно более трезво осмыслить трагедию. Меня поразило, что виной всему оказался человеческий фактор. Здание бывшей кондитерской фабрики, где произошел пожар, не имело разрешительных документов, оно не было приспособлено для того, чтобы устраивать в нем торговый центр. На все прочее наслоилась еще и безответственность отдельных должностных лиц, почему-то оказались закрыты двери, предназначенные для эвакуации в экстренных случаях…

Двадцать пятого марта 2018 года я служил в Знаменском соборе. Шел Великий пост. Сначала поступила информация, что погибли два-три человека. Лишь на следующий день мы узнали реальное число погибших. И ужаснулись.

Я послал к пожарищу секретаря, чтобы он воочию оценил обстановку. После мы связались с приемной губернатора, предложили включить священников в комиссию по расследованию причин и ликвидации последствий ЧП. Надо же было успокаивать людей, потерявших родных. Многие находились в шоковом состоянии, слова утешения казались бесполезными, и все же присутствие священника, способного поддержать в минуту безысходного горя, очень важно. Помощь если не словом, то молчаливым сочувствием очень важна. Молитва, кроме того, обладает не человеческой, а Божьей силой.

Я собрал священников, которые служат в Кемерове, и составил череду совершения богослужения. Штабом по чрезвычайной ситуации стала школа № 7, расположенная рядом со сгоревшим торговым центром. Наши батюшки в течение нескольких суток каждый час совершали молебен о выздоровлении пострадавших и второй час – заупокойные богослужения о погибших.

Когда начались похороны, люди обращались в ближайший храм, где-то стоял один гроб, а бывало, что и десять…

На девятый день поминовения мы провели богослужение в Знаменском соборе, отпевали погибших и отдельно, и группами.

Через неделю после «Зимней вишни» Тулеев подал прошение об отставке, которое президент Путин удовлетворил. Подобная трагедия могла произойти при ком угодно – Петрове, Иванове или Сидорове, но случилась при Тулееве. Предусмотреть такое невозможно, и ни один руководитель не застрахован.

Вряд ли в каких-то иных регионах существует такое гармоничное взаимодействие между властью духовной и светской. Может, только в Саратове и Петербурге. Такой плотный контакт вносит стабильность и спокойствие в жизнь людей.

Аман Гумирович всегда с благоговением и уважением, трепетно относился к православной вере и ее святыням. После гибели младшего сына в автокатастрофе Рождество и Пасху он отмечал в деревянном храме в честь Ксении Блаженной. Насколько знаю, именно там крестили Андрея Тулеева. По окончании ночного богослужения – рождественского или пасхального – Аман Гумирович приезжал в Знаменский собор, где мы встречались. Хор исполнял песнопения, мы поочередно обращались с приветствием к прихожанам, раздавали детям сладкие подарки, поздравляли друг друга с праздником, ставили свечки. Потом шли в епархиальное управление на детский утренник. Учащиеся воскресных школ устраивали представления на библейские темы. Завершало все чаепитие с участием взрослых творческих коллективов, исполнявших песнопения, колядки.

Тулеева интересовали многие вопросы, касающиеся церкви. Например, как проходят выборы патриарха, кто и почему претендует на титул предстоятеля Русской православной церкви. Когда имели место известные события с предоставлением так называемого томоса об автокефалии Православной церкви Украины и образовании раскольнической структуры, Аман Гумирович обратился с просьбой пояснить суть произошедшего. Причем просил это сделать не только для себя, но и для преподавательского состава института, которым заведует после отставки. В актовом зале КРИРПО собралось много людей, мы рассказали им об истории взаимоотношений Русской православной церкви с Константинополем, о том, что проблема на Украине возникла не сегодня, а назревала уже давно.

Жена Тулеева Эльвира Федоровна, Надежда в крещении, человек верующий, православный. И сын Дмитрий посещал церковные мероприятия, крестился. Поздравления Святейшему с днем интронизации или рождения мы с Аманом Гумировичем отправляли за двумя подписями. Патриарх обязательно отвечал, передавал для Тулеева церковный календарь или икону.

Они познакомились давно, задолго до моего возвращения в Кемерово. Аман Гумирович тогда работал министром по делам СНГ, а митрополит Кирилл был, образно говоря, министром иностранных дел Русской православной церкви, председателем отдела внешнецерковных связей.

Святейший очень уважает Тулеева. Мы обратились с ходатайством к патриарху в связи с семидесятипятилетием Амана Гумировича, желая отметить наше взаимодействие по воцерковлению преподавателей. Святейший ответил положительно и наградил Амана Гумировича орденом «Слава и честь» III степени. Вторая степень у него уже есть.

Подобная трагедия могла произойти при ком угодно – Петрове, Сидорове. Но случилась при Тулееве. Предусмотреть такое событие невозможно, и ни один руководитель от подобного не застрахован.

И с теперешним губернатором Сергеем Цивилевым я много раз встречался, в частности, обсуждали, как отметить годовщину трагедии в «Зимней вишне». Проводить службу мы хотели не день в день, а накануне. Сергей Евгеньевич поддержал наше предложение. Дело в том, что 23 марта 2019-го выпало на субботу, а по уставу Православной церкви поминальными днями считаются выходные. В иные дни литургии не совершаются. Кроме того, нам показалось, что такое масштабное мероприятие лучше организовать в выходной, когда люди не заняты работой.

В девять утра 23 марта началась служба, к десяти собрались родственники погибших и пострадавших, рядовые прихожане, представители областной и городской администраций, работники социальных служб. Полный храм людей! Был и губернатор Цивилев, и глава города Середюк, и главный федеральный инспектор по Кемеровской области Колесников.

Тулеева, правда, я не видел…

Заупокойное богослужение вместе со мной совершили владыки Владимир и Иннокентий, главы двух епархий Кузбасской митрополии. Мы обратились к собравшимся со словами утешения и поддержки. На поминальной трапезе родственники погибших требовали наказать виновных в трагедии. Высказывались претензии к работе пожарных и МЧС, а в адрес администрации Кемеровской области и лично Тулеева критических слов не звучало.

На месте торгового центра сейчас разбит парк Ангелов. Первоначально хотели посадить уже большие лиственные деревья из Германии, но они, во-первых, очень нежные, к сибирскому климату непривычные, а во-вторых, очень дорогие, каждый клен пришлось бы везти на машине из Европы, что вылилось бы в космические деньги. И зимой деревья стояли бы голые, не слишком привлекательные. Поэтому решили посадить наши вечнозеленые сибирские сосны.

Парк открыли 21 сентября 2019-го. Мы освятили выполненную в классическом древнерусском стиле часовню в честь иконы Божьей Матери «В скорбех и печалех Утешение». Внутри высечены имена и фамилии всех шестидесяти погибших при пожаре. Снова пришло много людей, они плакали, благодарили за память и благоустройство территории…

В свое время Тулеев распорядился бесплатно обеспечивать углем православные храмы в Кемеровской области. Для нас это большое подспорье, зима в Кузбассе длинная и холодная.

На Знаменском соборе есть табличка, напоминающая, что построен он по инициативе и при поддержке Амана Тулеева. Никого это не смущает. Традиции увековечивать подобным образом имена заслуженных людей существуют уже на протяжении столетий. В одном доме жил революционер, в другом – писатель, над проектом третьего здания трудился известный архитектор, к созданию четвертого приложил руку государственный деятель или меценат. Отношение к людям может меняться, но таблички висят, сохраняя историческую память о выдающихся личностях. Аман Гумирович заслуживает того, чтобы на стенах храма было начертано его имя.

В свое время Тулеев распорядился бесплатно обеспечивать углем православные храмы и прочие церковные институции в Кемеровской области. Для нас это большое подспорье, зима в Кузбассе длинная и холодная. Это помощь не священникам, а всем прихожанам. Очень полезное и доброе дело, которое нынешний губернатор Цивилев, слава Богу, продолжил.

Общаясь с губернатором тогда, в марте 2018-го, я чувствовал, как глубоко он переживает. Этот крест ему нести до конца жизни.

Аман Гумирович оставил пост после «Зимней вишни». Конечно, не так он хотел уйти. Но прошлое не изменить. Тулеев заказал отдельный поминальный молебен в память о погибших. Для него произошедшее – страшная сердечная боль. Даже представить жутко: люди в воскресный день пришли в торговый центр и обрели мучительную смерть! Общаясь с губернатором тогда, в марте 2018-го, я чувствовал, как глубоко он переживает. Этот крест ему нести до конца жизни. Кузбасс для Тулеева как любимый ребенок, которого долго растил, вложив все силы – душевные и физические.

За что ему эта боль? Никто не даст ответа, кроме Бога. Придет время, и Аману Гумировичу откроется истина, возможно, лишь в будущей жизни. Вот смотрите: почти восемьдесят лет назад началась Великая Отечественная война, трагедия, унесшая десятки миллионов жизней. Время все расставляет по местам. Кто знает, возможно, война была попущением Божиим, которое следует рассматривать как благо для нашей страны. Если бы не было войны, трудно предположить масштаб репрессий, начавшихся в тридцатые годы. В Таштагольском районе Кузбасса есть Петухов Лог, где гулаговские заключенные строили железную дорогу. Человеческих костей там больше, чем шпал. В одной лишь Кемеровской области находилось три огромных полигона, где расстреливали заключенных, чьи тела сваливали в котлованы и закапывали, чтоб не осталось ни памяти, ни следа.

Если бы не война, не исключаю, расстрелянных было бы еще больше. Человек, умирая на фронте, становился героем для страны и потомков. Мученики, расстрелянные в лагерях, конечно, тоже герои, но они ушли без чувства удовлетворения, униженными и оскорбленными. В отличие от тех, кто погиб на фронте как защитник Родины.

После войны массовые репрессии сократились. Господь одним злом приостановил рост большего зла.

«Зимняя вишня» случилась не ради Амана Тулеева и не из-за него. Думаю, это вразумление для других, в чьих силах остановить еще более масштабную трагедию. Как с правилами дорожного движения: они есть, но люди не исполняют их до поры до времени, подвергая опасности свою жизнь и жизнь близких. Дескать, я тороплюсь, проеду и на красный свет, ничего страшного, и так сгодится, проскочу. После того как случается беда, начинают хвататься за голову. А что, раньше не слышали о правилах дорожного движения?!

Почему в «Вишне» погибли дети? А когда они были живы, вы приводили их в храм, просили Бога, чтобы Он сохранил ваши чада и помогал вам в жизни? Вы обращались к ангелу-хранителю? Нет. Вот Бог и оставил вас. Собственных сил человеку может не хватить, в мире слишком много зла. Вам не нужна помощь? Бог никого не неволит. Тогда почему вы начинаете взывать к Господу после трагедии?

Тема исповеди деликатна, никогда не буду допытываться, исповедовался ли, скажем, Тулеев, но знаю, что такой вопрос стоял перед ним. Я ответил, что Аман Гумирович может довериться любому священнику в храме. Думаю, он сделал выбор и совершил таинство. Тулеев – искренний человек, близко к сердцу принимающий любую трагедию, которая случилась на земле Кузбасса. Я видел многих чиновников из администрации – и прежней, и нынешней. Большинство, что называется, свечку держат в руках, а нос – по ветру. Тулеев другой. Когда произошла авария на шахте «Распадская», мы вместе встречались с родственниками погибших горняков. Они подходили и благодарили за то, что приехали, не оставили один на один с бедой. Люди понимают: в подобных ситуациях ничто так не утешает, как духовная молитва. Какие компенсации ни выплачивали бы за смерть близкого человека, деньгами потерю не возместишь. Любовь можно сохранить в памяти, а она выражается в молитве. Как еще? Нет другого способа. По крайней мере, я не знаю.

За что ему эта боль? Никто не даст ответ, кроме Бога. Придет время, и Аману Гумировичу откроется истина, возможно, лишь в будущей жизни.

Людей масштаба Тулеева редко встретишь в наше время. Патриарх Кирилл справедливо говорит, что важно думать не только о научных открытиях и новых технологиях, главное – заботиться о душе. Если не будет в ней добра и понимания, все теряет смысл. И научные достижения могут служить злу. Ведь атомное оружие изобрели умнейшие люди, но от этого ума весь мир теперь дрожит. А когда у человека доброе сердце, он вряд ли станет изощряться, конструируя смертоносное устройство.

Ответственность и искренность – очень важные черты. Если они еще подкреплены верой, можно утверждать, что перед нами достойная уникальная личность. Именно таким губернатором был Тулеев.

У Тулеева есть два ценных качества – искренность и понимание ответственности своего служения. Это давало ему право требовать с людей. Большому руководителю нельзя допускать панибратских отношений с кем бы то ни было. В семье, в окружении маленьких детей можно позволить себе попущение и поблажки, но не на службе. В противном случае произойдет трагедия, и виноват будешь точно ты. А вот ответственность и искренность – очень важные черты. Если они еще подкреплены верой, можно утверждать, что перед нами достойная уникальная личность.

Именно таким губернатором был Тулеев. Благодарю Бога за то, что мы так хорошо потрудились вместе.

ИВАН МОХНАЧУК

Председатель Росуглепрофа – Российского независимого профсоюза работников угольной промышленности

Он мужественный, он справится

Рискну предположить, что детство у Тулеева было не из легких, наверняка ему пришлось утверждаться, становиться на ноги через преодоление. Это заметно по характеру и манере поведения знаменитого кемеровчанина. В итоге сформировалась сложная личность. Не хочу обижать, но, на мой взгляд, от любви до ненависти у Амана Гумировича один шаг. Он уважает сильных, тех, кто знает, чего хочет, может за себя постоять, не пасуя перед авторитетами и сложностями. Слабые Тулееву неинтересны. Но я не из таких.

Когда вспоминаю собственные детские годы, прежде всего представляю примерзшие к доскам, белые от инея половики: за окном мороз минус сорок, а то и пятьдесят. На свет я появился в бараке северного города Инта, бывшего гулаговского поселения. На кухне в ведре вместо воды – лед. Отец с вечера натопит печку докрасна, а под утро в комнате градусов шесть тепла, в кухне – и вовсе минус. Родители работали в шахте, а чтобы прокормиться, держали кур, поросят и козу. Помимо троих своих детей, мама воспитывала еще нашу двоюродную сестру. Обязанность обеспечивать дом всем необходимым лежала на мне и старшем брате. Таскали в ведрах воду, заготавливали уголь, рубили дрова. А наведением чистоты внутри занимались сестры. В доме не было ни воды, ни туалета, мыться я бегал к отцу на шахту. Такое детство не забудешь никогда.

После школы я пошел в горный техникум. А куда еще податься в шахтерском городе? Из армии вернулся в тот же барак, где жил с родителями, женился и спустился под землю, начав путь с механика на проходке. Думаю, именно суровое детство заложило лидерские качества в мой характер, не позволив вырасти равнодушным.

Мы с Тулеевым познакомились в 1998-м. Я пришел в профсоюз с площади, со знаменитых шахтерских забастовок. Два года возглавлял ассоциацию профорганизаций угольщиков в родной Инте, в 1991-м стал заместителем председателя независимого профсоюза работников угольной промышленности России. В 1998-м стал во главе организации и в том же году участвовал в организации и проведении «рельсовой войны».

Причины у нее были сугубо экономические. Шахтеры просто-напросто голодали. Здоровому мужику перед сменой выдавали банку тушенки и непонятного вида булочку, он нес их своему ребенку, тот бежал с пайком домой, чтобы поесть самому и накормить младших братьев и сестер. А шахтер тем временем спускался в забой и, случалось, терял сознание с голодухи. Нашим инвалидам не на что было покупать лекарства, поскольку они подолгу сидели без пенсий. Люди выживали буквально за счет подножного корма, но стачка началась в районах Крайнего Севера, где нет ни ягод, ни грибов. Докатившись до Кузбасса, она приняла более жесткий характер. Шахтеры сели на рельсы, перекрыв железнодорожное сообщение между западом и востоком России.

Ельцин, по сути, бросил Тулеева на амбразуру. Наверняка делал назначение, скрипя зубами, поскольку в тот момент Аман Гумирович был убежденным коммунистом, проповедующим свободу, равенство и братство.

Пройдя «через рельсы», он проникся духом шахтерского края и понял суть нашего движения: если оно направлено на созидание, может горы свернуть, если разрушает, снесет все до основания.

Тулеев проехал по области, встретился с шахтерами и признал их требования справедливыми. Аман Гумирович пообещал сделать максимум возможного, чтобы их удовлетворить. Пройдя «через рельсы», он проникся духом шахтерского края и понял суть нашего движения: если оно направлено на созидание, может горы свернуть, если возобладает энергия разрушения, снесет все до основания.

В первые годы знакомства Тулеев был от меня, мягко говоря, не в восторге. Если его, образно говоря, направили на усмирение бунта, меня, наоборот, выбрали, чтобы я возглавил забастовочное движение. Мы оказались по разные стороны баррикад.

В конце 1998 года, когда митинговые страсти чуть утихли, прежний председатель профсоюза ушел в правительство и встал вопрос об избрании нового лидера. Тулеев приложил максимум усилий, чтобы это был не я. Он собрал делегатов, отправляющихся в Москву на съезд, и дал прямое указание голосовать против Мохначука. Мол, он не из наших, не из кузбасских. Аман Гумирович испытал серьезное разочарование, когда меня все-таки выбрали. Он вынужден был принять случившееся как данность: нравится или нет, а сотрудничать придется.

Тулеев – государственник по натуре, остро переживал за землю, за интересы страны.

Негативное отношение ко мне Тулеев пересмотрел, когда увидел наши товарищеские рабочие связи с первым вице-премьером правительства, министром путей сообщения Николаем Аксененко. Пригляделся повнимательнее и увидел наконец, что и я стою не за разрушение, а за созидание, учитывающее интересы людей. Много лет проработав на железной дороге, Аман Гумирович по-настоящему уважал и ценил Аксененко. Николай Емельянович реально помог области увести людей с рельсов. В ущерб собственному ведомству – железной дороге – он выделял деньги на погашение долгов по зарплате, участвовал в работе наших съездов. Очень жаль, что он тяжело заболел и рано ушел из жизни. Мы всегда будем его помнить.

Тулеев, будучи государственником по натуре, остро переживал за землю, за интересы страны. Поначалу ему трудно было переломить себя и согласиться с частной собственностью на угольное производство. Ведь кто только не рвался стать хозяином на шахте: военные летчики, командиры подводных лодок, даже врачи-гинекологи. Хапнуть старались все, у кого водились деньги. Но со временем случайная публика отсеялась, а кемеровский губернатор убедился, что государство не в состоянии управлять угольными предприятиями, признал эффективность приватизации и еще понял, что собственник – источник денег для области и способ решения многих вопросов. Аман Гумирович сформировал особое отношение к людям бизнеса.

Показательный пример. В 2006-м владелец Новолипецкого металлургического комбината Владимир Лисин купил «Прокопьевскуголь» и «Алтай-кокс» и прислал к нам своих сатрапов. Мы от лица профсоюза обсуждали с новыми собственниками вопросы питания, спецодежды, льгот и компенсаций для рабочих, а еще завели речь о возведении храма в память о погибших шахтерах в Прокопьевске. Наша делегация настаивала на том, чтобы бизнес выделил деньги на завершение строительства. «А мы шахтеров не убивали! И не собираемся давать вам деньги!» – заявил помощник Лисина. От услышанного горняки мигом взвились. «Или подтверждаете, что достроите храм, или завтра объявим забастовку. Понесете убытки!» – сказал я. Лисин позвонил Тулееву. «Если предупредили, что объявят забастовку, значит, объявят. Я ими не командую!» – ответил губернатор. И новый хозяин-барин приказал своим представителям договариваться с нами, но те между делом вставляли лыко в строку: «Да кто такой этот ваш Тулеев? Вот мы в Липецке поставили своего губернатора!» Я пытался урезонить: «У нас, у шахтеров, как у вас в Липецке, не прокатит».

Спустя год Лисин был вынужден продать «Прокопьевскуголь» Тулееву за… рубль. Один-единственный! Собственник не сумел найти эффективную стратегию для погашения долгов предприятия, не участвовал в решении социальных проблем людей и города. Хотя Тулеев ставил условие: задолженности закрыть. Лисин с задачей не справился и вынужден был покинуть Кузбасс не солоно хлебавши. В итоге шахты Прокопьевска кемеровская администрация передала в управление СДС – Сибирскому деловому союзу.

«Да кто такой этот ваш Тулеев? Вот мы в Липецке поставили своего губернатора!» – «А у нас, у шахтеров, – ответил я, – как у вас в Липецке, не прокатит».

Аман Гумирович в буквальном смысле формировал у собственников новую психологию, заставляя с вниманием и заботой относиться к людям.

Несколько цифр в качестве иллюстрации. Всероссийский рекорд добытого угля состоялся в 1988 году и равнялся 425,4 миллиона тонн. В системе Минуглепрома в то время работали миллион двести тысяч человек, из них половина занималась непосредственно углем. Через тридцать лет в России добывают около 440 миллионов тонн угля ежегодно и с задачей справляются примерно сто сорок тысяч шахтеров. Производительность труда выросла кратно! В советское время под землей погибало 250–320 человек в год, а в 2018-м мы потеряли двенадцать шахтеров. Стучу по дереву! По этим цифрам можно судить о росте безопасности труда. Дотаций государства в нашу отрасль нет. Такой, какая она сейчас, ее сделали собственники.

И они обязаны взаимодействовать с властью, которая уравновешивает отношения бизнеса и шахтеров. Когда рабочих сильно зажимают, что грозит социальным взрывом, местные администрации становятся на их сторону, если же слишком сильно давят горняки, власть защищает бизнес, а значит, доходную часть бюджета, развитие, перспективу. Нескончаемый процесс борьбы противоположностей. Тулеев управлял им при помощи кнута и пряника. И выжимал из собственников по максимуму.

Помню случай, когда надо было строить железнодорожный разъезд, важный для дальнейшего развития угледобычи. Губернатор и собственники приехали на закладку новой станции в марте. Холодно, ветрено. К перрону, на котором для торжественной встречи выстроили оркестр и собрали местных жителей, подъехал и тепловоз и вагон. Люди ждут, никто к ним не выходит. Проходит пять минут, полчаса, час. Наконец из салона появляются Тулеев и руководители компаний.

Аман Гумирович всячески внушал собственникам: чем больше отдадите, тем большее уважение и авторитет заслужите в народе.

– Аман Гумирович, – говорю, – народ устал ждать, замерз. Не очень красиво получается.

– Понимаю, Ваня, – отвечает Тулеев, – но ты и меня рассуди. По дороге вроде обо всем договорись, подъехали к станции, а собственники вдруг передумали подписывать документы на выделение средств. Я показал им на людей: «Если выйду и скажу народу, что отказываетесь давать деньги, обратно не уедете, порвут вас». Долго они сопротивлялись, но в итоге согласились с моими доводами.

Инвестиции по договору предполагались миллиардные. Конечно, собственники тяжело расставались с заработанным. Им бы положить денежки в кубышку, вывести в офшор, а их заставляют думать о людях, о перспективе развития Кемеровской области. Это сейчас бизнес научился мыслить масштабнее, понимать необходимость взаимодействия с государством, а тогда из него очень трудно было выбить копейку.

Не знаю, о чем собственники говорили с губернатором в вагоне, как они спорили, ругались. Знаю лишь, что после состоялась пресс-конференция, на которой Аман Гумирович, обращаясь к предпринимателям, сказал: «Вы молодцы! Настоящие государственники, приняли мужественное решение выделить деньги на развитие области. Шахтеры Кузбасса вам за это благодарны. И власть говорит спасибо!» Отобрал кучу денег и расхвалил, еще и награды областные вручил! «Надо учиться у Амана Гумировича», – подумал я тогда.

«Быть самым богатым парнем на кладбище – не самая веселая история», – сказал недавно Владимир Путин и посоветовал бизнесменам больше внимания уделять самореализации и социальной поддержке регионов.

Аман Гумирович всячески внушал собственникам: «Чем больше вы отдадите, тем большее уважение и авторитет заслужите в народе». А ведь это и есть самое главное для человека – признание людей.

Тулеев жестко защищал интересы шахтеров, в тяжелых условиях зарабатывающих свой хлеб. В некоторых случаях действовал жестоко. Если речь шла об охране труда, мерах, обеспечивающих безопасность горняков, не церемонился ни с одним собственником: или вы делаете, или я вам жизни не дам.

Мы выразили соболезнования близким, положили цветы. На улице помощник дал Аману Гумировичу горсть таблеток, он их проглотил. Смотрю, а у Тулеева по лицу текут слезы.

Если бы в угледобывающих регионах все губернаторы были как Тулеев, я как председатель профсоюза не знал бы горя. Аман Гумирович решал все социальные проблемы Кузбасса. Первым из губернаторов заключил между администрацией, профсоюзами и собственниками соглашение, в котором прописал все параметры социальной защиты. С конца девяностых мы воевали с хозяевами шахт, добиваясь, чтобы семье погибшего шахтера выплачивали миллион рублей. Собственники упорно сопротивлялись. Когда мы сели за стол подписывать соглашение, Аман Гумирович сказал: «Без миллиона не подпишу. Не убивайте людей и не платите. А если человек погиб, поддержите семью». По принятому в итоге соглашению, помимо единовременной выплаты миллиона рублей, собственники взяли на себя обязательство довести детей погибших шахтеров до совершеннолетия, ежемесячно перечисляя на их счет определенную сумму. Ребятам оплачивают кружки, летние лагеря, обучение в вузе, если не поступают на бюджет. Все это благодаря Аману Гумировичу.

К сожалению, случались в Кузбассе тяжелые, трагические ЧП. В 2004 году на шахте «Тайжина» погибли сорок семь шахтеров, в 2007-м на «Ульяновской» потеряли сто десять человек, авария на «Распадской» в 2010-м унесла девяносто одну жизнь.

По каждому случаю создавались госкомиссии, в их состав входили губернатор и руководство профсоюза. Представители федеральных структур, прокуроры с погонами брали на себя техническую часть, связанную с выяснением причин аварии, на региональную власть ложилась самая тяжелая ноша – общение с семьями погибших и распределение материальной помощи. Тулеев хлебнул сполна. Уверен, в таких передрягах и мясорубках не довелось побывать ни одному из губернаторов современной России. И я не видел, чтобы кто-то еще столь же глубоко и искренне сопереживал чужому горю, как Аман Гумирович.

Он мужественно встречал трудности и отказы в финансовой помощи для области, снова и снова привлекал профсоюзы, собственников, чтобы вместе искать решения. Он делал для людей все от него зависящее.

Я наблюдал все собственными глазами. В Кузбассе нет ни одной потерявшей кормильца семьи, куда Тулеев не пришел бы лично. Когда погибли шахтеры «Тайжины», мы вместе весь день обходили одну квартиру за другой. К вечеру их было уже семнадцать. Помню, пришли в дом, а там – зеркала завешены, посреди комнаты стоят два гроба – с пожилым шахтером и совсем еще юным. Отец и сын… Тут же бегают два пацаненка-несмышленыша, думаю, каждому полтора-два годика от силы, не понимают, что произошло. Мы выразили соболезнования близким, положили цветы. На улице помощник дал Аману Гумировичу горсть таблеток, он их проглотил. Смотрю, а у Тулеева по лицу текут слезы. Он заметил мой взгляд, похлопал по плечу: «Ну что, Ваня, пошли дальше». И мы отправились в следующую семью. Так и ходили до самой ночи, глотая слезы…

Еще раз повторю: ни один губернатор в России не прошел через такое.

Пострадавшие семьи и в дальнейшем оставались на контроле у Амана Гумировича, он встречался с вдовами, детьми, которые с нашей помощью вставали на ноги.

Наверное, не все у Тулеева получалось, как задумывалось. Для этого были объективные причины: над всеми губернаторами есть Москва, диктующая свои условия. Аман Гумирович мужественно встречал трудности и отказы в финансовой помощи для области, снова и снова привлекал профсоюзы, собственников, чтобы вместе искать решения. Он делал для людей все от него зависящее.

Мы часто и много спорили. Тулеев мог жестко высказаться, но никогда не переходил, что называется, на личности, не оскорблял человеческое достоинство. Если же чиновник допустил промах в работе, демонстрируя непрофессионализм и незнание производственных тем, губернатор без сантиментов огревал словом: «Ты тупой?! Совсем ничего не соображаешь?»

Слышал, его называли Кузбасс-баши, лично я за двадцать с лишним лет никогда не замечал у Тулеева барских замашек.

Он не любил, когда профсоюзы организовывали шествия с транспарантами и флагами: «Вы зачем мне воду мутите, Кузбасс раскачиваете?!» Тулеев считал, что административным путем способен ликвидировать все проблемные зоны. Он всегда был доступен, никогда не отказывался встретиться, при желании я в любой момент мог позвонить ему на мобильный. Конечно, делал это только в кризисных ситуациях, но факт говорит сам за себя.

Слышал, его называли Кузбасс-баши. Лично я за двадцать с лишним лет никогда не замечал у Тулеева барских замашек, хотя наблюдал его в разных ситуациях: и в Кремле на совещаниях, и за обеденным столом, где могли выпить по пятьдесят граммов. Он называл меня Ваней, спрашивал о семье, обнимал при встрече. Я видел Тулеева и во время проведения нашего главного праздника, Дня шахтера, и на парадах, но ни разу не сталкивался с проявлением в нем чванства или высокомерия. Любой работяга мог запросто подойти к губернатору и разговаривать с ним на равных. Да, к чиновникам Аман Гумирович был строг. Считаю, так и надо: если назвался груздем, то и отвечай.

Помню, присутствовал на совещании Ельцина с губернаторами угледобывающих регионов. Один мямлил что-то невразумительное про сельское хозяйство. «Ты про что мне рассказываешь? – не выдержал Ельцин. – Не перепутал, куда пришел?» Из трех губернаторов лишь Тулеев был подготовлен, докладывал четко: что нужно сделать, как, почему и каков будет результат на выходе. Аман Гумирович ответственно относился к обязанностям, готовился, прорабатывал доклады, отчеты в малейших подробностях. Еще мне импонировало то, что он никогда не выступал по бумажке, смотрел на аудиторию, чувствовал ее и понимал, доходит его мысль до адресата или нет. Если видел, что с первого раза не уловили, переключал внимание на другую тему, а потом снова возвращался к тому, что, по его мнению, должно было быть услышанным.

Сейчас все привыкли, натренировались, зная о способности президента Путина задать неожиданный вопрос. Часто был свидетелем, как другие губернаторы попадали впросак, общаясь с Владимиром Владимировичем. Для Тулеева вопросов без ответов по Кемеровской области не существовало, он был готов по всем фронтам.

Жаль мне только одного. Аман Гумирович не послушал моего совета, когда речь зашла о здоровье. Прекрасно помню, с чего начинались его проблемы со спиной. В свое время я получил в шахте травму, и однажды позвонки заклинило так, что из загранкомандировки вернулся домой на носилках: отказали ноги. Восемнадцать дней ползал, не в силах подняться.

Обсуждал я и с Тулеевым его проблемы со спиной, он советовался по поводу операции в Германии. Я рекомендовал альтернативные методы лечения, которые помогли мне. Организм способен к регенерации, самовосстановлению. Когда межпозвоночные грыжи пережимают нервные каналы, можно, воспользовавшись средствами мануальной терапии, освободить их. Я прибег к народным методам лечения и сейчас бегаю.

Аман Гумирович, увы, прислушался не ко мне, а к советчикам, рекомендовавшим хирургическое вмешательство. Сделал в Германии одну операцию, потом другую, но лучше не стало. Наоборот, в какой-то момент прижало очень сильно. Ощущая энергетику Тулеева, представляя его ум, знания, опыт, связи, умение находить компромиссы и решать вопросы, понимаю, как гнетет его физическая слабость. Она не дает ему встать в полный рост, в буквальном и переносном смысле подняться после жестоких и несправедливых ударов, обрушившихся на экс-губернатора в последнее время.

Но Тулеев сильный и мужественный, уверен, он справится. Ему не впервой.

БОРИС ГОРОБЦОВ

Президент ассоциации строительных организаций «Промстрой»

С собой в могилу ничего не унесешь

Наши пути с Аманом Гумировичем пересекались на протяжении долгих лет. Когда я возглавил трест «Кемеровопромстрой», Тулеев командовал железной дорогой и возил нам разные грузы. Потом мы оба стали депутатами областного совета.

В перестроечные времена в промышленности наступил полный раздрай. Из семи крупных строительных трестов, работавших в Кузбассе, уцелел лишь наш, но и ему приходилось туго. Накрылась оборонка, для которой мы строили заводы «Коммунар» и «Прогресс», осталось без денег село – для него мы возводили свинокомплексы, племенные фермы, тепличные комбинаты.

Еще недавно нас рвали на части, пытаясь попасть к нам в план, и вдруг оказалось, что мы никому не нужны, в пух и прах рассыпались все расчеты на светлое будущее… В этой, казалось бы, безвыходной ситуации у меня появилась идея попробовать новые технологии. Побывав в Москве, обратил внимание на первые образцы монолитного домостроения, потом отправился в Мюнхен, чтобы посмотреть, как этим методом пользуются немцы. Стал думать, как найти надежную компанию и затеять совместный проект в Кузбассе, чтобы в процессе реализации обучить своих людей.

Оказалось, в то же время Аман Гумирович на посту председателя облсовета налаживал отношения с Баварией, организовывал совместные выставки немецких достижений в Кемеровской области. Я пришел к Тулееву, обрисовал свою идею. Он сразу включился и написал в баварское правительство письмо, чтобы нам помогли подобрать хорошую компанию для совместного проекта.

Без рекомендации найти стоящего партнера крайне сложно. В результате мы первыми за Уралом, а может, и в России, освоили метод монолитного домостроения. Немцы посмотрели, что у нас стало хорошо получаться, и пригласили… строить в Германию. Чтобы поехать на работу за границу, требовалась квота. Я снова пошел к Тулееву, объяснил, что теперь не иностранцы будут у нас деньги зарабатывать, а мы – у них. И купим для Кузбасса новое современное оборудование! А главное – научимся еще чему-нибудь новому.

Аман Гумирович сел составлять очередное послание, на сей раз в Министерство иностранных дел России: просил чиновников оказать содействие. Как ни странно, нас поддержали. Где-то в архивах треста сохранился документ, разрешавший нам работу за рубежом. Снова мы оказались первопроходцами. Наши сотрудники ездили в Германию вахтовым методом, учились, что называется, с нуля. Например, директор бетонного завода месяц пахал арматурщиком, месяц – бетонщиком и лишь потом допускался в инженерное бюро.

Те, кто возвращался домой из Германии, делились опытом. И я снял видео, которое показал во Дворце культуры строителей, где собрал инженерно-технических работников, бригадиров – человек триста актива. Сопроводил отснятые материалы комментарием: «Мы все это должны освоить». А в ответ услышал: «Борис Семенович, это же космос! У нас никогда такого не будет».

Но не зря же наш прославленный земляк Алексей Леонов выходил в открытый космос. Вот и мы смогли совершить то, что еще недавно казалось трудноосуществимым.

Первыми за Уралом, а может, и в России мы освоили метод монолитного домостроения.

Пока мы набирались опыта в Германии, Аман Гумирович побывал федеральным министром, но в Москве надолго не задержался, вернулся в Кемерово губернатором. Первое время ему было не до строительства: в Кузбассе царил такой развал, что мама дорогая! Помню, он собрал нас и сказал: «Мужики, подождите немного. Сначала придется подтянуть базовые отрасли – угольную и металлургическую. Появятся деньги, вздохнем посвободнее – обязательно начнем строить».

Так и случилось.

Тулеев очень много внимания уделял строительному комплексу, развитию территорий. Перед нами открылись совершенно иные перспективы: мы работали не как раньше – домик там, домик тут, счет пошел на целые микрорайоны.

Дальше – больше! Самый крупный объект, конечно, Лесная Поляна. Любимое детище Тулеева. В 2006-м он собрал строителей и говорит: «Предлагаю реализовать в области проект города-спутника малоэтажной и среднеэтажной застройки». Мы призадумались, скрывать не стану. Идея-то глобальная, в России никто еще не замахивался на новый город. Вот так, чтобы возвести его с нуля. Замыслить подобное строительство – решение ответственное само по себе. Если ввязался, сдать назад не получится, придется доводить до ума, иначе позора не оберешься.

Тулеев стал очень много внимания уделять строительному комплексу, развитию территории, перед нами открылись совершенно иные перспективы: счет пошел на целые микрорайоны.

Тулеев задумал построить не элитный поселок, каких немало, а город для людей с разными уровнями дохода. Если денег много, можно купить коттедж. У кого возможности поскромнее, таунхаус или благоустроенную квартиру. А молодежи Аман Гумирович давал беспроцентные ссуды на двадцать лет и без первоначального взноса. Дома возводились с подземными гаражами, улицы прокладывались с широкими зелеными бульварами.

В итоге наш город-спутник признали лучшим градостроительным проектом России, он получил массу наград, в том числе самую первую «Премию развития» Внешэкономбанка, которую по поручению Владимира Путина нам вручали глава президентской администрации Сергей Иванов и председатель Внешэкономбанка Владимир Дмитриев.

Идея разрабатывалась с нуля. Мы наняли специалистов в области здравоохранения, образования, правопорядка. Каждый создавал свою концепцию идеального города, которые потом объединялись в одну. Сегодня в Лесной Поляне работают две школы, строится третья, к четырем детсадам скоро прибавятся еще два. Есть больница и многое другое.

Но дело не в развитой инфраструктуре, ей сейчас трудно удивить.

Мы ставили вопрос основательнее и глубже: будущее государства зависит в первую очередь от людей, которым в нем жить и работать. Малообразованные, безграмотные граждане ничего не достигнут, даже имея в распоряжении сказочные запасы природных ископаемых. Поэтому Лесную Поляну мы сразу строили как город инновационного будущего.

Помню, докладывал в кабинете Тулеева в присутствии всех его замов и журналистов. Потом слово взял Аман Гумирович: «Проект очень рискованный, но я знаю строительную организацию и верю ее руководителю, он ни разу не подводил нас. Если он берется, значит, и мы тоже впрягаемся и вместе идем вперед. Уверен, к нам станут приезжать, чтобы перенять опыт».

Аман Гумирович как в воду глядел, а я тогда и не думал, что проект прозвучит на всю страну и даже победит на всероссийском этапе Всемирного конкурса FIABCI Prix d’Excellence в номинации «Мастер-план: проекты комплексного освоения территорий».

Потом мы заняли первое место в конкурсе на лучший проект комплексной застройки, проведенном профильным министерством, завоевали право участвовать в международном профессиональном состязании игроков рынка недвижимости, в котором соревнуются представители более шестидесяти стран со всего мира. Этой опцией можно воспользоваться в течение пяти лет. Пока не торопимся, хотим подготовиться как следует, чтобы и в финале выглядеть достойно.

Он справедливый человек и, если видит, что люди без окриков работают, подгонять не станет. И за усилия твои всегда сторицей благодарил, награды для людей труда не жалел.

Когда с проектом знакомили первого вице-премьера Дмитрия Медведева, на месте Лесной Поляны было голое поле, мы лишь начинали закладывать первые домики. К приезду Дмитрия Анатольевича подсуетились и один закончили. И макет уже был наготове, словом, достойно презентовали Лесную Поляну высокому московскому гостю. Медведев предложил включить нас в список двадцати двух экспериментальных проектов России. Так вот: из внушительного списка воплотились в жизнь лишь два – наша Лесная Поляна и Академический квартал в Екатеринбурге. Остальные так и остались на словах и картинках.

Пока Дмитрий Анатольевич был здесь, Аман Гумирович обратился к нему с просьбой. «Со строительством мы сами справимся, – сказал он. – А вот дорога у нас проблемная, областному бюджету ее не потянуть: дополнительно нужно два миллиарда рублей». В итоге трассу, соединявшую Лесную Поляну с городом, помог профинансировать федеральный центр.

С первого дня нового строительства я решил, что буду жить в Лесной Поляне, наблюдать за ходом работ. Аман Гумирович одобрил: «Если что не так сделаешь, тебя же станут останавливать на улице и дергать за рукав, мол, это плохо или вон то». Слава богу, с претензиями ко мне не подходили, но в атмосферу города я погрузился полностью. Сначала взял себе таунхаус, потом построил дом. Сейчас у меня в Лесной Поляне живут дочь, внуки и правнучка.

А в конце лета 2019 года к нам переехал и Аман Гумирович. Тулеев заказал не слишком большой, даже скромный дом, посмотришь, никогда не скажешь, что здесь живет губернатор, пусть и бывший. «А зачем мне хоромы? – говорит Аман Гумирович. – Нам с Эльвирой на двоих хватит. И внукам есть где остановиться».

Тулеев любил приводить в пример Александра Македонского. Тот попросил, чтобы в гробу, в котором его будут хоронить, сделали отверстия для рук. Человека, покорившего весь мир, так и закопали с пустыми ладонями. Чтобы все видели: с собой в могилу ничего не унесешь.

Сегодня Лесная Поляна – бренд, а его жители – патриоты своего микрорайона. Если спросить: «Готовы ли вы поменять квартиру и уехать жить в центр Кемерова?» – думаю, большинство ни за что не согласится. Люди привыкают к хорошему, ценят безопасность, чистый воздух, доступное и качественное образование, систему общественных пространств, где можно встречаться и проводить досуг.

Лесной Поляне еще расти и развиваться. Здесь уже открылся ботанический сад, на очереди – зоопарк, аквапарк и парк развлечений. У нас две цели: создать достойное жилье для людей и сделать Поляну зоной воскресного семейного отдыха для жителей Кемерова и соседних городов Кузбасса…

Сколько лет я работал с Аманом Гумировичем, ни разу он на меня голос не повысил – не то что не обругал, даже слова резкого или грубого не сказал. Он справедливый человек и, видя, что люди работают без окриков, не подгонял, не торопил без нужды, чтобы не создавать лишнюю нервозность. И за приложенные усилия, качественный труд всегда благодарил, не жалея моральные поощрения и почетные награды для людей.

Иные, может, и скажут: «Да на кой мне твоя грамота или железячка на грудь, лучше бы денег дал!» Но знаю: большинство земляков искренне гордятся медалями, орденами и званиями, полученными от губернатора Тулеева. И детям-внукам рассказывают о признании. Аман Гумирович умел награждать так, чтобы люди чувствовали радость и благодарность.

Вспоминаю, как на строительстве кемеровского химкомбината «Азот» (мощный, к слову, объект!) мне довелось поработать с японцами. Делали мы компрессор, повозиться пришлось очень много. Упарились! Когда проводили операцию непрерывного бетонирования, мы с бригадой начали смену в восемь часов утра одного дня и закончили в десять утра следующих суток. Двадцать шесть часов без перерыва на еду и сон! Пока все не сделали, не ушли.

Через несколько дней представитель японской фирмы через переводчика попросил меня собрать всю бригаду. Когда ребята пришли, японец поклонился нам и каждому вручил грамоту из Токио. Люди были счастливы, что их труд оценили по достоинству. Я верю в действенность моральных поощрений и выступаю против того, чтобы благодарность измерялась исключительно деньгами.

Аман Гумирович, поработав министром в Москве, мог остаться жить в столице, наверняка не пропал бы.

Тулеев любил приводить в пример Александра Македонского. Тот попросил, чтобы в гробу, в котором его будут хоронить, сделали отверстия для рук. Человека, покорившего весь мир, так и закопали с пустыми ладонями. Чтобы все видели: с собой в могилу ничего не унесешь.

Аман Гумирович, поработав министром в Москве, мог остаться жить в столице, наверняка не пропал бы, нашел бы теплое местечко, но он вернулся поднимать Кузбасс и сделал очень много хороших дел.

А под конец случилось большое горе. Я про «Зимнюю вишню»…

Знаете, много лет я руковожу большим коллективом. И у нас на производстве всякое случается. Конечно, в первую очередь всегда виноват тот, кто допустил ЧП. Звеньев в руководстве много. И по цепочке отзвук трагедии и груз ответственности всегда передается наверх, даже если ты первый руководитель и не имеешь прямого отношения к тому, что приключилось где-то на нижних этажах вертикали.

Повторю, Аман Гумирович сделал очень много доброго для области, вкладывал все силы души в Кузбасс. Не так должна была закончиться эпоха его правления, тем более, знаю, в 2018-м он уже собирался уходить на заслуженный отдых…

Думаю, время расставит все по местам. Тулеев – важнейшая эпоха в жизни Кузбасса, и этого уже не изменить.

Тулеев не виноват в случившемся пожаре, но не может снять с себя вину, поскольку в тот момент он возглавлял регион, а значит, отвечал за происходящее в нем. Как и Владимир Путин, несущий ответственность за Россию. Разве президент виновен в смерти людей, погибших от взрыва газа в Магнитогорске? Нет. Но он поехал на место трагедии. Как и в Иркутскую область, где из-за наводнения в 2019-м многие лишились жилья. Взял ситуацию под личный контроль. Тяжелая ноша руководителя…

Возможно, некоторые боятся, что их осудят за лояльность к бывшему губернатору. Так у нас повелось: пока человек у руля, он в почете и уважении, едва ушел – поливают грязью. Я не отвернулся от Амана Гумировича. Думаю, время расставит все по местам. Тулеев – важнейшая эпоха в жизни Кузбасса, и этого уже не изменить.

ВЛАДИМИР РАШЕВСКИЙ

Генеральный директор, председатель правления СУЭК

Строитель второго Кузбасса

Аман Гумирович Тулеев – один из тех, о ком можно с полным основанием сказать: человек-эпоха. Он более двадцати лет строил в Кемеровской области свою модель социального государства – рисковал, ошибался, отступал, но все же доказал правильность выбранного курса.

Мы познакомились пятнадцать с лишним лет назад, в мае 2004-го. Шло формирование нашей компании, на базе которой было решено объединить активы в угольной отрасли и электроэнергетике.

В Кузбасс нас привела бизнес-логика. Чуть ранее, еще в 2001–2002 годах, СУЭК приобрела горнодобывающие предприятия в Восточной Сибири, но рассчитывать на лидирующие позиции в отрасли, не присутствуя в главном угольном регионе страны, было невозможно. Понятно, что для вхождения в Кузбасс предстояло наладить рабочий контакт с губернатором Тулеевым.

В тот момент я возглавил СУЭК и практически сразу поехал в Кемерово. Думал, знакомство ограничится ритуальными словами, вежливым разговором на общие темы. Но Тулеев моментально проявил деловую хватку, начал сыпать конкретными вопросами, требовавшими предметного обсуждения и незамедлительного решения.

Не скрою, перед встречей с Аманом Гумировичем и в ходе нашей беседы я волновался, хотя уже имел значительный опыт общения с первыми лицами регионов. Все-таки немало был наслышан о крутости главы Кузбасса. Но Тулеев отнюдь не выглядел пафосным памятником самому себе. Я увидел очень живого, деятельного и нацеленного на практический результат руководителя. Поэтому буквально нескольких минут нам хватило, чтобы наладить деловое общение.

Оно оставалось таким и в последующие годы. Тулеев все это время был энергичным и ориентированным на конкретику лидером.

Я убежден, что за последние два десятилетия никто не сделал для угольной промышленности больше, чем Аман Гумирович. И речь не только о Кузбассе, а обо всей отрасли.

Тулеев получил область в депрессивном состоянии, когда на развалинах высокоразвитого индустриального района царил экономический хаос. В 1997-м в области добывали девяносто четыре миллиона тонн угля – в два раза меньше, чем при СССР, количество безработных доходило до ста пятидесяти тысяч человек. Города-призраки, шахты-банкроты, наркомания, бандитизм, «авторитетные» руководители угольных и металлургических предприятий, нищенская зарплата врачей и учителей, казино в театрах и рынки на стадионах, развал ЖКХ и другой инфраструктуры…

А к концу губернаторства Амана Гумировича годовая добыча угля превзошла советский уровень и превысила двести сорок два миллиона тонн, было введено восемьдесят пять новых предприятий. И жизнь людей радикально изменилась!

И стиль речи у Тулеева особенный. Выступления Аман Гумирович привык строить не на формальных логических обоснованиях, а на образах.

Никто, кроме Тулеева, не сможет раскрыть секрет его популярности. Писали об авторитарности и жесткой борьбе с оппозицией, о замыкании на себе всех экономических процессов и ручном управлении… Но искать корни доверия людей в административной системе – все равно что объяснять «крымскую весну» наличием «вежливых людей». Тулеев пришел помочь рядовому человеку и в короткий срок сделал это. Он совершенно справедливо говорил, что за двадцать лет был построен второй Кузбасс.

Наша компания за это время тоже прошла большой путь. Мы же получили шахты, которые по большей части находились в крайне сложном состоянии. За пятнадцать лет проинвестировали в Кузбассе сто пятьдесят миллиардов рублей, практически полностью заменили на своих предприятиях технику, увеличили добычу в полтора раза – с двадцати четырех до тридцати восьми миллионов тонн, стали обогащать почти весь уголь, ставить мировые рекорды по производительности…

Каждый из этих результатов Аман Гумирович справедливо воспринимал и как свое достижение. Он много раз бывал на наших предприятиях, участвовал в рабочих совещаниях и торжественных мероприятиях. Это никогда не превращалось в скучный официоз. У него загорались глаза, когда он видел, что могут дать новые технологии, современная организация труда. Неоднократно бывало, что Тулеев сам начинал страстно рассказывать журналисту или московскому министру про то, как повышать безопасность и эффективность. Помню, однажды он был в главном диспетчерском центре СУЭК в Кузбассе и стал объяснять журналистам, как диспетчер отслеживает состояние процессов в шахте через подземный Wi-Fi. Причем буквально на пальцах показывал, как устроена подземная связь. Будто сам ее устанавливал и подключал! И потом на экранах диспетчера тоже демонстрировал принцип работы светофора: если все процессы в норме, индикаторы горят зеленым, когда возникло какое-то отклонение, зажигается желтый цвет, а в случае риска он сразу меняется на красный.

Аман Тулеев – один из тех, о ком можно с полным основанием сказать: человек-эпоха.

При этом не надо забывать, что развитие угольной отрасли давалось очень и очень непросто. Вместе с Тулеевым мы пережили несколько глубоких кризисов на мировом сырьевом рынке. Кризисов, похоронивших легендарные и огромные угольные корпорации в разных странах – США, Германии, ЮАР, Австралии. Кузбасс был едва ли не единственным угледобывающим регионом мира, где в те критические для отрасли годы не случилось массового закрытия предприятий и увольнения рабочих. И это во многом заслуга Тулеева.

Он практически в ежедневном режиме общался тогда с руководителями угольных компаний. Обсуждали антикризисные планы, что еще можно сделать, где поджаться, но сохранить шахты и трудовые коллективы. Одновременно Тулеев шел в федеральное правительство, обзванивал министерства, РЖД. И добивался внимания к угольной отрасли.

Кстати, он сыграл одну из главных ролей в инициативе развития Восточного полигона железных дорог – Транссиба и БАМа. Еще в 2011–2012 годах основной объем экспорта угля из Кузбасса шел на запад, в Европу. В восточном направлении грузилось не больше десяти миллионов тонн. Но Тулеев прямо-таки провидчески понял, что главные перспективы для угольщиков связаны с экспортом в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

К тому времени «Кузбассразрезуголь» и СУЭК уже построили портовые мощности на дальневосточном побережье. Другие угольные компании тоже стали их планировать. Но критически не хватало мощности железной дороги. И тогда Тулеев сказал буквально следующее: пусть эти морские порты и за пять тысяч километров, но они наши, кузбасские, в них залог развития региона. С привычной страстностью он стал писать письма и выступать с призывами расширять Восточный полигон РЖД. И в 2013 году президент Путин принял соответствующее решение. Что характерно, случилось это именно на совещании по развитию угольной отрасли в Кузбассе.

Если называть вещи своими именами, без тех решений сегодня не было бы этого сектора экономики, он попросту загнулся бы. Теперь же экспорт угля из Кузбасса на Дальний Восток вырос в пять раз – до пятидесяти миллионов тонн с гаком. Именно уголь Кузнецкого бассейна формирует основной грузопоток Транссиба и БАМа и загрузку дальневосточных портов. Благодаря ему Россия стала одним из главных игроков на азиатском угольном рынке.

Он всегда близко к сердцу принимал вопросы безопасности труда на шахтах. Для него это было глубоко личное.

Но цифры добычи, выданные на-гора миллионы тонн никогда не являлись самоцелью для Тулеева, он всегда близко к сердцу принимал вопросы безопасности труда на шахтах. Для него это было глубоко личное. И вот здесь он не шел ни на какой компромисс. Помню 2007 год, когда на шахтах «Юбилейная» и «Ульяновская» случились аварии с большими человеческими потерями. Обе шахты принадлежали компании «Южкузбассуголь». Так вот, Тулеев настоял, чтобы собственники продали акции ЕВРАЗу: раз не справляетесь, не можете уберечь людей, то и не лезьте в этот бизнес. Бывшие владельцы «Юбилейной» и «Ульяновской» тем не менее остались в Кузбассе, со временем даже инвестировали огромные деньги в регион, но в угольную промышленность губернатор им доступ перекрыл.

Когда в 2010-м случилась беда на шахте «Распадская», Тулееву пришлось очень тяжело. Междуреченск трясло, в городе едва не начались стихийные волнения. Аман Гумирович не прятался за чужие спины, сам приехал и гасил напряжение, ходил по домам, общался с людьми, родными погибших и пропавших шахтеров. Врагу не пожелаешь такую работу!

На каком-то этапе Тулеев осознал, что в вопросах безопасности труда не все можно решить с помощью современной техники и даже тотального контроля. Требуется перестроить мозги каждого – от гендиректора шахты до рабочего вспомогательной профессии. А это долгий и кропотливый путь. Но тут Тулеев не уставал и не отступал. При каждом случае буквально проповедовал перед людьми, убеждая, что их ждут дома, а значит, надо думать о последствиях каждого шага под землей, не лениться семь раз все отмерить…

Для общения с бизнесом у Амана Гумировича был свой язык. Он не воспринимал крупных игроков как безличные корпорации с менеджерами-винтиками. Для Тулеева компания состояла из конкретных людей, с которыми он контактировал. Они олицетворяли для Амана Гумировича тот или иной холдинг, и он обращался к тем, кого хорошо знал. Тулеев часто повторял: «Где есть личность, там будет дело».

Именно Аман Гумирович в Кузбассе ввел в обиход понятие «собственники». Это те, кто пришел в угольную отрасль, металлургию, химию, энергетику, сельское хозяйство не ради быстрой наживы. Не рвачи, а люди, для которых важна возможность создать нечто большое, позволяющее улучшать жизнь в регионе.

Много раз слышал от Тулеева слово «созидание». Оно действительно является для него базовой ценностью. В этом понятии для Амана Гумировича заключена необходимость развивать предприятия, вкладывать в них инвестиции, силы и инженерные умения, в полном объеме платить справедливую зарплату и налоги, помогать власти улучшать социальную среду.

Тулеев мог продемонстрировать и жесткость, и суровость, но это никогда не выглядело самодурством. Требования к компаниям и собственникам фиксировались в ежегодном соглашении. Отчисления не тянули на гигантские, непомерные суммы и направлялись в те сферы, которые действительно были необходимы для наших же работников. Для нас не менее, чем для Тулеева, было важно заниматься благоустройством окружающей среды, поэтому СУЭК без понуканий и принуждений делала для сотрудников и для их семей детские площадки, ремонтировала школы, открывала клубы, высаживала аллеи, закупала автобусы…

Еще один важный момент. При Тулееве Кузбасс стал регионом с самой четкой вертикалью управления. Если достигалась какая-то договоренность, из областной администрации следовала четкая команда, которая незамедлительно выполнялась. Не было такого: ой, мы с первого раза недопоняли, надо еще поизучать, подумать… Условились, и все – вперед, поехали, делаем!

При этом Аману Гумировичу было важно создать какую-то свою фишку, которая прицельно проняла бы людей. Абсолютно гениальной историей, реализуемой вот уже на протяжении почти двух десятков лет, считаю День шахтера, каким он стал при Тулееве. Этот праздник каждый год проводился в новом городе Кузбасса. Крупные компании выделяли деньги на реализацию конкретных проектов в этом населенном пункте. Естественно, дополнительно к деньгам из областного и муниципального бюджетов.

Или вот несколько лет назад Тулеев взялся приобщать кузбассовцев к активному образу жизни. В том числе позвонил мне. По его просьбе мы закупили палки для скандинавской ходьбы. Несколько десятков тысяч пар раздали людям, чтобы они проводили время в пеших прогулках, а не на лавке у подъезда. Потом Аман Гумирович решил подарить детям десять тысяч велосипедов. Звонит: «Володь, можешь помочь? Надо срочно выкупить первые две тысячи велосипедов для ребят». Идея отличная, как тут не подсобить?

Много раз слышал от Тулеева слово «созидание». Оно действительно является для него базовой ценностью.

Одна из ярких и редких для современных политиков черт Тулеева – умение доходчиво разговаривать с самыми разными людьми. Он выступал много и подолгу, мог проговорить и час, и полтора. И при этом легко держал внимание большой аудитории. Причем часто обращался к конкретным людям, которых и про которых он знал. Для него было важно, чтобы мысль в образной форме дошла до тех, кому он ее адресовал, – до подчиненных, до жителей области, до федеральной власти. Поэтому одним из первых среди руководителей высокого уровня Тулеев стал использовать в докладах новые инструменты подачи информации – презентации. Выступая как-то на заседании правительства с отчетом о реализации стратегии развития Кузбасса, Аман Гумирович вывел на большой экран фотографии федеральных министров, приезжавших в Кемеровскую область для контроля за исполнением курируемых программ. Снимки делались на фоне введенных социальных, производственных и прочих объектов. Председатель правительства, вице-премьеры, министры видели себя и чувствовали вовлеченность в решение задач, о которых говорил губернатор.

И стиль речи у Тулеева особенный. Выступления Аман Гумирович привык строить не на формальных логических обоснованиях, а на образах. И они, перекликаясь друг с другом, складывались в важные и близкие людям посылы. Так, доклад об областном бюджете Тулеев мог начать с рассказа о том, что Китай ввел ограничения на импорт угля, в результате цены просели, поступления в бюджет сократились. Взбодрив публику картиной апокалипсиса, губернатор тут же вносил нотку спокойствия и умиротворения, призывая не паниковать, а продолжать работать. Дескать, чиновники должны искать, как помочь предприятиям, чтобы те больше зарабатывали и, значит, больше платили налогов. И сразу яркий образ – раздать всем сотрудникам администрации особое мыло с запахом хрустящего рубля: душ принимаешь, намылился и сразу вспомнил о служебных обязанностях, необходимости искать денежки.

Эти образы были очень продуманными, поскольку Тулеев прекрасно понимал, что итогом должно стать объединение всех, кто слушал речь, вокруг общих для Кузбасса задач.

Аман Гумирович совершил колоссальное дело для людей и Кузбасса. Уверен, ему по-прежнему по силам принести много пользы для родного региона. Тулеева ведь ценили не за должность и статус, а за лидерские и человеческие качества. И за ним – поистине уникальный опыт.

АНАТОЛИЙ ЯНОВСКИЙ

Заместитель министра энергетики Российской Федерации

Тулеев никогда не боялся общаться с людьми

Об Амане Тулееве я впервые услышал в 1993-м, когда по приглашению будущего академика РАН Юрия Малышева пришел работать в «Росуголь» заместителем по формированию и развитию рыночных структур в угольной промышленности. Такое замысловатое название моей должности имеет логическое объяснение. В конце 1992 года вышел указ президента России Ельцина, предписывающий создать компанию «Росуголь» и провести акционирование угольных объединений бывшего Советского Союза. Мне и поручили преобразовать их в акционерные общества.

Это была новая сфера деятельности, о которой никто в нашей отрасли ничего не знал. В том числе и я, врать не буду. Тем не менее предполагалось, что мне удастся быстрее, чем кому бы то ни было, разобраться в этом предмете, поскольку я пришел из Института горного дела имени А. А. Скочинского, где заведовал отделом анализа и прогнозирования развития угольной промышленности СССР.

Под управлением «Росугля» оказались двести тридцать две шахты и шестьдесят пять угольных разрезов. Большинство доставшихся нам объектов морально и технологически устарели, людям приходилось работать в сложных горно-геологических условиях. Перед компанией стояла тяжелейшая задача, связанная с проведением непопулярных мер по ликвидации неэффективных предприятий. Болезненный процесс вызвал рост социальной напряженности во всех регионах, в том числе в Кузбассе. В целом по России под нож пошло более двухсот шахт и разрезов. До начала реструктуризации в отрасли работал миллион человек, сейчас же осталось сто пятьдесят тысяч…

Когда я впервые услышал об Амане Гумировиче, он возглавлял областной совет народных депутатов и пытался как мог оппонировать исполнительной власти, был выразителем протестных настроений, которые царили в обществе из-за накопившихся проблем.

Понятно, что не люди были виновны в том, что предприятия подлежали закрытию. С теми, кто потерял работу, предстояло как-то договариваться. Сделать это без поддержки местных администраций вряд ли получилось бы. В Кемеровской области нам нужно было наладить диалог с Тулеевым, который осенью 1997 года победил на выборах и стал губернатором.

Надо отдать должное Аману Гумировичу: разобравшись в хозяйстве, которое досталось от предшественника, он быстро понял, что без заместителя, ответственного за угольную промышленность, ему не обойтись. Раньше в обладминистрации должности такого зама не было. Тулеев обратился в Министерство топлива и энергетики России с просьбой подобрать подходящего человека. Возглавлявший ведомство Сергей Генералов отозвал меня из отпуска (а я тогда уже работал его заместителем) и попросил съездить в Кузбасс, чтобы поискать нужную кандидатуру.

Самодурства и самоуправства Тулеев себе не позволял, хотя непокорных мог жестко нагнуть.

Прилетев в Кемерово, я предложил гендиректорам крупнейших угольных компаний области собраться, что называется, на нейтральной территории – в центре охраны здоровья шахтеров Ленинска-Кузнецкого. Причем не за накрытым столом, а в… бассейне. Решил, что в неформальной обстановке, без галстуков и прочей одежды руководители быстрее раскрепостятся. Мы закрылись от посторонних глаз и совещались часов пять. Никто не рвался занять пост вице-губернатора, генеральные всеми силами пытались скинуть почетную обязанность на другого. В итоге сошлись на кандидатуре Валентина Петровича Мазикина, за которого дружно проголосовали. Участники нашей тайной вечери выдохнули с облегчением и разъехались по рабочим местам, а Мазикин остался.

Надо сказать, что и Петрович активно противился назначению. В то время он возглавлял акционерное общество «Ленинскуголь», одно из лучших в Кузбассе, а по подземному способу добычи – на сто процентов лучшее. «Тебе оказано доверие, будь добр, не подведи», – сказал я. Мазикин лишь обреченно вздохнул…

На следующее утро я поехал к Аману Гумировичу, назвал ему имя будущего зама и улетел в Москву.

Потом был период, когда мы с Тулеевым виделись нечасто, но с середины нулевых годов, когда мне вновь поручили заниматься угольной промышленностью, мы стали тесно сотрудничать. Находясь в Москве, невозможно учитывать все тонкости взаимодействия министерства и предприятий на местах, поэтому я взял за правило согласовывать планируемые действия с администрацией Кемеровской области. Впрочем, как и с руководством других угледобывающих областей. Стремился на ранней стадии планирования приходить к консенсусу с губернаторами, исключая возможные очаги напряжения.

Он впервые ввел в практику заключение соглашений между администрацией и добывающими компаниями. В этом документе прописывались в первую очередь социальные обязательства предприятий по отношению к рабочим и к муниципальным образованиям.

Аман Гумирович пользовался безусловным авторитетом в среде угольщиков. Он впервые ввел в практику заключение соглашений между администрацией и добывающими компаниями. В этом документе прописывались в первую очередь социальные обязательства предприятий по отношению к рабочим и к муниципальным образованиям. Внедрить начинание было непросто, но у Амана Гумировича получилось, в итоге удалось сделать много полезного и для людей, и для городов. Тулеев знал и понимал экономику, поэтому, контактируя с промышленниками, ставил посильные задачи и требовал их решения. Никакого самодурства и самоуправства себе не позволял, хотя непокорных мог жестко нагнуть.

Тулеев воплотил в жизнь еще одну замечательную идею – праздновать День шахтера каждый раз в новом городе Кузбасса, специально заранее планируя комплекс мероприятий по благоустройству, решению наиболее актуальных и насущных проблем конкретного населенного пункта. Я не раз участвовал в этих праздниках и становился свидетелем того, как преображались города, принимавшие День шахтера.

Мы всегда откровенно говорили с Аманом Гумировичем. Он умел слушать, никогда силой не навязывал свое мнение, умел убеждать, находил весомые аргументы. Понимая, что я отстаиваю в правительстве интересы шахтеров, он старался найти способ выразить благодарность и награждал меня учрежденными в Кузбассе орденами и званиями. В 2017 году, например, я стал почетным гражданином Кемеровской области. Конечно, это очень приятно, не буду скрывать.

Аман Гумирович – харизматичный человек и великолепный оратор. Если его не знать, может создаться впечатление, что Тулеев импровизирует на ходу, хотя в действительности он тщательно готовился к каждому выступлению. На мой взгляд, это правильно. Аман Гумирович никогда не боялся общаться с людьми, шел к народу – и в радостные моменты праздника, и в горе, которое для шахтерских регионов, к сожалению, не редкость.

С годами Тулеев становился лишь мудрее, чванства или самодурства я за ним не замечал. Наоборот, при любом удобном случае он старался выразить уважение к представителям старшего поколения – ветеранам, учителям, которые помогли ему в жизни.

Аман Гумирович никогда не боялся общаться с людьми, шел к народу – и в радостные моменты праздника, и в горе, которое для шахтерских регионов, к сожалению, не редкость.

Аман Гумирович поддерживал в людях идею областного патриотизма, любви к своей земле. Воспитывал молодежь на примере знаменитых соотечественников. Дружил с космонавтом-кузбассовцем Алексеем Леоновым, назвал именем выдающегося земляка аэропорт в Кемерове. Задолго, кстати, до того, как в России решили сделать воздушные порты, что называется, именными.

В последние годы Тулеев столкнулся с тяжелым заболеванием позвоночника, и это отразилось на его работоспособности. Я видел, что ему тяжело ходить, но ум-то по-прежнему оставался ясным. Болезнь не позволяла Аману Гумировичу, как прежде, постоянно ездить по области, но бразды правления он держал все так же крепко, чем напоминал мне Франклина Рузвельта, который и сидя в инвалидной коляске смог стать одним из самых выдающихся президентов Соединенных Штатов.

Аман Тулеев – губернатор, создавший большой задел и в угольной промышленности, и в социальной сфере Кемеровской области.

ЮРИЙ МАЛЫШЕВ

Академик РАН, президент Академии горных наук

То, что Аман Гумирович осилил, я бы не выдержал

Могу уверенно сказать, что неплохо знаю Кузбасс. Приехал туда из Алма-Аты сразу после окончания школы. Начал работать подкатчиком на терриконике на шахте имени Клима Ворошилова в городе Прокопьевске, затем учился в Кемеровском горном институте и получил направление на шахту «Зыряновская» треста «Куйбышевуголь» в Новокузнецке, где прошел путь от горного мастера до генерального директора ПО «Южкузбассуголь». Там же поступил в заочную аспирантуру Московского горного института и впоследствии стал руководителем угольной отрасли России и академиком РАН.

С Аманом Тулеевым я впервые встретился в Новокузнецке, когда работал гендиректором «Южкузбассугля», а он – начальником Новокузнецкого отделения железной дороги.

Потом наши пути-дорожки снова пересеклись в 1993-м, когда я возглавил компанию «Росуголь».

Это были тяжелые годы. В ходе реструктуризации горнодобывающей отрасли я был вынужден отдавать приказы о закрытии нерентабельных шахт. Трудное решение! Приходилось резать, что называется, по живому. Многие не понимали необходимости такого шага, в том числе и Аман Гумирович. Ведь ликвидация каждой шахты означала потерю работы для тысяч людей.

Например, шахта «Физкультурник» существовала с 1904 года, и вдруг из Москвы приезжает Малышев и распоряжается горные работы остановить. Горняки были готовы выместить на мне весь свой пролетарский гнев!

А почему я требовал закрытия старых и взрывоопасных шахт? Не понаслышке знал, какая это тяжелая и опасная профессия – шахтер. Знал еще с той поры, когда сам начинал трудовой путь в Прокопьевске. Горняков с высоких трибун красиво называли рабочей гвардией. А в каких условиях жила она, эта гвардия?! Часто – в бараках! Половицу поднимаешь, а под ней стоит вода. Шахты, где работали люди, в любой день могли стать их могилами. С начала века многие подземные выработки так никто и не модернизировал. Даже норма существовала: выданный на-гора миллион тонн угля – одна человеческая жизнь. Дорого обходился стране уголек…

Первое время обижался на Тулеева, но потом понял: это не было местью с его стороны. Он решительный, мужественный, уважающий себя человек. И настоящий политик.

Помню, в середине девяностых звонит мне тогдашний глава кемеровской администрации Михаил Кислюк: «Юрий Николаевич, на “Черкасовской” женщины собираются блокировать железную дорогу из-за того, что шахту закрываете». Сажусь в самолет, прилетаю в Кузбасс, еду на «Черкасовскую», где ежегодно гибло не менее десяти мужиков. В клубе полно народа, все кричат, возмущаются. На сцене висит план горных работ.

Я подхожу к этому листу ватмана и говорю: «Смотрите внимательно, женщины! Красный крест на схеме обозначает пожар под землей. Видите? Вот в выработке красный крест, вот еще. И еще, еще… Здесь горит, а тут – ваши мужики уголь рубят. Проголосуете, чтобы они и дальше там работали, рядом с огнем, трогать шахту не буду. Но учтите, что ответственность за их жизни тогда тоже никто нести не станет». На мгновение в зале повисла пауза, потом встала женщина и говорит: «Ладно, закрывай. Нам мужья дороже».

И мы остановили «Черкасовскую».

Или другой случай. Году в 1996-м вместе с первым зампредом правительства Владимиром Потаниным я спустился в шахту «3-бис». Посмотрели все, пообщались с рабочей сменой, выходим на поверхность и видим: стоят школьники во главе с учительницей. Человек двадцать. Ребятишки держат плакаты: «Малышев и Потанин – убийцы шахт!», «Уходите в отставку!», «В тюрьму!». Подошел я к детворе, спрашиваю: «Поднимите руки, у кого на этой шахте погиб папа, брат или дядя». В ответ – лес рук. Теперь задаю вопрос учительнице: «Хочешь, чтобы эти дети выросли и тоже закончили жизнь под землей? Ради чего?» Лепечет, глаза не поднимает: «Извините…»

Принимая решение, я всегда руководствовался интересами людей, их благом. В каждом шахтерском городе были свои болевые точки. Мы вместе с областной администрацией искали выходы и часто находили их при поддержке депутатского корпуса. В Прокопьевске пустили трамвай, в Междуреченске построили очистные сооружения, в Ленинске-Кузнецком – большую, а главное, современную больницу. Когда я увидел новое здание, первое, о чем подумал: а кто в ней будет работать, какие врачи согласятся поехать в этот богом забытый шахтерский городок? И мы построили на лесной опушке двадцать коттеджей и многоквартирные дома, чтобы главврачу было чем привлечь квалифицированных сотрудников. Больница и сейчас работает, являясь одной из лучших в стране.

И все же Тулеев долго на меня обижался, не мог простить закрытия шахт, называл агентом Всемирного банка, который выделял деньги на реформу угольной отрасли России. В действительности именно из-за разногласий с позицией банкиров из Вашингтона меня убрали из «Росугля». Предлагали пойти первым замом министра топлива и энергетики России, но я отказался по принципиальным соображениям. Мне сказали, мол, выходи на работу в Минтопэнерго, но учти, что твоя программа строительства новых шахт не вписывается в планы Всемирного банка. Я подумал и ответил: да идите вы все! Куда подальше…

В 1992–1993 годах Тулеев занимал пост председателя облсовета и активно воевал с Михаилом Кислюком. В какой-то момент Аман Гумирович обратился к Борису Ельцину с предложением сделать меня главой области. «Как ты, Юрий Николаевич?» – позвонили мне из администрации президента с вопросом. «Если царь скажет, пойду куда хотите». Уже готовился соответствующий указ, о назначении даже объявили в новостях по областному телевидению. Все происходило с подачи Тулеева! Но на последнем этапе Кислюк сумел пробиться на Старую площадь, принял меры, может, позолотил ручку кому надо, и указу не дали ход. «Бог меня уберег!» – подумал я тогда. Я не рвался на губернаторскую должность, поскольку представлял, с каким количеством проблем пришлось бы столкнуться.

А потом случилось вот что. В середине лета 1997 года Тулеев сменил Кислюка на посту главы региона, и на октябрь были назначены выборы. А в июле я собрал угольных «генералов» на традиционную встречу. Как обычно, выпивали, говорили обо всем на свете. За столом присутствовал и Виктор Бочаров, бывший начальник шахтостроительного комбината, Герой Соцтруда. Спросил его без всякой задней мысли: «Виктор Иванович, а что же ты не баллотируешься в губернаторы?»

Шестерки-прихлебатели тут же донесли наш разговор Тулееву, наверное, еще и приукрасили. Мол, вы, дорогой Аман Гумирович, пару лет назад сватали Малышева в главы Кузбасса, а нынче он в пику вам Бочарова на должность агитирует. Брошенная мною невзначай реплика наложилась на категорическое неприятие Тулеевым реструктуризации угольной отрасли, которая у него четко ассоциировалась со мной. И с той поры между нами словно черная кошка пробежала.

Назначение Амана губернатором и октябрьские выборы прошли под фанфары, народ его любил. А я в том же 1997-м ушел с поста гендиректора «Росугля» и… десять лет был в Кузбассе персоной нон грата. Мою фамилию вычеркивали даже из списков приглашенных на торжественные мероприятия. Помню, отмечали юбилей шахты «Распадская», которую я поднимал с колен в свое время. Рассчитывал, что позовут, однако – нет. Директор извинялся: «Юрий Николаевич, мы хотели, чтобы вы приехали к нам, но понимаете, тут такое дело…» Я останавливал словесный поток: «Не объясняй, не трать слова, все ясно».

Не скрою, для меня это был сложный период, но я старался не унывать, нашел себе применение – занялся наукой и общественной работой. Конечно, первое время обижался на Тулеева, но потом понял: это не было местью с его стороны. Он решительный, мужественный, уважающий себя человек. И настоящий политик. Аман умел расчистить дорогу от людей, которые могли составить ему конкуренцию. Наверное, это правильно, по-другому в политике нельзя.

Десять лет я наблюдал за Кузбассом как бы со стороны, лишь изредка бывая там. Видел перемены, то, как начали преображаться грязные города, появились нормальные дороги. Правда, и времена изменились в лучшую сторону: уголь пошел за рубеж, повсеместно открывались частные предприятия. Но ведь я ездил и по другим областям, мог сравнивать и понимал: равного Тулееву нет.

Так пролетело десятилетие. А потом я вдруг получил приглашение на День шахтера в город Мыски. Аман Гумирович завел традицию каждый год отмечать праздник на новом месте, сосредоточивая силы бюджета и бизнеса на благоустройстве разных населенных пунктов. После проведения Дня шахтера города в самом деле становились другими…

Конечно, я принял приглашение и приехал в Мыски. В большом шатре на губернаторский прием собралась вся элита Кузбасса. Мне отвели место за столом президиума, что выглядело неожиданным. Первым на правах хозяина слово взял Аман Гумирович, потом предложили выступить мне. Я направился к трибуне, и в этот момент Тулеев снова встал: «Пока Юрий Николаевич идет к микрофону, скажу несколько слов. Хочу искренне извиниться перед академиком Малышевым от лица всего Кузбасса… Мы долго не понимали, зачем Юрий Николаевич закрывал старые шахты-убийцы. Лишь теперь до нас начинает доходить, как много он совершил для нашего края».

Я даже остановился на полпути, настолько поразил меня Аман Тулеев. До глубины души! Восточный по крови человек вдруг принес публичные извинения. Это дорогого стоит! Я видел, что у людей, с которыми я выдержал эпопею по закрытию шахт, в тот момент в глазах стояли слезы. Да и сам чуть не заплакал.

На том торжестве меня сделали почетным гражданином Кузбасса. После десяти лет опалы…

Я видел перемены, начали преображаться грязные города, появились нормальные дороги. Ведь я ездил и по другим областям, мог сравнивать и понимал, что равного Тулееву нет.

Тулеев снова стал работать со мной, советоваться, прислушиваться к моему мнению. Многое из того, что я предлагал, он использовал. Аман очень цепкий. Готовя доклады, звонил десятку людей, выслушивал их мнения, пропускал полученную информацию через себя и лишь потом формулировал собственные тезисы.

Как-то я рассказал Тулееву о своем учителе Владлене Ялевском, выдающемся руководителе угольной отрасли Кузбасса, которого я сменил на посту генерального в «Южкузбассугле». «Хорошо бы сохранять память о таких людях», – предложил я. Прошло немного времени, и в очередной День шахтера одной из шахт присвоили имя Ялевского, а на здании, где трудился Владлен Данилович, открыли памятную доску.

Еще важный штрих. Тулеев всегда умел работать с бизнесом. Мой товарищ Георгий Краснянский, с которым мы работали в «Росугле», в 2010-м стал председателем совета директоров шахты «Беловская» и разреза «Караканский-Западный». Как-то Аман позвал Краснянского на разговор: «Мы знаем историю твоей семьи. Ты вырос в Донбассе, но отец военные годы провел в Кузбассе, наша земля стала для него домом. Тебя она тоже радушно приняла. Мне кажется, и ты должен помочь краю, это будет справедливо».

Георгий начал выделять деньги на развитие области. Просьбы о помощи Тулеев умел преподнести красиво, чтобы это не выглядело так, будто он решил ободрать собственника. Но если бизнесмен не шел на контакт, жадничал, Аман мог жестко и прямолинейно потребовать: «Дай денег для региона!»

По большому счету Тулеев – это эпоха. Нам повезло, что именно он принял Кузбасс. Аман Гумирович пришел в очень тяжелое время, когда шахтеры стояли на рельсах, и мужественно принял этот удар. В самую трудную минуту его финансово поддержал московский мэр Юрий Лужков, потом уже Кузбасс и сам стал выбираться из кризиса и бурно развиваться.

Железнодорожник по профессии и призванию, Тулеев сумел стать шахтером по менталитету. Не зря же его избрали действительным членом Академии горных наук. Титул по заслугам!

Железнодорожник по профессии и призванию, Тулеев сумел стать шахтером по менталитету. Не зря же его избрали действительным членом Академии горных наук. Титул по заслугам!

При этом Тулеев нашел в себе мужество отказаться от государственной награды при Ельцине, не взял у него орден. Не каждый на такое способен. Аман Гумирович пахал не ради славы – для людей. Все то немногое материальное, что у него есть, он честно заработал. Ничего лишнего. Ни яхт, ни вилл. Была казенная дача, где раньше жили секретари обкома партии. И что? Тулеев пользовался ею как губернатор, не пытался приватизировать, перевести в частную собственность. Через год после отставки Аман съехал оттуда, хотя по принятому еще лет восемь назад закону Кемеровской области мог бы жить до скончания своего века.

Кстати, когда я работал в «Росугле» и проводил реформу отрасли, Тулеев подозревал, что я втихаря разворовываю имущество закрытых шахт. А у меня не было ничего! Аман Гумирович собственников вызывал, пытал: «Покажите, где деньги и имущество Малышева!» Даже президенту Ельцину на меня нажаловался. Тот накарябал на заявлении резолюцию: «Путину. Проверить, доложить». Возглавлявший в то время контрольное управление кремлевской администрации Владимир Владимирович пригласил меня на разговор:

– Юрий Николаевич, мы должны понять, что происходит.

Начали проверку уже, по сути, закрытого «Росугля». Ничего не нашли. Было и такое…

Тулеев думал обо мне, как многие думают сейчас о нем: не мог человек не наворовать, находясь на такой должности. Оказывается, мог.

Аман Гумирович хорошо, славно поработал на благо Кузбасса, но не сумел вовремя уйти. Зачем держаться за власть, если здоровье подводит? Вот я, например, когда-то был самым молодым генеральным директором производственного объединения, а сейчас пенсионер. Всему свое время.

Была у меня встреча со сменщиком Амана Тулеева на посту губернатора, новым для Кузбасса человеком Сергеем Цивилевым, энергичным, полным планов преобразования Кузбасса в лучший регион Сибири. Это, безусловно, вызывает уважение. Тем более я убедился, что Сергей Евгеньевич слов на ветер не бросает, стремится осуществить намеченные планы. Достаточно упомянуть указ президента Путина и масштабную программу празднования трехсотлетия Кузбасса, к которой и я приложил руку.

Конечно, с точки зрения свежего человека, в Кемеровской области (да практически везде в России) накопилось много проблем. В народе говорят: яйцо разбить можно, а склеить нельзя. И еще одну вековую мудрость вспомню: не дай вам бог жить в эпоху перемен…

В процессе перехода к рыночной экономике люди часто не понимали, что происходит, одни начинали пить, другие впадали в депрессию. Откровенные бандиты захватывали предприятия, убивали и калечили руководителей, идеология в лице КПСС пропала, и тогдашнему руководству области предстояло пройти по лезвию ножа. Особенно когда речь о Кузбассе, готовом стать спусковым крючком всероссийских забастовок. И Аман Тулеев провел свой корабль через все испытания. Безусловно, он политическая глыба. И если у нового губернатора есть претензии к работе предшественника, надо принимать меры по устранению недостатков, о чем я открыто сказал Сергею Цивилеву. Нужно бережно относиться к традициям Кузбасса, к его ветеранам, к Аману Тулееву и его команде. Они сделали много, не жалели себя, и это не могло не сказаться на здоровье Амана Гумировича. Дай бог ему долгих лет жизни. Летопись преобразования Кузбасса за триста лет еще не написана, она продолжается.

Быть губернатором Кузбасса, скажу вам – тяжелейшая ноша. То, что Аман Гумирович осилил, я не выдержал бы. Он стоял на баррикадах, защищая предприятия от бандитов в девяностые, и не сдал позиции, несмотря на угрозы и провокации. Тулеев кардинально преобразил отсталый, перегороженный шлагбаумами Кузбасс. Теперь молодожены приезжают на облагороженный шахтный двор, как в Москве на Воробьевы горы. Перед Тулеевым преклоняться надо!

АЛЕКСАНДР АБРАМОВ

Председатель совета директоров EVRAZ plc

Мы никогда ему не врали, а он выполнял то, что обещал

Первая наша встреча с Аманом Гумировичем – короткая, теплая, но, можно сказать, формальная – состоялась в 1997-м. А в следующем, памятном для российской истории году начались серьезные проблемы неплатежей на Запсибе и КМК – Кузнецком металлургическом комбинате. Сначала возникли сложности на Запсибе. Стало ясно, что предприятие работает без прибыли, платежный баланс постоянно рвется, увеличиваются долги по зарплате. Задержки составляли сперва шесть, а потом и девять месяцев. Само собой, росла напряженность в трудовом коллективе. Для губернатора Тулеева же на первом месте всегда было обеспечение социальной стабильности среди рабочих и шахтеров. Он искал выход из кризисной ситуации, старался не допустить конфронтации.

На спасение Запсиба направили совместные усилия гендиректор «Распадской» Геннадий Козовой, его коллега из «Кузнецкугля» Виктор Некрасов, директор «Южкузбассугля» Владимир Лаврик. А инициатором разговора и основным двигателем процесса стал Анатолий Смолянинов, возглавлявший в то время Сибирскую горно-металлургическую компанию.

Анатолий Георгиевич взял на себя переговоры с Тулеевым, доказывая, что нужно менять менеджмент на Запсибе, выстраивать новую экономическую модель, по крайней мере попытаться это сделать. Аман Гумирович серьезно отнесся к предложению и поддержал его, поскольку в противном случае предприятие становилось банкротом, будучи не в состоянии погасить многочисленные долги. Решением суда на Запсиб назначили внешнего управляющего, которым и стал Анатолий Смолянинов. ЕвразХолдинг в той ситуации предоставил нужных специалистов.

Была проведена большая и слаженная работа, и она привела к тому, что Запсиб начал постепенно погашать задолженности по зарплате перед собственными сотрудниками и расплачиваться с внешними поставщиками. Правда, не все они были готовы ждать, некоторые хотели получить деньги немедленно, у таких мы стали частично выкупать долги.

Когда ЕвразХолдинг пришел на Запсиб, производство лежало. Если не платить по счетам, поставщики перестают отгружать сырье, сотрудники отказываются работать, энергетики отключают мощности. Предприятие всем и всюду было должно. Как выбираться из такой ямы? Первое, что требовалось сделать, – убедить людей вернуться на рабочие места, договорившись, что им начнут платить. Второе – выполнять обещания. Это единственный способ возвратить доверие, иного попросту не существует. Именно в таком направлении мы действовали, преодолевая воровство, неэффективность и головотяпство прежнего менеджмента.

Если предложения аргументированы, в них есть экономическая целесообразность и нет обмана, он шел навстречу.

Наш холдинг был заинтересован в Запсибе, мы видели реальную перспективу в возрождении некогда успешного производства и одновременно верили в свои возможности.

На КМК все оказалось сложнее: завод поменьше, а людей работало почти столько же – свыше тридцати тысяч человек, да и задолженность по зарплате большая. Кроме того, виды на КМК по-прежнему имели братья Живило, предприниматели, которые не смогли найти общий язык с Тулеевым. Я ни разу не присутствовал при их переговорах с Аманом Гумировичем, но мне всегда казалось странным, что они не поладили с губернатором. Искренне не понимал, как можно не договориться с Тулеевым. Если предложения аргументированы, в них есть экономическая целесообразность и нет обмана, он шел навстречу.

Да, иногда Аман Гумирович упирался, говорил: «Нет, ребят, так не пойдет, я против, чтобы вы одномоментно сокращали тысячу человек. Растягивайте процесс по времени». Нам хотелось быстрее, ему – помедленнее, мы встречались еще и еще, пока не находили компромисс. Чаще всего, конечно, мы уступали: ладно, Аман Гумирович, уволим не за год, а за два…

Мы возвращались на предприятие и предлагали работникам предпенсионного возраста оформить досрочный выход на заслуженный отдых, компенсируя это выплатой нескольких месячных окладов. Как правило, люди соглашались взять деньги и уйти.

Нельзя заходить на предприятие непрерывного цикла с готовой моделью и начинать силой вколачивать ее. Это может закончиться плохо. Мы все время маневрировали: в одной ситуации доплачивали тем, кто проявлял нервозность, в другой – находили моральные стимулы. Старались действовать с чувством и тактом.

Честно говоря, мы не особо рвались на КМК. Но Тулеев выстроил отношения так, что в обмен на его поддержку мы должны были выполнять и определенные собственные обязательства.

В какой-то момент Аман Гумирович поставил вопрос ребром: «Ребята, вы либо члены моей команды и перестаете воротить нос от КМК, приходите и занимаетесь заводом, либо не ждите доброго отношения от меня». Вот мы и пошли, стали заниматься…

Аман Гумирович всегда прислушивался к экономическим аргументам. Не сразу с ними соглашался, но старался разобраться, вникнуть в суть и в итоге логику признавал. Мы никогда ему не врали, а он выполнял то, что обещал.

В схему развития завода наши предшественники заложили стратегическую ошибку, запланировав строительство конвертерного цеха, для которого требовались огромные деньги. Я изначально скептически относился к идее модернизации КМК, ведь рядом уже был Запсиб с двумя конвертерными цехами. Зачем еще и третий? Куда мы денем пятнадцать миллионов тонн стали? Экономическая активность Сибирского региона не в состоянии потреблять такое количество металла. Я сразу говорил, что КМК должен стать заводом без доменного производства. Так в итоге и получилось.

Для Тулеева фундаментально важно было обеспечить занятость людей на производстве. Он психологически не мог смириться с тем, что из семидесяти с лишним тысяч занятых на Запсибе и КМК человек останется лишь тридцать тысяч. С другой стороны, Аман Гумирович всегда прислушивался к экономическим аргументам. Не сразу с ними соглашался, но старался разобраться, вникнуть в суть и в итоге логику признавал. Мы никогда ему не врали, а он выполнял то, что обещал.

Естественно, для губернатора главным оставался вопрос о сорока тысячах рабочих, которые вдруг превращались в лишних людей, потенциальных безработных. На каких условиях они будут высвобождаться, что с ними произойдет после увольнения? Эти вопросы становились предметом постоянных дебатов и конфликтов. Но, как видите, обошлось без социальных взрывов.

Для нас заманчиво было бы скинуть ненужный балласт за один заход и навсегда забыть о нем. Но это почти наверняка привело бы к росту протестных настроений в Новокузнецке, а как Кузбасс умеет бузить, мы прекрасно знали. Зачем нам лишняя головная боль? Поэтому проблема решалась постепенно, пошагово. Например, мы приватизировали комбинат питания КМК, а затем продали его интересантам, к которым ушла и часть сотрудников. Потом таким же способом избавились от цеха по производству столовой посуды. Конечно, продажами назвать это было сложно, по сути, мы отдавали за гроши, делали подарки. Производства уходили за минимальные деньги, но люди сохраняли занятость, а предприятия – экономическую активность. Именно это мы обещали губернатору. Да, некоторые производства закрылись безвозвратно, тот же коксохим. Но на кой ляд в центре города нужен источник вредных выбросов в атмосферу? Часть людей ушла с завода на Запсиб, другая – на пенсию.

В какой-то момент Аман Гумирович поставил вопрос ребром: «Ребята, вы либо члены моей команды и перестаете воротить нос от КМК, приходите и занимаетесь заводом, либо не ждите доброго отношения от меня». Вот мы и пошли, стали заниматься…

В принципе, ликвидируя производство, мы сразу могли прикрыться лозунгами о защите окружающей среды. Но я не сторонник использовать экологию как жупел. Не стоит приводить ее в качестве аргумента людям, которые теряют зарплату и работу. О чистом воздухе можно думать, когда налажено производство, обеспечено его развитие. Гораздо лучше и правильнее заботиться об экологии, применяя новые технологии, которые требуют времени и денег на инвестиции. Поэтому весь процесс преобразования металлургического кластера Новокузнецка занял много лет, но в итоге он пришел к своему логичному состоянию. Сейчас на двух наших заводах трудятся двадцать три тысячи человек вместо прежних семидесяти двух тысяч.

Объемы производства тоже сократились и составляют приблизительно семь миллионов тонн металла. Именно столько можно сегодня эффективно продать. Естественное ограничение связано с отсутствием железорудных месторождений в непосредственной близости от заводов.

Тулеев – человек рациональный. Если у тебя есть аргументы, он их услышит. Упрощенный язык лозунгов, который он иногда использовал, вовсе не означал, что он популист.

Поначалу, когда мы только приехали в Кузбасс из Москвы, местные пугались, не зная, чего от нас ждать. Даже на внушительной профсоюзной конференции, помню, прозвучало: «понаехали» тут всякие, командовать нами будут. Тогда я специально вышел на трибуну и попросил подняться всех «понаехавших». Оказалось, варягов лишь восемь человек. В тот момент это разрядило обстановку. В отличие от лидеров профсоюза, Тулеева происхождение собственников не пугало – он человек рациональный. Если у тебя есть аргументы, он их услышит. Упрощенный язык лозунгов, который он иногда использовал, вовсе не означал, что он популист. Политик должен уметь сказать то, что от него хочет услышать потенциальный избиратель.

С Аманом Гумировичем мы вели предельно конкретные разговоры, суть которых сводилась к тому, чтобы ЕВРАЗ вовремя платил зарплату, налоги и участвовал в социальных программах. С точки зрения экономической логики требования Тулеева обычно не вызывали проблем и возражений. Допустим, он говорил: «Надо отремонтировать школу, помочь построить мост». Но ведь действительно надо!

В огромном хозяйстве области постоянно приходилось что-то «починять». Бюджета Кузбасса на латание всех дыр точно не хватало. Впрочем, мы могли и отказать губернатору, но по одной причине: у нас есть иные планы освоения денег. Допустим, мы заработали миллиард рублей и говорим Аману Гумировичу, что восемьсот миллионов готовы потратить на проекты внутри Запсиба и КМК. Сначала такие заявления вызывали недоверие губернатора. Он опасался, что уведем деньги в Москву, «распихаем» по офшорам.

Потом, видя, что наши слова превращаются в дела, появляется новое оборудование, совершенствуются условия труда рабочих, Тулеев сменял гнев на милость. Он никогда не говорил: ребята, давайте все потратим на заборы и фасады. Нет, Аман Гумирович понимал: производство в его регионе – основа жизни.

Определенного рода трансформация в сознании Тулеева произошла, когда у него начались проблемы со здоровьем. Он стал реже ездить по области, меньше времени тратить на общение, степень вовлеченности в детали постепенно падала. Я уже знал основные принципы, на которых основывались его требования, и он, видимо, доверял мне, поэтому переговоры проходили быстро.

В кризисные девяностые мы встречались относительно часто – пару раз в месяц, не реже. Потом стали видеться раз в квартал. Когда лет десять-пятнадцать назад Тулеев приезжал в Новокузнецк, все происходило по отлаженной схеме: сначала какое-то мероприятие, затем – совместный ужин или обед. Со временем мы стали встречаться в его рабочем кабинете.

Видя, что наши слова превращаются в дела, появляется новое оборудование, совершенствуются условия труда рабочих, Тулеев сменял гнев на милость.

Надо сказать, что Тулеев – небольшой любитель посиделок. Пьяным не видел его ни разу. Как-то при мне он выпил сто граммов водки. Все, это максимум за один присест. Он себя в этом смысле очень контролировал. Допускаю, где-то и позволял себе расслабиться, но точно не в ситуации, когда вокруг сидели люди, представлявшие местный истеблишмент.

Многие не верили прежде, сомневаются и сегодня, но могу заявить, что Тулеев никогда не просил ничего для себя лично. Помочь школе, детскому саду – не вопрос, но о себе ни разу даже не намекал. Так было проще и комфортнее и мне, и ему.

В 2012-м с подачи губернатора я прописался в Новокузнецке. Абсолютно прагматичный поступок. Тулеев попросил, я сделал. Никакого патриотизма в моих действиях искать не следует, не хочу изображать, будто испытываю сентиментальные или ностальгические чувства к Новокузнецку. Этого никогда не было. Я ведь родился в Краснодаре. Сейчас, к слову, я прописан уже в Качканаре. С точки зрения дисциплинированного налогоплательщика нет разницы, где платить по счетам. Я получал крупные суммы в виде дивидендов. С точки зрения объемов городского бюджета Москвы тринадцать процентов от этого – не такая уж большая толика. Для Новокузнецка или того же Качканара эти деньги гораздо весомее. Так почему бы не помочь?

Я сторонник рационального подхода во всем. Моя позиция проста: мы должны разливать сталь, а не пиво. Поначалу чем только нам не приходилось заниматься: делали телевизоры, видеомагнитофоны и корпусную мебель, валяли валенки, имели птицефабрики, изготавливали столовую посуду, производили колбасу и сосиски. Потом пришли к пониманию, что не надо пытаться объять необъятное и хвататься за все подряд. От непрофильных активов мы последовательно избавлялись – продавали, отдавали, дарили. Как-то раз я прилетал к Тулееву в Белокуриху, где он отдыхал, и мы сцепились в дискуссии о судьбе санатория Запсиба. Я не скрывал горячего желания избавиться от него, поскольку не раз убеждался: в долгосрочной перспективе компания лишь проигрывает от содержания того, что не имеет прямого отношения к основному бизнесу.

Многие не верили прежде, сомневаются и сегодня, но могу заявить, что Тулеев никогда не просил ничего для себя лично. Помочь школе, детскому саду – не вопрос, но о себе ни разу даже не намекал.

Тулеев всегда сохранял ясный ум и полную адекватность. Если он что-то не понял, значит, ты плохо объяснил. Да, иногда Аман Гумирович с чем-то не соглашался. Губернатор возражал, поскольку обсуждался социальный вопрос, от которого зависело благополучие людей. Мы смотрели с позиции экономической целесообразности, а он видел проблему со стороны рабочих и их защищенности. Поэтому и санаторий в Белокурихе мы не могли сбросить, как пятое колесо. И отдать его кому попало Тулеев нам тоже не позволил бы. В итоге договорились, что достроим санаторий, закупим оборудование, а потом передадим на баланс области. Не нужны нам были врачи и пантовые ванны, мы сталь варили!

Не сразу, но Аман Гумирович согласился с моей логикой…

В таком ключе и строились наши взаимоотношения с властью. Вы – администрация, мы – собственники: платим налоги, помогаем с реализацией социальных программ, понимая, что существующая бюджетная система не позволяет решать все необходимые задачи. Но я не уставал повторять: мы не лезем в политику, не назначаем и не покупаем губернаторов, мэров. Это тоже холодный расчет: если начинаешь пытаться «рулить» политиками, рано или поздно тебе придется отвечать за своих ставленников. Это сказки, будто люди не знают, кто за кем стоит.

С Тулеевым в этом смысле было просто, он сразу задал понятный и четкий формат общения, без двойного дна. Может, с кем-то у него сложились иные отношения, но я не слышал даже сплетен, будто кто-то пробовал поставить Тулеева в зависимость от себя. Если бы и услышал, все равно не поверил бы.

Аман Гумирович всегда сохранял ясный ум и полную адекватность, если он что-то не понял, значит, ты плохо объяснил.

Должен сказать, я никак не участвовал в его долгой и трудной борьбе с болезнью, были другие люди, помогавшие Тулееву в поиске врачей и выборе методики лечения. Это деликатная тема, я не считал нужным навязывать свои советы, поскольку не имею в медицинской сфере настолько проверенных контактов.

На людях он всегда был со мной подчеркнуто официален. В личном общении позволял себе называть меня на «ты», я же все эти годы оставался только на «вы» и обращался исключительно по имени и отчеству.

Аман Гумирович – очень внимательный, безупречный в соблюдении протокола и правил хорошего тона человек. Из всех знакомых губернаторов он единственный, кто всегда присылал телеграмму на день рождения моей матери. Хотя я не говорил ему, когда именно мы отмечали это семейное событие.

На какую-то круглую дату я решил подарить Тулееву машину. Конечно же, для главы региона годился только «Мерседес» представительского класса, тут даже думать было не надо. Я прекрасно понимал, что жест станет публичным, преподнести губернатору автомобиль и сделать это тайно не получится. Эту игрушку не засунешь за воротник, не спрячешь в карман. Тулеев, узнав о моих планах, сразу сказал, чтобы даже мысль оставил.

В последующем я не придумывал ничего и на дни рождения дарил Аману Гумировичу часы, которые он, по-моему, передаривал или складывал в мешок, поскольку не я один был столь «оригинален».

В 2005 году после проведения IPO степень раскрытия информации у ЕВРАЗа стала такой высокой, что мы не допускали никаких лишних рисков. Ни в коем случае не хочу изобразить себя или Тулеева херувимами, еще раз объясняю, как складывалось наше общение. На протяжении долгих лет мы вместе решали проблемы области, не выбрасывали деньги на ветер, а делали всегда что-то полезное, создавая прочный фундамент взаимодействия и взаимопонимания.

Во время губернаторских выборов наша позиция тоже была крайне простой: мы должны использовать имеющийся ресурс, чтобы обеспечить явку избирателей. Но ни за кого впрямую не агитировали, да и Тулеев никогда не просил об этом. В избирательный фонд мы, как и другие предприятия, перечисляли какие-то копейки, другого у нас и не просили. В этом смысле Тулеев был уникальный, невероятно уверенный в себе и в своих принципах человек.

Есть у меня на памяти вполне реальная история, похожая на притчу. Мой товарищ, богатый парень примерно одного с Тулеевым возраста, однажды сообщил: «Недавно я застрял в лифте и просидел в нем почти всю ночь». – «Как так?» – «Представляешь, ушел с работы, сел в лифт, а он остановился. И позвать на выручку было некого». – «Почему? В котором часу все случилось?» – «В четыре утра». – «А что ты делал в ночь с субботы на воскресенье в офисе?» – «Как что? Работал!»

Выслушав его, я поймал себя на мысли: не дай бог в семьдесят лет тебе нечем будет заняться в ночь с субботы на воскресенье, кроме как сидеть у себя в офисе…

Возраст – понятие индивидуальное. Посмотрите на Уоррена Баффета, ему под девяносто, а он лишь недавно объявил об уходе из активного бизнеса. То, что здоровье Амана Гумировича в какой-то момент сломалось, – это факт. Такое может случиться с кем угодно. Если бы Тулеев бегал, как раньше, думаю, никто и не вспомнил бы о его возрасте, он по-прежнему возглавлял бы область. Насколько мне известно, президент Путин всегда относился к нему весьма уважительно, но если человеку семьдесят пять и он практически не в состоянии ходить, вряд ли ему можно доверить руководство чем-то крупным, прорывным.

Тулеев сейчас не у руля, и я тоже. Но из этого не следует, будто я забыл о нем. Я ему благодарен, он абсолютно достойный человек. Мое отношение не изменилось с тех пор, как Аман Гумирович перестал быть губернатором.

Не люблю штампов и пафосных фраз, но в данном случае иначе не скажешь: Аман Тулеев остается для меня образцом руководителя.

ДМИТРИЙ ИСЛАМОВ

Депутат Государственной думы, заместитель губернатора Кемеровской области в 2008–2016 годах

Никакой Гарвард не заменит управленческую школу в команде Тулеева

Аман Тулеев стал для меня человеком-легендой задолго до своего губернаторства. Мои дедушка и бабушка, жившие на Красной Горке (это район Кемерова на правом берегу Томи), часто включали радио, чтобы послушать его выступления. Потом в школе мне в руки попала листовка кандидата в народные депутаты России Тулеева с обещанием построить в городе детскую железную дорогу. Представьте, Аману Гумировичу удалось зацепить ребенка за живое! И ведь эта «железка» была открыта! Правда, не в лихие девяностые, а в октябре вполне благополучного 2007 года, тем не менее человек не забыл и обещание свое сдержал.

Моя тетя рассказывала, что в начале девяностых, во времена противостояния председателя облсовета Тулеева и главы администрации области Кислюка, ее дочь – моя двоюродная сестра, будучи ученицей младших классов, сама нарисовала плакатик «Руки прочь от Тулеева». Откуда до ребенка дошла информация, никто так и не понял, но обстановка тогда действительно была напряженной: митинги, забастовки, голодовки…

Одно время Аман Тулеев пешком ходил на работу до площади Советов, где располагалась областная администрация. Шел вдоль Октябрьского проспекта, мимо областной больницы. Моя мама тоже работала в центре, в проектном институте, и их маршруты совпадали. Мама рассказывала, что часто видела губернатора.

И вот настало время, когда я оказался в его команде. Хотя мои отношения с администрацией области складывались непросто. Сначала я туда стремился, а меня не брали, потом стали приглашать, но тут уже я задумался, а стоит ли идти. Правда, нужно уточнить, что отказ я получил, еще будучи студентом технического университета, когда работал над дипломным проектом по развитию регионального машиностроения и рассчитывал пройти в областной администрации преддипломную практику. К слову, тот эпизод я не забыл и, став впоследствии заместителем губернатора, а затем депутатом Госдумы, без ограничений беру на практику студентов. Никому не говорю «нет».

В администрацию меня тогда не взяли, зато приняли на завод. На четвертом курсе я проходил практику, а затем стал работать на Анжерском автосборочном. Как студенту мне с трудом разрешили свободное посещение занятий. В университете шутили: «До тебя такой график был только у беременных». Четыре дня работал в Анжеро-Судженске, в четверг вечером возвращался на автобусе в Кемерово, брал у ребят лекции, переписывал их, а в пятницу-субботу сдавал. Так и доучился.

Вслед за Аманом Гумировичем ко мне потянулись те, кто часом ранее ругал мой доклад. Теперь они хвалили и радостно трясли руку. И снова я получил пищу для размышлений. «Так вот, значит, куда судьба занесла!»

Мне очень хотелось работать, завод казался новым, неизведанным миром. Потом решил, что образование будет неполным, если не пройти обучение за рубежом. Собрал кучу документов, поучаствовал сначала в одной программе, побывав в США, потом в другой, поучившись в Великобритании. Проходил обучение в бизнес-школах, а вернувшись домой, поступил в аспирантуру и параллельно занялся продвижением консалтинговой компании, которую мы организовали с друзьями-сокурсниками, участвовал в создании научного центра исследований угля и метана в Кемерове. Меня увлек проект по превращению метана – извечного врага шахтеров (ведь известно, что повышенная концентрация этого газа приводит к взрывам под землей) – в друга, способного давать человеку тепло- и электроэнергию.

Я защитил диссертацию и в 2006 году получил приглашение в управление по инвестициям администрации области. Передо мной встала дилемма: менять ли научную работу в исследовательском институте и работу в коммерческой компании на жесткий график госслужащего. Посоветовался с людьми, чье мнение было для меня важно, и решил перейти в администрацию с условием, что у меня останется возможность реализовывать собственные проекты и идеи.

Буквально через неделю мне сказали: «Дмитрий Викторович, вы летите с губернатором в Китай. Готовьте инвестиционные проекты». Я принялся усиленно осваивать тему: сделал запросы в города и районы, встречался с предпринимателями. На основании этого составил доклад. В Поднебесную полетела представительная делегация во главе с Аманом Тулеевым. Отношениям с Китаем и Монголией в Сибири всегда придавали особое значение и прилагали мощные усилия по налаживанию сотрудничества. Со временем, кстати, это принесло плоды, в частности, рынок угля переориентировался на восточного соседа.

В специальной литературе по искусству управления много говорится о том, как заставить людей выкладываться полностью, «пахать», тем более на госслужбе. Аман Тулеев в совершенстве обладал способностью мотивировать людей, к каждому находил свой ключик.

В составе делегации я прибыл в Пекин, но держался скромно, как бы в сторонке. И вдруг выяснилось, что сразу несколько докладчиков с нашей стороны по разным причинам отменили свои выступления. В списке остались лишь Аман Гумирович и… я. Что делать? Мелькнула предательская мысль: может, мне тоже отказаться? Спросить бы у кого-нибудь совета, да только ведь я никого не знаю… Раз так, значит, буду выступать! Вышел вслед за Тулеевым и в присутствии представителей российского посольства, хозяев-китайцев и делегации сибиряков (несколько сотен человек собралось в зале) сделал доклад.

Хорошо ли говорил, плохо – не знаю, себя ведь со стороны не слышишь. С волнением ждал оценки. Ко мне стали подходить члены нашей команды и высказывать как бы «непредвзятое» мнение: «Знаешь, что-то непроработанные у тебя проекты…», «Очень сыро все в твоем докладе…»

Настроение у меня сделалось ужасное. «Господи! – думал я. – Ну зачем я пошел в эту администрацию и приехал в этот Китай?! Что теперь делать? Попал и пропал…»

Вечером делегация собралась за ужином. В зал вошел Аман Гумирович, все приветственно встали. Тулеев первым делом направился ко мне, поднял бокал и сказал: «Дима, хорошо ты выступил. И проекты подобрал качественные. Поздравляю». После чего пошел на свое место во главе стола.

Я стоял ошарашенный. После ощущения провала получить такую поддержку! К тому же, оказывается, губернатор меня знает, по имени обратился: «Дима». Вслед за Аманом Гумировичем ко мне потянулись те, кто часом ранее ругал мой доклад. Теперь они хвалили меня и радостно трясли руку. И снова я получил пищу для размышлений. «Так вот, значит, куда судьба занесла!»

Спустя лет восемь рассказал Аману Гумировичу про первый опыт знакомства с аппаратной жизнью. Он посмеялся: «Да, попал ты в мадридский дворик!»

С каждым годом мое общение с Тулеевым становилось все интенсивнее, давая бесценный управленческий опыт. В те годы еще не было интернета и любая книжка по экономике или управлению ценилась на вес золота. Кстати, в основе нашего студенческого бизнеса, начатого еще в институте, как раз и лежал интерес к книгам. Мы с друзьями хотели устроить магазин, в котором студенты могли бы покупать познавательные издания. У меня до сих пор в гараже лежит несколько дефицитных по тем временам справочников. Я увлекался управленческой литературой, изучал новые прогрессивные методики.

Работа в команде Тулеева была очень интенсивной и интересной. Люди работали с огромной самоотдачей, порой сутками напролет, забыв об отдыхе и сне.

Так вот, Аман Гумирович применял на практике многое из того, о чем я читал. Он учился у жизни, пройдя советскую школу управления, десятки лет отработав на железной дороге, где и дисциплина тоже была железной. Тулеев прошел через шахтерские забастовки и становление рыночных отношений. Ему самому впору писать учебные пособия для управленцев, ведь именно при его участии угольная отрасль Кузбасса прошла сложный путь реструктуризации и последующего возрождения. Были у него ошибки? Возможно. Но тем ценнее полученный опыт.

Работа в команде Тулеева была очень интенсивной и интересной. Люди работали с огромной самоотдачей, порой сутками напролет, забывая об отдыхе и сне. В специальной литературе по искусству управления много говорится о том, как заставить людей выкладываться полностью, «пахать», тем более на госслужбе. Аман Тулеев в совершенстве обладал способностью мотивировать людей, к каждому находил свой ключик. Он требовал от подчиненных максимального напряжения, порой практически невозможного. Требовал от нас, но и от себя тоже.

И ответственности перед людьми тоже научил Тулеев. Помню, когда я был заместителем губернатора, ко мне на прием в Анжеро-Судженске пришли родители солдата срочной службы, погибшего при невыясненных обстоятельствах. Я стал вникать в подробности их жизни и узнал, что семья ютится в бараке с провалившейся крышей, который не подпадает ни под какие программы переселения. Сын был единственной опорой и надеждой пожилых людей… Что я мог сделать для убитых горем родителей? Я поговорил с Аманом Гумировичем, и администрация решила вопрос с квартирой.

Да, нередко его критиковали за «тулеевский социализм», говорили, что «чрезмерные» льготы мешают экономическому росту, созданию привлекательных инвестиционных условий в регионе. Но у Амана Тулеева был свой ответ на это. Аман Гумирович искренне старался помочь людям.

Вскоре случилось так, что крыши над головой лишились сотни семей – в июне 2013 года произошло землетрясение в Беловском районе с эпицентром на территории разреза «Бачатский». Ученые до сих пор спорят, виноват ли в этом угольный разрез. Одни умные головы считают, что огромные, многокилометровые выработки поглощают подземные толчки, другие утверждают, что они, наоборот, провоцируют их.

Так это или нет, но разрушения были большие. Однако вскоре телерепортажи об этом землетрясении на федеральных каналах исчезли, их заслонила другая природная аномалия – наводнение на Дальнем Востоке. Мы остались один на один с необходимостью решать жилищный вопрос для людей. От подземных толчков пострадали десятки многоквартирных домов и сотни частных. Помню, приехал в поселок и сразу понял: что-то не так. Дома вроде стоят, но чего-то не хватает. Потом сообразил: у всех строений попадали трубы. Счастье еще, что никого не зацепило. Но самое опасное – трещины в стенах, которые в любой момент могли вызвать обрушение зданий. Все аварийные дома нужно было сносить, а людям предоставлять новое жилье. Но областной бюджет не мог осилить таких трат!

Аман Гумирович снарядил меня вместе с командой специалистов в столицу. «Бери раскладушку, ночуй под дверями кабинетов, но без денег не возвращайся!» За полтора месяца областная администрация проделала огромную работу и подготовила документы, обосновывающие необходимость выделения средств. Восемьсот миллионов рублей требовалось на переселение, кроме того, нужно было заниматься инфраструктурой, оказывать социальную помощь людям.

Аман Гумирович снарядил меня вместе с командой специалистов в столицу. «Бери раскладушку, ночуй под дверями кабинетов, но без денег не возвращайся!»

Действовать предстояло быстро, начинался летний сезон, оптимальное время, чтобы строить новые дома. Ведь Тулеев дал обещание людям: переселить до зимы. Назад дороги не было.

Перед нами стояла задача – пройти все согласования, победить неповоротливую бюрократическую машину и выбить деньги для пострадавшего района. Мы уже практически достигли цели, когда возникла серьезная заминка. В тот момент в российском правительстве проходила реорганизация, разграничивали полномочия Минрегиона и Минстроя. Из-за нововведений потребовалась дополнительная подпись, без которой оказалось невозможно вынести наш запрос на заседание правительства. У кого просить содействия, с какого конца подступиться?

Я ехал по ночной трассе из Новокузнецка в Кемерово, когда сообразил, что надо позвонить Андрею Васильевичу Маленкову. Приезжал к нам после землетрясения такой толковый дядька, замначальника оперативного отдела из Минрегиона. Хороший, душевный человек. Он помогал с оформлением документов. И не только нам, Андрей Васильевич по всей стране занимался восстановлением бумаг, касающихся жилищно-коммунальной сферы, когда случались какие-то катаклизмы. Тем же дальневосточникам после наводнения. Такая у человека была работа.

Словом, позвонил я ему, уцепился за соломинку. Андрей Васильевич выслушал меня, не перебивая, а потом говорит: «Дмитрий, знаете, я сейчас в больнице, меня готовят к операции…» Оказалось, в очередной командировке у Маленкова случился инфаркт. Я тут же дал задний ход, начал извиняться за неурочный звонок. «Прошу прощения, не знал, поправляйтесь, больше не побеспокою!» Но Андрей Васильевич прервал мой словесный поток: «Не торопись, попробую помочь».

И действительно помог: буквально на следующий день дело сдвинулось с мертвой точки. Прошла пара недель, мы, получив заветную подпись, дали документам ход и вздохнули свободнее. Предстояло еще много бумажной волокиты, но свет в конце тоннеля стал явственно виден. И вдруг в мой кабинет зашла сотрудница обладминистрации Жанна Червякова и со слезами на глазах спросила:

– Дмитрий Викторович, вы помните Андрея Маленкова?

– Как же не помнить? Это ведь он нам помог!

– Андрей Васильевич умер. Не перенес операцию…

Выходит, буквально перед смертью этот замечательный человек успел сделать для людей еще одно доброе дело. Последнее. Я счел нужным рассказать о случившемся Аману Гумировичу, Тулеев тут же распорядился помочь семье. Выяснилось, что Андрей Васильевич, в прошлом офицер-подводник, кавалер орденов Мужества и «За службу Родине в ВС СССР», жил абсолютным бессребреником, не имея в Москве даже собственной квартиры. Вдова Маленкова после смерти мужа, по сути, осталась ни с чем. Тулеев дал команду присвоить посмертно Андрею Васильевичу звание почетного гражданина Кемеровской области, за которое положена ежемесячная денежная выплата.

Представители Кузбасса поехали в Москву и вручили вдове Маленкова награду. До сих пор помню ее слова: «Спасибо вам! Это Андрюша мне с того света помогает».

Думаю, если спросить Амана Гумировича, он уже и не вспомнит деталей той истории. Людей, которым он помог в своей жизни, было так много, что упомнить всех невозможно.

Да, нередко его критиковали за так называемый «тулеевский социализм», говорили, что «чрезмерные» льготы мешают экономическому росту, созданию привлекательных инвестиционных условий в регионе. Тулеев сдерживал тарифы на ЖКХ, транспорт, предоставлял льготные ссуды на жилье бюджетникам, ввел кузбасскую пенсию для ветеранов, поддерживал учащихся и студентов, многодетные и малообеспеченные семьи – всего не перечислить. Но у Амана Гумировича был ответ на это. «Вот вы купили сложнейшую дорогостоящую технику, – говорил он, обращаясь к собственникам, – и посадили на нее человека, который живет в бараке, ездит по разбитым дорогам, семья не устроена… И что, этот работник вам рекорды будет ставить? Конечно, нет! У него же в голове совсем другое: как получить нормальное жилье, устроить своего ребенка в садик». Аман Гумирович искренне старался помочь людям.

А вот подчиненным он ничего не спускал. Если ты провинился, недоработал, мог и из «гранатомета» шарахнуть…

Чтобы чего-то добиться, человеку нужно выйти из зоны комфорта. Пока тебя все устраивает, развиваться не будешь. И Аман Гумирович ежедневно выбрасывал нас за границы этой зоны.

Вот, помню, был случай. В 2010 году в Сибирском федеральном округе проходило совещание, где обсуждались проекты развития регионов. С нашей стороны в нем участвовала представительная делегация во главе с губернатором. Мне поручили презентовать от Кузбасса план строительства города-спутника Кемерова Лесная Поляна. Кроме этого, мы решили рассказать о нашей Горной Шории и знаменитом лыжном курорте Шерегеш. В Новосибирск, где проходила презентация проектов, прибыл Владимир Путин.

Вначале планировалось посещение выставки, где все можно было увидеть наглядно, на макетах, фотографиях. И тут вдруг выяснилось, что дизайн-проект туристического комплекса, за который отвечал я, не полностью раскрывает наши преимущества. В Шерегеше много отличных спусков, качественных подъемников, добротных гостиниц, а фотография на стенде – лишь одна. Наверное, дизайнеры, готовившие проект, сочли, что интереснее показать красоты природы, но с точки зрения инвестиций важно было продемонстрировать возможности курорта. Один из наших парламентариев не смолчал и разнес нашу экспозицию в пух и прах: «Как можно было так показать Шерегеш?! Столько труда вложено, а где это видно?» Я понял, что, целиком и полностью сконцентрировавшись на докладе, упустил контроль над подготовкой выставки. А Тулеев – вот он, здесь, ничего не упускает, анализирует, делает выводы о моем просчете…

Можете представить, в каком состоянии я находился за пять минут до выступления перед высоким собранием. Усилием воли запихнул переживания куда подальше и рассказал все, как планировал. «Хороший проект, я чувствую», – похвалил Владимир Владимирович. «Но я ведь еще не закончил рассказ про Лесную Поляну, могу продолжить». «Замечательно, супер!» – повторил Путин, а я, завершая доклад, пригласил его к нам в Кузбасс.

Наш проект признали одним из лучших.

Спустя несколько дней Аман Гумирович проводил совещание по итогам мероприятия. Дошла очередь до меня. «Дмитрий Викторович – молодец, молодой талант, блестяще подготовил выступление. Доклад даже Владимир Владимирович отметил. Зачитайте постановление о награждении».

Все дружно захлопали, а я почувствовал себя героем. Аман Гумирович умел благодарить мощно, от души, так, что ты ощущал свою сопричастность к большому государственному делу.

Но и ругать умел! Расхвалив меня за доклад и перейдя к разбору выставки, он достал «гранатомет» и прицельно бабахнул: «Хуже нашего стенда не было! Если бы тебе, Дмитрий Викторович, дали задание подставить Кузбасс, лучше не смог бы сделать. Сколько всего хорошего мы построили в Шерегеше, а ты какую-то лысую гору показал!»

В общем, размазал меня Аман Гумирович, уж лучше бы не благодарил перед этим! Я ведь и сам понимал, что не прав…

Тулеев, применяя испытанный метод «доброе слово и пистолет», держал нас в постоянном напряжении и заставлял добиваться желаемого результата. Можно сказать, действовал по писаным законам, ведь в управленческой литературе именно так и сказано: чтобы чего-то добиться, человеку нужно выйти из зоны комфорта. Пока тебя все устраивает, развиваться не будешь. И Аман Гумирович ежедневно выбрасывал нас за границы этой зоны.

Я почувствовал себя героем. Аман Гумирович умел благодарить мощно, от души, так, что ты ощущал свою сопричастность к большому государственному делу. Но и ругать умел!

Идешь к нему на совещание, держа в голове одни планы, а выходишь, получив совершенно новое направление движения. Тулеев, как говорится, спускал с нас три шкуры, но и себя не щадил. Досконально изучал каждую тему, хотел знать все до мельчайших деталей. А я, как его заместитель, должен был ответить на любой вопрос, касающийся области. Мне приходилось прочитывать кипу аналитики, сравнивать и сопоставлять мнения разных экспертов по выбранной теме. Аман Тулеев сам все читал и меня заставлял: «Это – тебе. Изучи обязательно!» Чтобы выдержать такую нагрузку, нужно постоянно поддерживать жесткую самодисциплину. Никакой Гарвард не заменит управленческую школу, которую я прошел в команде Амана Гумировича. Считаю, мне в жизни повезло, и сегодня чувствую себя уверенно, не испытываю страха, сталкиваясь с чем-то новым, неизведанным.

Наверное, в любой сфере власти неизбежны интриги, подковерная борьба. Но уверен: чем больше ты сконцентрирован на выполнении поставленной задачи, тем меньше тебя заботят интриги «мадридского дворика». Считаю, я правильно выбирал приоритеты, чем занять голову и мысли, потому так долго и проработал в администрации. По продолжительности пребывания в команде Тулеева меня опередили лишь несколько человек, в том числе первый зам – Валентин Петрович Мазикин. Очень уважаю его и считаю, как и Амана Гумировича, своим наставником. Также благодарен за уроки управления и жизни еще одному своему учителю – заму по финансам Александру Юльевичу Микельсону, в финансово-экономическом блоке которого я и начал работу. Спасибо моим учителям за то, что помогли воспитать такие качества, как верность своим принципам, упорство в достижении цели, чувство ответственности.

Практически все, кто работал с Аманом Тулеевым, говорят о его сложном, взрывном характере. Да, он очень эмоционален и иногда принимал решения, что называется, сгоряча. Случалось, излишне доверял людям, и порой приходилось жестоко разочаровываться в них.

В 2011 году у Амана Гумировича возникли первые серьезные проблемы со здоровьем. У людей старшего поколения, к которому он принадлежит, не принято показывать физическую слабость. Врач пропишет, скажем, две недели постельного режима, а Тулеев при первой же возможности едет на работу.

Понимаю его: мой дед Иван Исламиди, воевавший на Халхин-Голе, вел себя точно так же. Служа в Средней Азии, он несколько раз сильно болел и оказался комиссован по состоянию здоровья, что потом сократило ему жизнь. Мне было лет четырнадцать, когда мы с отцом приехали забирать деда из больницы домой. Он очень ослаб. Медсестра привезла каталку: «Ложитесь, Иван Николаевич. Мы вас отвезем». Деду было трудно ходить, его дни были сочтены, но он собрал остатки сил и поднялся. «Отец, ты что, родной?» – в растерянности повторял папа. А тот шел вперед, чтобы внук и сын помнили его сильным и мужественным. Так и вижу его до сих пор – закутанного в простыню, шагающего по больничному коридору…

Абсолютно уверен, что Аман Гумирович из того же теста, что и мой дед. Прихожу к нему, и он встает мне навстречу. Он каждый раз совершает невероятное усилие над собой, чтобы никто не видел его слабости. Знаю, ему кололи какие-то суперлекарства, чтобы он мог работать. Хотя вместо него это в тот момент мог сделать кто-то другой, а он спокойно посидел бы дома на больничном. Нужно ли было переступать через не могу? Значит, нужно.

Аман Гумирович рассказывал, как в далеком 1977 году ему, тогда начальнику станции Междуреченск, пришлось идти по шпалам соединявшего берега реки Мрассу железнодорожного моста, который могло смыть мощным паводком. Чтобы этого не допустить, Тулеев принял решение завести на мост груженый состав и тем самым утяжелить конструкцию. Это был опасный и рискованный шаг. Машинист согласился вести поезд, только если впереди пойдет сам начальник станции. Аман Гумирович пошел по мосту, который уже захлестывали потоки воды, и спас его. Ситуаций, когда Тулееву приходилось рисковать собой, было немало.

Его всегда отличала невероятная сила воли и духа. Он отвечал за огромную территорию, за миллионы человеческих судеб и никогда не избегал ответственности.

После ухода с поста губернатора Аман Гумирович живет с ощущением, что никто не помнит его добра, люди забыли о нем. Глубоко убежден: это не так, время все расставит по местам. Для меня Аман Гумирович Тулеев был и останется большим человеком, легендой, сделавшим за свою жизнь много хорошего. И я уверен, что люди помнят это добро. Помнят ветераны, о которых всегда заботился Тулеев, помнят ребятишки из детских домов, получившие шанс учиться в губернаторских кадетских училищах. Что касается меня, храню все благодарственные телеграммы Тулеева вместе с дедовской грамотой и памятными вещами отца.

Дай бог Аману Гумировичу здоровья, душевных сил и простой человеческой теплоты. А нам – помнить его уроки, то хорошее, что было сделано, постараться сохранить это и приумножить.

ЛАРИСА МИШУСТИНА

Старший референт президента России, народный депутат России (1990–1993), депутат Госдумы первого созыва (1993–1995)

Он был губернатором, для которого забота о людях являлась приоритетом

Мы познакомились с Аманом Гумировичем на одном из первых съездов народных депутатов России. Они длились по нескольку недель и транслировались в прямом эфире – по традиции, заложенной союзными съездами. Интерес к идущим политическим процессам у народа был огромным. Избиратели знали в лицо своих депутатов, которые одержали победу в открытой, жесткой и честной борьбе. В марте 1990 года конкурентные выборы прошли в нашей стране лишь во второй раз. Российский депутатский корпус был весьма разношерстным, но открыл немало новых, ярких имен. Среди них, без сомнения, и молодой энергичный Тулеев.

Он был областным руководителем, но его знала вся страна.

В те годы депутатов оценивали по четкости позиции, умению заявить ее и убедить других в собственной правоте. Избиратели следили даже за голосованием своих представителей в парламенте. Особенно по ключевым вопросам. Эти данные публиковались в местной прессе. Для избирателей было важно, чтобы депутаты были верны тем идеям, с которыми шли на выборы. Мне очень жаль, что сейчас почти не вспоминают период становления молодой российской демократии, когда зарождались и реализовывались кардинальные перемены в экономическом, социальном и политическом строе. Перемены, востребованные временем. Молодое поколение знает об этих процессах мало, формально и поверхностно. Хотя по накалу и значимости событий то были уникальные годы.

Тулеев тех лет – абсолютный коммунист. Не по должности, а по убеждениям. Он подтвердил свои взгляды и в августе 1991-го, поддержав ГКЧП. Верил в силу и мощь СССР. Тяжело переживал распад Союза. Для меня это событие тоже стало настоящим шоком. Нас с Аманом Гумировичем разделяли не столько политические разногласия, сколько мировоззрение.

Мы были искренними патриотами, но по-разному видели будущее страны. Я поддерживала курс на радикальные перемены в экономике, на развитие многопартийности. И не питала иллюзий по поводу незыблемости коммунистических идей и возможности самоочищения КПСС. Тулеев оставался верен идеалам коммунизма. Прежде всего, как мне кажется, с точки зрения обеспечения благополучия людей. Об этом он горячо, без демагогии говорил с трибуны съездов народных депутатов. Пожалуй, ни до ни после я не встречала более страстного оратора.

Он умел убедить кого угодно и в чем угодно, поскольку говорил всегда искренне и честно.

Он никогда не пустословил. Особенно запомнила его выступление на съезде, который проходил на фоне начала тяжелейших экономических реформ. Хорошо понимала, что коммунисты используют трудности и проседание политики перемен, чтобы взять идеологический реванш. Но Амана Гумировича отличало главное: он говорил безо всякой корысти и злорадства. Ни умом, ни душой своей Тулеев не мог смириться с тем, что народу стало неизмеримо хуже жить. И выступал от его имени. Настолько искренне, емко и убедительно, что зал затихал. Взять его обращение к сидевшему в первом ряду Егору Тимуровичу: «Гайдар, ты все пытаешься что-то доказать. Лучше дай хлеба людям! Им есть нечего!»

За точность цитаты не ручаюсь, однако ее эмоциональный накал пропечатался в памяти. Эти проникновенные фразы, конечно, не изменили мои взгляды на необходимость идущих реформ. Но заставили задуматься: все ли делается правильно? Своим выступлением Аман Гумирович, вполне возможно, ускорил и действия правительства. Оно стало активнее предпринимать меры социальной поддержки. И объяснять людям, что происходит и зачем это нужно, почему столь стремительно пришлось начинать реформы.

Для Амана Гумировича ужасная гибель детей, видимо, стала непереносимой. Эта боль уже навсегда в его сердце.

Всем тогда было трудно смириться с тем, что надо решительно перестраивать жизнь, что никто «сверху» не сделает это за нас. Сейчас понимаю: путь своего внутреннего осознания прошел в тот момент и Аман Гумирович. Ведь позже, уже через несколько лет после съезда, он смог найти точные, мудрые слова для бастующих шахтеров, перекрывших железнодорожные пути. Казалось, их никто не сможет остановить, но Тулеева они услышали. Поражает его способность напрямую общаться с людьми. Смотреть им в лицо. Быть открытым в любой ситуации и с любой аудиторией.

Тулеев умел убедить кого угодно и в чем угодно, поскольку говорил всегда искренне и честно. Как-то раз я оказалась в Кемерове на заседании областного совета, где рассматривался бюджет. Мне нужно было дождаться Тулеева, чтобы обсудить проблему заглохшего долевого строительства в шахтерском Киселевске. На дворе стоял ноябрь, уже начались сибирские холода. Обещанное людям жилье планировалось сдать в мае следующего года, но зачинщик строительства получил другой подряд и явно не собирался выполнять свои обязательства. Я понимала, что помочь может только Аман Гумирович: для него решение шахтерских проблем всегда было приоритетным. Но ведь ему надо объяснить все лично и в срочном порядке! Собиралась после бессонной ночи в самолете «подремать» на заседании: ведь что может быть скучнее обсуждения бюджета?

Но к трибуне вышел Тулеев, и сон как рукой сняло. Он выступал час или больше, почти не заглядывая в бумаги, лишь изредка сверяя какие-то цифры. Не знаю другого человека, который мог бы так увлекательно, образно, просто объяснить людям, как пополнялся бюджет, сколько в нем средств и как их с умом потратить. И обращался он ко всем жителям области: по местному телеканалу шла прямая трансляция.

Добавлю, что дома в Киселевске сдали в срок. Конечно, при участии Амана Гумировича.

Тулеев тех лет – абсолютный коммунист. Не по должности, а по убеждениям.

Его можно смело называть правозащитником, через всю его жизнь красной чертой проходит отстаивание социальных прав людей. В том числе поэтому приватизация угольной промышленности в Кемеровской области стала примером наиболее успешного опыта перехода государственной собственности в частные руки. Тулеев сумел найти общий язык с новыми руководителями шахт и разрезов. Каждого знал лично, постоянно встречался. Не тушевался перед силой их денег. Использовал возможности собственников для общего блага. Регулярно спускался в шахты, разговаривал с горняками. Вместе с бизнесом решал их проблемы. Интересы шахтеров всегда были во главе угла. Собственники предприятий это понимали. Как и то, что Тулеев никогда не будет марионеточным губернатором. Прислушается, побеседует. Но продолжит гнуть свою линию. И время показало, что его политика, направленная на достижение социальной стабильности, выгодна всем.

Его можно смело называть правозащитником, через всю его жизнь красной чертой проходит отстаивание социальных прав людей.

Тулеев был областным руководителем, но его знала вся страна. Он принадлежал к плеяде таких решительных, мудрых и сильных духом лидеров, как Россель, Шаймиев, Лужков. Все они очень разные. Но их вклад в развитие своих регионов и страны в целом очевидно огромный. Однако не знаю другого главу региона, который до такой степени жил бы заботой о людях. Это было миссией Амана Гумировича, так он всегда относился к работе. Кто-то называл его управленческий стиль диктаторским, но властные полномочия он использовал ради того, чтобы повысить качество жизни шахтеров, металлургов, всех тружеников области. Устанавливал надбавки к пенсиям и стипендиям, давал дополнительные выходные и отпуска, обеспечивал жильем, бесплатным проездом, учреждал и щедро вручал областные награды.

И невозможно объяснить, почему его губернаторская судьба закончилась страшной трагедией. Дело, конечно же, не в должности. А в той боли, которая сломила волю Тулеева. Беда не раз обрушивалась на их шахтерский край. И губернатор всегда был рядом с людьми. Поддерживал семьи погибших шахтеров. Но к горящему торговому центру он не приехал. Осуждать его не имею права. У каждого человека может наступить предел. Аман Гумирович не железный. Для него ужасная гибель детей, видимо, стала непереносимой. Эта боль уже навсегда в его сердце.

А приставка «экс-» не имеет для Тулеева сейчас особого значения. Убеждена, в меру возможностей он будет продолжать миссию помощи людям…

ВЛАДИМИР МЕЛЬНИК

Герой Труда, депутат Государственной думы

Народ на стороне Тулеева

Родом я из Винницкой области Украины, но так сложилось, что тридцать лет отдал Кузбассу. Молодой был, хотел страну посмотреть, денег заработать. Вот и поехал сначала в Якутию, а уже оттуда в 1986-м подался в Кузбасс. Начинал с низов, был горнорабочим на шахте «Дальние горы» в Киселевске. Через год перевели на очистной участок, и я сразу пошел учиться на машиниста горных выемочных машин. Получил специальность и наконец-то попал в забой. Работа под землей – особая честь, ее надо заслужить, забойщик – главная профессия в шахте, к ней и зарплата полагалась вдвое выше. Впервые я спустился под землю без страха, мурашки по коже пошли, когда увидел пожар в шахте с языками пламени высотой шесть метров. Потушить огонь можно, лишь набросив на него бетонную «рубашку», исключающую доступ кислорода. Это сложный и длительный процесс. Опасностей в шахтерской профессии хватает, тем не менее все стремились в забой. Не поверю, если кто-то скажет, что из интереса: конечно же, ради денег.

Аман Гумирович понимал специфику горняцкого труда. Его имя гремело по всему Кузбассу еще в пору первой волны шахтерских забастовок конца восьмидесятых. Тулеев был начальником Кемеровской железной дороги, но уже тогда о нем говорили как о защитнике прав народа. Он не изменил позицию и позже, став сначала председателем Совета народных депутатов Кемеровской области, а затем губернатором.

Люди, изо дня день задававшиеся вопросом «Как жить?», уставшие от разрухи и безнадеги, видели в Тулееве героя и возлагали на него большие надежды. А к президенту Ельцину уважения никто из моих товарищей не испытывал. Все знали, как в 1991-м его, едва стоящего на ногах от выпитого спиртного, таскали по Кузбассу из одного города в другой. Шахтеры тоже любят принять на грудь, но пьяными на работу не выходят. Почему же президент России позволял себе такое при всем честном народе?

Я был свидетелем того, как в 1989-м начинались шахтерские забастовки. Их грамотно организовали сверху, и народные волнения вскоре охватили весь Кузбасс. Профсоюзы и сейчас, и тогда были «карманными», занимали соглашательскую позицию, шли на сговор с теми, с кем в тот момент казалось выгоднее.

Поводом для забастовки стало мыло, вернее, его отсутствие. Шахтер должен каждый день мыться, а тут вдруг пропало единственное на тот момент моющее средство. Зарплату мы получали хорошую, нам ее даже повышали, догнав до тысячи рублей. Только купить на эти деньги в магазине было нечего, то же пресловутое мыло, например, днем с огнем не найдешь. За мебельными гарнитурами шахтеры ездили в Узбекистан. Слышал, некоторые широкие натуры летали в Москву, чтобы попить пивка, – деньги же надо куда-то девать!

Опасностей в шахтерской профессии хватает, тем не менее все стремились в забой. Не поверю, если кто-то скажет, будто из интереса: конечно же, ради денег.

Помню, в первый день забастовки мы поднялись на поверхность после ночной смены. Ничего не успели сообразить, как подошли какие-то люди и сказали аккумуляторы пока не сдавать. Если шахтер не сдал аккумулятор и не получил взамен личный номер, считается, что он на работе. Утренняя смена уже сдала номерки, получила лампочки и самоспасатели, а значит, тоже считалась заступившей на вахту.

Таким немудреным способом закоперщики забастовки одним махом объединили две смены двух шахт. Нас построили в колонну и повели на площадь. Как баранов. Я был молодой, делал все с оглядкой на старших товарищей. В шахте только так и надо: под землей полагаешься на опыт бывалых, но я и на поверхности косился в сторону взрослых мужиков.

А те послушно пошли, куда велели. С той поры я не испытываю уважения к толпе. Инертную массу можно организовать и спровоцировать на что угодно. Мы толпой поднимались в гору навстречу такой же толпе, выдвинувшейся с шахты «Краснокаменская». При этом мною владели возвышенные чувства, ощущал себя частью огромной мощной силы, которой подвластно все. Организаторы подбадривали нас возгласами: «Молодцы! Молодцы!» А какие мы молодцы? Почему? Но слышать такие слова было приятно. «Молодцов» привели к горисполкому, где мы просидели три дня, создавая массовку. А специальные крикуны вбрасывали в толпу лозунги-требования. Прямо к самостийному лагерю подвозили пирожки и чай. Здесь же «пеклись» и новые профсоюзные лидеры…

Забастовки девяностых годов принципиально отличались от волнений конца восьмидесятых. В 1993-м нам перестали выплачивать зарплату, Кузбасс снова забурлил, но теперь единства среди шахтеров не было и в помине. Наоборот, специально обученные люди теперь делали все возможное, чтобы протестные выступления оказались разрозненными, лишенными единства. Цель преследовалась одна – свести все на нет. Бастующих запугивали или пытались купить, выплачивали деньги то одной шахте, то другой, провоцируя отказ от борьбы. В тот раз огромная сила народного недовольства так и не смогла набрать мощь.

В 1991-м у меня родилась дочь, надо было обеспечивать семью. Я вроде вкалывал с утра до вечера, а заработать ничего не мог. Деньги на счет в банке зачисляли, а на руки их не выдавали. Заколдованный круг! И это безобразие продолжалось долго – с 1992 года по 2000-й. Помню, не смог даже поехать на Украину на похороны отца. Пришел к директору: «Дайте денег, начальник, поеду с батей попрощаюсь». – «Нету! Одолжи сам у кого-нибудь». А у кого, если вокруг такие же, как я, шахтеры, перебивающиеся с хлеба на квас?

Начавшееся возрождение отрасли после проведенной с подачи Запада реформы тоже не означало для горняков гарантированных перемен к лучшему. На оживающую угледобычу слетелся всякий сброд, как мухи на сладкое. Моментально нашлось немало желающих нажиться! Первое время после возобновления работы шахт всю прибыль забирали посредники. Как правило, из криминальной среды. Начался натуральный грабеж! Воры в законе и бандюганы рангом поменьше пинком ноги открывали дверь в кабинет директора шахты и забирали наш заработок. Случалось, доходило до убийства тех руководителей, которые пытались защищать предприятие и права рабочих. Процветали рэкет и бандитизм. Кадры ковались на месте, ведь шахты в Кузбассе чередовались с зонами. На некоторых участках работали сплошь бывшие сидельцы. И начальником им ставили такого же, поскольку только «свой» мог с ними сладить. Помню, зашел как-то после смены в душевую, а там все синее, мужики разрисованы татуировками с головы до пят.

И в моей бригаде был урка, отсидевший двадцать пять лет. Хотя, общаясь с ним, никогда не подумал бы, что он четверть века провел на нарах, – умный, начитанный человек, никаких уголовных прихватов. А иной курицу из сарая мог стырить и уже изображал из себя крутого, пальцы веером…

Менты тоже сколотили банду. Сначала они вроде как защищали права шахтеров, воевали с бандитами, а потом доблестные стражи порядка вошли во вкус и стали принимать заказы на всех подряд. На счету оборотней в погонах горы трупов, которые они свозили в отвалы и засыпали породой. Сейчас те участники, что сумели пережить девяностые, отсидели положенные по закону десять – двенадцать лет в зоне и вышли…

Аман Гумирович пресек криминальные разборки вокруг угольного бизнеса, убрал посредников, упорно и тяжело восстанавливал рынки сбыта. Он поощрял появление мощных собственников, таких как СУЭК и «Кузбассразрезуголь», действовавших не бандитскими, а экономическими методами. Когда они зашли, беспредел прекратился, а люди наконец-то почувствовали заботу и стали вовремя получать зарплату.

В 2003-м шахту «Дальние горы», на которой я трудился, решили закрыть, и мне предложили перейти на новое предприятие – оснащенную по последнему слову техники шахту «Котинскую». Иметь дело с немецким оборудованием было сплошным удовольствием.

К тому времени Аман Гумирович придумал для шахтеров почетную и красивую историю: если бригада добывала за год миллион тонн угля, она становилась членом Клуба миллионеров. В 2005-м и мы вошли в него.

В том же году меня, как бригадира «миллионеров», пригласили на шахту имени Кирова в Ленинск-Кузнецкий на символическое мероприятие по добыче рекордной стопятидесятимиллионной тонны угля. Это действо, на которое зовут лучших горняков, стало проводиться ежегодно на разных шахтах, но обязательно с новым достижением – плюс десять тонн к прежнему показателю. Сто шестьдесят миллионов, сто семьдесят… Сейчас в Кузбассе добывают уже более двухсот тридцати миллионов тонн угля в год. А тогда, в 2005-м, в забой со мной спускались Борис Михалев, одним из первых удостоенный звания Героя Кузбасса, и полный кавалер знака «Шахтерская слава» Владимир Щербаков.

Во второй половине нулевых моя бригада ставила новые и новые рекорды: пятьсот тонн угля за месяц, семьсот тонн… В итоге смогли выдать на-гора четыре миллиона тонн за год. До нас никому в России этот рубеж не покорялся. И наконец, наш самый замечательный результат: четыре года подряд мы добывали более четырех миллионов тонн, показывая стабильную производительность труда, как на заграничных шахтах. Одна лава – одна бригада. Сначала в нашу команду входило сорок пять человек, потом – шестьдесят, восемьдесят… Увеличивался забой, наращивалась мощность, росло и количество рабочих рук.

В шахтах Кузбасса трудилось немало моих земляков, украинцев. Встречались среди них и бывшие бандеровцы, и те, кто в годы Великой Отечественной угодил в немецкий плен, потом отмотал срок в ГУЛАГе да так и остался после освобождения из лагеря жить в Сибири. Шахтерскому искусству я учился у Владимира Николаевича Лавренюка, колоритного мужика, о котором в Кузбассе слагали легенды. Силищей он обладал невероятной, нас, молодых-здоровых, небрежно укладывал на лопатки. Одного за другим, как котят.

Лавренюк работал под щитом, где играючи управлялся со сверлом весом шестнадцать килограммов. Бурил за раз шпуров по тридцать, заряжал и взрывал уголь. Про его подвиги можно рассказывать бесконечно. Однажды, сбитый отколовшимся куском угля, Владимир Николаевич упал в печь – это такая выбуренная скважина шириной метр и длиной метров шестьдесят. По этой выработке подается уголь. Лавренюк катился по печи не менее тридцати метров и оказался засыпан сверху с головой. Достать человека из этого колодца невозможно, уголь прогружается автоматически, и вместе с ним движется упавшее тело. Многие шахтеры, оказываясь в такой ситуации, погибали от удушья. Падение в печь – почти верная смерть. Мы были уверены, что и Лавренюку не выбраться живым. Когда с ленты выгрузили Владимира Николаевича, у него оказались переломаны кости, но он дышал и смог поправиться. В работе у него всегда присутствовал особый кураж, Лавренюк рвался добыть как можно больше угля. О нем даже шутка ходила: «Вот достали из печи Николаича, а он первым делом спрашивает: “Сколько отгрузили?”»

Аман Гумирович понимал специфику горняцкого труда. Его имя гремело по всему Кузбассу еще в пору первой волны шахтерских забастовок. О Тулееве говорили как о защитнике прав народа.

В 2005-м Аман Гумирович учредил награду «Герой Кузбасса». Большую, мощную золотую звезду под № 9 губернатор вручил мне в 2006 году. Наша бригада поставила тогда рекорд, добыв четыре с половиной тысячи тонн угля за месяц. Храню фотографию, где мы стоим рядом. Аман Гумирович сразу притягивает взор – солидный, высокий, видный мужчина…

Он всегда вызывал огромное уважение. Куда ни поедешь, везде его знают. Помню, в 2007-м на машине путешествовал в Крым, остановился в Самарской области. Меня спрашивают: «Откуда?» – «Из Кемерова». – «И как там ваш Тулеев?»

К званию Героя Кузбасса прилагалась единовременная денежная премия сто тысяч рублей, кроме того, ежемесячно шла доплата к будущей пенсии – тридцать тысяч. До вручения Тулеева близко я не видел, только по телевизору да на трибуне. А тут перекинулся парой слов и сразу почувствовал: глыба, а не человек! Я очень волновался в непривычной обстановке, Аман Гумирович это сразу заметил и аккуратно помог мне справиться с внезапно подкатившей робостью.

Еще сильнее я растерялся, когда в 2013-м получал звезду Героя Труда России из рук президента Путина.

Впервые я встретился с Владимиром Владимировичем в 2009-м. Он приехал в Кузбасс в качестве главы правительства. Заглянул сначала на шахту «Полосухинская», побывал в Новоильинском районе и пообщался с горняками. Встреча проходила в интересном формате: Путин сидел на вращающемся стуле в центре аудитории и отвечал на вопросы. Что удивительно, нас не просили подготовить их заранее. Шахтеры спросили у пресс-секретаря главы правительства: «А о чем можно спрашивать?» – «О чем хотите, о том и говорите». Совсем иначе было, когда к нам приезжал Дмитрий Медведев. Тут все репетировали, заранее раздавали темы на бумажках…

В шахте только так и надо: полагаешься на опыт бывалых. А те послушно пошли, куда велели. С той поры я не испытываю уважения к толпе. Инертную массу можно организовать и спровоцировать на что угодно.

Словом, я задал Путину вопрос о тарифах, а когда встреча подошла к концу, еще один. О будущем угольной промышленности. Владимир Владимирович остановился, чтобы обстоятельно ответить, а потом, уходя, пожал мне руку. На память осталась фотография, запечатлевшая историческое для меня рукопожатие.

Во второй раз мы встретились через четыре года. Героем Труда России я стал в первой пятерке награжденных. Кроме меня, там были механизатор Юрий Коннов, токарь Константин Чуманов, врач-нейрохирург Александр Коновалов и дирижер Валерий Гергиев. Вручали звезду в Питере. Пока ехали из Москвы в «Сапсане», я пытался выяснить у сотрудника президентской администрации, по какому принципу нас выбрали. «Оно тебе надо?» – был ответ. Пытался я добиться правды и от директора шахты «Котинская» Михаила Лупия. «Потом как-нибудь выпивать будем, расскажу». Но я теперь совсем не пью. У меня недавно родились внучка и внук, полностью пересмотрел отношение к алкоголю, хочу быть трезвым дедом. Так и не узнал правду…

Сейчас мне пятьдесят шесть, а выпивать начал с шестнадцати лет. Сороковник – солидный «стаж». За эти годы я насмотрелся на то, скольких людей с золотыми руками погубил алкоголь. В шахтерской среде многие пьют – надо как-то снимать напряжение после тяжелой работы. Наша бригада два года проработала в аварийных условиях подтопления, спускаясь в забой в резиновых костюмах. Все восемь часов смены нам за шиворот непрерывно лилась вода – восемьсот кубов в час. Вечером приходишь домой и сразу – в холодильник. Махнешь стакан водки, чтобы согреться и расслабиться. А утром – снова под землю…

В общем, я кардинально пересмотрел отношение к выпивке, тем более что у меня сейчас совсем другая жизнь, появилась возможность ходить в спортзал, заниматься скандинавской ходьбой. Похудел благодаря занятиям на шесть килограммов. Если не больше.

А началась моя новая жизнь благодаря Аману Гумировичу.

После присвоения мне звания Героя Кузбасса Тулеев предложил выдвинуть мою кандидатуру в городской совет. Я не стал отказываться. Потом дорос до следующего, областного уровня. Так постепенно и двигался, приобретая опыт общественной работы. Когда возник вопрос о нагрузке в облсовете, пришел за советом к Аману Гумировичу. «Не хочу протирать штаны в кресле, пока мужики под землей вкалывают!» – объяснил свою позицию.

В итоге меня сделали неосвобожденным депутатом. Работал на шахте, а в облсовет приезжал лишь на сессию. Тулеев лично переговорил с председателем облсовета Евгением Косяненко: «Мельника не трогайте, пусть работает». Аман Гумирович понимал, кто и на каком месте больше пользы принесет родине.

Когда Тулеев сказал, что мне стоит поучаствовать в выборах в Госдуму, я по состоянию здоровья уже не мог спускаться в шахту: вроде еще молодой, а кости разрушены, считай, наполовину. «Вылечишь в Москве свой артроз», – сказал губернатор.

И я пошел в парламент по списку «Единой России» от Алтайского края, Кемеровской и Томской областей. Первым номером был Тулеев, а я – четвертым.

В прошлом году, когда Аман Гумирович уже был председателем облсовета, я заглянул к нему в кабинет и сказал спасибо за высокую оценку того, что мне удалось сделать в жизни, и за личное участие в моей судьбе. Знаю многих, кто благодарен Тулееву. Например, тот самый богатырь Лавренюк, работавший в моей бригаде. Сейчас он почетный пенсионер Кузбасса, полный кавалер знака «Шахтерская слава».

Как-то ехал он из Ленинска-Кузнецкого в Кемерово по только что открытому участку новой трассы. По его словам, двигался с разрешенной скоростью сто тридцать километров в час. Машина летит, сердце поет! А тут, значит, у дороги билборд, с которого губернатор Тулеев желает автомобилистам счастливого пути. «Еду, – вспоминает Лавренюк, – и с губ само срывается: спасибо, Аман Гумирович!»

Аман Гумирович пресек криминальные разборки вокруг угольного бизнеса, убрал посредников, упорно и тяжело восстанавливал рынки сбыта угля. Он поощрял появление мощных собственников, действовавших не бандитскими, а экономическими методами.

Нам есть за что благодарить своего губернатора. Он всегда был внимателен к людям. Такой штрих: мне присвоили звание Героя Труда России, а Тулеев наградил мою маму Нину Павловну областной медалью «Материнская доблесть». Мама так и живет в Винницкой области, отпраздновала восьмидесятидвухлетие. Я лично отвез ей награду и пятнадцать тысяч рублей премии. Каждый год на день рождения мама получала телеграмму на правительственном бланке за подписью Амана Гумировича. Представляете? Все наше село Сошанское сбегалось посмотреть на чудо: «Депеша из Сибири от губернатора?» Мама очень гордилась, просила меня передавать приветы Аману Гумировичу, которого в глаза никогда не видела.

Считаю, мы не вправе делать Тулеева ответственным за все, что происходило в области. Могу обосновать позицию на конкретном примере. За годы бригадирства у меня погибли два человека. Оба вынуждены были выполнять работу, выходившую за рамки их прямых обязанностей. В итоге на одного упала плита, на другого – труба, первый умер мгновенно, второй еще два дня мучился.

Я выступал на суде в защиту горного мастера, которого обвиняли в смерти задавленного трубой шахтера. На скамью подсудимых усадили отличного молодого парня, выпускника Горного института из Питера. Как он мог быть повинен в той смерти? Снимать трубы шахтера отправил начальник смены, работы проводились на другом участке, а мастер не в состоянии находиться сразу в двух местах, чтобы уследить за всем. Хотя, если строго следовать букве закона, ответственность за любые происшествия под землей лежит именно на нем, на мастере… Формально обвинить в гибели шахтера можно было все руководство компании, а горный мастер в той ситуации держал бы ответ не более, чем все остальные. Об этом я и сказал в суде.

Так и Аман Гумирович оказался, по сути, без вины виноватым после пожара в «Зимней вишне». Проверка противопожарной безопасности в торговых центрах не входит в зону ответственности губернатора. Хотя в случае гибели людей, конечно, спрос всегда идет с первого лица.

Тулеев и не пытался заслониться другими. Меня больше поразило то, с какой скоростью некоторые поспешили отвернуться от Амана Гумировича в трудную минуту. Да, многие люди изначально негативно относятся к любой власти. Это в характере нашего человека: с одной стороны, шапку ломать перед барином, с другой – слать ему вослед проклятия. Несколько месяцев назад у меня состоялась встреча с избирателями, где ярая коммунистка, человек злой по жизни, принялась последними словами ругать Амана Гумировича. Я возразил ей, сказав, что Тулеев уже вошел в историю Кемеровской области и России благодаря тому, сколько сделал для Кузбасса и страны. Конечно, крикунью я не переубедил, но такие, как она, все же редкость, большинство по-прежнему хорошо относятся к Тулееву и считают, что с ним обошлись незаслуженно и несправедливо.

Народ на стороне Тулеева. Шахтеры – люди прямые, говорят что думают. Мы видели, какой была наша область раньше и какой она стала благодаря Аману Гумировичу. Почему мы должны об этом забыть?

КРИСТИНА КОРЕННАЯ

Генеральный директор АО «Кузнецкие ферросплавы»

Не забывайте говорить людям спасибо

На завод «Кузнецкие ферросплавы» я пришла пятнадцать лет назад. В тот момент акционеры задумали осуществить серьезный проект – строительство нового производства. Я активно включилась в этот процесс и в 2006-м при запуске первой печи в Юрге познакомилась с Тулеевым. В тот момент я работала директором по экономике и финансам, курировала инвестпроект и строительство. В 2016-м наш гендиректор стал депутатом Госдумы, уехал в Москву, и акционеры поставили меня на его место. Работаю я строго по специальности, указанной в дипломе: экономика и управление предприятием металлургии. В подчинении у меня – на промышленной площадке в Новокузнецке, ферросплавном производстве в Юрге и руднике по добыче кварцита в Анжеро-Судженске – трудится четыре с половиной тысячи человек.

Кузбасс – моя родина, я выросла в Новокузнецке, поэтому весь путь Амана Гумировича проходил, можно сказать, на моих глазах. Помню, как во времена шахтерских забастовок, когда люди сели на рельсы и отказывались уходить, он смело вышел к ним – такой мощный, харизматичный. Его слушали с замиранием сердца. У Амана Гумировича удивительная способность воздействовать на людей. Этот эффект сравним с влиянием живой музыки. Когда находишься с Тулеевым в одном пространстве, возникает ощущение магии. Проверено на представителях всех поколений.

В Кузбассе есть добрая традиция: лучшим детям, отличившимся в учебе, преуспевшим в спорте или музыкальных занятиях, вручают медаль «Надежда Кузбасса». Аман Гумирович делал это лично. И конечно, произносил напутственную речь. Тулеев умел простыми словами донести серьезные мысли. И дети не только понимали его, а буквально восхищались. Говорю это, видя перед глазами конкретный пример: мой двадцатилетний сын Кирилл лет пять назад получал «Надежду Кузбасса».

Аман Гумирович приехал тогда к нам на завод, участвовал в совещании, посвященном подведению итогов года, и награждал лучших работников. У Тулеева было заведено поощрять на таких мероприятиях не только взрослых, но и детей. Это являлось непременным условием, в нем Аман Гумирович видел залог преемственности поколений. Мой сын, занимавшийся пауэрлифтингом, выиграл областные соревнования и тоже был удостоен медали. Вечером он не пошел к друзьям, ждал, пока вернусь с завода, чтобы обсудить речь губернатора, такое она произвела на него впечатление. Сын рассуждал абсолютно как взрослый человек. Честно говоря, я была очень удивлена. У современных подростков жизнь проходит в интернете, они пропускают мимо ушей родительскую мораль, даже телевизор уже вне сферы их интересов. А тут все мысли, высказанные Тулеевым, попали прямиком в душу ребенка и были правильно им поняты.

Он смело вышел к ним – такой мощный, харизматичный. Его слушали с замиранием сердца. У Амана Гумировича удивительная способность воздействовать на людей.

В тот приезд Амана Гумировича на завод и меня ждала награда – орден Почета Кузбасса. На мой взгляд, у Тулеева правильное отношение к поощрению людей. Некоторые, возможно, скажут, что в нашей области вручается слишком много медалей. Но соглашусь с Аманом Гумировичем, от которого не раз слышала: «Жизнь коротка. Любые достижения стоят большого труда и преодоления. Отмечайте людей, не забывайте благодарить их. Умение быть душевно щедрым – ценное качество. И отдача от слов признательности, безусловно, будет».

Металлурги, шахтеры – люди тяжелых, серьезных профессий, их труд связан с риском, проходит в суровых условиях. Заслуженные работники стали получать при Тулееве награды, к которым прилагалась и прибавка к будущей пенсии. Губернатор выстроил отношения с собственниками, обязав их развивать и поддерживать социальные программы на своих предприятиях. Все компании подписывали соответствующие соглашения с администрацией области. В документе прямо было прописано, сколько мы обязуемся выделять на социальную сферу, каким образом компенсировать людям работу на вредном производстве. Кроме того, Тулеев обязывал собственников благоустраивать города, в которых располагались их предприятия.

Так, недавно совместно с РУСАЛом мы обновили в Новокузнецке сад Алюминщиков, реконструировали библиотечный центр, освежили фасады домов, провели освещение на улицах Обнорского и Запорожской. Мы финансируем обустройство скверов и установку памятников. Каждый год наше акционерное общество направляет на благоустройство около ста тридцати миллионов рублей.

Существует шутка о строителях: если хочешь, чтобы они сдали объект к 1 января, проставляй в контракте срок тремя месяцами ранее. Аман Гумирович четко понимал, от кого и что требовать. Нереализуемых задач он не ставил, хотя иногда казалось, что его условия в обозначенные временные рамки и в нужном объеме не выполнить. Но на деле получалось, что губернатор был прав. Mission possible.

Соглашусь с Аманом Гумировичем, от которого не раз слышала: «Жизнь коротка. Любые достижения стоят большого труда и преодоления. Отмечайте людей, не забывайте благодарить их».

Так было и с Юргой. После запуска первой печи Тулеев неустанно контролировал процесс работ на второй. Он понимал, что одной печи слишком мало для города, который нуждался в новых рабочих местах и развитой инфраструктуре, а та, в свою очередь, напрямую зависела от производственных мощностей.

Иногда Тулеев бывал жестким, я ощущала это и на себе. Аман Гумирович умел требовать. Считаю, такая манера поведения была оправданна, поскольку приносила результат. Общаясь, губернатор коротко и емко формулировал вопросы, а выслушивая ответы, сразу понимал, насколько собеседник владеет ситуацией. По отношению ко мне Аман Гумирович никогда не был несправедлив или излишне резок. Тулеев ценил людей, понимал, что директора заводов – не коммерсанты, не собственники, а производственники. Вот и разговаривал с нами чуть по-другому. Аман Гумирович хорошо улавливал нюансы.

И еще ценное качество Тулеева хочу упомянуть. Прощаясь, он умел напоследок сказать одну-две фразы, которые придавали уверенности и вдохновляли. Помню, в нашу последнюю встречу 6 марта 2018 года я наклонилась к нему поздороваться – Аман Гумирович сидел в президиуме торжественного собрания, посвященного Международному женскому дню, из-за проблем со спиной ему трудно было вставать. Он приобнял меня: «Понимаю, иногда тяжело бывает, но у тебя все получается. Горжусь тобой». Казалось бы, я уже не маленькая девочка, но, услышав такое, расцвела. Мудрый руководитель должен уметь не дежурный комплимент отвесить, а сказать добрые слова в нужный момент, чтобы человек заработал еще лучше. Тулееву была дана эта мудрость.

Нереализуемых задач он не ставил, хотя иногда казалось, что его условия не выполнить. Но на деле получалось, что губернатор был прав. Mission possible.

Однажды в канун 8 Марта Аман Гумирович произнес много хороших слов о наших женщинах, о том, какие они труженицы и умницы. Потом замолчал на несколько секунд и через паузу неожиданно продолжил: «А вы вот сейчас сидите и думаете, что все это, конечно, хорошо, а счастье-то женское где?» Умел он тронуть сердца представительниц прекрасного пола лирическими отступлениями! Удивительно, но в тот момент лично у меня в голове крутились мысли, касающиеся производства: вот это надо сделать и то не забыть. И вдруг их перебил Аман Гумирович: «А счастье-то где?»

Впрочем, ответ для меня очевиден: настоящее счастье неотделимо от работы. Думаю, и Аман Гумирович сказал бы ровно то же, если бы его спросили. Последние годы он оказался ограничен в движении, стеснялся этого, поскольку всегда был подвижным, активным, привык идти впереди. Да, ему пришлось сесть на время в инвалидное кресло, но хватка его не ослабла, мы это чувствовали. Он был в курсе всего – приближающегося праздника и рабочего процесса. Нас тоже держал в форме и тонусе. Если бы вдруг под Новый год выяснилось, что где-то на станции застоялись вагоны, мешающие нормальной работе, можно было не сомневаться: вскоре поступит звонок от губернатора, который потребует исправить ситуацию.

Аман Гумирович – мужественный человек. Я видела его глаза и поняла, что он терпит сильную боль. Наверное, лишь женскому взгляду и было заметно его тщательно скрываемое страдание. Для большинства он оставался прежним Тулеевым – жестким и требовательным к подчиненным, внимательным и теплым в общении с ветеранами, детьми.

Для меня очевидно, что Тулеев – мощный политик федерального уровня. И дело не только в том, что он несколько раз баллотировался в президенты. Аман Гумирович двадцать лет возглавлял сложный, проблемный регион. Его случай, безусловно, особый. Кого можно сопоставить с ним? Пожалуй, лишь Евгения Савченко, руководящего Белгородской областью с 1993 года. У Евгения Степановича богатый опыт, но Белгородщину не сравнить с Кузбассом, там – относительно спокойный регион, а тут – бурлящий вулкан с шахтами и металлургическими комбинатами…

Аман Гумирович – мужественный человек. Я видела его глаза и поняла, что он терпит сильную боль. Наверное, лишь женскому взгляду и было заметно его тщательно скрываемое страдание.

Я много общаюсь с людьми и наверняка знаю, они не связывают имя губернатора с пожаром в «Зимней вишне», не обвиняют его в случившейся трагедии. Наоборот, сочувствуют Аману Гумировичу, чей уход совпал с ужасными событиями и необоснованными обвинениями в том, что он слишком задержался у руля. Мы живем в стране с президентским правлением. Наивно думать, будто губернатор захотел – ушел, не захотел – остался, пока не надоест. Такие решения не могут быть личными.

Понятно, что слова о будущем, которое расставит все по местам, сегодня звучат для отставного губернатора слабым утешением, но у меня нет сомнений, что это время не за горами. Лишь бы у Амана Гумировича хватило сил и здоровья этого дождаться…

ГЕННАДИЙ ЗАЙЦЕВ

Герой Советского Союза, командир группы «А» («Альфа»)

Где Тулеев, там порядок

Прекрасно помню, как Аман Тулеев освобождал заложников, захваченных террористом в автобусе у концертного зала «Россия». Он был народным депутатом России, а я служил замначальника управления в КГБ СССР и, выполняя приказ руководства, отправился на Васильевский спуск посмотреть, что там делается.

Тогда-то в первый раз и увидел Амана Гумировича. Прямо скажу, сразу полюбил его за смелость и решительность. В автобусе находился бандит, который приставил нож к горлу девочки, но Тулеев, ничего не боясь, пошел к нему и уговорил сдаться.

Потом две аналогичные ситуации с захватом заложников произошли у Амана дома, в Кузбассе. Тулеев снова выступил в роли переговорщика. Вызвался добровольцем, хотя и не обязан был это делать.

В автобусе находился бандит, который приставил нож к горлу девочки, но Тулеев, ничего не боясь, пошел к нему и уговорил сдаться.

Когда я вручал Тулееву медаль Андропова «За верность Родине», то сопроводил награду следующими словами: «Этого знака отличия удостоен настоящий спецназовец, трижды участвовавший в переговорах с террористами и склонивший их к отказу от преступных замыслов».

Аман Гумирович в ответ наградил меня медалью от кемеровской администрации, к которой прилагалась денежная премия – десять тысяч рублей. «Деньги не возьму», – сказал я. Тулеев начал настаивать: «Ты хочешь, чтобы люди потом шептались, будто я взял их себе?! Положены к награде деньги, вот и получи!» На этом Аман Гумирович не остановился, вручил мне роскошную бутылку водки в коробке и серебряные медали с гербами всех шахтерских городов Кемеровской области. Потом я отдал коллекцию соседу по даче, кемеровскому шахтеру и Герою Соцтруда Владимиру Гвоздеву. Подарил на день рождения: «Тебе эти медали больше подойдут».

Я сопроводил награду следующими словами: «Этого знака отличия удостоен настоящий спецназовец, трижды участвовавший в переговорах с террористами и склонивший их к отказу от преступных замыслов».

Не могу сказать, что много раз встречался с Аманом Гумировичем. У него была своя работа, у меня – своя. Тем не менее мы всегда держали друг друга в поле зрения. С момента нашего знакомства, считайте с начала девяностых, каждый год 13 мая я отправлял ему телеграммы ко дню рождения. И он не забывал меня, до сих пор регулярно получаю от него поздравления с праздниками. Такая у нас сложилась дружба – дистанционно-уважительная. Действительно, я отношусь к Аману Гумировичу с большим уважением.

И есть за что. Тулеев – человек решительный. Вспомните, что собой представляли шахтеры в лихие девяностые. Многие проблемы в нашей стране начались с них: сперва ребята засели на Горбатом мосту перед Белым домом и стучали касками по брусчатке, потом вышли на рельсы и на полтора месяца остановили поезда. А Тулеев вернулся в Кузбасс губернатором и навел порядок.

До его возвращения коксующийся уголь бандиты забирали эшелонами. Шахтерам ничего не доставалось за их тяжкий труд, вот они и бастовали. Ельцин к ним ездил, но вместо того, чтобы утихомирить людей, наговорил по пьяной лавочке лишнего и еще сильнее завел горняков.

Тулееву хватило пары лет, чтобы Кузбасс ожил. Уголь опять стал уходить куда надо, а деньги начали возвращаться в регион. Положение жителей области изменилось, на Амана Гумировича стали в буквальном смысле молиться. Нажим со стороны преступной среды он первое время испытывал очень сильный, но все выдержал. Он очень смелый. Настоящий мужик. А еще у него есть талант предвидеть и предвосхищать события. Не каждому руководителю такое дано.

В марте 2018-го при его губернаторстве сожгли людей, Тулеева убрали с должности. Жаль, такие люди нужны в руководстве. Стоящие. Где он, там порядок…

СЕРГЕЙ МАТВЕЕВ

Помощник Амана Тулеева

Он порой забывает, что уже не губернатор

Когда Аман Тулеев пришел начальником на Кемеровскую железную дорогу, я уже работал там штатным психологом. По тем временам специальность моя казалась многим экзотической и непонятной – нечто сродни колдуну. Хотя я занимался разработкой методов, помогавших машинистам повысить бдительность, предотвратить проезд на запрещающий сигнал светофора, добиться психологической совместимости локомотивных бригад. Словом, старался повысить профессиональную надежность железнодорожников.

Тулеев пришел на дорогу начальником в 1988-м. Чем он тогда запомнился? Прежде всего тем, что решал не только вопросы ведомства, но и очень много делал для людей. Скажем, принадлежавший «железке» садик отдал детям с ДЦП. Откликнулся на петицию матерей, не знавших, куда пристроить больных ребятишек. Этот садик так и прозвали тулеевским. А спустя год в Министерстве путей сообщения родилась идея выдвинуть Амана Гумировича кандидатом в народные депутаты СССР. Меня, как единственного в тридцатитысячном коллективе психолога, призвали под ружье и обязали оказать Тулееву всестороннюю поддержку. Поначалу в ходе предвыборной кампании ездили по предприятиям и организациям большой дружной командой – парторг, профорг, комсорг, психолог, еще пара ответственных товарищей. Но через неделю остались только Тулеев, я и водитель. Остальные отсеялись под предлогом неотложных дел.

Спозаранку Аман Гумирович заезжал за мной в общагу, встречи в коллективах начинались в восемь утра, а заканчивались в восемь вечера. И так – каждый день в течение месяца. Утомительный, скажу вам, марафон.

Поскольку мой подопечный еще за пару лет до кампании был работником обкома партии, принимали его не самым лучшим образом. Коммунистов не любили, но не слишком люто – ведь в ту пору почти все были коммунистами, значит, ненавидеть пришлось бы самих себя. По-настоящему терпеть не могли именно обкомовских работников, считая, что те зажрались, зарвались и заигрались. Хотя Тулеев в обкоме возглавлял отдел транспорта и связи, то есть занимался сугубо хозяйственными вопросами.

Поэтому, как бы толково Аман Гумирович ни выступал (а говорить он умеет очень хорошо, заслушаться можно), люди больше обращали внимание не на красноречие кандидатов и их профессиональные качества, а на внешние атрибуты жизни, например, кто на чем ездит, где живет. Наш оппонент Юрий Голик, доцент юрфака Кемеровского университета, добирался на встречи с избирателями якобы на автобусе. А Тулеев – на служебной «Волге»: железную дорогу-то не бросишь, надо было успеть обернуться и туда и сюда. Хотя он очень любил ходить. Это сейчас ему трудно, а раньше при любой возможности предпочитал идти, а не ехать. Наверное, такие прогулки помогали Аману Гумировичу отвлечься от производственных проблем.

Вставал рабкомовец и словно кость в зал бросал: «Аман Гумирович, а расскажите, как получали в обкоме спецпайки, пока мы голодали!» Потом эти молодцы-провокаторы исчезли, словно растворились.

Ближе к концу кампании мы, почувствовав неладное, начали оставлять «Волгу» за углом, а к месту выступления шли на своих двоих. Но не судьба была Тулееву в тот раз переломить мнение народа. Выборы он проиграл. Естественно, расстроился, но главное, что первый опыт борьбы получил.

Пробить оборону противостоявших ему на выборах ребят из рабочих комитетов было очень сложно. Все доводы Тулеева они сводили на нет. Вставал, к примеру, рабкомовец и задавал вопрос, словно кость в зал бросал: «Аман Гумирович, а расскажите, как получали в обкоме спецпайки, пока мы голодали!» Народ злой, заведенный, беспощадный тут же набрасывался с криками: «Долой!»

Кстати, потом эти молодцы-провокаторы исчезли, словно растворились. Думаю, их на время внедрили в массы с вполне определенной целью.

Перед следующими выборами управление Кемеровской дороги собрало руководство на мозговой штурм. Проанализировав выступления Амана Гумировича в первой кампании, мы поняли, что жителям Кемерова нет дела до глобальных проблем области, на которые он делал упор. Так, Тулеев собирался решить проблему сообщения между новокузнецкими металлургическими гигантами – Запсибом и КМК. Как производственник и государственник, Тулеев мыслил масштабно, а жителей Кемерова мало волновали транспортные проблемы соседей, им бы масло и колбасу купить в родном городе.

Ошибки в предвыборной тактике устранили, выдвинули Тулеева кандидатом в народные депутаты России от Горно-Шорского национально-территориального округа, где его знали по трудовой деятельности. На этот раз он выиграл достаточно легко и просто. Был избран председателем областного совета народных депутатов и возглавил исполком. (Необходимо отметить, что Аман Гумирович ни при каких обстоятельствах не хотел покидать железную дорогу. Руководство его чуть ли не заставило.)

Надо представлять себе облсовет того времени… Двести пятьдесят человек, все орут наперебой, ногами топают, дверьми хлопают. Нелегко было справиться с этой оравой!

В 1991-м Амана Гумировича сняли с должности председателя исполкома за поддержку ГКЧП. Приемная, где всегда толпился народ, чтобы попасть к Тулееву, вмиг опустела. Помню, в ночь после отставки мы сидели вдвоем в кабинете. Аман Гумирович делился мыслями вслух, размышлял: что делать дальше, не податься ли обратно на железную дорогу?

Его место в исполкоме досталось Михаилу Кислюку: пока Тулеев в дни путча общался с членом ГКЧП Янаевым, Михаил Борисович успел смотаться в столицу и постоять на баррикадах с триколором, чем вмиг сделал себе имя и карьеру.

Аман Гумирович на «железку» не вернулся, его вновь избрали председателем облсовета. То время ассоциируется у меня с бесконечной и малопродуктивной борьбой двух ветвей кемеровской власти. Облсовет принимал решения, которые исполком во главе с Кислюком выполнять отказывался. Народ регулярно выходил на площадь с лозунгами. Один день – «Тулеев, мы с тобой!», другой – «Тулеев, мы против!». Каждая сессия сопровождалась столкновениями с рабочими комитетами. Каждый вставлял палки в колеса друг другу, творился нескончаемый хаос и сумбур. Продолжался он до 1993 года, когда вскоре после расстрела Белого дома областные советы упразднили.

Тулеев и в той ситуации оказался востребован, ему предложили пост министра по делам СНГ. На этой должности он проработал около года и в 1997-м вернулся из Москвы в Кемерово. Народ Кузбасса искренне радовался его возвращению в область. За время, что Амана Гумировича не было с нами, все смогли убедиться, что на его фоне Кислюк – фигура блеклая, человек безынициативный и косноязычный. Но дело даже не в признанном красноречии Тулеева, который ярко может говорить на любую тему. Главное, что Аман Гумирович чувствует больное место человека. Проблемы шахтеров, врачей, учителей он сканировал безошибочно. А нерешенных вопросов было море. Мне кажется, Тулеев, вернувшись в область, не ожидал, что застанет такой масштаб бедствия. Главные отрасли – металлургия и угледобыча – были разрушены почти до основания.

На выборах Тулеев одержал безоговорочную победу…

Бывало, Аман Гумирович остановит машину на полпути к дому или к работе и дальше сам идет. Так и ходил бы, если бы местные жители не прознали о привычке губернатора, не стали караулить его, чтобы атаковать просьбами.

Став губернатором, он, как и прежде, любил ходить пешком. В свое время в обкоме ему дали квартиру в самой дальней новостройке по Октябрьскому проспекту, за ней начиналось голое поле, которое лишь недавно застроили. Бывало, Аман Гумирович остановит машину на полпути к дому или к работе и дальше сам идет. Так и ходил бы, если бы местные жители, прознав о привычке губернатора, не стали караулить его, чтобы атаковать просьбами по дороге. Наперегонки бежали и наперебой рассказывали: одному надо то, другому – это. Знали ведь, что не откажет. Аман Гумирович в итоге начал опаздывать на работу и принял решение переехать в Мазурово, где мог побыть один, погулять в свое удовольствие.

Тулеев в Москве, может, и забронзовел немного, но как был трудягой, так и остался. К любому выступлению готовился, словно школьник к выпускному экзамену, по многу раз переписывал тезисы, исправлял. Зато потом каждым словом удерживал многотысячные аудитории. А выступив, обязательно спрашивал, понравился ли доклад, какие замечания, спали люди или слушали.

Его отличительная черта – неумение сидеть без дела. И жадным Тулеев не был. Иной руководитель скупится на премии подчиненным, хотя знает, что деньги, предназначенные на поощрение сотрудников, заберут в конце года, если их не израсходовать. Тулеев не такой, умел быть благодарным. Даже если все средства исчерпаны, напишет открытку, но без знака внимания человека не оставит. После выборов он первым делом рассылал письма с благодарностью людям, отдавшим ему голоса.

До Тулеева в Кемеровской области не существовало региональных наград, все ввел он. Вручал их непременно в торжественной обстановке, в присутствии журналистов, камер, чтобы народ обязательно видел и оценил заслуги человека перед кузнецкой землей.

По поводу пожара в «Зимней вишне»…

Считаю, вины Тулеева в пожаре нет. В отставку он ушел исключительно по моральным соображениям. Такой у него характер. Как говорит Аман Гумирович, «я из породы самоедов».

Почему-то люди оставили без внимания заявление городского главы Ильи Середюка, который с места событий передал: все нормально, все в порядке. Шишки достались лишь Тулееву. Первым в отставку должен был подать мэр, но о нем никто и не вспомнил. Кому-то очень надо было поддеть именно Тулеева. Своими глазами видел, как собирался народ на площади после пожара в «Вишне». Это был не стихийный митинг, как в девяностые, на который люди приходили по своей воле. Сначала собравшихся было мало, потом откуда ни возьмись на проспект ворвались легковые иномарки. Из каждой выскакивали по пять-шесть крепких парней и бежали на площадь. Лишь с того места, где я стоял, насчитал машин двадцать. Массовка на том митинге совершенно точно была кем-то организована. Реально имевших отношение к трагедии там было человек пятнадцать. Случись у меня подобная беда, разве я поперся бы в такой момент на площадь? Нет.

Рассылкой через мобильные телефоны кто-то распространял утку, что власти скрывают реальное число жертв. Еще одна спланированная акция.

Не верю, что произошедшая трагедия перечеркнула все, что Тулеев сделал для Кузбасса. Поначалу выходили несправедливые, злые статьи, обвинявшие его в смертных грехах, но спустя пару месяцев народ опомнился.

Я разговаривал с людьми на улице, они боялись, что введенные Тулеевым льготы отменят. Не зря боялись… Созданная Аманом Гумировичем мощная система социальной поддержки населения постепенно упраздняется.

Сейчас Тулеев – ректор Кузбасского регионального института развития профессионального образования.

Эта должность для него, наверное, оптимальное решение. Он мог бы стать советником в угольной компании, имел бы высокую зарплату, машину, помощника, но оказался бы заперт в четырех стенах. Для Амана Гумировича это исключено. Ему важно иметь отклик людей, для которых он живет. В этом смысле работа в коллективе, конечно, больше соответствует его характеру. Мне кажется, он порой забывает, что уже не губернатор. Выслушаю его распоряжения и начинаю увещевать: «Аман Гумирович, этого сделать нельзя, возможности не те».

Может, удивительно для кого-то прозвучит, но Тулеев не нажил себе богатства. Дорогие подарки, положенные по должности, сдавал в музей с табличкой «Музею от Тулеева» (их более трех тысяч, и это только особо ценные). Ему важно было не чахнуть над сокровищами, а сделать так, чтобы люди увидели, как ценят в других землях их губернатора. Кроме того, дарить ему всегда было приятнее, чем принимать. Иные, с кем Тулеев долгие годы шел параллельными курсами, кого я тоже знал и прежде даже здоровался за руку, теперь в звании олигархов, а он лишь двенадцать лет назад задумался, что хорошо было бы купить квартиру, раньше он не имел своей.

По поводу пожара в «Зимней вишне»… Считаю, вины Тулеева в пожаре нет, но шишки достались лишь ему. Первым в отставку должен был подать мэр, но о нем никто и не вспомнил. Кому-то очень надо было поддеть именно Тулеева.

В итоге Тулеев купил жилье на Притомской набережной и построил дом в Лесной Поляне, когда его вежливо попросили из Мазурова. И то и другое – ничего особенного по современным меркам. Места, правда, красивые. Но представить себе Амана Гумировича в роли праздного пенсионера, сидящего на набережной или на крыльце собственного дома и ничего не делающего, я никогда не смогу.

Сейчас в средствах массовой информации имя Тулеева почти не упоминается. Табу! Но, на мой взгляд, люди со временем поймут, в какие лихие годы Аман Гумирович поднял Кузбасс с колен, что сделал для земляков.

Не устаю удивляться характеру Тулеева: только очень сильный человек способен все это выдержать!

Content

А. Г. Тулеев, А. Е. Ванденко
Аман Тулеев. С моих слов записано верно

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВИШНЯ – ЯГОДА ГОРЬКАЯ…

ИМЯ СОБСТВЕННОЕ

О юбилее

Об имени

О выборе

О стрелочниках

Об армии

О Мундыбаше

О Междуреченске

О мосте на Кийзак

О Новокузнецке

О выговорах

Об обкоме

О сыре с плесенью

О куске мыла

О вынужденном председательстве

О безвластии

О выборах 1991-го

О ноже у горла

О путче, которого не было

О перетягивании каната

О смутном времени

Об отчаянии

О московском вираже

О спорах до драк

О Евгении Примакове

О возвращении в Кузбасс

О досках и рельсах

О гибели сына и обретенном внуке

О том, что нельзя забывать

О новой эпохе

О взрывах

О команде и ангеле

Об Агафье, йети и лыжах

О даче, орденах и болезни

О судах

О главном подарке

И ЭТО ВСЕ – О НЕМ

ДМИТРИЙ ТУЛЕЕВ Сын, руководитель ФКУ «Федеральное управление автомобильных дорог “Сибирь”» Нашу семью сплотили… пельмени

ВАЛЕНТИН МАЗИКИН Первый заместитель губернатора Кемеровской области в 2001–2013 годах Для меня Тулеев не друг, а губернатор

МИХАИЛ НАЙДОВ Герой Кузбасса, глава Кемеровского областного общественного фонда «Шахтерская память» Не надо плевать в спину ушедшему

ВЛАДИМИР МАКУТА Глава Таштагольского района Кемеровской области Подержаться за Тулеева – как до святыни дотронуться

Митрополит Кемеровский и Прокопьевский АРИСТАРХ Глава Кузбасской митрополии Благодарю Бога, что губернатором в Кузбассе был Аман Гумирович

ИВАН МОХНАЧУК Председатель Росуглепрофа – Российского независимого профсоюза работников угольной промышленности Он мужественный, он справится

БОРИС ГОРОБЦОВ Президент ассоциации строительных организаций «Промстрой» С собой в могилу ничего не унесешь

ВЛАДИМИР РАШЕВСКИЙ Генеральный директор, председатель правления СУЭК Строитель второго Кузбасса

АНАТОЛИЙ ЯНОВСКИЙ Заместитель министра энергетики Российской Федерации Тулеев никогда не боялся общаться с людьми

ЮРИЙ МАЛЫШЕВ Академик РАН, президент Академии горных наук То, что Аман Гумирович осилил, я бы не выдержал

АЛЕКСАНДР АБРАМОВ Председатель совета директоров EVRAZ plc Мы никогда ему не врали, а он выполнял то, что обещал

ДМИТРИЙ ИСЛАМОВ Депутат Государственной думы, заместитель губернатора Кемеровской области в 2008–2016 годах Никакой Гарвард не заменит управленческую школу в команде Тулеева

ЛАРИСА МИШУСТИНА Старший референт президента России, народный депутат России (1990–1993), депутат Госдумы первого созыва (1993–1995) Он был губернатором, для которого забота о людях являлась приоритетом

ВЛАДИМИР МЕЛЬНИК Герой Труда, депутат Государственной думы Народ на стороне Тулеева

КРИСТИНА КОРЕННАЯ Генеральный директор АО «Кузнецкие ферросплавы» Не забывайте говорить людям спасибо

ГЕННАДИЙ ЗАЙЦЕВ Герой Советского Союза, командир группы «А» («Альфа») Где Тулеев, там порядок

СЕРГЕЙ МАТВЕЕВ Помощник Амана Тулеева Он порой забывает, что уже не губернатор