Переигровка — 10 Барометр падает

Глава 1

Предуведомление

Автор не устаёт напоминать: он сочинитель. Фантаст. Данное произведение тоже выдумка, как выдумка сама альтернативная история. И потому известные лица, которые встретятся читателю, не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами, несмотря на совпадающие фамилии, имена и отчества.

Неправда это всё, в общем.

15 августа 1979 года, среда

По заветам великих

— Вы, Михаил Владленович, что, совсем ни-ни? Принципиально?

— Тренер не велит, — ответил я.

— А мы, старые клячи, себе позволяем. Сделал дело — выпей смело. Но чуть-чуть. Сам великий Вишневский рекомендовал. Иначе, говорил, светя другим быстро сгореть можно, — и Альберт Гаврилович наполнил стакан на треть. Ни больше, ни меньше. Бутылку он достал из тумбы своего стола, старого, дореволюционной работы. Не мастера Гамбса, попроще, но тоже    надежного, прочного, сделанного навсегда. Если не рубить на дрова.

— Значит, не будете?

— Нет, благодарю.

— Правильно делаете, — сказал Альберт Гаврилович, и немедленно выпил.

Такой разговор стал традицией: последнюю неделю Альберт Гаврилович Эртель, заведующий вторым хирургическим отделением московской городской больницы имени    Александра Николаевича Винокурова, в просторечии «Винокурни», по окончании рабочего дня, когда приходила смена и брала больных на себя, зазывал меня в свой кабинет, и мы пили. Он водку, неизменно «Столичную», а я чай, неизменно «Советский». Поначалу-то, в первые недели, не до чаёв было, но сейчас  ничего, сейчас больные прибывать перестали. Только убывают.

«Винокурня» — больница старая, можно сказать, историческая, её московское купечество строило во время войны, в четырнадцатом начали, в пятнадцатом закончили. Местоположение её скромное: ни Кремля не видно, ни Кремль её не видит. Далеко Кремль. Но не видит — не значит не помнит. Помнит, ещё как помнит. И когда произошло повреждение гостиницы «Москва» — именно повреждение, и никак иначе, — людей, извлеченных из-под завалов, направили и сюда тоже. Слово «катастрофа» не произносилось,    во всяком случае, публично, но сотни и сотни пострадавших (точное число не    называлось) нуждались в помощи. Вот нас ЦК комсомола и направило сюда, в «Винокурню». Подкрепление. Да мы сами предложили. Я, Лиса и Пантера.

На нас смотрели настороженно: видели, мол, таких. Придут, понюхают, и уйдут, а потом всю жизнь с трибун рассказывают о совершенных ими подвигах, ещё и награды получают.

И меня в первый же день поставили на ампутации. Во множественном числе. И стали ждать, когда я запрошусь к маме.    Потому что ампутация размозжённых конечностей совсем не похожа на то, что показывают в кино о жизни хирурга Мишкина.

А я что? Я могу, руки помнят. Откуда помнят, неясно, но — помнят! И вставший на вторые руки проверки ради Альберт Гаврилович проникся, хоть и был немало озадачен. И в самом деле, как? Год назад выпустили из института, по миру ездит с турнира на турнир, а работает, как фронтовой хирург.

— Ну почему непременно фронтовой? — отвечал я. — У нас хороший институт. Продолжатель традиций великого Бурденко. Лекции, семинары, практические занятия. Врач всегда должен быть готов и к миру, и к войне, так завещал Николай Нилович. Тяжело в учении, легко в бою.

Но Эртеля это не убеждало.    Направили нас в «Винокурню» потому, что один штатный хирург был в отпуске, в тайге, в туристическом походе, другой, как назло, слег с инфарктом («потому что трезвенник», уточнил Эртель), а третий и четвертый вдруг заболели. Молодые хирурги, трехлетки. Фасциальные разрезы, ампутации на потоке, а, главное, смерть больных (а умирали поначалу во множестве, краш-синдром — штука жестокая) — всё это для человека мирного времени, воспитанного на добрых сказках со счастливым финалом, может оказаться непосильным. Поначалу. Один запах чего стоит. Потом-то принюхаешься, куда деться-то, если война. Но войны нет, и можно уйти на больничный.

И тут прихожу я,  орудую пилой и прочими инструментами, как музыкант-виртуоз Гурвинек. Орудую, и в обморок не падаю,  работаю скоро и споро. Словно всю жизнь этим и занимался. Ну, может, и не всю, но к делу привычен.    Первую неделю вовсе из больницы не выходил. Посплю два часа — и к столу, операционному. Четыре часа работы, и опять два часа сна. Четыре цикла в сутки: восемь — сна, шестнадцать — у стола. Чай с мёдом, бутерброд с маслом и санитарно-гигиенические процедуры — за счёт сна. А как иначе? Извлечённые из-под завалов люди с раздавленными конечностями ждать не могут, каждый час ожидания снижает их и без того невеликие шансы. Поэтому работаем безостановочно, когда я сплю, оперирует сменщик. Люди-то были, прошедшие войну, Ашхабад и Ташкент. Пенсионеры. Но вышли, поддержали, борозды не портили. Хуже обстояло дело с операционными, инструментарием, медикаментами и перевязочным материалом. И совсем неважно — с аппаратурой для диализа. Искусственной почкой, по-народному. Раздавленные, размозженные ткани после высвобождения из-под гнёта попадают в кровоток и забивают почки, что резко ухудшает прогноз — это опять-таки    по-народному, упрощенно. Я давал интервью для телевидения, и меня просили говорить просто и доступно. Я говорил.

Советские аппараты искусственной почки ничем не уступают зарубежным, и даже превосходят их, это я тоже говорил. Но производство аппаратуры в стране плановое, лишних аппаратов нет, а нелишние все заняты, не простаивают. В «Винокурне» же таких аппаратов и вовсе нет. Вот этого говорить не нужно, сказали мне на телевидении. Я обиделся, но виду не показал.

Не было — будут!

Через три дня больница получила восемь аппаратов A2008    германской фирмы Fresenius. Западногерманской. Благодаря беспрецедентным мерам советского правительства. Аппаратура была доставлена авиацией, минуя обычные таможенные и прочие волокиты. Доставлена, установлена, и начала работать. Что повысило шансы пострадавших на выживание. Резко повысило. В разы, опять же по-народному.

Удачей было то, что простой человек Женя, а ныне Евгений Владимирович Конопатьев, как раз прошел обучение, теорию и практику работы с этими аппаратами. Мы собирались купить четыре аппарата для «Космоса», нашего лечебного центра в Ливии. Где четыре, там и двенадцать. «Космосу» четыре, а «Винокурне» восемь. И вот аппараты налажены и работают. А Евгений Владимирович обучает тонкостям диализа Лису, Пантеру    и ещё четырех девушек клинических ординаторов. По ланкастерской системе. В рабочем порядке.

И вот настал день, когда можно сказать — всё. Бери шинель, пошли домой. Новых поступлений не будет, и в моем присутствии здесь нужды больше нет. С текущей работой прекрасно справятся и без меня, тем более, штатные хирурги выздоровели, вернулись, и поглядывают на меня недоуменно: а этот чего здесь отирается? Шёл бы подобру-поздорову, откуда пришел, работать должны профессионалы!

Я нисколько не возражал. Делать мне здесь и в самом деле больше нечего. Командировку я отметил ещё вчера, загодя, осталось собрать вещички — и адью. Да какие вещички, пустяк.

А завотделением затащил меня к себе. Последний раз чаю попить.

— И не откроете секрет, где вы опыта набирались? — сказал Альберт Гаврилович. — Только не нужно институт хвалить. Хороший институт, спору нет, но этому на лекциях не научишься, а практики у вас такой быть просто не могло.

— Ну, а где ж я мог научиться, как не в институте, Альберт Гаврилович? Отбросьте невозможное, и то, что останется, и будет истиной, какой бы маловероятной она не представлялась. Моя биография — как на ладошке. Не был, не состоял, не участвовал. Вернее, наоборот — был, состою, участвую, но в хорошем смысле. Окончил школу, и сразу в институт. Год назад вышел из института. Турниры, матчи, опять турниры, опять матчи. Всё на слуху.

— А интернатуру где проходили?

— В Ливии. В нашем, советском госпитале.

— Ага, — удовлетворенно крякнул Эртель, и захрустел огурцом. Малосольным.

Ну, пусть считает, что обучился там.

— А ещё я монографии читал. Фон Ларса, Мизера, Ангельберта.

— Это кто?

— Немецкие врачи. Союзники в войну их крепко бомбили, и опыт лечения краш-синдрома у них изрядный. Дают практические советы.

— Советы — это хорошо, но по книжкам хирургом не станешь.

— А я и не собираюсь становиться хирургом, Альберт Гаврилович. Какой из меня хирург? Я буду курортным врачом, в Кисловодске. Чтобы Эльбрус вдали, чтобы воздух целебный, чтобы нарядные люди гуляли, и я назначал им по полстакана сульфатного нарзана за час до еды два раза в день, и прогулки по Долине Роз. Что-то вроде этого.

— А сейчас…

— Сейчас, Альберт Гаврилович, обстоятельства чрезвычайные, они и мер требуют чрезвычайных, вот я и встал к столу, ибо время дорого. Тем более, ваши молодцы заболели. Теперь же они вернулись в строй, и я скромно и тихонько удаляюсь.

Однако удалиться тихонько мне не дали: пришла   Мария Михайловна, из месткома.

— Как хорошо, что я вас застала! Все должны написать заявление в бухгалтерию, о перечислении однодневного заработка на Красный Крест!

Альберт Гаврилович только спросил, по какой форме писать. Он, Альберт Гаврилович, поди, всякие заявления писал — и с просьбой половину зарплаты выдать облигациями займа, а тут всего-то однодневный заработок.

— А вы? — недобро посмотрела на меня Мария Михайловна. Я-то молодой, непуганый, вдруг да откажусь, а у неё отчетность, требуется стопроцентный охват, не меньше.

— Что — я?

— Почему не пишите заявление?

— Куда?

— В бухгалтерию.

— В какую?

— В нашу, больничную.

Я хотел было сказать, что к больничной бухгалтерии отношения не имею, что зарплаты за работу в «Винокурне» не получаю, но передумал.

— Вот Альберт Гаврилович напишет, а я спишу.

— А, это хорошо, это правильно, — уже тёплым голосом сказала она.

И я написал, по образцу.

— Вы, думаю, не обеднели, — сказал Эртель, когда Мария Михайловна покинула нас.

— Копейка рубль бережёт, — возразил я, — а тут не копейка. Но на благое дело не жалко.

Благое дело заключалось в том, что Советский Красный Крест объявил: в Москве будет построена большая многопрофильная больница для всей страны, чтобы, случись природная или иная катастрофа, люди могли бы получить высококвалифицированную медицинскую помощь в одном месте. Сейчас-то иначе, сейчас пострадавших разместили в десятке больниц, включая «Винокурню». Куда двадцать человек разместили, куда тридцать, куда сто. А оснащение больниц разное. И не всегда соответствует требованиям времени.

— Конечно, не жалко, — согласился Эртель, но чувствовалось — немножко жалко. Чуточку. Это у меня и призовые, и отчисления, и спортивные стипендии, и всякое другое. А у Эртеля — зарплата, плюс сверхурочные. Рублей двести пятьдесят в месяц, а семья-то большая. Жена, дочка, два внука — на нём. Хорошо хоть, сын встал на ноги, живет отдельно. Это мне Альберт Гаврилович раньше рассказал. Он, как примет треть стакана, так немножко раскрывается. Одна из причин, по которой я стараюсь не пить спиртного вовсе.

Постучали и заглянули девочки, Лиса и Пантера. Знают, где меня искать.

Эртель вскочил, расплылся в улыбке. Как не улыбаться? Такие люди!

— Мы задержимся, Чижик, часика на два. Ты нам «Матушку» оставь, мы после работы сразу на дачу поедем. А то подожди, поедем вместе.

Дети, Ми и Фа — на даче. Бабушки — тоже на даче. Вот и Лиса с Пантерой тоже там ночуют. Я — временами. Мне там не очень уютно. Нет,    правительственная дача это хорошо, это замечательно, но я там гость. Пусть чуть-чуть, пусть слегка, но напряжен.

— Завтра. Дела поднакопились, — ответил я. — А «Матушку» берите, конечно.

«Матушка» — это «Волга» с фордовским мотором. Сейчас она одна на всех, «Жигули» девочек остались в Сосновке, а служебные машины в отпуске использовать нехорошо. Ольга и Надежда числятся в отпуске, а здесь работают по комсомольскому призыву. Как и я. Только если моя работа проходила в хирургическом отделении, то они трудились в диализных палатах, которым предстояло стать диализным отделением, во всяком случае, большое    больничное начальство к этому стремилось. Аппараты есть, но этого мало. Аппаратура — это топор, как в той сказке. Варить кашу из топора — дело непростое. Нужны крупа, соль, масло, чугунок, печь. Требуется соответствующее решение вышестоящих инстанций, изменения в штатном расписании, финансировании, и многое другое, о чём обыкновенный лечебник и понятия не имеет. Обыкновенный лечебник считает как? Обыкновенный лечебник считает, что главное — вылечить больного, а остальное приложится само собой, «барин сам увидит, что плоха избушка, и велит дать лесу».

Не приложится. Не даст.   Барина нужно убедить. «Доказать цифрами в руках», как говорят крепкие хозяйственники. Чтобы увидел пользу,    и вместо своры борзых потратился бы на нужды мужиков и баб. С деньгами-то у барина не сказать, что преизобильно. Чего нет, того нет.

Такси ждать не заставило. Сел, да поехал — эх, хорошо! Не нужно смотреть на дорогу, следить за движением, шофер — профессионал, доставит в целости и в срок. Можно вздремнуть, можно подумать.

Больница — сложное хозяйство. Многому нас учили в институте, только не хозяйствованию. Организация здравоохранения преподносилась как данность: мол, наша система лучшая в мире, живем и не тужим: деньги получаем из госбюджета, и волчьи законы капитализма нас не касаются. Оно и так, и не так: во-первых, денег вечно не хватает, а ещё больше не хватает конкретного наполнения этих денег: ведь не деньгами же лечим больных, не трешками и пятерками. Нужны медикаменты, нужны инструменты, нужны стройматериалы для ремонта, нужна мебель, нужно белье, одежда, обувь, запчасти, резина, много чего нужно. А получить удается не всегда. И в недостаточном количестве. Качество тоже порой не соответствует растущим запросам советских граждан.    Ну, и об учете и контроле забывать нельзя, везде глазок-смотрок нужен.

Вот, к примеру, случай с отчислением однодневного заработка. Не должно у меня быть никакого заработка в этой больнице. Совсем никакого, я волонтёр, доброволец, работаю за идею. Может, ошиблась Мария Михайловна? Может, и ошиблась. Но не исключено, что меня, Ольгу и Надежду провели по бухгалтерии с начислением зарплаты — должностной оклад,    сверхурочные, ночные. Сумма непустяшная, за троих-то. А Мария Михайловна ненароком выдала секрет, то ли не в курсе этих проделок, то ли по недомыслию. Следует разобраться, не корысти ради, а за державу обидно. Народный рубль достоин заботы. Не сам, конечно, буду разбираться. Со Стельбовым посоветуюсь, с Андреем Николаевичем. Дело-то политическое.

— Собираются снести до основания,    а затем на этом месте построить новую гостиницу, лучше прежней, — отвлек меня от ревизорских мыслей таксист. Мы проезжали гостиницу «Москва», то, что от неё осталось. Место обнесли забором, высоким, но недостаточно высоким, чтобы скрыть всё. Опять же ехали мы не рядом с «Москвой», рядом проезда теперь нет, но запах, особый, непривычный запах взорванного дома был слышен и здесь.

— Гостиницу? — машинально переспросил я.

— Да, в двадцать этажей. Болгары будут строить,   и немцы. У немцев большой опыт. Дрезден восстанавливали, Берлин, да много чего. И проект немецкий, и начинка немецкая, искусственный климат, лифты, всё такое. А мебель финская. К Олимпиаде отстроят,  кровь из носу.

— Всё-то вы, таксисты, знаете, — сказал я.

— Работа такая, — ответил таксист. — Весь день с людьми. Часто с непростыми.

— Понятно.

— Вас я тоже сразу узнал, — продолжил таксист. — Вы Чижик, чемпион мира.

— Ещё бы не узнать, если я назвался диспетчеру, — ответил я проницательно.

— Назвались, — не смутился шофёр, — но диспетчер, наша Валя, расслышала «Чичиков», так и передала. И уж точно не знала, что вы — чемпион.

— Не знала, — согласился я.

Двигались мы медленно, вынужденный объезд «Москвы» привел к скоплению автомобилей. Впрочем, терпимо.

— Вы как, готовы к матчу? — спросил шофер. — Отстоите титул? Учтите, все таксисты Москвы болеют за вас!

— Я буду стараться, — ответил я серьёзно.

— А в «Винокурне» что делали? Надеюсь, не лечились? Здоровы?

— Не лечился. Здоров, — ответил я. Таксистское радио нельзя недооценивать. — В «Винокурне» я работаю. То есть работал, до сегодняшнего дня.

— Ну да, вот так прямо и работали?

— Вот так прямо.

Бесцеремонность таксиста стала раздражать. Видно, он это почувствовал, и замолчал.

Довёз до подъезда.

На счетчике — четыре тридцать две. Бутылка «Кубанской».

Я дал пятерку.

— Сдачи не нужно.

Таксист с достоинством принял плату, с достоинством пожелал мне успехов, и с достоинством укатил.

Рядом с подъездом — отдельный вход в подвальный этаж. Там убежище, коммуникации, что-то ещё. Никогда не спускался,    просто расписался за место в убежище.

Но сейчас он был открыт, и у входа стояли трое: двое в милицейской форме, и один в военной, но без знаков различия. И собака, немецкая овчарка. Собака очевидно упиралась. И спускаться вниз не хотела.

Я подошел ближе.

— Что происходит?

— Проходите, гражданин, проходите, — ответил капитан милиции. Видимо, старший.

Пришлось показать удостоверение.

— Проверяем подвалы, — понизив голос, сказал капитан. — Собака на взрывчатку натаскана. Но вот не идёт ни в какую.

— Да, в этом доме собаки не задерживаются, — сказал я.

И пошёл к себе.

Глава 2

16 августа 1979 года, четверг

Фонды и фронды

Шестьдесят три килограмма!

Я сошёл с весов. Да, пружинные, точность хромает, плюс-минус полкило, но мне особой точности не нужно. И так ясно: светя другим, потерял семь килограммов. Нужных килограммов, лишних-то у меня не было. А до матча-реванша осталось всего ничего.

Добудем оружие в бою! Наберём спортивную форму в процессе подготовки!

Нет, в три горла я наедаться не собираюсь, отнюдь. Лучше меньше, да лучше. Ставлю задачу: набрать за оставшееся время три килограмма первосортного веса. Разрешите выполнять? Выполняйте!

Я прошёл на кухню, заглянул в холодильник. Как и следовало ожидать, ничего интересного не обнаружил.

Этот месяц дома мы бывали нечасто: либо отдыхали на даче Стельбова, либо дежурили по больнице. А когда и бывали, то всякими ужинами не озадачивались. Питались в ресторане. Теперь, когда «Москвы» больше нет, мы чаще столуемся в Центральном Доме Литератора. Нужно же где-то питаться. Но для моих целей ни ресторан ЦДЛ, ни «Арагви», ни другие не подходили. Еда там вкусная, даже отменно вкусная, но мне-то нужна полезная. Без изысков.

Теоретически подошла бы диетическая столовая, но в обыкновенную идти не тянет, а к необыкновенной ещё нужно прикрепиться.

Хорошо, у нас в доме есть «кулинария».

В неё я и сходил. Взял всего понемножку: вареной картошки, жареной камбалы, бутылку варенца, салат, городскую булочку. Для начала хватит.

Да, пока стоял в очереди, крохотной, в три человека, узнал от добрых людей, что дом обследовали саперы, и никаких сюрпризов не нашли. Да и не могли найти: после войны здесь жили большие генералы, дело они знали туго, и саперов сюда нагнали наилучших, не чета нынешним. И не ограничивали их ни временем, ни пространством. Можно спать спокойно.

Я к такому выводу пришёл ещё раньше. В день взрыва. Хотя в «Москве» тоже не простые люди останавливаются… останавливались. А — упустили. Не проверили.

Что ж, и рыба, и картошка, и варенец оказались вполне доброкачественными. Белки, жиры, углеводы, микро и макроэлементы. Витамины тоже — салат «летний».

Вымыл посуду.

Позвонили девочки, они уже в «Винокурне». Работают. Но завтра — последний день. Приехали спецы из Ленинграда, опытные, и теперь в их присутствии, то есть присутствии Ольги и Надежды, нужда отпадает.

Вот и славно.

Включил телевизор. Ну, а как ещё готовиться к матчу, когда душа в смятении?

А она в смятении. Месяц я газеты читал и телевизор смотрел по чуть-чуть. В гомеопатических дозах. Не до телевидения было, в минуты отдыха я открывал «Евгения Онегина». В нём правды больше.

Ах, Самара-городок, беспокойный весь я…

Сейчас по телевизору опять показывали самолёт, приземлившийся в Шереметьево. Тот самый самолёт, из того самого репортажа: «Советское правительство приняло все необходимые меры, чтобы безотлагательно обеспечить пострадавших всем необходимым. Часть оборудования была завезена из-за рубежа, в частности из Федеративной Республики Германии».

Ну, приняло правительство меры, приняло. Таможня дала добро. А то, что оплатил всё это Чижик — и аппаратуру, и расходные материалы, и перевозку, и установку, — об этом знать не нужно. Зачем? Ведь всё, что делает государство, оно делает не только для блага человека, не только во имя человека, но и на деньги этого человека. Других денег, кроме денег подданных, у государства просто нет, и быть не может. Благодарить государство за построенную школу — всё равно, что благодарить собственный кошелёк за то, что он выдал тебе три рубля. Ты положил в него десятку, а он выдал три, ага, ага. Изучайте Маркса, изучайте Ленина: что такое государство, как и для чего оно существует.

И вроде бы изучают, и немало изучают, по количеству учебных часов, а — не понимают.

Значит, не могут понимать. Пока. И пока же людям нужен старший. Тот, кто не даст потратить всё заработанное на петушков на палочке, сахарную вату, бенгальские огни и билеты в цирк. А потратит на необходимое. Ему, государству, необходимое.

Ведь что такое восемь аппаратов, пусть даже самых замечательных, для нашей страны? Капля в море. Капелька.

Но для «Винокурни» — в самый раз. То, что нужно в эти дни. Вот я и потратился.

Сюжеты давно сменились на обычные: битва за урожай, перевыполнение планов, борьба трудящихся в странах капитала.

И душа постепенно стала успокаиваться.

Я перелистал газеты.

В Москве в одном из зданий произошло обрушение. Пострадавшим оказывается своевременная помощь. Всё.

Всё!

И нечего раздувать!

Правда, зарубежные голоса старались вовсю. Более тысячи пострадавших, число погибших неизвестно. Причина разрушений — взрыв, но какова причина взрыва?

Диверсия? И тут же вспомнили о взрывах в метро. Но эксперты — буржуазные эксперты — говорили, что на подобные разрушения нужны сотни килограммов взрывчатки. Их в рюкзаке не пронесёшь. Затем «Голос Америки», а за ним и другие, заговорили о старой, довоенной взрывчатке — мол, анализ показал, что в её состав входил компонент, который в конце тридцатых повсеместно заменили на другой, более дешевый. Возможно, вещали западные станции, это отголосок минирования Москвы осенью сорок первого года. Заминировали, а разминировать забыли. То ли документы затерялись, то ли люди все погибли, или какая иная причина. Другие же утверждали, что забыть такое невозможно, и если взрывчатку оставили, значит, оставили сознательно. На всякий случай. Вдруг произойдёт переворот? В гостинице соберутся делегаты какой-нибудь «учредилки», или военная хунта, тут её и того…

В общем, изощрялись в предположениях. Но главным было то, что если да, что если «Москву» заминировали, и забыли разминировать, то ведь тогда и другие объекты могли заминировать — и забыть об этом, не так ли? Здания, вокзалы, метрополитен, даже Кремль?

Я выключил приёмник. Досадно слышать вражьи наветы, но трижды досаднее, когда эти наветы совпадают с собственными мыслями.

В самом деле: заминировать и забыть? Как такое возможно? Это же не рыбу динамитом глушить на таёжной речке, тут счёт на центнеры, на тонны. Минированием занималась команда, был приказ, были утвержденные планы, и, главное, Москва выстояла, Москву не сдали, и все документы должны быть в целости и сохранности.

Но под грифом «секретно». Вдруг секретность такая, что левое полушарие мозга не ведает того, что знает правое?

И потому Андрей Николаевич настаивает на том, чтобы мы жили на даче, а не в нашей роскошной квартире с видом на Кремль.

Я нарочно встал и подошёл к окну. Вот он, Кремль! Красиво, торжественно, чинно и благолепно. Я уже привык, и да, мне нравится. Чувствуешь гордость за страну, за державу. И за себя тоже, конечно. Начинается Земля, как известно, от Кремля, когда ещё замечено. Соответственно, чем ближе к Спасской башне, тем сильнее гордость, и ничего удивительного в том, что я горжусь особенно сильно, я, проживающий по улице Серафимовича в доме номер два, двенадцатый подъезд, восьмой этаж, квартира жилой площадью в двести четыре метра, а общей вообще в триста восемнадцать (при недавнем ремонте всё перемерили точнёхонько). А живи я в двухкомнатной «хрущёвке», где-нибудь в поселке Тёплое Тульской области, в квартирке, где на двадцать семи метрах умещаются четыре поколения? А в избушке с колодцем в ста метрах по улице, сортиром во дворе, и баней по субботам для мужчин, и по воскресеньям для женщин? Гордился бы?

Конечно. Ведь не в квадратных метрах счастье, не в раздельном санузле, даже не в Кремле, что виден из окна, а в осознании того, что мы живём в стране победившего социализма, в стране, где умер капитализм, и наступила эра равномерного распределения благ.

Но здесь, в Москве, всё-таки лучше. Хотя и может оказаться, что живёшь на бомбе. Положим, этот дом безопасен, в смысле — разминирован (что его не минировали в сорок первом, маловероятно), но — «Москва»? В тот день мы там ужинали. Задержись немного, и… или же взрыв произошёл бы немного раньше? А отчего он, собственно, произошёл? Самопроизвольно бабахнуло, или кто-то постарался? Кто? И зачем? Можно, конечно, спросить. У Стельбова, у генерала Тритьякова. Но лучше не спрашивать. Посчитают нужным сказать — сами скажут. Не посчитают — не скажут. Но то, что я молчу, вопросов не задаю, играет в мою пользу. Начнут думать, почему да отчего я такой молчаливый. Вдруг и сам до чего-то додумался? И начнут ценить.

А ответ прост: есть тайны, на которые нужно, как на столбы электропередачи, вешать табличку: череп и надпись «не влезай, убьёт». Так что без нужды — нет, не влезу. Нас уже убивали, хватит. Ничего хорошего в смерти нет. Проверено.

Я опять спустился вниз, в парикмахерскую. Постригся, а то оброс за месяц. Стрижка самая простая «офицерская», шестьдесят копеек без одеколона.

И опять к себе. Душ, смена белья, парадная форма, ордена. И пистолет в кобуре. В «Винокурню» я безоружным ходил, но то больница. А сейчас путь мой лежит в Спорткомитет, туда без пистолета ходить страшно. Шутка.

А костюм-то на мне того-с… Болтается. Ну да, потеря десяти процентов веса сказывается. Но рост прежний, ширина плеч прежняя, осанка прежняя — так что сойдёт. Не покупать же новый? К матчу поправлюсь. Или девочки подгонят по фигуре. А в Спорткомитете и не заметят. Или заметят, так переживу.

На всякий случай надел плащ: и на улице свежо, и орденами зря не сверкать.

На стоянке такси машин не оказалось. Я подождал пять минут, десять… Наконец, подъехала «Волга».

— Нарасхват мы, — сказал таксист. — Метро-то, слышали?

— Не слышал, — признался я.

— Закрыта Сокольническая линия. Не вся, несколько станций. Говорят, мины ищут, с войны которые. Вот люди поверху и двигаются. Кто на чём. На такси тоже.

— План-то перевыполняете?

— Перевыполняем, — и таксист вздохнул.

— А почему не слышу радости?

— Всё сверхплановое пойдёт в фонд восстановления, чтобы и «Москву» построить новую, и вообще… Срочно, к Олимпиаде. В нашем таксопарке мужики считают, что неспроста рвануло, совсем неспроста. Без ЦеРеУ не обошлось. Они Олимпиаду нашу хотят отменить, мол, какая Олимпиада, если Москва заминирована?

— Прямо-таки и заминирована…

— Вся, не вся, а вот Брежнев, Андропов, Суслов жили, ну, или живут в новых домах, послевоенных.

— Половина Москвы живёт в новых домах, — возразил я.

— Это да, но дом дому рознь. Есть такие старые дома, не дома, а хоромы. Стены между квартирами — в метр! Даже больше! С ходами, для вентиляции. В них в жару прохладно, а в морозы тепло. И ничего не слышно от соседей. У меня дядя в таком доме живет, он писатель, у него две сталинские премии.

— Интересно, — учтиво сказал я. — А вы, значит, в таксисты?

— Тоже дело, — сказал таксист. — Дядя-то не сразу в писатели подался, двадцать лет по морям плавал, Северный морской путь, может, слышали?

— Слышал.

— У нас тут хоть и не Ледовитый океан, но тоже всякие акулы встречаются.

О всяких акулах я и думал, идя коридорами Спорткомитета. Оно, конечно, я как бы в противоакульей клетке, запросто ко мне не подступишься, а всё же страшно. Вдруг цепь, удерживающая клетку, оборвётся, и она, клетка, ухнет в бездну вместе со мной? Или особо рьяная акула мордой раздвинет прутья клетки?

Страшно-то страшно, но вида не подаю. Акулы, что морские, что сухопутные, чужой страх чуют, от чужого страха наглеют.

Нет, не дождутся.

Я шёл, ордена тихонько позвякивали — плащ я оставил в гардеробе, здесь он и летом работает, — шёл и подзадоривал встречных: а ну, возьми меня!

Но встречных было мало, а если и попадались, то мелкие, норовящие проскользнуть неприметной мышкой, уставясь себе под ноги, чтобы ненароком не увидеть лишнего. Такие, значит, теперь здесь порядки.

В кабинете Миколчука, кроме хозяина, присутствовали ещё двое. Одного я знал, Виглоушина, а другой был неведом. Он, впрочем, сидел в стороночке, всем видом показывая, что здесь его роль крохотная, «кушать подано», не больше.

Посмотрим, посмотрим, какое кушанье подаст сей человек эпизода.

Поздоровались. Обменялись приветствиями. И — к делу.

Открытие матча состоится двадцать первого сентября, в пятницу, на сцене театра «Веселый медведь», Западный Берлин. Дистанция — двадцать четыре партии, для победы Карпову необходимо набрать двенадцать с половиной очков, мне же, чтобы сохранить звание, достаточно свести матч вничью, то есть набрать двенадцать очков ровно.

Ладно, это не новость. Регламент известен был год назад.

— Команда Советского Союза утверждена, — начал по бумажке Виглоушин. — Руководитель делегации товарищ Миколчук, технические сотрудники товарищи Иванов и Запорожский, двое переводчиков, кандидатуры которых уточняются, тренерская группа — гроссмейстеры Ефим Геллер, Тигран Петросян и международный мастер Нодирбек Нигматов, медико-биологическое сопровождение — Ольга Стельбова и Надежда Бочарова. Никого не забыл? — оторвался от листка Виглоушин.

Я хотел было сказать, что забыли меня, но не сказал. Понятно же, что Виглоушин именно этого и ждал, и заготовил остроумную, по его мнению, реплику. Так вот, обойдётся.

— Что ж, я рад, что все мои пожелания выполнены, — ответил я.

Пожелания касались шахматистов — Геллера, Петросяна и Нигматова. Мне нужна свита, ведь именно свита играет короля. Скажи мне, какая у тебя свита, и я скажу, какой ты король. Матч длится долго, и потому крайне важно, чтобы рядом были люди, с которыми спокойно. Психологическая совместимость, как на полярной станции. С Геллером и Нигматовым я уже работал, с Петросяном же, надеюсь, тоже сойдемся, мы знакомы, хоть и не близко.

А близко и не нужно. Не говоря уже о том, что все трое — шахматисты из наилучших, одно присутствие их в моей свите должно наводить ужас на соперников. На Анатолия ужас не наведут, не родился ещё шахматист, способный навести на него ужас, но вот на свиту Карпова — очень может быть. Интересно, кого он возьмет в помощники, Анатолий Евгеньевич?

Что же касается Миколчука, его технических сотрудников и переводчиков в штатском — если Спорткомитет и иные комитеты хотят тратить на них валюту, их право. По прошлому опыту, хлопот они особых не доставляли. Во всяком случае, мне. А если опять кто-то убежит, не моя забота. Геллер не убежит, Петросян не убежит, Нигматов не убежит. Не такие это люди.

— Как идёт ваша подготовка? Нужна ли помощь? Тренировочная база? Знаю, вы любите Кисловодск, не желаете ли туда? — спросил Миколчук.

— Благодарю, но не в этот раз. Подготовка идет в соответствии с научными планами, и, думаю, результаты её позволят выступить на достойном уровне.

— А что вы считаете достойным уровнем? — Виглоушин спросил, как спрашивает учитель ученика.

— У каждого он свой, достойный уровень, пан учитель. Для меня — это уровень чемпиона мира, — смиренно ответил я.

Угадал. Виглоушин слегка покраснел. Вероятно, закончил педагогический институт где-нибудь в провинции, пошёл по общественной линии, и вот… дошёл. Не высоко ли занесся? Хотя я подозреваю, что он — из людей Стельбова. Не напрямую, нет, но… из людей. Земляк, дальний родственник, или в одну школу ходили. Но в разные десятилетия.

— Значит, всё понятно, — повел дело к финалу Миколчук.

— Одну минуту, — подал, наконец, голос неприметный член совещания. — Михаил Владленович, согласно принятого решения все участники коммерческих матчей и турниров обязуются перечислить половину призовых сумм в фонд восстановления гостиницы «Москва». Вам следует написать заявление…

— Фонд восстановления гостиницы «Москва»? Последнее время я был занят, весьма занят, и пропустил эту новость. Что за фонд? Кто учредитель? Каковы цели фонда?

— Цели ясны из названия: содействие восстановлению гостиницы «Москва». Учредитель — общественная организация «Москва и москвичи» вместе с профсоюзными и комсомольскими организациями ряда предприятий.

— А почему вы вдруг решили, что мне это интересно?

— Но вы же советский человек, и не можете оставаться равнодушным…

— Не могу, — опять перебил я безымянного.

И, обращаясь к Миколчуку, спросил:

— У нас всё, товарищ Миколчук? Тогда разрешите откланяться: время не терпит.

И я откланялся.

Авторское отступление

1. Из газет: В «брежневском» доме 26 по Кутузовскому проспекту был замурован артиллерийский снаряд калибра 122 мм, который мог взорваться в любую минуту! Необычная находка была сделана примерно в 17.30 на третьем этаже, через подъезд от того, где жили первые люди страны. Возможно, его случайно замуровали при строительстве дома в 1946 году. Кстати, строили знаменитое здание военнопленные. («Московский комсомолец», 20.08.1998)

2 . До сих пор в Воронеже во множестве находят бомбы и снаряды времен Великой Отечественно войны. И уничтожают на полигонах. Взрываются, еще как взрываются!

https://riavrn.ru/news/vzryv-najdennoj-v-voronezhe-aviabomby-pokazali-na-video/

Глава 3

16 августа 1979 года, четверг, день

Иду, шагаю…

Москва к праздным людям равнодушна. Что делать праздному человеку в Москве в полдень, в четверг, в августе месяце?

Рабочий класс создаёт материальные ценности, сфера обслуживания обслуживает, милиция следит за общественным порядком, все при деле, всем не скучно. А праздный человек? Праздный человек мается, ищет себе место, ищет, и не находит. Где ж его найти, место? Баров, бильярдных, турецких бань и прочих мест, где можно со вкусом провести время, в Москве крайне мало, на всех праздных людей никак не хватит. Да и открыты они преимущественно в вечернее время. Вечернее, но не ночное!

А тут ещё и спиртным торгуют строго с двух пополудни. Чтобы трудящиеся в свой законный обеденный перерыв не подвергались искусам.

И что остается праздному человеку? Курить, курить и поглядывать на часы.

Есть в Москве и другие люди, праздные на законных основаниях. Пенсионеры. Они обычно кучкуются у стендов с газетами. Не только ради экономии медных монеток, скорее, им важнее обмен мнениями: кто возглавит правительство Экваториальной Гвинеи, сколько человек погибли вместе с «Пахтакором», и правда ли, что на время Олимпиады в Москву будут пускать только по специальным разрешениям?

А тут — и стенд и газетами, и «гастроном», удачное сочетание. Люди в ожидании заветного часа знакомятся с прессой, повышают культурный и политический уровень. Умно придумано!

Я, как праздный, но не курящий и не пьющий обыватель, сидел в скверике на скамейке, сидел и наблюдал жизнь. Остальные скамейки потихоньку занимали мамы и бабушки, выгуливающие мелюзгу, и один из пенсионеров, устав читать, резонно решил, что лучше ему подсесть ко мне, чем к мамаше: можно и покурить, можно и поучить молодца уму-разуму.

— По разрешениям — это было бы неплохо, — продолжил пенсионер разговор с отсутствующим собеседником, приглашая к дискуссии и меня. — Но хорошо бы, чтоб и после Олимпиады немосквичей тоже пускали к нам только с выдачей специальных удостоверений — добавил он, усаживаясь на мою скамейку.

— Вот, например, в командировку человеку нужно, в министерство или в главк — можно, но только по вызову. На экскурсии тоже пускать, с экскурсоводом. Пусть смотрят, развиваются, не жалко. Но только организованно: Мавзолей — значит, Мавзолей, Царь-пушка, значит, Царь-пушка. А то приедут — и по магазинам, по магазинам, а после них — как после Мамая, одна морская капуста.

— Морская капуста — полезный продукт, — сказал я, чтобы что-то сказать.

— Вы сами-то москвич? — спохватился собеседник, приглядываясь. — Вижу, вижу — москвич.

Как он разглядел во мне москвича? На мне был плащ, обыкновенный, московского пошива, блекло-зелёной расцветки, немаркий, не страшно сесть на уличную скамейку. На голове — берет, но не вызывающий малиновый берет французского художника, а скромный, в тон плащу, сделано в Таллине. Туфли ереванские, «масис». Вот брюки английские, на мне консервативный английский костюм, но определить это сложно, плащ у меня ниже колен, не очень-то разглядишь, какие брюки. Но в целом да, в целом я одет лучше среднего провинциала.

— Я потому узнал в вас москвича, что вы не торопитесь. Приезжие, они торопятся, им нужно всюду поспеть: и сапоги купить, и Москву покорить, а вы сидите… Сидите, как хозяин.

— Необъятной Родины своей, — продолжил строчку я.

— Именно! — просиял пенсионер. — Вот вы молодой человек, а понимаете! А некоторые — он кивнул в сторону тех, кто продолжал обсуждать мировые проблемы у газетных стендов, — некоторые дальше своего носа не видят. Я думаю письмо в газету написать, о необходимости пропускной системы для чужаков, то есть для гостей Москвы. Не знаю только, куда лучше, в «Известия», или в «Правду».

— «Правда», она поавторитетнее будет. Опять же традиции, — посоветовал я. — Там с письмами работают очень и очень серьёзно.

— Я и сам к тому склоняюсь, — сказал пенсионер.

«Склоняюсь…» Так говорят писатели средней руки, и я рискнул:

— Я вот гадаю… Это вы — автор того замечательного произведения?

— «Сказания о Третьем Риме»? Да, я Александр Попов, очень рад встретить культурного и начитанного человека. Как вы меня узнали? Фотография в журнале прескверная.

О! Угадал! Не знаю только, повесть это, рассказ или публицистика, да и неважно. Писатели в девяти случаях из десяти говорят о себе, слышат себя, и на пустяки не отвлекаются.

— Вполне узнаваемая фотография, — мягко возразил я, — но главное ведь слова. Текст. Словам тесно, а мыслям просторно.

И через несколько минут я уже знал, что Александр Сергеевич Попов всю жизнь отдал школе, преподавал русский язык и литературу, был классным руководителем, был завучем, три года назад вышел на заслуженный отдых, и решил продолжить служение литературе, но уже в качестве автора, сочинителя. И месяц назад журнал, знаменитый «Наш Современник» опубликовал его статью, «Сказания о Третьем Риме», в которой он, Александр Сергеевич Попов, призывает к строгому отбору литературы для школьных библиотек: поменьше всякой зарубежчины, томов сойеров и геков финнов, а побольше нашей замечательной литературы, которую весь мир признал вершиной из вершин, лучшим творением человеческого ума.

— Вы ведь согласны?

— Истина конкретна, — ответил я. — Бывает, что и в нашей литературе попадаются…

— Да, да, да, — Александр Сергеевич даже порозовел от восторга. — Бывает, что пробираются к нам под маской русских писателей просто чёрт знает кто. Подписывается «Иванов», «Петров», «Симонов», а ковырнешь — ну, сами знаете. И протаскивают в нашу литературу таких же безродных героев — чебурашек, лошариков, муми-троллей безобразных. Ну что это за юдо такое — чебурашка? Хочешь зверька — возьми соболька, бельчонка, щеночка! Оно на первый взгляд выглядит безобидным, даже забавным, чебурашко, так и проказа поначалу лишь безболезненное пятнышко. А там…

— А там? — спросил я, словно слушал историю у костра.

— А там бах — и «Москва» взлетела на воздух. Думаете, случайно?

— Слышал, сработала мина военных времён, — нерешительно ответил я.

— Мина, может, и с войны, а сработала сейчас! А в семьдесят седьмом, пожар в «России» — тоже с военных времён? Заметьте, горят и взрываются «Россия» и «Москва», а «Метрополь» и «Националь» целёхоньки!

— Их, видно, не минировали, — предположил я.

— Именно! Именно — не минировали! А взрывы в метро, аккурат перед пожаром в «России», тоже совпадение? Вероятность ничтожная. И вообще — самолеты падают, как переспевшие сливы, а на окраинах творится что-то такое…

— Ваши слова заставляют задуматься, и крепко задуматься! — вёл линию я.

— На то и голова дана — думать, а не только в футбол играть. Вы, я вижу, человек неравнодушный, патриот родного города. Мы тут по воскресеньям собираемся, москвичи. Вот прямо на этом месте. Обсуждаем новости, обмениваемся мнениями — но не как эти… — он кивнул в сторону пенсионеров у стендов, — нет, у нас люди образованные, а, главное, размышляющие. Приходите, вам будет интересно…

Но тут из гастронома вышла женщина, у которой в сумке-авоське проглядывали бананы.

Мой собеседник быстренько сказал «до встречи», и поспешил в магазин. Опередил, опередил своих оппонентов.

Я тоже поднялся, но пошел не в гастроном, а вдоль по улице. Гулять, то бишь передвигаться без конкретной цели. Куда глаза глядят, туда и иду.

Кто съел моё мясо? В эту игру играют всё чаще и чаще. Урожаи рекордные, надои потрясающие, стада тучнеют не по дням, а по часам, а вечером, после работы, в магазины хоть не заходи. Куда исчезают ценные продукты питания? Москвичи считают, что дело в приезжих провинциалах: приезжают, приплывают, прилетают отовсюду с огромными сумками, прямо десант какой-то, и бегом по магазинам. Сметают всё — колбасу и обувь, птицу и фотоаппараты, сливочное масло и кофточки, у каждого с собой большие сотни, на всю деревню накупают, и что остаётся москвичам?

Провинциалы же уверены, что ездят в Москву за своим. В Москве что-то не видно пасущихся коров, коровы наши, деревенские, да только в сельпо говядины не купишь. И птицефабрика наша, районная, да только куры сразу в рефрижераторы — и в Москву, на наши прилавки ни одна не попадает. Так чего ж вы удивляетесь, что мы тоже хотим колбаску купить, курочку?

А все вместе, и москвичи, и провинциалы, не любят других. Допустим, прибалтов. Их, прибалтов, Россия кормит, всякому известно. Зайди в Эстонии, хоть в Таллине, хоть в небольшом поселке в магазин, там и кефир есть, и сыр, и колбаса! Откуда? Отсюда, из России!

А спроси эстонца, особенно пожилого, так он ответит, что пока русские не пришли, в магазине было тридцать видов колбас, окороков, балыков и того, чему в современном языке и названия нет. Пришли русские — и куда делось прежнее изобилие? Известно куда, в Россию!

Но и русские, и эстонцы, и все прочие народы подозрительно относятся к иностранцам. Взять хоть Вьетнам: сколько в него ушло всякого-разного, не перечесть: сначала оружие, теперь стройтехника, материалы, станки — восстанавливать разрушенное американцами, сейчас готовят к отплытию корабли, груженые зерном и прочими припасами. А что мы получим в ответ? В ответ-то что? Нерушимую советско-вьетнамскую дружбу? У нас уже была нерушимая дружба, с Китаем. Додружили до острова Даманского, и что ждёт впереди, знает лишь Ленин в Мавзолее. Знает, но не скажет.

Так что да, игра в «кто съел моё мясо» давняя. Ново то, что в неё приглашают играть совершенно незнакомого человека буквально с улицы. Тридцать лет назад подобная смелость вполне могла бы обернуться десятью годами без права переписки, да и сейчас за неё очень и очень не похвалят. Сообщи я Куда Следует, и гражданина Попова Александра Сергеевича ближайшие лет пять если и будут публиковать, то никак не в «Нашем Современнике», а разве в стенной газете «На пути к исправлению!»

Или Попов — провокатор? Наберётся отряд «мыслящей молодёжи», а потом и устроят процесс над… ну, обзовут как-нибудь. Регионалистами.

Или всё проще: власть и в самом деле решила оградить Москву от провинциалов.

Иначе её в образцовый коммунистический город не превратить, если не ограничить доступ. Растащат по стране составные элементы коммунизма, не дадут набрать критическую массу. А если ограничить, и жёстко ограничить — глядишь и получится. Сейчас в городе живут почти восемь миллионов человек. Уполовинить! Дебоширов, алкоголиков, тунеядцев и прочий антиобщественный элемент выслать… за Урал, вот! Хронически не выполняющих план, бракоделов и прогульщиков — за пределы области. Пусть в Туле учатся работать по-коммунистически! Пенсионеров — в Подмосковье, пусть на свежем воздухе возделывают маленькие огородики, а дети и внуки будут их навещать на каникулах и выходных. Персональным пенсионерам союзного и республиканского значения, впрочем, дозволить проживание и в Москве. Туда же, на свежий воздух, отправить инвалидов, тяжелобольных — в больничных городках под присмотром медиков они будут восстанавливать здоровье. Запретить курение в общественных местах, штраф — сто рублей! Алкоголь — только в культурных пивных, ресторанах и рюмочных. Ничего на вынос — так мы избавимся от домашнего пьянства.

До чего же похорошеет наша Москва! С уменьшением населения решится жилищный вопрос, решится транспортный вопрос, решится продовольственный вопрос, да многие вопросы решатся! Постепенно вывести из Москвы «грязное» производство, а на месте заводов и фабрик развести сады! И тогда, как предлагает Александр Сергеевич Попов, в Москву можно будет организовывать экскурсии: пусть люди смотрят, каков он, коммунизм! По сто человек в день, не больше. Лучших из лучших посылать, как высшую награду!

Это не я придумал, какое! Мне и не по силам, и ума не хватит. Это в ЦК Комсомола проект пришёл, написанный учеником десятого класса Мишей Кологривцевым. Как ни странно, не москвичом, а жителем деревни Курочкино Лопатинского района Пензенской области. Не за себя, за Москву радеет. В ЦК Комсомола многие пишут, что есть, то есть.

Я гулял и примечал: вот навстречу ребята идут, в сетках-авоськах пепси-колу несут. Хорошо? По крайней мере, не алкоголь. Вот бананами торгуют прямо на улице, с лотков. Говорят, расторопная продавщица может до ста рублей в свою пользу наторговать, но, конечно, приходится делиться, однако сколько в таких россказнях правды, а сколько зависти, не знаю.

Вот мимо проехала пожарная машина, за ней вторая, третья… И две «Скорой помощи». И милицейский «УАЗ», а следом милицейский же «ПАЗ». И опять «Скорая»… Едут с мигалками и сиренами, распугивая галок, да и людей тоже.

Что-то необычное. Так думал не один я: многие прохожие останавливались, глядели вслед проезжавшим машинам, некоторые, кто постарше, даже крестились. Но из банановой очереди никто не вышел, москвича сиреной не запугаешь, провинциала тем более. А на глазок провинциалов было не меньше половины. Тоже хотят детишек бананчиками побаловать!

Спасительное слово нашлось!

— Это учения, — сказал я. Так сказал, ни к кому не обращаясь. — К Олимпиаде тренируются. На всякий пожарный.

Люди подхватили: учения, учения, учения — полетело в обе стороны улицы, распрямляя спины и зажигая глаза. И вернулось: метров через пятьдесят встречный пенсионер, на пиджаке орденские колодки, сказал мне:

— Не дрейфь, парень! Это учения! Тренировка! Ещё поживём!

И солнце стало немножечко ярче, а улица — немножечко шире…

Но в конце квартала обосновался милицейский «УАЗ», перегораживая мостовую, а на тротуаре милиционеры заворачивал людей:

— Граждане! Проход временно закрыт! Дальше дороги нет!

Аргументы, что человек-де здесь живёт, что ребенок один дома, что на плите варится холодец, не принимались. Ждите.

Те, кто и в самом деле жили дальше, не отчаивались. Шли в обход, дворами.

Я же кривых ходов не знал, да и не очень-то мне было нужно дальше, к ГУМу. Что мне делать в ГУМе? Я не стану есть этих худосочных поросят, я лучше пойду домой.

И свернул направо.

Милиция не возражала

Улица обезлюдела. Что-то, похоже, и в самом деле происходило. Но не слышно ни автоматного, ни орудийного огня, и взрыва не было, и гарью не несёт, и небо чистое: ни дыма, ни вертолетов. Так что серьёзное — военный переворот или подрыв ГУМа, — пожалуй, можно исключить. Да и на пожар мало похоже. Может, демонстрация против власти? Вышли на Красную площадь человек двадцать, или даже пятьдесят, и…

И что? В стране всё более-менее спокойно, знамёна реют, планы перевыполняются, народ и партия едины. Где-нибудь на окраинах, там могут, да и то вряд ли. Впрочем, двадцать чудаков в Москве найти можно, найти, обработать и послать на «подвиг чести».

А потом про этот случай раструбят на Би-Би-Си.

Ладно, я же иду домой.

По пути заглянул в гастроном, полупустой. И купил курицу, упитанную, венгерскую, упакованную в пищевую пленку.

— Только сейчас завезли, — похвасталась продавщица. Видно, глянулся я ей. Меня часто привечают продавщицы. Может, видят во мне принца под сенью алых парусов? И даже московские плащ не мешает?

К курице я купил венгерской же приправы, лапши, луковицу, морковь, и все это продавали мне с радостью и улыбкой: если парень сам будет готовить курицу, то есть, есть шанс заполучить его себе!

И вот я дома. Три часа пополудни.

Извлек из упаковки уже потрошеную курицу, помыл, начал готовить. По книге.

Позвонил, пока суд да дело, в «Винокурню».

— Мы уже почти закончили. Скоро будем. Ты только никуда не выходи, — сказала Ольга.

А я и не собирался.

Нагулялся я сегодня.

Вволю.

Глава 4

16 августа 1979 года, четверг, вечер

Тихий мирный ужин

Супчик мой прошёл на «ура», затем пришла очередь самой курицы, а на гарнир — вермишель. Всё, как в пионерском лагере, только порции побольше.

Лиса и Пантера ели и нахваливали. Почему не нахваливать? Работа, она способствует аппетиту. Нет, сначала-то, конечно, водные процедуры и всё такое, а трапеза — потом.

Кстати, девочки тоже потеряли в массе. И тоже семь килограммов. Но на двоих. Что их не очень и расстроило. «Подсушились», — сказали они. И по этому случаю мы завершили трапезу тортом. Что может быть лучше торта «Киевский» на десерт? Ничего не может лучше торта «Киевский» на десерт! Его они купили по пути домой.

Нет, не в ГУМе.

В ГУМе случилось чрезвычайное происшествие. Возмутительная выходка. Или террористический акт. Пока не решили, как квалифицировать.

А именно — взорвалась бомба. В секции одежды. Где как раз продавали джинсы. Наши, советские. Из «орбиты». Очередь, волнение, больше двух в одни руки не давать. И тут — взрыв. Бомба оказалась перечная — взрывчатки чуть, несколько граммов, но много толчёного перца, острого, едкого. Слёзы, кашель, чих. Паника. А вентиляция разносит перец по всему ГУМу. «Скорая», пожарные, милиция… Людей вывели. За медицинской помощью обратилось более ста человек, в основном глаза промывали, дыхательные пути, ну, и успокаивали. Двадцать человек — в стационар: бронхоспазм, нарушение дыхания. Пока все живы. Начато следствие.

Это Лиса и Пантера не по радио услышали, радио работает штатно, по программе. У Лисы и Пантеры свои источники. Вывод: будьте бдительны, будут строгости.

Но строгости строгостями, а работа работой. Тебе, Чижик, нужно готовиться к матчу. Задание комсомола — победить! Кто, если не ты, докажет торжество советской шахматной школы?

А им нужно заняться «Молодой Гвардией», наверстать, догнать и перегнать! И вот ещё что: простого человека Женю Конопатьева можно сделать и.о. директора «Космоса». Нам всё равно не разорваться, а Женя показал себя не только толковым врачом, но и хорошим организатором. Так что, если нет иной кандидатуры, Женю — в Ливию не просто врачом, а главным врачом!

Признаться, я и сам об этом подумывал. Кому, как не нам, птенцам гнезда Бурденко, покорять новые вершины? Женю мы знаем много лет, вместе учились, сейчас вместе поработали. Лучшей кандидатуры нет.

— Осталось уговорить Женю.

— Уговорим, — сказали хором Ольга и Надежда. Слаженно сказали, в один голос. Ну да, они вместе работали, в диализных палатах.

— Кстати… — начала Лиса.

— Кстати? — доброжелательно ответил я.

— Насчёт аппаратов…

— Я к ним не имею никакого отношения, — твёрдо сказал я. — Мое дело было оплатить закупку и перевозку. Теперь они на балансе «Винокурни», во всяком случае, так предполагалось. И «Винокурня» может распоряжаться ими, как посчитает нужным.

— Она и распорядится, не волнуйся. Но вот расходные материалы…

Аппаратыя купил не сгоряча. По расчёту купил. «Москву», мою любимую гостиницу, мой любимый ресторан, взорвали на моих глазах. Пройти мимо, точнее, проехать на «Волге» с фордовским мотором, я не мог и не хотел. И тут же созвонился со Стельбовым. Он, конечно, был занят, но соединили сразу — он боялся за Ольгу, знал, что мы часто обедаем в «Москве» и просто так, и по делам. Узнав, что с Ольгой, и со всеми нами, всё благополучно, он хотел положить трубку, но тут я сказал, что после подобного завала будет множество пострадавших, которым потребуется «искусственная почка», и что у меня есть связи с фирмой, производящей эти аппараты. Я могу за свой счет закупить аппараты, прямо сейчас, но мне нужна зелёная улица, чтобы они не застряли на таможне. И чтобы межгород соединял без проволочек.

Стельбов постарался, Политбюро экстренно приняло решение, Правительство оперативно провело его в жизнь — и в «Винокурне» появились восемь аппаратов «A2008»  германской фирмы Fresenius.

А я избежал принудительного раскулачивания. Не факт, что оно последовало бы, не факт, что я поддался бы, но теперь на ехидные вопросы Андрея Николаевича, зачем мне столько денег, я могу ответить, зачем.

Кстати, стоили аппараты дорого, но не безумно дорого. В пересчете по официальному курсу дешевле отечественных.

Проблема заключалась в расходниках. Аппараты могли работать много лет, но нуждались в расходных материалах — как автомобиль нуждается в топливе. Без топлива любой автомобиль никуда не поедет, без расходников «искусственная почка» работать не сможет. Деталь интерьера, и только. Именно расходные материалы, поставляемые год за годом, и составляют основную прибыль фирмы.

И когда новоназначенный заведующий диализным отделением принимал у Евгения Владимировича Конопатьева дела, он поинтересовался, как там с расходниками.

— На два месяца хватит тех, что прилагались к поставке, — ответил Евгений Владимирович.

— А дальше?

— А не нужно дожидаться «дальше». Нужно прямо сейчас заказать у фирмы новую партию. И делать это постоянно, не допуская перерыва, потому что от работы «искусственной почки» зависит здоровье и сама жизнь больного.

— Заказать у фирмы?

— Именно. Реквизиты здесь, в этой папке. Заказываете, оплачиваете, и получаете в оговоренный срок.

— Какой срок?

— Оговоренный. В Ливию — в пределах десяти дней: из Германии в Италию сушей, а дальше морем. Авиацией быстрее, но дорого. В налаженном хозяйстве скорость не критична, главное — ритмичность поставок.

— То есть оплачиваете вы сами?

— Оплачивает лечебное учреждение, да.

— Валютой?

— Ею, голубушкой.

И теперь «Винокурня» закидывает удочки: а не может ли Михаил Чижик и впредь оплачивать поставку расходных материалов из Федеративной Республики Германии?

— Нет, — ответил я просто. — Чижик не будет оплачивать поставку расходных материалов из Федеративной республики Германии.

— Обоснуй, — потребовали Лиса и Пантера.Вместе.

— Легко. Нас этому в школе учили.

— Чему?

— Не путать свою шерсть с государственной. «Винокурня» — государственное учреждение здравоохранения, финансируется из бюджета Москвы. Следовательно, закупка необходимого, будь то медикаменты, расходные материалы, тапочки и всё остальное, осуществляется централизованно, из городского бюджета.

— Но ты же купил аппараты?

— Чрезвычайная ситуация: обычным путём закупка аппаратов заняла бы месяцы,если не годы, а счёт шёл на часы. Сейчас же времени достаточно. И, кстати, купил не я, и не себе, купило государство, и как раз себе, я лишь оплатил покупку. Разовая акция, пример невиданной щедрости.

— У государства трудности с валютой!

— А у меня валюты и вовсе нет.

— Как нет?

— Вот так и нет. Большая часть ушла на проект «Космос», остатки — на аппараты. На счетах — мелочь, на карманные расходы. Экономика должна быть экономной, так и передайте, если спросят.

Девочки явно огорчились. Демонстративно включили телевизор, стали смотреть новости.

Ничегошеньки о происшествии в ГУМе. Зато вновь показали сюжет с экстренной доставкой аппаратов для диализа: пусть все знают, что Родина ничего не жалеет для своих сыновей и дочерей. Вот почему сыновья на первом месте? В алфавитном порядке должно быть наоборот.

Ничего удивительного в желании помочь «Винокурне» нет. Девочки работали бок о бок с врачами больницы в экстренной ситуации. Это как в бою. Сплачивает. И вот теперь их отзывают, товарищи остаются на передовой, а патроны на исходе. Как не помочь?

Но… Но для государства решить проблему легче лёгкого. Правда-правда. Валюта? В Федеративную Республику Германии качают природный газ. Десять миллиардов кубометров. Каждый год. За очень хорошие деньги. И тратит эти деньги государство согласно государственным же приоритетам. Ему виднее, что покупать.

Всё равно некрасиво. Красиво — если я всё до копейки раздам нищим. Нет, нищим нехорошо, лучше сказать — нуждающимся. Вот теперь тебя полюбят, вот теперь тебя похвалят. Хотя и тут…

— Мне тут анекдотец Эртель рассказал, — обратился я к девочкам. — Больной благодарит врача: ой, спасибо, ой, век помнить буду, вы же мне свою почку отдали для пересадки!

Выходит из больницы, и ругается: сволочь этот врач, отдал одну только почку, а мог бы и обе, он же клятву приносил ради больных себя не щадить, этому… гиппопотаму, вот!

Но девочки продолжали печалиться.

Ничего, это даже хорошо. Кто в молодости не был щедрым, у того не было молодости.

И денег тоже. Но деньги — дело наживное, а щедрость — врождённое. Однако не стоит путать щедрость с расточительством.

Я достал из сейфа гроссбух. Несмотря на название, книжечка небольшая.

— Ввожу в курс дела. Итак, внимание. На счету в Дойче Банке у меня округлённо семнадцать тысяч марок Федеративной республики Германии. В двух банках США — восемнадцать тысяч долларов. Кроме того, я владелец акции компаний: «Жиллет», той, что производит бритвы, «Интел» — это микроэлектроника, и немного ChessIntelligence' — шахматные компьютеры. Это — для Ми и Фа.

— В каком смысле? — хором спросили Лиса и Пантера.

— На обучение. Вдруг они захотят учиться в Эдинбургской медицинской школе? Или в Оксфорде? В Йельском университете, или в Гарвардском? Образование в мире капитала это бизнес, стоит недёшево.

— Ты думаешь, они смогут учиться за границей?

— Если захотят. Они, другие дети, все, у кого будет желание, способности и деньги.

— А у нас?

— И у нас, конечно. Захотят учиться у нас — будут учиться у нас.

— А деньги? Зачем в наших институтах деньги?

— Платить за обучение, вестимо. Ну, и есть, пить, одеваться тоже будет нужно.

— Странные у тебя шуточки.

— Это не шуточки. Всё меняется. Что самое неприятное — меняется не по плану. Совсем не по плану. В будущем году у нас что?

— Олимпиада! — опять хором ответили девочки.

— А по плану должна была быть построена материально-техническая база коммунизма. С цифрами и фактами. Сталь, электроэнергия, квадратные метры жилья — всё было подсчитано. А главное — полное осуществление принципов коммунистического самоуправления. Но, увы. Жизнь оказалась сложнее, чем представляли теоретики.

— И как из этого следует, что Ми и Фа будут учиться в Эдинбурге?

— Почему непременно в Эдинбурге? Может, в Сеченовке, может, в Карловом университете, может даже в Массачусетской техноложке, где захотят. Мир будет открыт — какое-то время. И нужно прожить это время так, чтобы не было мучительно больно за упущенные возможности. Для этого и создается фонд «Ми-Фа».

— Но капитализм, кризисы… Все эти акции могут лопнуть!

— Или Америка станет коммунистической! — подхватил я. — Всё может быть. Но акции есть не просят, пусть будут. Итак, каков вывод?

— Каков?

— Играть в графа Монте-Кристо мы не будем. Нет у нас того базиса, который был у графа, и близко не стоим. А хоть бы и был, ничего ведь путного граф не совершил, разве что спас от разорения своего бывшего работодателя. Дело богоугодное, и только. Всё остальное ушло на увеличение числа несчастий, которых и без того в мире с избытком. Как там в финале-то? Разрушил жизнь многих людей, уплывает на роскошном корабле в неизвестность, обладая несметными богатствами — и всё, конец фильма.

— А должен был построить больницу для бедных? — спросила Лиса не без ехидства.

— Марксизм-ленинизм утверждает, что благотворительность — это всего лишь лицемерная попытка откупиться, и пользы от неё как от примочки на деревянной ноге. Бедняки сами должны организоваться, взять управление в свои руки и строить то, что требуют обстоятельства. Граф Монте-Кристо, скорее, должен был развивать промышленность, создавать фабрики и заводы, обостряя противоречия между трудом и капиталом, тем самым приближая революцию, и, как итог — светлое коммунистическое будущее.

Я, конечно, нес дичь, но именно дичь сейчас и требовалась. Бытие определяет сознание. Мы месяц пробыли врачами, и теперь у нас сознание советских врачей. Всех мыслей — не забыл ли я в животе у больного зажим или салфетку, будет ли завтра нужная кровь, и когда же, наконец, мы получим нормальные перчатки? Причём считать зажимы и салфетки — дело операционной сестры, а перчатки — ну, ждём, когда медицинская промышленность нашей страны наладит их выпуск. Давно ждём. Чтобы и тонкие, и прочные, и стерильные, и разовые.

Вы хотите, как во Франции? Да, очень!

И если поработать месяц за себя, за маму, за папу и за того парня, мир за пределами больницы покажется чем-то малореальным, несущественным. Настоящая жизнь — здесь, в операционных, в палатах интенсивной терапии, важны только больные, а всё остальное подождет. Особенно подвержены такому мировосприятию врачи в первые годы служения. Потом некоторые успокаиваются, понимают, что, сколько не лечи, всех не вылечишь, на место одного тут же поступит другой — и работают спокойно, отстранёно, после работы снимая вместе с халатом и все больничные заботы.

А бывают и другие, которые продолжают гореть. Оставляют своего больного малыша дома, потому что в поликлинике ждут другие малыши, ведут приём не по часам, а до последнего больного, и даже порой из собственных смешных зарплат покупают медикаменты, которых почему-то нет в больнице.

Их награждают благодарностями и почётными грамотами, их ставят в пример молодежи, и так, по цепочке, передаётся завет: светя другим, сгорай сам.

Однако я ни Лисе, ни Пантере судьбы копеечной свечечки не желал. Себе тоже. Поработали на переднем крае — пора реабилитироваться, возвращаться к мирной жизни.

— Как дела с фильмом? Когда премьера? — спросил я.

— Не волнуйся, Чижик, у нас всё под контролем, — ответила Надежда. — Великое изобретение «телефон» позволяет участвовать в процессе дистанционно. Быть и тут, и там одновременно.

— Вот если бы еще можно было видеть! — мечтательно протянула Ольга. — Но видеотелефоны пока диковинка, как слоны в Санкт-Петербурге сто лет назад. Или сто пятьдесят. При дедушке Крылове.

— А все-таки, когда же?

— Кино — это не фигли-мигли, кино — это кино. Технический процесс! Но я думаю, решение примут скоро — о категории, о числе копий, о дате премьеры. Мы не хотим фильмом закрыть год, мы хотим им год открыть. Где-нибудь в середине января. Когда долгими зимними вечерами люди сидят возле камина и слушают страшную сказку, — сказала Ольга.

— Страшную, но симпатичную, — голосом Ливанова добавила Надежда. — Наш следующий проект — это телефильм. Для дома, для семьи. На пять серий. Пушкин в ссылке, в Кишинёве, молдавские пейзажи — и страшные вурдалаки в лесах наводят ужас на окрестных крестьян. Вурдалаками окажутся боярские недоросли, ошалевшие от вседозволенности и безнаказанности. Скучающий Пушкин вызывается расследовать тёмное дело, генерал Инзов даёт ему в помощь пятерых солдат… Будет интересно.

— И ты сможешь написать к фильму музыку, — добавила Ольга.

Музыку…

— Забыл упомянуть, есть у меня и рискованный проект, — спохватился я. — «Chizzick International», опера «2026». Студийная версия.

— Видишь, как интересно: прямо по Павлову, лучший отдых есть смена деятельности. Попашешь пашню, попишешь стихи.

— Картошку убирать мы поедем послезавтра. Впятером, — твёрдо сказал я.

Уборка картофеля, чуть больше сотки, стала ритуалом. Лев Николаевич землю пахал, а мы вот картошку убираем. Картошка у нас лучших сортов, растёт под присмотром Андрея Петровича, агронома-трезвенника. Выкапывать ее — просто удовольствие для тех, кто понимает. Одну сотку-то.

— Поедем, поедем. Завтра проводим Женечку, ночью поедем в Сосновку, а в понедельник вернемся в Москву. А то «Молодая Гвардия», поди, заскучала уже.

«Молодая Гвардия» — это не журнал, «Молодая Гвардия» — это целое издательство, в котором девочки занимаются фантастикой и приключениями.

Ответственное дело. Прочитанные в детстве и юности книги часто определяют судьбу человека.

Вечер. В телевизоре звук мы почти убрали, так уютнее. Звукоизоляция в квартире на славу — пол, потолки, стены, окна, двери.

Но в звуки Гайдна, концерт которого звучал по второй программе, вплетались звуки посторонние. Звуки улицы.

Я подошёл к окну.

Да, Кремль. И у Кремля — танки. Пять, шесть, восемь…

Глава 5

17 августа 1979 года, пятница

Теория грибницы

С телевидения мы переключились на радио. В полночь привычно прозвучал гимн, за ним — новости страны, а далее обыкновенное «музыкальное ностальгическое». Кристалинская, Зыкина, Воронец. Спокойные, надёжные песни.

Танки не двигались. Заглушили моторы, и замерли. Орудиями от Кремля. Охраняют, значит, подступы к оплоту. Два танка стояли прямо у съезда с Большого Каменного моста, позицией своею показывая — никто не уйдёт обиженным.

Никто и не собирался.

Ольга старалась дозвониться до Андрея Николаевича, но, похоже, дело это было непростое.

Наконец, она оставила попытки.

— Бабушка Ни говорит, что папа на важном заседании. Но ничего особенного не происходит.

— Это радует, — сказал я, выключая торшер. Теперь в комнате стало совсем темно, светилась лишь шкала «Симфонии». Ну, и свет Кремля, куда же без него.

Я приоткрыл окно.

Обычно полуночная Москва шумит едва ли не громче полуденного Чернозёмска: кто-то гуляет, кто-то куда-то едет, по служебным ли делам, по личным… Сюда, на восьмой этаж, звук долетает слабо, но всё же долетает. Но сейчас даже при открытых окнах было тихо, как в Сосновке. Даже ещё тише: в Сосновке есть беспокойные собачки, что порой лают, пусть и вдалеке, а в Москве такого не водится.

Танки стояли смирно. Башнями не вращали, огни пригасили. Драконы дремлют, да. И никто их не тревожит — ни выстрелы, ни шум толпы. Пусть драконы немножко поспят.

Я вернулся к приёмнику. Поймал Би-Би-Си. Британцы никак не комментировали присутствие танков у Кремля. Пока не комментировали. Возможно, просто не успели, слишком мало времени прошло. У них же нет корреспондентов на каждом дереве, да ещё с рацией наготове. Правительство-то в курсе, думаю. Но пока думает.

— У нас это невозможно, — сказал я уверенно, и даже отчасти скучающе, как о факте общеизвестном, Волга впадает в Каспийское море.

— Что невозможно?

— Военный переворот. Советский Союз — это вам не Греция, не Чили, не говоря уже об Африке, у нас военные к власти прийти просто не могут.

— Это почему же? — заинтересовались девочки, отвлекаясь от вида из окна.

— У нас совсем другое общество, социалистическое. Где всё учтено с самого начала.

— Что именно учтено?

— То, что бытие определяет сознание. Движущая сила военного переворота — молодые офицеры, голодные и честолюбивые. Какой-нибудь Хорхе думает: придём мы, военные, к власти, и я, лейтенант, сравняюсь доходами с инженером! А майор Гонсалес мечтает после переворота превзойти врача! Вот и идут на авантюру, да ещё под сенью какой-нибудь идеи: долой коммунизм с его диктатурой захребетников!

— Почему захребетников? — спросила Лиса.

— Я как-то от скуки листал словарь Даля, случайно открыл на слове «пролетарий». Узнал много нового. Но не в этом суть, идея без материальной базы — пустышка, её воздействие кратковременное и ограниченное. Идея же, имеющая под собой материальную основу — могучая сила.

А теперь представим советского офицера, Ивана Иванова, у которого сразу после училища денежное довольствие больше, чем у инженера, да не простого инженера, а старшего. Дальше — лучше и лучше, и, выйдя на пенсию в полном расцвете сил, он вполне может жить жизнью рантье,с пенсией, большей чем зарплата его ровесника, инженера или врача. Но наши люди не так воспитаны — быть рантье, они трудятся на мирном поприще, используя полученные навыки, или приобретая новые. И по уровню жизни он войдёт в десять процентов наиболее обеспеченных граждан, будучи при этом уважаемым и высокоценимым членом общества. Так что экономической причины участвовать в заговорах и переворотах у советского офицерства не было, нет и не будет. Что же до идейной стороны, то повседневная политико-воспитательная работа в нашей армии не даёт никакого шанса проникновению чуждых идей в сознание советского офицерства. И потому выступить против власти может только сумасшедший. Но с ума поодиночке сходят, а не полками и дивизиями. И потому, — слегка возвысил я голос, — происходящее — это учения. Внезапные, и потому необъявленные. Но завтра, думаю, всё разъяснится. То есть, уже сегодня, потому что времени — час пополуночи.

И мы разошлись по комнатам. Личное пространство, да.

Я включил — тихонько-тихонько — японский транзисторный приёмничек. Настроился на «Маяк». Но ничего необычного не услышал.

Разложил на письменном столе газету, а на газете — подстилку, и стал разбирать пистолет. Помнится, на сборах в оружейной комнате висел самодельный плакат: «Жена любит ласку, а оружие — чистку и смазку!»

В чистке пистолет не очень-то и нуждался, с новогодней ночи я больше не стрелял, но почему не смазать? Смазал, собрал, заново снарядил магазин, всё, барин! Восемь патронов, плюс столько же в запасном магазине. «Вы полагаете, их будет больше шестнадцати?» «Запирайте етажи, нынче будут грабежи!»

Нет, грабежей я не ждал, но с пистолетом спокойнее.

Убрался на столе. Вымыл руки. Посмотрел на Кремль — без динамики.

Не спится.

Пришла Надежда. Тоже не спится. Минуту спустя — Ольга. Места всем хватит, никто у нас не лишний.

Не сразу, не по волшебству, но мы всё-таки заснули. Спал я вполуха, всё слушая и город, и «Маяк», но ничего тревожного так и не услышал.

Утро встретило прохладой из приоткрытого окна. Ещё не осень, но понятно, что приближается она.

Кажется, ночью передавали что-то похожее на волне «Маяка».

Танки стояли на прежнем месте. Интересно, а экипажи? Каково им в стальных машинах?

А движение по Каменному мосту возобновилось. Значит, всё в порядке.

Позавтракали остатками ужина.

Пообедать договорились в ресторане ЦДЛ, там и Женю проводим.

Девочки вызвали издательскую «Волгу», на ней и отправились вершить издательские дела.

А я поехал на личной. В Спорткомитет. Позвонили и попросили приехать в удобное для меня время, но сегодня, к десяти тридцати, в помещение триста четырнадцать, просьба не опаздывать.

И повесили трубку, мерзавцы.

Еду, смотрю по сторонам. С каждым днём хорошеет столица!

Я же вчера был в Спорткомитете, что произошло? Такого, что требует моего присутствия, нет, моей явки к неведомому лицу в неведомое помещение триста четырнадцать?

И я повернул не налево, а направо. Прав, прав Фишер — с ними нужно построже, иначе на голову сядут.

До дачи Стельбова я доехал быстро. Помог пропуск на лобовом стекле. Правда, пришлось миновать три шлагбаума, но каждый отнял не более минуты. Ну, и на въезде собственно дачи проверили, я это, или не я. Служивые меня знали, чай, не первый раз, но порядок есть порядок. Попросили открыть багажник. Открыл. Спросили, есть ли при мне оружие. Есть. Заезжайте. Заехал.

Веселая компания — Ми, Фа и бабушки Ка и Ни — расположились у Большого Дуба. Ми и Фа с совочками и ведёрками возятся под грибком в песочнице построенной дедом, вернее, по его просьбе. Бабушки вполголоса обсуждают положение нашей страны на международной арене, приходя к выводу, что в Европе позиции социализма сильны, как никогда, а вот в Азии из-за агрессивной политики Китая, напавшего на свободолюбивый Вьетнам и получившего достойный отпор, нужно укрепляться.

Я же валялся на раскладушке в одних итальянских боксёрах, принимал солнечную ванну, и попутно вырабатывая витамин Д. Он пригодится, этот витамин. В Берлине. В Западном Берлине.

— Ну, молодёжь, как настроение?

Это Андрей Николаевич неслышно подкрался к нам. Ну, почти неслышно. Если не прислушиваться.

Молодежь — это Ми и Фа. Деда, деда, и бегом обниматься.

— Пойдём за грибами, а? Пойдём?

Мелкие согласились.

— Миша, не составишь нам компанию?

Я оделся в дачное — спортивный костюм. Динамовский. Андрей Николаевич тоже в спортивном костюме, но спартаковском.

Идём. Ми и Фа с ведёрками, а мы налегке.

Идти недалеко, в маленькую берёзовую рощицу.

— Ищем, ищем, ищем!

И мелкие принялись искать. А мы — за ними следить. Нет, поганки здесь не растут, проверено, и малышки в рот с земли не тянут, приучены, но контролировать необходимо.

В роще водились лисички. Много. Ми и Фа их собирали, а мы с Андреем Николаевичем вели неспешную беседу.

— Как танки, не сильно напугали?

— Сильно, — честно ответил я. — Такой выстрелит по дому, и — птичка, будь здорова.

— Ты допускал, что наши танкисты могут стрелять по нашим домам?

— И сейчас допускаю. Теоретически. Если им отдадут приказ.

— Как ты себе это представляешь?

— Прилетит снаряд, вот и всё представление.

— Нет, как ты представляешь ситуацию, в которой кто-то отдаст такой приказ?

— Революция сейчас невозможна: верхи могут управлять, низы если и не благоденствуют, то благодушествуют. А вот дворцовый переворот — как знать, как знать. И командир танка, приняв четвертинку для храбрости, вдруг да и скажет: а что, ребята, однова живём, не пальнуть ли нам в этих зажравшихся сволочей? У них там квартиры с двумя нужниками, комнаты по шестьдесят метров, а у нас?

И пальнут. Но это, конечно, только в самом крайнем случае.

— Крайнем случае… — проговорил Стельбов. — Не бойся, крайнего случая не будет. Ночью все танки вернутся в места расположения. Это были учения. С применением бронетехники. Тренировка на случай стихийных бедствий. Готовится сообщение ТАСС. И точка.

— Вот и славно, — я не удержался, и тоже сорвал несколько лисичек. Жаль, ножа нет, но можно и руками. Грибнице это, как я прочитал в синей энциклопедии, не вредит.

— Но насчёт «зажравшихся» ты уловил верно. Растёт, растёт недовольство. И готовится важное решение. Вводится понятие прожиточного максимума. Точнее, будет введено. В начале ноября проект закона вынесут на всенародное обсуждение, и с будущего года он вступит в силу.

— И что это за зверь — прожиточный максимум? — спросил я, не очень, впрочем, удивившись.

— Максимальный доход советского гражданина.Он не должен превышать среднегодовой доход более, чем в пять раз.

— То есть если сегодня средняя зарплата по стране сто пятьдесят рублей, максимум будет семьсот пятьдесят?

— Ну, во-первых, средняя зарплата сейчас не сто пятьдесят, а сто шестьдесят пять, а, во-вторых, рассчитывается не месячный, а годовой доход, но да, в принципе так. Округленно десять тысяч в год на одного работающего. Минус подоходный. Тебе не хватит? Утешу: перерасчёт будет ежегодным, и сумма постепенно будет расти.

— Интересное предложение, — протянул я.

— Не предложение, Миша. Решение. Оно уже принято, остаётся уточнить детали и законодательно оформить.

— А как же…

— А так, Миша. Закрывается лавочка. Композиторам, драматургам и прочим баловням муз придётся ограничиться десятью тысячами.

— В год, — уточнил я.

— Конечно, в год. Думаешь, все бросят сочинять, и пойдут в рыбаки, сталевары и трактористы?

— В трактористы не пойдут. Но сочинять станут меньше.

— И очень хорошо. Лучше меньше, да лучше! А то порой гонят такую халтуру — и смотреть стыдно, и уши вянут. Трали-вали, тили-тили…

Я не ответил. Что тут ответишь?

— Но это не всё, Миша, — в голосе Стельбова я расслышал и злорадство, и сочувствие. — В скором времени примут совместное постановление Верховного Совета и Совета Министров, прямо запрещающее советским гражданам иметь счета в зарубежных банках.

— А как же… — снова начал я.

— Все счета владельцы должны будут перевести во Внешэкономбанк, и уже здесь, на Родине, тратить денежки. Чтобы они работали на нашу экономику, а не на заграничную. Разумеется, в пределах прожиточного максимума тратить.

— А если заработает больше?

— Сможет забирать частями, никто никого грабить не планирует. Столько-то в один год, столько-то в другой. Вот как ты, Миша, получаешь ежегодно десять тысяч чеками. Согласись, недурно вышло?

— Стало быть, я был подопытной крысой?

— Первоиспытателем, Миша, первоиспытателем. Ну, или птичкой, если тебе больше по душе зоологические сравнения. Гордись, эксперимент признан успешным.

— Горжусь, Андрей Николаевич, горжусь. Одно только смущает меня.

— Только одно? Что же?

— Денег, что лежат у меня во Внешэкономбанке, исходя из порций по десять тысяч в год, мне хватит до две тысячи сорок второго года. Сейчас будет матч с Карповым, и призовые — миллион, а в случае победы целых два. Это мне на двести лет вперед хватит, а разве я столько проживу?

— С такими-то деньгами почему бы и не прожить? — усмехнулся Стельбов.

— Я, конечно, не лектор… то есть не экономист, но эффект, экономический эффект представляется мне незначительным.

— Да, ты не лектор. Экономический эффект не главное, цель — укрепление социальной справедливости, достижение социального равенства.

— Ага, чтобы не было богатых.

— Мы не аскеты, уравниловки не допустим, но надо же и меру знать, — пожал плечами Стельбов.

— Но вдруг кто-то возьмёт, и не переведёт деньги во «Внешэконом», оставит в «Лионском Кредите», или «Дойче Банке»?

— Уголовная статья, и серьёзная уголовная статья.

— А если человек останется на Западе? — голосом кинопровокатора спросил я.

— Кто хочет остаться на Западе, тот и без закона о прожиточном максимуме там останется. Уже остаются, тебе ли, Миша, не знать, — это он на маменьку намекает, Стельбов. На Марию Соколову-Бельскую, оперную суперзвезду.

— Но таких людей… индивидуумов, — продолжил он, — будет мало. Единицы буквально. Родина без них проживет, а вот проживут ли они без Родины?

— Теория грибницы, — согласился я.

— Какая теория?

— Вот если эту лисичку, — я сорвал очередной гриб, — воткнуть в землю в другом месте, то она обречена. Не примется, поливай, не поливай. Потому что она — лишь часть грибницы. А грибница от сорванной лисички ничегошеньки не теряет, потому рвать их, грибы, можно совершенно безбоязненно, лисичкой больше, лисичкой меньше, значения не имеет.

— Вот как? Ну, люди всё-таки не грибы, хотя порой похожи до неразличимости. Что ж, пора обратно.

И мы пошли обратно.

Когда мы почти достигли песочницы, Стельбов спохватился, вернее, сделал вид, что спохватился:

— Насчёт миллионов. Да, прожить их трудно, однако честно заработанные деньги можно направить на какой-нибудь общественно-значимый проект, например, на восстановление гостиницы «Москва». Ты же, Миша, любил обедать в ресторане «Москвы»?

— И это интересное предложение.

— Так каковы же твои планы?

— От вас, Андрей Николаевич, секретов быть не может. Планы таковы: сначала мы устроим торжественный обед и проводы для нашего товарища, он будет возглавлять диагностический центр «Космос», в Ливии. С испытательным сроком, но мы в него верим. Вечером всей большой компанией садимся в поезд и едем в Сосновку, к родной грибнице. Здесь стало холодать, а Сосновка — пятьсот километров к югу, не пустяк. Самые старшие и самые младшие останутся там, Ольга и Надежда в понедельник вернутся в Москву, заниматься издательскими и прочими делами, а я поеду на сборы, куда решит наука. Матч — дело серьезное. Вот такие у меня планы.

— Что ж, дерзай. Дерзай… — повторил он, глядя на меня с сомнением. Попрощался с Ми и Фа, и с каждой за ручку, и пошёл в дом переодеваться. Ему возвращаться в Кремль, государственные дела вершить. Всю ночь вершил, утром приехал, поспал, сейчас погулял немножко с внучками, и назад.

Санин недавно роман принёс, о жизни полярников на льдине. Белое безмолвие. Вроде бы спокойно всё, но в любую секунду льдина может треснуть, или сжатие начнётся, или ещё что, а с виду тишь да благодать.

Вот и сейчас — с виду безмолвие, но следует готовиться ко всему.

По крайней мере, теперь понятно, почему девочки о расходниках заговорили. Узнали о грядущем законе, и решили, что лучше денежкам Чижика на медицину пойти, нежели невесть куда. На помощь братскому африканскому народу, например.

Тамбовский волк вам брат!

Не возможная потеря денег пугает, что деньги, далеко деньги. С деньгами я разберусь, не пугайте мастера киндерматом. Когда пишут об укреплении социальной справедливости, читай: пытаются снизить социальную напряженность. А она, напряжённость, не снижается, с чего бы? Да, возможно, кому-то на несколько минут или часов станет легче, если у популярного драматурга, или песенного композитора доход уменьшится, но большинство и знать не знает, каков он, этот доход. Но поменяется ли суть? Вот заморозили крупные вклады в сберкассах, и что, в магазинах стало больше товаров? Не стало в магазинах больше товаров. Отечественная легкая промышленность научилась шить на радость молодёжи настоящие джинсы из настоящего денима? Нет, не научилась отечественная лёгкая промышленность шить настоящие джинсы из настоящего денима, покупайте поделку из «орбиты», и то, если крупно повезёт. И так далее, и так далее. Истончается ткань бытия.

А где тонко, там и рвётся.

Вот что печально.

Глава 6

24 августа 1979 года, пятница

Как тренируются тигры и чижики

— Как вам дом? — спросила Алла Георгиевна, «просто Алла».

— Интересный дом, — вежливо ответил Тигран Вартанович.

— Ремонт нужен, — сказал я, как опытный домовладелец.

А Рона Яковлевна ничего не сказала. Промолчала.

Алла Георгиевна, штатный инструктор физкультуры санатория «Дюны», вывезла нас на экскурсию. Ну, как бы экскурсию. Ознакомиться с окрестностями. Нида и есть окрестность.

— Этот дом построил для себя Томас Манн, немецкий писатель, в тридцатом году. В двадцать восьмом он получил Нобелевскую премию, и решил, что дом на берегу моря — это то, чего ему не хватает для творчества.

Девочки тоже так решили, Лиса и Пантера. Морской воздух, насыщенный йодом и бромом, с высоким парциальным давлением кислорода, обогащенный эманациями соснового леса — это прекрасное средство для приведения в равновесие нервной системы, да и остальных систем тоже.

И потому тренировочный сбор мы — я и Петросян — проводим в санатории «Дюны», что на Куршской косе, между селениями Морское и Нида. Приехали вчера к вечеру, а сегодня обживаемся, осматриваемся, привыкаем.

«Дюны» — ведомственный санаторий, о нём в газетах не пишут, путевок в профкомы не распределяют. Место тихое, место закрытое. То, что нужно.

Я звал в команду Нигматова, Геллера и Петросяна. Но…

Нодирбек отказался. Не может. Без объяснения причин. Геллер играет длинный круговик в Монреале. Подъедет к началу матча. А Петросян согласился, но есть «но». Одно, зато большое. Мы оба, я и Петросян, готовимся к сражениям. Я буду защищать титул, Петросян — пробиваться к короне на межзональном турнире. Ситуация такова, что в недалёком будущем мы можем сойтись в поединке за корону. Если я её сохраню, а Петросян пройдёт отбор. И первое, и второе вполне вероятно. Как же мы будем тренироваться, если мы — соперники?

Да, соперники. Но не враги. Главное же — мы советские люди! Мы и хлебом поделимся, горбушку и ту — пополам, а уж дебютными заготовками для общего дела, для того, чтобы корона оставалась в Советском Союзе — да всегда пожалуйста!

Это и прозвучало в передаче «Спорт за неделю», а затем и в большой статье в «Советском Спорте».

— А теперь это музей? — спросил Тигран Вартанович.

Выглядит он куда лучше, чем в Биле семьдесят шестого года, когда Рона Яковлевна уложила-таки его в швейцарскую клинику. Вылечили швейцарцы, наши доктора закрепили результат. Теперь Тигран Вартанович снова улыбается, а когда он улыбается, женщины тают.

Алла Георгиевна не исключение. Потому и предложила звать её просто Аллой.

— Создание музея считается несвоевременным, — ответила Алла. — пойдут всякие вопросы. Почему-де немецкий писатель построил дом в Советском Союзе? И зачем он его продал?

— А в самом деле, зачем? — Петросян был сама невинность.

— В тридцатом году, одна тысяча девятьсот тридцатом, здесь была литовская земля. Не советская, а литовская. Но помнить об этом не рекомендуется, — ответила Алла.

У Аллы Георгиевны мама литовка. Об этом написано в газетной заметке от 1967 года, а заметка эта — под стеклом на стенде «Наши передовики». В смысле — лучшие работники санатория. Алла Георгиевна — мастер спорта по волейболу, неоднократный призер первенства Советского Союза. От мамы, видно, и волосы цвета спелой пшеницы, и голубые глаза, и вообще — какой-то зарубежный вид.

— Сейчас в этом доме контора рыболовецкого колхоза, почтовое отделение и книжный магазин, — продолжила Алла. — Из магазина открывается прекрасный вид на залив, таким он был и тогда, когда в окно смотрел Томас Манн.

И мы, конечно, отправились в магазин.

Вид и в самом деле хорош. Умиротворяющий вид. Смотришь, и забываются насущные заботы и дрязги.

А вот с ассортиментом в магазине как-то не очень… Не разгуляешься. Нет, на литовском книги есть, и детские, и взрослые, но в литовском я не силён. А на русском… Книга Суслова, «Марксизм-ленинизм и современная эпоха», тоненькая, в палец. Еще более тонкие брошюрки с классическими работами Ленина. И «Хлопководство», под редакцией Автономова и Шлейхера. Всё.

Впрочем, были канцелярские товары — тетради, карандаши, ручки, линейки…

— Нет ли у вас книг Томаса Манна? — вежливо осведомился Тигран Вартанович.

Продавец, явно запенсионого возраста, ответил с выраженным акцентом:

— Книги Томаса Манна вы можете посмотреть в букинистическом отделе. Но вы их не купите.

— Это почему? — удивился Петросян.

— Не купите, — упрямо повторил продавец.

Букинистическим отделом оказалась полка старых книг, опять-таки на литовском языке. И Томас Манн был, тоже на литовском. Но нашелся и двухтомник на немецком, «Der Zauberberg».

Тигран Вартанович оглянулся на жену. Та кивнула — бери. Рона Яковлевна читала по-немецки, могла и переводить с лёту.

— Сто рублей! — сказал продавец, когда Петросян подошёл к кассе.

— Сто рублей? За это?

Деньги у Петросянов были, и скупостью Петросяны не страдали. Но сто рублей за две старые книжки — сумма несуразная. Совершенно.

И Тигран Вартанович понёс книги обратно.

— Я же говорил, что вы не купите, — почти торжествующе сказал продавец, выделив «вы» интонацией. Похоже, он имел в виду не конкретно Петросяна, а всех нас, приезжих, туристов и отдыхающих. Чужаков.

— Позвольте, — я взял у Петросяна книги.

Издание довоенное, двадцать четвертого года, S. Fischer Verlag. Да, старая книга, возможно даже раритет, первоиздание. Кто их знает, букинистов, вдруг сто рублей — реальная цена?

Теперь к продавцу подошёл я.

Недавно я снимался в кино. Ролька у меня была крохотная, но со словами. И режиссёр попил-таки моей кровушки. Я должен был изобразить немецкого аристократа, но Валерий Давидович требовал, чтобы я не изображал аристократа, а был им. Одевался, как аристократ, двигался, как аристократ, смотрел, как аристократ, разговаривал, как аристократ. Для меня даже устроили показ трофейных немецких фильмов из жизни аристократов. Я и вжился. В конце концов, моя бабушка — баронесса фон Тольтц!

Вот и сейчас я превратился в аристократа. Мгновенно. Помогло и то, что в отличие о Петросяна, одетого в спортивный костюм-олимпийку, на мне была формальная двойка английской шерсти, английской работы, купленная, правда, в «Березке». Рубашка, галстук, туфли, а, главное, то, как я двигался — всё превращало меня в человека «оттуда».

— Любезнейший, судить о возможностях покупателя — не твое дело. Твое дело — упаковать ценную книгу, принять деньги, и выбить чек. Понятно?

В фильме я говорю по-русски, но сейчас перед продавцом был чистопородный пруссак. Хохдойч, но с кёнигсбергским оттенком. И «любезнейший» прозвучало как «пёс смердящий».

И продавец превратился в собаку, увидевшую своего господина. Только что хвостом не завилял. Принял с почтением деньги, завернул книги в политическую карту Советского Союза (другой бумаги не случилось), с полупоклоном подал мне. Ja, ja bitte.

А Рона Яковлевна купила две общие тетради, да простых карандашей общей суммой на рубль.

И мы отправились обратно. В «Дюны». Хорошего понемножку.

Нет, не пешим ходом: у Аллы Георгиевны была «Волга», «Газ-21». Папина машина, скромно сказала она. Папа, генерал-майор, нёс службу в ГСВГ где-то рядом с Берлином. Без автомобиля здесь трудно: Куршская коса длинная, общественный транспорт ходит очень редко. Чужих здесь не привечают: погранзона. Мы, за пределами «Дюн», должны всегда иметь паспорт и пропуск санатория с фотографией три на четыре. Бдительность!

Петросяны заняли заднее сидение, а я сел впереди, рядом с Аллой Георгиевной. Та вела автомобиль аккуратно, не разгоняясь выше сорока.

— Здесь водятся лоси, олени… Выскочит на дорогу — успею затормозить, — сказала она, искоса взглянув на меня.

Если прежде её больше привлекал Тигран Вартанович, то теперь, убедившись, что тот под надежной защитой ферзя, она переключилась на меня. Возможно, без конкретного плана, инстинктивно. Женщина в поиске, да.

Я не переоцениваю своей известности, особенно среди женщин. Ну да, во время Багио фамилия «Чижик» звучала почти ежедневно, но когда это было. Давно это было. Год назад. Любители шахмат меня, конечно, помнят и знают, а их в стране миллионы. Но немало людей, к шахматам относящихся поскольку-постольку. Что чемпион — молодец, но сама игра не увлекает. Сидят, двигают фигурки… Долго, непонятно, скучно. То ли дело проход Харламова по левому краю! Красота!

К тому же разница в возрасте — Алла Георгиевна старше меня лет на восемь, если не на все десять. А еще я вял и прохладен. Ни рыба, ни мясо. Сигналов не подаю, нескромных взглядов не посылаю. Полупустое место. Только и есть, что упакован в заграничное, но этим в «Дюнах», похоже, не удивишь.

Выходка в книжном магазине ситуацию изменила, я предстал в ином свете. И сразу во мне всё стало прекрасно, и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Вот как я лихо по-немецки шпрехаю.

— Михаил, — глядя на дорогу, спросила Алла Георгиевна, — Михаил, скажите, вы — немец?

— Да, пожалуй, немец… — и, подумав, добавил: — По женской линии.

Но мы уже въезжали на территорию санатория, и тема развития не получила.

«Дюны» — санаторий не из великих. Никакого сравнения с «Орджоникидзе», что в Кисловодске. Двухэтажное здание, построенное в двадцать пятом году — на фасаде обозначено. Но куда солиднее, нежели дом писателя. И несколько служебных строений— кухня, столовая, библиотека, музыкальный салон. Соединены галереями, всё очень романтично. С самого начала это был санаторий для состоятельных людей, после прихода Гитлера к власти санаторий национализировали, владелец не то успел бежать, не то не успел, этого я не знаю. А после войны здесь поправляли здоровье уже советские люди. Маршал Конев поправлял, и другие полководцы. Гагарин тоже был. Мемориальная доска большая, но всех вместить, конечно, не могла.

Расположение для меня посчитали идеальным: между «Дюной» и Берлином менее семи градусов долготы, никакого десинхроноза! Петросяну сложнее, ему играть в Рио, но тут уж ничего не поделаешь: ищи, не ищи, а в западном полушарии у нас санаториев нет. На Кубу лететь? Нет уж, тропики хуже десинхроноза.

Наши номера были рядом, мой и четы Петросянов. Ничего особенного, с «Дюнами», что в Лас-Вегасе, и рядом не стояло, но роскошь мне и не нужна. Мебель довоенная, добротная, ванной нет, но есть душ, и тёплая вода два раза в день, с семи до девяти утра, и с восьми до десяти вечера. И телевизор есть, воронежский «Рекорд», не цветной, но зато принимает Польшу — здесь высокая мачта антенны, да и антенна непростая. И стены между номерами серьёзные, хоть обкричись — не услышат. Я, впрочем, и не собирался кричать.

Развернул покупку. Занятная книжка, долгоиграющая, да ещё в двух томах. Мне надолго хватит. На весь сбор. И на матч.

До ужина полтора часа. Я переоделся для прогулки в дюнах. Нет, не в спортивный костюм, это было бы нехорошо. Не ходили аристократы в спортивных костюмах. То есть ходили, но у них спортивные костюмы были иными — клетчатая кепи, клетчатый пиджак, бриджи, гетры. Спортивную одежду аристократа мне пошили в мастерской Мосфильма. Для «Лунного зверя». Нашли старые журналы мод, и не просто скопировали, а творчески, потому выглядел я не пугалом из прошлого, а вполне современно, даже на шаг впереди современности. После съёмок костюм и прочее я выкупил (влетело в копеечку, качество стоит дорого), пусть будет. На маскарад могу пойти. Или погулять по историческим местам.

Огляделся в зеркале. Хорош, ничего не скажешь. Хоть опять снимайся в кино, советский разведчик, внедряющийся в «Туле».

Зашёл, как и договорились, за Тиграном Вартановичем. Он остался верен олимпийке, и мы с ним составили любопытную пару. Почти комическую. Если бы нам кто-нибудь написал текст, Жванецкий, Хайт или Трушкин, мы, пожалуй, могли бы выступать на сцене, и не без успеха.

Но текстов нам никто не написал, потому мы пошли дышать морским воздухом — пока не зашло солнце. Пограничная зона, и после заката прогулки по берегу моря запрещены. Во избежание.

Но до захода солнца гулять можно.

И мы гуляли. Дорога шла через сосновый лесок, дорога, вымощенная серым булыжником.

Балтийская погода переменчива, сейчас ясно, а через час может пойти дождь, потому Тигран Вартанович взял зонтик. Японский, складной. А у меня был свой, под стать костюму. Не нынешней хлипкой конструкции, а надежный зонт немецкой работы. Куда тяжелее обыкновенного, зато прочный, прекрасная сталь и чёрное дерево. Можно безбоязненно опираться как на трость. Куплен в Вене по случаю.

Но дождя не будет, так, по крайней мере, прогнозировало «Морское радио».

Поднялись на дюны. Вид серого моря и серого неба не будоражил, но нам и не нужно волнений. Алые паруса — это для Чёрного моря. Или Средиземного. А тут вдали стоял небольшой кораблик, видно, пограничники стерегли рубежи нашей Родины. Далеко, на горизонте, флага не разобрать, но спокойнее думать, что свой, что граница на замке, мышь не проскочит.

Спустились к морю. Воздух особенный, насыщенный микроскопическими капельками. Глазу не видно, но организм чувствует. В этих капельках — соли йода, брома, хлора… По утверждению курортологов, очень полезные, особенно для москвичей. В Москве последнее время ощущается недостаток йода, даже предлагают всю пищевую соль йодировать. Но скоро сказка сказывается.

Волны набегали робко, осторожно, опасаясь, будто кто-то здесь, на берегу, ухватит их за заднюю ножку и утащит в дюны. Убаюкивающее шуршание воды. Даже спать захотелось. Улечься на песочек, и подремать.

Полусонным я и вернулся назад, уселся в кресло, и в самом деле подремал.

А потом — ужин.

Зал заполнен на три четверти, люди солидные, и по повадкам видно, и по посадке головы, никто не тараторит, говорят веско, скупо, слова свои ценят.

Камбала, картофельные клёцки, кефир. Не много, не мало. В меру.

Я за одним столом с Петросянами. У Тиграна Вартановича то же меню, и он немного страдает, но Рона Яковлевна довольна. Острого и пряного Тигранчику каждый день вредно, а особенно вредно на ночь. Правильное питание — залог здоровья.

— Мы, шахматисты — бродячие артисты, — сказал Петросян. — Скитаемся по чужим углам, развлекаем публику, и стараемся не думать, нужны ли мы нам.

— Не хандри, Тигранчик, не хандри, — уговаривала его жена, но Тигран и не думал хандрить. Он говорил совершенно серьёзно. О наболевшем.

— Если завтра какое-нибудь явление, космические лучи, или вирус, вдруг напрочь сотрут у людей память о шахматах, что изменится в мире? Ничего не изменится! Знаете, в семьдесят пятом мы в журнале решили завести рубрику, «Шахматы на войне». К тридцатилетию победы над Германией. И стали собирать материалы. О шахматистах нашлось немало историй. Кто-то отправился на фронт, добровольцем или по призыву, и воевал. Кто-то ковал победу в тылу, взять хоть Котова, который работал конструктором на военном заводе, и за работу получил орден Ленина. Но то шахматисты, а шахматы? В госпиталях выздоравливающие порой играли в шахматы, но это не совсем то, согласитесь. В карты они играли несравненно чаще.

А письма от читателей приходят и приходят, «расскажите, как шахматная стратегия помогала планировать сражения, операцию „Багратион“ или взятие Берлина».

Действительно, как?

А никак. Шахматы — игра. Одна из. Единственная польза на войне — позволяла не короткое время отвлечься. Но вообще-то на фронте не до шахмат было.

Петросян доел последнюю клёцку, и добавил:

— У немцев почти так же, но с организацией получше. Создали Lazarettbetreuung Schach, и учили выздоравливающих азам шахматной игры, проводили соревнования, гроссмейстеры давали сеансы одновременной игры. Ефим Боголюбов давал, да и Алехин поучаствовал. Но об этом мы писать не могли, — и он решительно принялся за кефир.

Так прошел первый полноценный день нашего тренировочного сбора.

Глава 7

25 августа 1979 года, суббота

Как тренируются тигры и чижики — 2

В представлении человека несведущего, на сборах шахматисты много играют в шахматы, изучают дебюты, разбирают партии противников.

Представление это возникло не на ровном месте: в своих интервью многие гроссмейстеры утверждают, что обыкновенно уделяют шахматам семь, восемь, десять часов ежедневно.

Ага, конечно.

Натуралисты, наблюдавшие образ жизни тигров, знают, что те не тренируются вообще. Не прыгают часами перед тем, как выйти на охоту. И гепарды не бегают часами попусту, прежде, чем погнаться за газелью. И чижики не выписывают в небе пируэты ради тренировки. И ласточки. Никто не тренируется, не тратит энергии попусту. Искусство ради искусства животный мир не приемлет.

Так почему у людей иначе?

А у людей по-разному. Кто-то изучает дебюты, как великий Ботвинник. Кто-то изучает соперника, как великий Алехин. Кто-то вообще ничего не делает, как великий Капабланка. Мне ближе позиция Ласкера, который считал, что для поддержания спортивной формы вне турниров достаточно уделять шахматам минут сорок, сорок пять.

Дебюты? Обмениваться дебютными идеями — это как обмениваться обувью. Разные размеры, разная полнота, кто-то любит высокий каблук, кто-то низкий… Задача дебюта — получить «свою» позицию, а она потому и «своя», что для каждого разная. Один стремится атаковать, другой играет от обороны, третьему вынь да положь открытую линию, за это он готов отдать пешку или две, четвёртый эти пешки охотно возьмет, пусть соперник докажет, что отдал их не зря, пятый…

Играть? Ну уж нет. Это как перед марафоном пробежать ранним утром километров пятнадцать «для разминочки».

А вот изучать партии соперников — это дело. Это помогает понять ход мыслей соперника. Я как-то купил в Лоун Пайне детектив в мягкой обложке, «Мыслить как преступник». Идея схожа, только изучать логику Фишера или Карпова несравненно приятнее, чем логику преступника. Да и полезнее.

И мы с Тиграном Вартановичем решили написать книгу о матче на звание абсолютного чемпиона мира. Великом Матче, как его называют в американской прессе. Он состоялся в семьдесят пятом году, Фишер — Карпов, игра до шести побед, шесть — три в пользу Фишера.

У нас до сих пор не вышло книги об этом матче. Решили — не нужно это. Один — американец, другой — невозвращенец, о котором лучше лишний раз не вспоминать.

Но мы, я и Петросян, решили исправить этот недочёт. Нет, все сорок семь партий мы анализировать не будем. Только результативные. Девять партий — этого вполне достаточно.

Сначала Тигран Вартанович опубликует наш труд в журнале «64 — Шахматное обозрение», в котором он главный редактор. В рубрике «Глазами чемпионов». А потом предложим уже в виде книги издательству «Физкультура и Спорт», да и заграница подтянется. За рубежом, конечно, об этом матче книги уже вышли, но одно дело, когда автор Реймонд Кин, а другое — когда два чемпиона мира, Тигран Петросян и Михаил Чижик.

И вот мы разбираем партию, а Рона Яковлевна записывает, записывает… В ту самую тетрадь тем самым карандашом, что купила в книжном магазине поселка Нида.

Через полтора часа она сказала «Стоп, Тигранчик» — и мы прекратили наше занятия. Хорошего понемножку. Тише едешь, дальше будешь. Не стоит весь порох изводить на салюты.

Мы расстались. А то ведь надоедим другу, за сбор. Это лишнее.

На территории санатория маленький окультуреный сосновый бор, туда я и пошёл с книгой Томаса Манна и радиоприемником «Sony». В музыкальном салоне настройщик рояля делал свою работу. Рояль я опробовал в первый же вечер. Инструмент хороший, даже замечательный,«Blüthner» двадцать шестого года, но расстроен.

Ну да, немножко расстроен, сказала ответственная по культурно-массовой работе. По плану настройка рояля состоится в октябре.

Но меня-то в октябре здесь не будет.

Жаль, но что же поделать.

А можно позвонить настройщику?

Пятрасу Винаускасу? Можно, но зачем?

Поговорить.

Настройщики роялей, особенно хорошие настройщики — люди избалованные. Но я его убедил, и вот сегодня он приехал из самой из Клайпеды — и трудится.

А я читал «Der Zauberberg» — не спеша и вдумчиво. Раздвигал границы сознания. В этом и суть учебы ли, спортивного сбора и вообще существования — раздвигать границы сознания.

У Манна — санаторий горный Швейцария, здесь — санаторий морской, Советский Союз, а во времена романа — Восточная Пруссия. Сходство и различие. Есть, есть о чем подумать…

Мимо прошла маленькая группа. Генерал, его жена и собака. Генерал тоже в олимпийке, зато у собаки медалей множество. Породистая овчарка, очень породистая. Кобель, производитель. А вот у генерала лицо самое простецкое. Из бедняцкой семьи. Достиг, добился. Стальная воля! Вообще-то с собаками в санатории нельзя, но генералу можно. Впрочем, собака, восточноевропейская овчарка, спокойная и уверенная в себе, хлопот, похоже, не доставит. Себе, что ли, завести такую? Нет, вряд ли. Слишком уж суровые. И фильмы о концлагерях сразу вспоминаются. Да и в разъездах я. Может быть, потом… или, может, хватит разъездов? Сыграю матч-реванш, сыграю с Фишером на звание абсолютного чемпиона, и всё, коньки на гвоздь, я себе уже всё доказал? Пири и Кук второй раз на Северный полюс не возвращались. Хиллари второй раз на Эверест не поднимался.

Престиж страны? Престиж страны — это состояние образования и здравоохранения, это уровень научных достижений, это армия, это прилавки магазинов, это туристы, разъезжающие по всему по белу свету, это много чего ещё. И только где-то в конце спорт. Наши хоккеисты раз за разом побеждают, но значит ли это, что наша страна великая? А наши футболисты раз за разом не могут отобраться на чемпионат мира, но значит ли это, что наша страна совсем не великая?

Шахматы — это игра. Времяпрепровождение ради забавы — таково первоначальное значение слова «игра». Пение с пляской. Ах, ты пела? Это дело!

Однако великий Ботвинник не раз заявлял, что труд шахматиста подобен труду музыканта, его игра доставляет наслаждение миллионам и миллионам любителей шахмат. Совсем не уверен. Гроссмейстерская ничья в двадцать ходов — кому она доставляет наслаждение? Чигоринский стиль игры, игры бескомпромиссной, пан или пропал, остался в прошлом. Нельзя так играть сегодня. Тигран Вартанович как-то сказал, что залог его побед — чигоринский стиль игры соперников. Пусть храбрецы кидаются на возведенную им Линию Петросяна, там им и конец придет. Но если соперник осторожен, игра часто заканчивается ничейным результатом, что для рядового зрителя, не понимающего тонкости гроссмейстерских расчётов, просто скучно.

Немногие пойдут слушать пианиста, играющего гаммы. Людям подавай страсти, борьбу, острые повороты и непредсказуемые результаты.

Будем стараться.

Погода менялась по пять раз на час: то скроется солнце, то откроется. Неопределенность.

Я включил радиоприёмник.

— Сегодня в Ташкенте состоялся пленум Центрального Комитета Коммунистической Партии Узбекистана, на котором было принято решение об освобождении от должности товарища Рашидова Шарафа Рашидовича по его собственной просьбе в связи с состоянием здоровья. Первым Секретарем Коммунистической Партии Узбекистана избран товарищ Волков Александр Александрович.

Однако!

Вначале июля я разговаривал с Шарафом Рашидовичем по телефону. Он интересовался моей новой оперой, приглашал погостить. Потом случился взрыв, стало не до гостеваний, но я и думать не думал, что у Рашидова плохо со здоровьем.

А оно вон как повернулось… И кто такой Волков, откуда взялся?

Ладно, разъяснится со временем. Видно, потому и Нодирбек не пошёл ко мне в тренеры, не до того ему было. И есть.

— Вам не скучно одному, Михаил? — Алла Георгиевна стояла, смотрела на меня и загадочно улыбалась.

— Я тут радио слушаю, — неопределенно ответил я, и выключил приёмник. Какой может быть приёмник, когда разговариваешь с дамой… с червонной дамой.

— Я присяду? — спросила Алла. Я подвинулся, хотя скамейка большая, можно было и не двигаться. Но я проявил вежливость, создал пространство. Личное пространство.

Села чуть ближе, чем садятся обыкновенно незнакомые люди, но чуть дальше, чем хорошо знакомые.

— И что же говорят по радио? — спросила она с легкой ноткой игривости. Это о духах пишут — легкая нотка жасмина. Читал в старой «Ниве», рекламу «Букета моей юности»

— Заканчивают уборку зерновых, приступают к сахарной свекле, — ответил я.

— И это вам интересно?

— Других новостей нет. Разве что в Узбекистане теперь вместо Рашидова будет Волков.

— Узбекистан… Это ведь где Ташкент?

— Ташкент, звезда востока.

— Мы там были, в Ташкенте. У них сильная команда, «Автомобилист», а я тогда за каунасское «Динамо» играла.

— Физкульт-привет одноклубнице! — неосторожно сказал я.

— Вы динамовец? — оживилась Анна.

— Натурально, динамовец. Вам понравился Ташкент?

— Зал неплохой, общежитие на троечку. Города мы толком не видели. Утром прилетели, тренировка, вечером игра, на следующий день улетели. Нас повозили в автобусе, кое-что показали, но голова-то другим была занята.А вы там были?

— Доводилось, — коротко ответил я.

— Давно?

— В прошлом году.

— Наверное, на соревнования ездили?

— Нет, там мою оперу ставили. Музыка моя, узбекский текст либретто — Шарафа Рашидовича. Теперь-то, наверное, оперу снимут с репертуара…

— Вашу оперу? Вы сочиняете оперы?

— Можно и так сказать. Я композитор, да.

— Но… вы ведь шахматист?

— Одно другому не мешает. Шахматы — это спорт, композитор — это профессия. Член союза композиторов, и всё такое.

— А какая опера? Как называется?

— «The Desert», то бишь «Пустыня».

— У меня есть пластинка, вернее, двойной альбом, ансамбля «АББА». С таким же названием.

— Она самая. Только проект с «АББА» — международный, а в Узбекистане — локализованный.

— Это… Это ваша опера? С «АББА»? — она посмотрела недоверчиво. Ладно, в Узбекистане, но чтобы с «АББА»?

— А вы посмотрите, там написано, кто автор музыки.

— Обязательно посмотрю.

Ну да, далеко не все обращают внимание на то, кто автор музыки, кто автор либретто. Даже авторов книг порой не знают, хотя на обложке и написано.

Алле Георгиевне, наверное, рассказали, что Чижик — чемпион, или она сама посмотрела в подшивке «Советского Спорта». А о моих музыкальных делах пишут в других изданиях, «Советской Культуре», например. И пишут о Чижике-композиторе много реже, чем о Чижике-шахматисте, потому что в музыке-то я ни разу не чемпион. Советский тираж «The Desert», выпущенный по лицензии, разлетелся в момент, не дойдя толком до прилавков, и альбом не покупали, а доставали. Чего проще — подпиши допсоглашение, штампуй пластинки, удовлетворяй культурные запросы трудящихся, да загребай деньжищи! Но дополнительное соглашение советская сторона заключать не стала: и музыка-де не наша (как не наша, если я — автор?), и поёт невозвращенка, Соколова-Бельская, партия ночной царицы Пустыни, а прибыль, что прибыль, мы прибыль во главу угла не ставим!

Ну и ладно. Мировые продажи до сих пор неплохие. Но этого я говорить Алле Георгиевне не стал.

— Мне нужно идти, — вздохнула Алла, — но мы ещё увидимся.

— Разумеется, — ответил я. Как не увидеться, если она здесь физрук, а я — оздоравливаемый.

Сейчас пойдёт смотреть альбом. Увидит, что автор музыки действительно я, Михаил Чижик, и не только музыки: партию Улугбека исполняю тоже я. Это же просто подарок судьбы! Начнет копать дальше, спрашивать, и узнает, что Чижик орденоносец, Герой Советского Союза, за границей бывает каждый год! А вот о личной жизни не узнает, вряд ли. О личной жизни Чижика советское радио, телевидение и пресса ничего не пишут, да и западные радиостанции не касаются, принципы у них. Кольца на руке нет. Сделает вывод: не женат, известен, обласкан властью, при деньгах — надо брать! Шахматист, он ведь не от мира сего, порхает в облаках, держится преимущественно на вершинах высоких деревьев, спускаясь на землю только изредка. Приманить его канареечным семечком, и цап-царап! Он потом спасибо скажет, век благодарен будет.

Прямо такими словами не думает, а подсознательно — очень может быть.

Прошёлся по сосновому лесочку. Лес молодой, такой лес Чехов называл «оглобельным». Но этот и на оглобли не годился, стволы и наклонные, и крученые, то ли от балтийских ветров, то ли от колдовства. Дошёл до небольшой лагуны, которая зовется озером, да не просто озером, а озером Лебедь. И в самом деле, водоплавающие имелись: отсюда, с вершины дюны я разглядел с полдюжины лебедей. Но спускаться к озеру не стал, иногда издали лучше видно, чем вблизи.

Так я стоял час, наполняясь пустотой. Пустота в сознании очень важна, она дает мыслям простор. Где лучше заниматься физической работой, в заставленной мебелью комнате, или в комнате, обставленной по минимуму? То же справедливо и для работы умственной.

Всю мебель не убрал, не такое это простое дело, но стало посвободнее. Уже хорошо.

Озеро Лебедь, Лебединое Озеро. Балет оборотней. Может, и здесь есть легенда, что в полнолуние лебеди обращаются в людей? Царевна-лебедь и её свита?

И очень может быть.

После обеда я пошёл принимать работу. Клавир хорошо темперирован, или не очень? Проделана большая работа…

Расплатился, и Пятрас Винаускас сел в «Москвич — 412» и уехал, усталый, но довольный.

А я пошёл вздремнуть. Сытое брюхо к Бетховену глухо.

Проснувшись, включил телевизор. И в самом деле, передача из Гданьска принималась уверенно, только порой по экрану пробегала рябь, видно, где-то неподалеку локаторы работают. Я посмотрел, послушал.

Польша хоть и много лет как социалистическая страна, но от буржуазного духа избавиться так и не смогла, нет. Фильмы показывает такие, каких в Союзе не увидеть. Американские, французские, всякие — это диктор объявление сделал, мол, смотрите, не пропустите. Ну, и шуточки себе позволяют на грани.

— У советских лозунг дня «Народ и партия едины», пан Кройчик.

— А у нас, у поляков?

— «Мухи отдельно, котлеты отдельно!»

Это показали отрывок развлекательной программы, которая полностью выйдет ночью. С подковыркой юмор. У нас за такое из института исключают, дело кавээнщиков в чернозёмском политехническом, как же.

Бродя в дюнах перед ужином, мы с Тиграном Вартановичем перебрасывались мыслями о том, о сём. О том, что мельчайшие капельки морской воды поднимаются на высоту в пять километров и более, и разносятся на расстояние в сто километров от берега моря, и дальше, так что гулять непосредственно у воды особого смысла и нет. Но хочется смотреть на море.

— А что вы, Михаил, думаете о законе «о десяти тысячах», — спросил Петросян. Проект закона ещё не публиковали, но слух разлетелся, утечку допустили. Может, и специально допустили.

— Населения у нас двести шестьдесят миллионов, но я не знаю, сколько из них получают десять тысяч в год через кассу. Думаю, немного. Думаю, очень немного. В писательской среде, к которой я некоторым образом причастен, будут брать в соавторы жен или мужей, или детей, или просто подставных. Да и не знаю я таких писателей из ныне живущих, чтобы больше десяти тысяч получали. Прежде были, Горький, Алексей Толстой, а сейчас не знаю.

— Важен не сам закон, а подзаконные акты. Думаю, для жителей Крайнего Севера, работников особых производств, других групп будет сделано исключение. Ленинскую премию тоже, наверное, включать не будут. Посмотрим. А вот наши призовые?

— Так их уже снижают, какие десять тысяч, откуда? В прошлом году на первенстве Союза за первое место — три тысячи, — скромно умолчав, что чемпионом стал я, в пятый раз.

— Это верно, но заграничные турниры? — Тиграну Вартановичу играть в Рио-де-Жанейро, там призовые побольше будут.

— Не знаю, — не стал раскрывать дебютную заготовку я. Ни к чему. Уверен, что Петросян уже что-то придумал.

Мы стояли не вершине дюны, дышали целебным воздухом, и смотрели, как узенький серп луны постепенно клонится к воде.

Тихо, торжественно.

И тут до нас донёсся вой.

Глава 8

26 августа 1979 года, воскресенье

Длинный нос Би-Би-Си

— Михаил, что с вами?

Утренняя зарядка в санатории начинается в семь сорок пять, и я нарочно вышел на площадку в семь ровно, чтобы позаниматься одному. Люди здесь в основном от пятидесяти и старше, упражнения для них подобраны с учётом возраста, и мне не хотелось ни их смущать, ни самому смущаться.

И вот стою я в позе цапли, слушающей, как распускается лотос, и тут меня спрашивают:

— Михаил, что с вами?

Я продолжал стоять — на одной ноге, с закрытыми глазами, четыре вдоха в минуту. И простоял ещё полторы минуты, прежде чем открыл глаза и ответил:

— Это, Алла Георгиевна, упражнение на равновесие и концентрацию.

— Просто Алла, — поправила она меня. — Вы занимаетесь йогой? А костюм у вас — это Адидас?

Я был в костюме оттуда, из Багио. Сиреневый цвет, ручная вышивка, натуральный шелк. Дорого, да мило.

— Нет, это одно из базовых упражнений школы боевых искусств Antonio Ilustrisimo. На равновесие и концентрацию.

— Антонио Илустиримо? Никогда не слышала.

— Он не столь известен, как Брюс Ли или Чак Норрис, но на Филиппинах его считают Великим Мастером.

— А вы где учились всему этому? — Алла довольно похоже изобразила позу цапли.

— У него и учился. Учились, — поправился я. — В Багио, во время матча с Карповым. Матч длился долго, и мои тренеры по физподготовке настояли, чтобы я записался в спортивную школу. В здоровом теле здоровый дух, что-то в этом роде. И пока мы были на Филиппинах, мы её и посещали. Там и костюмы приобрели, для занятий.

— Мы?

— Я и мои тренеры. Вернее, тренерши. Или тренерки? Не знаю, как лучше.

— Это женщины?

— Да. Кафедра лечебной физкультуры и спортивной медицины нашего мединститута взяла надо мною шефство.

— Они, значит, теоретики?

— Теоретики тоже. Обе кандидаты наук. Или кандидатки? Но и спортсменки, у обеих первый разряд.

— Первый разряд? — спросила Алла. — По шахматам?

Презрение пряталось, но не очень старательно. Между перворазрядником и мастером дистанция огромного размера, а шахматы многие спортсмены вообще за спорт не считают.

— Дзюдо, — коротко ответил я.

— А где ваши тренеры сейчас, почему не с вами?

Назойливость Аллы вышла за границы обычной беседы, но она этого либо не замечала, либо твёрдо решила не отступать, мол, нет таких крепостей, которые нельзя взять штурмом.

— Заняты, — коротко ответил я. — Алла, скажите, здесь волки водятся?

— Волки? — Алла Георгиевна на мгновение сбилась с курса. Она про Фому, а ей про Ерёму. Контргамбит, да. — Какие волки? Никаких волков нет, с чего вы взяли?

— Вчера, гуляя с Тиграном Вартановичем в дюнах, мы слышали вой.

— Нет, — твёрдо сказала Алла. — Откуда им быть, волкам? Лисы есть, но они не воют. Может, какая-нибудь собака? Ветром, да над водой, звуки могут разноситься на километры.

— Да, возможно, — согласился я.

Вчера мы услышали вой. Вернее, не мы, а я, Тигран Вартанович определиться не мог. Знаете, Михаил, сказал он мне, в пятьдесят слух уже не такой, как в двадцать пять. Если бы вы не сказали, то и не услышал бы, а сейчас и не знаю, то ли ветер шумит, то ли птица кричит.

Я не то, чтобы испугался, но было неприятно. Если вам дороги жизнь и рассудок, не гуляйте в дюнах ночью, когда силы зла властвуют безраздельно. С детства помню, как вечером в пионерском лагере вожатый читал нам вслух «Собаку Баскервилей». Просыпаются генетические страхи, и никакие доводы разума не действуют. И хотя до заката времени оставалось предостаточно, я, умненький-благоразумненький, решил, что хватит, что надышались, что можно и назад.

— Мне пора, — сказала Алла, — но мы увидимся позже?

— Непременно.

Да, на спортплощадку подтягиваются отдыхающие. Правильнее было бы назвать их оздоравливаемыми, это же санаторий, а не дом отдыха, и все, или почти все получают лечебные процедуры — морские ванны, душ Шарко, франклинизацию, токи д’Арсонваля, главным же оздоравливающим фактором считаются прогулки. Но отдыхающее — привычнее.

Алла Георгиевна бодро пошла, нет, подбежала к ним, а я пошёл к себе. «Переходите к водным процедурам».

И небеса услышали — начался дождь. Обыкновенное дело в этих краях. У меня на этот случай и зонт есть, и легонький дождевик, итальянский, купленный как раз на такой случай. Длинный, почти до щиколоток, но свободный, шагать не мешает. То, что нужно.

И после того, как мы с Тиграном Вартановичем разобрали очередную партию, я обновил покупку — поверх спортивного костюма прусского аристократа надел дождевик — и двинулся по дорожке, ведущей к озеру. Дышать, так дышать.

Тигран Вартанович сегодня решил озонироваться на балконе. Или так решила Рона Яковлевна. Ведь долетают сюда йод и бром с моря? Долетают. Вот и славно. А то не долго и простудиться.

Я простуды не боюсь, ибо знаю — острые респираторные заболевания не дождями вызываются, а вирусами. На прогулке вирусов не подцепишь, если гулять вдали от толп, а какие здесь толпы? Один я на дорожке, порхают мои ножки… Нет, плохо, ноги не могут порхать. Мелькают? Ну, не поэт я, а музыкант. Стихи пусть другие пишут.

Девочки сейчас заняты, да. Для них наступило время ковать железо. Ответственный момент. Андрей Николаевич в силе, он точно входит в «Малое Политбюро», которое, по словам западных обозревателей, и решает главные вопросы. Ему, Стельбову, не нужно специально стараться — это делают фамилия и отчество. Стельбова Ольга Андреевна. Особо недогадливым намекнут. Это гораздо важнее того, что «Поиск» — один из самых популярных журналов страны. Не будь Стельбова, девочек бы похвалили, а потом журнал передали другим. Взамен — «Кролиководство», дерзайте! Нет, не так. Не будь Стельбова, и «Поиска» никакого бы не было. Больше того, не будь Стельбова, мне бы оставляли бы крохи от гонораров, а на открытие счетов за рубежом просто отправили бы в места не столь отдалённые, но и не близкие тож. Поддерживал меня Стельбов, чего уж. Не ради меня самого, а ради Ольги. И Надежде дали ход опять-таки ради Ольги. Не я главная фигура на доске. Для Стельбова — не главная. А вот скажите мне, кто был президентом Северо-Американских Соединенных Штатов, когда Морфи перевернул шахматный мир? Да что Морфи, давно это было. Кто был президентом при Фишере, когда тот завоевал корону?

И сейчас не всякий вспомнит, а через пятьдесят лет?

Однако это так… примечание мелким шрифтом внизу страницы. Здесь и сейчас история пишется, но читать её будут ой как нескоро.

Гуляя в одиночестве по тропинкам соснового лесочка, я строил планы, разрабатывал стратегию, проверял тактику, но мне то и дело казалось, что за мной наблюдают. Чувствовал на себе нехороший взгляд. Чувствовать на себе взгляд невозможно, знаю. Это либо игра воображения, либо подсознание улавливает то, что сознание не замечает за хлопотами — хрустнувший сучок, мелькнувший на долю секунды силуэт, или запах, неведомый мне, но который был известен далеким предкам двести, пятьсот или пять тысяч лет назад.

Но кто может следить за мной здесь, кому я нужен? Злому и страшному серому волку? Но волки, говорят, летом на людей не нападают, а, главное, никаких волков нет, я просто трус. Это культурный лес, созданный людьми, а не дикая тайга.

Воображение… С воображением у меня отношения сложные. Оно, воображение, порой выходит из-под контроля, и тогда мне являются призраки прошлого и картинки будущего. Пугающие картины, до ужаса пугающие, до жути. Являются и наяву, и во сне, а порой и в коме. Ранение в голову ясности не прибавило. Клиническая смерть тем более. Ударный труд тоже не способствует ментальному здоровью, что бы не говорили с плакатов агитаторы, горланы, главари. И потому пребывание в малолюдном санатории я посчитал здоровой идеей. Но так ли это? То в оврагах за горою волки бешеные воют… ладно, не в оврагах, но ведь кто-то воет? И это чувство, что за мной наблюдают, тоже не следствие ли перегрузки нервной системы? В таком состоянии выходить на матч — не лучшая идея, но что делать? Хотя, возможно, Ботвинник был отчасти и прав, перенести матч было бы неплохо. Беда лишь в том, что это невозможно. Условия жёсткие. Благородный муж, взявшись за гуж, не поёт серенад, что не дюж.

Я развернулся, и пошёл назад, стараясь не оглядываться. Но всё-таки оглядывался. Конечно, никого не увидел.

Искал успокоения в музыке. Сначала Бетховен, потом Шопен. Оба при жизни бедствовали, как читал я в одной умной книге. Значит ли это что потом, после смерти, судьба их коренным образом изменилась, и сейчас они благоденствуют? Сидят в измерении Зет и слушают, как я здесь музицирую?

Как там в измерении Зет, не знаю, а здесь на звуки музыки людей собралось немало — по меркам санатория, конечно. Почему не собраться? Дождь продолжается, порой посильнее, порой послабее, осень на пороге, балтийская осень, а в музыкальном салоне тепло и уютно, и музыка приятная, возвышенная. Послушал — и приобщился к классическому искусству.

Мне моя игра нравилась не слишком: последнее время я нечасто подходил к роялю, то одно мешало, то другое. А следовало бы ежедневно. Не часами играть, но сорок пять минут — крайне желательно. Ну, да ничего, здесь подтянусь, в Берлине добавлю.

Программу я завершал ноктюрном ми-минор, опус семьдесят второй. И на середине в салон зашел генерал, тот самый, собаковладелец. И, не обращая внимания на меня, обратился к залу:

— Никто мою собаку не видел?

Ответа не было.

Тогда он гаркнул погромче:

— НИКТО МОЮ СОБАКУ НЕ ВИДЕЛ?

— Никак нет, товарищ генерал, — ответил за всех полковник лет сорока пяти.

— ТОГДА ВОТ ЧТО! ТОВАРИЩИ ОФИЦЕРЫ, ВСТАЁМ И ИДЁМ В ДЮНЫ, ИСКАТЬ ГРЭЯ. ЖЕНЩИНЫ МОГУТ ОСТАТЬСЯ.

И мужчины подчинились. С каменными лицами, но встали — и двинулись к выходу.

Я перешел на «Как хорошо быть генералом».

Генерал побагровел (краснеют лейтенанты, капитаны, в крайнем случае майоры, а все, кто повыше — багровеют), и обратился ко мне лично:

— ЭЙ, МУЗЫКАНТ! ВАС ЭТО НЕ КАСАЕТСЯ?

Я продолжал играть.

Генерал подошел к роялю.

— ВЫ ВОЕННООБЯЗАННЫЙ?

— Есть такое, — я заиграл тише.

— ТОГДА ВСТАНЬТЕ, КОГДА С ВАМИ РАЗГОВАРИВАЕТ СТАРШИЙ ПО ЗВАНИЮ.

Я встал. Из уважения к годам генерала — на вид ему было лет шестьдесят, но пять из них можно отнести на нездоровый образ жизни: нервные нагрузки и сопутствующие им курение и алкоголь. Значит, пятьдесят пять, или около того.

— НЕМЕДЛЕННО ОДЕНЬТЕ ПЛАЩ, И ВЫХОДИТЕ НА ПОСТРОЕНИЕ! Я ЛИЧНО ПОВЕДУ ВСЕХ В ДЮНЫ!

— Прежде всего следует разобраться в наших взаимоотношениях. Насколько мне известно, я в данный момент лицо гражданское, так что вопрос о моем непосредственном подчинении вам, товарищ генерал, совершенно отпадает. Однако самым важным является то, что в офицерских кругах на вопросы начальников подчиненный обязан отвечать лишь по служебным делам. Поскольку мы в санатории отдыхаем и набираемся здоровья, то не представляем собой никакой боевой единицы, принимающей участие в определенной военной операции, между нами нет никаких служебных отношений. Да и вообще… Представьте, что скажет ВАМ уже ваше начальство, когда про этот случай раструбят по Би-Би-Си: генерал-лейтенант Шулейкин…

— Генерал-полковник, — поправил меня генерал.

— Тем более: генерал-полковник Шулейкин приказал отдыхающим санатория «Дюны» прервать отдых и отправиться на поиск своей личной собаки, сбежавшей от него во время прогулки. Стыд-то какой! Позор! Дискредитация генеральского звания!

— Откуда оно узнает, Би-Би-Си? — угрюмо спросил генерал уже нормальным голосом.

— У Би-Би-Си чуткие уши и длинный нос, — ответил я. — Англичанка, она ружья кирпичом не чистят. Дай только повод подгадить — она тут как тут.

Генерал продолжать не стал. Развернулся и ушёл.

Я последовал его примеру, закрыл крышку рояля, на сегодня хватит.

К собакам я отношусь настороженно, слюни особо не распускаю. Кароши люблю, плохой нет. Хорошая собака — это та, которая в наморднике, на поводке, и окончила хотя бы начальную школу собачьего образования. Такая от хозяина не убежит — и поводок не позволит, и воспитание.

Собака у генерала серьёзная. Большая, зубастая, и наверняка обученная — генерал не из тех, кто станет терпеть разгильдяйство в собственном хозяйстве. И по виду Грэй производит впечатление уверенной в себе собаки, послушной хозяину, и больше никому. Видно, на берегу моря его спустили с поводка, побегать на просторе, а он взял, и убежал. Почему, не знаю. Не знаток. Читал, что кобель может учуять течную суку за десять километров — если ветер подходящий. Может, это тот случай?

Но в любом случае, искать свою собаку генерал должен сам. Это же не ребёнок пропал, а восточноевропейская овчарка, пятьдесят килограммов мышц и зубов. Положим, кто-то увидит Грэя, да вот хоть и я на прогулке, и что дальше? К чужим он недоверчив, при малейшей попытке ограничить его свободу реакция может быть непредсказуемой для энтузиаста. Хорошо, если пёс просто убежит…

Ну, и в любом случае хозяин должен просить, а не приказывать. Но привык, привык командовать. А люди привыкли подчиняться. Вот и сейчас — на отдыхе, но мигом построились и пошли в дождь. Генерал же!

Мдя…

Вспомнилась прочитанная в школе книга. О войне. Август сорок первого, колхозники торопятся убрать урожай, немецкие войска в ста километрах. Ну, им так сказали — в ста. Вдруг в небе какие-то белые объекты. Парашютисты? Вражеский десант?

И вот колхозниц ставят в цепь и приказывают прочесать поле на предмет выявления диверсантов.

И они идут, вооруженные сельхозинвентарём. Ага, ага.

Но диверсантов не нашли. То не парашюты в небе были, а разрывы зенитных снарядов, так в книжке разъясняли. А посыл был такой — ничего не боятся наши люди, если нужно — с палками и серпами на врага пойдут.

И что будет, если они диверсантов найдут?

Диверсант, он же фашист! Безжалостная машина убийства! Он и обучен, и тренирован, и вооружен до зубов, что ему палки, он же никого к себе не подпустит на палочный удар, с автоматом-то (в кино все немцы были с автоматами, которые они картинно держали в руках и стреляли «от пуза»), и много к нему магазинов. Начнет стрелять короткими очередями, и всех наших бабонек поубивает. Вот сколько увидит, столько и убьёт. А если фашистов двое-трое-четверо?

Неужели те, кто посылают безоружных женщин на врага, этого не знают?

Вырастешь, Миша, поймёшь, говорил мне дедушка.

Ну, вырос. Ну, понял. А недоумение осталось.

Проходя мимо плаца, то бишь спортплощадки, посчитал — шестнадцать человек стояли в две шеренги, а генерал проводил инструктаж. На мой взгляд, толково проводил — если бы искать диверсанта. А вот насчёт собаки — не знаю, будет она смирно дожидаться поисковиков, нет?

Вернулся к себе.

Дай-ка послушаю радио, о чём там говорят на Би-Би-Си.

— На площади Ленина, главной площади Ташкента, проходит митинг под лозунгом «Нам нужен Рашидов». Участники, преимущественно молодёжь, выступают против смещения Рашидова с поста первого секретаря компартии Узбекистана, и назначения на его место Александра Волкова, русского по национальности. Участники держат плакаты с критическими высказываниями: «Волков нам не надо, здесь не тайга», и им подобные. Всего на площади, по оценкам самих участников, собралось около тысячи человек. Милиция наблюдает за митингом, но не препятствует выступлениям. Девушки дарят милиционерам цветы, угощают лепешками и чаем.

Однако!

Переключился на «Маяк».

Битва за урожай. Встречные планы: взят очередной рубеж. Подготовка к Олимпиаде идёт полным ходом, комсомольцы Москвы обязались проводить на строительстве олимпийских объектов еженедельные субботники, их почин поддержали комсомольские организации Ленинграда, Киева, Минска и Таллина.

И так далее.

Узбекистан, Ташкент и Рашидов не упоминались.

Гадит англичанка, ой, гадит!

Глава 9

1 сентября 1979 года, суббота

Ох, и страшно, мальчики, в лес ходить одной

— Фифу ждём, из Москвы, — сказала просто Алла. — Большую фифу. Команда «свистать всех наверх», драить и парить.

С метлой в руке она напоминала то ли Золушку-переростка, то ли Лауму перед стартом (я тут взял в библиотеке санатория книжку «Сказки и мифы Литвы», теперь немножко разбираюсь). Алла, как и все работники санатория, вышла на субботник, и ей это, похоже, не нравилось. Есть три штатные единицы, в чьи функциональные обязанности входит уборка территории, а у неё высшее образование, институт Лесгафта, это вам не провинциальный педагогический, она мастер спорта. Но… Сам директор, Юрий Николаевич, метлой машет, подавая пример, как отказаться?

Хотя место и без того ухожено. Однако врождённый трепет перед начальством, он в крови у подчиненного, и перед приездом человека из самой Москвы везде стараются навести порядок, будь то санаторий, университет, дивизия, или уездный город Эн. Как там у Гоголя?, «Пусть каждый возьмет в руки по улице, — чорт возьми, по улице! — по метле, и вымели бы всю улицу, что идет к трактиру, и вымели бы чисто».

Ну, и стол накрыть, это святое, поэтому кухня занималась прямыми обязанностями, и занималась самым решительным образом: из Клайпеды «буханка» привезла нечто особенное, а что — никто не знал. И теперь волновались, для всех отдыхающих готовят «это», или для избранных, а если для избранных, то кто войдет в их число.

Я не волновался. Я сидел на скамейке, держал в руках книгу Манна, и вдумчиво читал. Вдумчиво — значит медленно, порой перечитывая абзац и два, и три раза, пытаясь понять, к чему клонит автор. Примерно как до этого анализировал с Петросяном партию Карпов — Фишер. Думать, как писатель, ага. Как Гоголь, как Достоевский. Как Марко Вовчок, что укусит за бочок.

— Выехали! Едут! — разнеслось по санаторию. Пять минут лихорадочного штурма, последние взмахи, и по команде директора все разбежались, унося инвентарь. Прихорашиваться убежали, потому что через пятнадцать минут все вернулись умытыми и нарядными.

Встали у входа, не беспорядочно, а организованно. Живая картина «Барин приезжает!»

Ждать пришлось недолго: в раскрытые ворота сначала въехала милицейская «Волга». А следом, вальяжно — «Чайка».

С переднего сидения выскочил референт, открыл заднюю дверцу.

Неторопливо выбрался мужчина лет шестидесяти, и к нему тут же подбежал директор санатория и начал рапортовать:

— Товарищ Первый Секретарь…

— Погоди, погоди, — отмахнулся от него первый секретарь областного комитета коммунистической партии товарищ Лобов Иван Петрович (я накануне читал местную газету, «Калининградскую Правду»). Повернулся к директору спиной, и галантно предложил руку попутчице.

Ею оказалась Ольга. А следом вышла и Надежда.

— Дорогая, многоуважаемая Ольга Андреевна! — торжественно обратился директор к обеим сразу, не зная, кто есть кто. — С чувством глубокой радости мы рады приветствовать вас на гостеприимной калининградской земле!

Он подал знак, и две девицы в псевдорусских нарядах, сарафаны до земли и кокошники, Алла и массовичка Тоня, вынесли поднос с хлебом-солью, неся его вдвоем довольно ловко. Видно, не впервой. Подошли, и с поклоном передали Ольге. Угадали, да.

Ольга приняла поднос, как не принять, иначе он бы упал. Приняла и стояла, не зная, что с ним делать.

Ничего, Чижик летит на помощь. Я подошел, забрал поднос, и передал его горничной Марусе, сказав тихонько чтобы отнесла в номер к девочкам. Она знает, где их поместят? Маруся кивнула, конечно, знает. И ушла с подносом. Мое право командовать приняла безоговорочно.

Лобов тем временем поговорил-таки с директором, сказал, что это — особо дорогие гости, что он уверен, «Дюны» не посрамят звания санатория высокой культуры, и он с радостью бы остался, но дела, дела, дела. Вернулся в «Чайку», и та улетела, оставив, правда, человека лет сорока пяти в сером плаще. Уехала и милицейская «Волга».

Кто он, серый человек? Сопровождающий? Телохранитель? Возможно.

Директор взялся рапортовать о достижениях санатория, но Ольга сказал:

— Не сегодня. Мы приехали отдохнуть.

— Ну, конечно, конечно, — а сам, верно, подумал: «инкогнито, из Москвы, с секретным предписанием». — Позвольте проводить вас в номер.

— Проводите, — коротко сказала Ольга, и подхватила одну из сумок, что серый человек достал из багажника «Чайки», пока вручали хлеб-соль. Вторую сумку взяла Надежда, а серый человек — третью, свою.

Директор мигнул дворникам, и те попытались освободить девочек от ноши, но не на тех напали.

— Мы сами, — сказала Ольга.

— Но позвольте… — запротестовал директор.

— Не позволим! У нас тут не гнилой Запад, у нас женщины в космос летают, а уж сумку донести и подавно могут! — отрезала Ольга.

— Да, конечно, разумеется.

— Чижик, тебя тут не обижают? — продолжила Ольга удивлять директора и всех присутствующих.

— Пока нет, — ответил я.

— Тогда бери эту сумку, — Надежда отдала мне свою, — тут в основном твои вещи, тебе и нести.

— Ага, понял, — и я взял. Что ж не взять? Легкая сумка, что перышко.

Я понял, а директор пребывал в недоумении. Но до номера довел, сам открыл дверь:

— Заходите, гости дорогие!

И дорогие гости зашли.

Ах, какой это был номер! Маршальский! Две комнаты! Телефон! Цветной телевизор «Рубин»! Холодильник «Зил»! Югославский гарнитур!

А на столе, помимо хлеба и соли, бутылка шампанского в хрустальном ведерке со льдом, коробка конфет «Птичье молоко», другая коробка конфет «Мишка на Севере», ваза фруктов — виноград, апельсины, груши и сливы.

— Вы пока отдохните, а через… — директор посмотрел на часы, — через полтора часа будет обед. Надеюсь, вам понравится.

— Мы в этом уверены, — ответила Надежда.

— Тогда мы уходим, — и директор строго посмотрел на меня, мол, принес ношу, и уходи.

— Не задерживаю, — начальственным тоном сказала Ольга.

Директор попытался схватить меня за руку.

— Любезный, вы что себе позволяете? — недовольно сказал я, вспоминая хитрый прием, которому меня учили девочки. Он меня за руку, я делаю движение в сторону большого пальца атакующего, перехватываю руку, что там дальше?

— Но… Здесь вам не место, — с запинкой ответил директор.

— Чижик, остынь. — Ольга разглядела мои намерения. — Юрий…

— Юрий Николаевич, — подсказал директор.

— Да, Николаевич… Юрий Николаевич просто не в курсе, кто есть кто. Вам, Юрий… Вам сейчас не нужно о нас беспокоиться. Вам о другом нужно беспокоиться. Вы поняли?

— Да, да… Конечно, если вы так говорите… — и директор, пятясь, вышел из комнаты. Вышел, и осторожно прикрыл за собой дверь.

Но она тут же открылась. Вошел человек в сером.

— Ольга Андреевна, я должен проверить номер.

— Проверяйте, товарищ капитан.

Товарищ капитан достал из своей сумки хитрый прибор, похожий на тот, с которыми спортсмены охотятся на лис. На радиолис. Только поменьше. И стал искать лису в этом номере люкс. Везде.

Ничего не нашёл. Но капитан был дока. Занялся телефоном, разобрал трубку, кивнул, и опять собрал. Потом занялся прикроватными торшерами.

— Я обнаружил три устройства скрытого дистанционного прослушивания. Но они в нерабочем состоянии, и, судя по всему, давно такие. Пятьдесят второго года выпуска.

Он вернул пеленгатор в сумку.

— Меня поселили в номере напротив, — сказал он напоследок, и вышел.

— Целый капитан, — заметил я.

— Это для конспирации. На самом деле Петр Петрович — подполковник.

— Серьёзно.

— Да, Чижик, серьезно. Мы душ примем, не хочешь с нами?

— Душ холодный. Теплый будет вечером.

— Да? А вот мы проверим!

Проверили. Горячая вода в номере есть!

Спустя два часа мы переодевались к обеду. Увы, моих вещей в сумке было всего ничего.

— А тебе и не нужно много. Мы вечером уезжаем.

— Вы уезжаете?

— Не мы, а все мы. Включая тебя.

Пришлось идти в свой номер, переменить костюм.

Вода была холодной. Похоже, в номере девочек — отдельная подводка.

Обед был из серии «что есть в печи — всё на стол мечи!»

Но стол был особый, на семь персон. Директор и просто Алла от санатория, девочки и я — представляли Москву, а генерал-полковник с женой — вооруженные силы. Похоже, первоначально рассчитывали на шесть человек, седьмой очевидно лишний, и этот седьмой я.

Но директор совершил ловкий маневр: где помещаются шестеро, поместятся и семеро.

И ведь поместились!

На столе было много всякого-разного. Консоме рояль, осетрина а-ля-брошет, салат офисьель, крабовый салат, и прочее, и прочее, и прочее. Икра тоже была, красная и черная.

Впрочем, на столах прочих отдыхающих тоже кое-что присутствовало. Но в меньших размерах: икры с чайную ложечку, осетрины кусочек с четверть нашего, и тому подобное. Потому как у отдыхающих диета, отдыхающим излишества вредны.

Мы — это другое дело.

Беседа за столом развивалась непринужденно: дамы беседовали о значении физкультуры, спорта и диеты, директор и генерал обсуждали шансы киевского «Динамо» на международной арене, а я помалкивал.

После обеда выглянуло солнце, и мы решили немножко прогуляться. До дальней скамейки. Недалеко, метрах в двухстах от главного корпуса, всё ещё на территории

санатория. Дошли, сели, а товарищ капитан, который на самом деле подполковник, неторопливо гулял поблизости, изображая поиск грибов.

— Ты, Чижик, знаешь, что происходит в любезном твоему сердцу Узбекистане? — спросила Ольга.

— Только то, что передавали в программе «Время». Люди перевыполняют планы и берут встречные обязательства. Зачем берут? От избытка сил и чувств.

— А Би-Би-Си, значит, не слушаешь?

— Слушаю, но они последнее время говорят, что сведений из Ташкента нет. Зона молчания.

— Это так. Телефонная связь на строгом контроле, запросто из Узбекистана по межгороду не позвонить, — это уже Надежда. — Студенческие волнения перекинулись на другие города — Андижан, Самарканд, Бухару. К студентам присоединяются преподаватели, школьники, рабочие. Митингуют, требуют возвращения Рашидова. Милиция разгонять митингующих отказывается.

— Возвращения Рашидова? А что, Шараф Рашидович куда-то уехал?

— Шараф Рашидович на своей даче, на Чимган смотрит, думу думает. И ты поедешь посланником Андрея Николаевича. С предложением, от которого Рашидов не может отказаться. А если откажется — в Узбекистан введут войска. Терпеть самовольство никто не будет.

— И какое же это предложение?

— Андрей Николаевич тебе его лично обрисует, растолкует, расскажет, что и как.

— Но почему я? Есть дипломаты, специалисты…

— Рашидов сказал, что будет разговаривать только с тобой. С нами, — поправилась она.

— Вы, значит, поедете со мной?

— Полетим. Спецрейсом. Ночью. Так что до первой звезды мы здесь, а затем едем в Калининград, и спецрейсом же возвращаемся в Москву.

— Спецрейсом? Шикарно.

Ольга и Надежда переглянулись и улыбнулись этак таинственно.

— Ну, а пока давай отдыхать так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно проведенные в этом чудесном месте часы.

И мы пошли в дюны. Дышать настоящим морским воздухом. С йодом, бромом и фитонцидами соснового леса.

— Ах, как хорошо! Просто волшебная сказка! — это Лиса. — Век бы не уезжала!

— Не надо печалиться. Слетаем в Ташкент, и тут же обратно. Дня за три обернемся. В воскресенье мы в Ташкенте, в понедельник возвращаемся в Москву, отчитываемся, во вторник опять здесь!

— Не так быстро, Чижик, не так быстро. Официально мы — посланцы ЦеКа комсомола, и должны проделать определенную работу — встречи, речи, и тому подобное. Особенно по части культуры и искусства. Так что, считай, неделя. Но встречи и речи мы берем на себя, а твоя задача — убедить Рашидова воздержаться от опрометчивых поступков.

— Понятно, понятно. Моя подготовка летит в… ну, куда летит, туда и летит. И у Петросяна тоже…

— Узбекистан важнее, — сказала Ольга.

— Гораздо важнее, — подтвердила Надежда.

— «Есть традиция добрая в комсомольской семье: Раньше думай о Родине, а потом о себе!» — запел я, и девочки подхватили:

Наш острый взгляд пронзает каждый атом,

Наш каждый нерв решимостью одет;

И, верьте нам, на каждый ультиматум

Воздушный флот сумеет дать ответ.

Немножко непривычно, но получилось хорошо.

И уже втроем стали петь «Всё выше, и выше, и выше»

Почему бы и нет? Ботвинник советовал прекратить шахматные тренировки за неделю до начала состязаний. Чтобы не объесться. Ну, а я эту неделю возьму в середине сбора.

Развеюсь.

— В Ташкенте сейчас, думаю, с погодой прекрасно. И вообще, стоит посмотреть, как оно там, есть радиация, нет? — сказал я, когда мы допели последний куплет.

— Какая радиация? — не поняли девочки.

— Социальная. Амальрик предсказывал распад Союза. А где распад, там и радиация.

— Ты думаешь, Союз может распасться?

— Если в фундамент дома заложили динамит — то необходимо учитывать возможность взрыва.

— Это ты о «Москве»?

— Это я о Советском Союзе.

— И какой же динамит заложен в фундаменте страны?

— Известно какой. 'За каждой союзной республикой сохраняется право

свободного выхода из СССР'. Конституция Советского Союза.

— Не думаешь же ты, что и в самом деле они выйдут из Союза?

— Чижик птичка маленькая, то, что думает чижик, на Вселенную ну никак не влияет. Куда важнее, что думают в союзных республиках.

— И что же там думают?

— О чем обычно думают люди? Об выпить, об закусить, об своем доме или квартире, об машине… Если это у них есть, они жизнью довольны. Если у них этого нет, то начинают волноваться.

— Разве в Узбекистане плохо живут?

— Не знаю.

— Мы же были там, сами видели!

— Мы видели, как живет Шараф Рашидович, да ниспошлет ему Аллах здоровья и благополучия. А как живет колхозник, мы не видели, нет.

Пётр Петрович, если и слышал наш разговор, то виду не подавал. А, может, и не слышал — он тактично держался шагах в двадцати, мы говорили негромко, плюс ветер, плюс шум моря…

За разговором мы зашли далеко. Не в смысле темы разговора, а в пешеходном. Шли, шли, шли — и пришли невесть куда. Ничего страшного, заблудиться здесь нельзя, Куршская коса узкая. Север и запад — Балтийское море, юг и восток — Куршский залив. Пойдем вперед — придем в Ниду, пойдем назад — в «Дюны».

И мы пошли назад. Но другим путем. Не по берегу — и ветер прохладный, и тучки превратились в тучи, — а лесом. Все дороги ведут… куда-нибудь, да ведут. И тропинки тоже.

Тропинка оказалась неважной. Малохоженой. Да и кому здесь ходить?

— Что-то пахнет дурно, — сказала Надежда.

И в самом деле — дурно. Даже не так. Нехорошо пахнет. Лучше бы пройти, но нужно и посмотреть, что это такое. Гражданский долг.

И мы сошли с тропинки.

Прошли всего ничего, и увидели под кустом… нет, не человек. Собака. Растерзанная, разорванная на части. И ошейник с медалями.

— Бедный Грэй, — сказал я.

— Грэй?

— Собака генерала. Овчарка. Убежал, его искали, но не нашли.

— Кто ж его так? Волки?

— Нет здесь волков, уверяют и люди, и книги. А кабаны есть. Матерый секач, он может. Но я не следопыт.

Подошел и Пётр Петрович. Посмотрел внимательно.

— Нужно немедленно уходить, — сказал он.

Никто не возразил. Гулять как-то сразу расхотелось. Да и смеркается.

И мы пошли. Теперь Пётр Петрович шёл впереди, поглядывая на компас, который вдруг оказался в его руке. Ничего особенного, обыкновенный компас, всякий может купить за два рубля семьдесят две копейки в магазине «Турист». Дороговато, есть и подешевле.

И вдруг…

Не люблю «вдруг». Очень.

Три серые фигуры, сразу и не понять, кто это. Существа, вот.

Я не гадал, не размышлял, я стрелял. Все эти «недобрые взгляды» были неспроста. Следили. И вот теперь решили напасть.

Со страху я израсходовал весь магазин, все восемь патронов. Кто их знает, чертей, вдруг одной пули им мало? Пистолет у меня хороший, легкий, незаметный, но калибр пять сорок пять не всякую тварь остановит. Военные презрительно называют такие пистолеты мухобойками. Ну, те называют, кому не положено их иметь. Зелен виноград.

Тут и Пётр Петрович подоспел, с ПМ. Как это Тигран Вартанович сказал? В пятьдесят лет слух не тот, что в двадцать пять. Да я ведь и привык к здешнему лесу, различаю подозрительные звуки, а он, похоже, нет.

Мы бегло осмотрели нападавших. В куртках волчьего меха. И штаны меховые. И унты. На головах — волчьи маски, выполнены весьма впечатляюще. На руках — гловелетты, но особые гловелетты, жесткие, и по-над пальцами — экзокогти. Попросту — три острых лезвия, сантиметров по десять.

А на поясе у каждого ещё и нож. В ножнах.

Капитан, то есть подполковник, дослал патрон (только сейчас, ага) — и сделал три выстрела. Каждому по пуле.

— Контроль, — коротко объяснил он.

Ну, ну. А он, стало быть, контролер. Нет, всё правильно: девятка — это не правоохранительный орган. Главное — обеспечить безопасность охраняемого объекта.

Оставлять потенциально опасные объекты за спиной, если есть возможность их устранить, недопустимо.

И я поменял пустой магазин на полный. Хорошо, что был запас. Как не быть, я чижик запасливый.

— С волками иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой, — с этими словами капитан (пусть уж будет капитан, для конспирации) стащил маску с лица трупа. У трупов ведь есть лица?

На вид лет сорок, чуть больше, чуть меньше. А двое других — молодые, совсем молодые. Лет по семнадцать, по восемнадцать.

— Уходим. Быстро, быстро, быстро, — приказал Пётр Петрович.

— Но кто это? — спросила Надежда.

— Вилктаки, — ответил я.

— Кто?

— Подробности письмом, сейчас ходу!

И мы затрусили полубегом, дальше и дальше. Вернее, ближе. Ближе к «Дюнам».

Поспели к ужину, да.

Глава 10

2 сентября 1979 года, воскресенье

Втроём и без оружия

Спецрейсы, они разные бывают. Пять лет тому назад, в семьдесят четвертом, мы летели спецрейсом из Нью-Йорка в Лас-Вегас, на матч с Фишером. Самолет «Лир», роскошный салон — кожаные кресла и диваны, столики красного дерева, американский сервис: винная карта, омары, шампанское «Дом Периньон» (не «Абрау Дюрсо», но сойдёт), можно и скотч односолодовый, двадцатилетней выдержки, можно и многое другое. Мы конечно, скромно ограничились минеральной водой, у советских собственная гордость, но было приятно.

А сейчас летим на «Ан 12», транспортном самолете, в грузовом отсеке. Это и есть спецрейс «Москва — Ташкент», с промежуточной посадкой где-то под Оренбургом. Где-то — потому, что садились на военном аэродроме, местоположение которого знать нам не полагалось. Да не очень-то и хотелось — знать. Вышли, походили туда-сюда, освежились. На борт погрузили несколько ящиков, неизвестно с чем (опять же это нам неизвестно, оно и спокойнее — не знать), дозаправились. И полетели дальше, теперь уже держа курс на Ташкент.

Кресел в отсеке нет. Вдоль борта — откидные сидения, алюминий и брезент. Четыре полки, можно сидеть, можно даже прилечь на свой страх и риск: время от времени самолет попадает в воздушный ухаб, турбулентность, и тогда только держись!

Мы держимся.

Я дремлю. Потому что утомился. Из Калининграда в Москву мы тоже летели спецрейсом, на «Ли 2», опять же военном. С посадкой где-то в окрестностях Минска. Долго летели, самолет старый, медленный, и болтало в нём куда как сильно.

Прилетели в половине пятого утра. Добрые люди довезли нас домой, дали час на отдых и приведения себя в надлежащий вид, после чего меня отвезли к Андрею Николаевичу.

Стельбов сказал, что поручает мне ответственнейшее дело, после чего, кратко ознакомив с обстановкой, обрисовал задание, довольно немудреное: передать то-то и тот-то. Как в шахматах: я хожу, если он ответит этак, то мой следующий ход такой-то, если сходит иначе — то вот такой-то, а если по третьему варианту — то, значит, так.

Простенькое дерево, даже не дерево, а кустик, саженец. Из которого может вырасти могучий клён, а может и не вырасти. Так разбирают дебюты с начинающими шахматистами, стремящимися получить четвертый разряд.

Поговорили, и меня повезли на аэродром, где уже ждали Лиса и Пантера. Большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании…

И вот летим, лягушки-путешественники. Спецрейсом. А других-то нет: аэропорты Узбекистана временно не принимают в связи с установкой новейшего оборудования, последнего достижения советской инженерно-конструкторской мысли. Нет, об этом ни по телевизору, ни в газетах не сообщали, незачем отвлекать население от насущных забот. Пустили слух, объясняющий, почему в кассах «Аэрофлота» не продаются билеты соответствующих направлений, а проданные ранее принимаются с возвратом средств, либо переносом на завтра. Но завтра повторялось то же самое. Слухи — то же средство массовой информации. Или дезинформации. Со своим передающим центром.

В Ташкенте жарко, а в грузовом отсеке холодно. Летим мы невысоко, три километра, но пробирает — одеты-то мы по-летнему. Нам, впрочем, выдали на время полета овчинные тулупы и валенки, потому не мёрзнем. Но изнутри греемся: девочки в поездку, помимо прочего, захватили и пропитание. Нам без пропитания нельзя.

В отсеке шумно, звукоизоляции, можно сказать, никакой, а моторы, что дикие звери, рычат громко. Поэтому мы молчим. Беруши помогают, но не очень — звук передается через тело.

Но летчики же привыкают, значит, и мы привыкнем.

Я сквозь дрему размышляю, что всё это означает. Во-первых, что за оборотни, откуда взялись? Нет, я слышал, что в войну гитлеровцы набирали из подростков отряды партизан-вервольфов, но с затеей ничего не вышло — никакие вервольфы не устоят против Советской Армии. Короткая очередь ПэПэШа — и никаких вервольфов. Длинная — и подавно. К тому же после капитуляции отряды вервольфов распустили: порядок есть порядок. Хотя отдельные головы и продолжали пытаться повернуть историю вспять, но куда им…

И ещё — в вервольфы набирали не только немцев, но и расово близких — прибалтов, например. И даже русских и украинцев, если подходили по фенотипу, голубоглазых блондинов. Но никаких шкур, никаких масок вроде бы не было, звериная сущность пряталась внутри, и проявлялась жестокостью и жаждой крови. Возможно, старший из литовских оборотней — один из тех, сорок пятого года призыва. О лесных братьях я знал мало, но поговаривают, что не все, не все в Прибалтике нам были рады, не все хотели войти в братскую семью советских республик. Несдавшийся вервольф вырос, воспитал новых оборотней- вилктаков, например, из своих сыновей. Шкуры и маски добавил для усиления психологического воздействия. И решил терроризировать отдыхающих санатория, и вообще советских людей. Или их много, националистов?

Это пусть госбезопасность разбирается.

Мне важно другое. Допустим, чужой взгляд во время прогулок мне не мерещился, а это оборотни следили за мной. Но почему не напали, когда я был один, а напали, когда нас стало четверо? Четверых-то одолеть труднее, чем одного.

Вывод — им был нужен не я. А Ольга Стельбова. Приехала, понимаешь, на «Чайке», сам товарищ Лобов сопровождал — ясно же, высокого полёта птица, не какой-то там Чижик.

Хорошо, пусть так. Но к чему эта театральщина? Очередь из автомата, и всё. С другой стороны, фашисты как раз театральщину и любят — факельные шествия, руны, древнеримские приветствия, общество Туле, Шамбала и прочие тибетские тайны. И отряды вервольфов как раз фашистская выдумка! Переоценили собственные силы, потому как они-де высшая раса, а мы — лапотники. Впрочем, будь перед ними обыкновенные люди, мирные и безоружные, вполне могли растерзать и четверых, как бедного пса Грэя. Да хоть и вооруженных: ведь Петр Петрович достал пистолет только после того, как оборотней подстрелил Чижик — верная рука, друг партийцев.

Поди, и в рапорте написал, что, учитывая обстоятельства, он, Пётр Петрович решил стрелять на поражение, в результате чего все трое нападавших были уничтожены. Не то плохо, что он премию получит, и благодарность от командования. Плохо, что его будут считать надежным телохранителем, тогда как он способен лишь на контрольные выстрелы. Ладно, я ведь тоже рапорт писать буду, без этого нельзя: патроны расходовал? а социализм — это учёт и контроль! Для разбора действий тоже, с последующей оценкой, удовлетворительно, или неудовлетворительно. Других оценок работы в «девятке» нет.

Пролетели, оставив эпизод в прошлом. Ждем следующего, помня, что молнии бьют в высокие деревья, а кустарник или траву обычно не замечают. Жить, как трава? Так козы съедят.

Следующая позиция. Почему послали нас, ни разу не дипломатов? Не знающих даже азов дипломатии? Причем дело-то ответственное, не пустяшное. Это как операцию на сердце большого чиновника доверить даже не фельдшеру, а токарю. Разве чтобы исход операции не вызывал абсолютно никаких сомнений?

Но зачем? Да и наказ Андрея Николаевича представляется мне вполне разумным. Худой мир всяко лучше доброй ссоры, а тут предлагается мир совсем не худой.

Второе — ладно, Чижик, Чижика не жалко, но он ведь и Ольгу посылает. Почему?

В стародавние времена вассальные князья отсылали своих отпрысков в Орду, где те набирались ордынской мудрости, постигали ордынские законы, ну, и были заложниками на случай неправильного поведения князя.

Но то прежде. Сегодня именно Москва — столица столиц, столп великого государства. Не к лицу ей кланяться Ташкенту, да она и не кланяется. Тогда почему Ольга сидит сейчас в транспортном самолете? Только-только пережила очередное покушение, и снова в бой? Прямо война, в войну не до сантиментов, в атаку поднимались столько раз, сколько прикажут. Пока живы, да.

Есть у меня пара догадок, не слишком лестных для меня, зато обещающих позитивный исход. Но эти догадки — догадки маленького мальчика: что принесет Дед Мороз в новогоднюю ночь, сколько будет мандаринок в кулечке, одна или две?

Заложило уши, стало быть, идём на посадку. Запели трио:

Мы ехали шагом,

Мы мчались в боях

И «Яблочко»-песню

Держали в зубах.

Ах, песенку эту

Доныне хранит

Трава молодая —

Степной малахит

И сразу отлегло.

Касание земли было чувствительным. Это вам не посадка «Ил 62» в аэропорту Нью-Йорка, совсем нет. Ну да ладно, мы люди простые, непривередливые. Как дубли.

Трапов тут — приставная лесенка. Ничего, спустились. Пламенные моторы смолкли. Небо — выгоревшее голубое, ветер с пылью, запах травы и горюче-смазочных материалов. Военный аэродром, где положено стойко переносить тяготы и лишения. Нам, правда, пришлось переносить лишь свои сумки, зато на четыреста метров, к вертолёту. Вёл нас сержант, и не подумавший помочь девушкам. Сами, сами.

Только забрались внутрь, так тут же ожил двигатель.

Полёт на вертолёте — он кому как. Если вы любите катание на американских горках, вам понравится.

Утешало одно — путь не дальний. Двадцать минут.

В кино виды из вертолёта чаруют. Панорамы, закаты, пляжи, небоскребы. Смотришь и любуешься. На деле всё иначе: я толком не мог разобрать, где земля, а где небо. Круть-верть, круть-верть. Недолго и оскоромиться. Но — справились, удержались.

Наконец, прилетели в пункт назначения.

Кто-то из экипажа (я был не в том состоянии, чтобы вникать в подробности) открыл дверь, прицепил лесенку:

— Прилетели, граждане хорошие.

Выбрались, как не выбраться. Вещи нам любезно сбросили прямо на руки.

Вздохнули, огляделись. Место вроде бы знакомое: вон Чимган, а вон дерево, то есть Дом Дехканина во всей красе, загородная резиденция Шарафа Рашидовича.

Вертолёт тем временем без предупреждения начал взлетать. Мы едва успели отбежать — ветер, шум, пыль — просто шайтан-машина, право.

Неласково, совсем неласково нас доставили на место. Спецрейс, ага. Может, они не знают, кто мы такие? Может, и не должны знать?

От вертолётной площадки до Дома Дехканина — с полкилометра. Дойдём? Должны дойти. Переведём дух, и тронемся в путь. По жаре, да. Узбекистан, Ташкент — это не Прибалтика, здесь и в сентябре зной.

Сначала схватка на Куршской косе. Потом полет в Москву. Потом разговоры со Стельбовым. Потом полет в Узбекистан. И, наконец, вертолёт. Последнее всего злей. А ведь девочки ещё и спецрейсом летели из Москвы в Калининград! Мдя…

Я вам пела и плясала,

А теперь совсем устала,

Уморилась, уморилась, уморилася.

Знамо дело, уморилась, уморилася.

С каждой секундой сил прибавлялось. Земля, что ли, давала? В «Поиск» как-то пришла статья, в которой утверждалось, что мы, русские — потомки атлантов. Автором был не абы кто, а доктор наук, правда, наук геолого-минералогических. Атлантиду он помещал между Шпицбергеном и Землёй Франца-Иосифа. Прежде климат Заполярья был значительно теплее, а кто не верит, пусть объяснит, откуда на Шпицбергене и в других местах огромные залежи угля, который, как известно, есть продукт преобразования растительных и животных организмов. В результате геологических процессов Атлантида погрузилась в пучину океана, климат изменился, и атланты переселились на Урал, а оттуда — в Египет. Да-да-да, египтяне — потомки атлантов! Ну, а уже затем из Египта они потихоньку возвращались на север, по пути заселяя Пелопоннес, Апеннины, Крым, пока не остановились в Центральном Черноземье, где основали тайную столицу-святилище Ра-Амонь.

Я прочитал сей текст не без удивления, после чего ответил автору, мол, поскольку труд ваш научный, а мы журнал литературный, вам лучше обратиться в соответствующие инстанции — и вернул рукопись. Мы все рукописи возвращаем. Если прилагаются марки — заказной бандеролью, если нет — обыкновенной, простой.

— Пора, Чижик, — прервала мои раздумья Ольга.

Эх, а я-то размечтался!

Но идти не пришлось. Со стороны Дома Дехканина показался автомобиль. «Волга», двадцать первая. По нашу ли душу?

По нашу!

Поравнявшись, «Волга» остановилась, и водитель выскочил наружу. Нодирбек!

— Мы вас так ждём, так ждём, — сказал он, укладывая наши сумки в багажник.

Машина мне понравилась. С оленем на капоте, чистая, блестящая, со шторками на окнах заднего сидения — совсем как в детстве. Я раза два прокатился на такой, уж и не помню, по какому случаю.

— Как долетели?

Девочки ответили поэтично, к друзьям-де летишь быстрее света. А как у вас, как здоровье дорогого Шарафа Рашидовича?

— Шараф-ака здоров, Шараф-ака бодр, Шараф-ака приветствует вас, — сказал Рашидов, выходя из машины.

Это серьёзно, это большой почёт, так встречают либо глав государств, либо близких друзей.

Мы точно не главы государств. Близкие друзья? Или мы — три соломинки, которые Андрей Николаевич предложил утопающему?

Но видно было, что Рашидов нам рад.

— Прошу прощения за скромный экипаж, но это — моя любимая машина. Езжу на ней с пятьдесят девятого года. Когда обстоятельства позволяют, конечно. Протокольные мероприятия — это «Чайка», это «Сто четырнадцатый», дорого-богато, но для души — только «Волга». Скромно, неприметно, никто не оглядывается. У вас, Михаил, какая сейчас машина?

— Сейчас «Волга». Приобрел по совету друзей, новая модель. А до неё был «ЗИМ», ровесник вашей «Волге», Шараф-ака. Элегантность, достоинство, — и я вздохнул.

— Почему же вы с ним расстались, с «ЗИМом»?

— «ЗИМ» — приметная машина, таких на Чернозёмск раз, и обчёлся. Так что теперь «Волга», их на улицах сотни. Тоже хорошая, но не «ЗИМ». А «ЗИМ» я товарищу отдал, мастеру, пытается восстановить. В него грузовик влетел, в «ЗИМ».

Доехав до «Дома Дехканина», Нодирбек остановился в тени чинары. Вышли, вдохнули зеленого прохладного воздуха. Хорошо-то как! Не гудит, не болтает, и уши не закладывает!

— Отдохните с дороги, гости дорогие, а там и за стол! — сказал Шараф-ака.

Как и прежде, нам отвели гостевой домик. Очень милый, уютный. Вазы с фруктами и сладостями, два кувшина, один с гранатовым соком, другой с ледниковой водой.

Сок я попробовал. Хороший сок, только что выжат. Фруктоза, витамины, жидкость — и прямо в кровь!

Наскоро принял душ, переоделся соответственно случаю, и присел в кресло. Поспешай медленно, учил Квинт Фабий Максим Кунктатор.

Но поспешай, да. Вот только приведу в порядок мысли и чувства, поскольку лицо и одежда уже хоть на бал, хоть в бой: читал, что перед Бородинским сражением и офицеры, и солдаты обливались водой, переодевались в свежее, в общем, старались не ударить лицом в грязь не только в переносном, но и в буквальном смысле.

То ж и в шахматах — перед партией нужно выглядеть на все сто, чтобы всякому было ясно — игрок не шантарпа подзаборная, а человек, знающий приличия, в скатерть не сморкающийся.

Я включил приемник, тот, что взял с собой. На средних волнах поймал неподцензурную станцию — ну, это я так решил: говорил человек явно без дикторских навыков, используя вульгаризмы, «уличный язык». Вернее, репортаж вели двое, один на узбекском языке, другой на русском. Репортаж шел с площади Ленина, с митинга. Волкова — в Россию! Шараф-ака — наш лидер! Мы — сыны и дочери Узбекистана! Не отступимся!

Ох… И это всё? Но аппетит приходит во время еды. Чего захотят митингующие завтра?

Что им подскажут.

А кто подсказчики?

Тем временем девочки работали. Связались с ЦеКа ЛКСМ Узбекистана, с Эргашем Гафуровичем. Тот пригласила нас на открытый диспут в Ташкентском университете. Сегодня. В семнадцать ровно. Безопасность гарантирована.

Ага, ага, ага. Кем гарантирована? Конечно, Эргаш Гафурович человек наш, советский, но есть ли у него ресурсы — обеспечить безопасность?

Восток — дело тонкое. Обидеть гостя? Нет, это невозможно. Как невозможно обидеть и хозяина. Потому — едем!

Глава 11

2 сентября 1979 года, воскресенье, продолжение

Послы без посольства

— Я скажу прямо, без утайки, по-комсомольски: не понимаю! Не понимаю, почему вы задаете этот вопрос мне. Не понимаю, почему это так волнует вас. Не понимаю, почему вы требуете возвращение Шарафа Рашидовича.

Теперь по пунктам.

Товарища Волкова Александра Александровича первым секретарем коммунистической партии Узбекистана избрали на Пленуме Центрального Комитета Коммунистической партии Узбекистана. Избрали узбекские товарищи. Здесь, в прекрасном городе Ташкенте. Еще раз повторю — избрали узбекские товарищи на пленуме Компартии Узбекистана в городе Ташкенте.

Пункт второй. Почему это вас так волнует? Кто из вас коммунисты, поднимите руку, пожалуйста. Так, что-то не вижу. Не стесняйтесь, не стесняйтесь, быть коммунистом — великая честь, но и великая ответственность. Ага, вижу, есть коммунисты. Вы, товарищи коммунисты, можете обратиться за разъяснениями в свою первичную организацию, в райком партии, в горком и даже в Центральный комитет, где, безусловно, получите исчерпывающий ответ. Партийная дисциплина, принципы демократического централизма — это нужно понимать, да.

Пункт третий. Товарищи студенты, вы нашу Конституцию внимательно читали? Не забыли, что в ней написано? Вся власть в СССР принадлежит народу.

Народ осуществляет государственную власть через Советы народных депутатов, составляющие политическую основу СССР. Все другие государственные органы подконтрольны и подотчётны Советам народных депутатов.

Наш дорогой Шараф Рашидович — Председатель президиума Верховного Совета Узбекистана. Высшее должностное лицо республики. Высшее! И весь народ, все сознательные люди, думаю, должны вместе с Шарафом Рашидовичем строить светлое настоящее. А строить придётся много, очень много.

— Что же будем строить? — выкрик с места.

— Раскрою маленький секрет: среди прочего — ткацкую фабрику. Самую современную, итальянская технология. Лучшие станки. Не только строить фабрику, но и работать на ней, конечно. Фабрика будет выпускать не просто ткань, а деним. Мирового уровня, это вам не «Орбита». А для этого весной будут расширены посевы длинноволокнистого хлопка, чтобы уже осенью будущего года он пошёл в работу. И осенью же будет открыта швейная фабрика, с современными швейными машинами, немецкими, а на этой фабрики из денима будут шить современную одежду. Такую, как на нас, только лучше, — мы все трое были одеты в джинсовые костюмы. Для наглядности, да. — И половина произведенного будет реализовываться в Узбекистане, пока не насытится рынок. По вполне доступным ценам.

— Это по каким по доступным? — опять выкрик с места.

— Это уже не ко мне, это в Госкомцен. Краем уха… — я делал паузу, затем в нужный момент, когда напряжение достигло пика, продолжил, — краем уха я слышал, что такой костюм, как у меня, будет стоить около сорока рублей. Плюс — минус пятерка, в зависимости от исполнения. Да, будет построен комбинат для выпуска качественной фурнитуры. Австрийцы построят, под ключ. Приходи, и работай.

И, не давая времени отдышаться, продолжил:

— Сами понимаете, экс-плу-а-ти-ро-вать (я нарочно произнес слово в разбивку, показывая, что дело это не простое) эту технику, а потом и производить собственные станки — дело непростое. Потребуются квалифицированные инженеры, конструкторы, модельеры. Чтобы выращивать длинноволокнистый хлопок, понадобятся агрономы, селекционеры, генетики. И так далее. Если станки, производственные линии государство для начала закупит, то инженеры, генетики, и прочий трудовой народ — это вы. Больше некому. Значит, что? Значит, нужно учиться, учиться и учиться. А вы уже неделю митингуете на отвлеченные темы, вместо того, чтобы учиться.

— А не будем митинговать — поедем убирать хлопок! — еще один выкрик с места.

— А мы — сахарную свёклу и картофель. У кого что растет, то и убираем. Зато при деньгах, они, деньги, всякому нужны. Особенно нашему брату, студенту.

— И много зарабатываете?

— В сельхозотрядах, — взяла слово Надежда, — заработки хорошие. И условия труда хорошие.

— Хорошие — это сколько? — не унимались с мест.

— Уравниловки нет. Зависит от квалификации. Трактористы, комбайнеры — могут за сезон и тысячу заработать, порой больше. Но это за три месяца. Неквалифицированный труд — сотни полторы, две — но за месяц.

— До таких денег нам как до Москвы, — продолжились неорганизованные реплики.

— Одна из целей нашего приезда — поделиться опытом организации сельхозотрядов. Чтобы труд был взаимовыгодным: студенты за хорошую работу хорошо и получают. Ничего невозможного в том нет.

Разговор перешел на дела обыкновенные — заработки, условия труда, джинсы, фасоны — что и требовалось показать. Бытие определяет сознание, и потому возможность задешево купить модную одежду для человека практичного куда важнее фамилии партийного функционера. В теории.

В зале тихое жужжание — народ обменивается мнением, а народа в актовом зале собралось немало. Зал на шестьсот мест, да ещё в проходах стоят.

А мы на сцене. Актив университета, пять человек, лучшие из лучших, плюс нас трое, плюс Нодирбек, молодой узбекский гроссмейстер, надежда республики. Сидим за сдвинутыми столами, покрытыми красным плюшем. Смотрим в зал. Микрофоны, бутылки минералки (увы, не боржом, а «славяновская»), стаканы, председательский колокольчик, всё торжественно и строго.

К секретарю первички подбежал курьер, передал записку.

— Рашидов! Сейчас будет выступать Рашидов, — сказал вожак университетского комсомола.

Быстро на тумбу водрузили телевизор. Актовый зал большой, телевизор в сравнении с ним крохотный, но слышно громко и чётко — аудиовыход подключили к трансляционной сети.

Заставка местного телевидения: «Выступление Председателя президиума Верховного Совета Узбекской ССР товарища Рашидова Шарафа Рашидовича». Играла спокойная музыка с восточным колоритом. Адажио из «Пустыни», мне ли не знать. Хороший признак? Может быть.

Четыре часа назад я встретился с Шарафом Рашидовичем.

— С вами, Шараф-ака, сейчас буду говорить не я, а Андрей Николаевич Стельбов, — предупредил я Рашидова.

И заговорил.

Грим, реквизит, прочие театральные уловки, всё это хорошо, всё это замечательно. Но великие артисты могли и могут сыграть любого героя безо всякого грима. Только что перед вами пятидесятилетний мужчина в пиджачной паре отечественного пошива, а мгновение спустя — это Гамлет, принц датский. Или Хлестаков. Или доктор Астров.

Я не артист, и уж точно не великий артист, но имитировать голоса умею. И Андрея Николаевича знаю неплохо, могу подражать и мимике, и движениям. Судя по реакции Рашидова, с делом я справился. Донёс до адресата послание Стельбова. Каков будет ответ Рашидова? Узнаем из выступления.

Музыка продолжала играть.

В Политбюро единства нет. Одни считают, что действовать нужно предельно жестко, чтобы другим было неповадно, чтобы на двадцать, тридцать, пятьдесят лет все помнили, что советская власть умеет быть твёрдой, и любые попытки противодействия центральной власти будут пресекаться самым суровым образом. Другие, и прежде всего Стельбов, уверены, что силовое решение «узбекской проблемы» явится началом конца.

Какого конца?

Такого.

Будет гораздо лучше, если пожар, вернее, искру, погасит сам Узбекистан, сам Рашидов. Чтобы загасить искру, не требуется пожарный поезд, и пожарная машина излишняя. Плюнуть и растереть, всего-то и делов. Тогда можно будет считать студенческие волнения как не имевшими места быть. Лёгкое недоразумение, трудности перевода. Пусть Рашидов сам разъяснит, что назначение Волкова — дело решенное, и никто не вправе считать иначе. Партия сказала — так тому и быть. А Рашидов сосредоточится на работе в Верховном Совете Узбекистана, развивает промышленность, сельское хозяйство и всё остальное.

Политбюро согласилось с предложением Стельбова. Но с неохотой. Завтра Андрей Николаевич должен прилететь в Ташкент на правительственной «Тушке». Но наряду с этим Среднеазиатский Военный округ приведен в состояние полной готовности, и Андрей Николаевич резонно опасался, что пока он будет в полёте, в Ташкент и прочие города введут войска. Поэтому и послал нас, без шума и помпы, на обычных самолетах. Старенький «Ли-2», работяга «Ан-12» — никому и в голову не придет, что такой большой человек пошлёт свою дочь на столь заурядном транспорте. Никому в голову вообще не должно было придти, что мы сюда прилетим отдельно. Как можно? Чижику следует к матчу готовиться, корона на кону, миллионы. Ольга должна лететь завтра, вместе с отцом. Так в полётном листе. Надежду же в расчет вообще не брали.

А мы тихонько, неприметно, не по дороге всё, а по тропиночке, добрались до Ташкента, увиделись с Рашидовым. Если бы нас всё-таки остановили, легенда такова: мы хотим обсудить постановку оперы «2026» в солнечном Узбекистане. Шараф-ака согласился написать текст на узбекском языке, да здравствует советское искусство, национальное по форме, и социалистическое по содержанию!

И да, мы и в самом деле намерены это сделать. Если Шараф Рашидович примет предложение Стельбова.

Но примет ли?

Минуты шли, музыка играла, диктор несколько раз объявляла выступление Рашидова. Понятно, люди должны проникнуться важностью момента. Отложить домашние дела, сесть перед телевизором.

Наконец, слово взял Шараф Рашидович.

Телевизор, минский «Горизонт», стоял к нам боком, лицо видно было не очень хорошо.

Но мы всё слышали.

Узбекистан за годы советской власти превратился в цветущую высокоразвитую республику. В братской семье народов Узбекистан обрёл счастье жить в самой справедливой стране мира. Нерушимый союз свободных республик дал нам крылья, и теперь наши самолеты летают по всему миру. Мы и впредь будем верны заветам Ильича, вместе с братскими республиками борясь за торжество идей коммунизма во всем мире. Великие задачи стоят перед нами, партия освещает нам путь, Советская власть дает богатырские силы, Узбекистан хорошеет с каждым днем, и так далее, и так далее, и так далее.

Присяга на верность произнесена. А о протестах, беспорядках, митингах — ни слова. А раз ничего не сказано — значит, ничего и не было.

Выступление Рашидова завершилось гимном Советского Союза. Но без слов видно, запись старая.

Мы — я и девочки — встали и запели. Вслед за нами стали вставать и остальные, через секунд десять стоял весь зал, но пели вяло. Слов не знали. Да и непривычно это.

Голосов нашей троицы на зал, конечно, не хватило бы, и акустика здесь не ахти, да и вообще… Но те, кто следил за трансляцией, подключили микрофоны президиума. До оперного зала далеко, но кто хотел услышать, услышали. И кто не хотел, тоже услышали. А кому нужно — записали на портативные магнитофоны, или, если таковых не было, записали в блокноты, и потом отразят в рапортах. Студенты в штатском, да. И преподаватели, конечно.

Закончился гимн, люди стали потихоньку садиться, но секретарь комсомола, парень наших лет, оказался смекалистым и расторопным:

— Считаю сегодняшний диспут законченным. Всем нам нужно обдумать глубокую историческую речь Шарафа Рашидовича Рашидова. А завтра, после занятий, обсудим ее. Сначала в группах, потом на факультетах.

Умно.

И люди стали расходиться, согласившись, что всё, что вольница кончилась, что завтра занятия.

И нам пора.

Но вдруг — ох, как не люблю я эти вдруг, — из окошка кинобудки, что на дальней от нас стене, вылетела бутылка. Упала на уже опустевший задний ряд, и вокруг полыхнуло.

Паника, пожар, горим, все кинулись к выходу, каждый хочет быть первым, но получалось плохо. Второй выход был заперт, обыкновенное дело.

Нет, не все кинулись. Трое пытались достать огнетушители, но их подвесили высоко, не достать. Видно, специально для лучшей сохранности. А у пожарного крана не было рукава. Тоже, видно, для сохранности убрали. «Подальше положишь — поближе возьмешь», русская народная мудрость работает и в Ташкенте.

Пора уходить. На языке девятки — эвакуироваться.

— Идёмте, — я прошел за занавес. Здесь, на сцене — свой выход. Тоже закрыт, но изнутри, на откидной крюк. Было заперто и на ключ, но я перед диспутом потребовал ключ от выхода и отпер дверь. А ключ оставил себе — до ухода. Во избежание.

Завхоз, русский, ворчал, что никогда и ничего плохого здесь на бывало, что за все его время работы я первый такой трус, эх, вы, москвичи, но ключ-таки дал. Не дал — мы бы ушли. И от дедушки, и от бабушки.

Мы и сейчас уйдем

Дым уже добрался и до сцены.

— Быстро-быстро-быстро, — позвал я.

И девочки послушались. А за ними пошли и местные активисты.

Откинул крюк. Ключ не понадобился, дверь открылась.

— Выходим.

И мы вышли, а за нами — и комсомольский актив.

Я бегом-бегом назад, на сцену, и позвал как мог громче:

— На сцене второй выход открыт, все сюда.

Дым есть, но пока терпимо. То есть на сцене терпимо, а в зале-то, пожалуй, терпеть не хочется.

Я звал и звал, какой ни есть, а ориентир. И когда на сцену полезли десятки студентов, я отступил к двери, а потом и выскочил в коридор. Чтобы не загораживать проход. Затопчут ведь.

Спустились в вестибюль. Люди бегали, суетились.

— Пожарных вызвали? Вызывайте, пожарную, скорую, милицию, — сказал я комсомольскому активу, но они и сами знали, что делать. Доложить ректору, вот что. А пожарные уже подъезжали, сирены автомобилей и проблесковые маячки внушали уверенность: помощь рядом.

— Давайте вернёмся, — предложил Нодирбек.

— В актовый зал? — удивилась Надежда.

— Нет, на дачу. Незачем нам здесь оставаться.

Что ж, Нодирбек здешний, Ташкент — его город, и он, можно сказать, доверенное лицо Шарафа Рашидовича. Ему виднее. Да и в самом деле, без нас пусть разбираются.

Мы сели в «Волгу» с оленем на капоте, и Нодирбек повёз нас по вечернему Ташкенту.

Второй раз мы в столице Узбекистана. Хочется, конечно, радости и веселья, да и поесть вкусно не мешало бы, но какое уж веселье, когда только-только избежали смерти в огне. Или в дыму.

— Что же это загорелось? Короткое замыкание, или что-то еще? — спросил Нодирбек, как бы себя, но и всех нас.

— Кто ж его знает, — ответил я, сжав руки Лисы и Пантеры — мы втроем уселись позади, за шторками. Хорошее воспитание не в том, что ты не прольешь соуса на скатерть, а в том, что ты не заметишь, если это сделает кто-нибудь другой. — Разберутся. Пожарные, они люди дотошные. У них этих пожаров, поди, много, опыт огромный.

— Конечно, разберутся, — сказал Нодирбек, как мне показалось, с облегчением. Одно дело — что-то загорелось из-за неисправной электрики, а другое — умышленный поджог. — Шараф-ака им хвосты накрутит.

— Кому им? — невинно поинтересовалась Ольга.

— Всем. И ректору, чтобы строже следил за подчиненными, и проректору по хозчасти, ну, и всем причастным.

— Это правильно, — согласилась Надежда. — Порядок нужен. Без порядка народ меры не знает, балует, порядок — всему голова.

— Вот-вот. Там, где порядок, там и сон сладок, — подтвердила Ольга.

— Вы устали?

— Есть такое, — сказали мы трое хором.

Нодирбек прибавил скорости. Иметь резиденцию за городом хорошо, но всё же утомительно. Сколько времени уходит на дорогу… А сколько времени уходит на дорогу у жителя Москвы? Парижа? Нью-Йорка? К тому же все больше и больше людей предпочитают жить в пригороде. Хорошо хоть, что в нашей стране автомобилей мало. С другой стороны, дорог тоже мало, и потому по числу аварий мы не уступаем той же Америке. А то и превосходим! Но на этой дороге, дороге, ведущей к Дому Дехканина, кто попало не ездит.

Впереди — милицейские «Жигули», и два милиционера. Я невольно напрягся. Что они тут делают?

Нодирбек замедлил ход.

— Это наши, — сказал он, успокаивая.

Милиционеры же, узнав машину, только отдали честь.

Наши, это хорошо. Но если есть наши, есть, наверное, и чужие.

Глава 12

3 сентября 1979 года, понедельник

Полёт нормальный!

— Как прекрасен мой Узбекистан! — сказал Шараф-ака.

Я посмотрел в иллюминатор. Чудная картина! Да и сознание, что это — наша, советская земля, целиком, от края до края, радует и переполняет гордостью.

Самолет опять не из новейших, «Ил-14». Ровесник «Волги», той, что с оленем. Летит и медленно, и невысоко. Но зато внутри — сказка Шахерезады. Удобные кресла, обивка «люкс», не хуже, чем в американском «Лире». На переборке — портрет Ленина, выполненный «из ценных пород дерева». Похож на узбека, да. Не очень сильно, но похож.

Ленин — это хорошо. Менять не нужно. Самолет-то при Хрущеве сделан. Потом был Брежнев, Андропов, теперь вот Суслов. Хотя по конституции возглавляет страну Гришин. И даже некрологи первым подписывает с недавних пор. Гришин, Косыгин, Суслов, Черненко. По алфавиту? Затем идут Романов и Стельбов, а уж потом, кучненько, Алиев, Воротников и другие.

Нам просторно — в салоне нас четверо. Шараф Рашидович и мы: я, Лиса и Пантера. В самолете есть и второй салон, или полусалон, на восьмерых, там летят сопровождающие лица, включая Нодирбека. Второй салон поскромнее нашего, но неплох. А ещё есть грузовой отсек, набитый ящиками с фруктами, дарами солнечного Узбекистана. Шараф-ака в подарок московским друзьям везет, шепнул мне Нодирбек. Друзей у Рашидова много, но друзей много не бывает.

— Это наш самолет, сделанный в Узбекистане, — с гордостью рассказывал Рашидов. — Конечно, сейчас мы создаем другие самолёты, огромные, скоростные, но этот, — Шараф Рашидович похлопал по подлокотнику кресла, — ещё послужит.

И он закрыл шторку на иллюминаторе, откинулся в кресле, задремал.

Мы тоже закрыли шторки. Действительно, солнце яркое, южное. А время раннее, шесть часов по часам Ташкента.

Здесь, в салоне, куда тише, чем в тех самолетах, на которых мы летели в Ташкент. То ли звукоизоляция тому причина, то ли общая конструкция самолета. Он и в самом деле удобен: неприхотлив, садится на грунтовые аэродромы, а что медлителен, так оно и к лучшему: есть время подумать.

Андрей Николаевич не прилетел. Никто не прилетел. Сообщили, что завтра, то есть во вторник, открывается внеочередная сессия Верховного Совета СССР. Не всем сообщили, а только причастным. Шарафу Рашидовичу. А он уже нам сказал, мол, собирайтесь, полетим все вместе с утречка в Москву. Так и сказал «с утречка», показав знание русского народного. А почему бы ему и не знать? Он под Москвой, ещё младшим лейтенантом, был ранен, долго лечился в госпиталях, и каких слов и выражений набрался, можно только догадываться.

Но — восточный человек. С экипажем здоровался уважительно, а стюардессе ещё поклонился. Не в пояс, нет, но заметно. И спросил, как учеба. Стюардесса учится на заочном, будет искусствоведом, пояснил нам потом.

Тонкое дело восток, тонкое, думал я, погружаясь в сон. Кресла удобные, с подставкой для ног, можно поднять их повыше, ноги, чтобы не затекали. Полет-то долгий. Если не спать.

Снилась мне неразбериха. То я возвращался в актовый зал ташкентского университета, где читал перед студентами Коран. Наизусть и, разумеется, по-арабски. То гулял под ночным небом Самарканда вместе с Мирзо Улугбеком, рассуждая о жизни на других планетах. А то отстреливался, стоя у «Волги» с оленем, отстреливался от гулей, местной нечистой силы, мерзкой на вид и на слух, зная точно, что нужно тратить не более одной пули. Первая пуля убивает, вторая — воскрешает, такие тут правила и обычаи.

И вот когда половина магазина опустела, «Волга» вдруг срывается с места, набирает ход, и исчезает в ночи. Одни лишь красные огоньки — то ли «Волги», то ли глаза очередного гуля. А я пытаюсь вспомнить, кто там, в машине, за рулем. Ольга? Надежда? Нодирбек? Андрей Николаевич?

Выбирай поскорей, не задерживай добрых и честных людей.

Но здесь я проснулся.

Вовремя — самолет шел на посадку. Актюбинск, промежуточный пункт.

Города мы, конечно, не увидели. Отдохнули в депутатском зале аэропорта, можно было перекусить.

От перекуса мы отказались. Да, самолет проверен временем, да, экипаж опытный, заслуженный, но впереди ещё почти полторы тысячи километров, болтанки не избежать. Нет уж. Потерпим. Прилетим, тогда и устроим пир на весь мир.

Я подумал об утраченной «Москве», подумал и взгрустнул. Но столица велика, найдется уголок, где усталые путники смогут отдохнуть.

Опять полёт. Спать больше не хотелось, последний сон оставил неприятный осадок, и я читал газету, купленную в аэропорту. «Правду», других газет в понедельник нет.

Прочитал вдоль. Прочитал поперёк. Все хорошо, всё прекрасно. Всё лучшее — детям. Посылки с фруктами не доходят до адресата, или доходят со сгнившим содержимым. Писатель Проханов написал очерк о работе на советском элеваторе. «Руки у машиниста в рубцах и зазубринах, оставленных двадцатью урожаями». Крепко завернул, ничего не скажешь.

Писатель Иванов разбирал опубликованные в последнее время детективы. Перевод Эллери Куина, опубликованный в «Молодой Гвардии», ему решительно не понравился: хитроумная головоломка, и больше ничего, пустая развлекаловка. Истоки преступления не вскрыты, пороки капиталистического мира не обозначены. Зачем переводили этого Эллери Квина, зачем? Ведь за рубежом есть писатели, которые показывают гнойники общества потребления во всей присущей им неприглядности, таких авторов и нужно переводить!

Зато авторы советские пишут пусть не столь бойко, зато показывают важность работы органов прокуратуры и милиции. В детективе главное не стрельба с погонями, в детективе главное нравственное воспитание читателя. Поскольку в нашей стране социальных предпосылок для совершения преступлений нет, а преступления кое-где порой случаются, то ясно: задача советского автора не изображать страсти-мордасти, не заставлять читателя дрожать от страха, а показать работу правоохранительных органов во всем её многообразии, подчеркнуть важность воспитания человека коллективом на всех этапах жизни. Это вам не пиф-паф, это по плечу лишь писателям, взращённым на лучших произведениях социалистического реализма.

Прочитал — и задумался.

«Правда» обратила внимание на остросюжетный жанр — к чему бы это? К добру или к худу? Эллери Куина публиковали год назад, ещё до того, как девочки перешли в «Молодую Гвардию», так что упрек не к ним. Но учитывать наставления Иванова придётся — он же не просто взял да написал, он написал с глубоким смыслом. Партийность в литературе, понимаешь. Это вам не провинциальный журнальчик, это всесоюзное издательство! Находится под пристальным вниманием! Учёт и контроль, контроль и учёт!

Ничего, статья эта не помеха, напротив. Вот завершится уборочная страда, и можно будет затеять дискуссию о том, каким должен быть советский детективный роман, советский детективный фильм. У нас на каждого Иванова найдется свой Петров, а там, глядишь, и Сидоров подтянется.

Приземлились мы в Быково. Обидно, думаю, Шарафу Рашидовичу. Какого-нибудь африканского людоеда принимают во Внуково по полному протоколу: и почётный караул, и оркестр, и ковровая дорожка, встречает тоже глава государства, пионеры, комсомолки с цветами. А тут ни караула, ни оркестра, аэровокзал затрапезный, и вообще…

Но к самолету подъехали целых четыре автомобиля, три «Волги» и один «Москвич», фургончик. Молодцеватые водители выскочили наружу и быстро-быстро погрузили фрукты в фургончик, после чего тот уехал в неизвестном мне направлении.

А все прилетевшие расселись по «Волгам». Рашидов и два его заместителя — в одну, мы и Нодирбек в другую, а оставшиеся, уж не знаю, какова их должность, в третью. Кортеж скромный, но на выезде к нему добавились два милицейских «Жигулёнка», и вышло очень даже внушительно: с проблесковыми маячками, на хорошей скорости, пять автомобилей! Прямо свадьба директора магазина! Небольшого магазина, впрочем. У нас в Чернозёмске уважаемые люди на свадьбу «Чайку» подряжают, и вместе с «Волгами» и прочими средствами передвижения получается уже не кортеж, а почти колонна. Растёт, растёт благосостояние советских граждан! Не у всех одинаково выросло, но дайте срок!

Или два срока. Сколько нужно, столько и будет!

Улицы Москвы показались почти родными. Вот мы и дома!

Мы и в самом деле доехали до дома, до восьмого подъезда, где и распрощались с Нодирбеком. Впрочем, он обещал заходить.

Приятно посмотреть в свое окно, сесть на свой стул, открыть свой холодильник. В нём, в холодильнике, хоть и пусто, но это своя собственная пустота.

Да и есть нисколько не хотелось. Остатки напряжения мешали. И всё казалось, что пол уходит из-под ног, что встретилась на пути очередная воздушная яма.

Ольга стала звонить на дачу, Андрею Николаевичу, Надежда пошла принимать ванну, а я включил телевизор. Свой телевизор.

Показывали художественных гимнасток. Соревнования на приз «Советской культуры». Куда им до наших, всем этим стриптизёршам Лас-Вегаса!

Ольга не дозвонилась, у отца важные встречи, но бабушка Ка сказала, что с детьми всё хорошо, что Андрей Николаевич полон сил и энергии, но сейчас занят, готовится к завтрашней Сессии Верховного Совета, и очень, очень доволен тем, что нам удалось побывать в Ташкенте. Вечером он сам позвонит. В крайнем случае, завтра. Или послезавтра.

Ладно. Посмотрим, что будет завтра. А вот что делать сегодня? Что делать-то?

Решили терпеть. Не спать днём. Хотя уже, скорее, вечер. И так режим вдребезги, нужно восстанавливаться. Душ, свежая одежда — это бодрит. Знакомство с накопившейся корреспонденцией — занимает время. А там и аппетит проснётся.

И только он проснулся, аппетит, только мы собрались выйти из дому, вернее, выехать, как вахтер позвонил, мол, к нам посетитель, Нодирбек Нигматов. Пустить?

Конечно, пустить.

И вот Нодирбек у нас в гостях. Как истинно восточный человек, пришел не с пустыми руками. Принес большую коробку даров Узбекистана. Из тех коробок, что летели вместе с нами, ага. Килограммов на пятнадцать. Пусть дети кушают, это с особых полей, ни грамма химии, незамутненное солнце.

Шараф Рашидович? Шараф Рашидович в хлопотах, для этого и летел. Остановился в Представительстве Узбекистана. Не посольство, но вроде. Он, Нодирбек, и сам там остановился, чтобы, если понадобиться, быть под рукой. Но на вечер его отпустили. Отдохнуть.

И тут же, не переведя дух, пригласил нас в ресторан. «Узбекистан», слышали о таком?

Слышать слышали, признались мы. И видели, но внутри бывать не приходилось.

— Самое время побывать, — заявил Нодирбек, и мы согласились. Очень уж кушать хочется.

«Матушка-Волга» встретила нас ласково. Нет, не застоялась, сколько она пробыла в одиночестве, три дня? И сколько за три дня повидали мы…

Впереди сели девочки, Лиса за руль, Пантера за штурмана. Ну, как бы за штурмана. Москву мы знаем не очень хорошо, но «Узбекистан» от нас недалеко. По вечерней Москве — десять минут езды, если не спешить, а любоваться. Стены древнего Кремля, огни на Москва-реке, прогуливающиеся москвичи, прочие достопримечательности. Красиво? Красиво.

Ресторан «Узбекистан» размерами не потрясал. Потрясала очередь у входа. Я видел фотографии времен Великой Депрессии, жители Нью-Йорка стоят в очереди за бесплатным супом. А тут суп очень даже не бесплатный, но тоже стоят.

Нодирбек прошел мимо очереди, словно крейсер мимо рыбацких лодок. Никто не возмутился: если идёт, значит, право имеет. В подтверждении этого швейцар распахнул дверь и встретил Нодирбека как самого дорогого гостя. Ну, и нас тоже к ним причислил. К дорогим гостям.

Метрдотель, тоже хороший человек, провёл нас к столику у пальмы. Она, пальма, чуть поменьше, чем в «Москве», однако приятно.

Нодирбек что-то сказал метрдотелю по-узбекски, тот учтиво поклонился нам, прижав руку к сердцу. Потом подозвал официанта, тот тоже нас приветствовал — рука к сердцу.

В меню мы разбираться не стали, пусть Нодирбек заказывает, он и с кухней знаком лучше нашего, и наши вкусы знает. И объёмы тоже.

Я осмотрелся — нет ли знакомых? Рестораны Москвы — одно из мест, где все встречаются со всеми. Творческая интеллигенция, реже интеллигенция научная — профессура, известные врачи. Учителей, правда, не видел, но, может, я просто с ними незнаком.

Играла негромкая восточная музыка. Услада слуха.

И вскоре стол был уставлен яствами самыми замечательными. И на вид, и на запах, и на вкус. Именины желудка.

Вечер плавно приближался к ночи, когда к Нодирбеку подошел официант и что-то сказал на ухо. По-узбекски. Нодирбек отошел, затем вернулся.

— Труба зовёт. Срочно вызывает Шараф-ака, готовиться к завтрашнему дню. Вы уж извините, так получилось.

Мы извинили. Понимаем — служба. Сами такие.

Продолжали пиршество втроем. Неспешно, с толком, с расстановкой. Девочки решили, что обратно поведу машину я, и немножко расслабились. Нет, вина не пили. А коньяк — да. Немного, в плепорцию. Как известно, коньяк, настоящий коньяк, рекомендуют даже медицинские светила. Пятьдесят граммов. Можно сто, если за хорошим столом.

Но я верен боржому. А девушки себе позволили. Девушка — тоже человек.

— Для полного счастья не хватает хорошей драки, — сказала Пантера.

— Бойтесь своих желаний, — предупредил я. — Известно же, они часто сбываются.

— Нет, это мы так, в воздух стреляем, — успокоила меня Лиса. — Завтра пойдем в спортзал, там и разомнёмся.

Через столик от нас сидела компания, не слишком шумная, не слишком тихая. Один из компании, явно артист, вдруг встал, подошел к музыкантам, что-то им сказал — опять по-узбекски. Затем сел за фортепиано, и начал играть.

— Это же Фаррух! — сказала Лиса.

— Фаррух?

— Ты, Чижик, совсем не смотришь телевизор.

— Ну почему, смотрю иногда… А, это же Фаррух, — сыграл я в ослика, до которого доходит на третий день.

Фаррух играл что-то знакомое. Очень знакомое.

— Учкудук, три колодца…

— Что?

— По размеру подходит.

И в самом деле, ложится на музыку.

— А дальше? Какие слова?

— Не знаю. На ум пришла одна строчка, и — стоп. Я же не поэт.

— Учкудук… — задумчиво протянула Ольга. — Это на каком языке?

— Вестимо, на узбекском. Я так думаю. Самарканд, Бухара, Учкудук…

— То есть город? Никогда о таком не слышала.

— Маленький город. Чуть больше Каборановска. Думаешь, многие в Ташкенте знают о существовании Каборановска? Земля наша велика и обильна, городов две тысячи, где все упомнить.

— Чижик… Ты бы мог позвать Фарруха к нам?

— Куда — к нам?

— За столик, Чижик, за столик.

— А зачем?

— Поговорить. Это же Фаррух!

Вот что делает с девушками коньяк!

— Позвать-то я могу, каждый может. Придет ли?

— А ты позови так, чтобы пришел!

Однако!

— Дайте пять минут.

Фаррух заиграл другое. И начал петь. Ария Улугбека из «Пустыни», по-узбекски.

Я подошел к фортепьяно, подменил Фарруха: сидя петь оперную партию нехорошо. Фаррух словно ждал этого, встал и запел во весь голос. Пел профессионально, явно прошёл отличную школу.

Ему аплодировали. Девочки тоже.

— Эти аплодисменты я разделяю с автором, знаменитым Михаилом Чижиком, — вдруг сказал Фаррух. Нет, не совсем вдруг, я ждал что-то подобного.

Я встал, поклонился. Аплодисменты накатили второй волной.

— Фаррух-ака, могу я пригласить вас за наш стол? — сказал я.

— Сочту за честь, — сказал Фаррух.

Девочки сразу взяли гостя в оборот.

— У нас к вам предложение, — начала Ольга.

— Деловое и творческое, — добавила Надежда.

— Мы будем снимать фильм-оперу, — развивала тему Ольга.

— «Пустыня», — уточнила Надежда.

— Вместе с «Узбекфильмом». Съемки будут вестись в Самарканде, Бухаре, на натуре. Апрель и май.

— И мы предлагаем вам роль в этом фильме. Мирзо Улугбека. Вы согласны?

— Это так неожиданно, — сказал Фаррух. Хороший актер, всякий бы поверил, что неожиданно. Только не я.

— Но вы подумайте, подумайте, — сказали девочки.

— Непременно подумаю. Да.

— Что — да?

— Да — это да. Согласен! Это моя мечта — Улугбек!

На обратном пути девочки мурлыкали «Учкудук, три колодца, и верблюды вокруг славят солнце».

Ещё летом они спрашивали, не возражаю ли я, если следующим фильмом будет «Пустыня»? Я ответил, что не возражаю, но сам участвовать не буду. Ни петь не стану, ни плясать.

Потом всё затихло, но вот оно как оборачивается. Новый фильм! Правильно, плавь золото, пока горячо. Девочки вышли на орбиту. Высокую орбиту. Геостационарную.

Это же хорошо?

Просто замечательно.

Глава 13

5 сентября 1979 года, среда

— Ура, ура! — закричали тут швамбраны все

В Зоопарке Ми и Фа веселились. Всё здесь им нравилось: скамейки, деревья, пруд, другие дети, а больше всего нравились слон и жирафа.

Бабушка Ка, опекавшая мелких, рассказывала им, что жирафы живут в Африке, у озера Чад, где они вечерами изысканно бродят по берегу. И сразу дети захотели на озеро Чад.

— Потом, потом, — ответила бабушка Ни. — Когда будете ходить в школу, папа вас свозит в Африку.

— Хотим в школу, — стали проситься Ми и Фа.

Погода роскошная, солнечно и тепло. Для зоопарка подходит прекрасно. И людям хорошо, и животным. Жёлтые листья пока редки, как китайские туристы на улицах столицы, но дайте срок, дайте срок…

А мне зоопарк казался тесным, обшарпанным, бедным. Потому что я сравнивал, а сравнивал — потому что видел другие зоопарки. В Праге, в Вене, в Берлине, в Лондоне. Так «двушка» в типовом доме советскому врачу кажется вполне приемлемой, а «трешка» и вовсе представляется пределом желаний, но это пока советский врач не видел, как живут коллеги, к примеру, в Нью-Йорке, Париже или Стокгольме. Система Семашко, что вы хотите. При капитализме врач обслуживает богачей, помещиков и капиталистов, ему перепадают куски с буржуйского стола, потому рано или поздно он и сам становится похож на буржуина. А при советской власти врач служит пролетариям, живёт жизнью пролетария, и потому он счастливейший человек на свете.

Отсюда следует что? Отсюда следует то, что нечего сравнивать! Нечего смотреть на Запад, а следует смотреть в корень! Или на корнеплоды. Сейчас наши, то есть бурденковцы, убирают сахарную свёклу. Работа выгодная, хотя и непростая. Но в сухую погоду — милейшее дело. Берёшь корень, нет, корнеплод, берёшь и острой стороной ножа отсекаешь ботву, тупой — сбиваешь остатки земли, и бросаешь свёклу в ведро. Из ведра — в кучу. Потом из кучи — в кузов самосвала, и — под контролем своего брата-студента — на свеклопункт. Учёт и контроль, без этого нельзя, колхозники и обманут, и обсчитают. Но с бурденковцами такое не пройдёт, чуть что — заявление в прокуратуру, и суши сухари. Были прецеденты. А в октябре у студента зашуршит в кармане денежка. Приодеться, приобуться.

Сели на скамейку. Ми и Фа получили по груше. Мягкие, сладкие, узбекские.

Вчера, разбирая дары Шарафа Рашидовича, Надежда среди абрикосов, дынь и прочих плодов щедрой узбекской земли, нашла замшевый мешочек-кишень, а в нём — двенадцать блестящих десяток с Николаем Самодержцем на аверсе.

Сюрприз, сюрприз!

— Это что? — спросили девочки, придя в гостиную, где я упражнялся за роялем.

— Это? — я осмотрел и кишень, и монеты. — Это деньги. Николаевские червонцы. Те самые, которыми отец Фёдор расплачивался с Коробейниковым за ордера на мебель Воробьянинова, помните?

— Помним, помним, — нетерпеливо сказала Ольга, — не уходи от темы. Откуда и зачем эти деньги, как они оказались среди фруктов?

— Откуда же мне знать? Могу только предположить.

— Предполагай.

— Видели, сколько коробок было в самолете?

— Много!

— И друзей у Шарафа Рашидовича много! А друзьям принято делать подарки, особенно московским друзьям. Фрукты фруктами, фрукты — замечательно, но червонцы тоже не помешают. Получит друг в подарок такой вот мешочек, и сразу дружба станет ещё крепче. В министерствах всяких, в других важных учреждениях, и вообще… Но это лишь предположение.

— То есть взятка?

— Подарок, — твёрдо ответил я.

— А нам-то зачем? Мы не министры.

— Может, просто от души. А может, механически положили. Раз коробка с фруктами, то должен быть и мешочек. Не думаете же вы, что кто-то решил вас подкупить?

Надежда взяла кишень, взвесила.

— Двенадцать червонцев… Много это, мало?

— Ювелирка сейчас по двадцать пять рублей за грамм пятьсот восемьдесят третьей пробы. То есть в пересчёте на чистое золото сорок два рубля за тот же грамм. В николаевском червонце, стало быть, золота на триста… триста двадцать пять рублей, если я не сбился. Получается, в этом мешочке около четырех тысяч.

— Однако!

— Но это умозрительная цена. Если сдавать золото в ту же ювелирку, то примут по цене лома, а это много меньше. Но ведь их никто не станет сдавать.

— А зачем тогда они?

— Просто приятно иметь дома золотой запас. Так, на всякий случай.

— Двенадцать монет?

— Ну почему двенадцать? Во-первых, люди дружат с Шарафом Рашидовичем много лет. А во-вторых, в мешочке может быть и двадцать монет, и пятьдесят, и сто — кто знает?

— Тогда главный вопрос? Откуда у Шарафа Рашидовича столько монет?

— Ну… «Рубин эмира бухарского» читали? Вижу — не читали. Бухарский эмират, осколок былой империи. Богачи Средней Азии в годы после революции устремились туда, на островки прежней жизни. Со своими капиталами — в золоте, в драгоценных камнях, в валюте. Советская власть установилась в двадцатом, что ли, году, но многое и местная, и русская буржуазия сумела спрятать. А сейчас находят потихоньку. Пудик, ещё пудик, и ещё…

— Клады?

— И клады, и вклады.

— Но клады принадлежат государству.

— А Узбекистан и есть суверенное государство. Что такое «суверенное», вы знаете. Шараф Рашидович — его глава. По конституции как Советского Союза, так и Узбекистана. Да что вы волнуетесь? Золото это ведь не в Америку Шараф Рашидович вывозит, не буржуям проклятым отдаёт. Всё в Москву, всё в Москву. Лучшим людям страны.

— Значит, это бухарское золото?

— Как вариант. Бухарское, Кокандское, Хивинское. Ну, или сам чеканит.

— Сам? Из чего?

— Из золота, вестимо.

— Из бухарского?

— Из узбекского.

— В Узбекистане есть золото?

— «Учкудук, три колодца…» — запел я. И остановился. Дальше слов у меня не было. Не сочинил никто. Пока.

— Учкудук? — удивились девочки. — Причем здесь Учкудук?

— Где-то в тех местах золото добывают. Много золота. Очень много.

— Это мы знаем, нам об этом Леонид Ильич рассказывал, — сказала Ольга. — Хотя это государственный секрет. Учкудука даже на карте страны нет, мы смотрели.

— Ну да, конечно. «Was wissen Zwei, wisst Schwein», а на золотодобыче работают сотни людей, или тысячи. Какой уж секрет? Да и от спутников не спрячешься, летают, подлые, фотографируют в бессильной злобе. Подслушивают. Шпионов сбрасывают. Вербуют морально нестойких граждан, особенно тех, кто падок на всякие капиталистические заманушки вроде штанов и машин.

— У Нодирбека спортивная «Вольво», — заметила Надежда.

— Нодирбек предан Шарафу Рашидовичу, а Шараф Рашидович сам кого хочешь завербует, — и я потряс мешочком. Звуки золота, звуки музыки…

Но это было вчера. А сегодня, поглядев в окно и послушав прогноз погоды, я решил — в Зоопарк!

И вот мы здесь. Тоже подготовка к матчу. Психологическая. Девочки работают в издательстве, потом у них дела в ЦеКа комсомола, а я… Я гуляю.

— Пора возвращаться, — сказала Екатерина Еремеевна. — Малышки утомились.

Бабушке Ка виднее, она педиатр, высшая категория, большой опыт, четверо собственных детей.

И мы пошли к выходу.

Ми и Фа начали капризничать — хотим здесь жить, давай построим домик рядом со слонами!

— Давай лучше построим зоопарк у себя! — предложил я. — Построим, и заведём жирафу, слона, бегемота и мишку!

Согласились. Дома-то куда как удобнее строить зоопарк!

Дома, поев уже по-настоящему, Ми и Фа отправились спать. Я же включил телевизор. В новостях о внеочередной сессии Верховного Совета говорили без деталей, мол, идёт обсуждение жизненно важных вопросов. И всё. Пока всё. Вчера сессия началась, сегодня продолжилась, а вы, граждане, работайте, приумножайте богатство Родины!

Я и пошел работать. Поехал. За стройматериалами. Для зоопарка. На «Матушке — Волге», понятно. Как люди обходятся без автомобиля? Ладно, я, взрослый человек, могу и на метро. А дети? Пока они доедут до зоопарка — уже устанут. Особенно такие, в два с половиной года. Людей сейчас много везде — и в метро, и в троллейбусах-автобусах. Растёт, растёт Москва. Как не расти, если с каждым днём вводятся в строй фабрики, заводы, магазины и жилые дома — это в новостях рассказали. Да я и сам вижу, что людей больше, чем даже год назад. Особенно в магазинах. Особенно в продуктовых. Особенно за колбасой, птицей, мясом. Одеждой и обувью тоже не пренебрегают. Бельё постельное нарасхват. Галантерея и парфюмерия не залеживаются. Всё потому, что товарная масса не поспевает за денежной. Промышленность выпускает то, что человеку купить нельзя — ледоколы и экскаваторы, сеялки и комбайны, станки с ЧПУ и танки. А рабочие, производящие эти необходимую для страны номенклатуру, получают зарплату, и очень хорошую зарплату. Отсюда и несоответствие, очереди, нехватки и нервотрёпка.

Это я ощутил на себе — в «Детском мире». Очереди, духота, и в воздухе гроза, не гроза, но что-то похожее копится. По счастью, очереди были в отделах, торгующих одеждой, мне же нужны были игрушки. Там тоже не было пустынно, но всё-таки людей поменьше. Правда, игрушек тоже не изобильно. Я взял три набора кубиков, пластмассовых, плохоньких, зато дети не поранят друг друга, утешила меня продавщица. Они, дети, когда шалят, любят бросаться кубиками. Деревянным кубиком можно шишку набить, а пластмассовый, он же пустой, легкий.

Резонно.

Со зверьём тоже было не очень. Надувная жирафа сиреневого цвета мне решительно не понравилась. Слон — плюшевый, серый, этот сойдет. Медведей сегодня в продаже нет. Привезут когда-нибудь. Ближе к Новому Году.

Ну да ладно. Для начала хватит и слона. Детям нужно развивать воображение, пусть вообразят жирафу Зыску. Зыска — это «изысканный», слишком длинное и сложное слово. Пусть будет Зыска.

Загрузил стройматериалы, пристроил слона, теперь куда? Надо бы в Спорткомитет, но, думаю, пусть сначала завершится сессия Верховного Совета. Нужна определенность — во всех отношениях.

Проехался по проспекту Калинина, остановился у Дома Книги. Зашёл — со школы выработалась привычка заходить в книжный. Вдруг увижу что-нибудь интересное.

Интересного в магазине было много. Люди — подходили, смотрели, спрашивали. Покупали редко, но, купив, уходили счастливые. Сегодня на прилавке лежали «Гарденины», изданные соседями, Воронежским издательством. Издана скромно, зато недорого: семьдесят восемь копеек.

Я взял.

Книгу мне продала Нина Гуцул, с которой я познакомился месяца два назад. Продала, и, дождавшись, когда рядом никого не было, сказала, что есть «Зарубежный детектив», только завезли.

Пришлось взять, чтобы не обижать девушку. Нет, я детективами не брезгаю, напротив, но «Зарубежный детектив» издаёт «Молодая Гвардия», в которой теперь за капитана и штурмана Пантера и Лиса, потому с детективами, пожелай я их иметь, проблем нет. Их, детективы, я покупаю в дорогу там. Во Франции, Германии, Британии и прочих местах. Читаю, а здесь раздаю нашим авторам. Нашим — это авторам «Поиска». Для ознакомления. Тем, кто знает иностранные языки. Но узок круг таких писателей, очень узок.

— Вы что делаете вечером? — спросила меня Нина.

Ой, держите меня семеро!

— Готовлюсь. Готовлюсь к матчу. Мне через две недели в Берлине матч играть, потому строжайший режим.

— Матч — это очень важно, желаю успеха, — с пониманием ответила Нина.

Думаю, теперь она читает «Советский спорт», и собирает вырезки, где пишут обо мне. Формирует досье. Может, даже вражьи голоса слушать станет поближе к открытию.

Её позвал покупатель.

— Заходите, заходите, — сказала она на прощанье, и пошла работать. Трудиться. Быть участником процесса обмена товара на деньги. А покупатель, соответственно, денег на товар.

Мы можем спорить о пользе введения бригадного подряда, о белорусском методе, об аккордно-премиальной системе, о капитализме, социализме и коммунизме, но нельзя забывать, что в основе всего лежит простенькая с виду формула: товар-деньги-товар. И если перебои с товарами, систему лихорадит. Если с деньгами — ещё больше лихорадит. А если разлад и в товарах, и в деньгах, что ждет систему, основанную на товарно-денежных отношениях?

Ничего хорошего.

Это на меня портреты Карла Маркса подействовали, дали направления уму. В отделе политической литературы, к которому я нечувствительно пришёл. Брёл по магазину, и набрёл.

Помимо собственно литературы, книг и брошюр, здесь продавали и портреты. Маркс, Энгельс и Ленин — в цвете, с деревянными рамочками «под ценные породы дерева», а современные политики — чёрно-белые. Гришин и Суслов — побольше, члены Политбюро — поменьше. И рамочки попроще, да.

И вот вижу я, что продавцы снимают с продаж Гришина. Берут портреты, складывают один к одному безо всякого почтения — и уносят куда-то. В подсобку, верно.

Хотел было спросить, что это вы, товарищи, делаете, но передумал. Начальство приказало убрать, они и убирают. Не в первый раз. Кого они только не убирали!

Я вышел на улицу. Солнце от уноса портретов Гришина не погасло, напротив, стало даже теплее.

Уселся в «Волгу», положил покупки рядом с кубиками.

Есть в нехватках нечто, радующее душу. Вот у меня лежит детектив, завернутый в бумагу с логотипом книжного магазина, а у других — вряд ли. И еду я на «Волге», с американским двигателем и американской же коробкой передач, а остальные — в автобус, в автобус. Разве не поёт душа, не радуется, как я высоко поднялся?

Нет. То есть она-то радуется, это обыкновенное человеческое свойство — радоваться собственному превосходству, это на уровне основных инстинктов, но умом-то я понимаю, что и машина, и квартира, и сыр двух сортов на столе — это обычное состояние человека, живущего в высокоразвитой стране в мирное время в последней четверти двадцатого века. Так все должны жить. Когда так живут все, или, во всяком случае, большинство — то тебе не завидуют. Некоторые люди счастливы, когда им завидуют: значит, есть чему завидовать. Но это чревато неприятными сюрпризами. На Руси исстари и петуха красного пускали тем, кому завидовали, и доносы писали Куда Следует, и вообще… за доблесть считалось сделать какую-нибудь гадость. Махорки в праздничный кулич насыпать. Или что-то вроде.

Я ехал, поглядывая в зеркало заднего вида. Вот те «Жигули» салатного цвета, «копеечка», я их ещё у «Детского Мира» заметил. Едут на расстоянии сорока — пятидесяти метров. У нас тут не Париж, машин не так и много, потому несложно обнаружить назойливое преследование.

Кто бы это мог быть?

Кто угодно. Даже проверяющие из «девятки».

Ободзинский, помнится, рассказывал, как за ним неделю ездила белая «Волга». Он и на милицию грешил, и на бурильщиков, и бандитов опасался. Оказалось — поклонница.

Я, конечно, не Ободзинский, но ведь всякое случается. Поклонницы и у меня есть, взять хоть ту же Нину Гуцул. Правда, у Нины нет авто. Хотя почему нет? Продавец хорошего книжного магазина может себе не только «копеечку» позволить.

Только Нина Гуцул сейчас работает.

Но ведь могут быть поклонницы, о которых я ничего пока не знаю? Тайные? Которым больше нечего делать, вот они и следят за мной, в надежде…

В надежде — на что?

А моя милиция, на что может рассчитывать она? Нарушу правила движения?

А госбезопасность? Вдруг я выйду на связь с резидентом британской разведки?

А криминальные элементы? Воры в законе? Ведь и милиция, и госбезопасность, и криминал знают, что, во-первых, Чижик деньги хранит в сберегательной кассе, с собой ни золота, ни бриллиантов не носит, да и денег наших, советских при Чижике рублей пятьдесят, сумма не маленькая, но и не такая, чтобы выслеживать. А, во-вторых, чуть что, Чижик со страху начинает стрелять. Без размышлений. И отнюдь не в воздух. Недавно троих подстрелил, ликантропов.

Стоп, может, это тоже… если не сами вилктаки, то связанные с ними? Обширная сеть, от моря до моря?

Думать долго не буду. Позвоню Тритьякову, пусть генерал думает, у него погоны.

Время известий. Я включил радиоприёмник. Начало шестого сигнала соответствует семнадцати часам московского времени.

— Верховный Совет Союза Советских Социалистических Республик принял решение удовлетворить просьбу товарища Гришина Виктора Васильевича об освобождении его от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета СССР в связи с уходом на пенсию.

На пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР единогласно избран товарищ Стельбов Андрей Николаевич.

«Ура, ура! — закричали тут швамбраны все. И упали».

А я тут с шахматишками…

Совсем, совсем другие ставки сегодня.

Глава 14

6 сентября 1979 года, четверг

Медведь ждёт

— Размялись, — сказала Ольга.

— На славу, — подтвердила Надежда.

А я промолчал.

Разминались мы на учебно-тренировочной базе Министерства внутренних дел. Под Москвой. Недалеко.

Нет, разминка прошла на ура, никаких претензий. К нам и прежде, когда Андрей Николаевич был членом Политбюро, относились со всем вниманием, а сейчас, когда он стал ещё и Председателем Президиума Верховного Совета, вовсе старались предупредить каждое желание.

Желаний было немного: сначала выполнить приседания, наклоны, вращение туловища и прочие упражнения, а потом — спарринг. Для спарринга Лисе и Пантере выделили девушек соответствующей комплекции, и они возились друг с другом, швыряли друг друга и лупили друг друга. И так, и этак. Понимаю, что спарринг-партнершам был дан наказ поддаваться, но поддавались они искусно, а время от времени применяли хитрые и подлые приёмы. Потому что это не спорт, это рукопашная схватка в условиях, приближенных к боевым. Не слишком сильно приближенным, конечно. Но навыки совершенствуются.

Я же ограничился общефизической частью: наклонами, подскоками и ходьбой на месте.

А потом сел на скамеечку, и смотрел.

— Сами не желаете потешиться рукопашной, товарищ? — не без подначки спросил меня тренер, мужичок лет шестидесяти, сухонький, невысокий, но чувствовалось, что мужичок это непростой, с тройным дном.

— Нет, — ответил я. — Куда мне!

— А научиться? Мы можем научить многому. Лбом кирпичи ломать не учим, нет, а вот наоборот — очень даже запросто.

— Мне нельзя, — с видимым сожалением (наддал, наддал грусти!) сказал я.

— Что так? Хвораете, товарищ?

Ирония почти и не скрывалась. В глазах тренера я был кем? В глазах тренера я был альфонсом. Любителем примазаться к славным людям, примазаться и пожить за чужой счет. Попросту, паразитом. Глистой. В новеньком адидасовском костюмчике. И руки холёные.

— Нет, я здоров. Но ведь подобные тренировки, — я показал на Лису, которая лупила ногами по закрывшейся партнерше, — они без травм не обходятся?

— Бывают и травмы, как без этого, — согласился тренер даже как бы с удовольствием. — Бывают.

— Вот. А у меня работа тонкая, — я простёр перед собой руки, пошевелил пальцами, — меня мелкая моторика кормит. Травмы для меня нож острый. Никак нельзя мне травмы получать. Да и к чему мне это? Москва не Чикаго, в Москве преступности нет. Моя милиция меня бережет.

— Это точно, — опомнился тренер. Вдруг я, да нажалуюсь? — Москва точно не Чикаго. И даже мелкую преступность к лету, к Олимпиаде, изведем полностью. На сто первый километр, в целях профилактики.

— Потом-то алкоголики, тунеядцы и хулиганы вернутся. Ведь граждане же.

— Может, да, а может, и нет, — загадочно сказал тренер, и занялся своими прямыми обязанностями.

А я своими. Вязать узлы. Одновременно и левой рукой, и правой. Полезно, и на душе спокойнее становится.

Сегодняшние газеты вышли с большим портретом Стельбова на первой странице. А Би-Би-Си считает, что многое ещё впереди. По Конституции Стельбов теперь первый человек в стране, но и по сталинской конституции первым человеком был Калинин, однако реальная роль его была, скорее, представительской. Как распределятся роли теперь, покажет ближайшее будущее, заключили эксперты Би-Би-Си.

Конечно, покажет будущее. Этак и я могу пророчествовать.

Я-таки позвонил Тритьякову, рассказал о преследовавших меня салатных «Жигулях». Генерал обещал незамедлительно принять меры. Какие меры — не сказал, но сегодня утром «Жигулей» на хвосте не было. Зато трижды я замечал милицейские «Волги». Бережёт меня моя милиция!

Я и не сомневался.

Девочкам я тоже сказал о «Жигулях». Пусть поглядывают.

Сегодня утром бравый гаишник привез нам новые номера, и сам же их привинтил. И старые оставил. И бумагу дал, что оба номера правомочны. Такое иногда практикуется.

«Волга» у нас обычного серого цвета, а что мотор фордовский, так это не видно. Правда, кузов «универсал», такие у частников редко бывают. Вот нам и дали номер автомобиля, принадлежащего МПС, то бишь Министерства Путей Сообщения. Нечаянной путаницы не случится: — та «Волга» в ремонте, и будет в ремонте долго.

У нас не Чикаго. Далеко и совсем нет. Однако кое-что порой и у нас бывает, нам ли не знать. Значит, с ними нам вести незримый бой, так назначено судьбой.

И вот сейчас, напитанные адреналином и эндорфинами, девочки радовались: тренер оценил подготовку как удовлетворительную.

И очень может быть. Но только для гражданских лиц. С другой стороны, мы же и есть гражданские, не так ли?

— А вот молодой человек подготовкой пренебрегает, — наябедничал тренер девочкам.

— Он? Не обижайте его, он чувствительный.

— Мужчина должен уметь постоять и за себя, и за других!

— Вы его на стрельбище проверьте, он стрелять горазд! — девочкам стало за меня обидно.

— Стрелять? Надеюсь, не до зарплаты? — опять позволил себе вольность тренер.

Подкалывает он меня. Третирует. Специально, что ли?

И вот мы в тире. Молодые и суровые бойцы внутренних дел оттачивают стрелковое мастерство. Бах-бах-бах!

Я поспешил вставить в уши затычки-беруши. Доказано, что у спортсменов, занимающихся стрелковым спортом, слух снижен на сорок процентов по сравнению со спортсменами — легкоатлетами. Читал автореферат диссертации. Для общего развития, да.

— Здесь один товарищ… — сказал тренер, и тут же все посмотрели на меня. Он, видно, в большом авторитете, этот тренер. — Один товарищ, он хочет показать, как умеет стрелять. Мы ведь не прочь поучиться, перенять опыт, а?

Ему ответили одобрительным гудением, мол, пусть покажет, пусть. А мы посмеёмся.

Другой тренер, помоложе, стрелковый, спросил меня, стрелял ли я когда-нибудь из пистолета Макарова.

Было дело, ответил я. На сборах. После пятого курса.

Значит, умеете?

Ну, в принципе дело нехитрое.

Тогда слушайте: на восемь секунд появляются мишени, числом пять. Ростовые. На расстоянии двадцать пять метров. Ваша задача — поразить их за это время. Вам дается пять патронов…

— Но ведь магазин пистолета Макарова вмещает восемь патронов… — перебил я тренера.

— А патронов пять, что непонятно?

И вот дали мне пять патронов. Я, как сумел, поместил их в магазин, а магазин вставил в рукоять пистолета. Ничего, справился.

— Курсант… То есть лейтенант Чижик к стрельбе готов!

— Готов пугать котов, — сказал кто-то из стрелков.

— Антифон наденьте, — подсказал тренер.

Надел.

Дослал патрон. Принял стойку Вивера. И стал ждать.

Мишени появились как бы внезапно. Но не внезапно, их появлению предшествовал скрип, так что у меня была маленькая фора.

Бах-бах-бах-бах-бах. Всё, патроны кончились. Никаких контрольных выстрелов.

— Чижик стрельбу закончил, — доложил я. Снял антифон, извлек из ушей беруши.

Итогами стрельбы стрелок остался доволен. Сойдёт для штатского. Все пять мишеней поражены. Если бы потренироваться, то из меня мог бы выйти толк. А так есть дефекты. Ни одного выстрела в центр мишени, все по периферии.

— Ну, я же не спортсмен. И стреляю редко. Раз в год, или два, — стал оправдываться я. — Для меня и этот результат — достижение. А что не в центр мишени… Во-первых, на нападающих могут быть бронежилеты. Во-вторых, если пуля попадет в колено, или в голову, мало не покажется. В третьих, нужно ведь и в живых кого-то оставить. Для допроса, для проверки, на развод. А если всех положить, потом гадай, откуда взялись, кто их послал, ну, и тому подобное. В-четвёртых, выбирать не приходится, это же не просто мишени, это вооруженный противник, и он не смотрит на тебя, а стреляет. Цейтнот! А в цейтноте все средства хороши, — стал по-студенчески оправдываться я, и, похоже, оправдался. Больше вопросов ко мне не было.

И только на пути домой Ольга спросила:

— Ты сердишься, Чижик?

— Я боюсь, — честно ответил я. — Когда противник не знает, что я вооружен и опасен, у меня есть шанс. У нас, — поправился я. — А если знает, то шансов нет. Теперь они знают.

— Так это же не враги, а наоборот, это Особый Отряд.

— Особый отряд? В каком смысле особый?

— Секретный. Ты, Чижик, к девятому управлению приписан, так?

— Так точно.

— Комитета госбезопасности?

— И это верно.

— А особый отдел — это милиция. Эм Вэ Дэ. Нельзя все деньги прятать в один валенок. Здоровое социалистическое соревнование на пользу всем.

— Ну, разве что соревнование, — сказал я, и успокоился. Для вида.

На самом же деле причин для покоя нет. За рулем Ольга, штурман — Надежда, и мы мчались на все сто. Километров в час, в смысле. Шоссе здесь в две полосы, машин мало, вот и хочется показать удаль. Сто, сто десять, сто двадцать…

Но не это тревожило меня. Ну, ладно, МВД, пусть. Но зачем им знать, на что я способен, зачем? И неужели они ничего не слышали о моих прежних… как бы это выразится… достижениях?

Может, и не слышали. «Девятка» делиться сведениями с конкурентами не станет. Она и с не конкурентами делиться не станет. Что происходит в «девятке», в «девятке» и остаётся.

С другой стороны, опасность часто грозит не от троцкистов, не от недобитых фашистов, а от криминала, причем криминала мелкого, шпанки. И тут милиция сработает лучше госбезопасности — у неё и агентура есть в этой среде, и глаз намётан, цап-царап, и ваших нет.

А, главное, что может чижик, оказавшись между волком и крокодилом? Взлететь повыше на веточку, спрятаться в листве, молчать. Больше ничего.

Мне хотелось домой. Переодеться. Мой спортивный костюм пропах порохом, а я этого не люблю. Невесёлые ассоциации. Придётся отдавать в химчистку.

И сам я порохом пропах.

С приближением города скорость падала, а уж по улицам столицы мы вообще ехали скромно, выстаивая перед светофорами и пропуская пешеходов там, где они хотели пройти. Пешеходы в Москве светофорами не очень-то стесняются. Идут, когда им нужно. И куда. Особенно на окраинах. Ближе к центру милиция штрафует. И улицы широкие. И подземные переходы есть.

В Чернозёмске тоже есть два подземных перехода. Но вид не тот. Совсем. Обсыпались, из ступенек проволочная арматурка проглядывает, так и норовит зацепить прохожего за ножку. Нет пока в Чернозёмске культуры подземных переходов.

Пока я размышлял о различиях столицы и провинции, мы добрались до дома.

В подъезде теперь полноценный пост, с дежурными сержантами. При оружии. Как хорошо, что бдительнее стало!

Душ, переодевание в свежее — и мир заиграл новыми красками. Девочки вызвали служебные машины, им нужно в издательство. Руководить и направлять. А я решил навестить Спорткомитет. Пора, пора потихоньку собираться в путь-дорогу. Варить вкрутую яйца, запасаться сухарями, пакетированными супчиками, плиточным чаем, кипятильником на 250 ватт, не мощнее, чтобы в гостинице пробки не вылетали. И прочие необходимые в заграничной командировке вещи уложить. Валюту сейчас выделяют столько, сколько положено по приказу от 1971 года, а ведь на Западе страшная инфляция! Капиталисты мало того, что присваивают произведенную трудовым народом прибавочную стоимость, так они и деньги, которыми расплачиваются с народом, обесценивают! Добрые люди в помощь командировочным даже самодельную, никем не утвержденную памятку написали, что брать с собой для экономии валюты, как готовить суп в цветочной вазе, и тому подобное. Написали, размножили на «Эре» и продавали по три рубля. Недолго продавали: чей-то возмущенный разум вскипел и сообщил Куда Следует. Теперь переписывают от руки.

Меня это, конечно, не касается. Пока не касается. Средства имеются в достатке. А вот придётся закрыть зарубежные счета, как я тогда запою?

Драматическим тенором. 'Куда, куда вы удалились… Обычно исполняет тенор лирический, но в связи с обстоятельствами даже великий Козловский не выдержал бы. А Шаляпин и не выдержал. Взял, да удалился. Куда? Туда. Чем вызвал законное негодование Владимира Владимировича:

Или жить вам,

как живёт Шаляпин,

раздушёнными аплодисментами оляпан?

Вернись

теперь

такой артист

назад

на русские рублики —

я первый крикну:

— Обратно катись,

народный артист Республики!

Действительно, обидно. У Шаляпина — деньжищи, а у Владимира Владимировича не то, чтобы вовсе нет, но приходится экономить, чтобы привезти чужой жене автомобильчик из-за границы.

Интересно, а если бы Владимиру Владимировичу предложить «Волгу — 24» вместо его «Рено Торпедо»? Мотор в сто сорок лошадок или около того, просторный салон, яркие фары, плавный ход на ста двадцати? Махнём, а?

И где бы Маяковский разгонялся, до ста двадцати?

Я ехал по Москве, и воображал, что рядом сидит Владимир Владимирович.

Сидит, и декламирует:

Деньги,

товарищ,

Неси в сберкассу!

И тебе

спокойней,

И рабочему классу!

Владимир Владимирович и работал много, и зарабатывал много. Раз в тридцать больше какого-нибудь советского служащего. Но бился с налоговой инспекцией за каждую копейку. Никак не хотел отдавать заработанные напряжением собственных нервов деньги на благо социалистического государства.

Так то он, гений всех времен, гуляка и повеса.

— Владимир Владимирович, а почему вы застрелились? — спросил я попутчика. Вопрос, пожалуй, бестактный, но когда ещё предоставится случай.

— Поживёшь с моё, поймёшь, — ответил кумир миллионов. И медленно растворился, не оставив после себя ничего, кроме стихов лесенкой. Не по нраву пришёлся вопрос.

Или просто не захотел расстраивать?

У здания спорткомитета на клумбе работали садовники. Человека два. И трое то ли из начальства, то ли проектанты. На будущий год клумба должна будет изображать олимпийскую символику — переплетение колец, Мишку и высотное здание, так написано в сегодняшнем «Советском Спорте». А готовить нужно уже сейчас. Прежде, чем сажать, следует выкопать. Такая вот повестка дня.

Миколчук встретил меня мало сказать приветливо, нет. Радость, воодушевление, готовность по первому зову своротить горы — вот что я читал на его лице. Как не прочесть, если написано преогромными буквами, как заголовок передовицы в «Правде». Он даже с кресла вскочил, и встретил меня чуть ли не на пороге кабинета. Встретил, проводил до самого стола, усадил сбоку, а сам сел напротив, мол, мы здесь одной крови, и на равных. Он и я.

Речь завел исподволь: как здоровье, как настроение. Я ответил, что здоровье моё — хоть в Антарктиду отправляйся на зимовку, а уж в Берлин и подавно можно. А настроение, не отставал Миколчук. А настроение осеннее. В смысле? В смысле — готов к битве за урожай.

Миколчука ответ порадовал. Он прямо-таки расцвел, словно на дворе май, а не сентябрь.

— Битва — это хорошо, битва — это именно то, что нужно, — сказал он.

И мы стали обсуждать детали.

— Наша команда, Михаил Владленович, будет размещена в замечательной гостинице, Hotel Stadt Berlin, — произнес он с гордостью. Явно тренировался Адольф Андреевич. — Это вроде нашего Интуриста, высший класс. Небоскрёб!

— Сколько добираться до игрового зала?

— Около получаса. Нам выделят автомобиль, и на нем мы будем перемещаться через КаПэПэ, в Западный Берлин.

— Нам?

— Да, я тоже буду вместе с делегацией в Берлине.

— Очень приятно.

Я не очень-то и кривил душой. На пол-румба, не больше. С Миколчуком я уже выезжал и на финал матча претендентов, и в Багио. Работать можно, а это главное.

Делегация наша большая — ну, относительно. Геллер, Доломатский и Макаревичев — шахматисты. Мне лично достаточно и Ефима Петровича, но матч — дело общественное. Нужно готовить молодежь. Пусть подышат воздухом вершины. Доломатский и Макаревичев как раз и были молодежью, хотя Макаревичев старше меня на год. А Доломатский младше, да.

Кроме шахматистов, входят в делегацию и переводчики в штатском, Иванов и Смирнов, входит и врач Григорьянц, тоже в штатском, и… Алла Георгиевна Прокопенко, тренер общефизической подготовки. Вот уж сюрприз!

— Её настоятельно рекомендовали ваши постоянные тренеры, Ольга Стельбова и Надежда Бочарова, — как мы могли отказать?

Действительно, как?

Девочки со мной не поедут. Будут навещать, от Москвы до Берлина два часа лёту, но у них своей работы много. Нет, если нужно, мы, конечно, готовы, сказали они. Как я мог настаивать? Они только-только обживаются в «Молодой Гвардии», у них и в самом деле ответственнейший период.

Но Алла Георгиевна…

Пусть. У нее же папа — большой генерал в группе войск в Германии. Поддержит, если что. Шутка.

И тут неожиданно (ага, конечно) зашёл Павлов.

— Поздравляю, поздравляю! — сказал он.

И поздравил: мой рейтинг достиг рубежа две тысячи восемьсот. У Фишера на пять пунктов меньше! А у Карпова на пятнадцать! Ура!

Потом пожелал мне победы. Безоговорочной! И под конец сообщил ещё одну приятную новость: командировочные мне, Михаилу Чижику, будут идти по сетке заместителя министра!

Я выказал признательность. Ценит, ценит государство шахматистов, и создает им все условия.

О призовых ни Павлов, ни Миколчук не сказали ни слова.

Интересный симптом. Впрочем, медведь не убит, медведь ждёт меня.

Ждёт и облизывается.

Глава 15

8 сентября 1979 года, суббота

Уха на берегу реки

— И что это такое вообще, «общество трезвости», с позиции обыкновенного гражданина? Кто будет его членами, и что они собираются делать? Не пить?

— Разве плохая цель? — ответил Андрей Николаевич.

Он, нынешний Председатель Президиума Верховного Совета СССР, будучи простым первым секретарем обкома, выпивал, и выпивал немало. А потом прекратил, стал заниматься физкультурой, соблюдал диету — и резко пошел ввысь. В стратосферу. Государству нужны здоровые, энергичные и трезвые лидеры. Заводу нужны здоровые, энергичные и трезвые рабочие. Селу нужны здоровые, энергичные и трезвые колхозники. Литературе нужны… и так далее, и так далее, и так далее.

— Эта цель пассивная: не делать того-то. Ну, хорошо, собралось такое общество, человек пять или двадцать, сели за круглый стол, и не пьют. Пять минут не пьют, десять минут не пьют, а дальше, дальше-то? Расходятся до следующей встречи?

— Можно о книгах поговорить, или в шахматы поиграть, — безмятежно сказал Андрей Николаевич.

Мы сидели на берегу реки Красавки и рыбачили. Река впадает в озеро Красивое. Небольшое озеро, не Байкал и не Ладога, но и крохотным его не назовешь. Однако на картах ни реки, ни озера нет. На обычных картах, для населения. Для нашего населения. Место это не простое, населению путь сюда заказан, потому рыбы в реке преизрядно — теоретически. Но она пока не клевала, рыба. Верно, присматривалась.

Интересно, а на той карте московской области, что я привез из Австрии, они есть, река и озеро? Карту (и подробный план Москвы) я купил в обыкновенном киоске на вокзале в Вене. Купил и привез в СССР. План нам, провинциалам, очень помогает, когда прикидываешь, как проехать туда или сюда, Штурман — обыкновенно это Лиса — смотрит в план и командует: налево, направо, прямо… С нашими, московскими планами это не работает, можно заехать черт знает куда. Верно, их, планы и карты, корректируют. Как обычно. Для введение в заблуждение шпионов и диверсантов.

— Если собираются для игры в шахматы, это будет шахматный кружок. Или шахматный клуб. Поговорить о книгах, а то и обменяться ими — книжный клуб. Любителей фантастики, к примеру. О кулинарии — кулинарный клуб. И люди туда потянутся по желанию. Ну, те, кому интересно. Воля ваша, Андрей Николаевич, но вообразить, что кто-то своей охотой пойдёт разговоры разговаривать о вреде пьянства, не могу. Оно, конечно, распоряжение сверху, и всё такое… В каждом райисполкоме выделят комнатку для руководителя местного отделения общества трезвости, на каждое предприятие придёт бумага обеспечить поголовное участие, напечатают членские билеты, наштампуют значки, будут собирать взносы, по сорок копеек в год, или даже по пятьдесят, но всё это будет скучно и уныло. Вроде друзей природы или общества охраны памятников. Были у нас такие общества и в школе, и в институте. Мелочь сшибали, а больше и вспомнить не о чем.

— Что ж, по-твоему, такое общество и не нужно совсем?

— Скажу так — я такому обществу совсем не нужен. Посмотрит на меня крепко выпивающий работяга и скажет: что ты, мил человек в моей жизни понимаешь? А ничего ты в моей жизни не понимаешь! Ты в городе живёшь, в самой Москве, по тротуарам ходишь, сортир чистый, вода, хочешь — горячая, хочешь — холодная, мечта! А я на тракторе от зари до зари, шум, гарь, пыль, приду домой — всего аж трясёт. Трактор за окном, завтра спозаранку снова в поле, и ведь до смерти не переменится, хоть плачь, хоть кричи. А выпью стакан — и отпускает. Два часа человеком себя чувствую, а потом засыпаю. Потому для нас, для рабочего класса, водка ли, вино или первач — это жизнепримиряющее средство. Скажет работяга, и посмотрит на меня с жалостью, что с дурачка взять, кроме взносов…

Чем хороша рыбалка? Неспешностью. Сидим на берегу, смотрим на поплавки. Сопровождающие неподалеку, позови громко — прибегут, но тихого разговора они не слышат. И мы никого не слышим. После Москвы тишина непривычна, в Москве даже заполночь город гудит, как гудит телеграфный столб, если прижаться к нему ухом.

А здесь тишина. За тишиной мы и приехали, на тишину Стельбов меня и пригласил. Внезапно, без предупреждений. Пригласил и прислал машину, почти такого же «козла», что стоит в Сосновке, в гараже, ждёт меня.

А я всё не еду.

И потому говорим мы неторопливо, без жара, словно рассуждая, чем лучше смазывать сапоги, дёгтем или смальцем, при этом не имея ни малейших намерений не то, что смазывать, а и покупать сапоги.

— Значит, не горишь желанием? — так же спокойно спросил Стельбов.

— Не горю, — ответил я.

Андрей Николаевич сватает мне общество трезвости. Всесоюзное. Общество, понятно, организация общественная, как масляное масло, но должность номенклатурная. Самая ничтожная номенклатурная должность в негласной табели о рангах перевешивает моё чемпионство. Да любое чемпионство, будь ты хоть трехкратным победителем Олимпийских игр. А председатель ВОТ, Всесоюзного Общества Трезвости, это не ничтожная должность, отнюдь, предложение Андрея Николаевича более чем щедрое.

Но это не для меня. Сидеть на скучнейших и бесполезных собраниях, пусть даже и в президиуме (в президиуме хуже, весь на виду), сочинять скучнейшие и бесполезные бумаги, два раза в год ездить в правительственные санатории второй категории, и в конце пути, выйдя на персональную пенсию, получить «Знак Почета»? Это я не придумал, это мне рассказал Виктор Луи, разбирающийся в подобного рода лабиринтах.

Хотя, конечно, Андрей Николаевич может поспособствовать, и через пять лет, или около того, меня назначат на должность замминистра, А через десять, скорее, через пятнадцать, стану совсем большим человеком: возглавлю комсомол, например. Или профсоюзы. Если буду себя вести правильно. И если звёзды будут ко мне благосклонны. А, главное, если к тому времени Стельбов останется в силе.

Встраиваться в систему — хорошая стратегия. Но только мне не подходит. Чижик, чижик, стань рыбкой! Морской царь тебе пособит, плавники подарит, жабры, место выделит сытое, безопасное.

Но глупый чижик хочет летать, петь свои глупые песенки. Он же из певчих птиц! А под водой разве попоёшь? Под водой молчать нужно, набрать в клюв воды, и молчать, такие уж правила в рыбьем царстве-государстве. Так что за приглашение, морской царь, большое вам гран мерси, но мы с огромным сожалением вынуждены отклонить ваше потрясающее предложение.

А Морской Царь, похоже, ничуть и не расстроился. Он, быть может, даже на это надеялся. Он на пять ходов вперед видит, это как в шахматах: противник предлагает пешечку, предлагает в надежде, что я жертву не приму, решив, что она, пешечка, отравлена. Она и в самом деле отравлена, но отказ от принятия жертвы ведёт к серьёзнейшим осложнениям. Так что выбор простой, «оба хуже». Разве что ответная жертва переломит ситуацию?

Сидим, купаем червячков. Нет-нет, а поплавок вдруг поведёт в сторону, или притопит на мгновение, но это более для поддержания энтузиазма. У меня за всё время три ершика-недомерка, которым я тут же дал вольную, пусть гуляют. Добрый я, добрый. Почти как Пушкин, написавший оду «Вольность», и за то по распределению уехавший из слякотного холодного Санкт-Петербурга на Юг, в благословенные Кишинёв и Одессу, где тепло, где солнечно, и люди приветливы. Вольность-то вольностью, но, став владельцем крепостных, двухсот душ или около того, никому он вольную не дал. И Тургенев крепостное право клеймить клеймил, а воли мужичкам нет, не давал. И Лев Толстой не давал, и все остальные. Никто из певцов свободы не облагодетельствовал своих крестьян, ни с землею, ни без земли. А я ершей — сразу, без разговоров, ступайте, гуляйте на просторе!

И благодарности не жду. Не благодарности ради, а просто по душевной склонности творить добро.

Андрей Николаевич же поймал краснопёрку на сто пятьдесят граммов, приблизительно. И отпускать не стал, сказал, что на даче у него завёлся кот, сиамец, это среди котов как ахалтекинский скакун среди крестьянских лошадушек, сиамца и побаловать не грех.

Я подумал, что и чижика Андрей Петрович может скормить котику запросто. Если сочтёт нужным. Никаких сантиментов не существует!

Ближе к ночи развиднелось, тучки убежали, и луна, поднявшаяся над озером во всей красе, дала сигнал: пора бы и поужинать.

— Ушица будет знатная, — прочитал мои мысли Стельбов. Или сам проголодался, что вернее. Орлам мысли чижиков вряд ли интересны.

— Ушица? — делано удивился я, вытаскивая четвёртого ёршика, чуть поболее предыдущих. — С этого мальца?

— Этого? — Стельбов повернулся ко мне, пытаясь разглядеть улов. Делая вид, что пытаясь. Сумерки, разбавленные лунным светом, сводили попытки на нет. Добро бы щука в метр, или хотя бы в локоть, а ёршик в полпяди — его и при солнечном свете смотреть ни к чему. В речку его, в речку!

— Этого, — подтвердил я.

— Таких на уху сотню нужно, — сказал Андрей Петрович, — и то лишь для почина. Нет, уху, тройную московскую уху готовить мы будем из резерва.

— Меня смущает это «мы», — признался я. — Никогда не готовил ухи, ни тройной, ни двойной, ни даже одинарной.

— Я готовил. Раньше. После войны. Наловишь в озере рыбки, гранатой, и готовишь. Есть-то хочется. Горсть пшена, луковичка, зелень, какая найдется. Вку-у-усно, — протянул он с предвкушением.

— У нас есть горсть пшена? — спросил я.

— У нас есть всё. Готовить уху будет Володя, он хоть и молод, а толк в ухе знает, потомственные рецепты, от дедушки. Да он и готовит уже, видишь, костёр горит и светит? Настоящую уху на костре готовят, это первый секрет! На речной воде, это второй секрет.

— На речной? — с сомнением спросил я.

— Не бойся, тут вода чище водопроводной, пробы постоянно берут. С чего ей грязной-то быть, воде?

Ну, с чего, с чего… Промышленных загрязнений нет, а естественные? Нематоды, трематоды, мир паразитов велик и многообразен.

Хотя… Тройную уху готовят долго, никто не уцелеет в кипящем котле.

Костёр в ночи был виден далеко. Манил.

— Да, небогат улов, — сказал Стельбов, глядя на красноперку в ведёрке. — Даже странно. Обычно здесь клёв — обо всём забудешь.

— Как у Белой скалы?

— Какой Белой скалы? А, вспомнил. Или там Чёрные камни были? Нет, здесь клёв натуральный, без обмана. Зачем обманывать самого себя? Рыба тут есть, много рыбы. Просто сегодня бастует она, рыба. Видно, погода меняться будет.

Я смотрел на небо и гадал, как она будет меняться, погода. Вернётся ли тепло, или осень — это всерьёз и надолго, до самого до декабря?

Других дум не было. Свойство рыбалки — вытеснять абстрактные тревоги, подменяя их заботами пустячными, но насущными. Я не крестьянин, живу в тепле, живу в сытости, какое мне, собственно, дело, когда придёт осень? Но рыбалка пробудила задремавшие инстинкты добытчика и выживальщика, и вот я озабоченно гляжу на лунную дорожку, что ведёт сначала в реку, а потом и в небо, и прикидываю: не придётся ли мне пройтись по ней, по лунной дорожке?

Придётся, рано или поздно. Но я не спешу, нет.

Подошел охранник, из младших по званию. В штатском, понятно. Подошёл и доложил, что ужин готов, и не изволит ли барин отведать ушицы? Ну, не совсем такими словами, но доложил.

— А это… Вечернюю принёс?

— Так точно, — ответил охранник, и из сумочки, что была у него в руках, достал флягу и завернутый в вощаную бумагу бутерброд: хлеб и малосольный огурчик.

Не понравилось мне это настолько, что скрыть неудовольствие я не смог.

— Мне доктор прописал, — стал оправдываться Стельбов. Не передо мной, что ему мнение чижика. Перед собой. — Главный наш специалист по сердцу, Евгений Иванович. Пятьдесят граммов, по мнению науки, укрепляет здоровье и продлевает жизнь! — и, не дожидаясь моего ответа, не нуждаясь в нём, он кивнул молодому охраннику. Тот отвинтил крышечку фляги, налил в неё содержимое, судя по всему, «Зубровку», и подал Стельбову. Без поклона, но как бы и с поклоном.

Не нравится мне это. Совсем не нравится. Не потому, что Андрей Николаевич вернулся к алкоголю, в конце концов, кому быть повешену, не утонет. Не нравится мне совмещение обязанностей. Если ты охранник, то и охраняй, если ты официант, обслуживай. А так, как сейчас, два в одном — никуда не годится. Охрана, готовящая принципалу уху — плохая охрана, даже если уха готовится по тайному семейному рецепту.

— Точно не хочешь? — спросил меня Стельбов.

— Точно не могу, — ответил я, и подсечкой сбил Андрея Николаевича с ног. Ловко получилось: во-первых, девочки меня чему-то, да научили, во-вторых, Стельбов этого совершенно не ждал. Врасплох я его застал.

Стельбов упал в одну сторону, сам я прыгнул в другую. Как смог, так и прыгнул, не обессудьте. Сместил цель. Секунду, а выиграл. Припал на колено, правое, и начал стрелять.

Сколько их там, под водой, не знаю. Ну да, лунная дорожка заволновалась, пузырьки поднимающегося воздуха образовали другие дорожки, скорее, стёжки. А высунулись из воды двое. Стреляют из автоматов, на вид странных, и звук непривычный. Какие-нибудь особые автоматы, подводные. Вот и оставались бы под водой. А раз высунулись, то высунулись.

Два человека — четыре патрона. И хватит. Экономика должна быть экономной. Вдруг ещё полезут?

А охранник чего-то не помогает. Не стреляет.

Я оглянулся. Вот оно что: он прикрыл Стельбова собой. Своим телом. И принял на себя пули, летевшие в Андрея Николаевича.

Сам Стельбов не пострадал. В крови, но это кровь охранника.

Слышу — бегут к нам. Повара-охранники.

— Кричите, — сказал я Стельбову.

— Что кричать?

— Что диверсанты в реке. А то сгоряча убьют нас.

Стельбов и закричал. И о диверсантах, и о другом. Народным языком, для доходчивости. Закричишь, если жить хочется.

Прибежали, подняли суматоху, стали палить по воде. Эх, туда бы гранату! Лучше восемь! Напугали бы точно, а пистолетная стрельба в воду — ну, может, демонстрируют огневую мощь? И даже из автомата постреляли. Один автомат на всю братию. Чем богаты.

Старший, майор Вареников, хотел отобрать у меня пистолет. Нашёл злодея. Ага, щас.

И я был близок к тому, чтобы майора того… Но тут вмешался Стельбов, остановил Вареникова, остановил жёстко. По морде остановил. И послал доставать тела из воды, пока течение не унесло в озеро. Вообще он быстро сориентировался, Стельбов, стал командовать, распоряжаться. Ну, правильно. Кому ж еще распоряжаться, как не старшему по должности? На Вареникова надежда плоха.

Пока майор и двое его подчиненных бултыхались в реке, подъехал «УАЗ». Один из трёх, что были задействованы на пикнике. А остальные автомобили? А остальные автомобили сейчас подгонят. Водители-то здесь, прибежали на стрельбу. Вот назад дойдут, заведут — и подгонят.

Дожидаться остальных Стельбов не стал. Впереди водитель и автоматчик, позади мы со Стельбовым — и по газам.

Едем. Андрей Николаевич ругается. Бардак, мол, всё прогнило, всё обветшало, всё расползается по швам, и подмётки картонные.

Я, понятно, молчу. Держу пистолет, и молчу. Стельбов косится на меня, но, вижу, доволен: пистолет-то направлен вперёд. Начнет водитель чудить, или автоматчик — долго не почудят. Верить никому нельзя, ну, кроме меня. Меня Стельбов давно знает. Со школы. С моей школы. Ну, и вообще… Я ему, можно сказать, жизнь спас. Я и тот охранник, который прикрыл Стельбова телом. А остальные? Остальные уху дегустировали. В самом деле, бардак. Откуда только берутся такие? Блат, блат и блат. Пришел Андропов — набрал своих. Может, не совсем своих, а родных и близких окружения: служба в «девятке» — это престиж, это близость к начальству, это чины и звания в ускоренном порядке. Пришел Суслов… Сколько в девятке случайных людей? Четверть? Треть? Половина? Да взять хоть бы меня — что я знаю, что умею? Да ничего. Почти.

И что будет делать Стельбов? Устраивать в «девятку» верных? Верные-то они верные, но одно дело уху готовить, другое — предупреждать покушения. Именно предупреждать. Сегодня Стельбова спасло чудо.

До Москвы мы доехали без происшествий.

Авторское отступление

В те далекие времена большинство граждан СССР были уверены, что покушения и убийства лидеров стран — это там, далеко, в Америке. А у нас всё чинно, всё благородно. Ну, умирают порой люди, так это закон природы, рано или поздно умирают все.

Но в конце семидесятых — начале восьмидесятых умирать стали уж больно кучненько. 1978 год — Кулаков, 1980 год — Косыгин, 1982 — Суслов и Брежнев, 1983 год — Подгорный, 1984 год — Устинов и Андропов, 1985 — Черненко. И это только самые-самые, чьи портреты мы носили на демонстрациях, чьи фамилии вбивались в головы перечислением в программе новостей. Умирали люди и поменьше, к примеру Щелоков, министр внутренних дел, отстраненный от должности в 1982 году, и застрелившийся в 1984 году, как говорили, из пистолета и, для верности, еще и из ружья.

Наверху, вокруг заветного места, борьба шла нешуточная, и не прекращалась ни на минуту. На поверхность всплывало лишь то, что утаить было невозможно — покушение на Брежнева в 1969 году и инцидент 1982 года в Ташкенте. Но это лишь малая часть в истории покушений. У нас не Америка, да. Возможности для сокрытия десакрализирующих власть событий несравненно больше.

Глава 16

20 сентября 1979 года, четверг

Польский опыт в Берлине

— Нам всем нужно помнить, что мы представляем Родину. Великий Советский Союз, — сказал Миколчук.

Все промолчали. Ясно и без слов: каждый наш шаг, каждое наше слово будут и записаны, и оценены, после чего сделают соответствующие выводы.

Отель, в который мы заселились, рассчитан на иностранцев, следовательно, все его работники, от горничной до директора, работают на госбезопасность, это настолько очевидно, что и обсуждать не стоит. И тот факт, что Германская Демократическая Республика — страна социалистическая, страна братская, не повод расслабляться, напротив, мы просто обязаны вести себя безукоризненно, являя пример для наших немецких друзей. И, конечно, помнить, что госбезопасность Германской Демократической Республики и госбезопасность Советского Союза работают рука об руку, и каждый промах, допущенный в Берлине, немедленно станет известен в Москве. Случись что, оргвыводы последуют незамедлительно. Так следовало из инструктажа, одного из многих, которыми не обделили нашу делегацию. Для кого они проводились? Для переводчиков в штатском, Иванова и Смирнова? Для врача Григорьянца? Для самого Миколчука? Ой, вряд ли. Для меня? Да, конечно. Пусть я за границу выезжаю не в первый раз, но повторение — мать учения. Каждый советский гражданин не должен ни на секунду забывать, что Родина слышит, Родина знает. А измена Родине начинается с мелочей: сначала вышел из номера без галстука и небритый, потом не заплатил двадцать пфеннигов в общественном берлинском туалете, а под конец, при выезде, прихватил гостиничное полотенце! И всё, пропал человек! А уж завязывать отношения с иностранцами, и, особенно, с иностранками — это просто приговор. Шантаж, вербовка, и печальный конец: пройдёмте, гражданин!

— Ну, пора! — вздохнул Миколчук, и поднялся.

Встали и мы. Сейчас нас на посольском микроавтобусе отвезут в отель, и мы уже не сможем говорить вольно и без утайки. Не то, что здесь, на своей земле. Здесь, что на душе, то и вываливай, обсуждай, советуйся!

В посольстве мы провели без малого час. Ожидалось, что нас примет посол, Пётр Андреевич, но не сложилось — его срочно вызвали в Москву. И потому мы общались с атташе по культуре, товарищем Галюковским, что, конечно, тоже почётно, но всё же не то.

В отеле нами занялись на малых оборотах. Адажио, а не аллегро. И в самом деле, куда спешить?

Нас всех разместили кучненько, на двенадцатом этаже. Номер мне достался неплохой, но я решил покапризничать. Добивайся невозможного, учил меня Фишер, и ты увидишь, что невозможное возможно.

К тому же вот он, случай проверить Новое Секретное Оружие.

На самом деле не такое уж и оружие, и совсем не новое. Новое для меня, что есть, то есть.

Мой немецкий слишком чист, слишком стерилен, слишком безвкусен. Как дистиллированная вода. Отличная дикция, прекрасное произношение. Всё потому, что учился я преимущественно у берлинского радио — слушал дикторов, и нечувствительно им же и подражал. Меня поймёт любой немец, австриец, швейцарец, но то, что я иностранец, очевидно и австрийскому ребёнку: ведь в жизни никто не разговаривает, как диктор радио или телевидения. Сами дикторы не разговаривают, одно дело, когда ты перед микрофоном, совсем другое — когда на улице, в магазине, дома.

«Волшебная гора», книга, что я купил у букиниста, обогатила меня новыми словами и оборотами, вот я и подумал, что буду говорить, как говорил человек того времени. Немного старомодно, немного книжно, но пусть: я же не в разведчики собираюсь. Я собираюсь сотворить немецкую индивидуальность в голове советского человека.

После пикника я стал задумываться и грустить. Что это за жизнь, всё под пулями, да под пулями? Убьют ведь. Как убили Сергея Никифорова, русского, двадцати четырех лет, кандидата в члены КПСС, закрывшего собой Стельбова. Вот и всё, что я о нём узнал.

Прогоняя грусть, я зашёл в Дом Кино, где шла неделя исторического кино. Попал на фильм «Второй и последний», о кайзере Вильгельме. Искусствовед перед сеансом коротенько рассказал историю создания: фильм снимали в сорок четвертом году, в Германии, и, несмотря на войну, вышло очень даже неплохо. Играющий Вильгельма Второго, Карл Шлоссер, ответственно подошел к роли: изучал литературу, смотрел кинохронику, слушал грампластинки с речами кайзера, в общем, перевоплощался с немецким старанием. И, по мнению современников, ещё помнящим реального кайзера, это ему удалось.

И я решил тоже преобразиться. Нет, не в кайзера, а в артиста, играющего роль кайзера, в Карла Шлоссера. Симулякр, кажущееся изображение кажущейся луны. То бишь Вильгельма Второго, германского императора и короля Пруссии.

И я постарался. Фильм «Второй и последний» я посмотрел трижды. Нет, я не копировал Шлоссера, но кое-что перенял. Манеру речи. Пластику. Мимику. Кайзером Шлоссером я буду только тогда, когда говорю по-немецки, этого довольно.

Пришло время проверить, насколько успешна я воплощаюсь.

Осмотрев номер, я потребовал начальника отеля. Даже не потребовал, а повелел ему явиться. Незамедлительно! Вспомнил польский опыт, не без того.

Таких русских тут явно не ждали. И прибежал не директор, но его заместитель. Я поставил ему на вид неполное служебное соответствие: он мне (представить только, мне) предлагает жить в каморке для слуг! Какой позор для отеля! Какой позор для Германии! У вас есть револьвер? Надеюсь, вы знаете, что нужно делать в таких случаях?

Заместитель не застрелился лишь потому, что револьвера у него не было. Он робко попросил позволения воспользоваться телефоном, и через две минуты в номере был уже директор собственной персоной.

Я стоял у окна, и сокрушался:

— Позор, позор! Неужели трудно понять, что величие отечества (я сказал — фатерлянда) начинается с вас, с простых людей! И вами же кончается! — левую руку я спрятал за спину, а правой рисовал в воздухе хрустальный замок. Нет, не кайзер. Но что-то от кайзера есть. Директор проникся.

И вот я торжественно переезжаю. На тридцать третий этаж.

«Тридцать три коровы, тридцать три коровы», напеваю я, но молча. Про себя. Я и так поразил берлинцев в самое сердце, один мой чемодан несёт коридорный, второй — заместитель директора, а портфель я доверил самому директору.

Процессия привлекла внимание наших, и Миколчук вместе с Женей Ивановым так и застыли. Потом опомнились, но поздно — лифт отправился без них.

Новый номер, точнее, апартаменты я счел достойными себя. Три комнаты — гостиная, кабинет и спальня. Плюс ванная комната — с настоящей ванной, а не с одним только душем, как в номерах двенадцатого этажа. В этих апартаментах останавливался сам Дин Рид, торжественно возвестил директор отеля.

Дин Рид в плохом номере останавливаться не станет, Дин Рид себе цену знает, Дин Рид видел мир, и мир видел Дина Рида. Что годится Дину Риду, годится и мне. И я величаво наклонил голову. Беру.

После небольшой суеты меня оставили одного, но ненадолго: пожаловали Миколчук и Женя Иванов. Переводчик с польского, ага.

— Это… Это что такое, Михаил Владленович? — спросил с порога Миколчук, с трудом сдерживаясь.

— Заходите, заходите, — радушно позвал я. — Чувствуйте себя как дома. Желаете пива? Или, может быть, водочки? Наша водка, родная, «Столичная». Не стесняйтесь, раз уж пришли, — и я показал на бар, что стоял у стены. Там и в самом деле были и пиво, и водка, и кока-кола, но я велел поставить пару бутылок минералки, «боржома», а не найдется «боржом» — что-нибудь местное.

— Вы же понимаете, что такие дела необходимо согласовывать, — продолжил Миколчук.

— Это мой номер, — ответил я.

— Что — ваш номер?

— Вы спросили: что это такое. Я ответил.

— Но почему вот так?

— А как, Адольф Андреевич? Зачем ненужные сложности? Дело решилось сразу, и к моему удовольствию, чего же ещё надобно?

И я запел:

Когда взойдешь на Ленинские горы,

Захватит дух от гордой высоты.

Во всей красе предстанет нашим взорам

Великий город сбывшейся мечты!

И продолжил прозою:

— Тут хоть и не Ленинские горы, но дух тоже… захватывает. Только поглядите!

Вид и в самом деле шикарный. Тридцать третий этаж — это примерно сто метров от земли. Высоко сижу, далеко гляжу. Апартаменты выходят на западную, чего только не увидишь! Тут тебе и телебашня, и река Шпрее, и собор, и много-много чего ещё. Среди прочего — вид на Западный Берлин.

А прежний номер выходил на восток. Нет, тоже неплохо, но ни телебашни, ни собора.

Миколчук же смотрел без восторга.

— Это же дорого! Это очень дорого — такой номер! Я узнавал…

— Погодите, погодите! Не вы ли сказали, что у меня командировочные по министерской ставке?

— Да, но… Ведь у нас команда, и… — он замялся.

— Команда, хорошо. И что из этого следует?

— Деньги идут в общий котёл, так мы решили — не утерпев, подсказал Женя Иванов. Искренний он человек, переводчик Иванов.

— Мы — это кто? — осведомился я тем тоном, который обычно называют ледяным.

— Ну… Все! Все решили, коллектив — и Женя посмотрел на меня победно. Коллектив — это сила, не возразишь.

— Вот значит как, Адольф Андреевич? Интересно, интересно…

— Иванов не в курсе, — Миколчук посмотрел на Женю как на таракана, вдруг выползшего на стену апартамента-люкс. Испортил впечатление, раскрыл секрет. — Речь о другом: режим экономии включен для всей нашей команды. Таково распоряжение Спорткомитета.

— Распоряжение?

— Предложение, — поправился Миколчук. — Но я не думал, что вы против экономии.

— Я не против, Адольф Андреевич, как можно. Я только за.

— Вот видите, — Миколчук явно обрадовался. Бодаться со мной ему не хотелось, не тот случай.

— Вижу, — и я взялся за телефон. — Коммутатор? Мне международный, по экстренному тарифу, — и я продиктовал номер. По-немецки, естественно.

Женя Иванов немецкий знает. Примерно на уровне учителя немецкого языка в обыкновенной школе. Чуть лучше, чуть хуже. Миколчук… тоже, наверное, знает. Но подзабыл. К тому же я говорил быстро, отрывисто, на императорский манер. Вернее, на манер Шлоссера. И потребовалось время, чтобы уяснить, куда я звоню.

Телефонистка сообщила, что абонент на проводе. Славно, славно работают телефонистки в Германии!

— Сергей Павлович, добрый вечер!

— … .

— Да, это я, Чижик.

— … .

— Нет, долетели прекрасно, и устроились отлично. Готов дать бой! Но возник один вопрос, вернее, одно предложение.

— … .

— Насчет режима экономии. Нет, номер у меня превосходный, апартаменты, роскошный вид из окна, и вообще… Но, похоже, для нашей делегации это дорого. А в том номере, что по карману, мне неуютно. Неловко. Стесняет мою шахматную мысль. Корреспонденты будут приходить, друзья будут навещать, Дина Рида думаю позвать, а куда звать? Эконом-класс, он и есть эконом-класс, Дину Риду станет обидно, да и мне тоже. За державу обидно, и за себя.

— … .

— Нет, мое предложение решает все проблемы радикально, Сергей Павлович! По условиям матча организаторы представляют мне и двум сопровождающим номера в гостинице.

— … .

— Ellington Hotel Berlin, это в Западном Берлине. Нет, я там не был, но, уверяют, вполне приемлемые номера. Для меня так и лучший. Главное, до игрового зала рукой подать.

— … .

— Зато какая экономия! Оплачивают-то организаторы матча! А, главное, остальных можно отпустить домой, в Москву! Справлюсь без них, в шахматы ведь играют не числом.

— … .

— Хорошо, он как раз рядом, — и я протянул трубку Миколчуку.

Связь с Москвой была хорошая. Просто отличная. И то, что Павлов говорил Миколчуку, я прекрасно услышал.

А он чего ждал, Адольф Андреевич? Он ждал, что скромный советский интеллигент не жалуется, не прибегает к покровителям, а только благодарит за заботу? Так я не скромный советский интеллигент.

Миколчук вернул трубку. Я выслушал заверения Павлова, что все мои пожелания впредь будут выполняться беспрекословно. Ну да, в моем сегодняшнем положении я могу не только Миколчука на пенсию спровадить, но и Павлова тоже. Во всяком случае, сильно тому поспособствовать.

Только-только разговор с Москвой завершился, как в дверь постучали.

Директор и трое служащих. Директор лично принес две бутылки «боржома», один из служащих — осенний букет, второй — вазу фруктов, а третий — бутылку игристого рейнского вина.

— Hotel Stadt Berlin приветствует вас, господин Чижик, и надеется, что вы станете постоянным нашим гостем! — с полупоклоном сказал камрад директор.

— Каждый может ошибиться, — великодушно ответил я, — истинная сила духа заключается в том, чтобы признать ошибки, исправить ошибки, не допускать ошибок впредь!

Директор восторженно согласился. Покосился на бледного Миколчука и согласился ещё более восторженно, после чего, пожелав мне приятного времяпрепровождения, удалился вместе со служащими.

— Итак, товарищи, за работу, — сказал я. — Да, Адольф Андреевич, доведите, пожалуйста, до сведения всех, что я хочу их видеть в двадцать часов… — я посмотрел на свои часы, — в двадцать ноль-ноль по берлинскому времени в ресторане. Без опозданий.

Миколчук кивнул. Ага, приходит в себя, порозовел, глаза забегали. Это хорошо. Только инфаркта нам и не хватает.

— Женя, а вы, пожалуйста, к ужину раздобудьте мне телефон Дина Рида.

— Кого?

— Дина Рида.

— А это кто?

— Вот и узнаете заодно. Вы справитесь, Женя, я верю, справитесь.

И я, наконец, остался один. Для верности вывесил табличку «не беспокоить». Принял душ, накинул отельный халат, вернулся в гостиную и стал смотреть в окно. Окно здесь огромное, Берлин был у моих ног почти буквально. Да без всякого «почти», у моих ног, и баста. Солнце спряталось за тучку, и это хорошо, иначе бы слепило, а так всё видно прекрасно. Люди, автомобили, дома — как у Носова в Солнечном городе. Коротышки, с огурец. Отсюда ещё меньше, с крохотные грибы, опята. Не отвлекают. Смотри, любуйся.

Но я любоваться не стал. Взялся за газеты, купленные в вестибюле, «Junge Welt» и «Neues Deutschland».

О чём пишут? О визите Хонеккера в Москву. Товарищ Хонеккер встретился с главой государства товарищем Андреем Стельбовым и генеральным секретарем коммунистической партии Советского Союза товарищем Михаилом Сусловым. Обсуждались вопросы дружбы и сотрудничества наших стран.

Может, и мне обсудить вопросы дружбы? С Миколчуком, с Женей Ивановым, со всеми остальными?

Странная у нас ситуация. Не у меня лично, у всех. Благодарить и кланяться каждому, кто хоть на вершок выше тебя по положению. И даже не выше, а просто поставлен системой между тобой и ресурсом, и из своего положения на доске создает блокаду на всю оставшуюся жизнь. И не обойдёшь! В магазине ли, в конторе, в паспортном столе, в автосервисе тебе могут сделать так, могут сделать этак, а могут сказать, что нет леса, и не жди, не будет! Взять хоть нынешний матч.

Но я не стал брать нынешний матч. Не хотелось. А хотелось сидеть и сидеть, смотреть и смотреть на город, думая о…

Ни о чём не думая. Совершенно.

Я и не думал.

Спохватился лишь без четверти восемь. Это по местному времени, а по Москве без четверти десять.

Наскоро приоделся, и — в ресторан. Он здесь недалеко, одна минута на лифте. Вверх.

Поднялся, посмотрел на часы. Есть минута в запасе.

Ага, голубчики собрались. И это хорошо. Для нас организовали подобие банкетного стола, а, может, он и прежде тут был. На двенадцать человек. Правда, нас девять — я, Миколчук, трое шахматистов, два переводчика, врач и Алла Георгиевна. Никого не забыл? Никого.

При моем приближении все встали. Молодцы. Вижу, Адольф Андреевич провёл разъяснительную работу.

— Добрый всем вечер, — поприветствовал я собравшихся. — Как вам, вероятно, сказал наш технический руководитель, завтракаем и ужинаем мы здесь, в ресторане. Все вместе. Чтобы не потеряться, да. Обедаем — по обстановке. Завтраки оплачены, за ужины платит каждый за себя. Не жадничать! Экономить в меру! А, главное, ничего, слышите, ничего не готовить в номере. Если же вдруг такое случится — гранд амиго, центрифуго, на самолет и в Москву ту-ту немедленно. Это касается всех! Командировочные выданы не для того, чтобы над ними трястись, командировочные выданы, чтобы правильно питаться, и не позорить высокое звание советского человека готовкой супа в цветочной вазе! Ни-ни-ни! Никто не должен опозориться, ни вы, ни я!

Я знал, что говорил. И знал, что разговоры разговорами, а экономить всё равно будут. Но суп варить — это вряд ли. Проследят, и Миколчук, и Женя. Тут и следить нечего — после готовки номер пахнет несколько часов, либо гороховым супом, либо супом вермишелевым. Мы об этом ещё перед отлётом обсуждали: не позориться!

После ужина ко мне подошел Женя:

— Вот, Михаил Владленович, — и подал листок бумажки.

— Что это?

— Номер телефона Дина Рида! Я позвонил в общество немецко-советской дружбы, и там его выцарапал!

— Я был уверен, Женя, что вы меня не подведёте! А теперь мы пойдем, погуляем немножко. Это полезно.

— Вечером? По Берлину?

— Не волнуйтесь, Женя, Берлин — самая безопасная в мире столица. После Москвы, разумеется.

И мы погуляли полчасика.

В безопасности, да. Госбезопасность здесь на высоком профессиональном уровне.

Глава 17

21 сентября 1979 года, пятница

Дружба, фройндшафт

Кубик покатился по зелёному сукну, остановился. Четыре!

Алла Георгиевна, для нас просто Алла, застенчиво улыбнулась. Вспышки стали ещё обильнее, но её это не смущало: мгновения славы сладостны. Завтра фотографии появятся на страницах газет всего мира!

Анатолий сам бросал кубик. Решил собственноручно испытать судьбу. Поместил кубик в стаканчик чёрного дерева, потряс его — и выбросил кость.

Три!

В сумме, значит, семь очков. Нечет. Поэтому завтра, в первой партии, ему играть белыми, таковы условия жеребьёвки, проведенной столь необычным способом.

Алла виновато посмотрела на меня.

— Повезло — ответил я. — Последнюю партию буду играть белыми, а последняя партия, она самая важная в матче.

И Алла засияла.

На самом деле все партии важны, все партии нужны, а жеребьёвка — отличный способ привлечь внимание к событию. Вот организаторы и стараются.

После жеребьёвки — неофициальная часть. Присутствует пресса, радио, телевидение, артисты, футболисты… Бэккенбауэр был, со мной фотографировался. Или я с ним. Прямая телетрансляция, прямой радиорепортаж. Для Западного Берлина этот матч — событие значительное. Весьма. Даже шампанское подали. Точнее, игристое рейнское. На радость присутствующим. Я обошёлся минералкой, но не «боржомом»: Берлин, да не тот! Нет здесь боржома. Но есть вода «Сент Примус». Примус, так примус. Не аппарат для готовки пищи, а просто — Первый. Вкус… Вкус воды, разбавленной водой.

Скрипичный квартет наигрывал популярные мелодии, можно танцевать. Алла и танцевала. С Бэккенбауэром, и вообще, пользовалась успехом. Соломенные волосы, голубые глаза, симпатичное лицо, спортивная фигура. Идеальный нордический тип. И одета в оригинальный костюм клайпедской швейной мастерской. Могут у нас шить, могут.

В общем, весело получилось. Но всё кончается, закончилось и веселье. Пора расходиться и разъезжаться.

Мы на двух автомобилях. «Волга», ГАЗ-21, баклажанного цвета, и немецкий «Вартбург», ярко-оранжевый. Оба представило дружеское ведомство. Вместе с водителями.

«Волга» выглядит достойно и во вражеском окружении. Старомодно, но благородно. Мы с Аллой Георгиевной, «просто Аллой», украшаем собой заднее, барское сидение, а на облучке — неприметный водитель и Миколчук в костюме из пятидесятых. Нет, у него есть и другие костюмы, современные, хотя и консервативные, но здесь и сейчас важно блюсти традиции, так он объяснил Алле свой выбор.

«Вартбург», он попроще. Чувствуется, что его дело — везти, а форсу если нет, то и не надо. В «Вартбурге» на переднем сидении рядом с водителем Ефим Петрович, а сзади в необиженной дружеской тесноте врач в штатском и переводчики в штатском. Молодых шахматистов же решили поберечь, рано им ещё капиталистическим воздухом дышать, пусть в отеле сидят, иммунитет вырабатывают.

Мы ехали по улицам, вечерний Берлин дразнил рекламами, призывая купить то одно, то другое, а лучше сразу всё. Если деньги есть.

Но с деньгами худо. Нет, командировочные все получили, на жизнь скромную, но пристойную хватит. Но только в нашем, в Восточном Берлине. Марки ГДР, вот какую валюту выдали нам. А западногерманских марок не дали. Зачем нам западногерманские марки? До места игры и обратно нас довезут, перекус для троих (меня, Миколчука и Ефима Петровича) в буфете за счет организаторов, а остальные перетерпят. Им положено стойко переносить все тяготы и лишения. В крайнем случае пусть бутерброды берут с собой, но чтобы без запаха. Кусочек хлеба и кусочек бутербродного маргарина. И есть культурно, не чавкая!

Зато не будет соблазнов пойти в чуждый нам кинотеатр посмотреть чуждое нам кино, купить чуждую нам книгу, и просто сесть в чужое такси или автобус, пошляться по чуждому городу. Приехал, сделал дело, уехал.

Предполагаю, что у Адольфа Андреевича есть эн-зе в дойчмарках, на непредвиденные, чрезвычайные ситуации. Но зачем нам чрезвычайные ситуации?

Я, конечно, могу попросить у организаторов толику западногерманских марок в счёт призовых, но не хочу срамиться перед державами, мол, какой же он голодранец, этот Чижик. Да и незачем мне просить, у меня в Немецком Банке денег достаточно. Но сейчас банки уже закрыты, это первое, и набивать карманы на виду неимущих сотоварищей — не лучший способ укрепить командный дух, это второе. Конечно, я могу каждому выделить энную сумму на мелкие расходы, но… Но это не моя команда. Один Ефим Петрович — моя кандидатура, остальные — волею пославшего мя Спорткомитета. И волею других товарищей, понятно. Как без других товарищей? С ними спокойнее.

Пункт «Чарли» — вроде того самого игольного ушка для верблюда. Никакой враг не пройдет! Западноберлинские стражи работали спустя рукава. Глянули мельком в бумаги, и махнули рукой, мол, проезжайте! Другое дело — погранцы братской ГДР! И документы чуть не на вкус пробовали, и багажники проверяли! И в ту сторону, и в эту! Вздумай шпион спрятаться, даже самый крохотный, с мышку — непременно найдут! Такие в ГДР замечательные пограничники!

В отель приехали аккурат к ужину. Он, ужин, был, скорее, символическим: мешал адреналин, плюс канапе, маленькие, но во множестве, поглощенные во время фуршета. И игристое рейнское: пусть пустые, но калории. Я, положим, рейнского не пил, но три бутербродика скушал, не удержался.

— Завтра начинаем. Меня не тревожить, все вопросы решает товарищ Миколчук, — сказал я отрешенно. Пусть видят: главный я, Адольф Андреевич — врио. Решает текучку административного плана.

Вообще-то мне игры в «кто главнее» не нужны совершенно. Просто настроение скверное. Не злобное даже, а злобненькое. Причина на поверхности — переутомление.

Ужин вышел необременительный ни для желудка, ни для кошелька.

И я решил прогуляться, как и вчера. С Женей Ивановым, для надёжности и контроля. Сказал ему, что через двадцать минут встречаемся в вестибюле.

Двадцать минут — чтобы улеглась еда. И переодеться. В ресторан мы ходим при параде, чтобы не ронять честь советского человека. А на прогулку перед сном можно и нужно надеть что-нибудь спортивное. В моём случае — синяя динамовская олимпийка, с буквой «Д» спереди и «СССР» на спине.

Огляделся в зеркале. Болтается форма! ещё бы не болтаться, во мне сейчас шестьдесят один килограмм. До идеального турнирного веса не хватает девяти!

Сорвал я подготовку. Вернее, так получилось. То одно, то другое, то третье… В третьем классе, перед приёмом в пионеры, объясняли: пионерский салют означает «общественное выше личного!»

А ведь за матч потеряю ещё три-четыре килограммчика. Совсем лёгким на подъём стану. Налетит волшебный ветер, подхватит, и унесёт за океан, в далёкую страну Оз.

А я даже без Тотошки.

В назначенный срок я спустился в вестибюль. Лифты здесь шустрые, и с тридцать третьего этажа я спустился едва ли не быстрее, чем дома с восьмого.

Вместе с Женей меня ждала Алла. Сюрприз-сюрприз!

— Я тоже люблю гулять вечером, а одной мне страшно. Не прогоните?

Не прогнали, как прогнать?

И только подошли к выходу, как из лифта (лифт здесь открывается с бетховенскими звуками «К Элизе») выскочил доктор Григорянц.

— Тоже любите погулять перед сном? — любезно осведомился я (любезно не спрашивают, любезно именно осведомляются).

— Безусловно! Получасовая прогулка заменяет таблетку радедорма!

— А часовая — целых две, — поддержал я доктора. — Что ж, трое составляют консилиум, а четверо — и подавно.

И мы пошли группой, вчетвером.

Нет, я совсем не против своей компании. Особенно ночью и в чужом городе. Возможны провокации, твердит Миколчук, и я знаю, что это не пустые пугалки. Германия, конечно, в нашем лагере, лагере мира и социализма, но и здесь есть несознательные граждане, мечтающие о реванше и рисующие ночами мелом «88» на стенах и заборах. Не говоря уже об криминале, которого немного, но одинокому путнику много и не нужно. А когда вчетвером — это же совсем другое дело. Четверо — это прямо как мушкетеры! Женя и доктор Григорянц должны, думаю, иметь специальную физподготовку? Должны! Алла — мастер спорта по волейболу, а что такое волейбол? Мгновенная реакция и хлёсткие удары — это мне Пантера объяснила. Получается, я — слабое звено. Заграница, она и есть заграница, пистолет остался дома. Три-четыре подлых приёма я знаю, девочки научили, но одно дело тренировка, другое — улица. Ничего, может, ещё никого и не встретим.

Ночной Берлин похож на ночную Москву отсутствием ночной жизни. Хотя сегодня и пятница, завтра выходной, но на улицах малолюдно, автомобилей мало, заведений, где можно хорошо провести ночь, не видно. Возможно, и есть такие. А возможно, нет. Социализм!

И вот мы идём, Женя Иванов пытается шутить, Алла Георгиевна пытается смеяться, доктор Григорянц с интересом смотрит по сторонам, я тоже глазею.

Навстречу шумная группа, шесть человек, трое парней, три девицы, лет двадцати, двадцати двух. Идут, заняв весь тротуар. Ну, мы тоже.

Остановились друг против друга. Под фонарем — здесь их не так и много, фонарей. Нет сплошного светового пространства, экономят немцы.

Один из них ткнул пальцем в букву «Д» на моей «Олимпийке»:

— Что это?

Не совсем ткнул, палец остановился в вершке от груди. Один из подлых приемов, заученных мной, — схватить за палец и резко вывернуть на разгиб, вывихнуть, а удастся, так и сломать. Сразу, без угроз, без промедлений.

Но я вспомнил Тбилиси.

— Д — значит Динамо!

И тут началось! Парни завопили, девицы загалдели и полезли обниматься.

— О! Динамо!

Оказалось, болельщики, и сегодня берлинское «Динамо» победило «Магдебург». А вообще-то они студенты, физики и лирики.

Узнав, что мы из Союза, они очень мило спели хором по-русски:

Дружба, фройндшафт это корошо!

Дружба фройндшафт не запрещено!

Четыре раза!

Что делать? Пришлось ответить арией Тангейзера из первого акта. Ночь, место тихое, отчего бы и не спеть? К тому же я был в голосе.

— О, Вагнер, Вагнер! — и все зааплодировали. Сначала немцы, а потом уже и наши.

Мы немного погуляли вместе. Пели «Подмосковные вечера», «Катюшу» и — «Ленинские горы». Немцы начинали, мы подхватывали.

Увы, нам нужно было возвращаться.

— Товарищу Чижику завтра, то есть уже сегодня, играть важную партию, — по-немецки объяснил Женя. Как я и думал, немецкий у него академический. Почти школьный.

— О! Чижик! Чемпион!

И на прощание, уже на ступенях гостиницы, они очень мило спели:

Чижик, Пыжик, кте ты биль! На Фонтанке фотку пиль!

Я прямо растрогался.

Расстались по-приятельски, Алле даже дал телефон тот самый, кому я едва не сломал палец.

В номере я сидел в темноте, дожидаясь часа. Это в Берлине будет час, а в Сосновке все три. Время кошмаров. Лучше полчасика пободрствовать, зато потом спать спокойно.

Ночной Берлин подо мною как световая паутинка. Здесь реденькая, а дальше — густая. Западный Берлин электричества не жалеет, иллюминация, думаю, из космоса видна.

Понятно, заманивают, завлекают. Капитализм, ночная жизнь кипит, нехорошие излишества цветут пышным цветом, бегите к нам, будут деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин!

Я включил телевизор, опять советский, опять «Рубин», как в Польше. В экспортном исполнении.

По первой программе — «Aktuelle Kamera», это местное «Время». Рассказывали о визите Хонеккера. Сегодня он побывал в Ленинграде. Возложил венок на Пискаревском кладбище.

Переключил на западный канал. «Tagesthemen», опять новостная программа, эта побойчее, и о Хонеккере ни слова. Зато показали нас с Карповым! И Аллу тоже. Интересно, смотрит она телевизор, нет?

После новостей пустили американский фильм. С субтитрами. Ковбои преследуют негодяев, защищают справедливость, наводят верной рукой порядок. Только вот прямыми обязанностями, то есть скотоводством, не занимаются. Некогда, при такой-то жизни.

Ковбои быстро наскучили, видел один фильм — видел все, и я вернулся на канал ГДР. Ан нет ничего, кончилось вещание. Ну, правильно, трудовому народу необходим здоровый сон. Право на отдых, включая отдых от телевизора — великое завоевание социализма. А при безудержном капитализме телевидение местами круглосуточное, да не одна программа. Сиди и смотри, а думать не нужно, за вас думает телевизор.

И я решил подумать. Взять сегодняшний вечер, встречу с дружелюбными студентами, хорошо поющими русские и советские песни. Штази? Конечно. Без сомнений. Если «Катюша» и «Подмосковные вечера» студенты знать могут, это международные шлягеры, то «Ленинские горы» — очень вряд ли. Но давеча я спел «Ленинские горы» у себя в номере, потому — извольте, битте-дритте. Второе: была ли вечерняя встреча разработкой исключительно немецких друзей, или это совместная операция? Судя по тому, что и Алла, и Григорянц практически навязали свое присутствие, думаю, совместная. Примечание: Алла Георгиевна тоже в штатском. А то я сомневался, ага.

Какова цель операции? Показать, что я окружен друзьями. Плотно окружен. И потому могу быть совершенно спокойным.

Ну, а сломай я палец дружелюбному студенту, что тогда? Мигом из кустов появился бы рояль, то есть полиция, меня бы задержали, составили бы протокол. Затем Миколчук бы меня освободил, но я тогда уже был бы должником — и Миколчука, и немцев. Оно мне нужно? Оно мне не нужно. Хорошо, что я вовремя вспомнил и случай в Тбилиси, и наставления гуру Antonio Ilustrisimo: умение владеть собой важнее умения махать кулаками. Особенно если нет пистолета.

Но расслабляться не след. Сегодня была первая ласточка, или, учитывая время, первая совушка. Первая, но не последняя. Будут и ещё.

Я смотрел на далекие — не очень-то и далёкие — огни Западного Берлина. Действуют гипнотически.

И я начал видеть.

— Ищем, ищем, а был ли мальчик? — Кавеладзе курил по-барски, откинув голову, держа сигарету между указательным и средним пальцем, оттопырив мизинец. Жалуется, что сигаретки слабенькие, «Мальборо», презент союзников. То ли дело наша родная махорка! С одной затяжки прочищает мозги!

— Мальчик, несомненно, был. Наше дело — выяснить, что с ним стало сейчас, — ответил Юсупов.

Юсупов не курит, Юсупов пьёт чай. Наш, советский грузинский чай. Насыплет три чайные ложки в стакан, зальёт кипятком, накроет блюдцем, фарфоровым, из сервиза восемнадцатого века, подождет пять минут, и пьёт. А заварку жуёт. Такая у него привычка.

— А вы, товарищ капитан, что думаете по этому поводу? — спросил меня Кавеладзе.

— Моё дело не думать, моё дело выполнять приказания начальства. Пока не будет неопровержимых доказательств в пользу того, что Гитлер жив, Гитлер мёртв. И точка.

Кавеладзе и Юсупов разговорчики тут же прекратили. Пустые разговорчики, вредные разговорчики. Строить предположение, и подгонять под него факты — верный путь совершить ошибку. Нужно идти от фактов к предположениям, а никак не наоборот.

В октябре или ноябре готовится большой процесс над гитлеровскими главарями. Но неизвестна судьба самого Гитлера. То есть она как бы известна, отравился, и труп сожгли. Или застрелился, и труп сожгли. Но как знать, как знать… В комендатуры то и дело поступали заявления от неравнодушных немцев, в которых утверждалось, что Гитлер жив, и указывались имя и адрес. Проверяем, такие сигналы без проверки оставлять нельзя. Наша группа тщательно изучает каждое такое заявление. Всего их набралось тридцать четыре. Тридцать четыре Гитлера — не перебор ли?

А что вы хотите? Люди стараются проявить себя перед нами с хорошей стороны, вот и сообщают о своих подозрениях. Иногда разобраться легко — когда Гитлер оказывается инвалидом, потерявшим руку в Первую Мировую, или дылдой метр девяносто четыре, или молодцем двадцати трех лет. А иногда и сложно: в Германии долгое время считалось особым шиком носить усы, а ля Гитлер, прическу, а ля Гитлер, и потому определенное сходство было. Особенно у художника из Кёнигсберга, Оскара Шмидта. Пришлось поработать, что было, то было. Документы? А что документы, неужели Гитлер не запасся бы надёжными документами? Отличие от плакатных портретов? Так мы знаем, как они пишутся, плакатные портреты, как ретушируются газетные фотографии: на портрете орёл, а в жизни пройдёшь рядом, и не заметишь. До поры не заметишь, а если объявят розыск, то каждого воробышка придётся разобрать, не орёл ли он.

Я что думаю — не вслух, не для записи, а чисто для себя. Я думаю, что Гитлер сбрил усы, изменил прическу на «под Котовского», нацепил на нос очки (у настоящего Гитлера зрение неважное), и живёт где-то неподалёку, представляясь беженцем. Сейчас беженцев миллионы, кто-то бежит с западной части в восточную, кто-то наоборот. И главное, начал он эту двойную жизнь не в мае, а загодя, может, с сорок четвертого года. Появлялся на день-другой, исчезал на месяц. И все знали, что в этом домике живет безобидный учитель рисования из… из Гамбурга, учитель, чей дом был разрушен летом сорок третьего, как и дома сотен тысяч других гамбургцев.

Но мысли эти я держу при себе.

Приказали искать — значит, будем искать! В Германии, в Испании, далее везде.

Юсупов хлопнул в ладоши:

— Всё, кончаем перерыв.

Вошёл очередной неравнодушный немец. Старый, но приличный костюм, очки, чистые туфли.

— Я Пауль Рихтер, профессор медицины, — начал он. Уже интересно.

— Я должен заявить со всею ответственностью: Гитлер не умер.

— Не умер? — беседу (не допрос, на этой стадии именно беседа) ведёт Кавеладзе: у него располагающая внешность и забавный, хотя и понятный, немецкий.

— Нет.

— А где он сейчас?

— Везде. Гитлер распался на миллионы микроскопических частиц! И каждая частица нашла своего носителя среди людей.

— Среди немцев?

— Среди немцев. И среди вас. Поэтому опасайтесь! Опасайтесь! Опасайтесь!

Через час мы выяснили: Пауль Рихтер, действительно, был профессором медицины. Политики сторонился, в НСДАП не вступил. Но после капитуляции почему-то сошёл с ума. Не буйный, но с пунктиком.

Бывает, бывает. Но мне показалось, что он говорит правду.

Сумасшедшие порой очень, очень убедительны.

Глава 18

е22 сентября 1979 года, суббота

Новая премьера

Игровых костюмов с собой у меня два. На белые партий — светло-серый, итальянский, на чёрные — тёмно-синий, французский. Оба куплены летом, специально для матча.

Казалось бы, какой пустяк, ерунда, или, хуже того — мещанство, вещизм, буржуазная отрыжка. Мол, следует надевать что-нибудь простое и удобное. Джинсы и водолазку. Как мне написал болельщик из Коломны, «на правах старшего советую: одевайся просто, без выпендрёжа, костюм ведь сковывает, как сковывают рыцаря латы».

Письмо пятидесятилетнего перворазрядника пришло на адрес чернозёмского «Молодого Коммунара», в Школу «Ч», и содержало пять листов советов, как мне играть с Карповым, советов от вполне здравых до весьма специфических. Но, подозреваю, у перворазрядника нет опыта международных матчей и турниров.

Во-первых, наш Спорткомитет требует от всех выезжающих за рубеж спортсменов, паче шахматистов, одеваться прилично. Костюм, галстук, белые или светлые рубашки, чистые туфли — указывается особо. Во-вторых, на многих турнирах, особенно традиционных, с давней историей, участник подписывает соглашение ли, контракт, как хочешь, так и называй, где указывается то же самое. Костюм, галстук, туфли.

Но, в-третьих и в-главных, костюм меня нисколько не стесняет, напротив. Вот в джинсах мне было бы неудобно, джинсы хороши на огороде, но не на сцене, где на тебя смотрят сотни зрителей. Шахматы — это искусство, это представление, это спектакль, и одежда должна соответствовать. Никто же не играет Чацкого, Безухова или Ленина в джинсах и водолазке.

Пока не играет.

И ещё: шахматисты суеверны. У них есть любимые костюмы, в которых они чувствуют себя защищёнными. Как в латах. Помню, в Ливии у Горта случилась с костюмом катастрофа, на него пролили кофе, пусть и случайно. На светлый костюм — чёрный кофе! И всё, Горт расстроился и стал играть много хуже своей силы.

Однако дело не в суеверии, а просто мне нравится хорошо одеваться. Хорошо в моём понимании, а не в понимании перворазрядника из Коломны. Система Станиславского: я создаю образ, и я должен верить в этот образ, жить жизнью этого образа. Образа современного советского человека, комсомольца эпохи развитого социализма. А то ведь нас, комсомольцев, до сих пор в странах развитого капитала представляют в шинелях с красными разговорами, на голове непременно будённовка, обуты либо в валенки, либо в сапоги. Курим самокрутки, «козьи ножки», слушаем граммофоны с огромными раструбами, и едим в общественных столовых варёную картошку, по праздникам — с селёдкой, обтирая руки о скатерти.

Откуда они взяли скатерти в советских столовых?

И тут вылетает Чижик, в модной одежде, и к тому же умеющий носить эту одежду — удар по заблуждениям и предрассудкам!

Разговаривает на разных языках, и недурно разговаривает — ещё удар!

Со знаменитостями на дружеской ноге, открытий и общительный, не варит супчики в номере гостиницы, а ходит в рестораны, да не один, а с прекрасными дамами — третий удар!

И, наконец, last but not least, он богат, богат, богат!

Именно, подтверждает Чижик, чьи фотографии нередко появляются на газетных страницах. Лаптем щи не хлебаем, средства к жизни имеем достаточные.

И сразу приходит понимание: социализм — это хорошо! Это не «отнять и поделить», это «свобода, равенство, братство, от каждого по способностям, каждому по труду», а поскольку каждый считает, что он талантлив, да и трудится больше всех, то, значит, и жить он будет лучше всех, не так ли? Капитализм мешает дарованиям трудящихся развиться и раскрыться, вынуждает ходить на постылую, скверно оплачиваемую работу, гнуть спины и сушить мозги ради кармана хозяина, а социализм… На Чижика посмотрите, и сразу станет ясно, что такое социализм!

Ну да, я витрина. Потому позволено мне то, что не позволено остальным, и не стоит заблуждаться, что делается это в признание моих заслуг. В Союзе множество людей, чьи заслуги куда весомее моих, факт. Но эти люди заняты: в секретных лабораториях создают секретные бомбы, в секретных КБ — секретные самолеты и ракеты, наконец, просто дают стране угля. Но быть витриной и не могут, да и не хотят.

Эти мысли занимали меня, пока «Волга» пересекала границу двух миров. То есть пересекать ей — дело минутное, но пограничники бдят! Непременный осмотр багажника, проверка документов… В теории дорога занимает тридцать минут, но сегодня все пятьдесят. Выехали мы с запасом, но пункт «Чарли» весь запас съел. Однако, успели. А «Вартбург», следовавший за нами, отстал: проверка портфелей! Вдруг везут врагам что-то важное?

Не везут, не везут. Но проверяют всех, таков порядок.

Ритуал привычный: здороваюсь с организаторами, здороваюсь с судьями, здороваюсь с соперником. Миколчук завел было разговор, что рукопожатия быть не должно, но я посоветовал перечитать условия состязания, в которых ясно прописано: отказ от рукопожатия — автоматическое поражение в партии. Шахматы — это вам не футбол, шахматы — игра джентльменов.

Я заметил, что наши бюрократы — а Миколчук, несомненно, бюрократ, — весьма вольно обходятся с законом, хотя, казалось бы, напротив, они должны держаться закона, как слепой поводыря. Но одно дело — у себя, на своем месте. В Западном Берлине такое не пройдёт. Для Западного Берлина советский бюрократ добыча лакомая, добыча желанная. Опутают статьями договоров, нарочно переусложненными юридическими терминами, а наш бюрократ человек простой, он уверен, что закон для человека, а не человек для закона. И образование у нашего бюрократа — ЦПШ, и хорошо, если ЦПШ. С основами советского права он, быть может, и знаком, но советское право пока не всеобъемлюще, на капиталистические страны не распространяется.

Хорошо, что еще с института Суслик научил: с документом обращайся, как с бомбой, крайне осторожно. Не справляешься сам — зови сапёра, то бишь юриста. И зови хорошего, потому что если рванёт, то рванёт!

Зарубежными контрактами занимается мой добрый друг Ульф Андерсен, шведский юрист и коммунист. А наши бюрократы, во всяком случае, бюрократы уровня Спорткомитета, зарубежного юриста не пригласят. Зарубежные юристы стоят дорого, да еще в валюте. За часовую консультацию просят столько, сколько юрисконсульт Спорткомитета зарабатывает за месяц, да еще в валюте просят! Мир чистогана, волчий оскал, это только чижики могут позволить себе швыряться сотнями.

А Чижик что? Чижик не только сотни, Чижик и тысячи, если требуется, потратит. Потому что помнит слова Ленина: брать адвокатов только умных, других не надо. Дёшево берёте — дорого обходится, это уже не дедушка Ленин, это просто дедушка, Иван Петрович Чижик, учил меня народной мудрости.

Об этом я думал, пока фоторепортеры слепили нас вспышками. Пытались ослепить, но не тут-то было: меня защищали специальные шахматные очки, «Chizzick», сделано в Австрии. Для шахматистов, для всех, кому дороги зрение и рассудок. Фотовспышки, да во множестве, да с близкого расстояния, вызывают световое сотрясение мозга. Последствия — дезориентированность, спутанность сознания, перебои кратковременной памяти, — конечно, менее выражены, чем при сотрясении ударном, но всё равно, зачем они мне, последствия? Ну, и потом, когда вспышки прекратятся, еще несколько минут плохо видно доску, мешают засветы. И я решил надевать очки. Стёкла, темные квадраты, спасают глаза. Дешево и сердито. Всего сорок западногерманских марок без стоимости доставки. Прибыли пока нет, но и убытки мизерны. Посмотрим, что будет после матча.

Наконец, фоторепортёры исчерпали отведенные им пять минут, и Лотар Шмид пустил часы.

Матч-реванш начался!

Анатолий сделал ход с е-два на е-четыре.

На третьем ходу выяснилось, что на доске испанская партия. Ожидаемо. Анатолий хочет вернуть корону, ему и атаковать. Я выбрал берлинскую защиту: корона-то моя, вот я и защищаюсь.

Анатолий задумался. В зале зашевелились: знатоки почувствовали сенсацию. Ладно, не сенсацию, но сюрприз: своим ходом чёрные показывают, что намерены уйти в глухую оборону. Не этого ждали от меня, не этого. Все привыкли, что чижик — птичка боевая. Каааак налетит, каааак распушит, только клочки по закоулочкам понесёт вольный ветер свободы!

И соперник ждал не этого, потому и задумался. Анатолий, конечно, знает дебют. Он не знает, почему я ухожу в оборону, нет ли здесь подвоха?

Наконец, он решился, и сделал рокировку. Я тут же забрал пешку е четыре. Нет, я не атакую, преимущества не имею, пешка легко отыгрывается.

Позиция не нова, позиция известна давно, в прошлом веке её подробно изучал Яниш, но в учебники и справочники она вошла, как Берлинская Защита. Прошу любить и жаловать. И анализы исследователей утверждают: конечно, у черных есть шансы на ничью, но придётся потрудиться.

А я что, разве против? Труд — источник всякого благополучия. Капиталист присваивает плоды чужого труда, а советский человек щедро делится ими со всеми людьми доброй воли. И я делюсь, но не сразу. Сначала новый вариант использую для своей выгоды, а уж потом изучайте, проверяйте, применяйте.

И на девятом ходу я предъявил новинку Анатолию и всему миру.

Нет, это не чудо, оценка позиции принципиально не менялась: у чёрных похуже. И король застрял в центре, и пешки по вертикали с сдвоены. Но как выигрывать белым, непонятно совершенно: ферзей мы разменяли, а без ферзей атаковать сложнее.

Карпов думал. Я тоже.

Анатолий времени не терял. Выглядит куда лучше, чем в Багио. Умеренный загар, небольшая, вполне уместная полнота, движения спокойны и уверенны. Хорошо подготовился физически. А специальная шахматная подготовка у него всегда самой высшей пробы.

А я? Руки не трясутся — уже славно.

Белые пришли в движение. Словно сбылись мрачные прогнозы защитников природы: Антарктида растаяла, и вода стала поглощать королевство чёрных, грозя утопить. Но нет, замок стоит на холме, стены его высоки, отсижусь.

Карпов атаковал непрерывно, но без авантюр. Я аккуратно отсиживался за стеной, перебрасывая силы согласно данным разведки. Не танец с саблями, а марлезонский балет.

Когда стало ясно, что осада бесперспективна, Анатолий предложил ничью. На сороковом ходу, зрители должны чувствовать, что артисты, то есть шахматисты, сыграли полную версию спектакля. Я для вида подумал полминуты, и согласился. Мне — да не соглашаться?

И завтра скрипеть доигрывание, в котором меня бы возили физией по доске? Нет, ничья была совершенно справедливым исходом, но вдруг, уставший, я бы обдернулся, перепутал порядок ходов, наконец, просто бы зевнул?

А я устал. И физически, и ментально. Все эти перелёты, переезды, перестрелки… Неважная подготовка к матчу.

Зато завтра доигрывания не будет, отдохну. Понедельник неигровой день. Опять отдохну. И ко вторнику приду если не в оптимальной форме, то в сносной.

Обменявшись рукопожатиями — корреспонденты опять слепили вспышками, — мы разошлись по своим углам ринга. По комнатам, которые предоставлены участникам. Пресс-конференция начнется через десять минут, и эти десять минут мы можем побыть на своей территории. Ну, как бы на своей.

На пресс-конференцию следует заявляться тем, кто официально включен в команду. Сам игрок, это раз, тренер — это два, и администратор — это три. То есть я, Геллер и Миколчук. Те, кому организаторы оплачивают дорогу, питание и проживание. Ну, как бы оплачивают, ведь мы живем не в Западном Берлине, а в Восточном, нашем, социалистическом.

— Нельзя ли востребовать командировочные? — спросил я Миколчука. — Живем мы в другом месте, в рестораны ходим другие, и вообще… Пусть покроют издержки наличными.

— Именно так я вчера и поступил, — сказал Миколчук. — И добился того, что расходы возместят.

— И когда же? — спросил я чуть горячее, чем следовало бы.

— По вторникам, раз в неделю.

Раз в неделю, это понятно. Играем мы трижды в неделю, по вторникам, четвергам и субботам. Доигрывания, если таковые будут — по средам, пятницам и воскресеньям. Понедельник — свободный день. Матч из двадцати четырех партий, то есть длиться он будет восемь недель. Плюс каждый из участников имеет право взять три тайм-аута, итого максимальная протяженность — десять недель. До самой до зимы. Сумма выйдет немаленькая. Ефиму Петровичу очень пригодиться. Да и вообще, нет маленьких денег, есть большие ожидания.

— Но эти деньги пойдут Спорткомитету, — сказал Миколчук, и я расслышал в голосе злорадство.

— Это почему?

— Потому что и дорогу, и питание, и проживание нам уже оплатил Спорткомитет. Дважды получать деньги за одно и то же нельзя. Потому их, деньги, следует вернуть. Вы не согласны?

— Логично, — пришлось признать очевидное. Действительно, дважды получать суточные, квартирные и прочие суммы — это моветон. Может быть, даже уголовно наказуемый.

Вошёл прилично одетый юноша, подающий надежды шахматист и волонтер матча. Вошёл и проводил нас в зал, на пресс-конференцию. Пресс-конференция проходит не в игровом зале, но тоже не маленьком, присутствующих явно больше полусотни.

Карпов и его помощники, Горт и Либерзон, уже сидели за столом.

Я на ходу нацепил шахматные очки, и без потерь пережил очередную атаку вспышек.

И первый вопрос был мне, почему-де, господин Чижик, вы надеваете тёмные очки в помещении?

Я ответил, что когда с двух-трех метров в лицо бабахнут фотовспышкой, да не советской, созданной согласно требованиям гигиенической науки, а буржуазной, атомной — тут недолго и растеряться. Родопсин распадается, и пока не синтезируется заново, человеку худо, он слепой. Вот я и придумал очки для шахматистов, чтобы не теряли драгоценного игрового времени в ожидании восстановления чувствительности глаз.

А нет ли в этом элемента неспортивности, не получаете ли вы, господин Чижик, одностороннего преимущества перед соперником?

Нет, не получаю, ответил господин Чижик, и в доказательство достал из кармана элегантный очешник, раскрыл, извлёк шахматные очки, показал залу, и презентовал Карпову. Анатолий подарок принял. Вместе с очешником, разумеется. Домашняя заготовка, да. И в очередных номерах шахматных журналов Европы и Америки будет реклама шахматных очков «Чижик».

Затем пошли вопросы общего плана, на них мы отвечали попеременно. Но блистал больше я. Карпов-то отвечал через переводчика, а я — хочешь, пирожное, хочешь, мороженное. То есть и по-английски, и по-немецки, да ещё включив кайзера, чуть-чуть, чтобы не стать карикатурой. А когда французский журналист спросил по-французски, они, французы, ревностно относятся к своему языку, я ответил и по-французски.

И вот блистаю я, блистаю, но думаю с печалью, что русского-то языка не слышу. Нет здесь советских журналистов. Советский Союз не признаёт Западный Берлин частью Федеративной Республики Германии, и старается вообще его не замечать, как стараются не замечать дощатых нужников во дворах сельских школ и больниц.

И — заказывали? Получите!

— Александр Попригорода, «Радио Свобода», — представился очередной вопрошающий, и задал вопрос по-русски:

— В Советском Союзе готовится закон, по которому максимальный доход гражданина не должен превышать десяти тысяч рублей в год. Это приблизительно пятнадцать тысяч долларов, или тридцать тысяч немецких марок. Ваши призовые за матч известны, вы получите либо два миллиона, если сохраните титул, либо миллион, если титул вернётся к господину Карпову. Вопрос: не чувствуете ли вы себя крепостным мужичком, которого барин послал на заработки, которые мужичок обязан отдать хозяину до гроша, до полушки?

Хороший вопрос, не в бровь, а в глаз. Когда переводчик сказал это по-немецки, для зала, все оживились. Нехорошее это оживление.

— Не чувствую, — ответил я. Кратко и по существу.

На этом пресс-конференция завершилась.

Авторское отступление

Позиция после девятого хода чёрных

В реальной истории возвращение берлинской защиты на самый высокий уровень произошло во время матча за звание чемпиона мира между Каспаровым и Крамником в Лондоне, 2000 год.

Крамник, играя черными, выбрал это продолжение, и Каспаров, при всём его таланте, не смог пробить берлинскую стану. Четыре раза не смог, в итоге он вообще ни разу за весь матч не выиграл белыми. Чёрными он тоже не разу не выиграл, впрочем.

Глава 19

23 сентября 1979 года, воскресенье

Делай с нами, делай, как мы, делай лучше нас!

— Как страшно! Всемирный потоп! — Алла зябко поёжилась.

Да, было не жарко. Плюс восемнадцать внутри, плюс десять снаружи. Но ёжилась Алла не от прохлады, ежиться её заставил вид из окна. Внизу — кисельная непроглядность. Туман. Много. И лишь кое-где из тумана выглядывают церковные шпили, верхние этажи самых высоких зданий, и, конечно, телебашня. Можно вообразить, что бункерный вурдалак открыл шлюзы, Шпрее вышла из берегов, вышла, и затопила Берлин.

А можно и не вообразить.

— Начнём, — сказал я. — Товарищи шахматисты, вам слово.

От имени шахматистов выступил Ефим Петрович.

— На первый взгляд, и вы, Михаил Владленович, и Анатолий Евгеньевич нигде никаких неточностей, тем более ошибок, не допустили. Но это на первый. Сегодня мы продолжим анализ, и к вечеру представим результаты второго взгляда.

Молодые, подающие надежды поддержали Ефима Петровича энергичными кивками. Представят, обязательно представят.

— Хорошо, — сказал я. Нужно же шахматистам заняться чем-нибудь полезным. Оправдать присутствие в собственных глазах. Мы не туристы, мы аналитики! Разбор вчерашней партии поможет если не мне, то им наверное. Пригодится в будущем. Сами будут играть Берлин, против них будут играть Берлин, а они в Берлине уже доки. А вдруг и найдут что-нибудь такое, чего я не учёл? Лучший ход за белых, лучший ход за чёрных? Тогда и мне с того выйдет огромадная польза, как любит выражаться постоянный автор журнала «Степь» Никифор Будейко, известный чернозёмский писатель-деревенщик. Читал, читал я его знаменитый роман «Горький смак». Пришлось.

— Что у нас по общей части? — это вопрос к руководителю нашей делегации. Техническому руководителю. Техническим его делаю я. Адольфу Андреевичу это не нравится, он хочет быть полноценным, всеобъемлющим руководителем, как и назначил Спорткомитет, но со мной не спорит. Разве что мелкие шпильки позволяет, настолько мелкие, что и не понять, есть они, или мстятся.

— По общей части, Михаил Владленович, следующее. На ваше имя поступило более ста телеграмм, и они продолжают поступать. От трудовых коллективов, от школ, от воинских частей, от любителей шахмат. Зачитать?

— Сто телеграмм? Нет. Оставьте, я сам прочитаю. Позже.

— Разумеется, Михаил Владленович, разумеется. Второе: запланированная вчера вечером ознакомительная экскурсия по городу откладывается до лучших времён: туман!

Все посмотрели в окно. И в самом деле туман, не подкопаешься.

Мы собрались в моём номере. А где ещё? В общедоступных холлах? Не есть карашо. В ресторане? Еще хуже. Разный народец в ресторане. А здесь если и слушают, то ведь свои люди слушают, проверенные. От братьев по лагерю чего таиться?

— Поэтому от прогулок воздерживаемся. Творческая группа (это он так обозвал шахматистов) продолжает изыскания, а остальные изучают прессу Германской Демократической Республики, и вечером сделают развернутый обзор: внешняя политика, внутренняя политика — это на товарище Смирнове, наука, культура и спорт — на товарище Григорьянце. И, главное, вы, товарищ Чижик (это он для меня товарища ввернул, напоминая, что мы здесь все товарищи, независимо от чинов, званий и степени знакомства с товарищем Стельбовым). Вы, товарищ Чижик, вместе с товарищем Прокопенкой, отправляетесь на телевидение, чтобы принять участие в телепередаче, согласно нашей вчерашней договоренности. Сопровождать вас будет переводчик товарищ Иванов.

Вчера, когда стало ясно, что у нас воскресенье свободно, немецкие товарищи обратились с просьбой поучаствовать в спортивной телепередаче для детей. Нет, ничего делать не придётся, немножко поговорить с детишками, то, да сё. Я, понятно, согласился: noblesse oblige, пропаганда спорта, а там и советского образа жизни, а удастся — и журнала «Поиск» — прямая обязанность чемпиона мира. И Аллу Георгиевну пригласили, мастера спорта: пара смотрится лучше одиночки, закон телевидения. Закон, значит, закон, поедем вдвоём. А Женя, значит, сопровождающий? Вам может потребоваться переводчик, ответил Миколчук. Мне — переводчик? Не вам, Михаил Владленович, а Алле Георгиевне. Ну, разве что Алле Георгиевне…

— Автомобиль за вами пришлют телевизионщики к девяти пятнадцати, — сказал Адольф Андреевич. — То есть, — он посмотрел на часы, новые, электронные, минской работы, очень точные, — через двадцать две минуты. Потому, товарищи, расходимся, товарищу Чижику нужно готовиться к ответственному выступлению.

И все разошлись.

Готовиться мне не нужно, текст давно готов. Не впервой. Я одет, галстук на месте, могу ехать хоть сейчас. Но сейчас не нужно. Следовательно, у меня есть двадцать минут.

Я посмотрел на кипу телеграмм. Начал смотреть, вдруг от знакомых есть?

От знакомых не было. Всё больше от трудовых коллективов. Тон приветливый, но не дающий расслабиться. Мы, русские, медленно запрягаем, но быстро едем, так что, Чижик, запрягай шибче, и трогай! Мы ждём от тебя побед!

Люди, вероятно, считают, что своим трудом на полях, заводах и в шахтах они меня содержат, и потому я просто обязан соответствовать. Ну, хорошо, положим, игру в шахматы они за работу не признают. Какая это работа, это приятное времяпрепровождение. Ладно. Но то, что содержат меня вовсе не советские трудящиеся, им в голову не приходит. Нет, конечно, три тысячи за победу на чемпионате СССР в прошлом году я получил, что было, то было. А прежде получал и больше. Но основной источник моих шахматных доходов — это зарубежные соревнования. В США, в Ливии, в Багио, теперь вот в Западном Берлине — это самые крупные. Но и те, что поменьше, приносят по советским меркам не деньги, а деньжищи. Выходит, жирую и роскошествую я на деньги мирового капитала. Истощаю его финансы. Если бы я не побеждал, эти деньги ушли бы на вооружение солдат НАТО, а оно нам нужно? Оно нам не нужно! К тому же на те налоги, что государство получило от меня, можно купить зерна больше, чем вырастил колхоз «Знамя Ильича» за последние десять лет. Так что, товарищи болельщики, не попрекайте меня куском хлеба.

Проси, не проси — попрекать будут. Ты разве работаешь? Ты только думаешь! Каждому ведь кажется, что лишь его дело важно, а остальные сачкуют, баклуши бьют, лентяя празднуют. Получают деньги ни за что.

Я бы долго предавался пустым мудрствованиям, но зазвонил телефон. Меня ожидает автомобиль телевизионщиков.

Ждать я себя не заставил, спустился быстро. Алла и Женя меня опередили, но и не удивительно: им с двенадцатого этажа ближе, чем мне с тридцать третьего. Или, что вероятнее, они спустились загодя. Что в номерах-то ждать, скучно. А здесь всегда люди, здесь киоск прессы и киоск сувениров, здесь две пальмы, каждая в своей кадке, здесь большой аквариум с золотыми рыбками.

И вот мы едем по улицам Берлина, но в тумане видно плохо. Выручает то, что движение редкое, иначе жди беды. Прямо-таки кадры шпионского фильма, и привезут нас не на телевидение, а в шпионское гнездо! Склонять к измене!

Автомобиль, «Вартбург», тесноват и шумноват, но это я зажрался. Едет, что ещё нужно? Рядом с водителем сидел Женя, и пытался завязать непринужденный разговор, но водитель отвечал односложно, а потом и вовсе замолчал. Всё внимание водителя занимала дорога, и потому доехали и по назначению, и в целости.

И вот мы в деле.

Жарко, свет в глаза, я ведь без шахматных очков, да еще пудра! Немножко попудрили в гримерной, иначе цвет будет неестественный. Запах у пудры не дамский, а нейтрально-химический. Терпи, Чижик, терпи! Кто высоко летает, не должен пенять на солнечный зной.

Мы, я и Алла, гости телепрограммы «Mach mit, Mach’s nach, Mach’s besser». Не просто гости, а судьи. Детишки, две команды, соревнуются — бегают, прыгают, играют в волейбол, викторины всякие, а мы судим. Не только мы, нас, приглашенных экспертов, всего шесть человек.

Женю же отправили на трибуну болельщиков. Сказали, что там ему самое место. И потом особо объявили: на трибуне присутствует Евгений из России, поприветствуем его. И все поприветствовали, а оператор показал его лицо крупным планом. Не знаю, зачем это было сделано, но, верно, нужно.

Сам я в этих прыгалках-бегалках не спец, смотрел на Аллу — и списывал. Оценивал выступления так же, как и она. Советский мастер спорта, закончивший институт Лесгафта — это не болельщик у пивного ларька. Многое знает, многое умеет.

Затем пришлось говорить напутственные слова. Их у меня есть, и много. В здоровом теле здоровый дух, сквозь тернии к звездам, и тому подобное. Алла тоже поддержала престиж советского образования, её немецкий оказался вполне удовлетворительным применительно к обстоятельствам. А вы как думали, товарищи немецкие братья? Моя твоя понимайт, и даже очень понимайт, ферштейн?

Когда же эфирное время истекло, и детишки вместе с наставниками организованно

удалились, ведущий передачи, он же продюсер, директор, редактор и всё остальное в одном лице, пригласил нас в буфет. Нас — в смысле всех экспертов.

Каждому за счет заведения предложили бутылку пива либо бутылку минералки. И солёные сушки.

Гвоздь программы — я, что не удивительно. Подозреваю, что ведущий меня пригласил не ради судейства детских соревнований, а для того, чтобы угостить мною остальных.

Остальные — это Астроном, Инженер, Врач и Профессор. Словно в романе пана Станислава.

Сидим, беседуем о том, о сём.

О настоящем и будущем Олимпийского Движения. О полётах к Луне и Марсу. О перспективах автомобилестроения в странах социализма.

Последнее интересовало не на шутку. Меня спрашивали, нет ли каких подвижек по созданию новых автозаводов, особенно по производству легковых автомобилей. Я отвечал, что в самое ближайшее время этот вопрос будет тщательно прорабатываться. Вообще узнал много нового: что стоимость наших автомобилей в братской Германии куда дешевле, чем на Родине: та же «троечка» — аккурат пять тысяч, по официальному курсу. А «Москвич» последней модели — так и меньше трех с половиной. Жаль только, мало их в братскую Германию поставляют. Очередь. Лет на пять, на десять. На это я ответил, что социалистических стран много, а Советский Союз один. Но мы постараемся, мы непременно постараемся!

А у вас, геноссе Чижик, автомобиль есть, спросил меня Астроном.

У меня есть, ответил я.

Какой?

Обыкновенный. Четыре колеса, и всё, что к ним прилагается. Ведь в автомобиле главное что?

Что, спросил Инженер.

По моему дилетантскому мнению, продолжил я, главное — чтобы автомобиль был исправным. На исправном автомобиле и ехать приятно. А если он поломан, какая разница, двадцать лошадиных сил под капотом, или сто двадцать.

Сказал так, что остальные подумали: э, да у него, похоже, как раз двадцать лошадок. Микролитражка, он и стыдится, не называет. Подумали и решили: о, да он совсем простой парень, скромный, застенчивый, бедный. Значит, наш, социалистический!

Так и напишут в отчётах.

Кончилось пиво, пора расходиться. Все и разошлись, кроме нас с Аллой и, разумеется, хозяина, ведущего программы по имени Ади. То есть Адольфа. Он попросил нас задержаться, немного.

— Можете еще взять пиво, — добавил Ади.

Но мы воздержались.

У Ади было два предложения. Первое — устроить встречу между какой-нибудь местной командой и командой Школы Ч. Шахматный матч? Нет, обычный формат, бег, прыжки, волейбол, викторины. Идея интересная, ответил я. Международная встреча дело непростое, нужно подумать. Возможно, к будущему лету.

Второе предложение: провести сеанс одновременной игры.

Для детей?

Нет, для взрослых. Известных в Берлине и стране людей. Артистов, писателей, спортсменов, в таком вот духе. Телевидение это организует и будет вести прямой репортаж.

И это интересная идея, но во время матча я не могу расходовать шахматный порох, он мне нужен до мельчайшей крупинки. Но…

Но? — с надеждой спросил Ади.

Но можно предложить это моему тренеру, Ефиму Геллеру. Он двукратный чемпион Советского Союза, пятикратный чемпион Европы, шестикратный победитель шахматных Олимпиад, и прочая, и прочая, и прочая.

Тут уже Ади понадобилось подумать.

Думайте, думайте, сказал я. Только учтите, Западный Берлин уже подкатывает к Ефиму Петровичу. А свободных дней немного.

И на этом мы распрощались.

В вестибюле нас дожидался Женя. Судя по всему, времени он зря не терял. Не сказать, что сильно пьян, скорее, навеселе.

— А! Я так рад, я так рад! — он вскочил с непритязательного кресла в фойе, чуть покачнулся, но удержался. — Наконец-то высокие договаривающиеся стороны вспомнили обо мне! А могли бы и не вспомнить, кто вы, а кто я! Наша служба и опасна, и трудна, тра-ля-ля!

А, может, и сильно.

Людей в фойе было немного. Одна женщина в синем халате, похоже, техничка, и трое мужчин самого обыкновенного вида, таких можно найти в Москве, в Караганде и даже в Каборановске, где-нибудь в очереди в сберкассе или писчебумажном магазине. Все четверо смотрели на Иванова отчасти с любопытством, отчасти с неодобрением, но никаких попыток подойти и урезонить не делали.

На то полиция есть. И сюда, в телестудию, она прибудет немедля, если её, конечно, уже вызвали.

Мы с Аллой переглянулись. Она встала от нашего переводчика слева, я справа.

— Идём-ка домой, друг наш Женя.

Но друг Женя не давался:

— Только без рук! Только без рук, граждане! Отец, говорю, у меня генерал!

— Нехорошо! Нехорошо так напиваться на рубль! Пошло и некрасиво! — продолжал увещевать я. Оно, конечно, наплевать, но негоже бросать человека ни в беде, ни в радости. А Женя одновременно был и там, и там.

— Почему на рубль? Во фляжке сто двадцать пять граммов, ровно четверть бутылки! А водка крепкая, десять рублей двадцать копеек, значит, во фляжке на два рубля с полтиной, если без стоимости посуды! — с подчеркнутой точностью подсчитал Женя.

— Сто граммов? В одно лицо!

— Это крепкая водка, — с апломбом сказал Женя. — И я только глоток сделал. Я ведь вам оставил! — и он вытащил из кармана широченных штанин (ну, не таких уж и широченных) фляжку, небольшую, как раз на заявленные сто двадцать пять граммов. Хорошую фляжку, старой работы.

— Эта фляжка была на даче Жукова! Он её отсюда, из Германии привёз! Серебро, девятнадцатый век!

Женя встряхнул фляжку, потом ещё.

— Странно! Я же только глоток…

Воспользовавшись замешательством, я и Алла подхватили Женю под белы руки, и повели к выходу. Женя не сопротивлялся:

— Ведь только глоток! Ну, два, не больше! Слово офицера! А вы…

Туман стал гуще прежнего. Зато никто не видит нашего позора. Почти никто.

В «Вартбурге» втроём на заднем сидении тесно, но Женю нужно было контролировать с обеих сторон. Мы и контролировали, Алла — жестко, бац-бац, я больше пассивно.

— Ой, мороз, мороз, — заголосил Женя, едва мы тронулись. Допел куплет, и начал философствовать:

— Какой русский не любит быстрой езды? Пеший! Ясно, немец-перец-колбаса?

Бац-бац, и Женя на минуту замолчал. Потом, с обидой, обратился к Алле:

— Разве так можно? С пленными следует обращаться гуманно, применяя силу лишь в случае злостного неповиновения. А я подчиняюсь! Сказали сидеть, я сижу. Разве я не сижу? Сначала на трибуне, как незнамо кто. Потом в прихожей, вас, бар, дожидался. Ну, чуть хлебнул, да, но ведь выходной! И ночью кто был назначен в понятые? Я был назначен в понятые, потому и не выспался, и нервы!

— В понятые? — переспросил я. — Что-то новое. Какие понятые? Ночью?

— Видишь, Миша, — нечувствительно перешел на «ты» Женя', — тебе и никто не расскажет, кроме меня. Ночью на этаже постоялец взял, да умер.

И он затянул немузыкально:

Шёл трамвай девятый номер

На площадке кто-то помер

Тянут, тянут мертвеца

Лампа-дрица-гоп-цаца!

Бац-бац, прилетело от Аллы.

— Ну, вот опять! Я ж для разбавления сурьёза! Короче, вчера вечером заселился в номер молодой учёный, вычислительный физик из Ленинграда. На конференцию приехал, международную. Мы пересеклись в холле, он меня поспрашивал о гостиничных порядках. Неопытный, всего опасается. А ночью ко мне в дверь тук-тук. Я подумал грешным делом, что это наша Алла…

Бац-бац!

— Ой, да шучу, шучу. Это был товарищ Миколчук, а с ним полицейский. Понятой нужен, чтобы и советский, и язык понимал немецкий. Пришлось мне. Умер этот постоялец, скоропостижно, полагается осмотр, с понятыми. Один понятой из местных, из отеля, другой я. Пока то, пока сё, пока писали протокол, пока я его читал, пока подписывал — половина ночи, считай, и ушла. Я и расстроился. Говорю же — молодой, вот вроде вас, Михаил Владленович, — Женя опять перешел на «вы». — Если не приглядываться, очень похож. Два сапога! А уж как он давеча радовался! Заграница, отель люкс, конференция! А его тайком, без шума и пыли, увезли куда следует. Чтобы постояльцев не тревожить. Товарищ Миколчук и вам не велел говорить, будто вы барышня какая. А ведь знает, что вам человека прихлопнуть, что муху!

Бац-бац!

— Молчу, молчу, молчу. Одно только: а заселился этот физик в номер двенадцать-двенадцать!

Тут мы, наконец, приехали.

Женю мы сдали Миколчуку. Не мой цирк, не мои обезьяны.

Двенадцать двенадцать — это должен был быть мой номер. Меня в него заселили поначалу.

Случайность, совпадение? Да. Конечно. Разумеется.

Глава 20

25 сентября 1979 года, вторник

Заманиваю

— Остановите здесь, — приказал я водителю.

Тот скорость сбросил, но и только. Посмотрел на Миколчука — тормозить, нет?

— Нам ещё три квартала ехать, — сказал Миколчук.

— Именно то, что требуется, небольшой моцион перед игрой, — и я стал открывать дверь. На ходу, да. Выскочу, упаду, поцарапаюсь, а то и серьёзную травму получу, кто виноват? Советский руководитель и немецкий водитель! И добро бы это случилось в нашем Берлине, так нет, мы на чужой территории. Враждебной. Здесь замять случившееся не получится, напротив, раздуют из чижика даже не слона, а кита, нет дирижабль, во всех западных газетах распишут, по Би-Би-Си раструбят, международный скандал получится, за это по головке не погладят.

И потому водитель подъехал к тротуару и остановил «Волгу». А Миколчук добродушно сказал:

— Смотрите, Михаил Владленович, не заблудитесь. Берлин — город контрастов!

Алла вышла вслед за мной:

— Да, нужно пройтись, пока есть возможность. А то и рассказать будет не о чем: отель — машина — зрительный зал.

Алла по-прежнему играет роль обыкновенного инструктора по общефизической подготовке. То есть инструктор-то она инструктор, сомнения никакого, но — не только инструктор.

Тех, кто «не только» — большинство. Не только врач, не только переводчики, остаются шахматисты, но и в них я не уверен. Зачем ходить далеко, если я и сам — не только? И даже, как мне сообщили перед отъездом, ещё до Нового Года я стану капитаном: внеочередное присвоение звания. Сами-де знаете, за что.

Идём с прогулочной скоростью, а Миколчук — на «Волге», шагах в двадцати позади нас. Страхует. А за «Волгой» — «Вартбург». Едут и смеются, пряники жуют!

Но как понять поведение всей честной компании? Они меня охраняют? Они меня стерегут? Нет, в самом деле? Считают, что я сейчас закричу «выбираю свободу» и попрошу политическое убежище? Чисто технически это легче совершить в отеле Ellington Hotel Berlin, где играется матч. Тут тебе и пресса, и телевидение, и полиция, полная неприкосновенность личности гарантируется. Ну, разве зонтиком кольнут. Хотя почему именно зонтиком? Авторучкой! Кольнут, и птичка будь здорова! Птичка чижик.

— Кстати, что-нибудь известно о покойнике? — небрежно спросил я Аллу.

— Покойнике?

— О том, кто умер в моём номере. В том номере, куда меня хотели заселить.

— А, вот вы о ком… Нет, откуда.

— В посольство-то должны сообщить, советский гражданин умер.

— В посольство, наверное, сообщили. Мы-то не посольство.

— И в самом деле…

Разговор я завёл не с целью что-либо выведать. Во-первых, Алла может и не знать, Миколчук ей не докладывает. Во-вторых, даже если и знает, мне не скажет. Нет, разговор я завёл, чтобы понять, насколько я могу доверять Алле. Понял. Ни насколько.

А то я раньше не знал.

Мы поравнялись с новым, послевоенным зданием, стекло и бетон.

— Как удачно! Я, пожалуй, зайду, — сказал я, и зашёл. В здании, помимо прочего, находилось отделение Немецкого Банка.

Алла за мной. Любопытная. Или она тоже хранит деньги в Немецком Банке? Накопил — холодильник купил!

Клиентов немного: время такое. Немного, но есть. А со временем у меня напряженно. По счастью, к моему окошечку очереди нет: окошечко для особо важных персон. Да, я особо важный. Если в нашей стране без очереди обслуживаются герои Советского Союза, депутаты Верховного Совета и прочие заслуженные люди, то здесь всё решает размер счёта. Если у кого-то на счету тысяча марок, это обычный клиент, а если сто тысяч — уже важная персона. А у меня бывало и много больше. И будет много больше, по крайней мере, какое-то время: призовые перечислят! Так что важная, важная, очень важная. Со всем почтением.

Времени ушло чуть, и вот мне вручили конверт. Денежки внутри. Немножко красно-коричневых банкнот, немножко синих, и немножко зеленых. Всего понемножку возьми на дорожку.

— А зачем вам деньги, Миша (с деньгами я стал Мишей, однако!), мы же на всём готовом.

— Как-то нехорошо совсем без копейки, Алла. Тем более, в чужой стране. Захочется, к примеру, прессу купить, почитать, что тут о нас пишут, какие мысли вдалбливают в головы несчастных западноберлинцев, а денег-то и нет. Или мороженое… Вы любите мороженое, Алла?

— Мороженое я и дома поесть могу, — Алла держалась заданного курса, Аллу мороженым не прельстишь.

— До дома далеко, и в пространстве и во времени. А мороженое очень полезно для мыслительного процесса.

— Мороженое в нашей Германии ничуть не хуже! — мы опять шли по западноберлинской улице, среди равнодушных прохожих, а ещё более равнодушные автомобили ехали мимо и мимо. Разные машины, но стареньких мало.

— Или, смотрите, Алла, «Опель». Хорош, зараза! Почти как наша «Волга».

Алла невольно посмотрела. Она ж автолюбительница, почему бы не посмотреть.

— Это «Опель-Сенатор», — просветила она меня. — Дорогой автомобиль.

— Я ж и говорю, почти как «Волга».

Алла только усмехнулась.

— Закончится матч, и если я останусь чемпионом, возьму, да и куплю на радостях. На радостях-то можно, никто слова не скажет.

— А если не победите?

— Тогда с горя куплю. А что там за спиной станут говорить — какое дело мне до бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да ещё с подорожной по казенной надобности!

Сказал, и горько рассмеялся.

Алла посмотрела на меня с тревогой: уж не впал ли я в хандру? Не переутомился ли, после первой-то партии матча?

— Нет, Алла, нет. Не буду я покупать «Опель», пустая трата денег. У меня есть «Волга», мать родная. Едешь, и радуешься: справа поле, слева лес, впереди город, позади село. А этот «Опель», что он видит, кроме Берлина, да и то — западного. Он, поди, тоже мечтает о долгой дороге, да на скорости, да по бескрайним просторам, а всю свою опельную жизнь так и будет бродить по одним и тем же улицам. Что проку в его двухлитровом двигателе?

— Трёх, — поправила машинально Алла.

— Что — трёх?

— У этой модели двигатель объёмом три литра.

— А хватило бы и четвертинки. В старые времена как? Лошадка — хорошо. Две лошадки — уже отлично. Четыре — роскошь. Карета о шести лошадях — значит, герцог или король. И, главное, добирались в Берлине от своего дворца до Оперы за то же время, что и «Опель». Или даже быстрее.

И я вздохнул печально-печально.

— Давайте подъедем, Михаил Владленович! — предложила она.

Ага, опять Владленович и на вы. Правильно. В дзюдо ли, в шахматах, или в волейболе — везде важно определять дистанцию. Когда нужно — идти на сближение, когда нет — держать, держать и держать!

А если это входит в задание?

Алла открыла заднюю дверцу, усадила меня, села сама и сказала:

— Поехали!

И её послушались.

Непросто всё, ой, непросто!

Прибыли за пятнадцать минут до старта. Как раз достаточно, чтобы освежиться и прихорошиться, что я и не преминул исполнить.

Вышел в зал. Помахал болельщикам в зале, считая, что они все — болельщики, а уж мои, не мои, игра покажет. Тут и соперник подоспел. Рукопожатия, Шмид пускает часы, и я ставлю королевскую пешку на е четыре.

Лучшего места для пешки нет — так написано в моём учебнике для школы «Ч».

Анатолий поставил свою пешку на с пять.

Вскоре шахматный мир узнал, что во второй партии разыграна сицилианская защита, вариант Найдорфа.

С доном Мигелем я встречался в Лоун Пайне, весной семьдесят шестого. Историческая личность, играл с Капабланкой и Алехиным. Он и сегодня в седле, и при случае может задать трёпку любому. Ладно, почти любому. Сейчас Найдорф на матче в качестве корреспондента Clarin.

Играем. Определяющий момент партии: я могу либо разменять ферзей с небольшим, скорее, крохотным позиционным перевесом, либо, не меняясь, идти на обострение с обоюдными шансами в мутной воде.

Капабланка бы выбрал первый путь. Чигорин — второй. Но оба они — продукт капиталистического общества.

Мои же обстоятельства иные. И путь я выбрал иной. Пожертвовал сначала пешку, через два ходе ещё одну.

Анатолий задумался. Надолго. На сорок две минуты. Как не задуматься? У витязя на распутье впереди три дороги, и чётко обозначено, что ожидает на каждой. У Анатолия — очевидных четыре, и все ведут к гибели чёрных. А одна, неочевидная, совсем неочевидная — к спасению.

И он её нашел. За доской!

Это же Карпов.

Через шесть ходов он в ответ пожертвовал не какие-то пешки, а целого ферзя, поставив перед выбором меня — получить мат сразу, или помучиться.

Я мучился. До сорокового хода. А потом с печальным достоинством признал поражение — это звучит куда лучше, чем «сдался».

И опять мы в комнате отдыха. Всё в том же составе. Да, Женя с нами, он со всей командой, добрый, задушевный и простой. Миколчук позавчера метал молнии, однако за Женей стоят силы, Миколчуку не подвластные. Папа-генерал? Быть может. Или дедушка — комиссар государственной безопасности. Не знаю, не знаю. Но факт есть факт — Евгений Иванов не только не выглядел побитым, напротив, он преисполнился уверенности. А смущён был Адольф Андреевич. Он смотрел на меня, как смотрит бездомная собака — с недоверием, злобой, испугом и надеждой. Сложная смесь.

— Что-то пошло не так? — спросил он.

— Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. На этот раз выиграл соперник. Это случается, — сказал я нарочито беспечно. Настолько нарочито, что резануло слух.

— Но… Но как же…

— Вероятно, вторую пешку я пожертвовал напрасно, — протянул я задумчиво. — В следующий раз… Нет, но может быть… Впрочем, — я оглядел присутствующих. Ефим Петрович — шахматист. А Миколчук, Иванов, Смирнов, Григорьянц, и, по всей вероятности, Алла Георгиевна Прокопенко — бойцы невидимого фронта. Интересная пропорция. Если я останусь чемпионом — все получат поощрения. Вот и набилось сюда народищу.

— А что, собственно, вы здесь делаете? — спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Почему нет Доломатского и Макаревичева? Их нет, а вы есть. Странно это. Очень странно.

— А где ж нам быть? — спросил Иванов.

— В буфете, Женя. В буфете. Собирать информацию, общаться, оказывать влияние, или какое там у вас задание, товарищ капитан.

— Майор, — самодовольно ответил Женя. — Уже две недели как майор.

— Поздравляю! Поздравляю, от всего нашего коллектива поздравляю. Глядишь, скоро станешь генерал-майором. Но это будет завтра. А пока, мне думается, тебе и остальным лучше заняться прямыми обязанностями.

— Мы и занимаемся нашими прямыми обязанностями, — ответил Женя.

За что его ценю, ещё с самой с Польши, так за безыскусность. Режет правду-матку напрямик, не стараясь маскироваться. К чему церемонии? Тем более сейчас, когда он майор?

Из слов Жени ясно: я, и только я — забота наших бойцов невидимого фронта. Других забот нет.

В чем заключается забота — это отдельный вопрос.

Я хотел было предложить всем выйти вон, оставив меня наедине с печалью, но пришёл волонтер, и повел меня с Ефимом Петровичем и Адольфом Андреевичем на экзекуцию. То есть на пресс-конференцию. Надо!

На пресс-конференции сегодня главная роль у Анатолия Евгеньевича. А я так, снаряды подношу. Всё было вежливо и корректно: Карпов похвалил меня за смелость и отвагу, я отдал должное его хладнокровию и проницательности. Оба мы сошлись во мнении, что самое интересное впереди.

Но корреспонденты били по больному: понял ли я, где просчитался? Доволен ли я работой моего тренерского штаба? И где мои постоянные спутницы, фройлян Стельбова и фройлян Бочарова? Последний вопрос задал корреспондент «Свободы» господин Попригорода. Какая-то искусственная фамилия. Явно псевдоним. Для пущей важности, ну, и для безопасности родных, если у этого господина есть родные в Советском Союзе. Хотя вряд ли псевдоним спасёт от зорких глаз, чутких ушей, длинных рук и острых клыков наших компетентных товарищей. Да что товарищей, достаточно одного меня.

— Видите ли, господин Попригорода… Кстати, у вас есть акустические двойники на «Свободе», некие Александр Воронин и Александр Перуанский. Тот же ритм речи, то же фрикативное «г», то же пришепетывание… Ну да ладно, у каждой зверушки свои игрушки (я отвечал по-немецки, Jedes Tirchen hat sein Plesierchen), я в кухню «Свободы» не лезу, но и вы должны понять: тактика и стратегия проведения матча есть большой секрет для маленькой компании, и раскрывать его я не намерен.

Но в целом ответы мои всё-таки были слабоваты. Одни и те же слова в устах победителя и в устах проигравшего звучат по-разному, а я сегодня — проигравший. И потому окончание пресс-конференции я встретил с облегчением. С видимым облегчением. С показным облегчением. Пусть все видят — Чижик сегодня не орёл.

Вернулись в «нашу» комнату, где у меня оставались плащ и шляпа. Хороший плащ, а шляпа просто верх искусства, в ней я чувствую себя попеременно то доктором Астровым, то Филиппом Марло, в зависимости от настроения.

Сегодня я, пожалуй, Филипп.

Филипок. Хве-и — хви, ле-и — ли, пе-ок — пок.

— А теперь — по барам, — скомандовал я.

— Что? Что вы сказали? — не поверил собственным ушам Адольф Андреевич.

— Я сказал — по барам. Заливать тоску пивом. Не все мы майоры, но быть в сердце капитала и не выпить хвалёного немецкого пива — нет, это непростительно.

— Но… Западные марки…

— Их есть у меня, не тревожьтесь, — а сам так и вижу, как ложатся строчки на листок: «склонял к употреблению буржуазных спиртных напитков»

— Нас ждут автомобили, — нашёл аргумент Миколчук. Но какой же это аргумент?

— Прекрасно! Значит, можем не торопиться, раз при колесах.

— Но водители…

— Это их работа — ждать, — отрезал я.

«По барам», пожалуй, преувеличение. Хватило и одной пивной, «Жёлтый пудель».

Зашли. Народу немного, будний же день. Заказали по кружке пива. Пили по-немецки, неспешно. Хорошее пиво, но не более того. Разговор поначалу не клеился, но я начал сравнивать местное пиво с «Жигулевским», и все оживились. Переводчик Смирнов рассказал, как пил «Жигулевское» в Куйбышеве, прямо на заводе. Сопровождал делегацию немецких пивоваров. Вот то пиво — это пиво. А то, что разливают из автобочек в Москве ли, в Сочи или в Воркуте — то и не пиво вовсе.

Иванов возразил, что и в Москве есть хорошее пиво. Конечно, не в уличных наливайках, о них речи и быть не должно в приличной компании, но пиво из цеха «С» бадаевского завода очень даже ничего себе. Если, конечно, у вас есть доступ к этому пиву. И посмотрел на меня.

Я ответил, что пиво пью редко: во время матча пить нельзя! А сейчас? А сейчас я не пью, а дегустирую. Мы все дегустируем. Чтобы впоследствии давать отпор голословным утверждениям о тотальном превосходстве немецкого пива. Хорошее? Можно и так сказать. Однако лучшие образцы советского пива не только не уступают пиву буржуазному, но даже и превосходят его. Говорю как человек, дегустировавший чешское, австрийское, французское, британское, американское, шведское, датское, финское, и прочие, и прочие сорта. И по этому поводу ещё по кружечке, но теперь тёмного. В ознакомительных целях.

Тёмное пиво принесло атмосферу доверительную, даже сердечную. Нужно было с тёмного и начинать!

Геллер рассказал, как в Одессе установили было в «Гамбринусе» немецкое оборудование, но его быстренько испортили — мешало разбавлять пиво. Да, пришли мы к общему выводу, разбавляют. А вот если всех разбавителей отправить на перековку, как заживём тогда, как заживём!

Нет, третью кружку я зажал. Хватит. В одной кружке пива спирта как в пятидесяти граммах водки. В двух, соответственно, как в ста. Приемлемо: советская медицина опытным путем доказала, что доза в сто граммов водки положительно действует на морально-волевые качества восьмидесяти процентов совершеннолетних мужчин, отсюда и фронтовые сто граммов. А вот сто пятьдесят — уже не очень положительно. Люди могут осмелеть настолько, что возможны нежелательные эксцессы. Вплоть до неподчинения.

И после второй кружки мы, наконец, вернулись к нашим автомобилям.

Домой, в социализм!

Глава 21

30 сентября 1979 года, воскресенье

В поисках комбинации

— Объективно позиция белых хуже, и реального пути к выигрышу мы не нашли, — сказал Ефим Петрович, отойдя от доски.

Будущие чемпионы, Доломатский и Макаревичев, только вздохнули, подтверждая вывод старшего по званию.

— Ищите, ищите, — в голосе моем опытное ухо могло услышать капельку-другую коктейля, паники плюс истерики. Чуть-чуть, рано ведь паниковать. Четвертая партия всего лишь. — У вас еще три часа, ищите! А мне нужно отдохнуть!

— Будем искать, да, разумеется, — и шахматная команда удалилась.

Сегодня — доигрывание четвертой партии. Третья закончилась вничью на семьдесят шестом ходу ввиду истощения сил. Четвёртую, вчерашнюю я, памятуя неудачу во второй, начал осторожненько, но Анатолий Евгеньевич действовал активно, перехватил инициативу, и сейчас у него лучше. Нет, разгрома не видно, мои фигуры стоят крепко, но это если не присматриваться. А если присмотреться…

Геллер говорил дипломатично: «пути к победе не нашли». На самом деле тут и ничья маловероятна. Вряд ли. Нет, всякое бывает, и я буду сражаться, пока бьётся сердце, таков мой план: выматывать соперника в затяжных боях, не считаясь с собственными жертвами.

Но.

Но у Карпова преимущество двух слонов. В чём оно выражается, это преимущество? Во-первых, одного слона можно разменять, и перейти в разноцвет, что почти наверное гарантирует ничью. А играть с ничьей в кармане можно вольготнее, чем без неё. Вдруг Анатолий Евгеньевич устал? Вдруг он захочет избежать малейшего риска? Вдруг он решит, что ничья черными — неплохой исход? На этом и строится моя надежда. Но, во-вторых, если размена не будет, два слона смогут держать под прицелом мой белый снежный городок, обстреливая его издали. Мало-помалу стены обрушатся, и укрепления падут. Снежный городок обречён. Все снежные городки рано или поздно тают. Сегодня и растает, если Карпов будет играть на победу, играть собранно и активно. А он обычно так и играет.

Буду отдыхать, ага. Прямо сейчас. Отдых, по академику Павлову, есть смена деятельности. Если человек весь день работает с бухгалтерскими документами, для него после работы повозиться на огородике возле дома часок-полтора — отдых. Если человек целый день в поле, для него после работы поиграть в шахматы — отдых.

А для меня?

Почитаю-ка я газеты. Я их, собственно, уже начал читать, но приход Геллера сотоварищи прервал это интересное и важное дело.

Мне в номер приносят три газеты. Две местные, «Neues Deutschland» и «Junge Welt», и наша, «Правда».

Немецкие газеты пишут о завершении визита Хонеккера в Советский Союз. Чувство восхищения наполняет наши сердца! Множество фотографии Эриха, и одного, и с советскими и партийными деятелями. Вместе — к великому будущему!

Читаю «Правду», вчерашнюю. Тут о Хонеккере чуть, тут о другом. В преддверии Великого Октября! Идя навстречу пожеланиям трудящихся, приняты законы, направленные на дальнейшее улучшение положения рабочих, крестьян, и советской интеллигенции, как-то закон о предельных размерах годового дохода, закон о наследстве, закон о борьбе с нетрудовыми доходами, и ряд других. В действие они начнут вступать с первого октября этого года! Если и прежде все были равны, то теперь станут еще равнее.

И далее разъяснялись основные положения новых законов. В доступной для населения форме.

Итак!

Итак, с учетом высказанных во время всенародного обсуждения пожеланий трудящихся, верхняя планка доходов установлена в двенадцать тысяч рублей за финансовый год. А финансовый год будет начинаться первого… нет, не октября, а сентября! То есть месяц, считайте, мы уже прожили в новом финансовом году! Двенадцать тысяч рублей в год — это ровно тысяча в месяц. Кругленькая сумма, не правда ли? Но грязными, да. Таким образом семья, в которой двое трудящихся взрослых, может заработать двадцать четыре тысячи в год, или по две тысячи в месяц в среднем. Разве это мало? Для тех, кому мало: для работающих в условиях Крайнего Севера и приравненных к ним местам, для работающих в особых условиях и некоторым другим категориям граждан устанавливаются добавочные коэффициенты! Поэтому интересы трудящихся полностью и всесторонне защищены!

Теперь о нетрудовых доходах.

Возьмем, к примеру, автора популярного произведения. Драматического, оперного, литературного, не суть. Идет его пьеса в театре, и получает он отчисления. Допустим, по двести рублей в месяц. Или по двести пятьдесят. Справедливо? Конечно, справедливо: люди ходят в театр, покупаю билеты, и толика от поступлений в кассу идет автору. Чтобы он мог содержать семью, и писать новые социально значимые пьесы. Или романы. Или оперы. Но, предположим, пьеса идёт в десяти театрах. Или в ста — театров у нас много, Советский Союз — страна высочайшей культуры, в том числе и культуры театральной. Умножаем двести пятьдесят на десять, или даже на сто. Двадцать пять тысяч в месяц! Триста тысяч в год! А справедливо ли это? Пьесу ставят режиссеры, играют актёры, заняты костюмеры, осветители, рабочие сцены и множество других людей. Получается, автор стрижет прибыль с чужого труда! А это уже эксплуатация, что в социалистическом государстве недопустимо. Поэтому что? Поэтому если сумма дохода, точнее, всех доходов, двенадцать тысяч в год и ниже — получи, заработал. А выше — нет, это нетрудовой доход.

Однако, если то или иное произведение будет удостоено премии, советской или международной, то денежная часть премии в установленный лимит входить не будет. Это другое, это не эксплуатация, это признание заслуг. Потому получайте Ленинскую или Государственную премию на здоровье! И Нобелевскую тоже.

Еще одно. Гражданин Советского Союза не должен хранить деньги в банках капиталистических стран. Потому что банк при капитализме — та же машина эксплуатации человека человеком, банковская прибыль — это кровь, пот и слезы трудящихся всего капиталистического мира! Советским людям такие грязные деньги не нужны! Если по тем или иным причинам советский человек временно живёт за границей, он должен пользоваться услугами советских кредитно-финансовых учреждений за рубежом, конкретный перечень которых предоставляют советские дипломатические представительства, посольства и консульства.

Теперь о наследстве. Частный домик, автомобиль, мебель, книги и прочее — наследуются беспрепятственно, при условии, конечно, что они получены законным путем. Другое дело — имущественные права на творческие произведения. Допустим, написал писатель роман, или много романов. Потом взял, да и умер. И его наследники получают деньги за переиздания годы, годы и годы. Двадцать пять лет! Но если автор умер, за счет чего возникают эти деньги? За счет чего живут — и припеваючи живут — наследники, не ударившие пальцем о палец? За счет эксплуатации как издателей, так и читателей!

И по новому закону, во-первых, общая сумма полученных выплат не должна превышать двенадцати тысяч рублей в год, а, во-вторых, наследники пользуются имущественными правами не более пяти лет. Исключение составляют нетрудоспособные или несовершеннолетние наследники первой очереди, которые вправе получать причитающиеся суммы на протяжении двадцати пяти лет, согласно международным обязательствам, предусмотренным Всемирной конвенции об авторском праве.

Всемирной конвенции об авторском праве.

Мдя.

Прямо как на меня пошито.

Тут тебе и авторские отчисления, и зарубежные банки, и наследование…

И я думаю, что меня точно имели в виду, когда писали этот закон. Стельбов велел именно так. Он показывает, что общественное для него выше личного, что он не собирается протежировать какому-то Чижику, пусть тот и отец его внучки. Кому показывает? Кому-то в Политбюро? Или стоустой Молве? Ведь раньше или позже косточки ему начнут перемывать самые что ни на есть простые люди. Колхозники, рабочие, сторублёвые инженеры, врачи, учителя. Пенсионеры тож. И то, что Чижику, да-да, тому самому, чемпиону, подрезали крылышки, многих согреет. Стельбов строг, но справедлив, а это главное: чтобы всё по-справедливому было. А шибко богатых чтобы не было. У нас государство рабочих и крестьян, а не чижиков-пыжиков. Какой миллион? За проигрыш? Такого чижика и в клетку посадить не грех, добавит самый бдительный гражданин, если чижик не оправдает оказанное доверие и утратит корону.

А я утрачу?

Пришёл Миколчук. Я просил меня не беспокоить, но Адольф Андреевич, очевидно, считает, что его визит не только не беспокоит, а, напротив, воодушевляет, прибавляет сил, накачивает решительностью, уверенностью, энтузиазмом.

— Как порох в пороховницах? Сухой? — спросил он с деланной бодростью.

— Суше не бывает, — ответил я вяло. — Я вздремнуть хотел, а вы мне мешаете, Адольф Андреевич.

— Вздремнуть? А что же вы ночью-то делали, Михаил Владленович?

— Думал, — и, предупреждая дальнейшие вопросы, — Смотрел на Берлин, и думал. Вот он, перед вами, прямо у ног. Если не знать, то и не скажешь, что город разделён. А вот ночью всяк поймет, что есть здесь, и есть там. Ночью виднее, кто есть кто, не парадоксально ли?

— И что из этого следует? — с интересом спросил Миколчук.

— Что порой во тьме врага распознать легче, чем при ясном дне, — сказал я тихо-тихо.

— Кого вы имеете в виду, Михаил Владленович?

— Никого конкретно. Пока никого конкретно. Однако…

— Однако?

— Однако смерть постояльца в номере двенадцать-двенадцать мне кажется плохим знаком. Ни с того, ни с сего молодые люди в моём номере не умирают.

— Полноте, полноте. Это ведь не ваш номер, ваш номер этот!

— Но человек умер!

— Сердце. Его рейс откладывался из-за непогоды, человек волновался, впервые командирован за границу, вот сердце и не выдержало.

— Вы точно знаете?

— Так считают здешние товарищи, а они — специалисты, поверьте.

— Верю, — ответил я. — Верю, но остаюсь при своем мнении. Во второй партии я применил новинку, плод долгого анализа, а Карпов за доской нашёл опровержение. А вдруг ему подсказали?

— Кто? Геллер?

— Нет, Ефима Петровича я в этот вариант не посвящал.

— А кого посвящали?

— Никого.

— У вас есть записи вариантов? Тетради, записные книжки?

— Есть, но они остались в Москве.

— Тогда как же…

— Это Берлин, Адольф Андреевич. Берлин! Сколько тайн он хранит? Вдруг они могут читать мысли? Мои мысли? Аппарат в номере наверху! Или справа, слева? А то прямо из Западного Берлина? Через окно! Электронный мыслескоп! Я читал: гитлеровцы работали над ним, над электронным мыслескопом! Ставили изуверские опыты над пленными! А потом их забрали в Америку. Не пленных забрали, а фашистских изобретателей!

— И где же вы это читали?

Я смутился.

— К нам в журнал, в «Поиск», рукопись пришла. Я решил, что это фантастический рассказ, и хотел было публиковать, но на всякий случай посоветовался со знающими людьми. Через Тритьякова. Чем, думал, чёрт не шутит. Так вот, Евгений Михайлович сказал, что эти сведения составляют государственную тайну, публикации не подлежат, и спросил адрес автора.

— И вы его предоставили?

— Как ни странно, рукопись прислали без обратного адреса. Автор подписался псевдонимом, некий Соломон Нафферт.

— Почему псевдонимом?

— В Советском Союзе нет никакого Соломона Нафферта. Искало ведомство Тритьякова, оно умеет искать. Да, был такой человек, но умер. В пятьдесят третьем году. Одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем, — сказал я, и, обессиленный, прикрыл рукою глаза. — Идите, Адольф, идите. Я буду отдыхать.

Пораженный то ли моим откровением, то ли тем, что я назвал его запросто Адольфом, Миколчук тихонько удалился.

А я и в самом деле решил вздремнуть. Улегся, прикрылся пледом (экономные немцы до сих пор не запустили отопление, считая, что восемнадцать градусов — это роскошно), и включил радиоприемник. «Олимпик». Наш, советский, к Олимпиаде. Маленький. И проверенный: ничего постороннего внутри. Надежный человек проверял.

Прошёлся по эфиру. Здесь радио не глушат, да и зачем, если все, кто хочет, смотрят телепередачи из Западного Берлина.

А, вот и знакомцы: Анатолий Гладилин и Виктор Некрасов. Известные писатели, рассуждают у микрофона о чем придётся. Передача так и называется — «Беседы у микрофона»

Вот и послушаю.

Анатолий Гладилин: Двенадцать тысяч в год, Виктор Платонович, двенадцать тысяч! Это много, или мало на ваш проницательный взгляд?

Виктор Некрасов: Я вам не скажу за всю Одессу, Анатолий. Вся Одесса очень велика. А Советский Союз больше Одессы, хотя одесситы могут и не поверить.

Анатолий Гладилин: Но с вашей позиции, позиции знаменитого писателя, это много или мало?

Виктор Некрасов: Не стоит преувеличивать мою знаменитость. Я, как говорится, широко известен, но не в самых широких кругах…

Анатолий Гладилин: Вы лауреат Сталинской премии, по вашим книгам и сценариям снимались кинофильмы, так что в гонорарах вы разбираетесь, не скромничайте.

Виктор Некрасов: Чего уж скромничать… Хорошо. Двенадцать тысяч рублей в год для советского писателя — это очень хорошие деньги. Беда в том, что заработать их непросто: должны выйти две, три книги, причем новые книги, первым изданием. А часто у нашего брата выходит по три новые книги? То-то. А если вдруг и сложится так, то ведь неизвестно, что будет на следующий год, через год, через три года. Тебе, Анатолий, это знакомо.

Анатолий Гладилин: Знакомо, да и увы.

Виктор Некрасов: И потому скажу: для нас, писателей в поле, писателей-трудяг, не сочтите за нескромность, установление предела не касается никак. В конце концов, можно ведь договориться с издательством, чтобы разнести выпуски книг на два или три года.

Анатолий Гладилин: А можно и не договариваться — оно само так получится. То бумаги нет, то в очередь вклинится молодой талантливый генерал с мемуарами, всякое ведь бывает.

Виктор Некрасов: Можно еще жену соавтором сделать, хотя и рискованно. Вдруг книга на века, а жена через год уйдет к другому.

Анатолий Гладилин: Или автор уйдёт к другой жене.

Виктор Некрасов: Или автор. Дело житейское. Но я в чинах невысоких. Капитан. А вот наши литературные генералы — там другие суммы. Издания, переиздания, переводы на языки братских народов, собрания сочинений, и прочая, и прочая. В прошлом году книга нашего Парамоши была издана сразу в Москве, Казани, Киеве и Алма-Ате. Новая книга. И с пяток переизданий книг старых. На глазок — тысяч на пятьдесят потянет. Плюс жалование за то, за сё, за явное, за тайное…

Анатолий Гладилин: Думаете, генералы вознегодуют?

Виктор Некрасов: Нет, конечно. Придут, повалятся в ножки, и, глядишь, их включат в другой список, список тех, кому в порядке исключения, потолок не установлен.

Анатолий Гладилин: Будет такой список?

Виктор Некрасов: Или уже есть. Конечно. Как в войну: для рядового один паёк, для офицера другой, для старшего офицера третий, а уж для генерала… Хотя может быть и по другому.

Анатолий Гладилин: Что вы имеете в виду?

Виктор Некрасов: Я не знаю, чего ждать от новой метлы. От Стельбова то есть. Возьмет да и гаркнет: если вам мало двенадцати тысяч, так не пишите. Идите в шахтеры Шпицбергена, глядишь, больше заработаете. Если будете регулярно давать два плана. И что скажут литературные генералы?

Анатолий Гладилин: Что они скажут?

Виктор Некрасов: Будут благодарить за науку, но все останутся на местах. Потому что двенадцать тысяч — это двенадцать тысяч. А заартачатся — так их мигом разжалуют. На их генеральские должности желающих много. Литературные полковники кругами ходят. Ждут случая.

Анатолий Гладилин: А как, по-вашему, отразятся новые законы на экономике страны?

Виктор Некрасов: По-моему, никак. То есть совершенно. Это не для экономики делается, а чуть-чуть выпустить пар. Ведь проблема советской экономики не в избытке денег, а в хронической нехватке товаров, и не каких-то там особенных товаров, а самого необходимого. И от того, что у какого-нибудь партийного писателя снизится доход, товары-то не появятся.

Анатолий Гладилин: Ну почему именно у партийного писателя? Есть ведь и другие. Например, Миша Чижик, шахматный чемпион. Он как раз сейчас нас слушает. Привет, Миша Чижик! Привет из самого из Парижу!

Виктор Некрасов: Привет, Миша! Ну да, получается, что ты играешь совершенно бесплатно! Свои двенадцать тысяч ты давно выбрал. Но мы, капитаны, в тебя верим! Ты уж придумаешь комбинацию, да такую, что ахнуть все ахнут, а сделать ничего не смогут!

— Михаил! Михаил!

Меня деликатно тормошили. А, это Алла, просто Алла.

— Михаил, пора! Машина ждёт, пора ехать!

Приснится же… И с какого места начался сей сон?

Глава 22

25 октября 1979 года, четверг

Небесный десант

— Вид у тебя, Чижик, усталый, но довольный.

— Довольный? — я вгляделся в зеркало. — Да, пожалуй. Но это можно поправить, — и я принял вид Председателя из первой серии, человека, который сделал немало, но которому предстояло сделать много больше. Почти невозможное — вывести колхоз в передовики. Упрямая несгибаемость, неколебимая уверенность, и безмерная усталость.

— Не слишком ли сурово? — спросила Лиса.

— Могут подумать, что ты готовишься сравнять город с землёй, — согласилась Пантера.

Девочки прилетели в Берлин вчера, и вчера же завершилось доигрывание четырнадцатой партии матча. И я проиграл, да. В четвертый раз. А выиграл за всё время только одну партию, восьмую. При девяти ничьих. Не самое радужное развитие событий.

А мне радужное и не нужно. Шахматы вообще не радужная игра, шахматы — игра черно-белая. И вообще — я сражаюсь. Средняя протяженность партии — семьдесят три хода. Прежде ни в одном матче за корону такого не было. Упорнейшая борьба.

На истощение.

Видно в зеркале, что я истощён? Немного есть. Легчайший грим, мимическая маска усилят это «немного» до очевидного. Наш боец устал, нашему бойцу нужно отдохнуть, соловьи, соловьи, не тревожьте солдат!

И я взял тайм-аут, первый из трёх, дозволенных регламентом матча. Возьму и второй, сразу за первым. А потом и третий. Веское доказательство серьёзности моего положения. Пусть видят: изматывая противника, изматываюсь сам. Лёгкая добыча, нужно добивать.

— С землёй я город сравнивать не буду. Мне город нравится. Но знамя развиваться над ним будет наше, красное!

— Красное, да… — протянула Лиса.

Недавно мы посмотрели «Звуки Музыки», фильм старый, но злободневный, и увидели, какого цвета знамена были в Берлине времён Третьего Рейха. Нет, мы и так знали, но знать и видеть — не одно и то же.

— С серпом и молотом, — уточнил я. Во избежание.

— Уточнение принято, — согласились девочки. — В историческом аксепте.

— В историческом, так в историческом.

Действительно, нынешний флаг Германской Социалистической Республики, чёрно-красно-жёлтый, считался братским, и наши войска в Германии, защищая его, уничтожат любого агрессора, шагнувшего за Antifaschistischer Schutzwall. Лучше и не пробуйте!

— Кстати, циркуль — это ведь знак масонов? — спросил я.

— Чей нужно, того и знак, — отрезала Лиса. — Во много знании много печали. Молот и серп, их, знаешь, тоже не в лесу под ёлочкой нашли.

Растут девочки, на глазах растут. Здесь, в Берлине, они по делу. По своему делу. Визит Хонеккера в Москву открыл новые возможности. Совместное издание журнала «Поиск — Фройндшафт». Австрия, Германская Демократическая Республика и Советский Союз. Ну да, «Поиск» в Австрии не вытягивает в плюс. Убыточен. Маленькая аудитория. Трудно бороться с англо-американской Ниагарой. Не те финансы, не те возможности. И, говоря откровенно, читателей англоязычной фантастики по ту сторону Antifaschistischer Schutzwall больше и количественно, и, увы, качественно. В смысле — кошельки у них потолще, бумажники. А в ГДР по самым скромным подсчетам, подписчики полностью окупят журнал, и дадут неплохую прибыль. Которая превысит предполагаемую — только предполагаемую! — прибыль австрийского издания. И потому диалектика велит: меняем курс соответственно меняющимся обстоятельствам! Лавируем!

Точнее, делегируем полномочия. Это лейтенант способен полностью контролировать свой взвод. Капитану с батальоном уже сложно. Полковнику — невозможно, у полковника штаб. А о генералах и речи нет.

А девочки явно метят в генералы.

Что ж, правильно. Генералом быть хорошо. Можно много пользы принести родному государству, в генералах-то.

Я достал из футляра гитару, ту самую испанку, что я отбил у Высоцкого. Как бы отбил, Владимир Семенович более семиструнками интересуется, а испанка — классическая шестиструнка. Девочки привезли, среди прочего. Понимают, что вдали от Родины без гитары нельзя. Рояль, конечно, ещё лучше, но с роялем сложнее в самолёт сесть.

Взял несколько аккордов. Подстроил. Гитару куда легче настроить, нежели рояль, это всякий скажет. Немножко поиграл. По телевизору видел концерт народных музыкантов, американских. Кантри. И очень мне это понравилось. Чем отличается американская народная музыка от российской? В самом общем смысле — настроением. Русские песни большей частью печальные, минорные, «этот стон у нас песней зовётся». До революции что было у народа? У народа до революции было ярмо бедности. Другое ярмо бесправия. Третье ярмо безнадежности. Тут не до веселья! Зато после революции пошли песни бодрые, духоподъёмные, но это после.

Американские же народные — это энергия и оптимизм. Люди, распахивавшие целину — а целиной была вся Северная Америка, — не могут быть пессимистами. Им всё под силу — ну так они считают. А если что — есть братишка кольт, и есть дядюшка винчестер. Отсюда и смелость. Винтовка рождает власть, как заметил председатель Мао. Во власти он разбирался.

Поиграл — и отложил инструмент. Мы играли, мы играли, наши пальчики устали. Ничего, разыграюсь, время есть. «Он упал возле ног молодого коня» в стиле блюграс уже зазвучало в голове, но я это прекратил. Не время.

— Чижик, ты готов показать нам Берлин? — спросила Ольга.

— Да я его толком и не знаю. Только отсюда и разглядываю.

— Тогда совершим паломничество по ленинским местам, — предложила Лиса. — Самое подходящее время.

Я согласился. Не сидеть же в номере, право. И погода хорошая, и нужна же передышка.

Девочки прихватили и Аллу Георгиевну. Для компании. Девочки заводят дружеские знакомства. Для пользы дела, и просто так. Бывает, что сначала просто так, а потом, глядишь, вышло для пользы дела. А бывает и наоборот, и ещё как бывает.

Мне пришлось надеть «торжественный костюм». Его тоже привезли Лиса и Пантера, вместе с гитарой и прочими необходимыми вещами. Торжественный костюм — это тёмно-серый классический английский костюм, но торжественным его делали награды. До генералов мне, конечно, далеко, но для шахматиста мирного времени наград у меня изрядно. Обычно я их, награды, храню в коробочках в сейфе, но сейчас ожидается официальное мероприятие.

По ленинским местам, да.

А подали нам «Чайку», из посольских. Посол, он точно взвесил на посольских весах, кто есть кто. Чемпиону мира и «Волги» довольно, с чем я согласен на все сто. А вот девочкам необходима «Чайка». А это мне не нравится. Нет, не завидую. Просто уж больно приметный автомобиль «Чайка». Автомобиль-мишень. Уж ежели в Москве, сердце страны, среди своих, среди охраны обстреляли самого Леонида Ильича, то есть не Леонида Ильича, а космонавтов, но не суть, то здесь, когда до границы всего ничего… Да и среди наших, среди правильных немцев может найтись скрытый фашист, вздыхающий о старом времени, когда Германия была якобы Великой. Пальнёт из окошка из Маузера-98, а то и выскочат трое-четверо с «парабеллумами», и что прикажете делать? У меня даже моего крохотного пистолетика нет. Хотя нужно будет по возвращении попросить, нет, потребовать оружие посерьёзнее. Ту же «беретту», что ли. Два пистолета лучше, чем один. Врагов-то вон сколько!

Пока девочки щебетали на заднем сидении, я искоса поглядывал на водителя. Наш, посольский. Но, судя по всему, безоружный. Оружие, даже когда его носят скрытно, — особенно, когда его носят скрытно! — меняет поведение человека. Разгибает спину. И в переносном, и прямом смыслах. Даже самого мирного. Я, мол, тебя не трогаю, ступай своей дорогою, но на моём пути — не становись!

Нет, водитель безоружен.

И от этого было немножко не по себе. До этого раскатывал без опаски, даже по Западному Берлину, а сейчас напрягся.

Водитель тоже не простак. Заметил. И успокоил:

— Нас сопровождают.

Я в долгу не остался:

— Серый «трабант» и синий «вартбург».

Водитель кивнул:

— Точно. И две машины на параллельных улицах.

«Трабант», так «Трабант». Машинка неказистая, но надёжная и неприметная. Я, правда, приметил, но я-то знал, что никто не отпустит серых козликов в лес погуляти без охраны.

В лесу, не в лесу, а в Трептов-парке мы провели два часа. Нас неназойливо сопровождали люди в сером, ну, пусть смотрят наши немецкие братья, пусть видят.

Вот Трептов-парк пересекли, и входим, наконец, в большой красивый светлый дом, похожий на дворец.

Дворец и есть. Palais am Festungsgraben. Когда-то его построил некий Доннер, камердинер Фридриха Второго. Ну, вроде нашего Меньшикова. Потом здесь располагалось министерство финансов. А теперь…

А теперь здесь общество Германо-Советской дружбы, вот!

И мы — гости этого общества!

Разумеется, нас ждало не всё общество, в обществе шесть миллионов человек. И даже не президиум Центрального правления. Нас ждали активисты, творческие люди, известные и даже знаменитые. Обсудить — пока предварительно — как нам поднять взаимное сотрудничество молодёжи в области литературы и искусства на новый уровень. В свете итогов визита Эрика Хонеккера в Советский Союз. Что можно сделать уже сейчас, реально сделать. Realpolitik, да. Концерты, выставки, совместный журнал «Поиск», что ещё! Смелее, товарищи, смелее, всё в наших руках, ветер наполняет паруса!

И вот посреди пылкого вступления, произносимого Генрихом Штаффером (писатель), в зал, небольшой, на сорок человек, вошёл Эрик Хонеккер.

Сюрприз-сюрприз! Впрочем, хорошо подготовленный. Вот для этой встречи девочки привезли и костюм, и ордена! И да, я один такой орденоносный, один на весь зал. У других значки разве какие-то, то ли друзья природы, то ли ГТО, а я — залюбуешься!

Хотя, возможно, это от скромности. У Хонеккера разных наград во множестве, видел на парадных портретах, а сейчас он в пиджаке песочного цвета, и тоже значок в петлице. Ну, конечно, это значок общества германо-советской дружбы, должен был сразу догадаться.

Хонеккер унял аплодисментами, обеими руками показал, что можно садиться.

И сказал речь. Мастерски сказал, не отнимешь. Три с половиной минуты! Нет ничего невозможного для социализма, нет ничего невозможного для братского союза, нет ничего невозможного для германо-советской дружбы! И мы все не только это увидим, мы все это сделаем!

Воодушевил, и ушёл — быстро и решительно.

Хорош, да.

И атмосфера — как после грозы. Свежо, целебный озон, и птички начинают подавать голоса.

Генрих предложил перейти в соседний зал, там-де удобнее общаться неформально.

И мы перешли, как не перейти, если хозяин зовет. А что Генрих Штаффер сегодня за хозяина, сомнения не вызывает.

Соседний зал — зал банкетный, это радует. Легкие закуски, пиво, соки. Минеральная вода. Кресла, кушетки, банкетки для тех, кто слаб на ноги.

Налетай, торопись!

Нет, никто не торопился. Брали бутылку пива, и пили прямо из горлышка. Такая нынче мода в Германии. Насмотрелись американских фильмов, что ли? И бутылки маленькие, на треть литра, тоже веяния Запада.

Но пиво хорошее. Не хуже западноберлинского. И я его пью. Медленно и с достоинством. Отдыхать, так отдыхать. К нам подходят, говорят вежливые слова. Спрашивают, как у меня настроение. Отвечаю, что боевое, что всё впереди, что настоящий марафон начинается после сорокового километра. И если есть у вас букмекеры, ставьте на меня, не прогадаете. Но при этом делаю этакий жест рукой, свободной от пивной бутылки. Двусмысленный жест. То ли «сгорел сарай, гори и хата», то ли, напротив, гагаринское «Поехали!»

Подождите, сами увидите, тогда и поймёте.

— Чижик! — подаёт особый сигнал Пантера.

Я смотрю — и вижу Дина Рида. Живого, настоящего Дина Рида. Я ему дважды звонил, но он в отъезде, отвечал мне печальный женский голос. Дин Рид сейчас в Югославии. Снимается в фильме. Но скоро вернется. Что ему передать? Передайте, что звонил Чижик, Михаил Чижик, шахматист. Да, поклонник (назваться поклонником творческого человека срабатывает стопроцентно). Хочу повидаться.

И встреча состоялась.

— Вот ты какой, северный лис! — сказал Дин Рид по-русски, и рассмеялся. — Нет, я русского почти не знаю. Выучил несколько фраз летом, когда был на БАМе. А ты, Чижик, был на БАМе?

— Нет, не был. Ты — знаменитый певец, на твой концерт придёт сто тысяч человек, все будут слушать, все будут счастливы. А я шахматист, ну, дам сеанс двадцати, максимум пятидесяти игрокам, никакого сравнения.

— А все-таки стоит побывать! Нет ничего лучше, чем проездиться по России!

— Оно, конечно. А по Советскому Союзу ещё лучше!

— О, да! В Америке говорят Россия, подразумевают Советский Союз, говорят Советский Союз, подразумевают Россия. Ты, Чижик, приехал в Берлин Бог знает откуда, я тоже… здесь живу, а БАМ объединяет миллионы сердец! Великая, великая стройка!

— На БАМе я не был, но был в Узбекистане. Ты был в Узбекистане?

— Нет, не был. Россия велика, не всё сразу!

— Узбекистан — это «Тысяча и одна ночь», только лучше. Тысячелетние города — Самарканд, Бухара. Вечная Пустыня. И люди, чудесные люди, которые строят будущее. Мы, вернее, они, — я показал на Лису и Пантеру, — весной будут снимать в Узбекистане фильм.

— Будем-будем, — подхватили девочки, глядя на Дина Рида, как лисы на виноград. — Московская киностудия, узбекская, и при участии «Баррандов» и «DEFA». Хороший бюджет, большие возможности. Давай, Чижик, продолжай.

— И мы бы очень, просто очень хотели, чтобы ты участвовал в этом фильме, — продолжил я.

— А о чём фильм? — Дин Рид, как и положено суперзвезде, не торопился.

— Это музыкальный фильм, фильм-опера. Сюжет таков: Бухара, начало пятнадцатого века. Султан Улугбек, великий учёный и просвещенный правитель, устраивает шахматный турнир, на который приглашает лучших игроков со всего света. Цель его — показать, что не армиями нужно мериться, а знаниями, а шахматы — наглядный пример таких состязаний. Тайные недоброжелатели пытаются сорвать состязание, рассорить участников, посеять вражду, но добрая воля всё превозмогает, и турнир становится примером, как можно состязаться мирно, без крови.

— А я…

— Ты будешь великим игроком, живущим за Великой Водой. Американцем, то есть.

— Нужно подумать, посмотреть графики гастролей…

— Думай, думай.

— Ты ведь собираешься в Москву? — спросила Лиса Дина Рида.

— Да, скоро.

— За комсомольской премией, — утвердительно сказала Пантера.

— Вы знаете?

— Мы, Dean, и есть комсомол. Его Центральный Комитет.

Дин Рид подобрался. Он-то думал, что… Впрочем, кто его знает, о чем он думал. Но разговор далее перешел с немецкого на английский.

— И в Москве, Dean, мы подпишем договор. Или не подпишем, тебе решать.

— А петь… На каком языке я буду петь?

— На английском. В опере всяк поёт на родном. С Тимоти Райсом всё улажено.

— С Тимоти Райсом? А причем здесь Тимоти Райс?

— Он автор текста (разумеется, lyrics) английской версии оперы. Автор узбекской — Шараф Рашидов. Арабской — шейх Дахир Саид Джилани.

— А русской? Ведь будут же и по-русски петь?

— Непременно будут, можешь не сомневаться.

— Кто же автор русского текста?

— Мы, Dean, мы.

— Погодите, погодите… Так это ведь «The Desert»!

— Правильно. По-английски «The Desert», а по-русски «Пустыня».

— И авторы…

— Музыка Чижика, а lyrics мы уже сказали.

— Значит, вы — тот самый Chizzick?

— Тот самый, тот самый, — уверил я Дина Рида. — Все птички на веточке, а я, бедняжка, в клеточке. Боже, как мне повезло!

Дин Рид задумался и так, в задумчивости, пребывал всё оставшееся время. Недолгое: вскоре была подана команда «разойтись». Негласно, просто все засобирались и стали прощаться.

Распрощались и мы. Пора и честь знать, ага.

— Отвезите нас, пожалуйста, в Intershop, из тех, что получше, — сказала Ольга водителю «Чайки».

Ехать вышло недалеко, Intershop в Берлине если и не рядовой магазин, то и не единственный. Дюжины две, может, и больше. И вообще по Германии разбросаны в изрядном числе. Страна зарабатывает деньги. В смысле, валюту.

— Нужно купить подарки, — объяснили девочки Алле. — В Союзе любят подарки. Да везде любят. А завтра мы возвращаемся в Москву.

Мне они не объясняли. И без того знаю. Любят. И потому всё просто: женщинам косметика, мужчинам — бритвы «Жиллет» или «Вилькинсон». Места занимают мало, весят всего ничего, и стоят пустяки, но губной помадой, настоящей западногерманской губной помадой дамы будут краситься в особо торжественных случаях. Краситься и вспоминать дарителя добрым словом. Тож и разовые станки «Жиллет». После «Невы» или «Спутника» — просто рай.

— Остановитесь здесь, — мы не доехали метров пятьдесят. Специально. Чтобы злобные западные корреспонденты не фотографировали «Чайку», мол, советское посольство отоваривается в Интершопе, отдавая предпочтение западным товарам.

Прошлись.

— Какая у вас валюта? — спросил швейцар у входа. Я ответил классическим «Не бойсь, не доллары».

И в самом деле не доллары. Западные марки. И у девочек тоже. Им часть командировочных выдали западными марками. Для представительства. Сколько выдали — не спрашивал.

Девочки пошли к отделу косметики. А я — к автомобилям. Да, в магазине продавали автомобили. Никакой очереди! Любые. «Трабанты», «Вартбурги», «Лады», «Волги», бери — не хочу.

Вот я и не хочу. Хотя цены завлекательные. «Волга», экспортный вариант — двенадцать тысяч марок. Западных, не местных. По курсу около пяти тысяч рублей. Да только где их взять, по курсу?

Ну, у меня-то есть. Но у меня и «Волга» есть.

Подошла Алла.

— Вам не интересна косметика, Алла?

— У меня нет валюты. То есть, восточные марки есть, но их не принимают.

Ясно. Девочки проводят очередную комбинацию, пас на Чижика.

— Могу поменять, если хотите. Сколько поменять?

— Сто… Сто марок. Если можно. Или… — она расхрабрилась, — или двести!

— Конечно, можно. Сто восточных марок по курсу… По курсу… Я как раз «Известия» недавно смотрел. Сто восточных марок — это сто пятнадцать западногерманских. Двести, стало быть, двести тридцать. Извольте получить! — и я произвёл обмен.

Ну да, своего рода подкуп. Или взятка. Уличный курс — три к одному, да ещё риски либо быть обманутым, либо быть арестованным. Но тут не улица, а мы не граждане Германской Демократической Республики, мы иностранцы. Делаем с валютой, что хотим. Как Рогожин, хоть в камин. Только мы не Рогожины. Да и какой же это подкуп, если обмен произведен строго по банковскому курсу? Это товарищеская мена, как в школе: у меня два синих карандаша, но нет зелёного, а у тебя два зелёных, но нет синего. Мы разменяли карандаши, и теперь можем рисовать правильно, зелёный дуб на берегу синего моря. За что же нас наказывать, Мариванна?

А никто и не будет — наказывать. Пока не будет. А Алла будет на нашей стороне. Не из-за денег, что деньги, пустое. Из-за хорошего отношения, из-за доброты моей.

Ночью, когда мы смотрели с тридцать третьего этажа на два Берлина, светлый и тёмный, я спросил:

— Думаете, Дин Рид согласится сниматься в «Пустыне»?

— Уверены, — хором ответили девочки.

— Почему?

— Потому что он перешёл на английский. Деловые предложения он обсуждает на родном. Чтобы невзначай не ошибиться. Бизнес — это серьёзно.

— Хорошо, обсуждать он обсуждает. Пусть. Но почему согласится?

— Во первых, роль роскошная. Не ковбоем по полям скакать, это уже приедается. А тут костюмированная опера, и вообще… Согласится. Но есть и другая причина.

— Какая?

— Ты знаешь, какой автомобиль у Дина?

— Нет.

— Lada 1200, семьдесят пятого года.

— И что?

— Ничего. Машина, конечно, хорошая. Но для звезды маловата. А мы ему предложим в качестве гонорара за участие «Волгу». Или даже «Чайку».

— «Чайку»? Как это? Какую?

— Ту самую, на которой мы сегодня ездили. Посольскую. «ГАЗ-13». У нее износ двадцать процентов, даже меньше, тут её редко используют. Считай, новая. Посольство же на будущий год получит «ГАЗ-14». А эту, стало быть, возвращать назад, нечего забарахляться. Но есть мнение продать её здесь. По остаточной стоимости. Не абы кому продать, а достойному человеку. Вот Дин Рид её и купит. Если захочет.

— А денег-то хватит?

— Хватит. Если сложит полученное за пластинку, за БАМовские концерты, плюс премия Ленинского Комсомола, плюс гонорар — ещё и останется. На мороженое. Мы ему эту арифметику в Москве разъясним. С гарантийным письмом, на «Чайку». Не устоит. Он же артист!

Мдя. Не успел оглянуться, как девочки выросли.

Время, время, время…

Авторское отступление

Дин Рид в деньгах определенно не купался. Да, он был очень популярен, его пластинки издавались огромными тиражами, только в СССР было продано несколько миллионов дисков-гигантов с его песнями, но…

Но больших денег исполнителю фирма «Мелодия» не платила. Тиражи не имели значения, во всяком случае, в семидесятые. За работу над диском певец получал фиксированную сумму (в те годы триста — пятьсот рублей) — и всё. Он же ничего не делает, только поёт. А за день-другой пения пятьсот рублей — очень приличная сумма. За эти деньги шахтер месяц в шахте вкалывает, в тесноте, пыли, под угрозой завалов он дает стране угля! И грампластинки — их же делают простые люди труда, рабочие, инженеры и служащие! Ну, и в первую очередь деньги шли государству, это святое.

Выступления на концертах оплачивались опять же фиксированно. Есть звание «народного артиста» — побольше, «Заслуженного» поменьше, звания нет — десять рублей за отделение. Выкручивались, конечно. Давали «левые», неучтенные концерты, но за такое недолго было и присесть.

Третье. Деньги зарубежным артистам платили в рублях. И никакой конвертации в доллары, франки, марки и фунты не предполагалось. По этой причине в СССР никто из звезд и не рвался. Лишь в восьмидесятые, при перестройке, начинали появляться мутные схемы, когда за рубли покупали, к примеру, лес, а за лес получали доллары, но дело это было хлопотным и малоприбыльным. Исключения делались крайне редко, хотя порой и к нам заезжали звезды, в рекламных целях или в рамках международных мероприятий типа «Недели французской культуры», когда принимающая сторона все-таки раскошеливалась, но не очень, чтобы очень.

И, наконец, реальный, достоверный факт. Дин Рид владел автомобилем «Лада», белого цвета. Хорошая машины, но не звёздная. Именно на «Ладе» и поехал в роковой день на озеро топиться. Причиной, по одной из версий, были бесконечные попреки жены, что он-де неудачник, третьестепенный артистишка, настоящие звезды миллионеры, а у них старое корыто, и то раскололось.

Глава 23

20 ноября 1979 года, вторник

Козыряй, но проверяй!

Ночью все кошки серы, в дождь все города унылы. Особенно в такой — осенний, ноябрьский, затяжной. Третий день дождит. Не слишком сильно, нет, скорее, даже слабо. Но беспрерывно. Потому и серый наш Берлин. Возвращаемся затемно, сидим по номерам. Кто-то смотрит телевизор, кто-то читает газеты, наши, советские. И немножко немецкие. А я на гитаре совершенствуюсь, играя песню военного корреспондента и песню фронтового шофера на американский лад, а ля блюграс. Бодрые песни, энергичные песни. С намёком. «Есть у нас ещё дома дела» — это ведь по-всякому толковать можно.

Вчера был день отдыха, а в воскресенье — доигрывание двадцать второй партии, где я в казалось бы ничейном ладейнике перекатал соперника. Я устал, как Павка Корчагин на субботнике, но оно того стоило: впервые за весь матч удалось сравнять счёт. Теперь на табло одиннадцать — одиннадцать. Пять выиграл, пять проиграл, двенадцать закончились вничью.

Для сохранения звания в двух оставшихся партиях мне достаточно один раз победить. Или сделать две ничьи. Но я, понятно, не прочь и большего. К примеру, один раз выиграть, а второй раз… Второй раз тоже выиграть.

Вчера я спал до полудня. Вымотался, да и что было делать, гулять? Где силы взять? Думаю, что и Анатолий Евгеньевич не в лучших кондициях. Да что думаю — знаю. Мы же за доской провели двадцать две партии, из них двадцать — с доигрыванием. Нет, воля ваша, а это не дело. Играть нужно а) без откладывания партий и б) матч должен длиться максимум шестнадцать раундов. А лучше двенадцать. Чтобы не превращать праздник мысли в состязание на выносливость. Шестнадцать партий по четыре игры в неделю — аккурат в месяц уложиться можно. Всем хорошо: игроки сохранят если не бодрость, то её подобие. Организаторы понесут меньшие расходы. Главное, зрители не соскучатся. Чем короче матч, тем выше цена партии, и делать коротенькие ничьи станет рискованно: быть может, этой партии, но результативной, и не хватит для победы в матче.

Хотя есть и другие мнения. А решает кто? Решает тот, кто оплачивает всю эту музыку.

Я готовился к партии. Основательно. Съел баночку осетровой икры, спасибо маме Жени Конопатьева. Очень для шахматистов, да и вообще для людей мысли, подходящий продукт — осетровая икра. Максимальная польза при минимальном объеме. И ещё чай. Наш, «Советский», хотя годится любой хороший.

В дверь постучали. Неделикатно. Женя Иванов, конечно. Два Евгения, а какие разные люди! Наш, бурденковский Женя сейчас в Ливии. Сражается с болезнями, спасает больных. Недавно звонил, подбадривал меня. А я его. Держись, говорю, уже скоро.

— Пора, Михаил Владленович, — а сам зыркает на столик. Икры поганцу хочется. Хочется, так купи! Ты ж теперь целый майор, товарищ! На каждый день, конечно, накладно даже майору, а побаловать себя время от времени — легко.

Но нет. Хочется задаром. На халяву. Алчный он, Женя Иванов. Дай волю, всё под себя подгребёт. Включая Байкало-Амурскую магистраль. И он уверен, что волю ему дадут. Непременно дадут. А нет — так он сам её возьмёт.

— Пора?

— Машины ждут.

Я посмотрел на часы. Что ж, время. Посмотрел в окно. Движение слабое, до умеренного. Служебные автомобили на улицах, у них выбора нет, у служебных, а вот частные всё больше по домам сидят. Берегут немцы свои личные автомобили, в плохую погоду не ездят. Да и куда ездить в будний день и в рабочее время на личном автомобиле?

— Значит, так, товарищ майор, — Жене нравилось раз за разом слышать, как произносят его новое звание, и я его баловал. — Я покину номер ровно через двенадцать минут. К этому времени все должны быть на месте, ждать не будем никого. Кто не спрятался, я не виноват.

— Это в каком смысле? — настороженно, и даже как-то испуганно спросил Женя.

— В переносном. Ты в прятки в детстве играл?

— Я в детстве в преферанс играл, — с достоинством ответил Женя. И ушёл.

Что это я к нему прицепился? Человек как человек. Бывают и хуже.

Просто обидно за нашего брата-шахматиста. Да взять хотя бы молодые дарования, Доломатского и Макаревичева. Когда я припёр Адольфа Андреевича, почему-де они так не разу и не посетили матч, он признался: у них нет виз в Западный Берлин. У Доломатского и Макаревичева. В Западный Берлин визы выдаются неохотно, политика-с, неохотно и ограничено. И вот на них виз и не хватило. Да и зачем им там быть? В официальную делегацию они не входят, им даже входные билеты пришлось бы покупать за свои, за немецкие, то бишь западногерманские марки. А они дорогие, билеты! Да плюс доигрывание! И языка-то немецкого они не знают. Они никакого иностранного не знают, откуда? Это вы у нас, Михаил Владленович, полиглот, спецшколу закончили, а они ребята простые, май нейм из Петья, это называется «английский со словарём». И потом, потребовался бы ещё один автомобиль, а где его взять? Ничего, им и этого довольно. Соцстрана, и всё такое. А в капстрану поедут, когда придет время.

Ну, мне лично — всё равно. Просто если хотели приучить молодежь к большим шахматам, отель в Восточном Берлине — не самое лучшее для этого место. Не получают они того, что дает матч вживую — неформальное общение, обмен идеями, просто посмотреть, как анализируют партии гиганты шахматной мысли, Найдорф, или вот подъехавшие к финишу Спасский и Корчной…

Получается, для переводчиков и для врача нашлись и визы, и место в автомобиле — при том, что переводчики мне не нужны абсолютно. А для шахматистов «мне сейчас коза сказала, что в квартире места мало».

А причем здесь я? Мои нужды? На матче решаются и другие задачи. Совсем другие.

Я осмотрелся в зеркале, это уже примета у меня выработалась. Хорош? Хорош! Улыбнулся себе, ещё и ножкой притопнул, ай, молодец, чуток, собран, напряжен! Накинул плащ — и отправился на битву.

Дорогу я выучил наизусть давным-давно. Не только глазами — всем телом. Могу с закрытыми глазами определить, где мы едем. Здесь притормозили у светофора, здесь повернули, здесь перестроились…

Ага, подъехали к пропускному пункту.

Я открыл глаза.

Нас обыкновенно загоняют в левый рукав. Он вроде зеленого коридора, с минимумом формальностей: и досматривают на так тщательно, и в вещах не копаются почти. Нас знают, нам даже стали улыбаться обычно неулыбчивые стражи границы. Вот и сейчас — откозыряли, улыбнулись, и попросили водителя открыть багажник. Фройндшафт фройндшафтом, а служба службой.

Водитель открыл. Мы люди честные, социалистические, нам от власти скрывать нечего, и багажник откроем, и душу.

Но что-то пошло не так. Моментально исчезли улыбки, моментально посуровели голоса. Мало того — наставили на нас автоматы, родные автоматы Калашникова.

— Цурюк! — это когда водитель попытался выйти из автомобиля.

А позади — возня, блеяние, и возмущенный голос Доломатского:

— Нельзя ли полегче, эй, вы! Ой!

Через пять минут нам приказали покинуть «Волгу» и препроводили в особое помещение. Вроде бы комната, как комната, только стены выкрашены тоскливой грязно-серой масляной краской — и уже особое, да.

Стульев нет, одна скамейка, на которой едва поместились трое: я, Миколчук и Алла Георгиевна. Наши переводчики и доктор Григорьянц стоят по стойке «вольно». Водителя же куда-то увели. И Доломатского тоже.

— Интересно, — сказал я, не обращаясь ни к кому, в пространство: — Интересно, а как это Доломатский оказался в багажнике? И, главное, зачем?

— Не знаю, — сухо ответил Миколчук, и обвел глазами стены, мол, они здесь с ушами.

А мне-то что? Ой, товарищ Миколчук, товарищ Миколчук! Не со своим братом ты связался! Или это не Адольф Андреевич, а кто-то другой? Иванов, Смирнов, доктор, даже Алла. И, конечно, водитель. Ведь залезть в «Волгу» незаметно на виду у всех невозможно? Невозможно. Исключите невозможное, и то, что останется в осадке, будет истиной. Получается, либо водитель подсадил в багажник Доломатского, либо в сговоре все.

А что я знаю о водителе? Да ничего я не знаю о водителе. Он — человек местный, от немцев, а местная госбезопасность не торопится делиться секретами с заезжим музыкантом.

Вошёл пограничник, вошёл, и встал у входа. Наблюдает за порядком.

— Позовите начальника, немедленно! — сказал Миколчук по-немецки.

— Всему своё время, — ответил пограничник по-русски. С акцентом ответил, но вполне понятно.

Сидим. Чего не сидеть? Тепло, светло — под потолком лампы дневного света, четыре. Одна неисправна, то погаснет, то загорится. Думаю: нарочно сделано, чтобы раздражать, давить на психику?

И очень может быть.

Я спокоен. Не для того же нас задержали, чтобы только нервы пощекотать. Чему быть, тому и быть. Новый поворот сюжета: человек предполагает, а госбезопасность располагает.

А Миколчук волнуется. Понимает, что на волосок от пенсии, и хорошо, если только от пенсии. Могут и без пенсии отставить. И без погон.

Опять стал требовать начальника, но на этот раз пограничник не реагировал.

— Когда же это кончится? — Алла схватила меня за руку. Не взяла, а именно схватила — крепко, как бы не до синяков. Хватка у неё — что капкан. Волейбол, он такой… развивает мускулатуру кистей. И реакцию развивает. И удар ставит. А ещё у нее в кармане брючного костюма изделие девятнадцатого века. Запросто может выполнять роль кастета. Так что Алла, я думаю, выполняет роль телохранителя. Бережёт меня. Или стережёт. Скорее, совмещает, белорусский метод в действии.

— Скоро, — успокоил я её. — Во всяком случае, для нас. Вот насчет Доломатского я не уверен.

— Пёс с ним, с Доломатским. Мне он не нравится. Может, шахматист он и неплохой, а мозгов как у дитяти, — ответила Алла. — Считает, что он маленький, но очень талантливый мальчик, и все должны о нём заботиться.

— Это бывает.

И в самом деле бывает: способного мальчика, не обязательно гения, но выделяющегося из массы, окружают родительской заботой: ты только учись, ты только развивайся, береги руки (если скрипач), береги голову (если математик или шахматист), береги время!

Он и привыкает. И считает себя великим писателем, великим музыкантом, великим шахматистом, а что до вершины не дошёл, остановился, едва шагнув за линию вечных снегов, то в том вина завистников, времени, государства, или просто невезение.

Что ж, порой он прав. Невезение существует. Вот оно, невезение, в чистом виде. Тики-так, тики-так, отсчитывают время часы, и я не просто опаздываю на игру. Я опаздываю безнадежно. Даже если прямо сейчас…

Прямо сейчас вошел офицер. Капитан. Будто мысли прочитал. Вдруг и в самом деле работает аппарат чтения мыслей, электронный мыслескоп?

Или просто решили, что мы созрели.

— Нелегальное пересечение границы, равно как и содействие оному, является тяжким преступлением — сразу стал пугать капитан. По-немецки.

— Мне нужно связаться с посольством, — сказал Миколчук. По-русски.

— Вам будет предоставлена эта возможность. Но сначала я должен…

— Мы не будем отвечать до прибытия сотрудников посольства, — отрезал Миколчук, и посмотрел на нас. Ясно, это он не немцу говорит, это он нам говорит. Молчание мышей под веником. Название для романа. В стране к власти пришли фашисты, а люди молчат. Поначалу боятся потерять работу, потом боятся потерять свободу, потом — жизнь. Только коммунисты ведут непримиримую борьбу с нелюдью, захватившей власть, но товарища Тельмана фашисты отправляют в концентрационный лагерь, где потом и убивают. Фашисты же.

Советская армия, понятно, освобождает страну от бесчеловечной власти, но люди-мыши остаются…

Пока я отвлекался на постороннее, пограничник принес в комнату телефонный аппарат и подключил к розетке.

— Вы можете связаться с посольством, — сказал капитан.

Миколчук и связался.

Посольство выручило, посольство помогло, и уже через полчаса прибыл не кто-нибудь, а сам товарищ Семёнов. Не посол, но человек особенный, человек, обладающий авторитетом таким, что нас тут же отпустили. Нет, не всех: Доломатский пока останется, и водитель «Волги» тоже. Но остальные могут идти.

— Ага, идти. Пешком по Западному Берлину? — спросил я особенного товарища Семёнова.

— Почему по Западному?

— У меня в Западном Берлине игра. Первенство мира. По шахматам. Уже час, как пущены часы. Би-Би-Си присутствует, и прочие корреспонденты теле, радио и всего остального. Пойдут вопросы — это обязательно. Кто вас арестовал? Почему вас арестовали?

— Вас никто не арестовывал, — ответил особенный Семенов. — Вас задержали до выяснения обстоятельств.

— Понял, товарищ. Так и буду отвечать — задержали до выяснения обстоятельств.

— Нет, нет. Просто скажите, что случилось дорожное происшествие, которое и вызвало опоздание. А ехать… Ведь вам придано два автомобиля?

— Два, — подал голос Миколчук.

— «Волга» пока остается здесь, для тщательного досмотра, но второй автомобиль, вместе с водителем — в вашем распоряжении! — победно заключил Семёнов. Знает дело! В Берлин, ясно, посылают лучших.

И вот мы едем по Западному Берлину. Адольф Андреевич рядом с водителем, а я — на заднем. Справа Ефим Петрович, слева — просто Алла. Остальные не поместились. Миколчук хотел вместо Геллера взять Женю, переводчика, но я сказал, что в глазах оргкомитета матча Геллер — фигура, а Женя никто. Алла же необходима как символ женского равноправия. И вообще, товарищ Миколчук, не о переводчиках сейчас нужно тревожиться. Совсем не о переводчиках!

Нас ждали. Но только, чтобы сообщить: в связи с тем, что я не явился на игру в течение часа от начала партии, мне засчитано техническое поражение. Возражения есть?

Возражения были у Миколчука. Как? Почему? Не может быть! Форс-мажорные обстоятельства!

Какие, осведомился Главный Арбитр матча Лотар Шмид.

Поломался автомобиль, вот!

И что? Поломка автомобиля — это не форс-мажор. Берлин — современный город, и автомобилей, самых разных, здесь во множестве. Включая такси. В Восточном Берлине ведь существуют такси? А телефоны в Восточном Берлине есть — позвонить, предупредить?

Было ясно, что поражение останется поражением. Какая разница оргкомитету, что такси из Восточного Берлина в Западный не пустят? Какое им дело, что из пропускного пункта в Западный Берлин запросто не позвонишь из опасений, что звонок отследят? А обнародовать факт, что советского чемпиона задержали пограничники Германской Демократической Республики — такого указания не было.

Адольф Андреевич всё же пошел писать протест. Для порядка. Спросят его дома, как ты, дорогой товарищ, допустил? А он ответит: я не допустил, я протест написал. Не моя вина, что на Западе у нас много недоброжелателей. Я старался. Сделал всё, что мог.

Я же вёл себя спокойно. Не оправдывался. Только сожалел, что партия осталась несыгранной. А на вопросы корреспондентов, что именно помешало мне прибыть во-время, отвечал просто: «Так пожелал Аллах». По-арабски. И всё. С них, с корреспондентов, и этого довольно.

На чём и завершил дозволенные речи.

— Это что вы такое сказали на пресс-конференции? — небрежно спросил Миколчук.

— Важно не то, что я сказал. Важно то, чего я не сказал, — ответил я загадочно, но этого хватило: Адольф Андреевич замолчал.

А я продолжил:

— Когда ждать ответ на протест?

— Через… Через полтора часа.

— Тогда я пойду, погуляю.

— Куда?

— Не комментирую. Кто со мной?

Со мной пошли Ефим Петрович и Алла, что Миколчука немного успокоило. Хотя чего ему беспокоиться? Попросить политического убежища я могу прямо здесь и сейчас. Просто не хочу.

И мы погуляли. Под дождем. Собственно, все это время мы провели в книжной лавке, небольшой, но книгами богатой. Самыми разными.

Я купил «Old Surehand», издание девяносто четвертого года. Одна тысяча восемьсот девяносто четвертого. Дин Рид любит фильмы — индейцы, бледнолицые, Верная Рука и всё такое. Прочитаю, а потом подарю ему. Всё-таки редкость.

Спутники мои не купили ничего. Но хоть посмотрели. Рассказывать в Союзе о колбасе, которой тут сто сортов, неприлично, мол, неужели вы голодные, что вас еда прельщает.

А рассказывать о книгах? От пола до потолка? Любых? И на любой карман, от десяти пфеннигов до тысячи марок, а, может, где-то в секретном шкафу есть книги и дороже?

И я вспомнил книжный на Куршской Косе. Алла, похоже, тоже.

Вернулись.

Как и ожидалось, протест отклонили. Закон суров, но он закон, ответил Шмид, сочувственно улыбаясь. Ага, пожалел козел капусту. Хотя… Хотя тот же Шмидт зачёл Фишеру поражение во второй партии матча со Спасским в Рейкьявике. За неявку. Потому всё правильно. Невзирая на.

— Мы этого так не оставим, — сказал Миколчук, когда мы остались одни. В той самой «нашей» комнате.

— Без меня, — ответил я. — Я порох впустую расходовать не намерен.

— То есть?

— Матча я уже не выиграю, это понятно. Свершившийся факт. У Карпова двенадцать очков. Но у меня сохраняется шанс свести его вничью. Для этого я должен собраться, а не тратить нервы на бесплодные протесты. Поэтому и говорю — без меня.

— Хорошо, — покладисто согласился Миколчук. — Я отдам строжайшее распоряжение, чтобы вас никто не беспокоил.

— Вот-вот, отдайте.

— Тогда спускаемся, пора возвращаться.

— Возвращайтесь. А я останусь. Мало ли что…

Этого Миколчук не ожидал.

— Что значит — останусь?

— То и значит. Поживу здесь, в Ellington Hotel Berlin. По крайней мере, никуда ехать не нужно, и никакие автомобильные и прочие происшествия не помешают мне принять посильное участие в заключительной партии матча.

— Но это невозможно!

— Почему? — делано удивился я. — Деньги на отель у меня есть, даже если оргкомитет не оплатит мне номер. Но он оплатит, я уверен.

— Мы не готовы…

— Ничего страшного. Посоветуйтесь со старшими товарищами, они подскажут, как поступить. И да, Алла Георгиевна, у меня к вам просьба.

— Какая? — немного нервно ответила Алла.

— Думаю, вы сегодня же поселитесь здесь, в отеле. Даже уверен в этом. Поэтому захватите, пожалуйста, из моего номера мой «белый» костюм, и желтый чемодан, в нем у меня всякие необходимые вещи. Если будет возможность, прихватите и гитару, она в футляре. Её пусть Женя несёт, но вы всё же приглядите. И ещё, в холодильнике, что в номере, осталось три баночки икры, осетровой, будет хорошо, если вы и их захватите. Мне она помогает играть, икра. Играть и побеждать.

Немая сцена.

А вы чего, собственно, ожидали? Что я спрячусь под веник?

Почти весь матч я был догоняющим. А ну, как последнюю партию сведу в ничью, или даже опять проиграю? Вероятность велика, даже очень велика. И тогда с Миколчука спросят. А если матч сорвать? Если объяснить срыв происками международного империализма и сионизма? Только-только наш Чижик набрал крейсерский ход, как ему неправомерно засчитали поражение. Разве мы можем допустить, чтобы наш гроссмейстер терпел такую несправедливость? Нет, мы не можем допустить, чтобы наш гроссмейстер терпел такую несправедливость. И потому продолжать матч не будем! Мы требуем, чтобы сначала была сыграна пропущенная не по нашей вине двадцать третья партия! А уж за ней и двадцать четвертая!

И тысячи болельщиков поддержат позицию и шахматной федерации СССР, и Спорткомитета в целом. Миколчук станет символом борьбы за права советского человека! И тогда его, возможно, и не уволят.

А то, что ФИДЕ лишит меня чемпионского звания — а ФИДЕ лишит, сомнений нет, — ну, а чего ждать от капиталистов?

Поэтому нет. Поэтому я останусь здесь. Пока.

А там посмотрим.

Авторское отступление

В семидесятые и восьмидесятые годы попытки побега из Советского Союза были явлением нередким. Известными становились немногие, как правило, связанные с угоном самолётов, это сложно скрыть. Чаще же пытались перейти границу, или пересечь её вплавь. Почему? Ну, по той же причине, по которой крепостные бегали от помещиков на «вольный Дон», с которого якобы выдачи нет (хотя и выдавали). Бежали за свободой, которая многим представлялась богиней с рогом изобилия, щедро одаривающей присягнувшей ей («будут деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин»). Больше всего впечатлил меня побег Станислава Курилова в 1974 году — но это отдельная история, в которой необыкновенно всё: и круиз на теплоходе до экватора и обратно без захода в порты, и прыжок беглеца в океан с высоты пятиэтажного дома под винты судна, и трое суток, проведенных в океане, и гибель Курилова в глубинах Галилейского моря… Кисмет, да.

Что же касается шахматиста Доломатского (вымышленный персонаж). Чижик не знает, а автор знает. В тексте расшифровки не будет, расскажу здесь. От имени КГБ ему поручили важное дело: проверить бдительность советских участников матча и немецких пограничников. Для этого он должен был спрятаться в багаж «Волги», пересечь границу с Западным Берлином, и там уже объявиться. Взамен он посетит игру, затем погуляет по Западному Берлину, и получит двадцать дойчмарок на сувениры.

Водитель «Волги» остановил автомобиль за углом, Доломатский залез в багажник, а что было дальше — читателю известно.

Мог ли на это пойти шахматист? Сегодня десятки людей в РФ поджигают банкоматы, будучи уверенными, что выполняют указания ФСБ. Ну, так пишут в российских СМИ. А уж в 1979 году доверие к КГБ было безграничным.

Зачем это было нужно КГБ?

Это не было нужно КГБ, это было нужно Штази, чтобы а) скомпрометировать матч в Западном Берлине и б) подгадить Хонеккеру. Тесный курс Хонеккера на союз с СССР не всем нравился в ГДР, и, особенно, в Штази. Им не нравилось четырехстороннее соглашение по Западному Берлину, им казалось, что Советский Союз, сближаясь с ФРГ, предает интересы ГДР, и потому ГДР должна проводить более независимую политику в отношении Запада.

Так во вселенной Чижика.

Глава 24

23 ноября 1979 года, пятница

Око Саурона

К победе нет широкой столбовой дороги, во всяком случае, в этой партии. Придётся карабкаться по каменистым тропам, с одной стороны пропасть, с другой — отвесная стена. Одна ошибка — и всё, полёт навстречу острым камням с ускорением десять метров в секунду за секунду. А хоть и тупым камням, одно.

Но зачем же ошибаться, если можно не ошибаться?

Такой вывод напрашивался из анализа отложенной партии. Последней партии матча. У белых, то есть у меня, не видно победы явной, но есть все предпосылки для её достижения. Потому нужно двигаться к цели аккуратно, но неуклонно. Метод накопления мелких преимуществ. Мелких, даже микроскопических, но потом оп-ля! и переход количества в качество свершается на глазах пораженной публики. Так вести партию я научился у Карпова, моего нынешнего соперника. И, если мне удастся довести её до победы, то в книге «Мой Берлин», которую я напишу зимой, книге, в которой изложу своё видение матча, этой партии я предварю посвящение: «Анатолию Карпову, у которого я учился, учусь и буду учиться»

Дело за малым — победить.

У меня — час одиночества. Переводчики, консультанты, технические руководители, тренеры, врачи и прочие важные люди не должны отвлекать меня от медитации. И от поедания икры, да. Последняя баночка. Должна была быть ещё — но пропала по пути с Востока на Запад. Будем считать, самоликвидировалась. Это бывает. Горничная ли оскоромилась, или кто-то ещё, не суть важно (хотя я догадываюсь), на сегодня икра есть, а завтра я улетаю. Признаться, и рефлекс выработался: чёрная игра — к серьёзному шахматному поединку. А хочется чего-то несерьезного. Поваляться на берегу тёплого моря, на солнышке, под усыпляющий шёпот волн, в своей компании, и чтобы никуда не торопиться. Такая вот идиллия пригрезилась.

Но рано, рано расслабляться. Заправлены в желудки жиры и витамины, как мы пели в пионерском лагере «Искра». А раз заправлены — нужно отрабатывать каждую калорию, мы же не тунеядцы.

Номер у меня неплохой. Чего уж там — хороший номер. Но там, в Восточном Берлине, я смотрел на мир с тридцать третьего этажа, а тут — с третьего. И вижу лишь часть улицы, дом напротив, и… и всё.

Невольно тянет выйти. А кто мне мешает? Никто мне не мешает. Хотя наши все здесь, ждут начала. В гостинице поселились двое, Миколчук и Алла, остальные по-прежнему наездами. Непутёвого Доломатского вчера отправили в Москву, подальше от соблазнов: немецкие товарищи решили, что пусть с ним разбирается советская сторона. Сам Доломатский настаивает, что это была проверка бдительности. Проверил. Бдительность на высоте.

И я, накинув плащ, вышел из номера. Прогуляться, у меня в запасе сорок пять минут.

Тут как тут Алла. Скучно ей одной, хочет пройтись со мной.

Я польщен, отвечаю. И мы гуляем. Недалеко. Дошли до скверика, присели. Алла начала жаловаться на тесноту. То есть ей лично не тесно, но каково жителям Западного Берлина!

— Им же с детства внушают, что наша Германия только и ждёт минуты, чтобы их захватить! И вот представьте, Михаил: кругом враги! Буквально кругом, за стенами города -танки, танки, танки. Со всех сторон света! Западная Германия далеко! Дорогу туда моментально перережут, и небо тоже закроют, получается, они в ловушке! И башня!

— А что башня?

— Она словно надзирает за городом, следит за каждым, словно глаз! Её так и зовут — око Саурона!

— Кого?

— Это злой волшебник, из сказки.

— Пусть волшебник, но почему злой? Я думаю, что для большинства немцев эта башня — символ мира и добра. И, конечно, благодаря башне они могут смотреть телевидение демократической Германии. Смотреть и сравнивать. Здесь — безработица, здесь — тревоги, здесь неуверенность не то, что в завтрашнем — во вчерашнем дне! А там — великие перспективы. Так что, думаю, не в страхе живут здешние немцы, а, напротив, живут с надеждой.

— Это конечно, простые немцы мечтают о социализме, — согласилась Алла. — Но капиталисты, каково им?

— Вот уж о ком не тревожусь, — ответил я. И замолчал.

Пришлось замолчать и Алле. Откуда она знает Око Саурона? На русский язык Толкина не переводили. Читала по-немецки? Ну, может быть. В Клайпеде моряки сдают прочитанные книги в букинистику. Или она и английским владеет?

Так мы сидели, пока не вышло время.

Зал был полон — впрочем, как и всегда. Для Западного Берлина матч — большое событие, тем более, протекает он в борьбе острой и нервной. Моё чемпионство висит на ниточке: закончится игра вничью — и прощай, корона. О проигрыше и не говорю. Отложенную позицию газетные обозреватели оценивают «на три результата». И потому всякому хочется посмотреть, чем же закончится матч. «Süddeutsche Zeitung» сегодня разместила карикатуру: двое любителей сидят перед телеэкраном и рассуждают: «нужно было с двадцать четвертой партии начинать, какая вышла бы экономия!»

Судья вскрыл конверт, сделал на доске записанный ход.

Партия вновь ожила.

Играем осторожно. Ход, другой, третий. И тут Анатолий жертвует слона за пешку. Потом ладью за моего слона. Зал в недоумении. Шум и ропот.

А! вот оно что! Остроумно, очень остроумно. Если я беру сразу, то форсированно возникает эндшпиль, где против короля черных у меня два коня — и король, разумеется. Двумя конями мат сопернику не поставить, если тот играет внимательно. Потому Карпов и выбрал этот вариант. Для него ничья равнозначна победе.

Думаю, думаю, думаю — и нахожу вариант, в котором у чёрных остаётся пешка. Два коня поставить мат одинокому королю не могут. Но если у черных есть ещё пешка — другое дело! Эндшпиль кометы Галлея! Пешка не помогает чёрным, напротив, она их губит. Такая уж игра шахматы: в нужный момент у чёрных не будет пата, пешка сможет сделать ход, чем и воспользуются белые.

Иду на вариант. Вижу, Карпов расстроен, но не очень. Ну да, позиция теоретически выиграна для белых. Но есть «но». На то, чтобы поставить мат, мне отпущено ровно пятьдесят ходов. А удастся ли управиться в полтинник?

Считаю, считаю, считаю… А время идёт.

Хожу. Соперник отвечает. Зрители замерли. Загибают пальцы. Демонстраторы пишут на доске ходы мелом, постепенно уменьшая буквы — чтобы поместились.

Вот и Карпов задумался. Потом опять. Не такое простое это дело — бегать от мата. Хорошо хоть, доска невелика, восемь на восемь, особо не разбежишься.

Доброхоты в зале считают ходы вслух. Образовалось хоровое общество. Судья взывал к тишине, но напрасно. Никто, ни я, ни Анатолий не протестовали: нам тоже важно знать. Пусть считают.

Сорок третий ход — от последнего взятия. Сорок четвертый. Сорок пятый. Черным мат на сорок девятом. Карпов это видит, но из уважения к зрителям продолжает игру — пусть и они увидят. Или вдруг я обдёрнусь, такое иногда с игроками случается.

Случается. Но не со мной. На сорок девятом ходу я ставлю мат.

Выиграл партию. Свел матч вничью. Сохранил корону.

Карпов пожимает мне руку.

— Ну и ладно. Не корову же проиграл, — говорит он. Мы оба смеёмся, немного нервно.

— Мы строили, строили, и, наконец, построили, — отвечаю я.

Да, прежде всего испытываешь облегчение, как марафонец, добежавший до финиша и оставшийся в живых. Жив, и славно, если жив.

А зал устроил нам овацию, и фотокорреспонденты слепили вспышками. Но очки мы не надели, теперь можно и так, пусть видят усталые лица.

Затем мы разошлись по углам ринга. То есть в свои покои. Малость передохнуть перед церемонией награждения и закрытия матча.

Миколчук, да и все остальные радовались. Победа! Пусть матч завершился вничью, но главная цель, удержание титула, достигнута. Под мудрым руководством. Чижик выиграл решающую партию матча и сохранил звание чемпиона мира — эта весть летит по всему миру. Родина слышит, Родина знает!

Вошел прикрепленный к нам волонтер, принёс бутылку игристого рейнского, и бокалы. Сказал, что бургомистр скоро прибудет, тогда и церемония начнется.

Скоро, ага.

Женя вызвался откупорить бутылку. Он в этом деле мастак — сесть на хвосты.

Адольф Андреевич произнес тост:

— За победу! За нашу победу!

Всё кончилось хорошо, просто замечательно. Готовы выполнить любое задание Советского правительства и Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза.

А мне нужен отдых. То есть перемена деятельности. Всерьёз и надолго.

— А призовые, призовые, Михаил Владленович, их как? Пополам разделят? — спросил Женя. Кто о чём, а Женя о насущном.

Я не ответил. Секрета никакого, всё изложено в условиях поединка, изложено и опубликовано, нужно лишь уметь читать. По окончании матча каждый получает миллион долларов, а чемпион — ещё миллион. Приложение к короне, так сказать.

— Передайте, пожалуйста, газеты, — попросил я Ефима Петровича, давая понять, что разговаривать не хочу. Устал.

Что пишут? Всякое пишут. И о нашем матче, но не только о нём. В мире многое происходит и помимо шахматных состязаний. И даже очень многое. К примеру, обнародовано соглашение о строительстве в Советском Союзе нефтеперерабатывающего комплекса. Большого и современного. Кредиты дает Федеративная Республика Германии, а расплачиваться Советский Союз будет нефтепродуктами. В строительстве и эксплуатации примут участие специалисты из Германской Демократической Республики. А сама стройка будет располагаться вблизи города Энгельс, но, главное, указом Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик, восстанавливается Немцев Поволжья Автономная Республика! Такое вот неуклюжее название, но для немцев — райские звуки.

Ай да Стельбов, ай да сукин сын!

И сразу видно, кто историю творит, а кто в песочнице кулички лепит.

Новость свежая, вчера ничего такого не было слышно. А утром я ни радио, ни телевизор не включал. Настраивался и сосредотачивался. И хорошо, что не включил, а то, поди, внутренний покой был бы нарушен, а без внутреннего покоя в шахматы играть трудно: со счета сбиться можно.

Новости были без комментариев. Не успели. Событие застало всех врасплох. Хотя почему всех? Хонеккер и его окружение точно знали. Гельмут Шмидт тоже. Сейчас продажные западные писаки, акробаты пера и шакалы ротационных машин, получат установку от своих кураторов, тогда и напишут. О том, что с одной стороны нельзя не признать, а с другой — нельзя отрицать, следовательно, всё в нашем мире превратно, всё в нашем мире коловратно.

А если собственным умом? А если собственным умом, то следует годить. Хотя появление третьего немецкого… ну, не государства, нет, но как бы… изменит ситуацию на политической доске. Пешка превратилась пусть не в ферзя, даже не в ладью, но в коня — точно.

— Задумался, Миша? Как распорядиться десяткой, что тебе перепадет? — это опять Женя. Нет, бокал игристого так не раскрепощает. Видно, у него опять с собой было, и он принял заранее. А игристое вино ускорило процесс. Вот он и дал себе волю.

— Вы бы, товарищ Иванов, помолчали, что ли, — попытался вразумить Женю Миколчук, но как-то без огонька. Папу-генерала помнил, или просто вопрос его интересовал тоже?

— О какой десятке, товарищ майор, ты говоришь? — задал я встречный вопрос.

— По новому закону предел годового заработка десять тысяч, ведь так? — начал объяснять Женя.

— Вроде бы да.

— Ну, вот от призовых денег ты десять тысяч и получишь, а остальное пойдет государству! — торжествующе сказал переводчик Иванов.

— Вообще-то нет.

— Как — нет?

— Закон ведь с октября действует, не так ли?

— Так! И что?

— А в октябре я уже заработал десять тысяч, даже больше. Исчерпав годовой лимит.

— Заработал? Где? Ты же был здесь!

— Музыкой, Женя, музыкой. Я же по основной специальности композитор. А у композиторов деньги прирастают сами собой. И получается, в шахматы играл я совершенно бесплатно.

— И все… И все деньги получит государство? — Женя даже привстал, так его проняло.

— Я тут подумал… Газеты читал. Плохо в Западном Берлине живется старикам, и вот я подумал: может, отказаться от призовых в пользу дома престарелых?

— Как? — это не Женя, это Адольф Андреевич.

— Легко. Вот сейчас, в процессе награждения и скажу: призовые, положенные мне, перечислите дому престарелых. Думаю, они пойдут мне навстречу.

— Но… Но разве…

— А потом подумал: среди престарелых будет полно нацистов, разве нет?

— Разумеется!

— А нацистам, пусть даже престарелым, помогать я не буду! Нет, нет, и нет!

— Правильно! — с облегчением сказал Адольф Андреевич, а остальные — переводчики, врач, Алла и Ефим Петрович его поддержали энергичными кивками.

— И тогда я решил, что лучше передать деньги в детский дом. Дети — они же не нацисты, это первое. И не их вина, что родились они в Западном Берлине, а не в нашем, социалистическом. Судьба такая печальная. Это второе. В общем, я сходил в банк, написать заявление хотел. Вот прямо в тот день, когда меня задержали на пропускном пункте, и я опоздал на игру, тогда и сходил.

— И? — голос Миколчука пресёкся. Волнуется, да. Допустил, не предотвратил, потерял контроль.

— А в банке господин Карлофф, очень толковый, знаете, мужик, то есть не мужик, конечно, а ведущий специалист, мне и сказал…

— Что? Что он сказал?

— Что деньги детскому дому, это, конечно, благородно, но…

— Но?

— Но у меня же кредиторская задолженность, и в первую очередь он мне рекомендует — настойчиво рекомендует — направлять средства на погашение оной.

— У вас? Задолженность?

— Да, конечно. У меня. С чего бы вдруг мне гасить чужую задолженность?

— И большая? Задолженность большая?

— Как считать, как считать. В общем, вполне допустимая, иначе банк просто не одобрил бы кредит. Но — капитализм! Взявши кредит, о детских домах позабудь!

— На что же вы, Михаил Владленович, взяли кредит? — спросил Миколчук, овладев собой.

— На «Космос».

— На что, простите?

— На клинику «Космос». В Ливии. Там наш советский госпиталь развернут, а «Космос» будет ему помогать. Преимущественно диагностикой. Диагностический центр, получается. И небольшая амбулатория, и даже стационар — мы тоже будем проводить и лечебные мероприятия всякие, оперативные вмешательства, но в небольшом объеме. Должна быть связь диагностики и лечения, живая повседневная связь. И потому «Космос» оснащается по последнему слову передовой медицинской науки и техники. Чтобы весь арабский мир знал: советский «Космос» — это общедоступная и высококвалифицированная медицинская помощь, а не зелёнкой царапину помазать, и свободен. Лучшая аппаратура. А она денег стоит немалых, вот я и взял кредит. Чтобы времени зря не терять, в медицине время — это здоровье, это жизнь.

— А насчет этого «Космоса»… наши в курсе?

— Разумеется. Как иначе? Я же сказал, что работать «Космос» будет в контакте с нашим госпиталем. В тесном контакте. Муаммар Каддафи тоже заинтересован, нам предоставили бесплатно участок, очень, знаете, недурной участок, и всячески помогают со строительством. И Стельбов одобрил. Кстати, на днях мы — я, Пан… Ольга Стельбова и Надежда Бочарова встретимся в Ливии. Глазок-смотрок, доверяй, но проверяй. Хотя не сколько проверять, там работают наши врачи, из нашего института, имени Николая Ниловича Бурденко, надежные, проверенные комсомольцы. Так вот, не сколько проверять, сколько работать. Я же не только композитор, я врач. И Ольга с Надеждой врачи. Плечом к плечу, можно сказать, будем бороться за здоровье и советских специалистов, и местного населения. Ну, и смена обстановки. Море, солнце… Я давеча разговаривал с полковником…

— С кем?

— С Муаммаром Каддафи. Он говорит, сейчас у них тепло, привози детей, будет хорошо. В море, конечно, купаться поздно, но у меня же бассейн есть.

— Бассейн?

— Точнее, у меня вилла, а где вилла, там и бассейн. Даже два: один обычный, а другой — лягушатник, для малышей в самый раз. Вода прогревается, солнце-то южное, несмотря на ноябрь. А они, Ми и Фа, любят в воде возиться. Плавают, смеются, — и я улыбнулся блаженно, как обычно и улыбаются выпившие малость лишку после тяжелой работы.

— Ми и Фа? — это Алла.

— Мириам и Фатима. Дочери.

— Ваши?

— Мои. Ольги, Надежды, ну, и меня.

Странно, неужели Алла этого не знает? И очень может быть: информация в подобных организациях строго дозируется. Меньше знаешь — меньше выдашь.

— И… И все два миллиона ушли на погашение кредита?

— Кредит большой, современная медицина штука дорогая. Эти миллионы — первоначальный капитал. Но «Космос» рассчитан на самоокупаемость, деньги будут. Как там вино, кончилось?

Оказалось, да. Кончилось. Женя допил. И теперь спал, сидя в кресле. Оно и к лучшему, не будет срамить высокое звание советского переводчика.

Деликатно постучался наш волонтер. Зовёт: приехал бургомистр, всё готово к официальной церемонии.

И мы поспешили на сцену.

Представление продолжается!

Конец десятой книги

От автора : на этом с Чижиком я расстаюсь. Вернётся ли птичка? В этом году вряд ли. Чижику нужно отдохнуть.

Отдохну немного и я, а дальше…

А дальше «1914». https://author.today/work/369399

И ещё много о чём хочется написать.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Переигровка – 10 Барометр падает

Content

Переигровка — 10 Барометр падает

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene