Вой молодых волков

Глава 1

Январь 661 года. Братислава. Словенский экзархат. Римская империя.

Берислав въезжал в ворота столицы. Он был в Павии, где утрясал дела с наследством короля Ариперта. Тот стал совсем плох и угасал на глазах. Старый договор, который он заключил с императором Самославом, лангобарды прочно забыли, ну или сделали вид, что забыли. По крайней мере, сам Ариперт решил уйти в монастырь и попросил герцогов избрать вместо себя сыновей Бертари и Годеперта. А ведь отец предупреждал, что так может случиться, и это погрузит север Италии в пучину междоусобиц. Видит бог, Берислав пытался решить дело миром. Он отсутствовал почти четыре месяца, и новогодние праздники прошли без него. Ванда, конечно же, очень расстроилась, да и дети тоже. Эти дни священны для всей семьи, такой порядок завел еще отец, когда был жив.

Отец… Как же не хватает его! Ему было всего пятьдесят пять, но он оставался крепким, как скала. Какая глупая смерть! Какая-то уродливая, до невозможности дряхлая старуха подошла попросить благословения в церкви, и он не стал ее гнать. Она ударила его ножом и хохотала как безумная, даже когда ее рвал крючьями палач. Что-то орала про казненного мужа и зятя, про трех умерших дочерей и про свершившуюся месть. Сумасшедшая, наверное! Мама пришла тогда в пыточный подвал и ушла оттуда в слезах. Она явно что-то поняла, но рассказать не захотела. Мог бы рассказать Горан, но он умер лет десять назад… Берислав потом лично разговаривал со старухой, а когда узнал, кто она, приказал задушить по-тихому. Подумать только, мачеха самой императрицы! Не пойдет на пользу семье, если он вытащит наружу эту грязь. Он никому об этом не сказал, а с палачей взял клятву молчания.

Императору не помогло ничего. Старуха намазала нож какой-то дрянью, и он сгорел в огне лихоманки за несколько дней. Берислав так и не смог за эти годы разгадать загадку своего отца, как вдруг тот, уже отходя, сам рассказал ему все. Берислав неделю не мог прийти в себя, с трудом осознавая, что свалилось ему на голову. Ведь прав оказался владыка Григорий: послан был батюшка господом нашим на грешную землю, чтобы спасти ее от погибели. И он ее спас.

Разоренная холодом, войнами, оспой и чумой империя понемногу приходила в себя. Владимир разбил арабов в Каппадокии и Армении, а теперь, когда мусульмане сцепились в гражданской войне, там царит шаткий мир. Остановить тот натиск было нелегко, но Владимир начал массово переселять в Анатолию словен из Греции, жалуя землю за службу. Он давал наделы нищим свеям, данам, англам, саксам, тюрингам и вообще всем, кто только соглашался воевать. Даже литовцам с Дуная. Ведь пустой земли у него было полно, а тех, кто готов воевать — слишком мало. Князья поджали хвосты, а Теодорос Рштуни (1), ишхан Армении, наконец, умер. Больше среди правителей той земли никто не смог бросить вызов василевсу ромеев. Граница с мусульманами прошла по южным отрогам Тавра, где император Константинополя спешно строил замки и укреплял войска фем. Идти дальше, на просторы Ближнего Востока, стало бы форменным безумием. А еще Владимир разогнал полк схолариев, отправил на войну экскубиторов, а охранять свою особу доверил данам под командованием Олафа Харальдсона. И была их всего лишь тысяча мечей.

Владимир и Мария берегли каждый солид. Они перестали покупать новых евнухов, и их поголовье уже сократилось вдвое. Они попросту умирали от старости и болезней. Врачей, которые холостили мальчиков по медицинским показаниям, стали отправлять на службу в действующую армию, а потому эти операции как-то очень быстро делать перестали. Абхазия взвыла, а ее экономика провалилась в пропасть. Евнухи были единственным предметом их экспорта. Князья абасгов начали смотреть в сторону Халифата. Там их товар все еще был востребован. Арабы добили Персию и понемногу начали усваивать тамошние привычки. Путь на Кавказ им перекрыли хазары, путь на восток — Синд, а потому мусульмане потекли в Среднюю Азию, где уже столкнулись с танским Китаем, который находился на пике своего могущества. И только первая фитна, гражданская война после убийства халифа Усмана, остановила этот натиск. Дошло до того, что правитель Сирии Муавия, который воевал с халифом Али, запросил мира с ромеями и заплатил за него огромные деньги. Арабы заплатили императору Константинополя! С ума сойти! Но тем не менее, это был свершившийся факт. Согласно традициям арабов, у Муавии, как у родственника Усмана, были все права на титул халифа, но согласились с этим далеко не все. Шура, большой совет мекканской знати, поддержал двоюродного брата Пророка. Началась война…

Владимир, пользуясь передышкой, стал поглядывать на Грецию и Македонию, которые заселили словене. Он готовился вернуть эти земли в лоно Константинополя. Ведь его владения и так сократились до неприличных размеров. Без Африки, без Египта и без центра Италии с Римом и Равенной доходы императоров рухнули. У него еще оставалась там земли южнее Неаполя, Сицилия, Сардиния, Корсика, Крит, Кипр и острова в Эгейском море. Но разве сравнить это с тем, что уже потеряно!

А вот в Египте наступила форменная благодать. Никогда, со времен первых Птолемеев, там не было так хорошо. Эта земля процветала, ведь все их налоги оставались там, впервые за тысячу лет. Император Святослав так и остался править на юге, лишь раз в год навещая Триест и Братиславу. Он никогда не задерживался там надолго, поручив север брату. Император правил суд среди знати и снова уезжал к себе. Ведь Африка и Египет — это десять миллионов человек против полутора-двух в Словении. Александрия теперь — это не только проход через Великий канал и крупнейший торговый узел. Это еще и база флота, который сдерживает мусульман на море. А знати севера он больше не боялся, и у него имелись на то для этого все основания.

Битву при Финике в 655-м (2) арабы проиграли с треском, и пока что убрали свои лапы от Кипра и Родоса. А потом друнгарий Лавр, который командовал в том бою, прошел по портам от Антиохии до Газы и уничтожил там все, что могло плавать. И корабельные верфи вместе с запасами леса сжег тоже, и это стало чудовищным ударом для мусульман. Ливанский кедр рос лишь в Финикии и Сирии, и он исчезал пугающими темпами. Все иные варианты были либо существенно хуже, либо на порядок дороже. А продавать мусульманам лес запретили оба василевса.

На этом война не закончилась. Имперский десант в легких доспехах из проклеенной ткани сбрасывали около городов, где они дотла опустошали окрестности. Это была морская пехота — новый вид войск, который придумал покойный отец. Точно так же на суше действовали арабы, которые появлялись внезапно, грабили и исчезали в пустыне. Только для императорского флота такой пустыней стало море, и отдавать его никто не собирался. Отец на этом настаивал особенно.

В Испании правил король Реккесвинт, и княжна Видна уже родила дочь и двух сыновей. Ей исполнилось двадцать семь, и Виттерих-младший в ней души не чаял, ведь его супруга была красивейшей женщиной Испании. Та земля пережила восстание тарагонского герцога Фройи, который привел орду васконов, и по совету принцессы для осуждения бунтовщиков не стали собирать очередной церковный собор. Каждое такое мероприятие неизбежно заканчивалось ограничением королевской власти (3) и усилением власти церкви. Поэтому всех пленных перебили сразу же, на поле боя, а потом правящая семья долго каялась по этому поводу, делала богатые вклады в монастыри и даже построила очередной собор. Тем не менее, новый опыт признали удачным, и король Реккесвинт наконец-то начал воспринимать свою невестку всерьез. Уж больно она любила театры и охоты, чтобы быть похожей на умную. Впрочем, принцесса Видна постоянно переписывалась со старшими братьями, а агентура в Испании находилась под ее крылом. Она точно знала, у кого попросить совета. Какой бы ни казалась красавица Видна легкомысленной хохотушкой, ей совершенно не улыбалось закончить свои дни в монастыре после убийства мужа. Травить и резать королей в Испании еще не разучились, а знание этой простой истины резко обостряет умственные способности.

Королевства франков грызлись между собой непрерывно, но требовать земли друг у друга не смели. Алкоголик и эпилептик Хлодвиг умер молодым, оставив троих сыновей, и с этим нужно было что-то делать. С одной стороны, обычаи требовали справедливого раздела земель, а с другой — имелся недвусмысленный приказ римского императора, который стал очень удобным поводом на обычаи наплевать. На них и наплевали, сохранив Нейстрию от очередной братоубийственной мясорубки.

В Австразии после смерти плаксы Сигиберта III на трон сел его сын Дагоберт II. В этой реальности он не сбежал в Ирландию от собственного майордома, а казнил его и правил твердой рукой, как и дед-тезка. И никаким «ленивым королем» он точно не был. Он привел к покорности и обнаглевших герцогов Австразии, и ее не менее обнаглевших епископов. И да, он последовательно отбивался от римского влияния, сохраняя независимость Галльской церкви. Впрочем, он неудачно заснул и получил копьем в глаз, но это случится много позже. Пока что Дагоберт молод и силен.

Франки севера все еще были многоженцами, но на юге Галлии от этого обычая уже отказались. В Бургундии, где супругой короля стала княжна Екатерина Святославовна, такая возможность даже не обсуждалась. А в Аквитании всех претенденток на королевскую постель неизменно находили захлебнувшимися в отхожей яме. Королева Радегунда, которую все почитали за образец благочестия и кротости, держала страну и мужа железной рукой. И у нее было очень плохо с фантазией. Она не любила менять подходы, которые уже когда-то принесли свои плоды. Всех шлюх своего мужа Радегунда просто топила в дерьме…

В общем, империя процветала, и даже за Карпатами царил мир. Там все еще правил каган булгар Кубрат. Но так ли было еще пару лет назад? Вовсе нет. Могучий дуб, что держал своими ветвями целый мир, рухнул, и это стало слишком большим соблазном для многих. Случилось именно то, о чем всегда предупреждал отец…

***

Три года назад. Апрель 658 года. Братислава.

Собор святого Николая в столице не мог вместить всех желающих. Он стал самым большим зданием в Европе после святой Софии, но повторить восьмое чудо света никто не сможет еще очень и очень долго. Да никто и пытаться не станет, ведь стоит это столько, что казна просто вылетит в трубу. Тем не менее, в собор Братиславы вмещалось больше двух тысяч человек, чуть ли не пятая часть всех горожан.

Из всех братьев в городе оставался лишь Берислав. Старший брат — в своей столице, в Александрии, Владимир — где-то в Армении, добивает мятежные роды, а Кий вместе с Пятым Молниеносным режет непокорных вислян, отодвигая северную границу от Братиславы. Даже сестра Власта в Константинополе. Она уехала туда с матерью. Золотой род разрастался. В первом ряду стоит императрица Людмила и Ванда, ее неизменная тень. Около нее — Ирмалинда и обе жены Кия. Целый выводок княжичей и княжон выстроился позади взрослых, и возглавлял их девятнадцатилетний Александр Святославич, который заканчивал обучение в университете. Два его брата служили в Сотне, и они тоже стояли в общем ряду, хмуро поглядывая на окружающих. Георгию исполнилось четырнадцать, а Стефану — двенадцать. Юлдуз родила мужу десять детей, но только трое из ее сыновей выжили.

Позади княжеской семьи выстроилась родовая знать, бояре и приказный люд. Тело князя забальзамировали в меду и положили в ледник на неделю. Больше тянуть возможности не было. Кто приехал на похороны, тот и приехал…

— Дорогу! — услышали люди резкий голос.

Кий? Но как? — подумал Берислав. — Неужели аварский гонец сумел найти его? Впрочем, брат все объяснил сам. Людские волны расступались перед ним. Княжичу исполнилось двадцать восемь, и он покорял бы мужественной красотой, если бы не пугал свирепой силой дикого зверя. Даже аварские ханы ежились, когда он смотрел на них, и отводили в сторону глаза. Последние лет пятнадцать Кий не вылезал из походов и появлялся в Братиславе лишь за тем, чтобы заделать одной из своих жен очередного наследника. Дочери короля алеманнов и герцога фриульского приехали в столицу давным-давно, но если посчитать, то собственного мужа не видели в сумме и полугода. Он не слишком любил тут жить, предпочитая загородные имения с хорошей охотой. А общества своих баб Кий не терпел в принципе, а потому брал в постель дочерей крестьян и старост, делая это с неистовством дикого тура в период весеннего гона. Перепуганные девки и слова сказать не смели и лишь молились Богине, чтобы понести дитя от поросли священного рода.

— Двое суток скакал без сна, — шепнул Кий на ухо брату. — Жопу в кровь стер. Ты докопался, кто это затеял? Арабы? Франки? Лангобарды? Только скажи, я их собственной печенью накормлю!

— Это не они, — шепнул в ответ Берислав. — Кровник ждал своего часа сорок лет без малого. Мачеха это матери нашей. Отец ее мужа за измену на кол посадил, а вся родня сгинула.

— Однако! — удивился Кий и сжал зубы. — Вот ведь какая сука памятливая. Недоработал Горан-покойник, не извел поганое семя. Жаль, что больше из родни некого на кол пристроить, я бы этим делом занялся. Ладно, будем отца поминать. А потом наши с тобой дела обсудим. Они чужих не касаются.

Тризна в княжеском дворце собрала под сотню нобилей, ханов, бояр новых и бояр старых, из словенских владык. Люди, которые никак не могли переварить чудовищную весть, выглядели хмурыми и озадаченными или, строго наоборот, оживленными и говорливыми. Последние переходили от одной кучки к другой, шептали что-то и переходили дальше. Все они уже выразили свои соболезнования и княжеским сыновьям, и живой Богине. И теперь они ждали, что же случится дальше. Слишком много у них накопилось претензий к власти. Слишком сильно давил на них пурпурный сапог августа. Они не без оснований считали, что уж раз старый волк помер, то молодые волчата куда как пожиже будут.

Слухи шли по большой зале, что младший император Святослав и не знает еще, что случилось, и когда узнает, неизвестно. Он вроде бы ушел в поход на Нубию, а это полгода, а то и год. А раз так…

— Пожалуйте к столу, сиятельные! — в зал вышел кравчий, очередной потомок покойного Душана, круглый, словно шар. Мужи из этого рода, мучаясь от избытка пищи, умирали рано, к вящей зависти окружающих. Смерть от обжорства по-прежнему считалась на редкость почетной. В этом мире обычно погибали по куда более прозаичным причинам. От голода, например.

Знать, шумно обсуждая новости, повалила в обеденные покои, где все заняли положенные им места, ревниво поглядывая на соседей. А ну как худородный рядом сядет, или тот, кто недавно боярскую шапку получил. Невместно сие и позор великий!

Стол ломился от яств и выпивки, и нобили, придвинув к себе серебряную посуду, начали накладывать жареное мясо, сало, кур и десяток видов хлеба. Сегодня все было по-простому, кроме каши из нечастого пока риса. Он ценился куда дороже, чем белужья икра, которая стояла на столе в серебряных ковшах.

— Дзынь-дзынь-дзынь!

Патриарх Григорий, который хоть и поседел как лунь, но оставался по-прежнему худ и подвижен, постучал вилкой по серебряному кубку. Замолчали все, включая ханов-язычников и словенских владык из лесной глухомани, поклонявшихся дедовским деревянным идолам. Владыку уважали все. Ведь когда заходил спор о его святости, то последним аргументом в споре становился двадцатилетний бренди, настоянный в бочке из лимузенского дуба в подвалах патриаршего двора. Тут даже закоренелый поклонник старых богов нехотя признавал, что определенное благословение небес над этим человеком присутствует, иначе как еще можно выгнать пойло такого качества.

— Поднимем кубки, сиятельные! — горестно сказал Григорий. — Господь оставил нас милостью своей! Наш государь, одаренный множеством добродетелей, покинул мир этот и перешел в мир иной. Пусть господь посадит его по правую руку от себя! Мир его праху!

— Мир! — подхватили нобили и опрокинули кубки в свои луженые глотки.

После этого речи полились одна за другой, и тональность в них звучала разная. От откровенного, совершенно искреннего горя до едва прикрытого злорадства. Кое-кто уже выпил слишком много, и правда перла наружу неудержимым потоком.

А потом прозвучал вопрос, после которого в зале наступила гробовая тишина. И задал его боярин Константин, Любавин зять, полковник Тайного Приказа, руководивший Внешней разведкой.

— А скажи нам, царственный! — обратился он к цезарю Бериславу. — Как у нас дальше дела-то будут вестись? Вот раньше государь в Братиславе сидел. А как оно теперь станет? Приедет ли император сюда? Или в Александрии останется? И если останется вдруг, то кто здесь будет?

— Да… ты понимаешь… — задумчиво сказал Берислав. — Надо сначала его царственность дождаться… С ним обсудить…

— Да тут и обсуждать нечего! — заявил со своего конца стола Кий. — Я в Закарпатье не поеду. Был я там с пятью сотнями всадников, задница полная за горами. Кроме медведей и лесовиков неумытых и нет ничего. Или я хуже брата Вовки? Я свою долю получить хочу по старому обычаю! И уж поверьте, сиятельные, я ее получу!

1 Теодорос Рштуни — ишхан, или первый из князей, Армении. В реальной истории начала успешно воевал против арабов, а потом сдал им страну. Назначен ими правителем всего Закавказья. В 654 году в Армении началась феодальная междоусобица. Арабы вторглись и разбили войска князей. Рштуни отправили в Дамаск в качестве заложника, где он и умер.

2 В реальной истории битва при Финике 655 года, у южного побережья Малой Азии, закончилась чудовищным поражением византийского флота. Констант II едва спасся, но сотни кораблей были потеряны, а тысячи моряков погибли.

3 Речь идет о 8-м Толедском соборе, который существенно ограничил власть короля Испании.

Глава 2

Май 658 года. Через две недели после смерти императора Самослава. Александрия.

Александрия никогда уже не приблизится к блеску времен первых Птолемеев или Константинополя. Но за последние годы здесь стало совсем неплохо. Великий логофет худо-бедно расплатился с казной, наладив производство сахара и хлопка. А потом, когда на трон восточной столицы сел Владимир, туда пошло зерно из Египта, возвращая назад полновесное золото. Стефан и Святослав выбили уступки из императора Само, и тот позволил им оставлять у себя половину податей. И даже этой малости оказалось достаточно, чтобы вдохнуть жизнь в истерзанную тысячелетним гнетом страну.

Вдоль всего Нила поставили цепочку телеграфных башен, и наместники провинций тут же перестали быть удельными князьями, получая указание из столицы день в день. Крестьяне расчистили заиленные протоки Дельты, и даже к Пелузию провели канал, снова оживив тамошнюю безрадостную пустыню. Огромное количество колес перекачивало воду дальше и быстрее, чем обычно, почти заменив собой привычный тысячелетиями «журавль» с ведром. Множество новых прудов давало крестьянам рыбу, и подросшее поколение, которое питалось теперь не только зерном, выросло чуть ли не на два пальца выше, чем их родители. Эти дети редко голодали, а ведь пока здесь такого не случалось. Большой голод наступал в Египте каждые семь-восемь лет, так было во все времена. Но сейчас огромные склады с запасами зерна сглаживали эту проблему. И пока люди молились о новом урожае, чиновники империи перенаправляли сюда зерновозы из Африки, Сицилии, Апулии и даже Болгарии. Египту давали зерно в долг, зная, что он вернет его в следующем году. Так население уверенно перевалило за пять миллионов человек.

Нубийское золото перечеканивали в монету, и ее излишек уходил на север, возвращая назад разменное серебро. Денежная масса оживила торговлю, и даже у крестьян, собранных в артели, стала водиться кое-какая копейка. Здесь, в Египте, имений местной знати было намного меньше, чем в той же Анатолии или Африке. Почти вся земля принадлежала императорам.

В Александрии и крупных городах вовсю работали отделения государева Сберегательного банка, и все попытки купцов создать что-то похожее пресекались быстро и жестко. Император Само не любил делиться, вызывая зубовный скрежет купцов, мечтавших о ростовщических процентах. Но шансов у них не было. Сбербанк давал под десятую долю в год, а на такой марже ни один ростовщик работать не станет. Даже иудеи Испании и Галии ощущали на себе гнет императорского банка. Все крупные купцы и знать ушли именно туда, не позволяя ростовщикам накопить существенные капиталы. Они пока что оставались обычными менялами, которые перебивались мелкой рыбешкой.

Доходы этой провинции стали такими, что Стефан сломал свой дворец и дворец Святослава, и теперь новое здание занимало почти целый квартал, к вящей радости псов-алаунтов, которые расплодились там в немыслимом количестве. Юлдуз по-прежнему оставалась степнячкой, которая любила охоту и скачки. Правда, императрица давно не была щуплой девчонкой, как раньше. Годы добавили ей солидности и объема. Все же она достигла того возраста, когда здесь вовсю становятся бабушками. Но ее первенец, Александр, жил в Братиславе, а его нареченная жена — здесь. Дочь вождя самого крупного берберского племени крестили под именем София, и теперь они со свекровью ездили на охоту вместе.

Улицу Канопик замостили камнем от ворот Солнца до ворот Луны, и на боковые улицы пустили подати самих горожан, превратив центр города в каменный мешок. Хотя так было куда лучше, чем прежде, когда разбитые дороги давали тучи песка под порывами ветра.

И даже собственные покои Стефан, наконец-то отделал со вкусом, как подобает царственной особе. Его крыло было выложено мозаиками и уставлено статуями, а стены спальни великий логофет приказал затянуть обоями из шелка. Ему показалось, что так станет уютнее, и он не ошибся. Огромную кровать с балдахином покрыли множеством тюфяков, набитых пером, где его светлость любил тешить свое изрядно раздобревшее тело. Тут он читал первую почту.

Вот и сейчас слуга с поклоном протянул ему свиток, привезенный кораблем с севера. Стефан потянулся, сломал печать и погрузился в чтение. Совсем скоро его рука бессильно упала вместе с письмом.

— Помилуй господи, несчастье-то какое! — утер вспотевший лоб Стефан. — Да как же это могло случиться? Куда стража смотрела?

Яхта из Сиракуз принесла сообщение о смерти брата. Там была крайняя точка, куда добивал телеграф, дальше приходилось посылать корабль. — Хорошо хоть, Святослав в городе! Пойду-ка я к нему! — И он позвонил в серебряный колокольчик, стоявший рядом. — Одеваться!

Младший август, который уже давно проснулся, вопросительно посмотрел на дядю. Ему исполнилось тридцать семь, и его лицо задубело от пустынного солнца, которое он видел чаще, чем сень собственного дома. Хотя, по прошествии стольких лет, в Египте царил относительный мир, а с мелкими шайками ливийских туарегов, синайских арабов и нубийцев справлялись наместники провинций. Они, собственно говоря, для этого и были поставлены. А четыре легиона, как и в незапамятные времена, охраняли восток Дельты, запад Дельты, Вавилон в центре и крайний юг, у первого порога. Пока что этого было вполне достаточно. В случае опасности сообщение шло солнечным телеграфом, и войско перебрасывалось по реке в любую точку страны. Здесь, в Африке, телеграф работал днем, а не ночью, как в Европе. Потому как солнца тут было полно, а дров, строго наоборот, кот наплакал.

— Твой отец убит! — с горечью сказал Стефан. — Пока об этом никто не знает, но утечка с телеграфа будет, я уверен. Тебе нужно уезжать, племянник!

— Да, я буду собираться в Братиславу! — решительно ответил император.

— Ни в коем случае, — покачал головой Стефан. — Тебе нужно попасть в Тергестум, не привлекая внимания. Так написал твой брат Берислав.

— Да что там такое происходит? — вскинулся император.

— Думаю, брат хочет сказать тебе что-то с глазу на глаз, — пожал плечами Стефан. — А твое внезапное появление или, наоборот, отсутствие, он захочет разыграть в будущей схватке как козырь. Ему в Братиславе виднее, а в его верности тебе нет сомнений.

— Зато в верности Кия сомнения есть, — невесело усмехнулся Святослав. — И сомнения немалые, дядя. Он никогда не удовлетворится уделом в Закарпатье. Это же просто нищий угол. Там даже железа нормального нет, только болотная руда. Кроме меха и рабов везти оттуда ничего!

— Наверное, об этом и пойдет речь, — согласно кивнул великий логофет. — Плыви туда, племянник, и поскорее. Он написал, что будет тебя ждать. А мы тут пустим слух, что ты поплыл в Тингис (1).

— Почему именно в Тингис? — изумился Святослав. — Что я там забыл? Это же на краю света!

— Да я просто не представляю места еще дальше, чем это! — развел руками Стефан. — Представляешь, какая морда будет у тамошнего наместника, когда он тебя увидит!

— Хорошо! — сказал Святослав. — На всякий случай, дядя, отправь сообщение в Гибралтар. Пусть пошлют гонцов в Испанию и Бургундию. Я заодно навещу сестру и дочь. Пусть они ждут меня с Валенсии и Марселе. Мне нужно успокоить Запад, иначе там все тут же передерутся. И вот еще что! Я, кажется, догадался, что на уме у моего братца.

— У которого? — с горечью спросил Стефан. — У Владимира?

— Проклятье! — выругался Святослав и обхватил голову руками. — Я совсем забыл про него и про его мать! Нас ждут неприятности, дядя! Нас ждут большие неприятности!

***

Май 658 года. Через месяц после смерти императора Самослава. Константинополь.

Злая весть пришла в столицу сразу же, ведь линия телеграфных башен протянулась вдоль Via Militaris (2), что шла от Белграда до самого Константинополя. И хотя минуло четыре недели, она никак не могла в это поверить.

Когда ей принесли сообщение, Мария плакала целый день, не пуская никого в свои покои, ведь, кто бы и что ни думал, Само был мужчиной всей ее жизни. Тем, кому она оставалась верна все годы разлуки. Он навещал ее раз пять за все время пребывания в Константинополе, гостя там пару-тройку месяцев. Этого вполне хватало, чтобы убедиться в том, что дела ведутся образцово. Она не подвела его, да и Владимир оказался весьма смышлен и ничуть не похож на высокомерного и недалекого Константа. Видимо, годы, проведенные в Сотне, сделали свое дело. Ее сын твердо стоял на земле.

И только одно печалило сердце августы. У Владимира не было наследника. Проклятая кровь, что текла в жилах его жены Анастасии, напитала ядом и ее внуков. Двое сыновей умерли в колыбели, а единственная дочь Ирина не сможет царствовать. Такова цена императорской диадемы. Дочь Ираклия стала ключом к трону, но она плод греховной связи, и никакие жертвы на церковь исправить этого не могли. Мария ненавидела свою невестку всей душой, хотя очень тщательно скрывала это. Ведь та поставила дело ее жизни на грань катастрофы.

Констант был очень молод, когда погиб, и его жена Фауста не успела родить ему детей. Зато в живых остался Феодосий, его младший брат, и лишь чудовищными усилиями Мария предотвращала провозглашение его вторым августом Восточной империи. Проклятый гадюшник — Григория, мать Константа II, Фауста, его жена, и Феодосий, его младший брат, то и дело пытался интриговать, но пока ей удавалось пресечь эти жалкие потуги. Ведь Само сделал все, чтобы вырвать зубы этому проклятому роду. Он истребил половину сенаторов по обвинению в заговоре и выслал из столицы почти всех высокопоставленных евнухов, но угли еще тлели… Сделано это было небыстро. Все эти люди умерли в глуши, всеми забытые, не прожив и трех лет. А еще Само прямо запретил Феодосию жениться, и титула цезаря не удостоил, невзирая на требования патриарха. Он тогда просто приказал старцу Павлу II пойти и публично отречься от монофелитской ереси, пригрозив судом церковного собора и отлучением от церкви. И показал письма епископов Рима и Александрии в подтверждение сказанного. Патриарх внял. Он не был закоренелым монофелитом, в отличие от Ираклия и его потомства. Вся эта история про единую божественную волю была придумана ради примирения с верующими Египта и Леванта. Но какой в ней смысл, если Восточная империя не управляет больше ни тем ни другим?

— Мама! — Владимир ворвался в ее покои, движением руки разогнав служанок и немногочисленных евнухов-веститоров. — Я прискакал сразу же, как только получил весть. Кто это сделал?

Владимир стал ровно таким, каким и ожидалось. Ростом он не уступал дяде Никше, и его рубаха пузырилась мускулами, чуть не лопаясь от натуги. Император и дня не проводил без воинских упражнений, став первым государем после Ираклия, кто мог держать копье. Господь не обидел его разумом, и превратиться в пленника золотой клетки, подобно Ираклону и Константину III, он не захотел. Хотя, положа руку на сердце, именно к тому все поначалу и шло. Юный август был очарован дворцовой роскошью и церемониями. И тогда отец отвел его к могилам Ираклона и Константа, чтобы показать, к чему приводит праздная дворцовая жизнь. Целый год Самослав натаскивал его, словно сторожевого пса, и только когда что-то переломилось в мальчишке, он оставил его с матерью.

Собственно говоря, большую часть времени Владимир проводил не во дворце, а в анатолийских фемах, сколачивая из тамошнего дурно обученного и скверно экипированного сброда нормальное войско. Новый император отдельным указом запретил пагубную практику, когда не служивший ни дня евнух или сенатор мог стать полководцем. Слишком много империя потеряла из-за этой глупости. И это решение принесло свои плоды. Наступление арабов на Каппадокию в 647 году захлебнулось, и их отбросили за отроги Тавра. А потом он привел к покорности Армению, которая почти уж было перешла под власть халифа Усмана. Он потратил на это годы, и о возвращении Антиохии и Дамаска пока даже не мечтал. Слишком большим трудом ему дались даже эти свершения. А столичные дела он оставил матери, которая, словно паук, раскинула свои сети из Юстинианова дворца. Переехать в Буколеон она не пожелала, ведь там все еще жила семья покойного Константа. Отец много раз предлагал выслать их из столицы, но она не соглашалась, предпочитая держать своих врагов поближе к сердцу. Она знала каждый их шаг и каждый вздох. Получится ли так, если выслать их в имение? Совсем не факт, да и неуемный константинопольский охлос мог взбунтоваться. По иронии судьбы жестокий и вздорный неудачник Констант стал императором-мучеником, пострадавшим за веру, и это сделало неприкосновенным его семью.

— Кто осмелился на такое, матушка? — переспросил Владимир.

— Я не имею ни малейшего представления, — ответила Мария, и ее постаревшее лицо исказила гримаса душевной боли. — Пишут, что какая-то сумасшедшая баба. Это все, что я пока знаю. Такого воина убили в церкви! Просто ткнули в живот отравленным ножом! Я до сих пор в это поверить не могу!

— Что делать будем? — деловито спросил Владимир и заорал пугливо прячущимся евнухам. — Эй! Бездельники! Вина мне! Быстро!

— Думаю, пока нужно выждать, сынок, — спокойно сказала Мария. — Поспешные решения только навредят нам.

Лицо ее сына не омрачила и тень горя. Скорее, на нем читалось любопытство и жадное ожидание. Он носил бороду, в отличие от Святослава и Кия. Здесь, на Востоке, обычай брить лицо так и не прижился.

— Тебе известно, где сейчас мой старший брат? — деловито спросил Владимир, водопадом вливая в себя первый за сегодня кубок.

— Насколько я слышала, он уплыл в Тингис. Только что прибыл корабль с грузом хлопка из Александрии. Там еще не знают о смерти твоего отца.

— Что Святослав забыл в такой дали? — изумился Владимир. — Это же за Геркулесовыми столпами!

— Не знаю, — пожала плечами Мария. — Наверное, приводит в чувство тамошнего наместника. Тот в обморок упадет, когда увидит живого императора. Там отродясь не случалось такого чуда.

— Странно, — постучал пальцами по столу Владимир. — Все это очень странно, мама… А в Братиславе что происходит?

— Я пока не знаю! — резко сказала Мария. — Но у меня есть подозрения, что при таком раскладе твой закадычный дружок Кий захочет получить свою часть наследства. Эта глупая гусыня, его мать, когда-то выговорила ему в удел Закарпатье, и даже город в его честь назвала. Но она просчиталась. Тот острог, как был дырой на границе со степью, так ей и остался. Твой брат поехал туда, посмотрел и отказался от такой чести наотрез. Сказал, что он не полный дурак и, если его матери так хочется, пусть она сама туда и едет.

— Кий потребует свою долю, — уверенно сказал Владимир. — Он мне нипочем не уступит, я его хорошо знаю, мама. И он воин из первых, он Берислава с дерьмом сожрет.

— Не знаю, не знаю, — протянула Мария. — Берислав весьма умен и проницателен. Да, он не воин, но он столько лет руководил Тайным Приказом… Я думаю, ты рано списываешь его со счетов.

— Как ты считаешь, мама, — хищно оскалился Владимир, — не пора ли заявить, что мы не подчиняемся больше Братиславе? Столица мира здесь, а не в лесной словенской глуши!

— Думаю, мы сможем провернуть это дельце, сынок, — ответила после раздумья Мария. — Подождем, как будут развиваться события. Но меня беспокоит совсем не это…

— Африка! — понял ее с полуслова Владимир, и его глаза жадно блеснули. — Я ее хочу, мама! Без нее мы с тобой живем как нищие! У нас мир с Муавией, а значит, пока арабы режут друг друга, мои руки развязаны. А Равеннским экзархатом, так и быть, пусть подавятся.

— Ну почему же… — подумала Мария. — Мы потребуем назад и его тоже. Но после длительных торгов уступим. Нам он все равно ни к чему. Рано или поздно они захотят сожрать Лангобардию, а значит, эту полоску земли между германцами и бывшими герцогствами Сполето и Беневенто нам нипочем не удержать. Да, пусть твои братья ей подавятся. Африка важнее, чем нищая Италия! Но надо проявить терпение, мой василевс. Мы вступим в игру только тогда, когда будем понимать, куда все идет, и ни минутой раньше!

1 Тингис — современный Танжер, город в Марокко, расположенный на берегу Атлантического океана. Он всегда был самой западной точкой римских владений.

2 Via Militaris — военная дорога, которая шла от Сингидунума (совр. Белград) через Софию и Пловдив на Константинополь. Дорога имела ширину 8 метров и была вымощена каменными плитами. Ее остатки нашли в Сербии, когда строили автомагистраль.

Глава 3

В то же самое время. Южная Дейра. Остров Британия.

— Покажем этим дерьмоедам! — Сигурд надвинул на голову шлем и перехватил поудобнее свой чудовищный топор. Слева от него стояла шестнадцатилетняя дочь Гудрун со щитом и секирой, а справа — сын Эрик, который родился на год позже. Они оба прилично уступали отцу по габаритам, что не мешало принцу и принцессе быть на полголовы выше самого высокого воина. Впрочем, Эрик еще рос и обещал догнать отца, в ширину точно. А вот Гудрун… Она стала настоящей головной болью для старого короля…

— Эй, вы! — заорала девушка, выскакивая перед строем войска. — Есть еще в Дейре и Берниции настоящие мужики? Ну, кто сразит Гудрун Сигурддоттер, старшую дочь короля Британии? Ну же! Чего зассали? Или вы только овец пасти можете?

— Да уймите уже кто-нибудь эту несносную кобылу! — обреченно сказал Сигурд. — Эрик, какое я давал за нее приданое? Сто коров? Дам двести! И выкупа не нужно! Пусть хоть кто-нибудь возьмет замуж твою скорбную на голову сестру! Видят боги, даже дикие норвежцы из северных фюльков по сравнению с ней кажутся вполне приличными людьми!

— Отец, — сплюнул на траву Эрик, — так не помогает твое приданое. Она же дерется со всеми, кто к ней подкатывает, и пока не признала никого достойным своей неописуемой красоты. Чтобы найти ей мужа, надо договориться с кем-нибудь из великанов Ётунов. Он сначала отдубасит как следует нашу Гудрун, а потом заделает ей пяток детишек. Вот она и уймется.

— Неописуемая красота? — хмыкнул Сигурд. — Это ты сейчас про мою дочь сказал? Отличная шутка! На пиру повторю, когда твоя сестра напьется и заснет в хлеву, иначе гости смеяться не будут. С этой кровожадной стервой никто связываться не хочет. И как у нас с твоей матерью могло получиться такое!

— Дядя Харальд рассказывал, что покойный дед Эйнар точно так же говорил про тебя! — усмехнулся Эрик. — Вот прямо слово в слово. И как, мол, у нас с матерью мог уродиться Сигурд — разбойник, полоумный берсерк и беспутный пьяница.

— Братец Харальд мне просто завидует, — обиженно засопел король. — Мне королевство не свалилось на голову после смерти отца! Я свою землю мечом взял, как и положено настоящему конунгу.

А по рядам воинов Нортумбрии прокатилась волна изумления. Они что-то слышали про ненормальную дочь короля южных земель, но еще никто не видел ее в деле. Она до этого воевала с бриттами Уэльса и северо-запада.

— Ну же, дерьмоеды поганые! — надрывалась Гудрун. Она уже исчерпала весь запас ругательств и просто трясла топором.

Девушка и впрямь не слишком удалась на лицо, она выросла точной копией своего отца. Здоровенная башка с густой гривой волос, совиные глаза, шрамы от оспы и крупный нос могли бы считаться просто некрасивыми, но свирепая ухмылка, то и дело мелькавшая на ее лице, отталкивала будущих ухажеров. Всегда ли так было? Вовсе нет. Гудрун росла обычной девчонкой, только очень уж крупной, страшненькой и оттого довольно стеснительной. Она даже плакала порой в подушку, потому что ее чуть ли не в лицо дразнили Ётуном, ледяным великаном из сказок. Впрочем, непривлекательная внешность — вовсе не проблема для дочери короля. Претендентов на ее руку хватало, но она влюбилась в простого хирдмана из отцовской дружины, и это все изменило. Тот воин был красавцем и щеголем, он нравился женщинам, а потому Гудрун, которая оказалась на полголовы выше, была осмеяна, как только попыталась пофлиртовать с ним. Воин, стоявший на страже у ворот дворца, хохотал так заразительно и громко, что Гудрун просто затрясло от ярости и обиды. Да, она не красотка, как некоторые служанки, но она же дочь короля! И не простому воину глумиться над ней. Решение пришло тут же: наглец должен понести наказание. Гудрун вихрем ворвалась во дворец, взяла топор и вернулась так быстро, что воин даже не успел унять смех. Он не ждал нападения, а потому уже через пару секунд его голова треснула от макушки до подбородка. Он и не догадывался, что эта нескладная девчонка настолько сильна.

Кровь, смывшая ту обиду, навсегда изменила Гудрун. Ее грусть прошла вмиг, а в голову ударило какое-то незнакомое до этого, пьянящее чувство. Она прислушалась сама к себе и внезапно нашла ответы на все вопросы. Ей понравилось то, что она сделала. Она получила немыслимое удовольствие, глядя, как труп насмешника лежит у ее ног в луже крови. Он никогда больше не сможет поглумиться над ней, и никто больше не посмеет этого делать, потому что она разобьет обидчику голову топором. Так она узнала, что смерть решает все застарелые проблемы, а потому в самое ближайшее время ее родители чуть не разорились, покупая во дворец новых слуг и выплачивая виры семьям убитых и раненых. Гудрун словно с цепи сорвалась, припоминая всем насмешки за спиной и презрительные взгляды. После пятого убийства Сигурд не выдержал. Никакие словесные увещевания и колотушки не помогали, и его дочь забила кочергой смазливую горничную, приведенную откуда-то с севера. Красивых женщин она ненавидела люто, понимая, что ей никогда не стать такими же, как они. И вот тогда Сигурд признал свое поражение, плюнул и отправил дочь на войну. Пусть лучше там сгинет ненормальная девка, которая подсела на кровь, как пьяница на вино, но не будет и дальше позорить семью. Дочь-берсерк! Подумать только. И, словно в насмешку, сын Эрик рос пригожим и на редкость рассудительным парнем, весь в мать. И его успели привить от оспы, в отличие от старшей сестры, которую эта болезнь изуродовала.

Надеждам Сигурда не суждено было сбыться. Гудрун не погибла. Напротив, она вполне успешно прошла два летних похода, а к шестнадцати годам ее знали все от Уэльса до Пролива и совершенно заслуженно считали двинутой на всю голову. Она лезла в самую гущу сражения и упивалась чужой кровью и смертью. Или билась в поединках, как сейчас…

— Вот ведь дура! — крякнул Сигурд, размышления которого прервали радостные вопли и гогот его воинов. Они-то как раз к Гудрун относились хорошо. Воины уважали ее, считая девой Одина, валькирией. Она дочь конунга? Да. Она девственна? Безусловно! Ее еще никто оседлать не смог, иначе растрепал бы о своем подвиге на весь остров. Эти два пункта считались самыми верными признаками спутницы одноглазого бога, которая по случайности сошла на землю. К дочери короля в войске относились со священным трепетом, а то, что она чокнутая… ну бывает. Валькирия же, Дева войны! Наверное, они все такие, ведь никто из живущих других валькирий никогда не видел, а потому сравнить было просто не с чем.

Бой все-таки начался. Гудрун виртуозно владела бранью на всех известных языках и вскоре довела какого-то воина из первого ряда до белого каления. Тот был на голову ниже, чем она, и прилично легче, а потому принцесса, не мудрствуя лукаво, сбила его на землю щитом, а потом измочалила секирой, оставив истекать кровью. Воин все еще был жив.

— Она опять глумится над ними, отец, — сказал Эрик. — Она выбрала слабака, чтобы порезвиться для начала. Она не уйдет оттуда.

Так и вышло. Гудрун нашла нового противника. Из строя Нортумбрии вышел копьеносец, и на этом шутки закончились. Им оказался знатный воин из народа англов, в хорошем доспехе братиславской работы и в шлеме, украшенном золотой чеканкой. И это умелый боец, он не стал брать меч, когда у врага такие длинные руки. Копье — штука простая, да только с секирой против него долго не продержаться. Гудрун подбежала к строю воинов и тоже взяла копье. Даже она понимала, что против такого оружия в умелых руках у нее шансов нет.

— Ну что, малыш, поиграешь со мной? — замурлыкала она. — Посмотрим, есть ли у тебя яйца. Или ты такой же мерин, как и тот, что лежит вон там и пускает пузыри?

— Я отдам тебя своим воинам, бешеная сука, — спокойно ответил англ, — а потом скормлю собакам. Я слышал о тебе. Ты будешь долго подыхать, отродье Преисподней.

Схватка получилась скоротечной. Бойцы прощупали друг друга, а потом воин провалился в длинном уколе, когда принцесса чуть открылась. Англы заорал в восторге, но это оказалось преждевременным. Острие копья лязгнуло по металлу, скрытому тканью, а ответный выпад пробил горло нортумбрийца чуть выше кольчуги.

— И эта деревенщина не знает, что такое бригандина, — усмехнулась довольная донельзя Гудрун. — Вот ведь скука!

Она не в первый раз применяла эту уловку. Сначала открывалась, а когда противники били в якобы незащищенную грудь, разила их насмерть. Тут, на северо-востоке Британии, и впрямь бригандин никто не видел. На острове доспех — привилегия знатного воина или вождя рода. Ополчение королевства Нортумбрия, опять слившейся из Берниции и Дейры — это не легионы императора Само, который отдает доспех в рассрочку на пять лет. Тут такая роскошь встречается нечасто.

— Вперед! — заорал Сигурд. — Мне уже надоело ждать!

***

Они победили в том бою, и даже немного пограбили южную Дейру, но, в целом, и эта война не задалась. Успехи первых лет, когда германский каток шел по острову смертельной волной, закончились. Натиск данов и саксов остановился на севере. Южный и Северный Регед на северо-западе поглотили Дунотинг и Селговию, слились в одно государство и устояли, а Дейра и Берниция снова и навсегда соединились в Нортумбрию. Королевство англов и королевство бриттов выступали против Сигурда единым фронтом, чего отродясь не бывало. Пришлые германцы презирали островитян, а исконные хозяева этой земли платили им полной взаимностью. А тут они не только воевали вместе, но и нанимали скоттов с севера, а это и вовсе ни в какие ворота не лезло. Откуда у них вообще взялись деньги? В горах и лесах Уэльса гегемоном стал владыка Поуиса, а остальные правители присягнули ему на верность, признав верховным королем. Уэльс тоже отбивался вполне успешно, перекрыв деревянными замками удобные тропы. Все эти страны получали помощь и железо с материка, от короля Бретани. Но по какой-то странной причине то железо приходило в виде одинаковых прутов, а такие делали только в империи.

Война становилась невыгодной, это понимали все. Она забирала жизни и деньги, а добыча не окупала потерь. Так граница устоялась по линии, разделяющей остров пополам — от устья реки Хамбер до северной оконечности Уэльса. И в этих новых королевствах вызревала своя собственная власть и свои институты, чему немало способствовали епископы, поставленные братиславским патриархом Григорием. Связи по церковной линии стали так прочны, что порой короли обращались к святым отцам, чтобы решить вопросы политики.

Епископы дальнейшие войны не одобряли и призывали к миру. Власть их только крепла с каждым годом, и по острову раскинулась целая россыпь монастырей, откуда шла проповедь слова божьего и распространялась грамотность. Там же ночевали купцы, через них шла почта, ибо иной просто не существовало, а на монастырских землях испытывали словенские косы, жатки и сажали виноград, выводя новые сорта, устойчивые к здешней погоде. Монастыри оказались крайне полезны для всех, и так уж вышло, что редкое ожерелье обителей стало негласно считаться неприкосновенным. Даже язычники-ярлы не связывались с монахами, во избежание гнева своих королей.

И поэтому все сразу поняли, почему содрогается от рева королевский шатер. Его величество снова изволил гневаться на свою дочь, которая ушла из лагеря, прихватив с собой три сотни буянов. Им было мало того, что они уже взяли.

— Ты! Ты! — брызгал слюной Сигурд. — Да как ты посмела это сделать? Ты уже перессорила меня с множеством знатных семей, а теперь решила навлечь гнев церкви?

— Мне плевать на попов, — упрямо ответила Гудрун. — Я чту Одина и Тора. А распятого бога почитают только слабаки.

— Ты со своими скотами вырезала весь монастырь святого Григория! До последнего человека! — Сигурд влепил дочери затрещину, но она устояла на ногах. — Меня до костей разденут теперь! Я должен буду засыпать попов золотом после твоей выходки, кровожадная ты дура! Чего тебе не хватает?

— Добычи мало взяли, — исподлобья взглянула на короля дочь. — Воины должны принести что-то домой.

— Зачем было убивать монахов и жечь там все? — заревел Сигурд и отвесил дочери еще одну затрещину. И она опять устояла на ногах.

— Так получилось веселее, — усмехнулась Гудрун разбитыми губами. — Слабаки пусть дохнут, их не жалко. Наши боги любят кровь, отец. Ты и сам пролил ее немало.

— Да, я много сделал глупостей, — едва сдерживаясь, ответил Сигурд, — но я взялся за ум и стал королем.

— Ну вот и я когда-нибудь возьмусь, — усмехнулась Гудрун, — чего ты так переживаешь? Дай мне пока повеселиться всласть.

— Мне придется поступить так же, как когда-то давно поступил мой отец, — могучие плечи Сигурда опустились. — Убирайся с моего острова, Гудрун! И не появляйся здесь больше никогда. Ты — горе своей матери. Она молится за тебя день и ночь, неблагодарная ты тварь! Она родила мне четверых детей, но выжили только ты и Эрик. Ты хочешь подохнуть, не оставив нам внуков? Возьми пример с брата. Он грамотен, и уже вникает в дела королевства…

— Эрик! Эрик! — завизжала принцесса. — Да я только о нем и слышу! Вы с матерью одного его и любите! Конечно, он ведь у нас красавчик, не то, что уродина Гудрун! Он в церковь ходит! С епископом беседует! А я словно замарашка с кухни, а не ваша дочь. Вот и целуйте в зад своего Эрика! Ненавижу вас всех!

— Убирайся отсюда! — устало сказал Сигурд. — И чтобы в Лунденбурге ноги твоей не было. Сразу идешь в порт, грузишься на корабли со своей бандой, и чтобы я тебя больше не видел. Ты получишь десять драккаров с припасами.

— Хм… — Гудрун не расстроилась ни на секунду, а на ее лице появилось мечтательное выражение. — И куда бы мне отправиться?

— Я уже послал гонца в Руан, — мстительно ответил Сигурд. — В Нейстрии, Бретани и Австразии вас прикончат на месте, если вы возьмете без спроса хотя бы курицу. Плыви в Данию, погостишь у дяди, а оттуда иди в Гамбург. Поднимешься вверх по Лабе, до самой Праги. Это имперский город, поэтому советую вести себя там прилично. В империи буянов не любят. Начнете дурить, подойдет легион, и вы все повиснете на кольях кишками наружу. А тебя еще и трахнут скопом, и тогда хрен ты попадешь в Валхаллу. Найдешь моего шурина Арнеберта, он там сейчас большой человек. Дядя пристроит тебя к князю Кию. Тот воюет без остановки.

— Я слышала о нем, — скривилась Гудрун. — Кий — воин знаменитый, конечно… Но что за интерес воевать с нищими словенами?

— Во-первых, — терпеливо пояснил Сигурд, — за челядь император Само платит чистым серебром, а во-вторых, я бы послал тебя в Константинополь, но у василевса Вальдемара Славянина мир с арабами. И как ты думаешь, откуда я это знаю, тупая ты ослица? От нашего епископа, которому мне теперь придется объяснить твое поведение!

— Ну и уплыву, — ответила после недолгого раздумья Гудрун. — Возьму с собой три сотни парней, да и дядя Харальд будет рад сплавить из своих земель всех берсерков и бродяг. Сколько ты там давал за меня в приданое, отец? Сто коров? Я хочу получить их в золоте перед уходом. Мне понадобится своя казна.

— Ты их получишь, — Сигурд не сомневался ни секунды. — А теперь убирайся, Гудрун. И не попадайся мне больше на глаза до самого отплытия.

— Прощай, отец, — недобро усмехнулась дочь. — Тором клянусь, ты еще услышишь обо мне.

Она почти уже вышла из шатра, но вдруг обернулась.

— А знаешь что? А ведь ты слабеешь! Еще год назад ты сбил бы меня с ног, а сегодня уже не способен на это. Может, тебе пора умереть с честью, как это сделал мой дед Эйнар? Смотри, протянешь лишних пару месяцев и подохнешь в постели от того, что слишком громко перднул. Сигурд Завоеватель окочурился, как трусливый трэлль! Вот ведь позор будет!

Дочь вышла, а Сигурд обхватил руками голову и застонал. Старый король вспоминал свой разговор с отцом, когда его самого выгнали из дома. Он прошел почти так же.

— Ты еще услышишь обо мне! — шептал Сигурд. — Ведь именно так я и сказал тогда отцу! Неужели боги карают меня, возвращая мне то горе, что я когда-то принес своим родителям? Что же я услышу о тебе, девочка моя? Надеюсь, ты перебесишься и возьмешься за ум, иначе пропадешь ни за что. Пусть боги даруют тебе удачу, Гудрун. Клянусь Тором, она тебе понадобится.

Глава 4

Две недели спустя. Май 658 года. Триест.

Святослав до боли в глазах всматривался в панораму порта. За Бериславом уже послали, и он, наконец, объяснит, что тут вообще происходит. Видимо, ничего хорошего, раз императору нужно скрываться в собственном городе. А вот, кажется, и брат! Небольшая лодчонка, где на веслах сидят двое, а третий на корме. Да, это Берислав! Черта с два он грести будет. Он же терпеть не может низменный труд. Ни весло, ни копье, ни меч в руки не берет… Из лука только частенько стреляет, как в Сотне научили, но особых успехов в воинском деле так и не достиг. Хорошо хоть, сыновья его не таковы, пошли в отцову породу. Ярославу шестнадцать, выпускается в этом году. А младший — малец еще, ему служить и служить…

С борта сбросили веревочную лестницу, а Берислав поднялся по ней и молча обнял брата. Княжич, хоть и был широк в плечах, но мясом так и не оброс, оставаясь по-молодому костистым и жилистым. Он, как многие из воинов, равнодушен к еде и, по привычке, усвоенной в Сотне, ел что давали и когда давали. Наверное, оттого, что Берислав большую часть времени был погружен в размышления, растолстеть он так и не успел, забывая порой пообедать. Он редко покидал Братиславу, и большую часть времени проводил в Черном городе и во дворце.

— Рассказывай! — пристально посмотрел на него Святослав, когда они спустились в каюту дромона. — Тут посторонних ушей нет.

— Дела скверно идут, брат, — Берислав налил себе вина. — Примерно так, как отец и предупреждал. Кий его волю не признал. Наш брат считает, что его в наследстве обошли. С ним вся мразь вылезла на свет божий, даже я удивляюсь, хоть и давно слежу за ними. Многие из тех, кто отцу сапоги целовал, на нас теперь ножи точат. Воли хотят бояре наши.

— Почему написал, что мне нужно тайком прибыть? — испытующе посмотрел на него Святослав. — Я что, вор какой? Или боишься, что и меня ножом ткнут? — а когда Берислав хмуро кивнул, прошипел сквозь зубы. — Да твою ж мать… Кстати, о матери… Она воду мутит?

— Она лишь острие копья, брат, — невесело усмехнулся княжич. — И она, и Кий… Братец наш сейчас открыто старым богам на капище жертвы приносит. Мать всегда его больше всех нас любила, ты же знаешь… Она и слышать не хотела, когда на его бесчинства жаловались. Считала, что отец несправедлив к нему. В теперь все язычники за него горой. И слава богу, я за эти годы успел от самых упрямых Тайный Приказ почистить. Иначе совсем весело стало бы. И егеря моему человеку подчиняются.

— Я слышал, — усмехнулся император. — Ты свою ручную зверушку в бояре вывел.

— Эта зверушка за тебя скоро кровь проливать будет, — недобро зыркнул на него Берислав. — И свою, и чужую. Дай тебе бог, брат, таких слуг иметь.

— Острие копья, говоришь, — задумчиво протянул Святослав. — А кто копье держит?

— Сыновья Дервана Сербского, — загнул палец Берислав, — старик Воллук Карантанский, братья Аратичи…

— Млады или Эрдене сыновья? — поднял бровь император. — Они же друг друга терпеть не могут. Я вообще не понимаю, как покойный Арат со своим бабьем уживался. У них же там чуть не до боев дело доходило.

— От обеих жен, брат, — невесело усмехнулся Берислав. — Они договорились. Они впервые в жизни о чем-то договорились! И ради этого готовы Моравию напополам разорвать. Я, кстати, не закончил. Святоплука дулебского сыновья там же, и кочагиры хана Юрука. Они с Кием побратимы. Если брат свистнет, они за него горой встанут. Потому-то я и попросил тебя тайком прибыть. Ты можешь через их земли без войска не пройти. Ты же у нас воин знаменитый, им за честь будет из твоего черепа чашу сделать. Ну и весь север тут же вспыхнет. Вся эта мелкая сволочь — бобряне, дедошане, лужичане, худичи, нелетичи…

— А легионы? — вскинулся император. — Они с кем?

— Первый, второй и третий присяге послушны, — уверенно ответил Берислав. — Пятый молниеносный могут перетащить. Они с Кием вместе не один год воевали. Но я с этим уже работаю.

— Кто еще с нами? — Святослав барабанил по столу какую-то незатейливую мелодию, похожую на флотский сигнал к атаке.

— Торговые города, — снова начал загибать пальцы Берислав, — Виттерих старший, Итальянская фема и Дакия со всеми ее отставниками. Там префектом Арнеберт, побратим мой. Тарниахи и сабиры за нас и все баварцы, что на западе живут в жупанстве Бертахара. Он против воли нашего отца не пойдет. Он ему по гроб жизни обязан. Да! Путята Гораздич, жупан Солеграда, первым в Братиславу примчал и присягу тебе подтвердил. Если бы отцова казна к Кию перешла, все совсем плохо было бы. Там три миллиона в золоте лежит.

— А сестра Умила? — спросил Святослав.

— Сестра поможет, если что, — усмехнулся Берислав грустно. — Но последнее дело немчуру на свои земли вести. Как и болгар. У меня иногда мыслишки закрадываются к тестю твоему Кубрату обратиться, да я их гоню прочь. Беду в свой дом принесем.

— И это мы еще брата Вовку не вспоминали, — нахмурился Святослав. — Ему новые крепости строить нужно, а у него с деньгами плохо совсем. Может земли назад потребовать.

— Значит, все еще хуже, чем я думал, — кивнул княжич. — Поскакали в столицу. Я привел для твоего сопровождения кирасирский полк. Чтобы император прошел через собственные земли, нужна неполная тысяча тяжелой кавалерии! До чего мы дожили, брат!

***

Святослав въезжал в ворота Братиславы, с любопытством оглядываясь по сторонам. Он нечасто бывал тут, а потому каждый раз видел что-то новое. Хотя гигантские купола собора святого Николая ему хорошо знакомы. Его строили почти десять лет, и он стал самым большим зданием Запада. Ему до святой Софии далеко, но отец и пытаться не стал повторить ее. И привычную базилику он строить тоже не стал. Здание получилось куда скромнее, чем главный храм Константинополя, но красоты ему добавляла непривычная в Европе форма в виде креста из куполов, расписанных изнутри фресками. Ну и колокол повесили, который выполнял здесь и более утилитарную функцию: он отбивал время.

Пустырей в городе почти не осталось, отец скрупулезно соблюдал тот план, что сам разработал когда-то. Все площади и скверы, которые Святослав запомнил в виде игрушечного макета, теперь стояли перед ним во плоти, а улицы горожане замостили камнем, едва сдерживая панику от цены сего мероприятия. Но платили, куда деваться. За честь проживать в столице не грех и раскошелиться. Дома в Братиславе выстроены, словно солдаты в строю. Единообразный стиль и высота, примерно схожая отделка и декор. Они могли отличаться от улицы к улице, но стоящие рядом дома, как правило, были похожи друг на друга как родные братья. Армейский дух, которым оставалась пропитана Словения, давал о себе знать даже в этом.

Впрочем, и жители столицы тоже слегка походили на солдат. Каждый второй носил если не приказный костюм, в котором по шитью и пуговицам легко угадывалось место службы и чин, то уж точно мундир своей гильдии. С недавних пор и мастера тоже выбили себе право носить собственные цвета и пуговицы с символами их цеха. У одних молот, у других — колесо, веретено, бочонок и даже крендель. Разбогатевшие простолюдины желали отличаться от черни, и государь позволил им это. Святослав хмыкнул. По сравнению с буйством Александрии северная столица напоминала военный лагерь, где каждый человек сидел на своей жердочке и точно знал, кому и за сколько шагов он должен был поклониться.

Его появление стало неожиданностью. Он видел это по изумленным лицам горожан, которые кланялись ему, в испуге прижимаясь к стенам домов. До многих уже доходили нерадостные вести с Замковой горы, а потому во взглядах читалась робкая надежда на то, что сыновья не утопят страну в крови в попытках разделить отцовское наследство. Улица Большая, сплошь заселенная нобилями, словно застыла в ожидании. Святослав видел, как колышутся занавески, а за ними мелькает густо набеленное лицо какой-нибудь боярыни. И даже отсюда читалось опасение, страх и надежда на добрый исход.

— Государь! — Томило Бранкович, командир хорутанской гвардии, выстроил своих бойцов во дворе и ударил кулаком в грудь. Воины ударили вслед за ним и склонили головы.

Святослав кивнул им и прошел внутрь, невольно цепляясь взглядом за спартанскую обстановку отцовского дворца. Все же дядя Стефан расстарался на славу, украсив его дом мрамором, порфиром и мозаиками. А он в повседневной суете всего этого даже не замечал, мотаясь как собака от Пелузия до Гибралтара, и от Карфагена до Нубии. Второй этаж отцовского жилища занимала мама, а третий — семьи княжичей. Тут Берислав живет с Ирмалиндой и Вандой, и покои Кия рядом, в которых он ночевал пару раз в год. И как только успевал детей заделать? Их у него пятеро от двух жен — два сына и три дочери. Сначала к матери!

— Сыночек!

Мама постарела. От той нечеловечески правильной, почти ледяной красоты осталось немного. Все же ей уже за пятьдесят, и она бабушка полутора десятков внуков. Около глаз появились «гусиные лапки», а в углах рта залегли глубокие морщины, куда более резкие, чем видел Святослав в свой прошлый визит пять лет назад. Мама сдает понемногу, хоть и считают ее Богиней.

— Матушка! — Святослав обнял ее и подставил щеку для поцелуя. В их семье многое было не так, как у других, и проявлений нежности не стеснялись.

— Ты навсегда вернулся? — ее голос дрогнул в ожидании.

— Посмотрим, как пойдут дела, — уклончиво ответил Святослав. — Я слышал, тут беспокойно сейчас. Надо привести все в порядок.

— Здесь есть на кого возложить бремя власти, — спокойно ответила Людмила. — Твои братья помогут тебе. Да и я тоже.

— Да? — с интересом посмотрел на нее Святослав. — Значит, врут люди, когда говорят, что кто-то волю отца переменить хочет?

— Люди хотят, чтобы старинные обычаи соблюдались, сыночек, — мягко ответила Людмила. — Они не хотят крови, всего лишь справедливости.

— Я это уже понял, — с каменным лицом ответил император. — Справедливость, матушка, это прежде всего то, что служит интересам державы. А старые обычаи тут ни при чем. Закончились они, когда мой отец князем стал.

— Ты ошибаешься! — улыбнулась Людмила. — Старые обычаи в крови и плоти народной. И не людям менять то, что богами заповедано.

— Я тебя услышал, мама, — до боли сжал скулы Святослав и сделал шаг назад. — Ты пока из замка не выезжай никуда. И людей к тебе пока тоже пускать не станут. Это для твоей же безопасности. Я уже сказал, неспокойно сейчас. Вдруг и к тебе убийцу подошлют.

И он развернулся и пошел прочь. И лишь в спину ему донеслось возмущенное:

— Такого даже покойный отец делать не смел! Ты, может, и в темницу меня посадишь? Свою мать?

— Не делай глупостей, и тогда не посажу, — Святослав повернулся к ней и посмотрел сурово. — А воду мутить не смей! Отец державу построил, не ты! Твое дело женское — внуки! Вот ими и занимайся. А в дела государства, мать, больше не лезь! Томило!

— Да, государь! — командир стражи встал рядом и склонил голову.

— Ее царственность за ворота замка не выпускать! Посторонних в замок без моего разрешения не впускать тоже! Никого! Ни единого человека!

— Слушаюсь! — на лице гвардейца была написана растерянность. — А ежели ее царственность сама мне прикажет? Она же…

— Мой приказ превыше других! — отрезал Святослав. — Следом за моим — приказ наследника Александра и князя Берислава. Все остальные тебе приказы больше отдавать не могут, включая императрицу и моих братьев.

— Слушаюсь! — гвардеец ударил кулаком в грудь.

Святослав вихрем поднялся на третий этаж, пугая перекошенным лицом служанок в белых чепцах, которые приседали в поклоне, едва его увидев. Кажется, здесь! И он распахнул резную деревянную дверь.

— Отец, ты прибыл! Уф-ф! Просто камень с души упал!

Александр всегда походил на мать, красавицу-степнячку, и с годами это сходство никуда не делось, и даже стало сильнее. У него были густые, темно-русые волосы и слегка раскосые карие глаза — княжич сошел бы за своего в любом кочевье от Альп до Великой стены. Он еще не заматерел и был тонок в поясе, но в плечах раздался широко, а от воинских упражнений стал гибок и силен. Он честно отпахал в Сотне восемь лет, как и его отец и дяди, и даже в пару походов сходил на север. Сейчас он точил саблю и набор ножей, которые разложил перед собой на столе. Император поморщился. Ничего хорошего от таких приготовлений ждать не приходилось.

— Воевать задумал? — усмехнулся Святослав, кивая на арсенал.

— Раз ты приехал, то, надеюсь, уже не придется, — пожал плечами княжич. — Хотя исключать ничего нельзя. Бабуля настроена серьезно, да и дядя Кий тоже.

— Императрица под замком посидит пока, — ответил Святослав. — Много воли бабам батюшка покойный дал. Что одна, что вторая… Пора бы их на место поставить. Кстати, как тетя Ванда себя ведет? Мне у дяди неудобно спрашивать было.

— Ревет по ночам в подушку, — ответил княжич. — И к бабуле больше ни ногой. Говорят, поссорились они. Бабка ее к себе тянет, а та отвечает, что как дядя Берислав скажет, так она и сделает. И что бабуля ей не указ, потому как она мужняя жена, а не рабыня ее.

— Да ты откуда такие вещи знаешь? — удивился Святослав.

— Забегают тут иногда всякие… — белозубо улыбнулся княжич. — Рассказывают.

— Поаккуратней будь, — поморщился Святослав. — Ты не знаешь, от кого те девки могут быть посланы. Как бы яда не подлили. И смотри, если обрюхатишь сейчас кого, большое веселье начнется. Тебя жена, вообще-то, в Александрии ждет. И ты первый наследник.

— Она красивая хоть? — усмехнулся княжич, который свою супругу еще не видел. Ее просто привезли полгода назад прямо из пыльного ливийского селения, расположенного где-то в старой Гарамантиде (1), почти умершей без воды.

— Сойдет, — бросил Святослав. — Она здорова и может родить тебе крепких детей. Зато ее отец прикрывает Египет с запада.

— Понятно! Значит, страшна, как мой взводный, — вздохнул княжич и начал править лезвие сабли, и без того бритвенно-острое. — Тогда я, отец, с твоего позволения, пока не стану себе отказывать в маленьких радостях. Тут полно хорошеньких служанок. И они трещат без умолку, как сороки.

— Дозволяю, но только в целях получения разведывательной информации о замыслах вероятного противника, — хмыкнул император, а сын вскочил и ударил кулаком в грудь.

— И в мыслях иного не имел, ваша царственность! Дозвольте приступить к выполнению боевой задачи прямо этой ночью?

— Прекрати кривляться, сын, — поморщился император. — Вечером мы встречаемся с твоим дядей Кием. Даже не вздумай ляпнуть там какую-нибудь глупость. Он опаснее, чем десяток берсерков и, к сожалению, куда умнее, чем они.

***

Святослав давно не видел брата, а потому слегка отвык от его повадок. Кий так и остался худощавым, легким и быстрым. Он не нарастил большого мяса на костях, перевитых тугими, словно канаты, жилами. Княжич считался самым умелым бойцом Запада, и если и были те, кто бился лучше него, то пока они ему не встречались. Священный поединок перед боем, прямо запрещенный воинским Уставом, был разрешен только ему отдельным эдиктом императора. Уж слишком много пользы приносил Кий, убивая перед строем лучших бойцов врага. Случалось и такое, что издевательское избиение могучего воина на глазах у всех приводило противников в полнейшее уныние и ломало их дух. А потому император Само, который не терпел подобных вещей, не без основания считая их пагубными, разрешал своему сыну потешить силушку. Вот и сейчас Кий двигался, словно дикий зверь, мягко наступая на пол. Он как будто шел по тонкому льду, готовый в мгновение ока взорваться связкой ударов.

— Здравствуй, братец! — приветливо оскалился Кий. Он давно не видел младшего императора, а Берислава и племянника Александра, напротив, видел часто. Вдруг княжич резко остановился и напрягся, словно барс перед прыжком. Он взялся за рукоять кинжала.

— Вы чего это затеяли, а? — подозрительно спросил он. — Стрелка посадили, что ли? Тут еще кто-то есть! Я его чую!

— Как ты это делаешь, дядя? — с веселым недоумением спросил Александр. — Я только что золотой отцу проспорил.

— Запах! — ответил Кий, а его ноздри затрепетали. — Тут есть еще кто-то. Он недавно ел лук и смазал сапоги дегтем. Тебе придет в голову мазать дегтем сафьян, племянник?

— Томило, выходи! — хлопнул в ладоши император, и смущенный воин вылез из огромного шкафа. — Не гневайся, брат. Я всего лишь доказал сыну, что ты лучший из воинов.

— А кто-то в этом еще сомневается? — оскалился в усмешке Кий и пристально посмотрел на племянника. — Хватит валяться на перинах, мальчик. Лучше побегай пару лет с егерями по лесам, и ты тоже так научишься. От этого точно будет больше проку, чем от твоей учебы. Когда к стенам Братиславы подойдут враги, ты что, зачитаешь им любимые места из Плутарха?

— Я надеюсь, ты сейчас не угрожал мне? — спокойно спросил Святослав.

— Нет, — усмехнулся Кий и почесал выскобленную бритвой голову. — Это я так начинаю наш разговор, с тонких намеков. А то вдруг вы не поймете. Итак, братья, я хочу получить свою долю…

1 Гарамантида — древнее, довольно развитое государство на севере Сахары. Располагалось в центральных областях современной Ливии. В 6 веке приняло христианство, но к 7-му пришло в окончательный упадок из-за проблем с торговлей, ирригацией и из-за изменения климата.

Глава 5

В то же самое время. Июнь 658 года. Братислава.

Третий дом по улице Большой стоял совсем недалеко от ворот княжеской цитадели. В первом после смерти Люта жил сын Радим, а в дом Горана переехал его старший сын Ворон, который так и трудился начальником политической полиции. Любава в своем доме сейчас жила одна. Она пару лет назад овдовела.

Годы поменяли боярыню несильно, и она оставалась почти все той же, какой ее запомнил Коста при первой встрече, что случилась пятнадцать лет назад. Только вот морщины окружили по-молодому острые и проницательные глаза, и глубоко прорезали щеки. Впрочем, на ее способностях годы не сказались никак. Любаве недавно перевалило за пятьдесят, в поле она спину не ломала, а потому оставалась крепка и здорова, и по-прежнему отличалась цепкой, невероятно емкой памятью и умом. Коста свою тещу безмерно уважал.

Семейный обед сегодня не задался. Любава сидела задумчива и молчалива, впрочем, как и пан полковник с супругой и детьми. Два его сына служили в Сотне, как и положено отпрыскам нобилей, а дочери четырех и десяти лет чинно лопали принесенную служанками снедь, тщательно выбирая нужный столовый прибор. Анна смотрела за этим как орлица, карая каждый промах с неизбежной неотвратимостью.

— Что думаете, матушка? — спросил, наконец, Коста, когда дети доели сладкое и вышли из-за стола. — Государь здесь, княжич Кий тоже. Договорятся они, как считаете?

— Думаю, нет, — ответила после раздумья Любава. — Мне многое доносят. Бунтовать хотят бояре из дальних жупанств. Думают, смогут продавить волчат, раз уж старый волк богу душу отдал.

— Не будет ли Кий хуже, чем отец его? — задумчиво произнес Коста, разглядывая кусок ветчины на вилке. Он макнул ее в горчицу, посолил и отправил в рот. А потом добавил, шамкая набитым ртом. — Княжич свиреп, аки дикий зверь. С ним тяжело сладить будет.

— Да вот я и не пойму, чего они затеяли, — Любава потерла виски ладонями. — Ведь по всему выходит, что им выгоднее, чтобы все по-прежнему было. Кий — тот еще коржик на меду, я его с малых лет помню. Он полмира кровью зальет. И они сами в эти жернова попадут.

— Так, значит, матушка, используют его, — продолжил Коста. — Неужто для того, чтобы за него править, пока он воевать будет? А то и вовсе, сгубить его в походах этих, а при его сыновьях власть под себя подмять.

— Да, похоже на то, — неохотно ответила Любава. — А из этого что следует, зятек?

— А из этого следует, матушка, — включилась в разговор Анна, — что в первую голову наша семья под нож пойдет, и семья боярина Збыслава. Они нас нипочем в живых не оставят. Слишком уж много власти у нас и денег.

— И я тоже так думаю, — кивнула Любава. — По всему выходит, Константин, что нам государя держаться нужно и княжича Берислава. Если Кий и его свора к власти придут, конец нам. Мы со Збыславом так и вовсе жуткую смерть примем. Нам все припомнят. Мы же столько лет эту сволочь за горло держали. Знаю, что проклинали меня на капищах не раз, и ведьмой ославили. Я говорила со Збыхом сегодня, он тоже за государя стоит.

— Что же не схватят мятежников, если их имена известны? — удивилась Анна, а мать и муж посмотрели на нее снисходительно, словно на человека недалекого. Она была умна, но всех политических раскладов не знала.

— Видишь ли, доченька, — пояснила Любава. — Во-первых, никакого мятежа пока и в помине нет, а есть лишь сплетни из лесных углов. Не будешь же ты хватать из-за такой малости аварского хана или урожденного князя сербов, к примеру. Это в Братиславе у нас Римская империя, а в дальних углах о ней и не знают толком. Отойди три мили от города — там те же обры коней пасут, что мою семью когда-то в полон увели. Причем очень даже может быть, что те самые обры это и сделали. А во-вторых, мы знаем далеко не всех! Что толку, если ты ядовитой змее один зуб вырвешь? Она все равно ядовитой останется. Думаю я, что и Звонимир, как глава Тайного Приказа, и Ворон знают о них, но пока все ниточки собирают в кучу.

— Деньги надо спрятать, — сказал Коста и повернулся к жене, — займись этим, Анна, и немедля. А я на службу поеду. У меня сегодня гонец из Константинополя должен прискакать. Что-то неспокойно мне…

Черный город занимал несколько кварталов Братиславы и был государством в государстве, окруженный своей собственной стеной. Тут его воины и жили, и трудились, и даже детей водили в школу. Она у них своя была. Здесь же располагалась темница, бежать из которой пока не удавалось никому. Ее лично государь проектировал, поражая окружающих знанием множества мелочей, которые нормальному человеку и в голову не придут.

Тут трудился и Коста, заняв кабинет Звонимира, который, в свою очередь, занял кабинет Горана, когда тот ушел по старости на покой. Княжич Берислав руководил Тайной службой, но официальную должность не занимал, управляя делами исподволь, через своих людей. Вникать в мелочи ему было не по чину, он же государя сын, зачем ему это? Он оставил за собой деньги, назначения на ключевые должности и самые важные вопросы, и этого оказалось вполне достаточно. Текучкой занимались те, кому и было положено ей заниматься. О роли княжича даже ведали немногие, а те, кто знал, не спешил своим знанием похваляться. Вот так вот…

Утренние дела Коста раскидал утром, но пока он обедал, из Константинополя привезли целую сумку донесений, которые секретарь вывалил ему на стол.

— Чушь… чушь… чушь… мелочь… вранье…, а это что такое? — он погрузился в чтение письма от своего личного агента, которого много лет тащил по ступеням карьеры в императорской канцелярии. Никто, включая государыню Марию, несмотря на ее высочайший допуск, о нем не знал. Коста поначалу даже платил ему из своего кармана.

— Вот сволочи! — пан полковник утер внезапно вспотевший лоб. — Господи всеблагой! Сделай так, чтобы я ошибся! Надо во дворец бежать. Интересно, государь сейчас там?

***

— Итак, братья, я хочу получить свою долю, — повторил Кий и уселся в кресло, которое было поставлено тут для него. Он налил себе вина из кувшина и с удовольствием пригубил. Хорошее вино, с итальянских виноградников, принадлежащих княжеской семье.

— И какова же она, по-твоему? — спокойно спросил Святослав. — Это я так, ради любопытства спрашиваю.

— Моя доля в наследстве равная! — упрямо ответил Кий. — Если Берислав от своей отказывается, он в своем праве. Я отказываться не стану. Обычаи на моей стороне.

— Ты волю нашего отца знаешь, — спокойно ответил император, — наследуют старшие сыновья. Я теперь старший август, а Александр станет цезарем. Империя отца неделима. Он все эти земли на копье взял, не нам его волю менять.

— Тогда что ты мне предлагаешь? — спросил Кий. — Имей в виду, Закарпатье нищее мне и даром не нужно. Я по тамошним лесам до погибели ползать не собираюсь. По сравнению с древлянами и радимичами даже ляхи — богачи. Там всю жопу в седле сотрешь, пока сотню белок дани взять получится.

— Далмацию отдам после кончины Виттериха, — ответил Святослав. — Будешь королем. После твоей смерти она обычной префектурой станет.

— Виттерих крепок, — усмехнулся Кий. — Долго ждать придется.

— В Африку префектом поезжай, — предложил император.

— Вовка, значит, август в Константинополе, а я навроде слуги у тебя? Как Арнеберт в Дакии? Ты меня с сиротой безродной равняешь, брат? — зло посмотрел на него Кий.

— Чего же ты хочешь? — спросил его Святослав.

— Ты правь себе на юге, — выплюнул Кий, — а я на севере сяду. Твоя Александрия, моя Братислава. Так оно справедливо будет. Чай, мы оба одного отца дети.

— А моя тогда доля где? — усмехнулся Берислав.

— А ты от нее сам отказался, — презрительно посмотрел на него Кий. — Можешь в Африку префектом поехать или подождать, пока Виттерих дуба даст. А если не хочешь, лови воров или лекарем трудись, как сейчас.

— А если я не соглашусь, — Святослав наклонил голову набок, — что тогда сделаешь? Войну начнешь?

— А ты не согласись, брат, и узнаешь! — хищно оскалился Кий.

— Я не соглашусь, — покачал головой Святослав.

— Тогда… тогда война, брат! — Кий вскочил, засверкав глазами, а император позвонил в серебряный колокольчик, стоявший на отцовом столе уже лет двадцать.

— Князь уходит, — сказал Святослав гвардейцу, который просунул голову в дверь. — Проводите…

***

Рука Любима, бывшего десятника, а теперь боярина, за эти годы почти уж обрела прежнюю силу. Но именно что почти. Щита бы он и теперь не удержал, но зато пальцы слушались до того, что можно было взять вилку, как заведено в приличных домах далекой столицы. Тут, конечно, угол лесной, но вежество и сюда понемногу проникает. Не все руками дичину рвать, утирая сало с бороды грязной лапой. Тут для этого дела рушники и столовые приборы имеются. Стар уже Любим, шестой десяток идет, да только хватки не растерял, став богачом хоть не из первых, то уж из сотых точно. Веревочная мануфактура наполнила его сундуки серебром и мехами, а милость государя дала возможность детей хорошо пристроить. Трое его сыновей отслужили в Сотне. Старший драгунской тагмой командует, младший раненый пришел, и теперь в приказе дьяком трудится, а средний сгинул в Италии, в мелкой стычке с лангобардами. Вот такая вот судьба у знати: почти что холоп, только холоп государев. Службой до старости обязан, не то с земли погонят. Ну, да Любим не ропщет. Где бы он был без той службы? В батраках, калекой никчемным! Он добро помнит. И государя покойного тоже помнит. Тризну поминальную в его честь у капища провел, всех старцев градских собрав. Только вот жена Цветана словно оса около уха жужжит…

— Любимушко, — ныла она чуть не каждый день. — Поезжай к братьям моим. Они доброе дело затеяли. Воли и земли для нас всех хотят. А не пойдем мы с ними, лишимся и того, что имеем.

— Братья твои измену затеяли! — в который раз ответил ей Любим. — Я на измену не пойду. Забыла, дура, кому мы обязаны всем? Иди, горшками своими займись и не лезь туда, куда тебя не просят. Не по уму тебе эти дела.

— Да где бы ты был! — завизжала постаревшая и еще больше раздобревшая жена. — Где бы ты был, если бы не отец мой! Так бы старостой и сидел!

— Твой отец верным слугой государю был, — спокойно ответил Любим, — а братья твои на измену меня толкают. Я присягу давал, и от нее не отступлю!

— Сгинем мы из-за тебя, дурень ты проклятущий! — заорала Цветана и осела наземь, получив могучую оплеуху. Она замолчала, тоненько всхлипывая и не веря произошедшему. Они с мужем хорошо жили, и он на нее руки не поднимал даже во хмелю. Да что же это происходит?

— Не забывайся, баба! — спокойно ответил Любим. — Отца твоего Святоплука нет давно, а дети его и ногтя старика не стоят. Он в самую тяжелую годину государю верен остался, пока другие бояре чужие земли делили. И на том твой отец к самому небу взлетел. Вот и я присягу не рушу. Вон пошла, дура!

Боярин посидел недолго, положив на столешницу, накрытую белой скатертью, тяжелые кулаки. Посидел, а потом вышел на улицу, где велел дворовым людям седлать коней. В Новгород он поедет, а там лодку наймет до столицы. Он самому княжичу Бериславу поклонится, а тот уже скажет, что ему делать нужно.

Плыли они быстро и даже ночевали в лодке, не жалея старых Любимовых костей, и уже дней через пять перед ними показались стены Братиславы и огромные купола капища распятого бога. Любим всегда робел, когда видел тот храм. Уж больно здоров, и пение оттуда доносилось до того завлекательное, что ноги сами внутрь несли. Но пока боярин остерегался старых богов гневить. Их заботой он жив в бою остался и в высь небесную взлетел. А вот дети его крестились… Любим оставил своих холопов на постоялом дворе, а сам нанял карету и поехал на Замковую гору. Невместно ему туда пешком идти, словно простолюдину какому. Засмеют ведь!

— Нельзя сюда!

Два дюжих хорутанина смотрели на него хмуро и решительно. Могучие парни с бычьими шеями были уже вторым поколением гвардейцев, и службу свою несли без дураков. Их с детства к ней готовили, вколачивая безусловную преданность Золотому роду. И платили им за это соответствующе.

— Так, мне бы к княжичу Бериславу, — облизнул пересохшие губы Любим. Отродясь такого не бывало, чтобы нобиля останавливали у этих ворот. И он добавил, стыдясь сам себя. — Боярин я…

— Видим твою шапку, почтенный, — без тени улыбки ответили парни, — но у нас приказ. Не велено пущать.

— Слово и дело государево! — осипшим голосом сказал Любим. — Только для княжьих ушей.

— Здесь жди, — сказал один и ушел куда-то, видимо, начальству доложиться. Его не было минут пять, а когда он пришел, заявил: — Проходи, боярин! Тебя примут.

Любим шел за плечистым воином по коридорам, где ему бывать никогда не доводилось. В трапезной у государя пировал не раз, а дальше… А дальше не удостоен. Не было у него таких вопросов, чтобы с самим императором с глазу на глаз беседовать. Не по чину это простому жупану, даже такому, как он, из старых. Что это? Шум какой-то!

— Замри! Здесь стой, боярин! — резко сказал воин, подняв вверх руку, а сам прошел вперед и свернул за угол.

Любим не выдержал, глянул за тот угол и тут же спрятался назад, облившись потом под собольей шапкой. Он понял, кого сейчас связанным сетью понесли. И этот кто-то брыкался и крыл по матери и воинов, что едва могли его угомонить, и князя Берислава, и самого государя. Ну, не покойного, а младшего. И понять, кто это такой, оказалось проще пареной репы. В Словении только слепой и глухой не знал, кто с болгарским айдаром на голове и с золотой гривной на шее ходит.

— Не видел я этого, великие боги! — шептал он пересохшим вмиг ртом. — Не видел никогда! И никому не скажу, под пыткой даже! Это ж верная смерть!

— Пойдем! — поманил его пальцем воин и показал на приоткрытую дверь. — Заходи, ждут тебя, боярин.

— Го… государь? Ты же в Египте! — раскрыл рот Любим, когда вошел в покои, где на стене висела испещренная пометками коровья шкура, а в углу горел огонь в очаге. Пустая забава, особенно когда на улице лето.

— Говори, боярин, чего хотел? — усмехнулся император. По бокам от него расположились князь Берислав и наследник Александр. И оба сидели хмурые не на шутку.

— Слово и дело, государь! — выдавил из себя Любим. — Измена!

— Кто? Где? — вскинул голову князь Берислав, и от взгляда его захолонуло в груди у Любима. Немногие знали, что Тайным приказом именно он командовал и держал тамошний люд железной рукой. Хоть и был князь лекарем, а боялись его пуще брата Кия.

— Боярина Святоплука сыновья, — вымолвил Любим. — Мирко и Сташко. В смысле, Мирослав и Станислав. Мне привычней так, родня же по жене… Она сестра им… — последнее он добавил и вовсе шепотом.

— На родню Слово и дело говоришь, — жестко посмотрел на него император, — почему?

— Я присягу давал, — гордо выпрямил спину Любим. — И ее не рушу! Я простым десятником служил, а государь меня возвысил! И сказал, как нужно руку лечить. Она ведь сухая у меня была, словно ветка… Я ему всем обязан. А они… Они не люди, государь! Изменники! Падаль последняя! Не родня они мне! Своей бы рукой порешил гадов!

— Дай-ка обниму тебя, Любим! — император упруго, по-молодому поднялся с кресла и облапил жупана так, что у того кости затрещали. — Я не забуду ни тебя, ни твою семью. Дай только закончится все это! Поезжай к себе и служи дальше.

— Стой! — услышал Любим голос княжича Берислава. — Они тебе предлагали с ними пойти? Так?

— Да, княже, — кивнул совершенно ошалевший от всего произошедшего Любим.

— Соглашайся, — усмехнулся Берислав. — Приедешь домой, скажешь жене, что тут все пропало, и что ты согласен волю и землю себе добыть. Слушай, подмечай и запоминай все, что увидишь и услышишь. Любая мелочь может быть важна, даже такая, которой ты значения не придашь. Человек к тебе придет и шепнет, что второй сын его послал. Ему все и скажешь. Уяснил?

— Слушаюсь! — Любим ударил кулаком в грудь. — Все исполню!

— Иди! — коротко махнул рукой Берислав, и Любим выкатился за дверь, где и прислонился к стене, потирая грудь. Что-то щемило у него там…

— Видишь, сын! — назидательно сказал Святослав, когда жупан из дулебского захолустья ушел. — Вот сидит себе человек в лютой глуши, и никто и не знает о нем. У нас ведь жупанов этих как на собаке блох. А оказался чистое золото, а не человек. Потому и был твой дед великим правителем, что умел таких людей находить.

— Погоди, брат, — перебил его Берислав. — Посмотрим, сколько еще таких будет, как этот… Что-то пока не видать очереди из бояр наших. Выжидают, сволочи, чья возьмет.

— Государь! Княже! — в кабинет зашел руководитель Внешней разведки боярин Константин. Он поклонился. — Семьи Деметриевых и Збыславичей уверяют вас в полнейшей преданности. Мы за вас горой встанем. Но я пришел не за этим. Вести есть из Константинополя…

— Не то братец Владимир хочет войну начать? — невесело усмехнулся Святослав.

— Таких сведений у меня пока нет, — покачал головой Коста. — Но проконсулу Сицилии велено набрать еще две тысячи воинов и расчистить гавань Лилибея (1)… А оттуда до Карфагена двести миль. Одним днем обернуться можно. Думается мне, царственные, что не к добру это.

— Проклятье! — выругался Святослав. — Мне придется уехать отсюда. Владимир все-таки решится напасть на Африку.

— Может быть, это и неплохо, брат, — задумчиво ответил Берислав. — Мы сыграем в шахматы с братом Владимиром, раз уж он так этого хочет. И с князьками словенскими тоже сыграем. А поможет нам в этом боярин Любим, наш человек в Гаване…

— Чего? — удивленно посмотрел на брата император. — Что еще за Гавана такая?

— Понятия не имею, — развел руками княжич. — Ты же сам знаешь, наш отец частенько странными присказками удивлял.

— Да, батюшка наш покойный как будто не от мира сего был, — хмыкнул император, видимо, вспомнив что-то.

Да если бы ты всю правду знал, брат, — подумал Берислав и покосился на верхний ящик стола. Там лежала книжица, исписанная сплошь. Отец многое успел рассказать ему перед смертью…

1 Лилибей — совр. Марсала. Древнейший город в самой западной точке Сицилии. Бывшая колония карфагенян. К 7 веку пришел в полный упадок, но возродился при арабах, став пиратским гнездом.

Глава 6

За месяц до этих событий. Константинополь.

Грамматик Либерий старательно читал один документ за другим. В этом и заключалась его работа — составлять документы в канцелярии императора. Должность грамматика почетна и важна. Не привели господи, ошибка какая в письме случится, это же позор для императорского имени, а то и прямая измена.

Сейчас работать сложнее стало, и к пустой писанине относятся строго. Ведь египетский папирус теперь приходится покупать, а не получать в виде податей, а цена на словенскую бумагу тоже кусается. Так им сам господин протонотарий сказал. Потому и переписка стала короткой, емкой, и ее сократили вдвое. А вслед за этим вчетверо сократили штат чиновников. И впрямь, а зачем они, если столько земель потеряно? И как еще Корсику с Сардинией не захватили, не говоря уже о Балеарских островах, что всего в дне пути от Испании? Только воля императора Само держала остатки римского мира в равновесии. Но что будет теперь, когда он погиб?

Этот вопрос витал в воздухе полупустой канцелярии, где сидели евнухи и юноши из «бородатых». Удивительное дело. Раньше в канцелярии только «безбородые» трудились, а теперь, когда закон императора Само накрыл своей сенью и Восток, этот гнусный промысел почти сошел на нет. Еще тайком покупали певчих для частных церквей, да кое-кто из сенаторов, не боящийся церковной епитимьи, брал в дом красивого мальчика, но на этом все. Вход на службу для лишенных мужского естества теперь закрыт. По слухам, сам василевс, чье языческое имя Владимир вслух не произносили, евнухов не терпел, считая их никчемными калеками. Он был воспитан воином и воинами, с малых лет проживая в каком-то лагере вместо дворца. Император Василий, так писали грамматики в документах, про себя прибавляя прозвище Склавин. Хотя склавин он только по отцу-императору, а по матери принадлежит к славнейшему римскому роду. И жена его августа Анастасия — самого василевса Ираклия дочь. И только эти факты примирили гордых ромеев с властью чужака.

Впрочем, в Восточной империи все складывается довольно неплохо. Государь отменил несколько особо ненавистных налогов, и горожане благословляли его имя. Многие еще помнили бесчинства воинов узурпатора Валентина и расточительство государыни Мартины. Теперь двор стал скучен и пуст, а вместо восьмидесяти силенциариев осталось всего десять. И, как выяснилось, они водворяют тишину на пути следования августейшей особы точно так же, как и раньше. И четырех тысяч веститоров, хранивших императорский гардероб, оказалось слишком много. Государыня Мария не стала гнать на улицу тех, кто жил, служа августам, и они понемногу старели и умирали, наполнив переходы Большого дворца пустотой. Содержать такую орду бездельников, как сказал когда-то сам император, страна больше не может. Деньги нужны на войну, а не для того, чтобы злить охлос бессмысленным блеском двора.

А еще Либерий, чье жалование было совсем невелико, хранил страшную тайну. Ему совершенно не улыбалось умереть в крошечной комнатке в полном одиночестве. Он принял предложение странного человека, худого, как палка, который подсел к нему как-то в харчевне и угостил отменным вином. Они стали друзьями, а потом Симеон, так назвался тот муж, положил перед ним кошель с полновесным серебром. И евнух не устоял, уж очень он хотел пожить, не считая каждый нуммий. Так Либерий стал работать на того человека, лелея надежду встретить старость в пусть небольшом, но собственном имении в Анатолии. Он ненавидел нищету и боялся ее. Он часто просыпался в поту, представляя себя на месте одного из своих товарищей, которого похоронили на днях в безымянной могиле.

— Да, это точно заинтересует господина, — пробормотал он, когда получил указание написать письмо проконсулу Сицилии. — Интересно, зачем это вдруг понадобилось приводить в порядок гавань Лилибея и нанимать воинов? Разве Сицилии кто-то угрожает? Не угрожает! Сегодня же вечером и передам… Ох, до чего же мне виллу с виноградником хочется!

***

Мария критически осмотрела в зеркало прическу и осталась довольна. Мода империи крайне консервативна, а фасоны одежд сохранялись неизменными на протяжении веков. И только недавно в обиход стали входить словенские портки, где не нужно привязывать штанины к поясу, и плащи с карманами, рукавами и пуговицами. Целый цех мастеров, который делал фибулы, заколки для плащей, потерял кусок хлеба и прислал делегацию, моля спасти страну от греховной иноземной заразы. Но сами они той заразы не чурались. Мария поняла это по тому, что мастера носили словенские штаны, утирали лбы платком по словенскому же обычаю, а затем платки прятали в карманы. Вот на это она им и указала, а потом предложила делать пуговицы, пообещав ввести повышенные пошлины на импорт. Мастера ушли просветленные.

А вот дворец все еще цеплялся за древние устои. Тут носили то же самое, что и двести лет назад, и прически делали примерно такие же, придумывая лишь фасон очередной заколки, которой крепили непослушный царственный локон. А еще одной из традиций, которую ненавидела Мария, был регулярный обед всей императорской семьи. Они с Владимиром зубами скрипели, но отступать от обычая посчитали неразумным, и лишь сократили встречи с родственниками до минимума. В такие моменты Марии хотелось сослать их на острова и там придушить по-тихому, и она бы сделала это не колеблясь, но тут имелось одно но. Императрица знала совершенно точно, что за мать, брата и жену императора, которого провозгласили святым мучеником, поднимется весь Константинополь. И даже Владимир, который откровенно презирал слабака Феодосия, в такие моменты вел себя почти что дружески и сыпал тупыми солдафонскими шуточками. Григория и Фауста морщились, но терпели, а Владимир, который совершенно точно ни дураком, ни солдафоном не был, смотрел на них ясным и невинным взором, неприкрыто наслаждаясь происходящим. Ему ужасно нравилось бесить этих невероятно набожных и настолько же неумных женщин, а также Феодосия, субтильного юношу лет двадцати с небольшим, который почти не покидал пределов дворца. Феодосий имел взрывной характер, что совсем неудивительно для человека, с детства запертого в четырех стенах, и никогда не знавшего женщин. Ему это не дозволялось, во избежание появления неожиданных претендентов на императорский престол. И только Анастасия, которая приходилась Феодосию сводной сестрой, кое-как сглаживала ситуацию. В общем, Марию ожидал премерзкий день, а от того ее настроение было хуже некуда.

Триклиний Юстинианова дворца слепил роскошью. Император Василий не строил нового, но о старом бережно заботился. А потому здесь сохранилась вся красота мозаик, порфировых колонн и фресок, которые регулярно подновляли. Кричащая роскошь шелковых занавесей и изысканной резьбы оттеняла простоту одежд императора, который ромейских тряпок не носил, не без оснований считая это полнейшей глупостью. В пестрой одежде до пят даже передвигаться тяжело непривычному человеку, не говоря уже о том, чтобы сделать хоть что-то. Впрочем, когда василевс ромеев являлся на парадный обед в простой рубахе, обтягивающей могучий торс, он всего лишь еще раз тонко намекал сидящим напротив родственничкам, как на самом деле к ним относится. Это было не слишком утонченным издевательством с его стороны, ведь он попирал основы основ.

Впрочем, эти обеды бесили его куда меньше, чем обеды парадные, где собиралось по триста человек, и где ритуал еще сто лет назад прописали по шагам. Одни только хоры болельщиков, «зеленых» и «синих», чего стоили! В их выступление входил готский танец со щитом, совершенно идиотское зрелище, которым мучили императоров уже лет двести как, и будут мучить еще столько же. Владимир поежился от жутких воспоминаний. Он и не думал, что превратится в заложника этого огромного механизма, где даже василевс не принадлежал себе, а выполнял строго определенный набор телодвижений. И если сейчас Владимир мог от них отступить, то, когда собиралась знать, он исполнял свой долг до конца, стиснув зубы от осознания пустоты и неописуемой глупости происходящего. Впрочем, он был не совсем прав. Все эти ритуалы лишь скрепляли империю, подчеркивая незыблемость ее традиций. Это объяснила ему мать, которая такие вещи чувствовала очень тонко.

Они больше не ели лежа, как предписывали обычаи. Ложа убрали, а вместо них поставили огромный стол и стулья. И это стало еще одним попранием основ. Как Мария и думала, обед начался с колкостей. Григория, эта старая карга, постоянно вспоминала времена Мартины, когда августейшая семья купалась в золоте, пока кнуты сборщиков налогов обдирали людей до мослов. Ей все время казалось, что она живет как нищая…

— Скажи мне, дорогая сестра, — желчно проскрипела Григория, — когда умрет последний силенциарий, наши царственности будут ходить в одиночестве, как простые смертные?

Мария хотела ответить что-то, но Владимир ее перебил.

— Нет, августа! — белозубо улыбнулся он. — Я пришлю вам парочку варангов в помощь. Они, правда, почти не говорят по-гречески, но разве это так важно? Зато у них не забалуешь. Они мигом водворят тишину. Зуботычинами!

И он громогласно захохотал, жутко довольный своей шуткой. Мария и Анастасия сидели с каменными лицами, а августейшая семья Григории скривилась, словно от зубной боли. Они и не догадывались, что император так развлекается. Они искренне считали, что он и в самом деле таков, каким пытается казаться. Недалекий воин, за которого управляет хитроумная мать. Обычная ситуация, впрочем.

Доместики стола, выстроившиеся в рядок, своими торжественными минами навевали мысли о вечном, а виночерпий, который назывался пинкерном, наполнял кубки, приближаясь к священным особам с подобающими ситуации поклонами.

— Я слышал, вы стали вдовой, августа, — со змеиной улыбкой на губах произнес Феодосий. — Я бы выразил вам свои соболезнования, но вы и при жизни мужа почти не видели. Он ведь остался со второй женой. Так что, наверное, кирия, мои сожаления станут лишь напоминать вам о ней. Это так унизительно для императрицы, не правда ли?

Мария сначала побледнела, а потом краска бросилась ей в лицо. Владимир сжал золотой кубок так, что вино брызнуло на парчовую скатерть, а тончайшей чеканки сосуд превратился в мерзкий, неряшливый комок.

— Великий доместик! — рявкнул Владимир.

— Что угодно вашей царственности? — угодливо склонился круглолицый евнух перед человеком, которого боялся до колик в животе. Он считал его варваром на троне, зверем, грубым воином, которому не место во дворце. Он еще помнил благословенные времена Константина III, когда император покорно исполнял каждую букву священного церемониала, в отличие от этого…

— Нашей царственности угодно найти в архивах все записи о мятеже Иоанна Аталариха, — рыкнул Владимир. — Ты ведь тогда уже служил во дворце. Что ему отрезали, помнишь?

— Помню! — ответил бледный как мел евнух. — Руки и нос отрезали, царственный. А Феодору младшему еще и ногу.

— А за что ему отрезали ногу? — спросил Владимир, сверля на глазах зеленеющего родственника свирепым взглядом.

— За непочтительность, — проглотив тугой комок в горле, вымолвил великий доместик. — Он дерзко ответил василевсу Ираклию вместо того, чтобы поблагодарить за милость. Ведь государь оставил его в живых…

— Во-о-т! — довольно оскалился Владимир. — Слушай мое повеление! Найти материалы того дела и выписать, что там и кому отрезали. Поименно! Зачитывать нашему родственнику каждый день перед сном. И делать это… — он задумался на миг, — три месяца! Да, этого будет достаточно.

— Ну что же вы не кушаете! — включилась в разговор Мария. — Фазаны сегодня просто бесподобные! Их привезли из моих имений во Фракии. Их там кормят орехами. Попробуйте!

— Фрукты тащите! — скомандовал Владимир, который уже умял свой десерт. Он был по-прежнему неравнодушен к сладкому. Фрукты же подавали в конце трапезы.

Великий доместик хлопнул в ладоши, и с потолка на канатах начали спускать огромные золотые вазы, наполненные плодами щедрой анатолийской земли. Эти вазы так тяжелы, что доставить их как-то иначе до императорского стола не было никакой возможности. А потому в потолке триклиния для этой цели имелись специальные отверстия и лебедки.

Владимир надкусил яблоко и бросил его на стол, показывая всем своим видом, что сыт. После этого Григория, Фауста и Феодосий чинно встали, раскланялись и удалились в свои покои. Вслед за ними ушли и Анастасия с Властой. Сестре Владимира исполнилось девятнадцать, и она жила во дворце с матерью, потому что та никак не могла подобрать ей достойного мужа. Поначалу рассматривался Феодосий, но девушка встала насмерть, угрожая уйти в монастырь. Недалекого родственника она открыто презирала.

— Все вон! — скомандовал Владимир евнухам, и через полминуты остался вдвоем с матерью в огромной зале.

— Я сверну шею этому говнюку, — прошипел император, самостоятельно наливая себе вино. — Он меня уже допек.

— Нельзя, — ровным голосом ответила Мария. — Ты примерно его наказал, сынок, и пока этого достаточно. Мы не можем ни казнить этих людей, ни даже сослать их. Они — одно из условий сохранения нашей власти, как и твоя жена.

— Я иногда завидую Кию, — вдруг грустно сказал Владимир. — Вот кто забот не знает. Воюет и задирает юбки простолюдинкам. Молодец парень! Я часто вспоминаю, как мы с ним в кочевье дрались. Вот это была жизнь! Не то что сейчас!

— Думаю, сын мой, жизнь Кия сейчас будет не так легка, как раньше, — покачала головой Мария. — Бояре, словенские князья и некоторые ханы хотят сделать его августом севера и под это выбить из него привилегии. Они хотят получить землю в собственность, как это водится у нас. Они хотят иметь личные дружины, как у германцев. И, как я слышала, Людмила поддерживает его, а она серьезная сила. Она души не чает в своем младшем сыночке, и любит его больше всех других детей. Никогда, кстати, не понимала, почему. Скверный был мальчишка. Она ведь даже чужие обычаи, которых сроду в той земле не водилось, в головы людям вложить смогла. Ну, какой, скажи на милость, мог быть раздел земли у словен, когда они каждые три-четыре года на новый участок переходили. Такой труд, и все ради него…

— Нам невыгодна победа Кия, мама, — тут же просчитал ситуацию Владимир. — Если Святослав окопается на юге, нам ни за что не выбить его из Африки. А если они договорятся с Кием, то возьмут нас в клещи. Кий не смотрит дальше, чем на неделю, но вояка он отменный. Нам тяжко придется.

— Значит, сынок, они должны сцепиться на севере, — хладнокровно ответила Мария. — Но нам надо сделать так, чтобы опасность грозила Святославу с нескольких сторон. Он должен метаться от одного фронта к другому, высунув язык, словно собака. Чем в большем количестве мест мы будем поджигать, тем тяжелее ему будет тушить этот пожар. Но ты прав, усиление Кия нам невыгодно. Этому ненормальному может хватить ума пойти войной и на нас. А получив легионы твоего отца, железо Норика, верфи Триеста и мануфактуры Братиславы, он может сокрушить Константинополь. Он ведь не зря отказался стать князем Закарпатья. Его не прельщают нищие лесные углы. Он ведь совсем неглуп, просто слишком сильно любит кровь. И ему нужна слава. А разве есть слава большая, чем слава Алариха, захватившего Рим? Ничтожный князек бродячего племени готов остался в веках, войдя с войском в столицу мира. И не забывай, что он завидует тебе…

— Значит, Кий должен проиграть, мама, а Святослав — победить, — задумчиво ответил Владимир. — При этом мой старший брат должен ослабеть настолько, чтобы уступить нам Африку, но не настолько, чтобы его самого сокрушили арабы. Да… Умеешь ты, матушка, задачи ставить. Когда ты думаешь начать поджигать?

— Я уже начала, — безмятежно ответила Мария. — У нас в канцелярии трудится один евнух. Он человек Константина. Он работает грязновато и живет не по средствам, поэтому его вычислили мои люди.

— Шпион? — побагровел Владимир. — Почему ты не приказала казнить его?

— Потому что он мне еще пригодится, сынок, — терпеливо ответила Мария. — Через него мы будем слать в Братиславу ту информацию, которая выгодна нам. Это игра, как шахматы, которые придумал твой отец.

— Отец придумал шахматы? — изумился Владимир. — Да быть того не может!

— Клянусь! — сказала Мария. — Я это и от Горана слышала, и от Людмилы. А они не стали бы врать из-за такой мелочи. Им было скучно зимой в землянке, и он вырезал ножом фигурки. Кстати, пазлы, шашки и карты тоже придумал Само. Преферанс точно. Это он научил нас играть в эту игру.

— С ума сойти! — развел руками Владимир. — А есть на свете хоть что-то, что не придумал мой отец?

— Так вот, — продолжила Мария, не обращая внимания на слова сына. — Мы пошлем денег князьку Воллуку Карантанскому, чтобы мятеж не прекращался, и при этом наймем в войско фракийских словен и литовцев. Мы уведем весь буйный сброд с границ Дакии, и тогда тамошний префект сможет перебросить легион на борьбу с Кием.

— А войско Святослава? — заинтересованно посмотрел на нее Владимир. — А его флот? С ним-то что предлагаешь делать?

— Мы используем прием, который в шахматах называется завлечение, — ответила Мария.

— Ты хочешь обмануть Святослава и заставить привести силы туда, где они попадут под удар? — захохотал Владимир, который играл весьма недурно.

— Не совсем! — поморщилась Мария. — Я вообще никаких ударов наносить не хочу, пусть их наносят другие. По крайней мере, пока. В идеале мы сами вообще не должны воевать. Мы должны лишь двигать фигуры по доске, пока не поставим противнику мат.

— У меня сейчас неплохие отношения с арабами, — прозрачно намекнул Владимир.

— Я уже приготовила нужное письмо, — ровным голосом сказала Мария. — Оно должно уйти завтра же…

Глава 7

Июль 658 года. Братислава.

Десятки ханов, бояр и словенских князей съехались в столицу севера на церемонию провозглашения нового цезаря. Прибыли римские сенаторы, главы курий городов Истрии, городские головы Новгорода, Гамбурга, Драгомирова, Вены, Будапешта, Белграда… Позвали богатейших купцов и промышленников. Прискакали к назначенному дню командиры всех четырех легионов Севера и кавалерийских полков. Приехал даже король Далмации Виттерих, крепкий еще, но уже седой как лунь. И все епископы Словении приехали тоже, за исключением итальянских. Оттуда приехал посол папы с письмом с самыми наилучшими пожеланиями.

Собор святого Николая заполнили люди, и христиане, и язычники. Патриарх Григорий не стал сегодня особенно придираться к этому. Раз еще не пришли идолопоклонники к истинной вере, так пусть хотя бы песнопения послушают. В церковные хоры самых голосистых парней и девчонок принимали со всех концов огромной страны. И хор у владыки получился замечательный. Одно только это привлекало сюда людей больше, чем проповедь.

— Сегодня, сиятельные князья и бояре, — начал Святослав, — я хочу облечь в пурпур своего сына Александра. Я сделаю так, как завещал мне мой великий отец. Его волей собралась Римская империя в единый кулак, его волей живут в мире народы, которые резали когда-то друг друга без всякой пощады. Он покорил дальние земли и оставил нам свой завет. И я принимаю его. Навечно от сего дня вслед за отцом править станет старший сын или тот, кого император при жизни облачит в пурпур. Отныне и вовеки веков не будет раздела земель между родственниками, и брат не будет наследовать брату, ибо пагубно это для державы. И пусть воля отца моего, императора Самослава, станет сродни воле божьей! Александр, подойди!

Наследник шагнул вперед, и отец надел ему на голову золотой обруч, а потом опустил на плечи пурпурный плащ. Всё! Дело сделано! Это понимали все присутствующие в соборе святого Николая. Назад пути не будет! Этот мальчишка, которому и двадцати нет, только что встал на ступень ниже бога. И очень разные мысли мелькали сейчас на лицах собравшихся в храме людей.

— А теперь, сиятельный бояре, князья и почтенные из торгового люда, вы принесете присягу новому цезарю Римской империи! — Святослав повел взглядом по рядам нобилей Севера. — Каждый пусть клянется теми богами, в которых верит!

— Я, боярин Збыслав, Иисусом Христом и Девой Марией в верности клянусь! — раздался голос в зале.

— Я, боярин Ворон, клянусь…

— Я, боярин Константин, клянусь…

— Я, хан Сакай, Великим Небом клянусь…

— Я, Луций Валерий Флакк, патриций, клянусь…

— Я, боярин Арнеберт, клянусь…

— Я, Сергий, сын Максима-кузнеца, клянусь…

— Я, Вуйк, клянусь…

— Я, боярин Вацлав, сын Драгомира, клянусь…

Нобили подходили один за другим, и даже сербские княжата, оставшиеся без титула после смерти отца, подошли тоже. Они плохо умели скрывать свои мысли, а потому клятву скорее выплюнули, чем произнесли. Тем не менее, слова были сказаны, и это подействовало на многих как ушат холодной воды. Как теперь бунтовать-то, когда только что богами клялся?

— А сейчас прошу всех на пир! — широко махнул рукой император.

— Слышь, Любим! — ткнул жупана в бок шурин Сташко. — А где князь Кий, а? А государыня где? Одни младшие княгини с детьми стоят!

— А я почем знаю, — поежился тот. — Сам головой своей подумай. Где он может быть, если даже мы с тобой здесь.

— Убили! — ахнул Сташко. — Да неужто посмели на таких особ руку поднять! Да быть того не может…

— Пойди спроси, — ткнул его в ответ Любим. — Вон император стоит. Он же тебе сразу все расскажет. Или лучше князю Бериславу вопрос задай. Я не пойду, мне боязно что-то.

— Я лучше у Чернобога что-нибудь спрошу, чем у Берислава, — поежился Сташко. — Это он на вид такой смирный. Люди говорят, самолично варнаков пытает в Черном городе.

— Тогда пойдем пить, есть и получать подарки, — рассудительно сказал Любим. — Раз от нас ничего не зависит, так хоть поедим от пуза.

***

Все тот же отцовский кабинет стал для Святослава уже привычным. Он навел порядок на Севере, пора и уезжать. Самое интересное сейчас развернется за тысячи миль отсюда. Неужели Владимир решит коротким броском захватить Карфаген? Ведь это война между двумя частями империи! Решится ли он на это? Звучит все это до крайности глупо. Святослав обхватил голову руками, размышляя, но не находил ответа.

— Думаешь, он решится? — он задавал брату этот вопрос уже раз десять.

— Не верю, — покачал головой Берислав. — Или мы с тобой, брат, чего-то не знаем. Начав войну, он проиграет больше, чем получит. И он, и императрица должны это понимать.

— Но донесение из Константинополя? — вскинулся Александр, но замолчал, когда отец раздраженно махнул рукой.

— Они могли раскрыть того человека, — пояснил Святослав, — и дать нам через него ложный след. Мы с дядей Стефаном так сто раз делали. Они могут играть с нами, а наша мачеха Мария сильный противник.Запомни, сын: информация, полученная из одного источника, не является достоверной. Ее обязательно надо проверять. Отец в меня вбил это намертво!

— Если раскрыли нашего человека, это плохо, — поморщился Берислав. — Он сидит в самом сердце дворца, и мы не один год тащили его туда. Но пока не похоже на то, что он раскрыт. Мне доложили, что какие-то работы в гавани Лилибея все-таки ведутся. Неспешно, правда…

— На что же они рассчитывают? — удивился Александр. — Все нобили принесли мне клятву верности сегодня!

— Они рассчитывают на Кия, — Берислав сцепил руки в замок. — Они пока не знают, что он сидит у нас под замком, читает книги и спит как сурок. Они рассчитывают разжечь мятеж, чтобы ослабить нас, а попутно развяжут какую-нибудь войну на юге. Например, договорятся с арабами, которые измотают Египет набегами. Или… Или что? Мне что-то в голову ничего больше не приходит! Подкупят ливийцев? Ну, допустим! Болгар? Исключено! Кубрат твой тесть. Лангобарды? Сложно. Они у нас в кольце. Виттериха подобьют на войну? Просто смешно, он нам обязан по гроб жизни! Северных словен? Там после походов Кия уже и возмущаться некому. Наш братец от городов непокорных племен одни головешки оставил.

— Получается, им нужен только бунт здесь, брат, — кивнул Святослав. — Ищите, Берислав! Ищите! Ты назначаешься великим логофетом Словении. Все Приказы теперь подчиняются тебе. И благодарность моя не будет иметь границ!

— Правда? — пристально посмотрел на него Берислав. — Тогда пообещай, что, когда все закончится, ты выполнишь одно мое желание. Я клянусь, что оно никак не навредит ни тебе, ни Александру, ни нашей державе.

— Ну, раз так, выполню, конечно, — растерялся Святослав. — Обещаю! Если не навредит…

— Тогда ты можешь быть уверен в моей полнейшей преданности, — кивнул довольный Берислав. — Я буду помогать Александру изо всех своих скромных сил. А мы с тобой сделаем все так, что отец на небесах будет гордиться нами!

— А может быть, — сказал вдруг Александр, — мой дядя Владимир ничего такого не замышляет? Может, у него и в мыслях нет своим братьям вредить?

Отец и дядя не ответили ничего, только поморщились недовольно. Молод еще цезарь Александр, наивен. Не понимает мальчик сущности власти. Она разделяет братьев и сестер, отцов и сыновей, делая любящих людей врагами. Ну да ничего, Александр стал цезарем, и это скоро пройдет.

— Арабских набегов я не боюсь, — решительно сказал Святослав. — Мой магистр Вячеслав на этом собаку съел. Сколько их уже было, отобьемся и на этот раз. Не впервой. Мы выманим братца Владимира из его норки. Если он замышляет отнять Африку, то мы приготовим ему горячую встречу.

***

Кий мерил шагами осточертевшую камеру. На самом деле это были покои в одном из дворцовых флигелей, но двойной ряд решеток в крошечном оконце под потолком и дубовая дверь в четыре пальца толщиной не оставляли ни малейших сомнений: это тюрьма! Чистая, уютная, но все же тюрьма. Ее готовили в спешке, и готовили специально для него. Он понял это сразу же, как только осмотрелся. Кладка под окном оказалась совсем свежей. Окно явно было больше когда-то, да только его наспех заложили, вмазав в стену стальной переплет. Впрочем, сделали все на совесть. Ни вырвать, ни даже раскачать решетку Кий не смог, хоть и был силен как бык. Эти попытки он бросил уже через неделю после того, как поселился здесь. Скука настала неимоверная, а, подтянувшись на решетке, княжич видел лишь кусок вымощенного камнем двора цитадели. Впрочем, ему и туда вскоре надоело пялиться. Там не происходило совсем ничего, даже служанку с корзиной белья увидеть не удалось ни разу. Тоска!

Где-то дней через пять стали давать книги, причем много. Раз в неделю приходил молчаливый человек в черном и приносил стопку, забирая то, что уже прочитано. Это помогало не сходить с ума. Кий отжимался на кулаках, приседал и держал планку, но и это скрашивало пару часов в день, не больше. Весь свой досуг княжич посвятил мыслям о будущей мести. Он мечтал об этом все время, даже когда спал. Одиночество и тишина сводили его с ума. Он даже счет дням потерял, потому что нечем было царапину на стене сделать. Ему не оставили ничего из металлического, даже миски и ложки приносили деревянные. Деревянным же было ведро в дальнем углу. Он разработал хитрый план побега, сделав из веревочной ручки удавку, но в тот же вечер проснулся от неприятного ощущения копья на собственном кадыке. Пока его держали трое гвардейцев, камеру обыскали, а кусок веревки унесли. С тех пор ведро стояло без ручки. Впрочем, он это сделал от отчаяния, не придумав ничего умнее. Это все равно совершенно бессмысленно.

— Мне бы хоть гвоздь, — рычал он про себя, в тысячный раз ковыряя ногтем известку швов. — Я бы отсюда за неделю ушел!

Но ни гвоздя, ни ножа, ни даже иглы ему не давали, а бросаться на гвардейцев, охранявших темницу, было совершенно бесполезно. Коридор перекрыт двумя рядами решеток, запертых на замок. Даже если выйти из камеры, его изранят копьями, и он сгниет тут, забытый всеми. Или вообще в подземелье Черного города посадят без книг и солнечного света. А там он умом тронется быстрее, чем растает снег.

А потом он услышал шум с улицы, какой-то непривычный пьяный гомон. В княжескую цитадель, куда теперь, судя по звенящей тишине, не впускали почти никого, пришли сотни людей. Кий подпрыгнул и подтянулся на решетке. Он повис на ней, не обращая внимания на острый край каменного подоконника, впившийся в его предплечья. Ему было плевать на это, он уже все увидел. Сытые и пьяные бояре, захолустные словенские князья, степные ханы и богатые купцы и промышленники прошли мимо его окна. Он видел их краем глаза, и это могло значить только одно: братья, упрятав его сюда, договорились со знатью. А бояре, что еще недавно лебезили перед ним, сегодня пировали и кричали здравицы новому цезарю! Мальчишке, который сбрил бороду, побывав в какой-то мелкой стычке. Ничтожный щенок владеет теперь тем, что по праву принадлежит ему, Кию!

И это совершенно раздавило могучего воина, который понял, что его судьба — сгнить за этой решеткой, будучи всеми забытым. Кий даже отжиматься бросил, и к книгам потерял всяческий интерес. Он просто лежал часами на своей койке, погруженный в мрачную задумчивость.

Все изменилось в тот день, когда пришла она…

— Ты? — Кий вскочил с кровати, словно подброшенный пружиной. — Но как?

Ирмалинда, жена Берислава, стояла перед ним. Она теперь носила титул княгини, но ее жизнь от этого счастливее не стала. Берислав уже несколько лет не делил с ней постель, а потому и детей у нее не было. Ей исполнилось двадцать семь. Вроде не старуха, но в ее возрасте уже внуков имеют, не то что детей. И клеймо неродихи и пустоцвета сделало ее жизнь мрачной и бессмысленной. Княгиня никогда не была худой, а с годами раздобрела еще больше, радуя мужской глаз. В Словении ценились женщины в теле. Поди наешь такие телеса, когда весной люди порой синеют от голода и становятся прозрачными, словно кисея. Так было и сейчас. Прошлая зима выдалась на редкость холодной и длинной, а в начале лета зарядили бесконечные дожди. Тяжко пришлось простым людям…

— Я немало заплатила за то, чтобы войти сюда, — ответила Ирмалинда, сложив унизанные перстнями пальцы на животе. — Твоих братьев и племянника нет в городе. Император в Марсель поплыл, дочь навестить, а мой муж с Александром поехали по дальним землям. Сейчас удобное время, верные тебе люди еще остались. И тебе, и твоей матери…

— Да мать тебя на дух не переносит! — Кий ничего не понимал. — Ты же христианка. Ванда ее любимицей всегда была!

— Многое поменялось, — усмехнулась Ирмалинда. — Ванда отвернулась от своей госпожи. Она теперь во всем поддерживает мужа.

— Ты можешь вытащить меня отсюда? — жадно спросил ее Кий.

— Думаю, да, — кивнула княгиня. — Но у меня будет несколько условий…

— Говори! — нетерпеливо перебил ее Кий.

— Ванда должна умереть…

— Считай, что она уже подохла! — отмахнулся князь. –Я тебе ее отдам, делай с ней, что хочешь! Хоть на куски порежь. Дальше!

— Дитя хочу! — с неистовой надеждой посмотрела на него Ирмалинда. — Я не бесплодна, я точно знаю! Это все ведьма проклятая колдует! В жены меня возьмешь!

— Договорились! — усмехнулся Кий. — Прямо сейчас могу взять, я тут без бабьей ласки истомился уже.

— Только когда овдовею, — с каменным лицом ответила княгиня. — Это мое третье желание. Если до этого рожу, то дитя не будут твоим считать.

— Согласен! — хищно усмехнулся Кий. — Я так понял, что матушка не обо всех твоих условиях знает. Ну, да демоны с ним. Братцу Бериславу все равно не жить. Это он меня сюда упек, гнида хитромудрая. Святослав бы не успел темницу подготовить.

— Если сына рожу, он тебе наследует! — продолжила Ирмалинда. — И чтобы никаких уделов.Иначе конец стране придет. Разорвут в клочья.

— Сама страну напополам разодрать хочешь, — усмехнулся Кий, — а своему сыну все в целости оставишь. Ну, пусть так! Меня тогда не будет. Пусть внуки сами разбираются. А Словения моя, по всем обычаям. Мне воля отца не указ. Он, хоть и велик был, но не выше богов. Все сказала?

— Не все! — ответила Ирмалинда. — За тобой владыки и большие бояре пойдут. Они хотят сделать так, чтобы у нас все как у франков стало. Чтобы владыки словенские права получили, как тамошние герцоги. И бояре помельче тоже хотят землю за собой закрепить. Чтобы родовые земли стали их собственностью навеки. И чтобы ни император, ни сам господь бог их отнять не мог. Они говорят так: каждый да держит отчину свою.

— Это можно устроить, — мотнул головой Кий. Он много раз думал об этом. И этот вариант — единственный, который позволит ему купить поддержку знати.

— Чтобы у знати своя дружина была, как в старые времена, — продолжила Ирмалинда. — И чтобы чернь на земле князей подати им платила, а не в казну.

— Хорошо, — поморщился Кий. — Все теперь? Вытаскивай меня отсюда!

— Не так быстро, Кий, — покачала головой Ирмалинда. — Даже у меня таких денег нет, чтобы хорутан купить. А матушка твоя сейчас за крепкой стражей сидит. Деньги ее в банке у Збыслава, и он их нипочем не отдаст без разрешения муженька моего. У нас с ней есть кое-какое узорочье, но его не вытащить из дворца. Там на каждом этаже по десятку стражников стоит. Да и мало этого будет. Тебя чуть ли не на вес золота ценят.

— Сколько золота нужно? — резко спросил Кий. — Да сколько бы ни было. Займи у иудеев в Триесте. И на резы плевать! Вдвое обещай! Втрое, если понадобится! Я все верну, когда на трон сяду!

— Не нужны иудеи, — покачала головой Ирмалинда. — Мне бояре деньги в зубах принесут. И без всяких резов. Они ждут, когда ты согласие дашь на их условия. Я тебе на днях принесу бумагу на подпись. Они эдикт «О вольности боярской» составят, а ты его подпишешь. И после этого они тряхнут мошной.

— Слушай, Ирма! — недоуменно посмотрел на нее Кий. — Ты уж прости меня по-родственному, но не могу не спросить: это кто же у нас такой умный? На тебя ведь все это совсем не похоже. Ну кроме некоторых условий… Ванду никто из них точно убивать бы не стал.

— Да я и сама удивилась, когда они ко мне одну боярыню прислали, — развела та руками. — Владыки из дулебских земель, покойного Святоплука сыновья — Мирко и Сташко. Большого ума люди…

Глава 8

Месяц спустя. Август 658 года. Валенция. Королевство вестготов.

Римская Валенция еще не принимала таких гостей никогда. Может, и случалось этакое диво, ведь говорили, что сам Траян родился где-то неподалеку, но на веку живущих здесь людей визит римского императора стал тем событием, о котором потом рассказывают внукам у очага.

Святослав ехал на коне по узким улицам, с удивлением разглядывая все вокруг. Этот город очень давно отказался от широты Александрии и Константинополя. Жить в беспокойной Испании лучше за стеной, а потому домики горожан лепились тесно, поднимаясь ввысь на два, а то и на три этажа. Здесь земля была дорога, а потому людям не до роскоши. Так и жили. На первом этаже — лавка, мастерская или пекарня, а на втором — комнатушки, где ютилась семья хозяина.Но и такое тут почиталось за счастье. Это куда лучше, чем иметь лачугу в пригороде, которая с неизбежностью восхода солнца будет сожжена очередным бунтующим герцогом или графом, которого не успел казнить его величество король.

Горожане жались к стенам и выглядывали из окон вторых этажей, пытаясь рассмотреть все, до самой последней пуговицы. И уж, конечно, многоголосые охи и ахи вызвало созерцание чисто выбритого подбородка государя, чего у здешней знати отродясь не водилось. Готы, как и все германцы, были записными щеголями. Они отращивали волосы до плеч, а бороду холили и чесали гребнем едва ли не тщательней, чем их жены ухаживали за своими прическами.

Его величество Реккествинт и принц Виттерих скакали чуть позади, выражая почтение его царственности, и старый король ликовал. Этот визит работал на его репутацию куда лучше, чем отрубленная голова мятежного таррагонского герцога. Виттерих-младший тоже не скрывал радости, ведь жена шепнула ему по секрету, зачем именно приедет ее старший брат.

— Испания уцелела, когда рухнул Запад, как я посмотрю! — с удивлением сказал Святослав, когда они прибыли во дворец графа, сложенный, как и все вокруг, из дикого камня и кирпича. — Много старых домов, церквей. Александрию почти превратили в руины. И от Рима сохранилось немного. А вот в Норике не осталось и вовсе ничего. На месте Новгорода, Солеграда и Будапешта когда-то стояли города, но их пришлось отстраивать заново. Хотя… Я только что гостил в Марселе у дочери. Тот город тоже нетронут. Если бы не чума, которая туда приходит каждые лет десять-пятнадцать, совсем райское место было бы!

Они расположились в покоях здешнего наместника, безжалостно изгнав того из собственного жилища. Грубый деревянный стол по обычаю, привезенному княжной Видной из Братиславы, застелили белоснежной скатертью, а служанки бегали от кухни к залу, едва не спотыкаясь от усердия и ужаса. Здесь ведь не Константинополь, где прием пищи императором — это сложнейший ритуал, прописанный пошагово еще сто лет назад. Здесь все было куда проще. И сам Реккесвинт, крепкий седой мужик лет за шестьдесят, впечатление хитреца не производил. Он, по большей части, решал вопросы мечом, хотя и глупцом отнюдь не был. По крайней мере, его Судебная Книга, свод законов Испании, привела в некоторый порядок здешние дела. И да, короли вестготов даже не думали рушить римское наследие. Они лишь меняли его под себя.

— Мы бережно храним римский дух, ваша царственность, — заявил Реккествинт. — Сколько вы пробудете здесь?

— Пару недель, не больше, — ответил Святослав. — Пообщаюсь с сестрой и племянниками, короную твоего внука и уеду.

— Коронуете моего внука? — растерялся Реккесвинт. — Виттериха?

— Мой отец дал обещание, — Святослав бросил на стол буллу патриарха. — Здесь стоят печати папы Римского и патриарха Александрии. А я утвердил ее своим эдиктом. Виттерих будет коронован. Я не могу себе позволить, чтобы твои епископы пренебрегли словами моего отца. У вас тут весьма странные обычаи.

— Что же, — глубоко задумался Реккесвинт. — Это отличная новость, ваша царственность. Уж слишком много воли взяли попы у нас в Испании. Никакого спасу от них нет. Чуть что, приходится созывать церковный собор, чтобы мирские дела решить. Зато теперь они не посмеют противиться вашей воле и воле двух патриархов. Я едва успел перебить мятежников под Сарагосой, как ко мне прибыл монах Фруктуоз. Эту сво… э-э-э… этого божьего человека при жизни святым почитают. Он потребовал их всех пощадить. И даже когда я ему показал монастырь, где васконы до последнего человека всех вырезали, этот старый муд… в смысле, этот праведник Фруктуоз не унялся! Епитимью суровейшую на меня наложил! Слава богу, я раньше успел!

— Вот и правильно, — кивнул Святослав. — Нечего щадить поганое семя, один вред от такой жалости. А теперь поговорим о плохом. Сюда еще не дошли новости, король, но ты должен знать, что император Само убит. Я короную Виттериха, чтобы твое положение обрело настоящую опору. Слишком много желающих переделить власть появится здесь, когда узнают о смерти государя.

— Как? Кто посмел руку поднять на священную особу? — разинул рот король.

— Какая-то ненормальная старуха, которую он благословил в церкви, ударила его ножом, — с каменным лицом ответил Святослав. — Он был там без оружия. Великого воина не смогли сразить в бою, но господь распорядился вот так.

— Упокой, господи, его душу! — перекрестился король. –Великий был человек! Тогда ваш визит вдвойне кстати, государь. На меня остатки знати словно волки кидаться начнут. Виттерих поможет мне справиться с этим мятежным сбродом. Жаль, всех до единого перебить не могу, мне тогда воевать совсем некем будет.

— Воти славно, — кивнул Святослав. — Епископа местного предупреди, что венчание на царство в его соборе будет.

Все прошло быстро и без лишних церемоний. На голову Виттериха возложили золотой венец, а во все графства Испании поскакали гонцы, чтобы объявить волю римского императора, которая впрямую противоречила воле церковных иерархов. Это породит новый виток противостояния, но сейчас у Виттериха будут развязаны руки. Он теперь младший король, а не внук ненавидимого всеми правителя, загнувшего знать в бараний рог. Виттериху не придется поступаться своей властью, чтобы его избрали на престол после смерти деда. Впрочем, Реккесвинт умрет в возрасте, не сильно уступавшем возрасту его отца, разменявшего девяносто. Ему предстоит править еще четырнадцать лет.

— Братик! — свежеиспеченная королева увлекла императора за локоть. В ее огромных глазах стояли слезы. –У меня в голове все это не укладывается! Я думала, такие, как отец, никогда умирать не должны! Как же мы теперь жить будем? Ты отомстишь за его смерть?

— Некому мстить, сестра, — невесело ответил Святослав. — Будет нам всем наука: не оставляй в живых своих врагов.

— Да, это я и так знаю, — так же грустно ответила Видна. — Мы тут изо всех сил стараемся. Кровь как водица льется.

Видна и раньше была очень похожа на мать, а сейчас расцвела еще больше. Но от той несносной пацанки, которой запомнил ее Святослав, не осталось почти ничего, кроме веселых бесенят в небесно-голубых глазах. После получения страшной вести бесенята спрятались глубоко-глубоко, скрытые душевной болью. Королеве было очень плохо, но даже сейчас она сохраняла горделивую осанку и непроницаемое лицо.

— Муж не обижает, сестра? — спросил ее император.

— Кто? — горестно усмехнулась Видна. — Виттерих? Да пусть только попробует! Это он на войне боевой. Что бы он без меня делал!

— Люди Косты помогают? — понимающе спросил Святослав.

— Без них нам совсем скверно пришлось бы, — прелестное лицо Видны исказила легкая гримаса. — А так мы о мятеже герцога Фройи узнали день в день. Если бы не наш человек в Тарагоне, все куда хуже пошло бы. Он же меня предупредил, что епископы милости для бунтовщиков попросят. Едва успели перерезать всю эту шваль под Сарагосой. Я тебе так скажу, Святослав: здешние попы — это что-то! Они театр сатанинскими игрищами называют, представляешь? А я без него с тоски умру. Тут ведь из развлечений только церковная служба и казни, или церковная служба за упокой души казненных. Я, братик, от этих святош только одним спасаюсь: беру крест в руку и благословляю тех, кто оспой болеет. Ко мне же эта дрянь не липнет после прививки. Тут до того дремучий народ живет, что я даже удивляться перестала. Они все считают, что меня господь своей милостью наградил и от оспы бережет. Это Радегунда меня научила, стерва продуманная.

— Я останусь на две недели, Видна, — погладил ее по щеке император. — И я сразу отвечу на вопрос, почему я здесь, а не в Братиславе: так нужно! И больше ни о чем не спрашивай! Ты все узнаешь, когда придет время.

***

В то же самое время. Прага.

Кий наслаждался своей новой жизнью. Ему казалось, что даже солнце стало светить ярче. Префектура Чехия частично перешла на его сторону, как и левобережье Дуная почти до самой столицы. Своих послов прислали сербы, далеминцы, нишане, худичи, лужичане, мильчане и совсем уж крошечные племена Севера, которых отец оставил вассалами, позволив их знати остаться при власти. Южнее было хуже. Дулебские владыки рвались к власти тоже, но их даже не все старосты поддерживали, не говоря уже о простых родовичах. Примолкли устрашенные чехи, хорваты, лучане и седличи. Они для себя ничего хорошего от перемен не видели. Хорутанское Правобережье твердо стояло за законную власть, а особенно за нее стоял Новгород, который крепил оборону и завозил припасы. Префект Норика спешно тренировал ополчение и намечал места для засек. Попробовала было шевельнуться Силезия, но тамошний префект просто собрал пять тысяч хуторян-отставников и утопил бунт в крови. Бобряне, дедошане и всякие слензяне вытерли слезы и дали присягу верности новому государю. Давали ее в церквях и на капищах, украшенных телами бояр, старост и самых крикливых родовичей, еще умиравших в этот момент на кольях.

За Кия были кочагиры, чьи кочевья располагались узкой полосой рядом с Братиславой. За него же встали сыновья Арата, которые смогли перетянуть за собой половину клибанариев из мораванского полка. С пехотой было куда хуже. Первый Германский послал его лесом, второй Дакийский и третий Иллирийский находились слишком далеко, а пятый Молниеносный колебался. С одной стороны, там его уважали, а с другой — воины только что приняли присягу новому государю. Да, воевать можно и словенами, и наемниками-лютичами, но это ведь совсем не то. Простой пахарь для обученного воина — просто смазка для копья, а потому Кий напряг весь свой недюжинный ум, чтобы продумать тактику, которая будет работать исходя из имеющихся у него сил. Получалось так себе, и вдобавок к этому, захватив Рудный городок, он не получил железа. Его не осталось ни единого прута. А еще там не нашлось ни одного мастера. Все они ушли за Дунай вместе с семьями, разобрали мельницы и увезли оттуда молоты. Наладить выплавку с нуля оказалось просто некому. Деревенские кузнецы чесали затылки и обещали за год-другой что-нибудь придумать. Только вот года у Кия не было. Года не было, пехоты нормальной не было и железа не было. Воюй, не хочу! Но тут ему несказанно повезло…

— Княже! — в его терем, запыхавшись, забежал Мирослав Святоплукович, или, по-простому, Мирко. — Там такое! Там такое! Тебе это самому увидеть надо.

Мирко, как его брат Сташко, был невысок, толст и бородат. Умом они не блистали, и Кий до сих пор дивился, как это им удалось провернуть такую непростую операцию по его освобождению. Они подкупили двоих хорутан, охранявших его флигель, и те засунули его в керамическую трубу, по которой стекало дерьмо из замка. Они же набросали туда всякой дряни, а потому решетка, перекрывавшая выход из канализации, забилась, и ее вытащили для прочистки. Кий, которому пришлось проползти две сотни шагов по лужам дерьма, едва не завыл от унижения. Он вылез наружу грязный и вонючий, а дулебских бояр, что встречали его, чуть не прикончил голыми руками. Впрочем, им хватило ума взять с собой чистую одежду, но как ни полоскался князь в Дунае, воняло от него так, что он еще две недели не рисковал к людям выходить. Гадостно от него воняло… А потом он прискакал в Прагу, где на его сторону сразу же встал префект и открыл ему ворота, как и обещал раньше.

Эдикт «О вольности боярской» Кий подписал, и это вполне устроило знать. Потому-то к нему и потянулись посланники от князей и бояр, которые пришли договариваться по старому обычаю. А обычай этот предписывал ему взять в жены дочерей из примкнувших племен, и Кий согласился и на это. Жаль только мать он вытащить не смог, ее держали под стражей сразу полсотни бойцов. Императрица сидела в своих покоях безвылазно, и к ней даже записку не удавалось переслать. Собственно, вся Замковая гора стала одной большой тюрьмой, где княжеская семья оказалась в заточении. Никто туда больше не приходил, никто оттуда не выходил. Туда ничего нельзя передать, только продукты для кухни завозили. Таков был приказ великого логофета Берислава.

— Там такое! Там такое! — продолжал дурным голосом голосить Мирко.

— Да что случилось-то? — недовольно посмотрел на него Кий, которого отвлекли от размышлений. Он как раз пересчитывал свое войско. Уже пора выходить, ведь холода не за горами.

— Сам посмотри, княже, — ответил Мирко, тыча рукой в сторону реки.

— Это еще что за кикимора болотная? — Кий даже остановился в изумлении.

Прямо на него шла девка огромного роста с поклеванным оспой лицом. Большая часть людей едва доставала ей до плеча, а воинский пояс с мечом висел на ней как родной, не стесняя движений. Как и щит, заброшенный за спину. Девка явно была опытным воином и прошла не один поход. Это Кий наметанным взглядом уловил сразу же. С ней на берег высыпало несколько сотен данов, которые вытащили на песок свои корабли.

— Ну до чего страшна! — совершенно искренне восхитился Кий, который по достоинству оценил тяжелую челюсть и широкий нос девушки. Впрочем, она не была лишена некоторого кокетства, а потому длинные рыжеватые волосы заплела в косу, на конце которой болталась какая-то золотая висюлька. Ожерелье на ее шее тоже было золотым, как и браслеты на запястьях. Богатым оказался и пояс, и рукоять меча, и даже рубаха, на которую пошел отрез шелка.

— Кто такие? — спросил Кий, в упор разглядывая эту деваху.

— Я Гудрун Сигурддоттер, походный конунг, — ответила та. — Кто спрашивает?

— Я князь Кий! Зачем ты врешь? Не бывает баб-конунгов.

— Согласна, не бывает, — девка равнодушно пожала широкими плечами. Видимо, она уже привыкла к подобному отношению. — Я такая одна, и свое место отстояла в бою. Троих зарубить пришлось. Они тоже думали, что баба не может быть конунгом. Но те придурки из Ангельна были, они меня просто не знали. Больше желающих надрать мне задницу не нашлось и, пока я кормлю этих бездельников, они меня слушаются.

— Я много слышал о Сигурде Ужасе Авар, но никогда не видел его. Зато я хорошо знаю твою бабушку и мать, — усмехнулся Кий. — Кстати, как поживает королева Леутхайд?

— Плачет и молится за свою непутевую дочь, — криво усмехнулась Гудрун. — А что ей еще остается, если ее единственный сын родился смазливой бабой, а настоящий мужчина — это я.

— Зачем ты пришла сюда, Гудрун Сигурддоттер? — спросил Кий. — Ты ищешь службы?

— Да, — кивнула она. — Отец велел мне найти тебя. Сказал, что ты воюешь с вендами и продаешь в их рабство. Нам не рады в Британии и в датских землях. Со мной без малого пять сотен парней, и они готовы продать свою кровь за твое серебро и еду.

— Я принимаю вашу службу, Гудрун Сигурддоттер, — едва сохраняя спокойствие, сказал Кий. — Я жду вечером на пир тебя, твоих ярлов и самых лучших воинов. Вы будете пировать со мной, а остальных накормят и дадут вина. Я распоряжусь насчет ночлега. А пока я попрошу тебя об одной малости. Ты расскажешь всем, что со своими людьми идешь к дяде Олафу, в Константинополь, чтобы наняться в армию моего брата. Но на самом деле вы пока поживете в лесной усадьбе. Скоро сюда подойдут словене с севера. Твоих воинов они увидеть не должны. Так нужно.

Гудрун посмотрела на него удивленно, но спрашивать ничего не стала и просто кивнула. А Кий вернулся к себе и, едва закрыв дверь, замолотил кулаками по столу от восторга. В его план только что лег последний пазл. Тот самый, без которого не складывалось ничего.

Глава 9

Сентябрь 658 года. Окрестности Новгорода.

Локош из ободритского племени глинян шел с воями из своего рода так, как учил отец и дед, мягким лесным шагом. До Новгорода еще оставался день пути. Чудно тут, люди живут чуть ли не на голове друг у друга, не как на севере, где селятся широко. И зверя здесь почти нет. По крайней мере, Локош видел только следы кабаньих копыт, да кое-где волчью шерсть на коре деревьев. Ни оленя, ни лося, ни зубра… А уж про пугливого тарпана и говорить нечего. Маленькие злые лошадки с твердыми, словно камень, копытами не терпят близкого соседства с человеком, как и туры, дикие быки. Тут их или побили давным-давно, или откочевали они дальше, в непроходимую Ляшскую Пущу, где для зверя еще полное раздолье. Нет лучше добычи, чем жеребенок тарпана. Мясо нежное и сочное, не сравнить с жесткой сохатиной. Локош задумался: неужто они тут с земли живут, без охоты? Этот вопрос пока остался без ответа. Здесь, казалось, даже птицы поют не так, и куда жиже. Пугливая тут птица, и мало ее. Тетерева так вообще не слыхать. У них, на севере, только зайди в лес, тут же услышишь «чу-и-и-ш-шь», «чу-и-и-ш-шь». Это тетерев так об опасности предупреждает. И следов его на опушках не видно. Тоже побили, наверное. Тетерев, он вкусный, особливо, когда глиной его обмазать и в углях горячих запечь…

Локош только что спрыгнул с плота, срубленного на левом берегу Дуная, и осторожно осмотрелся по сторонам. На плоту идти дольше и приметнее, но уж слишком холодна вода, чтобы перебираться через реку вплавь. А если нет нужды, то к чему рисковать? Сколько воинов застудилось в походе, а потом умерло, выплюнув легкие в кровавом кашле. Нет славы в такой смерти, глупость это. Локош не дурак, он охотник и воин, хоть и молод пока. Он дважды на соседей-лютичей ходил, и не раз брал на копье кабана. Тут, на юге словенских земель, куда лучше, чем в родных краях. Здесь и леса уже свели немерено, прорубив насквозь широкие просеки. Тут и там они находили веси, густо обсыпавшие берега Дуная. Богато здесь жили по меркам бодричей, очень богато. Одни пустые загоны для скота чего стоят. В том смысле, что стоили… Пепел от тех весей оставили захватчикам хорутане. Локош даже языком поцокал от зависти, разглядывая следы, отпечатавшиеся на влажной осенней земле. Бараны, свиньи, коровы и даже лошади. Немыслимое богатство для нищего рода, что сеяло жито, бросая зерно в теплый пепел сведенного леса. Тут строились на годы, а не как у них, где приходилось кочевать, бросая насиженные места, в поисках отдохнувшей от человека землицы. Локош ходил по сожженной деревушке, поглаживая рукой уцелевший бок сгоревшей избы.

— Добрая работа, — шептал он. — Ох и добрая. Топором рублено все. Неужто в каждом доме по топору имеется? Это ж богатство какое!

Северяне прощупывали проход дальше, двигаясь по засохшим следам скота, но натыкались на засеки, из-за которых летели дротики и стрелы, любовно вымазанные дерьмом. Скверные после них раны оставались. Если не вырезать сразу, в считанные дни сгоришь от огненной лихоманки. Но, как бы то ни было, весь лес не завалить, а для таких воинов, как глиняне, дорога все равно найдется. Так оно и вышло.

Род Локоша, который явился на войну, почитай, что весь, пришел в Прагу совсем недавно, и владыка его, едва успев обняться с князем Кием и получить подарки, был отправлен на юг, чтобы разведать, готовы ли хорутане к отпору, есть ли скот, зерно и целые дома. А за ними и войско двинулось. Торная дорога к Новгороду известна, да только не пройти там сейчас. Первый Германский, что оставил по себе недобрую память в северных землях, ее стережет. Локош даже зубами скрипнул от ненависти. Приходила как-то к ним полная тагма, половину соседнего рода побили, а остальных угнали неведомо куда. Обвинили в набеге на земли сербов. А что тут такого? Ну, пошли в набег удальцы, обычное дело. Только великий государь Само не любит такой лихости и карает до того безжалостно, что бояться стали княжьих воинов пуще обров. Хотя и обры порой со словенами приходили и ловили арканами девок и мальчишек. Локош сам гогот воинов и крики тех девок слышал потом, когда в кустах прятался. Он зарево над лесом увидел и на разведку тогда пошел.

— И чего вам, сволочи, не хватает? — парень водил по сторонам жадным взглядом. — Тут зерна много, скотина есть. У нас-то куда холоднее! К северу ведь живем на месяц пути!

Он брал в руки землицу, что колосилась озимыми, и растирал ее в пальцах. Добрая пашня, и урожай добрый даст. Локош позавидовал даже.

— И зачем вы к нам приходили тогда? Из-за тех коров, что у сербов угнали? Да тьфу на тех коров! У вас самих вон сколько всего!

Схожие чувства испытывал и отец Локоша, и его дядьки, которые из своей лесной глуши не вылезали никогда, а если и вылезали, то только для того, чтобы побиться с соседями, что жили в дне пути. А так далеко на юг никто из них и не ходил никогда. Волхв в поход позвал, поманил добычей. Сказал, что места тут необыкновенно богатые. И впрямь, не обманул. Вот бы поселиться здесь! Так думал Локош, так думали и остальные.

— Землю возьмем, где захотим, — владыка широко повел рукой, словно угадав их мысли. — Князь Кий в том клятву на мече принес. Если в бою покажем себя, то любые дома, пашни и скот наши. Только ткни пальцем, все твое будет.

— О-ох! — обрадовались родовичи.

Им уйти из нищих земель за счастье, и даже собираться не нужно. Голому собраться — только подпоясаться. Баб и детей привел, вот тебе и новый дом. А жито — вот оно, посеяно уже. Только собрать успей весной. А на следующий день они увидели это…

— Батя! — Локош ткнул локтем отца. — Глянь, диво какое!

Но батя молчал, подавленный невиданным зрелищем. Каменная громада Новгорода поднималась ввысь на двадцать локтей, хмуро глядя на окрестности бойницами квадратных башен. На стенах стража в железных шеломах ходит. Да… Не взять такую твердыню нипочем. Тут ведь и франки зубы обломали, чего уж о нищих лесовиках говорить. И даже пригороды Новгорода были сейчас пусты. Множество изб горожан победнее, амбаров, сараев и прочего сгорит в одночасье, только поднеси факел. Не найдет тут приюта осаждающая армия.

— Я думал, что наш Потлустим (1) большой град, а он словно мышонок супротив медведя. — завистливо протянул парень. — Да как Новгород вообще взять-то можно?

— Это, Локош, не твоего ума дело, — хмуро ответил батя, отворачиваясь от города. — И не моего. Нам велели разведать тут все, и мы разведали. Осталось только вызнать, где сейчас легион стоит, а дальше пусть князь Кий и владыки думают. Наше дело копьем бить да дротик бросать.

Легион нашелся тут же, в миле от города. Он из своего лагеря и не думал никуда уходить. Ровные ряды казарм, окруженные частоколом, кузня, откуда доносился веселый перезвон молотов и конское ржание. Тут кипела жизнь, а воины за частоколом отрабатывали перестроения и работу со щитом. Локош слышал, что княжьих мужей гоняют как рабов. Не то, что у данов, где конунг пирует со своей дружиной в Медовом чертоге.

— Уходим за Дунай, — сказал владыка вечером, когда малые отряды, рассыпавшиеся по окрестностям, снова собрались вместе. — Мы тут вызнали все, что надо. С войском сюда вернемся.

Они ушли спокойно, не тревожимые никем. И даже засеки, откуда Локош то и дело чуял внимательный взгляд, в этот раз молчали. Ни одна стрела не вылетела. Впрочем, они к ним и не подходили близко. Дураков нет.

Вечером, уже в дулебских землях, лютичи расслабились. Устроились в ближней веси, поели сытно, почесали языками у костра да легли спать в сарае. Дулебы, оказывается, тоже живут богато. А Локош остался на посту, его смена первая. Он смотрел на луну и мечтал, как возьмет себе здесь надел, хороший дом и девку пригожую из местных. И скотину! А потом он не помнит ничего. Только вспышку в голове, затхлую темноту мешка на голове и тряску конского шага…

— Вот этот? — на Локоша смотрел муж лет сорока, сухой, крепкий и быстрый, словно рысь.

Глаза его были мертвы и равнодушны до того, что парня даже мороз по коже продрал. А ведь он знал, кто это. Черный кафтан с золотыми пуговицами, украшенными волчьей головой, только один человек носил — Варта, зверь лютый, княжий каратель, командир роты егерей. Сколько его воины упрямых владык и старейшин извели! И не сосчитать. А сколько волхвов без следа пропало! Вартой в северных землях непослушных детей пугали, словно нечистью какой или братьями Горанычами, коих страшнее любой нечисти считали. Не понять даже, кто из них хуже. Но братьев Локош никогда не видел, а Варта — вот он, перед ним сидит.

— На дыбу его взденьте! — бросил Варта, и Локош сомлел от ужаса.

— Н-не надо, дяденька! — заскулил он. — Не надо на дыбу! Я все расскажу!

— Конечно, ты все расскажешь, — удивленно посмотрел на него Варта. — Но сначала придется на дыбе повисеть и с кнутом познакомиться. А то вдруг ты подумаешь, что мы тут шутим с тобой.

Дальше парня накрыла багровая пелена бесконечной боли. Пятого удара кнута он не выдержал и потерял сознание. Только где-то вдалеке недовольный голос услышал.

— Не перестарайся, дурень лободырный! Полспины до мяса ободрал! Чего разошелся? Смотри, он сомлел уже!

— Да он вроде крепкий на вид, боярин, — извиняющимся тоном говорил кто-то. — Зря кнут взял, конечно. Ему и палок хватило бы…

— Эй, спящая красавица! — Варта поднял подбородок Локоша. — Говори, сколько вас? Где стоите? Какие владыки идут? Конница есть ли? Пехота в доспехе?

— Конницы не видел, доспехи у владык только, — захлебываясь, начал рассказывать Локош. — Словене одни…

Он рассказывал все, что знал, все, что видел и даже то, о чем только догадывался. И он не понимал, зачем его били раз за разом, повторяя одни и те же вопросы. А потом он снова потерял сознание, а когда очнулся, то услышал голос проклятого карателя.

— Ну вроде все, можно с легатом говорить. Странно это все, конечно… очень странно…

— С этим что делать, боярин? — послышался угодливый голос.

— Не надобен более, добей и зарой поглубже, чтобы лисы не растащили…

Локош увидел палача, что достал нож и пошел к нему. Ужас, боль, темнота, смерть.

***

Лагерь легиона был построен надежно и крепко, как и все вокруг. Пять тысяч человек здесь живет как-никак. Огромное хозяйство скрылось за частоколом с башнями, который сам по себе был неплохой крепостью и даже срублен на крутом холме со рвом. Стоянки римских легионов — это небольшие города. Вот баварская Ратисбона (2) — это именно такая стоянка и есть. И стены там еще старые императоры строили. Здесь же, у Новгорода, все сделано с нуля. Длинные казармы, в каждой из которых жила полная сотня, выстроены ровными рядами. Тут же стоят и амбары для зерна, которого уходила прорва каждый день. Для его разгрузки даже пристань сделали.

Кузни, мастерские оружейников и шорников, портной, кухня с кашеварами и склады с воинским припасом — огромное хозяйство, которым ведал бесценный и на войне, и в мирной жизни зам по тылу. Это его забота, чтобы воины одеты, обуты и накормлены были, потому как если воин голодный, босой и оборванный, то не воин это, а разбойник с большой дороги. Так покойный государь Само говорил. В центре лагеря стоял терем легата — простой, рубленый в лапу, под соломенной крышей. Рядом с ним скучал часовой, а внутри него шло совещание…

— Что-то не пойму я, пан Мстиша, — Варта устало потер виски пальцами. — Третьего варнака подряд пытаем, и все говорят одно и то же. Ни конницы у князя Кия, ни пехоты тяжелой. Сам он за рекой стоит, в дне пути. Да с кем он на тебя идти-то собрался? И куда три сотни мораван дел?

— Да словен толпу собрал, вот и идет, — пожал широченными плечами легат. — Если тысяч десять притащит сюда, нам тут и без конницы весело будет.

Общаться с легатом Варте было невероятно тяжело. Не сошлись они, и все тут. Мстиша Добранович, сын покойного боярина, соратника самого государя, разговаривал с командиром егерей отрывисто и резко, словно нехотя. Сам он, хоть и получил звание полковника, боярской шапки удостоен не был, а потому на майора Тайного Приказа поглядывал волком. Завидовал он ему люто.

— Ну, допустим, — задумчиво протянул Варта и откинулся на бревенчатую стену штабного терема. — Мы не знаем, сколько их, да и сам Кий не знает. Все, что я вызнать смог, это то, что их либо много, либо туча. Ну, названия племен еще. Лесовики же дремучие, они до дюжины считают. Знаем мы только то, что придут они вот-вот и стоят совсем близко.

— Придут сюда, тогда и встретим, — кивнул Мстиша.

— Я тебе советую… — начал было Варта, но тут его прервали.

— А ты мне не советуй, майор! — получил он ответ. — Ты дело свое делай. Худороден ты советы раздавать.

— Ты, полковник, забыл, — начал наливаться дурной злостью Варта, — что местничество в бою смертью карается? Ну, давай, заикнись еще про род свой. А я в военное время — начальник армейской разведки, поэтому слушать тебе меня все равно придется. И не забывай, что звание мое по Тайному Приказу числится, а оно повыше армейского.

— Я воин, а ты палач, — вызверился легат. — Что ты понимаешь в войне! Без тебя разберемся, пес!

— Ну пес, — усмехнулся Варта. — Только пес государев. Я его врагов зубами рву, а не чести себе по отцовским заслугам требую. Хочешь боярскую шапку — так заслужи. А сейчас слушай меня, пока я добрый. У Кия что-то в рукаве есть. Он непрост. Не пойдет он с одним мясом на копья легиона. Для него первое поражение — оно же последнее. Зима скоро. Воинство его по весям разбежится или начнет его же земли разорять.

— Сам знаю, — внезапно успокоился Мстиша и сел за дощатый стол, сжав кулаки. — А про Кия мне говорить не нужно. Сколько раз его в деле видел. Если мы его здесь не удержим, он засеки прорвет и пойдет дальше, до самого Солеграда…

— Пан полковник! — в терем зашел воин и ударил кулаком в грудь. Он протянул кусок бумаги. — С сигнальной башни сообщение пришло.

— Давай! — нетерпеливо вырвал бумажку Мстиша. — Вот тебе и ответ, майор. Кий свою конницу отправил степь смирить. И она уже возвращается назад. Надрал его побратим Юрук задницу ханам… Если к нашему князю на соединение придут тысячи три кочагиров и два эскадрона мораван, легиону конец. Нужно будет в Новгороде запираться и сидеть. В поле нас размажут просто. Надо их по одному бить.

— Да почему же мне неспокойно так? — прошептал Варта и снова обхватил голову руками. — Скажи, полковник, ты не то решил Дунай перейти?

— Конечно, — решительно кивнул тот. — Словен разгоним, а потом всадников встретим. Если они вместе против нас встанут, мы и двух часов не продержимся. У меня воевал от силы один из трех.

— Не ходи никуда! — Варта пристально посмотрел на Мстишу. — Тут что-то не так.

— Да что не так? — взорвался легат. — Что ты несешь, пес? Конница по левому берегу из Моравии идет. Сюда неспешным шагом неделя пути. А потом — все! Понимаешь ты? Все! Нас, как орех раздавят! Или запрут в Новгороде и пойдут до Солеграда! Там, за засеками тысячи семей прячутся! Весь скот! Зерно! Я тут зачем поставлен? Людей защищать? Вот я и защищаю как могу!

— Не спеши! — попросил его Варта. — Легионы из Дакии и Иллирии к столице идут. Ополчение из Силезии и верные роды обров тоже. Не делай этого! Поднимем хорутан, уведем в лес скот и баб с детьми. Отсидимся…

— Я воин, — отчеканил Мстиша. — Я отсиживаться не стану. Если можно врага разбить, я его разобью.

— Морана, высшая справедливость, — прошептал Варта. — Да, я не воин, я всего лишь твой пес. Молю, сделай так, как он говорит. И вроде все правильно, но почему так неспокойно у меня на душе?

1 Потлустим — один из городов племени глинян. В настоящее время — г. Путлиц, федеральная земля Бранденбург.

2 Ратисбона — современный Регенсбург.

Глава 10

Армия Кия встала у Дуная там, где река была шириной в сотню шагов, не больше. Он пустил вперед словенское ополчение Севера — сербов, худичей, нелетичей, лужичан, далеменцев и охочих людей из других племен, что хотели пограбить зажиточных хорутан, живущих за рекой, и богатейший торговый город. Первый Германский тоже расположился в окрестностях Новгорода, и он, как точно знал Кий, не воевал уже очень давно. Баварская граница — самая спокойная. Разбойных графов еще король Гарибальд извел, а его сын Теодон и вовсе резался исключительно на юге, с альпийскими герцогствами лангобардов. На кой-ему с собственном тестем воевать? Вот так и вышло, что первый Германский, несмотря на героическое прошлое, был обучен на славу, но бился по-настоящему редко. Да и не война это была, а так, несколько мелких стычек на севере, куда посылали отдельные тагмы для усмирения восставших родов. Все ветераны, прошедшие битвы с франками и лангобардами, давным-давно вышли в отставку, а те, кто служил сейчас, в большом сражении не участвовал никогда. Да и легат Мстиша Добранович побывал всего лишь в одном серьезном походе…

— Вот тут-то все и случится, — оскалился Кий, когда осмотрел поле в четырех милях севернее Новгорода.

Он исходил его вдоль и поперек, заглянув под каждый куст на опушке леса, что окружал полукольцом огромную поляну. Туда вела широкая просека, и это место подходило как нельзя лучше для того, что затеял князь. Выйти с родовым ополчением против обученного войска — нечего и думать, верное самоубийство. Но если разыграть комбинацию, то все перспективы получались весьма и весьма неплохими.

— Хм… гамбит, — улыбнулся он в густые усы. — Мы разыграем небольшой гамбит. Мстиша, я тебя хорошо знаю. Сколько раз на штабных играх с тобой бились. Ты вояка умелый, но хитрец невеликий. Мыслишь ты… как это отец говорил… шаблонно, вот! Будешь делать так, как в тебя вколотили за эти годы. Так и в меня, дружок, то же самое вколачивали. В той же Сотне, что и в тебя. И придурков, которые ничего не видели и ничего не знают, я к тебе немало послал. Очень надеюсь, что ты их допросил уже. Не совсем же ты тупой…

***

На следующее утро разведка легиона углядела множество небольших отрядов словен, которые лезли через Дунай с дулебской стороны. Мелкие шайки до сотни бойцов в каждой рассыпались по окрестностям, рассчитывая поживиться. Но тут оказалось пусто. Люди ушли, скот увели с собой, а зерно вывезли рекой. В ямах, обожженных огнем и обмазанных глиной, вместо зерна налетчики пару раз находили с превеликим мастерством выточенный мужской корень в полной боевой готовности. Издевались так проклятые хорутане над пришельцами. Хотя… хорутан в этих землях и половины не было. Гнали ведь сюда всех подряд. От римлян из Дакии до ляхов. Но за целое поколение переженились люди, перемешались и имя хорутанского племени приняли. Потому как почетно оно. Весь Золотой Род — плоть от плоти этого племени. И потому жили хорутане не в пример богаче, чем даже дулебы и чехи. Да и как иначе, если у всех бояр тут родня имеется, ближняя и дальняя. В префектуру Норик и коней, и скот без счета пригнали, и косы новые тоже сначала сюда пошли, и хомуты, и жатки… Тут крестьянские артели зажиточные, а самые крепкие парни в гвардию идут, чтобы государя охранять.

Мстиша Добранович был доволен. Несколько мелких шаек он разбил с ходу, очистил правый берег и начал готовить переправу. И, совершено логично, сделал он это ровно там, где Дунай был узок до того, что можно умелой рукой копье перебросить. Таких мест на Дунае несколько. Он у Новгорода узок и маловоден, а становится великим, лишь приняв в себя воды Инна и Ильца. Хоть и служил здесь Мстиша который год, а привыкнуть к завораживающей, колдовской красоте этого места не мог никак. Три реки плавно несли, не смешиваясь, свои разноцветные струи, вгоняя в оторопь язычников, которые почитали это место священным.

Первые плоты ткнулись в правый берег, и сотня авангарда построилась, сомкнув щиты и бдительно поглядывая по сторонам. Войско на переправе всегда уязвимо — это любой новик, отслуживший месяц, знает. А уж опытный служака — тем паче. Переправить легион — это не шутка. Не один день можно потратить, ежели без понятия это делать. Вода ведь ледяная, месяц листопад на дворе, не лето. Но Мстиша Добранович свое дело знал, а потому к полудню почти все воины уже стояли на дулебском берегу, подтягивая ремни перед маршем.

— Вороги! К оружию! — заорали разведчики в секретах, и легион спешно собрался в шеренги, выставив вперед щиты и копья. И, как оказалось, вовремя. Густо полетели дротики и стрелы, и привычным движением, вбитым на сотнях тренировок, воины опустили головы вниз, встречая смертельный дождь железом шлемов. Костяные и деревянные жала упали сверху злыми осами и загрохотали, почти не причиняя вреда. Спереди пехотинца щит защищает, а сзади широкие поля железной шляпы закрывают шею. Надо всех богов сразу разгневать, чтобы в таком строю от дрянной словенской стрелы сгинуть. Даже раненых было немного, а убитых и вовсе по пальцам пересчитать. Только те, кому жилу на шее острая кость перебила, или уж слишком глубоко в глаз наконечник дротика вошел. Слабые луки лесовиков против пехотного строя — ничто. Пойти еще попади в щель между верхним краем солдатского щита-скутума и шлемом.

Воины сыпались с плотов и занимали место в строю. Страшно было многим, но дело-то привычное. Они сами свою судьбу выбрали, в армию никто палкой не гонит. Наоборот даже, отгоняют желающих. Из леса выскочила волна словен с дротиками и копьями. В двадцати шагах от первой шеренги дротики с жутким шелестом взвились вверх и упали на воинов, собрав свою жатву. Погибло немного, и их места тут же заняли товарищи, стоявшие сзади. Только шевельнулся строй, и вот он снова монолитен, как скала. Первая волна накатилась на него, ударив в копья, и увязла, придавленная тысячами, что шли сзади. В душной, густой толчее порой и руку нельзя поднять. И люди, хрипящие на копьях, иногда так и оставались висеть на них, потому что падать было просто некуда. А случалось и так, что в тесной давке воин бил в спину своего же товарища, и ничего поделать с этим не мог. Иногда и соратников его убивало, и он так и стоял, будучи сжатым с боков мертвецами.

— Плюмбаты! — заорали сотники, и воины задних шеренг вытащили короткие, в две ладони стрелы, что крепились изнутри к щиту. Их метали, подбросив вверх, и они, имея свинцовый шарик у острия, разворачивались в небе и пикировали к земле, пробивая насквозь черепа, кроша ключицы и плечевые суставы. Жуткая вещь «марсова колючка» и, случалось, что бой заканчивался даже не начавшись, потому что пятую часть вражеского войска выкашивало еще до первой сшибки. Заорали бездоспешные словене, ведь у многих даже простых щитов не было, с одними копьями воевали. Злой дождь принес смерть с неба, на четыре пальца входя в беззащитную плоть. Кое-кому прибило к земле стопу, и он пытался вырвать стрелу из ноги, но тщетно. Широкие лопасти расходились в стороны так, что проще рыбе острогу из тела вытащить. Такие воины тут же падали на землю, сбитые товарищами, и затаптывались насмерть. А потом легион делал шаг вперед, добивая воющих словен, что не могли теперь убежать.

Получасовой бой усеял берег Дуная множеством тел. Пара сотен убита, да еще столько же покалечено. Словене отхлынули и побежали, таща на себе раненых. А ровный строй легиона шагал за ними, выбивая стрелами и копьями отстающих. Солдаты добрались до опушки леса, что рос в полумиле от берега, и остановились.

— Тут передовой отряд был, пан полковник, а князь Кий с войском дальше стоит, — к легату подскочил сотник, который только что закончил допрос пленного. — С ним словенские владыки и наши бояре-предатели.Я то место хорошо знаю, удобное оно для битвы.

— Легион, в колонну по четыре стройся! Погоним деревенщину! — крикнул легат и воины, в крови которых все еще кипел огонь победы, весело галдя, начали собираться в десятки и сотни.

***

Целая толпа знати окружала князя Кия, который сидел на коне, облаченный в пурпурный плащ. Владыки словен, бояре-перебежчики из чехов, дулебов, хорватов и мораван, побратим Юрук, хан кочагиров, и четверо братьев Аратичей со своими нукерами. Двое старших были от жены-словенки, а младшие — сыновья Эрдене, степнячки, ханской дочери. Братья поглядывали друг на друга ревниво, но не ссорились. Это в Моравии они соперники, но тут стояли друг за друга горой. Кучка данов расположилась рядом, а их конунг притягивал к себе недоуменные взгляды всей знати. Ее отец — легенда в словенских землях, о нем песни и сказки складывают. И когда Кий объяснил, что дочь Сигурда — валькирия, которой сама Богиня судьбу воительницы предсказала, то все сразу успокоились. Авторитет Людмилы с таких вопросах был непререкаем. Подумаешь, девка с мечом. У авар иные бабы не хуже мужей из луков бьют, и никого это не удивляет. А кто еще кочевье отстоит, когда всадники уходят в набег? Обычное дело.

— Зачем мои воины прятались, словно трусливые трэлли? — недовольно спросила Гудрун. — Что ты задумал, конунг Кий? Почему ничего не говоришь нам? Разве мы не служим тебе?

— Я просто хочу победить, — пожал князь могучими плечами. — Один китайский мудрец сказал: «Пусть планы твои пребывают во тьме, непроницаемые, словно ночь, так, чтобы, когда ты двинешь свои силы, они обрушились подобно молнии». Выйти в поле против легиона — это потерять войско. У меня доброй пехоты — только твои даны. Я послал за Дунай тех, кто не видел вас. Будь уверена, несколько этих олухов уже поймали егеря и поджарили им пятки. Мстиша думает, что тут его ждут одни словене. И его уже ведут сюда, как быка на убой.

— А конница? — удивленно посмотрела на него Гудрун.

— Всадники стоят в миле отсюда. Легат думает, что они еще в Моравии, — пояснил Кий. — Я приказал захватить одну сигнальную башню на правом берегу и передать ложное сообщение. Они, конечно, скоро узнают об этом, но будет уже поздно.

Дочь Сигурда усмехнулась, обнажив крупные и желтоватые, как у лошади, зубы, и Кий отвел в глаза в сторону. Он внезапно понял, почему валькирии девственны. Да она же страшна, как знатный обрин, а своей секирой может развалить воина до пупа. И кто в здравом уме такую бабу захочет? А если по пьяному делу попробовать? — проснулся в нем мужской азарт.

— Чур меня! — сказал он негромко, а потом добавил. — Тебе, конунг Гудрун Сигурддоттер выпадет самый почетный жребий. И если ты справишься, я при всех признаю тебя достойной славы твоего отца.

Гудрун молча склонила голову. Именно об этом она всегда и мечтала: быть принятой воинами как равная. Кий тонко уловил ее надежды и умело сыграл на них. Он заулыбался в усы и вспомнил песенку, что пел ему в детстве отец.

На хвастуна не нужен нож,

Ему немножко подпоёшь

И делай с ним, что хошь.

— Воистину, как легко управлять тщеславными глупцами, — буркнул он. — Девка хочет славы и готова сложить ради этого свою тупую башку. Да пожалуйста! А вдруг у нее получится! Кстати… Может, все-таки попробовать? Нет! Я столько не выпью!

***

Марш легиона — штука непростая, и учат этому не один год. Впереди идет разведка, а позади — отряды прикрытия. Потому что растягивается такое войско на целую милю, а если с обозами, то и больше. И даже в таких случаях бывают эпические провалы, как например, битва в Тевтобургском лесу, где римляне потеряли три полных легиона со вспомогательными войсками. Этот случай проходят на командирских курсах, и Мстиша, который дураком отнюдь не был, знал о нем прекрасно. Именно поэтому разведчики тщательно проверяли все кусты, осматривали деревья, не надрублены ли, чтобы завалить дорогу, а щиты у воинов могли быть переброшены на руку в мгновение ока. Легион шел с опаской. Он прощупывал путь, выбрасывая вперед щупальца конных разъездов.

Вот они и на месте. Впереди клубилось огромное войско. Тысяч восемь, а то и все десять словен. Не сказать, что легат Мстиша испугался, но в такую толпу словене до сих пор никогда не собирались. Полуголое воинство, где доспех носил едва лишь один из пятидесяти, сильным противником не было. И воевали словене одинаково. Сначала бросаются вперед, оглушая жуткими воплями, засыпают тучей стрел и дротиков, а после нескольких неудачных натисков обращаются в бегство. В притворное бегство, как правило. Могли и добычу бросить, чтобы в тот момент, когда настигающий враг, обуянный жадностью, начнет грабеж, снова напасть на него. Словене не любили затяжных полевых боев и никогда не ввязывались в них. Они гарантированно проигрывали в них германской пехоте, намертво спаянной строем и дисциплиной. Но что толку от дисциплины, если армия может зайти в лес и не выйти оттуда, перебитая из засад. Вот к такому сражению Мстиша и готовился. Он увидел князя Кия, который в пурпурном плаще проскакал вдоль войска, подняв руку. А потом мятежник подъехал и к ним.

— Воины! Я Кий Самославич, князь из Золотого рода! Я воюю за правое дело! За наследство, что мне от отца положено! Переходи ко мне, и тогда, после моей победы я каждому выдам по пятьдесят рублей награды!

Воины сжали зубы, но молчали! Пятьдесят рублей! Сдуреть можно!

— Проваливай, изменник! — выехал вперед Мстиша. — Мы присягу не рушим!

— Сразись со мной, если не трус! — глумливо крикнул Кий.

— По уставу не положено, а то сам не знаешь, — сплюнул Мстиша и занял место позади войска, окруженный трубачами, барабанщиками, вестовыми и охраной. Легат скомандовал. — Лучники! Бей!

Это последние слова, которые обычно слышны на поле боя. После этого команды подаются ревом труб и грохотом барабанов. Ничего другого не услыхать в криках и звоне оружия. И даже десятнику порой непросто достучаться до своего бойца, залитого до бровей яростью и воинским куражом.

Все пошло именно так, как и ожидал легат Мстиша. Туда дротиков и стрел, а потом первый натиск. Ударили — отбежали. Ударили-отбежали. Снова залп дротиков, а в ответ — туча стрел и плюмбат, которые скосили сотню врагов в первые же минуты. Словене собрались и ударили снова, а легион увяз в плотной сече, не ожидая беды. А она уже набирала ход, не спеша горячить коней. Тяжелые всадники! Они прятались неподалеку, ожидая своего часа. А как только получили сигнал, то вышли на простор. Поначалу они шли шагом, потом рысью, и лишь затем, подойдя на бросок копья, перешли в галоп. Три сотни мораванских клибанариев, краса и гордость Словении, ударили в правый фланг легиона и смяли его. А Мстиша, который уже ничего не успевал сделать, заорал трубачам.

— Каре! Каре!

Хриплый рев раздался над полем, и легион, отбиваясь от наседающих словен и всадников, начал пятиться назад, чтобы собрать квадрат, ощетинившийся в стороны копьями. Раненых тащили в центр, а строй, как и бывает при внезапных перестроениях, потерял свою монолитность и зазиял прорехами. Это же не учения, это настоящий бой.

— Гудрун! — заорал Кий. — Твой выход!

Отряды данов с ревом бросились вперед, разрывая проход между сотнями, что еще не успели сомкнуть строй. Не делали так германцы, глупость это и ребячество. Они никогда не бегали, они шли плотными шеренгами, сомкнув чешую щитов и выставив копья. Но сегодня все получилось. Солдаты оторопели, увидев, как на них несется воющая, словно дикий зверь, девка исполинского роста, которая сходу отрубила наконечники выставленных в ее сторону копий и ударила ближнего воина огромным сапогом прямо в грудь. Тот упал, а она разбила ему голову и заревела торжествующе. Жидкий строй, который пытался в этом месте собрать угол каре, развалился, а в прорыв ринулась свежая пехота данов, которая пробивалась прямо к центру.

— Да что это за тварь? — удивился Мстиша, который потащил меч из ножен. Он заорал. — Сомкнуть строй!

Легион худо-бедно собирался в непроходимый для тяжелой конницы квадрат, да только из-за леса показалась аварские лучники во главе с ханом Юруком. Всадники закружили, заливая тучей стрел пехотный строй, и воинам из легиона стало туго. Одно дело пересидеть такую атаку, укрывшись щитом, а совсем другое — биться под градом острых жал. Воины начали валиться наземь десятками…

А в центре каре бились даны. Гудрун Сигурддоттер отбросила сломанный меч и изрубленный в щепки щит, подхватила с земли двуручную секиру и кинулась туда, где увидела всадника в алом плаще и в шлеме с высоким плюмажем. Два десятка самых знатных воинов, закованных в доспех, шли рядом с ней, прорубая широкую просеку. Уже пали все трубачи и барабанщики, а знаменосец воткнул в землю древко легионного знамени и бился рядом, не подпуская к нему врага. Гудрун сделала финт топором, пропустила удар в закованную железом грудь и незатейливо ткнула лезвием в лицо, словно копьем. Знаменосец упал, обливаясь кровью, а следующий удар развалил напополам его плечо.

— Есть! — заорала Гудрун, схватив древко. — Их знамя у нас! Держи его! — сказала она дану, стоявшему рядом, перехватила топор поудобнее и ринулась на воина в алом плаще.

Мстиша бился с тремя сразу, и одного убил. Пока его спасал только добрый доспех, который принял на себя десяток ударов. Знамя! — билась в голове единственная мысль. — Не приведи святой Георгий, если знамя потеряем! Позор какой! Огромная девка со слипшимися от пота рыжеватыми волосами бесновалась с двуручной секирой, размахивая ей, словно прутиком. На его глазах она зарубила знаменосца, воина, образцово отслужившего почти пятнадцать лет, и теперь искала новую жертву.

— Ты кто такая, ведьма? — крикнул ей Мстиша. — Иди-ка сюда, страшненькая! Я тебя приголублю!

— Я Гудрун Сигурддоттер! — оскалилась та в жуткой ухмылке. — Я валькирия, дева Одина!

— О! — понятливо кивнул Мстиша. — Ясное дело, что ты дева. Да кто на тебя позарится, чучело ты огородное!

— Ты будешь умирать долго! –многозначительно пообещала Гудрун, сплюнула на сухую землю и перехватила топор поудобнее. — Ну, иди сюда, малыш, покажи, какой ты храбрый.

Первый удар топора разнес щит легата, а от выпада меча девушка просто уклонилась. Ее руки были длиннее и, как с удивлением заметил легат, она оказалась отчаянной до безумия. Впрочем, баба есть баба. И стать не та, и умения воинского немного. Просто здоровенная и свирепая как волчица дурында. Может, она у себя там привыкла босяков бить, но против него ей не выстоять. Мстиша рубакой был отменным, а потому умело загонял ее веерными ударами, от которых девка едва уходила. Он уже видел в ее глазах тень страха, а значит, осталось немного. Только раненая нога мешала легату. Она начала неметь ниже колена, а он и не заметил, когда в горячке боя пропустил удар. Это случилось еще до нее. Железо меча и секиры столкнулись пару раз, выщербив лезвия, а потом Гудрун отпрыгнула на пару шагов в сторону, гибким кошачьим движением подняла с земли чей-то шлем и бросила его, попав прямо в лицо Мстише. Ей хватило секундной заминки, и через мгновение командующий легионом лежал на земле, зажимая культю ноги, отрубленной чуть ниже колена.

— Не позарятся, говоришь, — со змеиной улыбкой на губах произнесла она. — Да мне и не нужен никто. Нет достойных, слабаки одни вокруг. Девой в Валхаллу уйду и там найду себе храбреца по сердцу. Из тех, о ком саги сложили.

Гудрун обошла Мстишу по кругу, посмотрела критически, а потом еще раз ударила его топором, отрубив левую кисть. Мстиша упал навзничь и закрыл глаза. У него не осталось больше сил бороться, а жизнь покидала его вместе с кровью, что толчками била на жухлую осеннюю траву.

Кий, который вытер окровавленный меч, подъехал к хану кочагиров Юруку и похлопал его по плечу. Тот все сделал как надо. Легион, потерявший свое знамя, почти всех командиров и половину личного состава, истекая кровью, отходил к лесу. Воины сбились в малые каре, по сотням и полусотням, а потому шанс уцелеть у них все еще оставался.

— Нет, Мстиша, ты был небезнадежен, — милостиво сказал Кий, оглядывая поле боя, усеянное телами. — Вон как воинов хорошо выучил. Да только не тебе со мной тягаться. А, кстати, где же наш легат? — говорил князь сам себе, объезжая на коне разбросанные тут и там тела. — А вот он! Рука отрублена, нога… Кто же это у нас такой свирепый? Я, кажется, догадался! Интересно, как это у нашей доброй служанки Литы такая дочь выросла? Наверное, вся в папу пошла…

— Куда пойдем теперь, конунг? — Гудрун с окровавленной секирой на плече стояла рядом и протягивала ему легионное знамя.

— На Новгород, Гудрун, — ответил Кий. — Надо взять его до холодов. Тогда у нас будет крыша над головой, соль, серебро и железо. И много зерна. А весной мы возьмем Братиславу.

— Почему мы не пошли туда сразу? — удивилась Гудрун.

— Оставить в тылу целый легион, сестрицу Умилу с ее баварами и все племя хорутан? — поморщился Кий. — Это плохая идея. Они точно ударили бы нам в спину. И я очень надеюсь, что Солеград мне сдадут добром, когда поймут, что я побеждаю. Там лежат горы золота. Я найму конницу в Италии, и тогда мне будет не страшно войско братца Берислава. Я его в порошок сотру.

Глава 11

Сентябрь 658 года. Константинополь.

Коста в родном городе не был уже года три. Все дела и заботы не отпускали. Чересчур уж важен его пост, чтобы выпустить хоть на минуту нити паутины из пальцев. Но сейчас ситуация слишком тяжела: восстал Север и вот-вот перейдет в наступление. А он отправится в Константинополь, чтобы осмотреться на месте. Уж больно противоречивы донесения его агентов, и они не слишком стыкуются с донесениями купцов, которые только что прибыли с Сицилии. Тамошний префект и не думал набирать целую меру, двухтысячный полк, у него и денег таких не было. Не было и такой нужды, если уж говорить откровенно. А это значит, что пока они пытаются водить за нос разведку Константинополя, та водит их за нос сама. А ведь государь не появляется в Александрии, делая вид, что инспектирует отдаленные провинции. Они спровоцировали императора Владимира и его мать, дразня их беззащитностью Африки, а сами скрытно перебросили в Карфаген большую часть Александрийского флота. Они пустили слух, что флот пошел в Красное море, топить мусульманских и аксумских пиратов. В голове Косты бил набат. Он бросил все и отправился в дорогу, без церемоний конфискуя коней на почтовых станциях. Двухмесячный для обычного каравана путь был проделан за три недели. Коста же, который считал, что неплохо освоился с лошадьми за последние годы, понял, что очень сильно переоценил свои силы. У ворот Константинополя он просто свалился мешком и нанял носилки. Идти он больше не мог.

Тут работало несколько верных людей, но все они не годились в подметки ни ему самому, ни покойному Михе, ни даже Либерию, окопавшемуся в канцелярии августа. Так, пехота, которая собирала слухи по рынкам, портам и харчевням. И даже этих людей ему приходилось прятать от государыни Марии, ведь еще недавно империя считалась единой, а она, как-никак, жена правящего василевса и член Малого Совета. М-да, если бы можно было поцеловать самого себя в зад, Коста именно так бы сейчас и поступил. Он немало рисковал, готовя параллельную сеть своих шпионов, хотя даже предположить не мог, что государь погибнет вот так… Тогда он просто доверился своему чутью.

Что-то в глубине души кричало, что все идет неправильно. Уж слишком самобытна, богата и сильна была Восточная империя, чтобы покориться вот так просто лесному дикарю. Да и в культурном плане Северу весьма далеко до Константинополя. Тончайшая амальгама из грамотных людей, созданная невероятными усилиями императора и патриарха, была едва видна в море варваров, коим и являлась на самом деле Словения. Столетия пройдут, пока она станет похожа на Восток с его тысячелетней культурой. Ну а раз так, то и разлад мог пойти в любой момент. Именно этого и опасался Коста, когда аккуратно, не дыша, создавал сеть агентов здесь. И никто из них, кроме него самого, про Либерия не знал.

Пан полковник любил эту харчевню, хотя старый хозяин давно уж умер, передав дело двум сыновьям. Те выросли на кухне, а потому суп из бычьих хвостов был по-прежнему вкусен, да и омлет-сфунгато, любимый всеми ромеями без исключения, оставался весьма неплох. Не бесподобен, как у отца, а именно неплох. Коста, которого в свое время посвятил в тонкости приготовления этого блюда сам сиятельный Стефан, отдал распоряжения повару, и тот удалился, почтительно раскланиваясь. Тот набор специй, что назвал посетитель, и порядок их применения стал для него откровением. А еще гость настоял, чтобы ломтики свинины повар клал на сковороду только тогда, когда масло раскалится. Оно обожжет нежную мякоть и коркой запечатает сок внутри, оставив ее необыкновенно сочной. Гость также потребовал, чтобы повар положил чеснок в самом конце, предварительно тщательно раздавив его боковиной ножа. Иначе он будет горчить. Этот клиент — истинный знаток, и повар был счастлив готовить для него. Это ведь не грубые лавочники, которые бросают в свои утробы все, что ни дай.

— Господин, вы хотели меня видеть? — евнух пришел в харчевню на Бычьем форуме, где Коста сидел за дощатой перегородкой и наблюдал, как по разделочной доске летает нож, мелко кроша зелень и овощи. — Какой-то мальчишка передал, что меня ждут здесь.

— Хотел, — хмуро кивнул Коста. Его агент изрядно раздобрел и приоделся. Шелковая туника обтягивала выпятившийся вперед живот, а расшитый талар был новым и весьма недешевым. Пан полковник даже расстроился. Его агент оказался не слишком умен и не внял увещеваниям. Он явно жил на широкую ногу.

— Скажи, Либерий, — спросил Коста, — что происходит сейчас в канцелярии?

— Не знаю, господин, — развел руками евнух. — Я только что приехал из Афин. Меня посылали туда в свите протоспафария Сергия. Наверное, просто для придания пышности, потому что я там не делал совершенно ничего. Да и Афины — жуткое захолустье. Нищий город, окруженный варварами.

— А ты уверен, что тебя не раскрыли? — задал новый вопрос Коста.

— Конечно, уверен, господин, — удивленно кивнул тот. — Ведь иначе я бы уже висел на дыбе и рассказывал все, что знаю.

— Это совершенно необязательно, — поморщился Коста. — С тобой могут играть. Давать тебе ложные сведения, чтобы ты передал их мне.

— Ну, не знаю, — развел руками евнух. — Господин протоасикрит весьма благоволит мне в последнее время. После поездки в Афины он даже удостоил меня чести инспектировать финансы фемы Армениака. Это очень серьезное задание. Я отплываю завтра же.

— Что-о? — Коста пристально посмотрел на своего агента. — Тебя отсылают из дворца в такую даль? Сейчас?

— Получается, так, — ответил евнух, а в глазах его плеснулся ужас понимания. — Да неужели, господин…

— Кто знает, что ты пошел сюда? — резко спросил Коста.

— Н-никто, — затряс головой Либерий.

— Выходим отсюда, — решительно сказал Коста. — Сначала ты, а я за тобой. Иди в район Космидий, что за стеной.

— Но…, но там может быть опасно, господин. Это плохой район, — недоуменно посмотрел на него евнух. — И зачем мне туда идти?

— Затем, — пояснил ему Коста, — что, если я не ошибся, у тебя всего два будущего. Первое: тебе не везет, и тебя казнят за измену после возвращения из Армении, и второе: тебе везет, ты добираешься до Братиславы и остаешься там навсегда.

— Я понял, — евнух проглотил тягучую слюну. — Когда мне уйти?

— Прямо сейчас, — жестко ответил Коста. — Я иду за тобой в полусотне шагов. Не спешить, не оглядываться, не заходить в подворотни. Выйдешь в Калигарийские ворота и пойдешь направо, до церкви святой Екатерины Египетской, а за ней повернешь налево в проулок, а потом первый поворот направо. Первый! Не второй и не третий! Все понял?

— Да, — поспешно закивал головой евнух и вышел.

Коста встал и двинулся к выходу. Но тут, как назло, повар поставил на стол омлет. И запах от него шел просто одуряющий.

— Куда же вы, господин? — повар посмотрел на него с немалой обидой. — Ваш сфунгато поспел!

— Прости, почтенный, — Коста бросил на стол целую силикву. — Не обижайся. Срочно зовут в лавку. Очень крупный заказ. Я приду завтра. Отдай мой сфунгато какому-нибудь бедняку, пусть он благословляет твою щедрость.

— Бедняку. Конечно, господин, — поклонился повар. Он дождался, когда чудной гость уйдет, и понес тарелку в каморку при кухне. Он взял ложку и сунул в рот первый кусок. — Ум-м-м! Бедняку такой омлет? Да черта с два! Это же лучшее, что я когда-либо готовил! Его ждут в лавке? Что еще за лавка? Странно, — бурчал повар, с аппетитом уминая свою же собственную стряпню, — он точно не торгует на Бычьем форуме, я бы его знал.

А Коста уже двигался по улице, плавно огибая прохожих и стараясь оставаться незаметным. Но это не помогло. Он не ошибся, все было скверно. Вели не только Либерия, вели и его самого, причем делали это довольно умело. Покойный государь многому научил здешний люд, и теперь Коста за это расплачивается. Соглядатаи работали в паре. Сначала его увидели в харчевне, а потом пара разделилась. Один пошел за Либерием, а другой остался ждать Косту. Только вот пан полковник своего так пока и не увидел. Он просто пару раз ощущал его взгляд на своем затылке. Шпион никогда не жил на улице, потому-то Коста и смог почуять его.

Константинополь огромен, а от Бычьего форума до Калигарийских ворот почти две мили. А это совсем немало, если идти приходится, рассекая толпы народу и не выпуская при этом из вида семенящего дворцового евнуха. Коста несколько раз терял своего подопечного, но каждый раз находил его снова, ведь путь был известен. Он вышел из ворот, низких и узких, без малейших признаков помпезности. Тут едва две телеги могли разъехаться, да и то, скорее всего, зацепились бы осями колес. Здесь, у залива, раскинулось небогатое предместье, которое не раз разоряли набеги склавинов и авар. В Космидии жили мастеровые, лавочники и моряки, которым не хватило денег и удачи поселиться за городской стеной в собственном каменном доме. Хотя, положа руку на сердце, здесь, на берегу залива Золотой Рог, жить куда лучше, чем в душном смраде шестиэтажной инсулы. Пан полковник повернул направо и пошел вдоль стены, мимо жилищ бедноты. Прилепившиеся друг к другу, словно пчелиные соты, они мало чем отличались от тысяч точно таких же по всему миру. Деревянный каркас, забитый глиной, без окон, под соломенной крышей, а чем дальше от ворот — тем хуже. Там и вовсе стоят лачуги, сплетенные из веток, обмазанные все той же глиной, с очагом в центре, что был просто кучей камней.

Да, евнух прав, скверное место. Тут найти неприятности на свою задницу — просто раз плюнуть. А вот и церковь. Базилика из кирпича, с двумя нефами по бокам, была окружена домишками окраин. За ней влево уходит проулок шириной в три шага, образованный глухими стенами лачуг. Туда и зашел Либерий, подгоняемый страхом за свою жизнь. А следом за ним зашел соглядатай, который не слишком хорошо знал это место, в отличие от пана майора, который в бытность сопливым мальцом чуть богу душу не отдал, когда конкурирующая банда мальчишек загнала его туда и избила до полусмерти.

Вертлявый паренек, который с разгона залетел в узкий переулок, растерянно закрутил головой и собрался было сделать вид, что заблудился, но опоздал. «Искатель душ», который пан полковник прятал в широком рукаве, вошел ему прямо под грудину, пробив сердце.

— Тихо, парень! Тихо! — сказал Коста не то убитому им человеку, которого бережно опустил на землю, не то евнуху, который от нахлынувшего ужаса чуть не потерял сознание.

— Вы… Вы убили… — прошлепал Либерий белыми от ужаса губами, но тут же заткнулся, потому что в проулок вошел второй соглядатай, которого Коста резким движением дернул на себя, прижал к стене и поднес к его горлу нож.

— Кто тебя послал? — прошипел Коста, нажимая лезвием на тощую шею.

— Вы ошибаетесь, добрый господин, — заюлил тот, с ужасом пялясь на труп своего товарища, который лежал на спине и смотрел на небо стекленеющим взглядом. –Отпустите! Богом молю! Я же не сделал ничего! Я просто живу здесь.

— Хорошо, верю, — неожиданно согласился Коста. — Как зовут интернунция этого округа? Быстро! Имя! Ты должен его знать, раз тут живешь.

— Пощадите, господин! — взвыл соглядатай, который главу района, который назывался куратор, конечно же знал, но вот всех его служащих знать не мог никак. На этом Коста и сыграл.

— Пощажу, если выложишь все как на духу, — сказал Коста. — Иисусом Христом и Девой Марией клянусь, что свяжу тебя, заткну рот и уйду. Когда тебя найдут прохожие, я буду уже далеко. Ну, говори!

— Я асикриту Николаю служу, — захлебываясь от усердия и страха, сказал соглядатай. — А тот уже господину протоасикриту подчиняется! Нам велено за этим евнухом следить, господин! А если он видится с кем, или ходит куда, то проследить и господину асикриту доложить без промедления.

— Давно ты следишь за ним? — устало спросил Коста.

— Давно, господин, больше года, — с готовностью подтвердил соглядатай. — Только нас меняют каждый день, чтобы не примелькались, значит…

— Ясно, — кивнул Коста и всадил ему нож в сердце.

Он повернулся к трясущемуся от ужаса евнуху и бросил ему кошель с серебром.

— Вот деньги. Прямо отсюда уходи на север. Купи место в караване и иди в Братиславу. В Черном городе скажешь на входе «Слово и дело», и тебя пропустят. Иди к боярину Звонимиру, ему выложишь все без утайки. Вопросы?

— Только один, господин, — робко посмотрел на него евнух. — Вы же сейчас поклялись… Не боитесь душу свою бессмертную сгубить? Грех ведь это непростительный…

— Мне можно, — отмахнулся от него Коста. — Потому как я на службе. Господь бог наш — он есть высшая справедливость. Вот именно ей я и служу. И если во имя высшей справедливости требуется грех совершить, то это как бы и не совсем грех. Это как у солдата, который на поле боя нечестивого араба убивает. Шестая заповедь господня нарушена, а греха на нем нет. Понял?

— Нет! — честно ответил евнух.

— Ну, ничего, присягу примешь, поймешь, — вздохнул Коста. — Тебе это куда лучше, чем я, объяснят. Я и сам это не очень хорошо понимаю, верю только всей душой, что это есть истина великая. Ну а раз так, то и сомнений у меня никаких нет.

— Домой за вещами можно зайти? — робко поинтересовался евнух, но увидев разгорающийся гнев в глазах начальства, тут же стушевался. — Понял, господин, уже ухожу!

А Коста, который вытер нож об одежду убитых, спрятал его в рукав и решительно зашагал в сторону восточных портов. Кажется, он совершил ошибку, встретившись сначала с евнухом из канцелярии. Там, во Влахернской гавани, трудится коммеркиарием еще один его человек. Именно порты — настоящее сердце великого города и, чем дальше шел Коста, тем мрачнее становился.

Влахернская гавань — самая захолустная и неудобная. Она расположена в глубине залива Золотой Рог, а потому купеческие корабли почти никогда не приходят сюда. Они разгружаются ближе к Боспору — в порту Неорион, а то и вовсе на западном побережье, которое представляет из себя цепочку из гаваней, где жизнь кипит день и ночь. Кипела жизнь и здесь. Только не товары грузили на пузатые корабли, а тагмы наемников, собравшихся в поход. А еще здесь стояли огненосные дромоны, и на их борту тоже шла непрерывная деловая суета.

Его агент сегодня скучал. Кораблей рыбаков и купцов из местных почти не было, а хеландии, набитые горластой солдатней, в его епархию не входили. Он смотрел на море и ел орехи, щурясь на солнышко, стоявшее в зените.

— Не оглядывайся, веди себя как обычно, — негромко сказал Коста, когда подошел к нему сзади. — Что тут происходит?

— Как, вы не знаете? — удивился портовый чиновник. — Исмаильтяне нечестивые походом на Египет пошли. Государь наш, непобедимый август Василий, на помощь царственному брату войско послал. Через пару дней уже отплывают.

— Египет! — застонал Коста. — Да что б тебя! Тут есть корабль, который сегодня в Александрию плывет?

— Нет, — отрицательно покачал головой коммеркиарий. — И ведь что странно! Как-то очень тихо все сделали, господин. Еще вчера никто ничего не знал, а сегодня полный порт солдатни. Удивительно даже. Большую часть судов казна наняла для перевозки войска. А тем, кто в Александрию плывет, пока выходить из порта запретили. Есть маленький кораблик, может, с ним договоритесь?

— Который? — нетерпеливо спросил Коста.

— Во-о-н тот! — ткнул пальцем чиновник. — Агафон-лодочник владелец. Он обычно в Никомедию за вином плавает. Вот-вот разгрузится.

— Ясно, бывай, — сказал Коста и двинулся в сторону кораблика.

А в порту, который располагался за городской стеной, и впрямь было шумно. Множество наемников-склавинов из фракийских и пелопонесских родов галдели, обсуждая будущую добычу. Они шли в поход на Александрию, это Коста услышал совершенно отчетливо.

— Проклятье! Проклятье! — шептал он. — Да как же мы могли так ошибиться! Это всё государыня Мария! Это она у нас мастерица такие затейные косы заплетать! Господи, помилуй, успеть бы!

Кораблик оказался невелик и представлял собой скорее большую лодку. У него не было палубы, а значит, и кают не было. Какая в них необходимость, если обычный груз такого суденышка — бочки с вином, амфоры с маслом и шерсть из Анатолии? Простая ведь лохань длиной в двадцать шагов с одной мачтой, оснащенной квадратным парусом и тремя парами весел.

— Ты Агафон? — крикнул с берега Коста.

— Ну я, — лениво ответил лодочник, который культурно рыгнул после сытного обеда в местной харчевне и теперь ковырял щепкой между зубами.

— Заработать хочешь? — спросил Коста.

— Куда плывем и что везем? — все так же лениво спросил Агафон.

— Везем меня в Никомедию, — пояснил Коста. — Сам видишь, сейчас кораблей нет.

— Три кератия, господин, — усмехнулся Агафон. — И еда ваша. Завтра к вечеру уже на месте будете. Я ведь туда и иду.

— Тогда поплыли, — решительно кивнул Коста.

Счастливый до невозможности лодочник, который срубил по легкому денег на попутчике, вышел уже через час. Путь до Никомедии, бывшей соперницы древнего Византия, занял чуть больше суток. Коста был разочарован. От прежнего блеска столицы великого Диоклетиана не осталось ничего, ведь город этот трясло почти непрерывно. Все цирки, театры и дворцы сгинули, уничтоженные движением земной тверди и набегами персов. В общем, смотреть здесь было не на что, и тут Коста спросил.

— А скажи мне, почтенный Агафон, а не желает ли такой умелый моряк, как ты, заработать по-настоящему серьезные деньги?

— Куда надо плыть? — с прежней меланхолией во взоре спросил корабел.

— В Александрию, — ответил Коста.

— Пятнадцать солидов, — почесал башку Агафон.

— Двадцать, если доберешься за десять дней, — протянул руку Коста.

— Двадцать пять, — пожал ее Агафон, который даже зажмурился от собственной наглости. — Мне понадобится второй рулевой. Ночью тоже пойдем.

Глава 12

Коста давно не был в Александрии, а потому оглядывался по сторонам с немалым любопытством. Город, неимоверно разбогатевший на транзите пряностей и товаров из Индии, совсем оправился от разорения прошлых войн. Тут не осталось ни одного сожженного или разрушенного здания. Напротив, он был застроен плотно, как все города Востока, а следы пожаров на стенах тщательно отскоблили. Множество домов были совершенно новыми и радовали свежей известкой кладки. Тут делали крошечные окна. Безжалостное солнце Египта — это не то, что любили впускать в дом, ведь большую часть года здесь мечтали о прохладе. Впрочем, сейчас, когда солнце закатилось за горизонт, тут было почти неплохо. Да и ветерок, который нес с моря соленую свежесть, делал это место довольно приятным. Но это было личное мнение Косты, который стал записным северянином, живя в далекой Братиславе.

Мостовые из тесанных каменных плит горожане выметали добросовестно, а потому песок, который несло сюда из расположенной неподалеку пустыни, вывозили вместе с другим мусором. Александрия стала чудо как хороша, ничуть не похожая на место, истерзанное когда-то вечной враждой греков, египтян и иудеев. Все эти люди теперь жили рядом, не боясь соседей. Первый штраф за оскорбление человека иной веры был весьма чувствительным, второй — огромным, а третьего просто не было. Из Александрии таких высылали на сто первую милю, что означало разорение мелкого лавочника, а для купца — немыслимый позор и потерю заказов. Немилость государя — черное клеймо на всей семье. Боялись таких, словно заразы какой…

Лодочник Агафон заработал свои деньги честно, да только все это не повлияло ни на что. Император Святослав вместе с флотом находился в Карфагене, магистр Вячеслав с неполными тремя легионами отбивал самый сильный набег арабов со времен Амра ибн аль-Аса, а пригнать войска с южной границы так быстро не представлялось никакой возможности. Да и придет оттуда не больше двух тысяч, иначе беззащитную Фиваиду просто сметет волна нубийцев, почуявших слабину. И выходит так, что на всю Александрию в наличии три сотни стражников и сотня хорутанских гвардейцев. Удержать такими силами город, в котором жило пятьдесят тысяч человек — нечего и думать. Именно это и рассказал Косте великий логофет Стефан, когда тот ворвался во дворец, размахивая служебным жетоном с тремя полковничьими звездами. Это было так…

— Сиятельный! — склонил голову Коста. — Император Владимир ведет сюда флот и войско. И я очень рассчитываю, что он действительно хочет нам помочь. Я всю дорогу Деву Марию молил об этом.

— Расскажи-ка мне то, чего я не знаю, Константин, — великий логофет сложил руки на пузике, поудобнее устроившись в мягком кресле. Брат Само подарил ему это чудо, набитое конским волосом, и Стефан обожал его, проводя в нем долгие часы, когда разбирал почту.

Коста рассказал все, что знал, не пропуская ни малейшей подробности. Он не давал выводов, понимая, что многоопытный вельможа сделает их сам. И уже минут через десять пан полковник замолчал и выжидательно уставился на его светлость.

— Вот дерьмо, — прошипел Стефан, а потом выдал тираду на арабском, смысл которой Коста уловил весьма приблизительно. Что-то про испражнение шелудивых шакалов и совокупляющих с ними в этот ответственный момент хромых верблюдов. Там было еще что-то, но пан полковник знал восточные языки довольно поверхностно, и всех глубин сказанного сиятельным логофетом постичь не смог.

— Я понял, — невесело усмехнулся Коста, — вы тоже не допускаете мысли, что император Владимир и впрямь ведет войска на помощь брату?

— Я буду безмерно счастлив, Константин, если случится именно так, — Стефан потер виски руками. У него разболелась голова. — Но я не верю в чудеса. Мне кажется, он хочет поживиться на этой войне и вернуть какую-то часть земель.

— Тогда готовьте город к обороне, сиятельный. У нас неделя, а может, и меньше.

— Я ничего не приготовлю за неделю, — поморщился Стефан. — Это просто невозможно, ведь такого удара мы не ожидали. Арабы рвутся в Дельту, Вячеслав едва сдерживает их. Они не стали осаждать Пелузий и просто обошли его. Восточные провинции разоряют беспощадно. Они просто выходят из пустыни, грабят и исчезают в ней же. Они изматывают легионы, но не спешат давать сражение. Думаю, они ждут подкрепления. А если к арабам подойдет помощь, мы увидим их под стенами столицы. А у нас даже кораблей столько нет, чтобы перекрыть рукава Нила. Они все в Карфагене…

— Нужно немедленно отправить сообщение государю, — намекнул Коста. — Пусть его царственность с флотом придет сюда.

— Оно уйдет немедленно, — поморщился Стефан, — телеграфом. Но у меня скверные предчувствия, Константин… Исходя из того, что ты рассказал, твоему агенту подсунули пустышку. А если так, то это Владимир и его мать играют с нами. Они знают, где наш флот, а значит, попытаются сделать так, чтобы он сюда не пришел…

— Господин! — в покои Стефана ворвался секретарь. — Обрыв связи на телеграфе. Мы не получаем подтверждения приема сообщений…

— Что и следовало доказать, — грустно усмехнулся Стефан. — Мой брат был великим человеком, но его придумки сильно избаловали нас. Там, где раньше весть шла пару месяцев, она идет теперь за считаные часы. И мы начинаем строить свои планы исходя из этого. Готовьте патрульную яхту!

— Перехватят, — сказал Коста. — Если все идет так, как мы считаем, то корабли из Сиракуз уже крутятся где-то неподалеку.

— Хм… — задумался Стефан и приказал секретарю. — Яхту все-таки готовьте, а пока позовите сюда госпожу Софию! И срочно!

Княжна пришла через четверть часа и присела в церемонном поклоне.

— Дядюшка! Вы меня звали?

Коста с любопытством разглядывал будущую императрицу. Жена наследника красавицей не назвать. Крепкая, с волевым лицом, обожженным лютым пустынным солнцем, она была истинной дочерью своего народа, который выживал там, где изнеженный ромей не протянет и месяца. Уж больно сурова пустыня, где вода — великая драгоценность, а все оазисы наперечет, и за них идет почти бесконечная война. На ее голове был надет обруч с камнями-зубьями, как у всех женщин, принадлежащих к Золотому роду, а густые, иссиня-черные волосы убраны в сложную прическу. Дамы из императорского дома одевались нынче по обычаю Константинополя: они носили длинные шелковые платья с пурпурными полосами и пурпурные же туфли из тонкой кожи, расшитые жемчугом и каменьями. София сама порой приходила в ужас от цены своего гардероба. Иное селение в родной Гарамантиде стоило дешевле, чем ее обувь.

— Дядюшка! Вы меня звали?

— Да, моя девочка, — ответил Стефан. — Нужно отправить гонца в Карфаген. У нас большие неприятности, София. Мы полагаем, что корабль будет перехвачен.

— Мой младший брат здесь, — решительно ответила княжна. — У него задница сделана из железа, дядюшка. Обычному каравану идти туда два месяца, он доберется за полтора. Но нужны лучшие верблюды.

— Ты получишь все что угодно, — Стефан вытащил из ящика стола тяжелый кошель. — Пусть гонит без остановки и берет свежих верблюдов в каждом племени.

— Тогда он будет там через месяц, — решительно ответила княжна, взяла кошель и присела на прощание. — Он выйдет уже на рассвете.

— Нам придется сдать Александрию, — горько ответил Стефан. — Если ее возьмут штурмом, город просто утопят в крови. Восточные императоры уже давно нанимают в армию всякую разбойную шваль из горцев. Они от моего города камня на камне не оставят.

— Да уж… — протянул Коста, — закрыть ворота перед носом римского императора, который привел войско на помощь брату — это тянет на государственную измену, сиятельный.

— Вот и я о том же, — криво усмехнулся Стефан. — Я даже не представляю, что делать дальше.

— Этот дворец, сиятельный, — повел Коста рукой по сторонам. — Я слышал, что сам покойный государь дал несколько советов по его постройке.

— Да, это почти что крепость, — кивнул Стефан. — Окна крошечные, как бойницы, а стены в три локтя толщиной. Здесь есть свои колодцы и целая сеть подвалов и потайных ходов. Запас зерна тут на пару месяцев… И пополнить я его могу прямо из портовых складов… Хм…, а ты прав. Мы спрячем здесь все золото Александрии и будем защищать его. Купцы поверят охотнее мне, чем своре голодных армян, которых приведет сюда мой племянник.

— А куда ведут подземные ходы, сиятельный? — жадно спросил Коста. В его голове забрезжила вдруг одна неплохая мысль…

***

Неделю спустя море покрыли белые барашки парусов. Горожане смотрели со стен скорее со страхом, чем с надеждой. Они верили в императора Святослава, а в императоров Константинополя не верили вовсе. Слишком много страданий принесла их власть этой земле. Корабли государя Владимира привезли сюда целую армию. Среди них были и дромоны, оснащенные огненным боем, и обычные купеческие лохани, которые взяли на борт полусотню солдат. Этот флот шел не слишком быстро, пополняя запасы провианта и воды по дороге. Десять тысяч пехоты привел на помощь брату император Востока.

— Александрия, ваша царственность! — друнгарий флота угодливо склонился перед своим повелителем, который и сам прекрасно видел, где он. Владимир гостил здесь всего раз, но панораму порта запомнил. И тут было что-то так…

— Почему здесь нет купеческих кораблей? — удивился он, а сердце императора царапнуло нехорошее предчувствие. Его дружеский визит должен был стать приятной неожиданностью для дядюшки Стефана и дорогой невестки Юлдуз. Ах да… Елены! Для дорогой невестки Елены. Она же теперь не дикая степнячка, а римская императрица и добрая христианка. Если, конечно, можно назвать схизматика-монофизита добрым христианином…

— Кто-то их предупредил, хозяин, — сказал стоявший тут же комит экскубиторов Евгений, которому единственному дозволялась такая дерзость, когда рядом не было посторонних ушей.

За прошедшие годы безродный сирота Шишка не стал ни красивее, ни умнее. Зато он стал существенно богаче и обзавелся всем, о чем мечтал, и всем, о чем мечтать раньше даже не смел. Он был все тем же диковатым варваром, цепным псом императора, который, не рассуждая, мог повести в бой пехотную тагму или собственноручно задушить мятежного армянского епископа, не боясь божьей кары. Он вообще ничего не боялся, кроме гнева своего господина, перед которым преклонялся совершенно искренне. Для него, лесовика, воля отпрыска священного рода была сродни воле божьей. И он без колебаний выполнял любой приказ своего хозяина, служа ему как раб. Сенаторы боялись его пуще адских мук, и порой одного появления комита Евгения в Консистории прекращало там шум и споры. Аристократия Востока, с молоком матери впитавшая правильное восприятие власти и людей, ее составляющих, поняла все сразу. Если этому высокому, с длинными паучьими конечностями воину прикажут перебить их всех, он сделает это быстро и не раздумывая.

— Плохо, — расстроился Владимир. — Вдруг они успели войска подтянуть в город. Тогда мы зря сюда пришли. Все наши планы псу под хвост.

— Вроде нет! — оскалил редкие зубы патрикий и комит. У него было орлиное зрение. — Вон попы стоят у ворот, а с ними еще кто-то. Я его не знаю, хозяин, но на нем пурпур.

— Дядюшка, — с облегчением выдохнул император. — Слава богу!

Оба александрийских порта были изрядно перестроены, и количество пристаней как минимум утроилось. Императорские корабли причаливали, а на берег горохом посыпались солдаты, радующиеся тому, что теперь у них под ногами твердая земля, а не качающаяся палубы деревянной лохани.

— Здравствуй, мой дорогой племянник! — раскинул руки Стефан при виде Владимира. — Какими судьбами?

— До меня дошли вести, что арабы атаковали Египет, — обнял его в ответ Владимир. — Ну, я и подумал, что помочь брату — мой священный долг.

— Это прекрасно, — расцвел в улыбке Стефан. — Это просто замечательно. Твои воины переночуют в порту, а завтра можешь отправлять их в Пелузий. Тут, Владимир, войны нет.

— Мы погостим какое-то время, — усмехнулся император. — Люди устали. Им нужно отдохнуть, отоспаться и поесть нормальной еды.

— Я надеюсь, ты не потащишь в город свою солдатню? — жестко спросил Стефан.

— Наша царственность будет делать то, что ей угодно, — оскалил зубы Владимир. — Или ты, дядя, забыл, кто я, а кто ты?

— Этот город не принадлежит тебе, — с достоинством ответил Стефан. — Это столица твоего брата, старшего августа империи. Не забывай об этом.

— И где же он, когда на него напали арабы? — усмехнулся Владимир. — Я узнал, что на Египет идет еще двадцать тысяч воинов. Ты точно удержишь это войско легионами?

— Его царственность находится там, где считает нужным, — с каменным лицом ответил Стефан. — Я прошу тебя и твою свиту стать гостями Александрии, но свое войско оставь за стенами.

— Вели подать коней, — согласился Владимир. — Римский император не пойдет пешком, как какой-то солдат.

— Как прикажет ваша царственность, — покладисто ответил Стефан. — Мой повар уже готовит пир. Мы будем счастливы принять вас.

Торжественный въезд императора Востока вызвал у горожан смешанные чувства. С одной стороны, он был младшим братом августа Святослава, безмерно уважаемого здесь, а с другой — тысячи чужаков в порту заставляли сердца горожан биться чаще. Обычно ничего хорошего от такого соседства не бывало. Греческой речи в войске не слышно, лишь армянская, датская, грузинская, словенская и еще бог знает какая.

— А у вас тут вполне неплохо, — покровительственно сказал Владимир, оглядывая мозаики и мрамор стен дворца своего брата. — Бедновато, конечно, ну да ничего, разбогатеете. Лет через двести-триста…

И он расхохотался, жутко довольный своей шуткой. Все и так понимали, что повторить великолепие дворцов восточной столицы не дано никому из живущих владык, но он решил еще раз напомнить об этом своей родне. В Александрии сложные церемонии так и не прижились. Придворный этикет Константинополя фанатично поддерживался Юстинианом и Феодорой, которые наслаждались каждым движением тысяч евнухов, исполнявших свои бесконечные танцы по раз и навсегда написанным правилам. Феодора стала святой, несмотря на воспоминания современников, запомнивших ее незамужнюю жизнь такой:

«В самом деле, никто не был так подвластен всякого рода наслаждениям, как она. Ибо она часто приходила на обед, в складчину сооруженный десятью, а то и более молодцами, отличающимися громадной телесной силой и опытными в распутстве, и в течение ночи отдавалась всем сотрапезникам; затем, когда все они, изнеможенные, оказывались не в состоянии продолжать это занятие, она отправлялась к их слугам, а их бывало порой до тридцати, спаривалась с каждым из них, но и тогда не испытывала пресыщения от этой похоти».

Хотя, наверное, это были враки, завидовали негодяи, которые писали всякие гадости про богоравную августу, выступавшую когда-то в цирке и продававшую вместе с сестрами юную красоту. Тем не менее этикет насаждала именно она, карая за малейшую провинность при его исполнении. Отступление от церемониала для простого смертного означало изгнание из дворца, а потому он оставался незыблем. А вот здесь и в Братиславе все было куда проще, и Владимир морщился, отмечая явно провинциальные замашки своей родни. Да у него в походе обед протекал более достойно, чем здесь.

— Попробуй вино, Владимир, оно из Италии, — Юлдуз, которая была по своему рангу равна деверю, показала на кубок, а Стефан поморщился. Начинать со слова Италия — так себе идея для застольного разговора. Все же Юлдуз оставалась слишком проста для той высоты, на которой оказалась.

Император окинул взглядом стол, где сидели дорогие родственники. Дядя Стефан, императрица Елена, изрядно раздобревшая после множества родов, София, нареченная жена племянника, дикарка из пустыни, и две младших дочери Святослава — Стефания и Людмила, семи и десяти лет. Девочки чинно подносили ко рту вилки, безошибочно выбирая нужную из великого множества приборов, лежащих на столе.

— Италия, ну надо же, — криво усмехнулся Владимир. — Из тех земель, что принадлежат мне по праву, я думаю? Кстати, дядюшка, раз уж мы заговорили о делах за столом, мне нужны деньги. И много. Я привел сюда армию, а ей надо платить.

— Но мы не ждали тебя, дорогой Владимир, — поднял на него невинный взор Стефан. — В Александрии нет ни единого солида, ни тюка ткани и ни фунта специй. Город пуст.

— Как это? — наливаясь багровой злостью, спросил его Владимир. — Куда же вы все это дели?

— Мы получили весть, что к Александрии идет огромный флот, и подумали, что это мусульмане, — словно извиняясь, развел руками Стефан. — А потому все ценное вывезли в одну из крепостей на дальнем юге. А купцы свои товары вывезли тоже. А почему тебя это так беспокоит, мой дорогой племянник?

Взгляд Стефана был настолько светел и невинен, что Владимир ощутил чувство, которое в последний раз испытывал, общаясь с Феодосием, братом жены. Императору жутко хотелось свернуть шею дорогому дядюшке. Он сдержался и от души приложился к кубку. Да, его облапошили. Но ему нужны деньги, и он их получит. Он не собирается тратить золото на эту войну из своего кармана. Его цели здесь прямо противоположны…

Глава 13

Октябрь 568 года. Братислава.

Берислав сидел за столом, то сжимая пальцы в замок, то разжимая их. Александр сидел рядом, поддерживая дядю хмурым молчанием. Вести не радовали. Воинство Кия прорвалось за Дунай и прошло от Новгорода до Солеграда, разоряя все на своем пути. Хоть и успели угнать скот, но все зерно не вывезти, а потому пылали деревни, превращая берега Инна, самое зажиточное место Норика, в бесплодную пустошь. В леса пришлые воины лезть боялись, и там отряды под командованием старост, в военное время превращавшихся во взводных, били всех, кто подходил на расстояние выстрела. Остатки легиона засели в Новгороде и Солеграде, подкрепив собой городскую стражу и ополчение. И это внушало острожный оптимизм.

- Скажи мне, Варта, зачем легат за Дунай пошел? – простонал Берислав, обхватив голову руками. – Мост он разобрал. Побил бы на переправе их!

- Голову ему князь заморочил, - поморщился егерь. – Думается мне, ваша светлость, надо план Б включать.

- Думаю, да, - вздохнул Берислав. – Как же дурень этот нас подвел! Ведь совсем другой расклад на эту компанию был бы!

- План Б? – удивленно поднял глаза наследник. – Что это значит, дядя?

- Это значит, что нам с тобой придется заняться делом, которое воина не украшает, - поморщился Берислав. – А кое-кто и вовсе решит, что оно бесчестное, дело это. Я без нужды не хотел его включать, но теперь придется. Дядя твой на глазах силу набирает. К нему все больше бояр бежит. Видят, что мы бездействуем, а он побеждает.

- Цель оправдывает средства? – испытующе посмотрел на Берислава племянник, который совсем недавно по совету дяди прошел посвящение Высшей справедливости.

- Да, - кивнул Берислав, - если цель служит интересам государства. – Собирайся, Александр. С тобой пойдут верные роды тарниахов и сабиров. Кочевья кочагиров режете под корень. Скот и нетронутых девок пусть всадники забирают себе, а остальных под нож. Земля отходит нам, там сядут ветераны. Не дело, когда степняки кочуют прямо у стен столицы. Племя консуяр пока колеблется. На границу их земель пойдут два полка кирасир и мелкие роды из Дакии. Купи их, иначе они примкнут к Юруку. Он вернется тут же, как только узнает, что вы истребляете его народ.

- Но ведь соседние племена дали кочагирам клятву Великим Небом, что не тронут их! – удивился Александр. – Они нарушат ее?

- Я знал, что так будет, - грустно усмехнулся Берислав, – и сделал кое-что. Их ханы приняли завет Христа, а потому языческая клятва недействительна. Владыка отпустит им этот грех. А еще я дал каждому из них по десять тысяч золотом.

- А легионы? – удивился Александр. – Разве они не ударят по войску Кия?

- Пока нет, - покачал головой Берислав. – Мой брат любит читать Сунь Цзы. Мы ответим ему той же наукой. Этот мудрец писал: „Одержать сто побед в ста битвах - это не вершина воинского искусства. Повергнуть врага без сражения - вот вершина.“

- Нельзя победить, не сражаясь, – удивился Александр.

- Я все-таки попробую, - невесело усмехнулся Берислав. – Видишь ли, дорогой племянник, победить твоего дядю в бою у нас не получится. Ты слишком молод, а я и вовсе не воин. Вот для этого и нужен план Б.

- Когда выходить моим егерям, сиятельный? – спросил Варта.

- Как только первый лед на реках встанет, - вздохнул Берислав. – Начинай с мильчан, они к Братилаве ближе всех…

Александр и Варта ушли, а Берислав пошел к себе. Покои матери располагались этажом ниже, но она не удостаивала его разговором с того самого дня, как он отказался выпустить ее из дворца, ссылаясь на приказ брата. Уже поймали несколько лекарок, которые пытались попасть к ней по старой памяти, и всех их пытали. Святослав оказался прав, заперев мать здесь. Лекарки, все до одной, оказались гонцами, и ни одна из них не выдержала допроса с пристрастием. Святослав заставил и наследника принять участие в этом действе и, если поначалу Александр не понимал, чего это дядя взъелся на безобидных старух, но уже через четверть часа допроса в глазах его стала появляться дымка тоскливой грусти. Что-то он начал понимать в этой жизни, то, чему не учат воинов. Их жизнь проста: получил приказ – исполняй. Так улыбчивый мальчишка, увидевший близко грязь и боль, понемногу взрослел рядом с дядей, постигавшим людей с малых лет. А где люди честнее всего? Правильно, в пыточной. Ты не сможешь притворяться там, где добираешься до верхнего предела боли.

- Эх, мама! – с досадой прошептал Берислав, проходя мимо стражи, охранявшей второй этаж. Он ответил на приветствия гвардейцев и поднялся к себе, плотно заперев на деревянный брус тяжелую дверь.

- Ты долго сегодня, государь-муж мой!

Ванда! Женщина, озарившая всю его жизнь и подарившая пятерых детей. Она слегка потеряла девчоночью стройность, но красота ее стала зрелой и мудрой, отчего он любил ее еще больше. Не было у Берислава друга ближе, хоть и не мог он признаться в этом никому. Даже отец не понял бы его. У покойного государя были довольно своеобразные отношения с женами, а в последние годы они и вовсе напоминали скорее деловые, чем личные. Каждая императрица выполняла свою роль, ничуть не менее важную, чем у руководителей важнейших Приказов. Вот и его жена исполняла свою, заменив живую Богиню для всех словен. Берислав не позволял ей искать себе замену, как это сделала мама, и она приняла его решение без сопротивления. Ванда сильно изменилась за эти годы, превратившись из простоватой деревенской девчонки в женщину образованную и разностороннюю. Она нутром чуяла, какая женщина нужна ее мужу и тянулась к знаниям, словно мотылек к свету. И княгиня не ошиблась в своем решении. За все годы супружества Берислав не взял в постель никого, кроме нее, разительно отличаясь в этом от своих братьев и племянников. Да и от отца, положа руку на сердце. Покойный император, почувствовав приближение старости, отдалял ее всеми возможными способами. А юные наложницы – лучший способ из всех, чтобы снова почувствовать себя молодым.

- Ты долго сегодня, государь-муж мой! – сказала она, когда Берислав вошел.

- Дела, Ванда! – ответил он, целуя ее. – Где девочки?

- У них урок, - махнула жена. – Ты обедал? Или опять нахватался кусков?

- Я не помню, - совершенно честно ответил Берислав и развел руками. – Дел было много. Что-то приносили с кухни, а что – даже не скажу.

- Ты все-таки пошлешь егерей? – испытующе посмотрела она на него. – Ведь так?

- Да, у меня выхода не остается, - поморщился Берислав. – И тебе придется объехать те земли. Нужно будет успокоить людей.

- Хорошо, муж мой, - сказала она и прильнула к его груди. – Я сделаю все, что прикажешь. Я помню наш уговор. А вот помнишь ли его ты?

- Я сдержу свое слово, Ванда, - ровным, без малейших эмоций в голосе, ответил Берислав. – Наш старший сын получит то, что причитается мне по праву.

***

Две недели спустя.

Вороные кони шли легкой рысью, неся на себе княжеских слуг в черных кафтанах. Родовичи, что провожали взглядом егерей, теребили амулеты и кресты, порой висящие на шеях рядом, и шептали друг другу едва слышно.

- Кромешники! Рятуйте, люди!

- Сам боярин Варта впереди! Вон, пуговицы золотые!

- Сказывают, он кровь заместо водицы пьет!

- Спаси Христос и Богиня наша!

Рослые кони красоты неописуемой подбирались по масти. Их выращивали на заводе, что располагался в бывшем хринге аварского кагана. Род тарниах ушел в те земли и получил в свои руки немыслимое сокровище – племенных лошадей из Персии и Аравии, которых скрещивали с местными породами и даже с дикими тарпанами, что бесподобно приспособились к здешнему климату. Все же арабские кони, хоть и были невероятно выносливы, но холода не любили и зимовали в теплых конюшнях. И вот за четверть века кочевникам удалось подобрать те пропорции разной крови, которая и дала породу, которую сам покойный государь назвал Самаевской. В честь Самая, хана того племени. Говорят, хан неделю потом пил, когда ему объяснили, что его имя в веках останется. Вот такая вот шутка судьбы. Имя великого кагана авар все уже забыли, а Самая, который мизинца его не стоил, будут помнить. Но кони и впрямь получились отменные. Рослые, сильные, обрастающие к зиме густой шерстью. Они выдерживали и мороз, и зной. Они несли тяжелого всадника в доспехе, с каждым поколением давая потомство выше и сильнее прежнего. Этим лошадям доставалась лучшая трава и овес, так с чего бы им мельчать.

Шипастые подковы с дробным топотом крошили комья земли, прихваченные ранним морозцем. Мерзлая грязь разлеталась в стороны под их безжалостными ударами, и казалось родовичам, что топот коней княжьих карателей знаменует собой мрачную неизбежность. Егеря несли «Слово и дело государево», и несли его явно, потому как шли при полном параде: в каракулевых папахах с кокардой в виде волчьей головы, в поясах с серебряными бляхами и с тяжелыми саблями, рукоять которых опять же представляла собой волчью голову. Впрочем, егеря и дальнего боя не чурались, и для этого позади седла был приторочен степной лук и колчан стрел. По всему выходит, что они княжью волю несут, чтобы всем она ведома была.

Егеря шли резво, да так, что немирное племя, давшее в войско мятежного князя Кия своих бойцов, ничего и понять не успело. Мелкие веси егеря не трогали, они им без надобности были. Впереди в рассветной дымке показалась богатая усадьба, что скорее напоминала небольшую крепостцу, какие стояли в словенских землях издавна. Тут-то и жил Мната, один из владык мильчан. А сейчас тут была только его семья, потому как сам владыка и его старшие сыновья ушли воевать за волю и землю.

Частокол с крепкими воротами стоял на невысоком холме, а посад на три сотни дворов раскинулся в первозданном хаосе изб и землянок. Тут не бедствовали. Жили не как в землях хорутан и дулебов, конечно, но тоже вполне неплохо. Не сравнить с пруссами и поморянами, где железный топор – величайшая ценность. Варта увидел и загоны для скота, и засохшее дерьмо на улицах. Тут мальчишки гоняли свиней на выпас в ближайшую дубраву. Желудей столетние дубы давали уйму, а потому и свиньи росли быстро, наедая к зиме небольшой слой сала. Впрочем, эти мысли в голове боярина пронеслись быстро, словно аварская стрела, и он указал плетью на ворота. Два всадника, скакавшие рядом, кивнули понятливо и завертели в руках веревки с трехзубой кошкой на конце. Молодые и гибкие парни залезли на частокол в мгновение ока, с ловкостью куницы, и уже через минуту сбросили тяжелый брус наземь, широко распахнув ворота. Часовых тут отродясь не бывало. Расслабился народец от спокойной жизни.

- Гойда! – страшным голосом закричал боярин, и егеря подхватили его клич.

- Гойда! Гойда!

Они со свистом и воплями поскакали в городок, хлеща плетью всех, кто встретился на пути. Они врывались в дома, выгоняя на улицы полуодетых людей, а тех, кто брал в руки оружие, рубили на месте. Сюда ворвался лишь один взвод, а два других редкой цепью окружили селение, перекрыв пути отхода. Они наложили стрелы на луки и двигались по кругу ленивой трусцой, не давая никому сбежать. Какой-то мальчишка, что попытался было уйти, не слушая предостерегающих криков, поймал стрелу и лежал на земле, раскинув руки. Егеря получили приказ не выпускать никого.

Уже через час с небольшим несколько сотен перепуганных людей сгрудились в кучу около капища, а боярин Варта, сидя за столом, вытащенным из боярского дома, творил свой суд, быстрый и справедливый.

- Та-а-ак! – протянул он, разглядывая старейшин, которые стояли перед ним босиком, связанные и избитые. Толпа баб и детей подвывала в ужасе, как и семья самого боярина, которую привели сюда же. Взрослых мужей здесь почти не было. Все они ушли за добычей.

- Где твой сын? – ткнул Варта в старика, который стоял первым.

- В походе, - хмуро ответил тот. – С владыкой нашим ушел.

- А ты, отец его, почему про данную государю клятву не напомнил? – недобро сощурился Варта. – Получается так, что ты изменника родил и от измены его не предостерег. Что же ты за отец? Что же ты за старейшина для рода своего? Есть что в оправдание сказать?

- Нечего, - хмуро ответил он. – Наши мужи со своим владыкой пошли. Он землями мильчан правит. Его слово – закон.

- Виновен в измене! – стукнул кулаком по столу Варта. – Повесить!

Егеря выдернули старейшину из толпы и подтащили к священному дереву, украшенному лентами. Они набросили петлю на шею и подтянули старика наверх. Тот немного посучил ногами и затих. На штанах его расплывалось мокрое пятно, а язык вывалился наружу в невыносимой муке. Толпа завыла в ужасе, ведь это уже второй смертный приговор подряд. Тот, кого судили первым, корчился на колу, вращая глазами. Он был еще жив и все понимал. Его через несколько часов убьет холод, а наступающая зима сохранит тело до весны. Снять тело казненного за измену – это тоже измена. Вира огромная на всем роде повиснет. Истлеть должен государев вор, рассыпавшись в прах, или веревка его должна сгнить. Только тогда наказание исполненным считается.

- Так! Теперь ты! – ткнул Варта.

- Остановить суд! – раздался властный женский голос. – Моя власть превыше твоей, боярин. Я этих людей судить буду!

- Государыня? – удивился Варта, встал из-за стола и поклонился в пояс. Поклонились и егеря, а родовичи, которые Ванду никогда не видели, так и остались стоять в оцепенении.

- На колени, олухи! – хлестнула по ним резкая команда. – Сама Богиня почтила вас. Молите ее о милости!

Родовичи, которые на колени падать были не приучены, неумело опустились на землю, с жадным любопытством разглядывая прекрасную женщину в распахнутой настежь шубе, крытой цветастой ромейской парчой. На голове ее сиял золотой обруч, усыпанный камнями, каждый из которых стоил чуть меньше, чем весь их городок. Золотое ожерелье, неимоверно массивное, тускло сияло на груди, закрывая грудь и живот, словно доспех. Позади ее кареты выстроился полк кирасир, делая мысли о сопротивлении и вовсе призрачными.

- О-ох! – разнеслось по полю. – Богиня! Сама!

- Я пришла в ваши земли, добрые люди, чтобы принести правосудие государей Святослава и Александра. Если не любо оно вам, то скажите, и я уеду, оставив вас на волю боярина Варты.

- Любо, матушка! - торопливо выкрикнули из толпы. – Любо! Ты суди нас! Не дай погубить!

- Тогда слушай мою волю! – ответила Ванда, и голос ее донесся до самого дальнего угла. – Владыка Мната виновен, как виновны и ваши сыновья и мужья. Мой приговор таков: владыке и его сыновьям – смерть, но тем, кто поневоле их приказу подчинился, я дарую свою милость. Пусть до зимнего Солнцеворота принесут их головы в Братиславу, и тогда ваш народ не тронут.

- Мы жертвы богатые принесем тебе! – заплакали перепуганные люди.

- Жертвы за государей наших приносите, - вещала Ванда. – Их именем я сужу вас. Я дарую вам жизнь, но милость моя не бесконечна. В следующий раз придет сюда войско, и только вороны останутся здесь из живых. Потому как нарушение клятвы – святотатство великое. И наказание за него может быть только смерть или тяжкое рабство. Поняли вы меня, люди?

- Поняли, матушка! – кричали бабы, пугливо прижимая к себе малых детей.

- Пощади!

- Живота!

- Но есть то, - продолжила Ванда, - что я хотела спросить у вас, люди! Что делать с семьей изменника? Что делать с поганым семенем, которое владыка Мната породил? Он ваших сыновей и мужей на смерть погнал. Он вас под мечи княжьих людей подвел. Не было бы меня, лучшие люди вашего народа сегодня приняли бы смерть лютую. Владыка ваш с богатой казной в дальние земли ушел бы, а вот ваша судьба - гнить на кольях как изменникам или страдать в рабстве. Так что скажете делать с семьей боярина Мнаты?

- Смерть им! – завизжала какая-то баба в толпе. – Из-за них мой муж на дереве висит! Смерть!

- Казнить их! – с облегчением подхватили люди, которые нашли виновных в своих бедах.

- Это ваш суд, люди, не мой! – покачала головой Ванда. – Я редко дарю смерть, чаще щажу врагов. Но противиться приговору не могу. Вы судили их, вам и карать!

Слово было сказано, но людское облако еще не успело дойти до того состояния, когда из него начинают разить молнии. Эти люди не были убийцами, да и семья владыки для них – родня. Мильчане мялись…

- Ну же! – крикнула Ванда. – Вы вынесли приговор, вам его и исполнять! Или вы сообщники владыки? Или я ошиблась, и судить нужно вас? Добро владыки теперь ваше! А сама усадьба его пусть сгорит в чистом пламени! Только священный огонь может смыть вашу вину!

Какая-то баба подбежала к жене боярина и с диким воем вцепилась в ее волосы, а следом за ней, почуяв кровь, бросились и другие. Эти женщины боялись за своих детей. А то, что теперь можно выместить свой страх на этих сытых суках, стало для них откровением. Впервые в жизни те, на кого боярские жены, снохи и наложницы смотрели, как на дерьмо, почуяли сладкое упоение местью. Они ведь ненавидели их, только боялись и завидовали. А сейчас, когда их поставили перед недвусмысленным выбором, они словно сорвались с цепи.

- Казну и узорочье мы из терема вынесли, государыня, - шепнул Варта. – Пришлось боярыню каленым железом прижечь. Нипочем, стерва, отдавать не хотела. Я в твой возок ларец положу.

- Добро, - поморщилась Ванда. Она всегда принимала жизнь такой, какая она есть, но живодера Варту терпеть не могла. Она боялась его до дрожи в коленях, не понимая, как ее муж смог приручить этого дикого зверя.

- Скажи своим людям, что их ждет щедрая награда за службу государю. Из взятой добычи половина ваша.

- Там много и другого добра, госпожа, - прозрачно намекнул Варта.

- Оно должно достаться родовичам, - пресекла его попытки Ванда. – Пусть они разграбят дом владыки, а потом сожгут. Таков приказ князя Берислава. А ты проследи, чтобы усадьбу дотла спалили, и гонцы в войско Кия ушли.

- Слушаюсь, государыня, - ударил кулаком в грудь Варта, краем глаза наблюдая, как толпа, вошедшая в раж, в каким-то диком исступлении топчет разорванные голыми руками тела.

- Ну, теперь-то понял? – спросила Ванда, а ее голос дрогнул.

- Князь Берислав мудр, - оскалился Варта. – В какой грязи весь род извалял! Им же теперь ходу назад не будет. Прости, госпожа, не догадался сразу.

- Куда дальше? – отвернулась от жуткого зрелища Ванда.

- Еще двух владык мильчан надо своим вниманием почтить, а потом в земли сербов-лужичан пойдем, - довольно оскалился Варта, который уже прикинул в уме свою долю. Получалось столько, что его сердце сладостно замирало. И он продолжил. – Только в землях лужичан мне кирасиры понадобятся, госпожа. Я одной ротой их городки не оцеплю. Там они побольше будут.

- Хорошо, я прикажу полковнику, - кивнула Ванда и прошептала, не слышимая никем. – Прости, Богиня, за то зло, что пришлось сегодня сотворить. Но пойдет во благо оно, чтобы куда большая кровь не пролилась. Клянусь тебе, я все сделаю так, как велел мне мой муж и господин. Потому что верю ему, как тебе. И даже больше…

Глава 14

Ноябрь 658 года. Леонтополь, провинция Августамника вторая. Египет.

Магистр Вячеслав уже и забыл, когда спал больше четырех часов. Он похудел от забот, а его скулы обтянула тонкая кожа. Он собрал на восточную границу Дельты всех, кого смог — около пятнадцати тысяч человек. Один легион прикрывал север, у Пелузия, еще один стоял в Вавилоне, а центр в Леонтополе защищал четвертый Арабский, и командовал им Вячко самолично. Отдельные тагмы прикрывали границу с Нубией и с землями ливийских племен. Хоть и родственник императора правил там, но не оставить войск на западе — решение безумное. Племен много, и они ворвутся в мирные города, только дай им такую возможность. Мелкие набеги арабов терзали Египет регулярно, и их отбивали вполне успешно. Но этот оказался особенно тяжел. Арабы учли ошибки Амра и не стали вязнуть у Пелузия. Они приходили из пустыни, нападали неожиданно и уходили снова. Без флота, который перекрывал в этом случае и рукава Нила, и Великий канал, Вячеславу пришлось туго. Верблюд — скотина сухопутная, не видящая воды неделями, но при этом она плавает вполне неплохо, и узкие протоки Дельты форсирует просто за зависть. Восток обезлюдел. Крестьяне ушли под защиту крепостей, а деревни стояли брошенные. И только начавшийся разлив Нила, превративший Дельту в огромное болото, принес некоторое облегчение. Воевать в Египте в это время совершенно невозможно. Тут ведь даже воды нормальной почти нет, лишь дрянная мутная жижа, которая несла живительный ил на поля огромной страны. Чтобы эту гадость можно было пить, требовались немыслимые ухищрения. Воду отстаивали, фильтровали и кипятили, иначе от нее дохли даже привычные египтяне, а не только словене, готы, греки, исавры и солдаты из еще двух десятков народов, набранных в войско. Вячеслав читал сводку с телеграфа, и глазам своим не верил. Сам римский император, младший август Владимир пришел на помощь и ведет сюда войско и флот.

— Господь милосердный, неужто подмога подошла, — вытер он пот со лба. — Десять тысяч! Да мы их в порошок сотрем, с такой-то силищей! Услышал ты мои молитвы!

Леонтополю лет было этак… Да никто даже близко не представлял, сколько ему лет. Три тысячи точно. Тут любая деревня старше Рима и Карфагена, вместе взятых. Вот и Леонтополь тоже, который египтяне называли Тарему, или Земля рыбы, был таким же древним захолустьем, которое воля императоров превратила в сильнейшую крепость. Стоянка легиона сделала его крупным и довольно богатым городом, где вся жизнь крутилась вокруг солдат, которые тратили здесь свои денежки. Лавки, харчевни, мастерские, изготавливавшие воинские ремни и обувь, конскую упряжь и одежду… Все они трудились, получая деньги из жалования солдат.

Леонтополь шагнул за пределы своих стен и разросся пригородами, которые выглядели так же, как и сотни других городков от Атлантики до индийской границы. Невысокие квадратные домики с плоскими крышами, с крошечными окошками или вовсе без них. Открытая дверь заменяла окно, а масляная лампа давала достаточно света, если порывы ветра несли из пустыни песок. Тонкая взвесь забивалась во все щели, а потому двери и ставни приходилось закрывать наглухо. И дома, и лампы, и даже сам быт местных жителей не отличался ничем от того обычая, каким жили на Востоке тысячелетиями. Дома в Аравии и в Египте выглядели абсолютно одинаково. И там, и там сушили на солнце кирпич. И там, и там было очень мало хорошего дерева. Впрочем, в Египте с ним все-таки получше. Лесовозы из Триеста и Фриульской Аквилеи приходят сюда регулярно.

Император Владимир подошел с войском примерно через три недели после получения того сообщения. Он не спешил, останавливаясь в каждом городке и принимая царские почести. Вячко обиделся было на такую задержку, но корабли Константинопольского императора перекрыли восточные рукава Нила, хотя… Хотя это ничего уже не решало. Арабы не пройдут в глубину Дельты, разлившаяся река помешает им. Они продолжат терзать лишь пограничные селения, а воины Вячко перехватят их на караванных тропах. Так было здесь всегда, так будет и потом.

— Государь! — Вячко склонил голову и ударил кулаком в грудь, когда корабль императора причалил в гавани Леонтополя. Вслед за ним склонили головы и командиры тагм.

Он видел младшего брата своего государя не раз, а потому могучий воин в пурпурном плаще никакого трепета у него не вызвал. В конце концов, он как магистр, подчиняется старшему августу Святославу, а не его брату. Впрочем, сейчас это совершенно не факт.

— Со мной десять тысяч, — рыкнул Владимир, дружески похлопав его по плечу. — Мы погоним исмаильтян до самой Медины. Размести моих людей и обеспечь едой.

— Слушаюсь, государь, — снова склонил голову Вячеслав.

Как он и опасался, Владимир взял управление войсками на себя, и магистр скрепя сердце принял это. Да и как иначе, если сюда прибыл сам римский император с большим войском. Кто же еще будет командовать? И когда василевс вызвал старших офицеров в свой роскошный походный шатер, то внимание всех привлекла карта, разложенная на столе. Подробный чертеж земель Египта, Синая и прилегающих земель был уставлен деревянными фигурками, которые государь с задумчивым видом двигал по выделанной коровьей шкуре.

— Армия мусульман собирается вот здесь! — показал Владимир в точку между Пелузием и Газой. — Около развалин Ринокурры. Сюда подойдет пять тысяч пехотинцев из Сирии. Наместник Сирии Муавия вовсю набирает в войско христиан. Мои стратиги уже нахлебались с ними в Анатолии. Мы ударим и разобьем их.

— Простите, царственный, — почтительно произнес Вячко. — Марш по пустыне — дело весьма опасное. Мы растянемся и будем очень уязвимы.

— Ты не понимаешь, что происходит, магистр, — сурово посмотрел на него Владимир. — Халиф Али дал слабину и вступил в переговоры с Муавией. Этим он признал его притязания на власть. Теперь у мусульман целых два халифа, а воины всегда покидают того, кто слаб. Али потерял лучших бойцов, они стали хариджитами, отступниками, и у Муавии развязаны руки. Сам Буср ибн Абу-Артат, «Лев ислама», приведет сюда войско. Он как раз послан усмирить земли Хиджаза и Йемена.

— Если это так, то дело скверное, — насупился Вячеслав. — Но так биться с арабами в пустыне становится еще опаснее. Нам лучше усилить гарнизоны крепостей и отбивать их атаки. Наша оборона настроена на такую войну, государь.

— Сидя в обороне, войну не выиграть, магистр, — насмешливо взглянул на него Владимир. — Мы выходим через неделю. Готовь войско.

— Но август Святослав… — упрямо посмотрел Вячко.

— Моего брата здесь нет, — парировал Владимир. — Римский император приказывает тебе, магистр Вячеслав. Или ты хочешь, чтобы тебя казнили как изменника и труса?

— Слушаюсь, ваша царственность, — ударил кулаком в грудь Вячко. — Войско будет готово к сроку.

***

Огромная армия растянулась на многие мили. Четвертый Арабский и Шестой Синайский легионы шли в авангарде, а войско ромеев шло позади, прикрывая тыл. В Леонтополе и Пелузии оставили по тысяче солдат, да и это стоило Вячеславу немалой крови. Император настаивал на том, что достаточно и пяти сотен. Магистр впрямую нарушил приказ императора, справедливо рассудив, что скоро вернется Святослав и его прикроет. Войска у него осталось чуть больше семи тысяч. Где вы видели армию, укомплектованную по штату? Да не бывает такого.

Дорога из Леонтополя до Пелузия — это почти сто пятьдесят миль, больше недели брести, да и до развалин Ринокурры еще дня четыре. Непростой путь, учитывая, сколько пришлось тащить на себе. Туда шли вдоль рукава Нила, а потом — вдоль канала, прокопанного к самому Пелузию. А вот дальше воды не было. Сразу за крепостью, служившей ключом к Египту, начиналась Синайская пустыня, сухая и бесплодная. И именно там, в двух днях пути от Пелузия, Вячеслав получил от разведки неутешительные сведения.

— Арабы в пяти милях отсюда, — разведчик-болгарин легко спрыгнул с коня и ударил кулаком в грудь. — Мы наткнулись на их разъезд.

— Здесь остаемся, — скомандовал Вячеслав. — Разбить лагерь. Гонца послать к императору.

Солдаты, весело гомоня, сбрасывали с плеч поклажу и начали разбивать лагерь. Множество верблюдов, груженных палатками, бурдюками с водой, вязанками стрел, запасной обувью и горами разной нужной воинской снасти, тащили за повод к десятникам, а те проверяли метки на мешках, ища свое. Шум и гам стояли неимоверные, но дело ведь привычное. Римский легион в походе — это огромная масса людей и животных, которые шли в строгом порядке. И порядок этот соблюдался на марше ничуть не менее тщательно, чем в бою. Уже через час с небольшим палатки выстроились в ровные ряды, загорелись костры и забулькала в горшках каша, сдобренная ради такого дела пеммиканом. Жир и мясо придадут сил перед боем, а он случится уже скоро. В этом у Вячеслава сомнений не было. Во все стороны поскакали разведчики, а солдаты привычно проверяли ремни и оружие. И только одно не нравилось Вячеславу. Место это было открытое и ровное, словно стол. И дерева тут нет ни былинки, кроме редких урочищ, заросших кривой и чахлой белой акацией, что только и выживала в этом жутком климате. Но сделать из нее рогатки — нечего и думать. Очень уж мало того дерева.

— Место для битвы — полное дерьмо! — в сердцах сплюнул Вячеслав. — Ну ничего, император подойдет, отобьемся. А кстати, где он? Пора бы ромеям нас уже догнать…

***

Арабы показались на рассвете. Легионная разведка из легкой конницы не дремала, и движение войска мусульман засекла еще на подступах к лагерю, в нескольких милях. И было то войско огромным. Тысяч пятнадцать привели мусульмане, не меньше. Вражеская армия скоро шла на верблюдах и конях, грязно-серой змеей сливаясь с песком родной им пустыни. Всадники в длинных бурнусах и тюрбанах поклажи несли немного. Пили кочевники куда меньше, чем другие народы, да и ели совсем мало. И там, где словен съедал три фунта зерна и выпивал чуть ли не полведра воды, бедуин довольствовался четвертью от всего этого. И воду араб мог найти там, где ее, казалось, даже быть не могло. А еще халиф Муавия, ум которого изрядно обострился от схватки с законным повелителем правоверных, двоюродным братом самого пророка Мухаммеда, стал брать в войско христиан, чего пока до него не делали. И это резко усилило его возможности.

— К оружию! — орали сотники и десятники, и воины выскакивали из палаток, натягивая шлемы и доспехи.

Железные и кожаные доспехи тут были далеко не у всех. Дорого, да и противник легкий и увертливый. В железе по египетскому солнцу долго не побегаешь. Потому-то больше использовали нагрудники из проклеенной льняной ткани, которые стрелу держали запросто, и даже прямой удар копья пробивал их далеко не всегда. Тут в такой броне еще при фараонах воевали.

— Каре! — скомандовал Вячеслав, и войско привычно выстроило огромный квадрат, окружив лагерь и скотину. Конницы у него совсем немного. Почти вся она сейчас была в Африке, префект которой Айсын гонял берберские племена, что тоже пришли после смерти императора Само в некоторое оживление.

Арабы показались примерно через час и, судя по доносившейся перебранке, они были весьма разочарованы. У них оставалась некоторая надежда, что удастся застать врага врасплох.

— Тетиву натянуть! — рявкнул Вячеслав, и барабанщик простучал нужный сигнал. А магистр буркнул себе под нос. — Да где же император потерялся? Заблудился, что ли? Так верблюды столько срут, что даже если захочешь войско потерять, то не сможешь. Да что тут происходит? Их же вдвое больше. Они нас растопчут просто!

Из рядов арабов выехали воины-мубаризуны, отборные бойцы-поединщики, задачей которых было выбить командный состав и лучших из солдат. Синайские кочевники уже знали, что вызывать на бой солдат из египетских легионов бесполезно, а вот эти не знали. Получается, не врал император. Пришли сюда те арабы, которые с войском халифа Али в Ираке бились.

— Да пристрелите уже этих скоморохов, — не выдержал Вячеслав. — Чего вы на них пялитесь? Они же мечтают сдохнуть как мученики, ну вот и пусть сдохнут!

Взвились стрелы, и несколько поединщиков упало замертво, а остальные бросились в строй, зажимая раны. Арабы заорали в возмущении. В их глазах произошедшее стало актом невероятной трусости и подлости, чудовищным нарушением обычаев, почти кощунством. Поединок перед боем — священен. Вперед выехал воин лет тридцати с небольшим. Он держал в руке белый платок.

— Люди Египта! Я вижу головы! Целое поле голов, которые созрели для жатвы и ждут жнеца, и я тот, кто свершит это дело. Я не вижу ваших лиц, но лишь кровь промеж ваших тюрбанов и бород, сыновья шлюхи! Вы, египтяне, лжецы и негодяи, подонки из подонков и богомерзкие содомиты! Я не тот муж, которого могут напугать надутые бурдюки, и меня невозможно смять, подобно сушеной фиге, собачье вы дерьмо! Итак, бойтесь, ибо в моих силах ободрать вас, как кору с дерева, отлупить вас, как лупят верблюда, отбившегося от каравана, и стереть вас в порошок, как люди истирают пшеницу промеж жерновов, как лепешка дерьма рассыпается под колесом телеги! Я — Буср, сын Абу-Артата, муж, который держит свое слово, и когда я кого-нибудь брею — то снимаю волосы до крови! (1). Покоритесь нам! Заплатите джизью или примите ислам, и тогда мы станем друзьями! Если же нет, то приготовьтесь сражаться с нами!

Войско египтян молчало, и тогда всадник взмахнул рукой, и мусульмане бросились в атаку…

Бурная волна из людей с фанатично горящими глазами, в длинных, до пят, бурнусах и в сандалиях с деревянными подошвами, ударилась о строй легиона. Вперед пустили нищих сирийцев, которым только предстояло завоевать уважение настоящих воинов. Первый ряд их повис на копьях солдат почти сразу же, а остальные с воем вгрызлись в строй египетского войска. Они были плохо обучены и скверно вооружены, но Вячеслав чувствовал, что это только начало.

Мусульманская пехота воевала с легкими щитами и копьями. Раньше лишь немногие пользовались луком, и только самые богатые и знатные имели мечи. Хотя сейчас, когда подати и гигантская добыча обогатили нищих когда-то бедуинов, с оружием стало куда лучше, чем во времена халифа Умара. Чуть ли не половина воинов-мусульман носила железный шлем, а слабые арабские луки заменили луки сложные, привезенные из Персии. Те, усиленные роговыми накладками, били куда дальше, чем изделия предков. Воины из хороших семей носили кольчуги под плотным цветастым халатом, а сандалии, где вечно под стопу набивался раскаленный песок, заменили кожаные башмаки или хазарские сапоги. Они для всадника были куда удобнее, чем обычная обувь кочевника.

— Мясо вперед пустили, — бурчал себе под нос Вячеслав, который управлял боем как неведомый здесь дирижер своим оркестром. Он посылал резервные сотни в те места, где строй опасно прогибался, и отводил назад уставших воинов. Люди ведь не железные. Тяжелой конницы у него не было вовсе. В бою с арабами от нее не слишком много толку, но вот сегодня она бы пригодилась… Впрочем, единственным полком клибанариев командовал побратим Айсын, который находился в полутора тысячах миль от этого места.

— Эх, где ты сейчас, рожа косоглазая! — грустил Вячко. — Сейчас бы сотни три твоих всадников, мы бы их как цыплят перетоптали! Кто же знал, что легионы на открытое место вести придется! Вот ведь глупость какая!

Сирийцы отхлынули, а на строй египтян пошла отборная пехота из прошедших огонь и воду мужей арабского бану Кальб, верных союзников халифа Муавии. А это совсем не сирийцы, вышедшие в свой первый поход. Это уже было очень серьезно. Сеча закипела со всех сторон. Множество копий было поломано и изрублено, и в ход пошли мечи и саксы длиной в локоть. Плотный строй, укрытый огромными щитами-скутумами, почти непроницаем для пехоты, но только не тогда, когда войско рубится без остановки уже полдня, и его вдвое меньше, чем противника. Чудес не бывает, это ведь война, а не сказка.

— Превосходный, — подскакал командир шестого легиона, — если войско императора не подойдет, нам крышка. Они же свежие силы постоянно вводят. Их вдвое больше. Если каре разорвут, нам конец. Они ведь еще даже конницу в бой не бросили.

— Сам вижу, — процедил Вячко и отхлебнул из серебряной фляги. — Подойдет император, Анастасий, не может не подойти…

— Да уже пора бы, — невесело усмехнулся тот и повернул коня к своим. Там его легион сделал пару шагов назад, оставляя в пыли тела товарищей. Воинов становилось слишком мало, нужно делать строй короче, иначе его прорвут.

Тьма упала на землю так, как и всегда это случалось в Египте. То есть в мгновение ока. Вот еще только что вовсю светило солнце, а теперь оно прячется за горизонтом, разливая вокруг густую и темную, словно чернила, ночь. Бездонный небосвод, пронизанный частыми дырами звезд, равнодушно обнял уставших людей, которые весь день убивали друг друга непонятно зачем. Спали без сил и арабы, и египтяне. Спали ровно до того момента, когда солнышко показалось острым краем над горизонтом, прогоняя своими лучами тьму. Люди, тело которых ломило от невыносимой усталости, поднимались и шли к командирам. Они съедят горсть фиников и сушеного мяса, а потом снова построятся для битвы. Ведь еще ничего не закончилось.

— Нам бы день простоять, да ночь продержаться! — твердил Вячко присказку, которую часто слышал от старого государя Само. — Император придет на помощь. Он не может не прийти!

Впрочем, что-то в глубине души говорило ему об обратном. Вячеслав вытащил меч и полюбовался переливами булата. Сегодня этому мечу предстоит испить вражеской крови. Это опытный военачальник знал точно. У него осталось меньше пяти тысяч воинов, из которых ранена четвертая часть. Будет чудом, если они продержатся хотя бы до заката.

1 Автор слегка видоизменил речь полководца Куляйбы ибн Юсуфа по прозвищу «Аль-Хадджадж» (костолом), сказанную при взятии мятежной Куфы в 701 году. Приведено как образчик переговоров того времени.

Глава 15

В то же самое время. Александрия.

Коста пробирался через гомонящую толпу, расталкивая всех локтями. Восточный базар — он такой: яркий, шумный и деловитый. Тут нельзя зевать, иначе обязательно пропустишь что-нибудь. Например, верблюд заденет тебя боком, или мальчишки вырвут кошель из рук. Базар всегда наполнен улыбкой и радостью, пусть не всегда искренней. Ведь таков закон торговли. Не умеешь улыбаться — ничего не продашь. Но сегодня на базаре не улыбались. Сотни людей вокруг гудели, словно рой шершней, наливаясь тяжелой, свинцовой злостью. Император Василий, да будет благословенно его имя, ушел воевать с арабами, но зачем-то оставил две полных тысячи для защиты города. А от кого его, спрашивается, нужно защищать? До мест, где идет война — дней десять пути. С запада столицу прикрывает префект Киренаики и царь Гарамы, окопавшийся в самом центре ливийских земель. А что делают солдаты, когда попадают в беззащитный город, да еще и на другом краю землю? Правильно. Они начинают безобразничать, чувствуя свою безнаказанность. Да и кого им бояться? Три сотни городских стражников из выслуживших срок воинов были им на один зуб. Александрия, измученная бесчинствами солдатни, закипала. Тут уже отвыкли от подобного безобразия. Август Святослав карал за такое без пощады. Впрочем, у этих бесчинств обнаружилась некоторая система, о чем и догадался Коста, слушая людей на рынках и в харчевнях. Слушал, пока это еще было возможно, потому что торговле в городе грозил коллапс. Солдаты грабили лавки. Они грабили караваны с едой, которые приходили сюда, а потому поток товаров грозил иссякнуть вовсе, и уже очень скоро.

— На пришлую солдатню никакой управы нет! — какой-то торговец потрясал кулаками, собрав вокруг себя кучку народа. — Они вчера почтенного купца Евтихия огнем пытали, чтобы вызнать, куда тот свои деньги дел! Да что же это делается, люди добрые!

— Проклятье! — прошипел про себя Коста и развернулся в сторону дворца. — Плохо дело! Совсем плохо!

Он толкался, не слушая брань и крики. У него не было времени на такие мелочи. Его озарила вдруг страшная догадка, и именно ее он нес во дворец, самому сиятельному логофету Стефану. Если он прав, то семью государя ждет беда. И случится это совсем скоро. Ведь гневную речь про очередного купца, которого взял на пытку какой-нибудь сотник, Коста слышал за сегодня уже трижды. А это означало только одно. За золотом, лежащим во дворце, скоро придут. Сначала попросят отдать добром, а потом и просить не станут, воспользуются численным перевесом и возьмут жилище императора штурмом. Денег там лежит столько, что даже святой соблазнится, не то, что безродный вояка. Дело верное. На допросе присутствует несколько человек, и они молчать не станут. Не сегодня завтра тысячи наемников-горцев узнают, где лежат горы золота. Неужели какая-то там клятва удержит их от соблазна? Да ни за что! В этом у пана полковника не было ни малейших сомнений. Он вошел во дворец через вход для прислуги и кивнул стражнику, который приветствовал его в ответ. Хорутанин знал о его должности и звании, и изрядно побаивался этого невзрачного с виду грека. Коста ворвался в кабинет великого логофета и склонился в поклоне.

— У нас неприятности, сиятельный, — заявил он. — Воины пытают купцов, чтобы вызнать, где их деньги. Как вы понимаете, они уже это узнали и вот-вот устроят бунт. Там армяне, исавры, готы, даны, словене из Греции и прочая шваль. Они вот-вот разобьют склады с вином, и тогда в городе станет жарко.

— Ах, бедный я бедный, — вздохнул Стефан, который понял все и сразу. Он открыл шкаф, откуда достал кольчугу, шлем и братиславской работы арбалет. Коста даже растерялся от изумления.

— Сиятельный, вы что, собираетесь биться? — только и вымолвил он. — Но вы же… — тут он благоразумно замолчал, не упоминая про отсутствие признаков мужественности у дяди императора.

— А ты считаешь, что вот это, — Стефан показал на побелевший шрам от стрелы, пересекший его щеку, — мне сделала любимая кошка? Я воевал с самим Халидом ибн аль-Валидом против персов и получил добычу как лучший из воинов. Триста драхм! Десять верблюдов за один бой! Я сразил восьмерых в первом же сражении. Вот из этого арбалета!

— Я всегда думал, что это сказки! — честно признался ошеломленный Коста. — Я останусь в городе, сиятельный, у меня есть кое-какие мысли.

— Я послал гонца к наместнику Фиваиды, — сказал Стефан. — Он уже поднимает ветеранский легион и ведет его к городу. А ты делай то, чему тебя учили, боярин Константин. За нас не волнуйся. Этот дворец еще удивит всех. Я смеялся, когда мой старший брат приказал переделать его проект. А вот теперь мне совсем несмешно. Я благословляю память покойного императора. Он видел куда дальше, чем мы.

— Да, но только всё это дерьмо он предусмотреть не смог, — горько усмехнулся Коста.

— Не будь так уверен, — покачал головой Стефан. — Неужели ты думаешь, что он был настолько наивен и не знал, на что способны его жены и дети? Борьба за власть после смерти великого правителя — дело обычное. Мой брат не стал губить своих сыновей, как это сделал Хлотарь I или Хильперик. Он был благородным человеком. Все, иди, полковник, исполняй свой долг. А я буду исполнять свой.

Десяток сотрудников александрийского Тайного приказа рассыпались по улицам города, получив указания от Косты. У того созрел небольшой план, но в нем зияла дыра, в которую мог проплыть огненосный дромон: ветеранский легион еще только-только собирается, а пьяная солдатня уже буянит на улицах, призывая взять золото из дворца. Боярин Евгений, он же Шишка, насколько помнил Коста, утихомирить своих воинов даже не пытался. Напротив, командиры тагм и сотники ходили по улицам как ни в чем не бывало.

— Проклятье! — простонал Коста. — Какой же я дурак! Да ведь так и было задумано! Он же обвел нас вокруг пальца! Владимир только притворяется недалеким солдафоном, он же сразу обо всем догадался! Император хочет ограбить нас, а потом свалить все на взбунтовавшихся наемников! Их даже могут перебить, чтобы доказать, что он тут ни при чем! Только будет поздно. Город обчистят до нитки, а наш государь еще и останется должен купцам, которые доверили ему свои деньги! Это же просто беда! Это разорение! Господи боже, помоги нам!

***

Три сотни городской стражи и сотня хорутанских гвардейцев растворились в огромном дворце, словно щепотка соли в горячей воде. Жилище императора занимало целый квартал и имело десятки покоев и несколько входов. Выстроить оборону будет непросто. Уж это командир хорутанской стражи Хотен Берсенев знал отлично. Он из второго поколения гвардейцев, еще его отец голову сложил от руки предателя, защищая семью государя.

— Второй десяток — на главный вход встанете, — скомандовал он. — И сотня городской стражи с вами. Тут самая жара будет.

— Третий десяток! Боковой вход берете. Четвертый — задние ворота. С вами тоже сотня. Там уж очень широко.

— Ворота не удержим, господин капитан, — возразил десятник.

— Сам знаю, — поморщился Хотен. — Отойдете во дворец, если сильно попрут. Но за ними вход в подвал и вход для прислуги. Их отдать никак нельзя.

— Есть! — склонил голову десятник.

Времени до штурма оставалось не так уж много. Улицы у дворца заполняли воины, которых вели десятники и сотники. Это Хотен увидел в окошко второго этажа. Командиры сняли форменные плащи, чтобы слиться с солдатской массой, но властный вид и замашки не скрыть никак. Именно они будут командовать штурмом.

— Ну, благослови нас старые боги и новые! — пробурчал он себе под нос и пошел в покои императрицы, где шли последние приготовления.

Государыня, ее невестка и дочери были спокойны, словно собирались на очередную охоту. Они и оделись по обычаю болгар: в штаны и короткие безрукавки, не стесняющие движений. А еще императрица проверяла тетиву своего лука, слушая чистый, немного глухой звук, который та издает, будучи натянутой. Видимо, опытной охотнице что-то не понравилось, и она тетиву сняла, заменив ее на новую. Тренькнув пальцем по ней, она, видимо, осталась довольна. Драгоценности ее были сложены в ларцы, и служанки, которые, в отличие от своей госпожи, были бледны как мел, держали их в руках, ожидая команды. София, невеста наследника, правила лезвие легкого изогнутого меча, откованного специально по ее руке. Лук молодой госпожи стоял рядом, уже готовый к бою. Она что-то шептала себе под нос, и Хотен, который ливийское наречие знал хорошо, а слух имел острый, даже отвернулся в смущении. Он и не догадывался, что будущая императрица знает такие выражения. Все это начальник стражи оценил за считаные секунды, лишь окинув покой коротким взглядом.

— Госпожа Елена, госпожа София, — почтительно сказал он. –Спуститесь в подвал, пожалуйста. Там уже все готово. Ваше участие в бою не потребуется.

— Откуда ты знаешь, капитан? — хмуро посмотрела на него Юлдуз. — Их впятеро больше, и они хотят золота. Я дочь кагана и жена кагана. Я не сдамся пьяной солдатне, и мои дочери тоже. Пойдемте, девочки!

Женщины встали и пошли в подвал, который слегка напоминал лабиринт. Там-то, в его переходах, была сложена казна, и стояли сундуки с деньгами купцов. А еще там лежали тюки драгоценных тканей и мешки с пряностями, что сами по себе считались огромной ценностью. Горошками перца можно расплатиться на любом базаре от китайского Чанъаня до готской Севильи, и ни один торговец не закрутит носом. Мех и специи ходили как законные деньги наравне с монетой. Здесь лежало немыслимое богатство, и не найдется силы, которая остановит обезумевших от жадности людей.

Все началось через полчаса, когда все входы и выходы из дворца надежно перекрыли. Ромейские наемники пьяны не были, и это лишь укрепило нехорошие предчувствия командира стражи. Да, кое-кто хлебнул винца, но только слегка, для храбрости. Управление войском не потеряно, и штурм дворца пойдет по плану. Даже и речи нет о бунте пьяных дикарей-горцев, как потом попытаются подать. Это было скверно.

Резные двери парадного входа затряслись от настойчивого стука. Кто-то колотил в них рукоятью кинжала и орал, требуя отворить, но Хотен даже не стал время тратить на пустые разговоры. Парадный вход — самое уязвимое место. Он широк и помпезен. Не может быть по-другому во дворце римского императора. Зато сюда вынесли целую гору столов и стульев, и теперь украшенный мозаиками и фресками покой представлял собой заваленную резной мебелью баррикаду, за которой укрылась полная сотня бойцов, из которых лишь десяток гвардейцев носил доспех. Городским стражникам такая роскошь не полагалась. Зато здесь имелся неплохой запас оружия и стрел, а пользоваться луками умели почти все. В стражу теперь брали не нубийцев с палками, а ветеранов, выслуживших свой срок в легионе.

— Ну, господи благослови! — сказал Хотен, который передал командование на этом участке десятнику, и побежал к задним воротам, через которые во дворец завозили припасы и еду.

Створки, запиравшие въезд во внутренний двор, лишь немногим отличались от крепостных, но много ли понадобится времени, если наемники снимут мачту с какого-нибудь корабля и превратят ее в таран. Со стороны площади ведь уже превратили. Хотен слышал уханье разгоряченных воинов и ритмичные удары. Рано или поздно не выдержит коробка, или наемникам надоест, и они разобьют двери топорами. Его опасения подтвердились. Задние ворота тоже разносили огромным бревном, и они ходили ходуном, жалобно скрипя под могучими ударами.

— Людей понапрасну не теряй, — сказал Хотен десятнику. — Если двор малой кровью не удержишь, уходи внутрь.

— Мы телегами ворота перекрыли, — усмехнулся десятник, — а сами за щитами спрячемся. Кровью умоются, командир.

Осталась пара боковых выходов, которые Хотену нужно осмотреть. Через один просители попадают в приемную референдария, вельможи, принимающего прошения и жалобы, а через второй приходят на службу чиновники великого логофета Стефана. С боковыми выходами будет попроще. Там стоят обычные двери из мореного дуба, толщиной в четыре пальца. Они перекрыты толстым брусом сверху и снизу. Чтобы вынести их топорами, понадобится не один час. Десяток на каждую будет вполне достаточно. Капитан был доволен собой. То, чему его учили столько лет, не прошло даром. Он защитит семью своего господина.

***

Шишка, одетый в неприметный доспех и плащ, пристально вглядывался в происходящее у парадных дверей. Господин почтил его своим доверием. Он поручил ему найти золото, которого в Александрии были горы, и Шишка его нашел. Да, их тут ждали, но вывезти казну из города не успели. Она сложена во дворце, как господин и предполагал. А еще там лежат капиталы здешних купцов, которые все как один, внезапно оказались нищими голодранцами. Шишка сам прижег пятки парочке из них, и они признались, где спрятали золото. Ну что же, он исполнит свой долг.

Парадный вход крушили бревном, взятым с аквилейского лесовоза, который, к своему несчастью, приплыл сюда вчера. Еще одно такое же бревно потащили к задним воротам. Впрочем, патрикий не слишком верил в легкую прогулку. Гвардейцы — отличные рубаки, закованные в доспех от макушки до пят. Их с самого детства мясом от пуза кормят, оттого они на полголовы выше вымахали, чем воины в его полку. И биться в железе целый день могут. Хорошо, что их тут сотня всего.

Крошечные окошки дворца сделаны по египетскому обычаю. Тут солнце — не благо, а зло. Прячутся от него, а не впускают дом. Да и песок, который частенько несет злой ветер из ливийской пустыни, не лучше ничуть. Тонкая противная взвесь забивается в мельчайшую щель, не давая дышать, заставляя людей закрывать лица платком. Время Засухи — так называют здесь лето, которое начинается в марте. Тут нет весны или осени. Только Время Половодья и Время Всходов. Эта земля живет не так, как весь нормальный мир. Потому-то и окна тут маленькие, весьма неудобные. Не пролезть через них, и даже не выстрелить, ведь их делают под самым потолком. Хотя нет! Патрикий ошибся. Этот проклятый дворец построен для войны, а не для того, чтобы показать величие августов. Стеклянная створка откинулась, и лучник выпустил в толпу несколько стрел, после чего скрылся.

— Вот дьявол! — расстроился Шишка, видя, как трое упали замертво, а еще один пошел назад, баюкая раненую руку. Он рявкнул. — Лучники! Держать окна!

Дело пошло получше, и теперь стрелки успевали делать один выстрел, не больше. Впрочем, попасть в окошко и попасть в плотную толпу — это совсем не одно и то же. Ромеи валились один за другим, а из защитников сразили едва ли двоих. Вокруг воинов, крушивших тараном двери, выстроились щитоносцы, образовавшие подобие черепахи. Не слишком плотное, но достаточное, чтобы защитить тех, кто раскачивал бревно. Проклятые двери открывались внутрь, и они должны были уже распахнуться, но почему-то делать этого не хотели.

— Сиятельный! — подбежавший сотник из ближних почтительно склонился перед ним. — Я думаю, там два или три дубовых бруса, и они лежат на крюках, вделанных в стену. Предлагаю разбить двери топорами и брусья сбросить.

— Делай! — кивнул Шишка, который и сам пришел к похожему выводу. Не бывает чудес, а на то, чтобы разнести такие двери ударами бревна, уйдет не один час. Построено тут все на совесть.

Несколько сильных воинов с уханьем били топорами, раскалывая двери на щепки. Осталось совсем немного до того момента, когда прорубят сквозную дыру и сбросят запорные брусья. И тогда лавина воинов ринется внутрь и сметет защитников. Их просто задавят массой. То, что из них перебьют две трети — не беда. Им все равно не жить, ведь отборная тысяча мечников-скутариев ждет своего часа. У патрикия Евгения, урожденного босяка Шишки, есть приказ, и он его выполнит. Только сделать все нужно быстро. Август Святослав вот-вот вернется из Карфагена. Шишка улыбнулся и предался сладким мечтам. Господин назначит его экзархом Африки, а это власть почти что царская, и она приближается с каждым ударом топора. Тяжелые створки распахнулись, и лавина воинов ринулась во дворец императоров. Все случится еще до заката…

Глава 16

В то же самое время. Мейсен. Земли племени далеминцев.

Земли далеминцев восстали. Верным остался только сам град Мейсен, где стояла фарфоровая мануфактура, принадлежавшая Приказу Большого дворца и семье Бань. Потерять его было нельзя, а потому в свое время сюда нагнали столько отставников-ветеранов, что мятежные владыки решили на рожон не лезть. Походили вокруг, как голодные собаки и ушли к Праге, подумав, что вернутся позже.

Княгиня Ванда молилась Богине на глазах сотен людей. Плавные движения, которыми она рассыпала жито на капище, были отработаны тысячами повторений. Свекровь хорошо учила ее. Княгиня благословляла детей, которых ей протягивали, благословляла баб, которые просили легких родов, благословляла больных и увечных, не показывая страха или брезгливости. Это ее высокое служение, ее долг перед семьей и страной. Только одно печалило княгиню: она, перешагнувшая на четвертый десяток лет, потеряла то сладостное чувство единения со свои божеством, которое раньше захлестывало ее как блаженная волна. Еще лет десять назад она, впитывая в себя жадные взгляды толпы, словно улетала за кромку неба, где познавала немыслимое счастье. А вот сейчас это чувство пропало, а служение перестало приносить ей прежнюю радость, превратившись в тягостное ярмо.

Она не понимала сначала, почему это стало так. Да только если когда-то она как будто попадала в Ирий, каленой стрелой своего разума прорываясь через тенета бренного мира, то с каждым днем Ирий отдалялся от нее, а потом и вовсе отгородился прочной стеной, за которую ей не было ходу. Как это могло получиться? Она терялась в догадках. И вот однажды, когда вместо душевного подъема и притока силы она снова ощутила лишь пустоту и скуку, Ванда призналась во всем мужу. Она рыдала как девчонка, не понимая, что происходит.

— Богиня покинула меня, государь муж мой, — всхлипнула она, доверчиво уткнувшись в плечо самого дорогого ей человека. Она знала, что он не осудит ее, хоть и был христианином. — Почему? За что?

— Ты стала сомневаться, — просто сказал он ей тогда, и это все объяснило.

— Да! — прошептала она. — Я стала сомневаться…

Истинная вера способна творить чудеса, да только это обходится дорого. Вера требует полной отрешенности и безусловной преданности, иначе она рассыпается в прах, словно прогоревшие угли. Ванда, которая всегда была неуемно любопытной, живя с человеком, обладавшим острым умом, не могла не измениться. Истинно любящие друг друга люди начинают думать в унисон. Им не требуются слова, чтобы понимать друг друга, а потому на многие вещи они начинают смотреть одинаково. Ванда читала то же, что и он. Она обсуждала с ним вопросы государства, потому как княгини — тоже часть Золотого рода, и олицетворяют непоколебимость его власти. Она, получившая великолепное образование, постигнув риторику и логику, со временем стала больше походить на мужа, чем на свекровь. Так постепенно слепая незамутненная вера сменилась критическим анализом, и ее мир рухнул. То, что раньше казалось ей незыблемым, словно Карпаты, теперь стало суетным, мелким и даже немного смешным. Так она потеряла свою Богиню и превратилась в служительницу той, кого стала считать просто куском мертвого мрамора. Она творила ритуалы бездумно, словно кукла на веревочках, и испытывала невероятное облегчение, когда все заканчивалось, и больше не было необходимости врать. Тогда она просто ехала домой, к мужу и детям, превращаясь до следующего воскресенья в княгиню, мать и жену. И она продолжала жадно читать все подряд, от стоиков до отцов церкви. И от этого у нее образовался какой-то свой, ни на что не похожий взгляд на божественную сущность.

Для нее, как и для многих нобилей, посвящение Высшей справедливости стало откровением. Уже давно имя Мораны не поминали, строго следуя плану, который когда-то разработали два умника из университета. Языческая богиня должна была умереть, и она почти умерла, скрывшись за абстракцией в виде великой идеи. Это было непросто поначалу, пока делами руководили старики вроде Горана, но потом, с их уходом, пошло полегче. Богиня, оказывается, не любила, когда ее поминали всуе, и это имя перестали произносить вслух, да так, что молодые его не слышали вовсе. Они приходили служить Высшей справедливости, а не той, кто олицетворял у словен смерть и смену времен года.

Вот тут-то, в подземелье Тайного Приказа, Ванда и нашла ответы на все свои вопросы. Для нее, язычницы, чье сознание не изменила христианская мораль, насильственная смерть не являлась грехом. Напротив, смерть во благо великой цели сама становилась благом. Потому-то она так легко и карала, и миловала, не тратя время на сожаления. Да у нее их и не было, сожалений этих. Как в этот день, когда племя мильчан поклонилось ей головами своих владык. Тогда она только и поверила, что ее муж победит.

Ее бесцеремонно отвлекли от воспоминаний…

— Госпожа! — гвардеец-хорутанин ударил кулаком в грудь. — Лесовики какие-то у городских ворот стоят, вас зовут. Мильчане вроде.

— Меня? — уточнила княгиня. — Не цезаря Александра и не князя Берислава?

— Вас, госпожа, — кивнул гвардеец. — Молодой государь за Дунаем воюет. Он кочевья кочагиров истребить под корень решил.

— Собираться! — Ванда велела служанкам подать одежды для парадного выезда. Она исполнит свой долг. Ведь именно для этого ее и отправил в поход многоумный муженек.

Выезд живой Богини всегда поражал многолюдностью и торжественностью, но теперь он удивлял и количеством охраны, что его сопровождала. Конная сотня в тяжелой броне взяла ее в круг. После того как предыдущий командир стражи и десяток гвардейцев, позволивших убить государя, удавились от позора, хорутане озверели совершенно. Их отцы и братья погибли позорной смертью, не удостоившись честного железа. Задохнуться в петле — это худшая судьба для воина, а потому мильчан обыскали с головы до ног, лишив даже поясных ножей. Тем пришлось терпеть.

Они стояли у ворот острога, пугливо поглядывая на его стены и башни. Мало кто из людей этого племени уходил из своих земель дальше, чем на день пути. Кроме тех, кто собрался в поход с князем Кием. Мильчане, дивясь здешнему многолюдству, приуныли. Такой город, хоть и слабый, им не взять нипочем, они это понимали прекрасно.

— О прощении молим, матушка! — в пояс поклонились старцы. — Не дай кромешникам погубить наш народ. Отложились мы от мятежного войска, а владыки наши вот…

На стылую землю из дерюжного мешка спелыми яблоками посыпались головы бояр и их сыновей. По движению брови стражник поднял каждую голову и показал ей. Да, все трое родовых вождей мильчан были здесь. Остальных она не знала. Видимо, это их сыновья и самые упорные заводилы.

— Ваши вины прощены, люди! — глубоким грудным голосом произнесла Ванда, и голос ее разнесся по площади перед княжьей цитаделью. — Славьте милость государей Святослава и Александра. За преступления ваши иной кары не будет, но собственным владыкам от сего дня у племени мильчан не бывать. Править вами станет княжий жупан, который прибудет в ваши земли по первому льду. Власть его будет справедлива, как и везде в империи. У нас один закон от холодного Гамбурга до жаркой Нубии, и теперь вы будете жить по нему.

— А как же вече наше? — крикнул кто-то из толпы.

— Собирать можете, — махнула Ванда рукой, пальцы которой были унизаны множеством перстней, — но писаный закон превыше решения Веча. Там вы можете наказ принять и к государю челобитную отправить. Челобитный Приказ — в Братиславе. Найдете.

— Понятно, — нахмурились мильчане, но протестовать не решились, поглядывая на гвардейцев, которые только и ждали, что кто-то начнет дурить. Не дождались.

— Благослови, матушка, — сказал один из делегатов, и Ванда милостиво протянула руку вперед.

Она теперь добрый дознаватель, а ее муж злой. Ну что же, пусть так. Она согласна, раз Высшая справедливость требует этого.

***

Незадолго до этого. Окрестности Новгорода.

Осада не задалась, и армия Кия, прогулявшись до Солеграда и назад, засела здесь прочно, словно гвоздь в доске. Князь победил во всех сражениях без исключения, правда было их немного, и они скорее походили на короткие стычки, после которых отряды хорутан, вооруженных дротиками и копьями, скрывались в лесу. Остатки легиона заперлись в Новгороде и Солеграде, сделав попытки их штурма обреченными изначально. Городское ополчение, сияющее золотом шлемов, привезенных из Кента и Дании, сыто гыгыкало со стен, приводя князя в неописуемую ярость. Его собственное войско голодало, пока к пирсу бывшей княжеской цитадели причаливали корабли, груженные зерном. Город забивали продовольствием по самую крышу.

Подвести под укрепления Новгорода подкоп больше было нельзя. Покойный государь учел свои ошибки, и теперь крепостные стены дугой окружал ров, соединивший Дунай и Инн. Взять крепость можно только осадой. На худой конец — зайти в пролом стены после длительной бомбардировки валунами фунтов по сто весом. Но ни машин таких, ни тех, кто мог их построить, у Кия попросту не было. Он знал устройство требушетов, и примитивный вариант сделал бы за несколько дней, да только все это не то. Не выйдет с разношерстным войском такое большое дело провернуть. Местность лесистая, камня здесь почти нет, а точность у корявых поделок такая, что до лета провозишься, пока сокрушишь неприступную твердыню. Это Кий, которого дремучие словене почитали за воплощение Яровита, бога войны, понимал прекрасно. И выхода из этой ситуации он не видел, особенно когда случилось вот это…

— Конунг! — датчанин просунул башку в наскоро срубленную избу. — Там лесовики буянят. Ты бы сходил к ним…

Кий рывком встал, набросив на плечи кафтан. Щелястый сруб с очагом из камней в центре провонял дымом и кисловатым запахом кожи. Тут было затхло и стыло, потому что дуло из всех щелей, а распахнуть дверь, когда на улице поздняя осень — это, почитай, все тепло на улицу выпустишь. А деревянная изба тепла не держит, придется по новой топить. Тут печей, как в отцовском дворце, нет. А от камней очага прок невелик. Кий хлопнул дверью и пошел в центр лагеря, где туча словен из разных племен оживленно галдела, разглядывая разложенные в рядок тела без голов. Князь похолодел. Он узнал почерк дорогого братца, проклятого труса-лекаришки… Это он любит играть людьми, словно куклами, переняв эту мудреную науку у отца. Только отца, в отличие от брата, Кий искренне уважал, потому что тот был воином великим, а таким хитрости простительны. Сердце могучего бойца сжалось в плохом предчувствии. Он вызубрил книгу Сунь Цзы почти наизусть, и та наука неизменно приносила ему победы. Да только брат бил его на том поле, где он, Кий, был слабее кутенка. Кий не смотрел дальше следующего боя. Для него победа в бою значила поражение врага. А вот для его брата — нет. Берислав втягивал его в длинную шахматную партию на нескольких досках. Он был мастак в этой игре.

— Что тут? — спросил Кий, растолкав толпу.

— Мильчане ночью владык своих порешили, — хмуро сказал ему князь сербов Виго Дерванич. — Головы отрезали и ушли, словно тати.

— Зачем? — спросил Кий, хотя и сам знал ответ.

— Люди говорят, кромешники княжьи по весям скачут, — сплюнул Виго на мерзлую землю, — а потом как бы невзначай Богиня приходит с полком кирасир и милость свою являет. Да только пока эта милость придет, лучшие люди тех родов на кольях повиснуть успевают. Запугали людей, князь… Откупаются они теми головами от государевой кары.

— Я слышал об этом, — хмуро ответил Кий, — да только не думал, что у нас народ такой жидкий пошел. Мы, когда победим, егерей самих на колья пристроим. А Варту, пса поганого, я конями разорвать велю.

— Из моих земель весть пришла князь, — отводя глаза в сторону, включился вождь далеминцев. — Мы егерям отпор дали, да только после них пятый Молниеносный пришел. Воины похвалялись, что им за челядь из моего рода двойную цену из казны платят. Уходим мы, государь…

— Ты клятву давал! — резко ответил Кий. — Или забыл?

— Что тебе с моей клятвы, — грустно ответил владыка. — Вон Мната и его сыновья без голов лежат. Утром и я так же лежать буду. Говорю в лицо тебе, князь: мне надо свои земли защищать. Пока наших жен и детей в холопы продают, я своих людей класть у этих стен не стану.

— Ты клятву давал! — снова прорычал Кий, но владыка лишь покачал головой.

Это все, что крепкий седой мужик успел сделать, потому что голова его слетела с плеч, а тело грузно упало навзничь, марая сафьян княжеских сапог фонтанчиками алой крови. Кий развернулся и пошел в избу, понимая, что из словен уйдет не меньше половины, и случится это уже сегодня. Останутся сербы и малые отряды чехов и дулебов, до которых еще не добрались княжеские каратели. И они уйдут тут же, как только запахнет жареным. Ну ничего, у него еще есть наемники-лютичи, даны и кочагиры. Он еще повоюет, если не разбегутся и остальные.

Прошло совсем немного времени, и Кий понял, что оказался прав. Отряды словен таяли на глазах, а владыки в лицо ему заявляли, что они люди вольные, и не он ли сам им грамоту подписывал? А раз так, то не они за него, а он за них воевать должен, когда их земли разоряют. Он скрипел зубами, видя как-то один, то другой род поднимался с места и уходил на север, порой оставляя ему своих безголовых владык в виде прощального подарка. Каждое ушедшее племя лишало его трех-четырех сотен бойцов, и никакие обещания земли и золота изменить ситуацию не могли. Им было не до него. Селения бунтовщиков опустошались без всякой жалости. Их стариков казнили, а жен и детей уводили на юг, в Дакию и южную Паннонию, к самому Белграду. Тут не привыкли к такой войне. На что государь Само был суров, но и тот не поступал так. Он любил договариваться, опутывая бывших врагов сетью из торговых интересов и свадебных договоров. Покойный император не любил лишней крови, а вот сыновья его, истинные дети своего времени, оказались не таковы. Варта, ручной демон князя Берислава, пощады не ведал, вырезая под корень непокорные семьи родовой знати. А почуявшие звон серебра воины его любимого Пятого Молниеносного, на который он так рассчитывал, продались все как один за деньги и наделы в Италии и Африке.

А потом в лагерь прискакал гонец из родового кочевья Юрука. Он принес страшную весть: народ кочагир перестанет существовать, если его хан не придет спасти своих людей. И тогда вернейший из верных, побратим и друг детства, поднял всадников в седло и ушел на восток по крепко вставшему льду Дуная. Он до последнего не верил, что ханы, Великим Небом клявшиеся в вечной дружбе, ударили ему в спину. Так Кий остался с данами и наемной тысячей словен, пришедшей с севера, из земель лютичей и бодричей.

— Надо уходить, конунг, — дева Одина, смотревшая на него преданным собачьим взглядом, встала рядом, сверкая серебряной гривной на шее. Он возвысил ее, признав равной лучшим из воинов, и она готова была умереть за него. Да и ее даны тоже, получившие еду, хорошую добычу и серебро. Они оставались верны ему, пока он им платил.

— Выходим в Прагу, — кивнул Кий, бессильно глядя на следы копыт аварских коней, которые заметала сухая, словно пшено, снежная поземка. — Мы будем зимовать там, а потом начнем все сначала.

Великий воин не привык заглядывать так далеко, как это умел делать его отец. Тот не раз говорил ему, что сила и ум должны идти рука об руку, и тогда никто не сможет победить их. А Кий только смеялся над стариком, думая, что тот начинает выживать из ума. Княжич привык решать проблемы здесь и сейчас. Поросль великого рода была сильна только вместе, но Кий этого так и не понял, как и не понял того, как можно проиграть войну, выиграв все сражения в ней. Князь повернулся и пошел в продуваемую всеми ветрами избу. Завтра в путь, ему понадобятся свежие силы.

Глава 17

В то же самое время. Ноябрь 658 года. Александрия.

Ревущий поток из людей ворвался в парадные двери императорского дворца. Как и думали воины, их держали крепкие дубовые брусья, лежавшие на железных крюках. Теперь же брусья сбросили, а огромные резные створки, украшенные накладками из полированной бронзы, распахнулись бессильно, изувеченные топорами солдат. После яркого солнца прохладный полумрак преддверия дворца заставил воинов слегка сбавить ход. Они привыкали к скудному свету, пытаясь разглядеть своего врага. Да вот же он! Прямо за горой роскошной мебели из драгоценных пород дерева.

— Бей! — услышали они, и рой стрел вырвался из-за стульев, комодов и диванов, скосив десяток самых нерасторопных. Тех, кто не поднял щит, или тех, кто и вовсе был без него, решив повоевать с тяжелым топором.

— Щитоносцы! — раздалась команда со стороны ромеев.

В первой шеренге встали воины с большими щитами-скутумами, наклонившие головы и выставившие вперед ногу в железной поножи. Увы, император Само научил воевать не только своих воинов, но и чужих тоже. И те, кто продавал кровь за серебро, через несколько лет службы могли купить себе вполне приличное вооружение братиславской работы. И даже выучкой от легионеров они отличались не слишком сильно. Император Владимир, сам прошедший суровую школу, гонял своих воинов нещадно. Именно поэтому он и смог удержать Армению и Каппадокию, остановив натиск арабов на южных отрогах Тавра. Впрочем, богатых среди воинов всегда немного, и наемники оказались вооружены разномастно. Тут далеко не все носят доспех и имеют меч. Всё больше круглый германский щит, копье и длинный нож. Да и шлемы есть далеко не у всех, чаще кожаные шапки, подбитые египетской ватой. Плохонькое копье и плоский щит стоят солид, а сакс и того меньше. Откуда у голытьбы золото на хороший шлем? Две коровы за него отдай и не греши. Да если бы у них две коровы было, они сидели бы дома и чесали сытое пузо, а не подставляли его под копья.

Ромеи ощетинились острыми жалами и, подобно огромному ежу, накатились на баррикаду. Их задача — прикрыть тех, кто идет позади. Тех, кто должен растащить преграду, стоявшую между ними и их золотом. Воины накатывали и отходили назад, оставляя на куче роскошной мебели убитых товарищей. Тут, во дворце, хранился арсенал, а потому дротики и стрелы летели густо, собирая свою страшную жатву. Даже плюмбаты, «марсовы колючки» кое-как умудрялись метать защитники дворца, хоть и нужен для этого добрый замах и простор. Только после такого короткая стрелка, усиленная свинцовым шариком, набирает настоящую мощь. Хотя… много ли нужно обычному человеку. Рана в два пальца глубиной выведет из строя любого храбреца. Не сильно-то и повоюешь, когда из разодранного плеча хлещет кровь.

— Отходим! — скомандовали сотники ромеев, и воины, сохраняя порядок, отошли за разбитые двери. Взять в лоб этот вход у них не вышло. Там уже полсотни легло, а баррикада все стоит. И стрелами ее не взять. Жала вязнут в дереве неимоверно дорогой обстановки императорского дворца.

— Поджечь бы кучу эту, господин! — прохрипел пожилой, седоватый десятник из армян, невесело разглядывая зазубрину на лезвии меча. Как бы новое наваривать не пришлось! Солида полтора кузнец точно возьмет! Вот дерьмо!

— Нельзя тут ничего жечь! — отрезал командир тагмы, носивший гордое имя Зенон. С этим солдатом он воевал плечом к плечу уже лет десять, а потому ему позволялись некоторые вольности. — Все добро погорит. Сам-то думаешь головой? Или только бы глупость ляпнуть?

— Во дворце коридоры узкие, господин, — подобострастно сказал десятник. — Там пяток хорутан полную сотню удержат. Мы в тех переходах все поляжем. Не дело это.

— Что ты предлагаешь? — хмуро спросил тагматарх, который воевал давно и остался жив в том числе и потому, что умел слушать опытных солдат.

— Боем связать и кирками стену разбить, — торопливо ответил воин. — Она хоть и толстая, но не бесконечная же. За час-другой разберем кусок. Это обычный кирпич, господин, а не гранитный валун, как у нас в Армении. Если полный десяток поставить и бить без остановки, то быстро проломим стену. Это ведь дворец, а не крепость. Я знаю, как в Египте строят, я здесь еще при патриархе Кире служил. Тут снаружи положили кирпич добрый, в огне обожженный. А внутри стены — дерьмо из глины, на солнышке высушенной. В Египте с незапамятных времен так делают, господин, и по-другому не могут. Здесь дерево уж очень дорогое.

— Пробуй, — ответил тагматарх, который справедливо рассудил, что он все равно ничего не теряет. Пока сотники перегруппируют воинов и уведут раненых подальше отсюда, глядишь, и ворота, что позади, возьмут.

Он поставил вперед свежих воинов и снова бросил их на баррикаду. Старый десятник прав. Они все погибнут в этих проклятых переходах. Хорутане знают тут каждый угол, в отличие от его людей. Коридоры уже завалены, в этом нет сомнений. Каждый шаг будет стоить ему убитых воинов.

— Выдавить их внутрь, — приказал Зенон двум сотникам. — Не лезьте на рожон, берегите людей. Просто сделайте так, чтобы эти ублюдки продыхнуть не могли. Меняйте воинов в первых рядах. Изматывайте их. Хорутане бойцы отменные, но им тоже отдыхать нужно.

Сотники склонили головы и пошли к своим, хриплыми сорванными от крика голосами поднимая воинов в новую атаку. А старый десятник уже раздобыл где-то кирки, зубила и молотки. Когда бой уйдет вглубь дворца, он начнет свою работу. Если господь будет благосклонен к нему, то его не услышат в суматохе боя.Он уже подобрал глухой участок на восточной стене. Там ни одного окна нет.

***

Юлдуз сидела в подвале собственного дворца, шевеля губы в… нет, не в молитве. Отборная брань на болгарском была едва слышна, и юная августа Стефания лишь недоуменно поднимала брови, когда до нее доносились особенно удачные пассажи. Она еще не знала таких слов. Гигантский подвал был забит горами барахла. Оно лежало огромными кучами, снесенное со всего города. Сундуки и ларцы, мешки и мешочки, тюки и хурджуны занимали множество помещений и каморок. Специи, ткани и изделия ювелиров лежали в таком количестве, что два десятка хорутан, охранявших августейшую семью, только щурились и предавались несвойственным воинам мечтам. Сюда даже партию персидских ковров притащили, крепко-накрепко увязанных в круглые скатки. И именно на них сидела императрица, ее дочери, невестка и целая свора служанок. Здесь, в самом центре подземелья, стояли сундуки с императорской казной и купеческим золотом. Казначей с огромной книгой, которую он прижимал к груди, то и дело проверял вислые печати на сундуках и молился. Непонятно, чего он боялся больше: смерти от рук разбушевавшейся солдатни или того, что кто-то запустит лапу во вверенное ему золото.

— Тихо всем! — София встала и подняла руку. — Вы слышите?

— Проклятье! — выругался десятник. — Стену ломают! И совсем недалеко от этого места лестница в подвал. Не повезло нам! Стах, Войно! — тащите ковры и сундуки, заваливайте спуск! Восьмой десяток — на позицию! Остальные готовят пути отхода.

— А казна? — в ужасе вскинулся ключник. — Я золото не оставлю! Я же за него головой отвечаю.

— Да забудь ты про него, — равнодушно ответил десятник. — Я должен семью государя защитить. А на золото твое мне плевать. Только и проку от него, что пока солдаты грабить будут, можем попробовать уйти подальше.

— Мама, мне страшно! — семилетняя Стефания уткнулась в живот Юлдуз, обхватила ее руками и заревела в голос.

— Стыдись, ты дочь римского императора! — Юлдуз оторвала ее от себя. — Посмотри на сестру! Людмила держится достойно! Третьяк!

— Да госпожа! — склонил голову десятник.

— Если сюда прорвутся, позаботься о моих дочерях. София, ты проверила тетиву?

— Да, матушка, — спокойно ответила княжна. — У меня полный колчан стрел. Черта с два они меня возьмут. Я им не городская неженка. Когда народ шауйя напал на Гараму, я рубилась не хуже своих братьев.

— Они пробили стену! — словно не веря сам себе, сказал десятник. — Слышите? Кирпич обвалился! Вот проклятье!

Бой закипел в полусотне шагов от этого места. Юлдуз шептала молитвы вперемешку с руганью и слушала, как прямо над ее головой кто-то кричал, звенел железом и выл от боли. Ромеи все же прорвали баррикаду на входе, и теперь бой идет в коридорах дворца.

— Уходить нужно, — в их комнатушку ввалился раненый гвардеец, баюкающий повисшую плетью руку. — У лестницы двое наших сталось. Долго не удержат.

— Ружана, уведи маленьких август и спрячь их в тюках с самой дешевой тканью, — спокойно сказала Юлдуз. — Ее возьмут в последнюю очередь. Пойдем, София, пришел наш черед повоевать.

— Да, матушка, — спокойно ответила княжна и подошла к ней.

— Но, госпожа! — стеной встал перед ними Третьяк. — Вам тоже нужно спрятаться! Вы не можете рисковать.

— Иди к черту, десятник! — великий логофет Стефан, который уже наложил стрелу на арбалет, прервал свое молчание. — Мы не станем сидеть тут и трястись от страха, пока наши воины умирают. Никаких возражений, это приказ великого логофета! Пойдемте, девочки!

Огромный подвал императорского дворца имел два входа. Один — с улицы, через который загружали припасы, а второй шел из кухни, для которой эти припасы и везли. Сводчатый коридор шел вниз, изгибаясь под прямым углом. Не слишком удобно, если требуется таскать мешки с зерном, но весьма полезно, если нужно отбиться от неприятеля. В стене, перпендикулярной входу, были проделаны узкие бойницы, за которыми и встали Юлдуз, София и Стефан. Оставшийся десяток гвардейцев приготовил копья и мечи. Они прислушались. Вход, что вел с улицы, еще держался, но вот на кухню прорвались через пролом. Защитники взвесили свои шансы уцелеть и приуныли. Мрачные своды, выложенные из грубо тесаного камня, возвышались на локоть над шлемами воинов, но все равно казалось, что гигантская тяжесть вот-вот обрушится прямо им на головы. Ведь там, наверху, звенело оружие и орали раненые. Они подошли вовремя. Двое оставшихся в живых гвардейцев устали до того, что едва держали зазубренные мечи. Копья их были сломаны, а щиты изрублены в щепки. А меж тем враг и не собирался прекращать свой натиск. Людей у него предостаточно, и все они ослеплены обещанием немыслимой добычи.

— Вот бедный я, бедный! — зашептал себе под нос Стефан, выпуская короткую и толстую стрелу в темный силуэт, появившийся на лестнице. Ромей, которому наконечник попал в глаз, захрипел и повалился мешком, скатившись по ступеням почти до самого низа. Спуск и так был неширок и крут, а теперь его еще и заваливали тела убитых. Хорутане взяли троих за каждую свою жизнь, и теперь на лестнице мертвецы лежали сплошным ковром. Пробираться через них теперь крайне затруднительно.

— Там еще лучники подошли! — раздался удивленный голос наверху. — Эй вы, сволочи! Сдавайтесь, иначе я с вас на куски порежу!

— Спускайся, спускайся сюда, — шептал Стефан, плавным движением «козьей ноги» взводя арбалет.

Воины оставшегося десятка спешно тащили сундуки с товаром, тюки с тканями и связки ковров, восстанавливая преграду на пути нападающих. Пятно света вновь закрыла тень, и в этот раз быстрее оказалась София, которая плавным движением вскинула свой лук. Загудела тетива, пославшая вперед острое жало, несущее смерть, а потом защитники услышали сдавленные ругательства, и пятно исчезло.

— Я ему ногу продырявила, чуть выше лодыжки, — с гордостью заявила невеста цезаря. — У него был армейский скутум.

Осаждающие сделали еще несколько попыток, но до баррикады внизу так и не дошли. И императрица, и ее невестка, и великий логофет с такого расстояния били без промаха, а пробраться по лестнице, заваленной телами, и не открыться хоть на секунду, не было ни малейшей возможности. Уж больно много ромеев положили здесь гвардейцы. Наступило шаткое перемирие, и семья императора выдохнула с облегчением, как вдруг наверху раздался шум.

— Бей бунтовщиков!

— Эй! Вы чего?! Спятили?!

— На, сволочь! Получи! — слышали они, а прямо у входа в подвал зазвенела сталь. Кто-то кричал, но крики звучали скорее возмущенно, чем гневно, и София, обладавшая острым слухом, недоуменно посмотрела на остальных.

— На них кто-то напал сзади! — только и сказала она, и вскоре ее слова подтвердились. — И вроде бы свои! Но почему?

— Не стрелять! Это патрикий Евгений! — крикнул вдруг кто-то на словенском. — Я слуга василевса Владимира. Мои люди бьются с бунтовщиками. Я выведу вас в безопасное место! Выходите, не бойтесь!

Подвал молчал, а люди в нем переглядывались недоверчиво. Они знали патрикия, но вдруг это совсем не он.

— Эй! — в голосе явно чувствовалось раздражение и злость. — Я пришел спасти семью императора. Кирия, вы меня слышите? Вы же знаете меня! Я имел честь приветствовать вас! Сиятельный Стефан! Это же я!

— Тут их нет! — крикнул Третьяк, повинуясь знаку Стефана.

— Ты еще кто такой? — спросил Шишка.

— Десятник хорутанской стражи Третьяк!

— Ты вообще понимаешь, десятник, с кем сейчас разговариваешь? — недоуменно спросил Шишка. — Я патрикий и комит экскубиторов. Выводи людей, дурень! Это приказ! Бунтовщики дворец подожгли! Вы там задохнетесь сейчас! У меня корабль в порту стоит. Семью государя вывезут в безопасное место! Пошевеливайся, или я с тебя шкуру сдеру!

— Тут их нет! — упрямо ответил десятник.

— Я же знаю, что благочестивая августа и ее дочери прячутся здесь! — крикнул Шишка. — Тут несколько покойников с пурпурными стрелами в ляжках. Ты что, десятник, голову мне морочишь? Такая стрела стоит как твое недельное жалование!

— Я чувствую запах дыма, — шепнула София, чьи ноздри трепетали. — Далеко, правда. Матушка, мне кажется, он не врет. Дворец горит.

— Я думаю, можно выходить, — решительно сказал Стефан. — Я узнал этот голос. Это и правда патрикий Евгений. Приведите юных август.

— Мы сейчас выйдем! — крикнул Третьяк. — Отойдите от входа. Я сначала проверю ваши слова.

— Как пожелаете, почтенный! — послышался глумливый голос, а потом прозвучал приказ. — Всем сделать двадцать шагов назад!

— Даже не думайте, сиятельные, высунуться из подвала! — услышали все негромкий голос, раздавшийся из темноты. — Это ловушка.

— Константин! — недовольно посмотрел на него Стефан. — Где тебя носило?

Пан полковник выглядел как загулявший грузчик из порта. Его борода торчала вперед неряшливыми клочьями, а туника зияла прорехами в нескольких местах. И лишь непривычно бледные ноги, торчащие из-под подола длинной рубахи, выдавали в нем чужака. Руководитель имперской разведки нечасто жарился на египетском солнце.

— Я исполнял свой долг, — пожал плечами Коста. — И я вас уверяю, сиятельный, он исполнен. Теперь мы можем уйти отсюда, путь безопасен.

— А я уж подумал было, что ты сложил свою хитроумную головушку, — милостиво кивнул Стефан. — Хотел молебен по тебе заказать, когда выберусь отсюда. София, Елена, мы уходим! Тут есть потайной коридор, и ведет он прямиком в одну неплохую харчевню. Она, кстати, принадлежит мне, и там подают превосходную… Господи боже! Да что я такое несу! О, братец Само, надеюсь, ты слышишь меня сейчас! Я господа молить буду за твою предусмотрительность! Я ведь, как последний дурак, упирался и не хотел прокладывать еще один подземный ход. Всё денег жалко было! Рассказывай, боярин! А ты, Третьяк, иди сзади и активируй ловушки. Вдруг они все-таки решатся сунуться за нами.

— Рассказ будет долгим, — Коста набрал воздуха в тощую грудь. — В общем, дело было так…

Глава 18

Некоторое время назад. Александрия.

Коста шнырял по городу, держа уши и глаза нараспашку. Нелепость происходящего ударила по всем чувствам сразу. Солдаты готовились к штурму дворца деловито и неспешно, и никакого секрета в происходящем не было. Бунт – это всегда задор, пьяный кураж и бурление кипящего котла. А вот бунтов, в которых вожди восставших то и дело бегают в ставку противной стороны, просто не бывает. Из всего этого Коста сделал вывод, что никакой это не бунт, а тонко и умело спланированная операция. И спланированная совершенно точно не патрикием Евгением, который воином считался неплохим, а вот стратегом – весьма и весьма средним. Он для таких высот мысли был слегка туповат.

Плачевное состояние казны Восточной империи известно всем на свете, от сенатора до мальчишки-водоноса, и не в последнюю очередь причиной этого послужила потеря богатейших провинций – Египта и Африки, с одной стороны, и пресечение торговли арабами – с другой. Прямые контакты с Персией рухнули, а все караванные пути Востока подмяли под себя подданные халифа. Средиземноморскую торговлю специями держал в кулаке император Святослав, который из-за этого и остался править в Александрии. Он не мог потерять контроль над золотым потоком, что тек через Великий канал. Узкая полоска воды, соединяющая Красное море со Средиземным, держала на плаву всю империю. Убери ее, и державе конец. Она рассыплется, разорванная на куски мятежами. У императоров просто не хватит денег и влияния, чтобы держать в узде аристократию собственных провинций. Да и профессиональному войску платить будет нечем, чего уж греха таить. И Тайному Приказу тоже… Коста поежился. Он знал, в какие суммы обходится его служба империи.

То, что Александрию хотят ограбить до нитки, сомнений у него уже не вызывало. А вот семья государя… Тут были варианты. Дать ей погибнуть? Сомнительно. Император придет в страшный гнев и если узнает правду, то не успокоится, пока не сравняет Константинополь с землей. Да и бессмысленно это. Отпадает. Спасти от бунтовщиков и представить как благодеяние? Жидковато как-то. Как говорил покойный государь Само, замах на рубль, удар на полкопейки. Много с этого не получишь, потому как благодеяние оказанное ничего не стоит. Остается только одно. Их спасут, но увезут в Константинополь в качестве почетных гостей. То есть возьмут в заложники. Маленьких август и вовсе не выпустят оттуда, и выдадут замуж за кого-нибудь из вельмож. Например, за того же Феодосия, которому пока не дозволяют жениться. Тогда у Владимира появится законный наследник из Золотого рода, потомок великого Самослава и святого Константа одновременно. Такой ход полностью обезопасит Восточную империю от притязаний Запада. Об этом мечтают все сенаторы Константинополя, которым поперек горла стоят земельные законы императора Само. А для чего тогда им нужна императрица и сиятельный Стефан? Обмен! Ну точно! Обмен! Владимир, а точнее его хитроумная мать, задумали поменять какую-то провинцию на семью государя… Египет? Точно нет. Его никто не отдаст. Италия? Возможно, но там больше десяти тысяч ветеранов посадили на землю. К ним не пришлешь мытаря с плетью и палками. Такого слугу императора найдут потом в ближайшем ущелье. Если вообще найдут… Далмация? Слишком бедна, да и Виттерих еще жив. Африка! Да! Именно Африка! Полоса плодороднейшей земли, отрезанная от обитаемого мира морем и пустынями. В этой провинции живет шесть миллионов трудолюбивых людей, исправно платящих налоги. Больше даже, чем в Египте! Экзарху Африки для сдерживания ливийских племен достаточно одного легиона и регулярных подарков вождям. Африка – это зерно и масло. Лучшие оливы растут именно там.

- Все равно что-то не клеится здесь! – бурчал себе под нос Коста, который сидел в харчевне, слушал гомон солдат, которые обсуждали будущую добычу, и тянул дешевое кислое вино. Он одет как босяк, а потому и вино пьет дрянное. Эта таверна была непростая, и содержал ее отставной сотник, преданный государю. Одна беда. Тут окопалась целая свора солдатни, а потому вывести сюда семью императора через потайной ход, заканчивающийся в здешнем подвале, совершенно невозможно.

- Да что же тут не так! – ломал голову Коста. – Государь не потерпит такого и начнет войну с младшим братом. Тогда что должно произойти, чтобы она не началась? Мятеж князя Кия уже идет вовсю, но этого мало. В Египте сильное войско, и оно не позволит… Проклятье! - простонал Коста и стрелой выскочил из таверны, не заплатив за вино. Хозяин проводил его долгим, задумчивым взглядом, но не сказал ничего. Он знал, кому служит этот человек в драной тунике, и боялся его до обморока.

- Проклятье! Проклятье! Проклятье! – продолжал шептать Коста, когда постучал в дом воина здешнего отделения Тайного Приказа, который вполне успешно притворялся купцом средней руки.

- Почтенный Кирилл! – пан полковник закрыл за собой дверь дома, из которого предусмотрительно вынесли и спрятали все более-менее ценное. – Садись на корабль и мчи в Пелузий. Узнай, что с войском императора, где наши легионы, и где сейчас находится магистр Вячеслав.

- Слушаюсь, господин! – купец склонил голову и ударил кулаком в грудь.

- А старшего сына пошли на юг, - продолжил Коста. – Префект Фиваиды ведет сюда Ветеранский легион. Передай ему, что войско ромеев – враги. Пусть идет так, как если бы шел по вражеской земле. Его не должны застать врасплох. Дай бумагу и чернила, я напишу ему письмо!

- Да, господин! – купец еще раз склонил голову. В сказанном у него не было ни малейших сомнений. В его дом солдаты восточного императора вламывались так часто, что он уже перестал запирать дверь.

- Проклятье! Проклятье! Проклятье! – шептал Коста, который быстрым шагом шел в следующую харчевню. Ее тоже содержал воин Тайного Приказа, и для него у пана полковника будет отдельное поручение.

***

Коста с болью в сердце смотрел, как выламывают бревном ворота в императорский дворец. Он окончательно укрепился в своих подозрениях. Патрикий Евгений все это время сидел в каком-то доме, откуда выгнал хозяина-купца, и делал вид, что ничего не происходит. На стенах несли службу воины из его скутариев, отборных мечников, закованных в доспех, а городские ворота охранялись усиленными нарядами стражи. Вместо десятка охраны там стояло теперь по два, да еще и патрули ходили по улицам, распугивая обывателей. Город застыл в ожидании чего-то страшного. Мало кто понимал, что происходит, ведь от площади перед дворцом отгоняли зевак, а потому по городу перекатывались слухи один другого забористей. Люди слышали, что где-то кто-то воюет, но где и кто, понимали слабо. Тех, кто утверждал, что воины императора напали на дворец государя, поднимали на смех как отчаянных лгунов. Поверить в такое безумие горожане просто не могли.

- Господин, - возникший рядом неприметный мужичок появился так неожиданно, что Коста даже вздрогнул и выругался под себя. Нельзя терять бдительность! Так и ограбить могут, сунув под ребро нож. Множество людей сидело сейчас без работы и откровенно голодало. Порты перестали отправлять корабли, а значит, матросам и грузчикам никто не платил. Эти самые матросы уже выползли на улицу, надеясь поживиться чем-нибудь. Голод ведь не тетка.

- Говори тише, - прошипел Коста. – Тебя могут услышать.

- Ветеранский легион в часе отсюда. Легат привел четыре тысячи бойцов. Готовы выдвинуться к городу.

- Мало, - вздохнул Коста. – Ему не взять Александрию, пока на стенах ромеи. Город просто сожгут, если тут начнется настоящая война. Погибнут тысячи! Придется подождать…

- Вестник от префекта Ливии Нижней у него в лагере, - продолжил гонец. - Флот государя уже прошел Антипиргос и спешит сюда.

- Дня три, не больше, - прикинул Коста. – Это отличная новость. Тогда, Калинник, ждем, когда скутарии нашего патрикия пойдут резать бунтовщиков. Будь наготове.

- Слушаюсь, господин, - склонил голову Калинник. – Воины Тайного Приказа собраны и ждут ваших распоряжений.

- Пусть все идут к воротам Луны, - сказал Коста. – Ты знаешь харчевню почтенного Афанасия? Он предупрежден, и у него уже все готово…

Дворец продержался почти два дня, когда торжествующие наемники ворвались в его покои. А следом, как Коста и предполагал, скутарии выстроились по сотням и колоннами пошли на центральную площадь. Они зачистят там и бунтовщиков, и примкнувшую к ним местную шваль, которая выползла из всех щелей в надежде поживиться в пламени мятежа.

- Мавретанец сделал свое дело, мавретанец может уходить, - процитировал Коста фразу из модной лет десять назад пьесы. Они с женой большими любителями театра были. Он повернулся к Калиннику, который ждал приказа. – Пора начинать! Гонца к легату пошли! А мы с тобой соберем верных людей. Кто-то же должен открыть ворота!

Он быстрым шагом пошел на запад, туда, где в конце улицы Канопик расположились ворота Луны. Сегодня они выглядели непривычно: тонкий ручеек людей тек из города. Никто не вез в Александрию товары, ведь купцы напуганы бесчинствами наемников. И напротив, множество перепуганных людей спешило покинуть город, таща на себе немудреные пожитки. Они бросили свои дома, ведь в воздухе запахло большой кровью.

Харчевня почтенного Афанасия была полна народу, и люди все подходили и подходили. Они уже не вмещались внутри и теперь стояли на улице, потрясая кулаками. Купцы-караванщики, владельцы кораблей, матросы и лавочники. Им до смерти надоели ромеи, а потому, когда эпарх столицы бросил клич, сотни здоровых мужиков, умевших обращаться с оружием, откликнулись на этот зов. Они ненавидели восточных императоров и их разнузданную солдатню, и теперь горели яростью. У многих из них плакали дома опозоренные жены и дочери. Пришла пора поквитаться.

Эти люди не знали, что в реальной истории, когда в 646 году патрикий Мануил отбил Александрию у арабов, именно горожане, измученные грабежами и насилиями наемников, открыли ворота мусульманам. Власть иноверцев оказалась для них куда меньшим злом, чем власть христианского государя. Вот такая ирония судьбы.

- Добрые люди! – Коста вышел вперед и прочистил горло. – Я боярин Константин, слуга нашего государя Святослава. Я клянусь вам спасением души, что он будет здесь через день-другой, и тогда ваши несчастья закончатся. В великом городе вновь воцарится порядок и покой. К воротам Луны подходит Ветеранский легион. Наша задача: открыть ему ворота. Нас тут почти сотня, а стражников – два десятка. Пустим кровь этим ублюдкам!

- Да! – заорали горожане и затрясли разномастным оружием.

- Господин, - обратился к нему один из купцов. – Я служил десятником в четвертом Арабском. Позвольте мне повести людей. При всем уважении к вашему чину, вы не солдат.

- Делай! – кивнул Коста. – Удержите ворота до подхода легиона, и государь щедро наградит вас.

- Пойдемте, почтенные! – Бывший десятник забрался на стол и заорал. – У кого копья – налево. У кого луки и самострелы – направо. У кого только нож, отойди в сторонку. Кто вспомнит, что его сосед иудей или православный, и не захочет встать рядом, того я прирежу своей рукой. Вперед!

- Уф-ф! Пронесло! – вытер Коста вспотевший лоб. Он знал, что здесь есть отставники из легиона, и очень надеялся, что все именно так и выйдет. Командовать людьми в бою он не умел, у него были совсем другие таланты.

Толпа решительно настроенных горожан пошла к воротам, распугивая тех, кто хотел покинуть Александрию. Скутарии, видя непонятную суету, тут же опустили брусья, заперев выход из города, и приготовились к обороне. Строй щитов, ощетинившихся копьями, для простых горожан – преграда непреодолимая. Не выдержат обыватели удара обученных солдат, разбегутся сразу же. Но тут все получилось не так. Нападавшие катили телеги, который отобрали у тех, кто пытался покинуть город, и развернули их поперек улицы.

- Лучники! На позицию! – рявкнул десятник. – По моей команде! Бей!

Их двух десятков стрелков слушали команды едва половина. Остальные пускали стрелы бестолково, и ровно тогда, когда у них это получалось. Это же не псилы из пехотной тагмы, простые ведь купцы.

- Вот бараны! Вас бы в лагерь на неделю, я бы из вас людей сделал, – огорченно буркнул в бороду десятник и проорал. – Кто с копьями, приготовиться! Ромеи так долго не простоят, пойдут в атаку.

Воины императора выстроили из щитов некое подобие черепахи, а потому стрелы особенного урона им не принесли. Но ведь их всего два десятка, и долго так не просидишь. Стрелы полетели и сбоку, с крыш домов, и вот уже застонали первые раненые. Они больше не бойцы.

- Вперед! – проорал командир стражи. – Размажем этих голодранцев! Щиты сомкнуть!

Строй даже из двух десятков профессиональных воинов, которые бьются на улице – сила немалая, а потому горожане изрядно струхнули, выставив перед собой копья. Они не умели биться с таким врагом, и поэтому побелевшие губы шептали молитвы, а пальцы до синевы сжали древко. Это ведь не банда ливийцев и не словенские пираты с Пелопоннеса. Это скутарии, лучшие воины империи, мечники, закованные в добрый чешуйчатый доспех. Десяток таких воинов в чистом поле разгонит сотню босяков и даже не вспотеет.

- Из-за телег их бить! – ревел бывший десятник. – За телеги не пускать! Цельте в ноги и глаза! В глаза, я сказал! Не в щит! Вот ведь олухи!

Бестолковая людская масса встретила воинов лесом копейных жал, ударивших в щиты. Скутарии пытались пробиться за телеги, но их сбрасывали оттуда раз за разом. И каждая атака стоила жизни нескольким горожанам. Василевс Владимир не зря платил своим воинам, выучены они были отменно. Впрочем, потом, когда скутариев осталось всего десять, на них выплеснулась ревущая волна, которая смяла их своим напором. И плевать, что первые повисли на копьях. Зато остальные успели достать врага, а потом начали топтать бесчувственные тела в каком-то безумном остервенении…

***

- Вот так все и вышло, сиятельный, - закончил свой рассказ Коста, когда они добрались до харчевни по подземному ходу. Здание оцепили воины из Ветеранского легиона, а остальные погнали ромейских скутариев к императорскому дворцу.

Портовая харчевня, построенная из обожженного на здешнем солнце кирпича, оказалась проста и незатейлива. И мебель тут была тяжеловесной и грубой, какая и требовалась ее непритязательной обычно публике. Столешница в четыре пальца толщиной и неподъемные скамьи, которые даже самый могучий гребец не поднимет в пьяной драке. Тут все сделано на совесть. И еду подавали без особенных изысков, зато вкусную и свежую. Здесь ведь порт рядом, а потому только лучшая рыба, еще бьющая хвостом, попадала на стол здешним посетителям. Но сегодня и с рыбой было плохо.

- Ум-м! – закатил глаза Стефан, когда первая ложка полбяной каши попала ему в рот. Ничего вкуснее в жизни не ел! В этом проклятом подвале был один пеммикан и вино. Я видеть не могу эту варварскую пищу.

Императрица, ее дочери и свита разместились на втором этаже, в крошечных комнатках, в которых обычно останавливались купцы-караванщики. Содержатель харчевни, находившийся в полуобморочном состоянии, метался как угорелый, пытаясь угодить своим гостям, но выбор у него был весьма невелик. Сейчас в Александрии с разносолами стало откровенно туго.

- Корабли на горизонте! – в харчевню ворвался гонец. – Государь с флотом!

- Слава Богу! – перекрестился Стефан. – Я уж и не чаял дождаться. Пойдем-ка в порт, полковник. Надо встретить императора как подобает. Он ушам своим не поверит, когда мы все это ему расскажем.

- Сиятельный, - почтительно произнес Коста. – Надо сделать так, чтобы наш государь не совершил того, о чем потом пожалеет. Я вас прошу, удержите его от лишней крови. Это, увы, не принесет нам сейчас ничего, кроме вреда. У же нет доказательств, одни догадки. А василевс Владимир будет все отрицать.

- Но ведь и оставить подобное вероломство без отмщения мы тоже не можем, - жестко посмотрел на него Стефан. – Я знаю, что скажу своему племяннику, полковник. Надеюсь, мне удастся удержать нашего государя от решений, которые ему подскажет гнев. Я потратил немало времени на размышления, так что будь уверен, мы выжмем из этой ситуации все до последней капли.

Глава 19

Неделя спустя. Пелузий. Египет. Провинция Августамника.

Скромный порт древнего города никогда еще не видел такого количества кораблей. Здесь их было столько, что они покрыли всю водную гладь и, куда ни кинь взгляд, на волне покачивалась какая-нибудь лохань. Десять тысяч воинов императора Востока… Нет, чуть меньше девяти тысяч, вот-вот отправятся домой, и они весело галдели, радуясь, что им почти не довелось скрестить копья с арабами. Так, погоняли мелкие шайки, но разве же это война? А потом войско мусульман подошло к Пелузию, потопталось немного у его ворот и убралось восвояси. В общем, жалование идет, а ни одного правильного сражения так и не было. Благодать, да и только! Всегда бы так!

Крепость, которая уже больше тысячи лет служила ключом к Египту, отстояла от собственного порта почти на три мили, ведь чахлый восточный рукав Нила нес в своем русле больше песка, чем воды. И эти отложения отодвигали морской берег от города все дальше и дальше с каждым годом. Чего-чего, а песка тут было в избытке, ведь синайская пустыня — вот она! Восточный ветер нес его целые тучи. Если взглянуть с вершины башни, то увидишь, как почти безжизненная равнина, изрезанная редкими балками, раскинулась перед тобой во всей своей красе. Владимир занимался именно этим. Он стоял на башне и смотрел на горизонт. Шишка застыл рядом и поедал повелителя преданным взглядом. Он, казалось, даже не дышал.

— Где семья моего брата? — спросил, наконец, Владимир. — Ты должен был привезти их ко мне.

— Они ушли по подземному ходу, ваша царственность, — понурился Шишка. — Мы не рискнули пойти туда. Там ловушки на каждом шагу. У меня два воина попали в волчьи ямы, а еще на одного с потолка упало бревно, утыканное гвоздями. А сколько наемников в этом проклятом дворце перебили, государь, и не сосчитать. Он как крепость внутри, за каждым углом бойница.

— Вот невезение! Святослав сроду бы до такого не додумался, — пробурчал себе под нос Владимир. — Узнаю покойного папашу. Он к этому делу руку приложил. Чтоб его черти в аду на вертеле жарили! Такую операцию мне испортил, старый хрен.

Впрочем, сказать подобное в полный голос не мог себе позволить даже он. Память о покойном государе была священна для воинов. Его бы даже преданный пес Шишка не понял. А потому Владимир перешел к следующему вопросу.

— Почему ты не нашел их в городе?

— Ветеранский легион подошел, ваша царственность, — развел Шишка руками. — Чернь восстала тут же, и ворота им открыла. Мы бы и часу не продержались. Едва-едва успели казну на корабль погрузить и отплыть. И в порт уже дромоны его царственности Святослава входили.

— Сколько привез? — пристально посмотрел на своего слугу Владимир.

— Не могу знать, ваша царственность, — собачьим взглядом уставился на него Шишка. — Там казначейские печати висят, и они не тронуты. Но сундуки до того тяжелые, что умаялись таскать. Я сам с полусотней верных людей ушел, а в Александрии тагматарха вместо себя оставил. Тот вообще ничего не знает, хоть на куски его режь.

— Я доволен тобой, Евгений, — хмыкнул Владимир, и его взгляд потеплел. Когда он гневался на своего пса, то называл его Шишкой, как в детстве. — Садись на корабль и немедля плыви в Константинополь. Казну передашь ее царственности Марии лично. И чтобы ни одна душа…

— Слушаюсь! — патрикий и комит склонился и, пятясь назад, покинул своего государя. А тот все продолжал смотреть на пустыню размышляя.

— План Б, — сказал он сам себе. — Всегда нужен план Б. Так говорил мой покойный папаша. И да, он у меня есть. Придется подождать брата. У меня есть для него предложение, от которого он не сможет отказаться.

***

Старший август империи прибыл в Пелузий уже через пару дней. Его сопровождал всего десяток кораблей с воинами, которые тут же заняли крепость, без лишних церемоний выпроводив оттуда ромеев. Те, впрочем, и не думали сопротивляться. Им все равно сегодня плыть домой. А Святослав, который едва скрывал свою ярость, тщетно пытался успокоиться перед встречей с братом. Он допросил командира тагмы скутариев, который остался в Александрии, но ничего внятного от него так и не добился. Старый служака лишь лупил на него белые от ужаса глаза и твердил одно и то же, как заведенный. Мол, восстали наемники, сборная шваль, и взяли приступом дворец. А они исполнили свой долг и перебили их всех. Почему позволили мятежу зайти так далеко? Он этого не знает, потому как в это время городские стены охранял. Как команду дали, так он сразу своих парней поднял и всех мятежников перебил. Где патрикий Евгений? Отплыл, а куда неведомо. Такой большой человек ему не отчитывается. Он только приказы отдает. Дальше с ним разговаривать было не о чем.

А еще казна пропала. Вся, до последнего солида! И никто ничего не знает! Обвинить родного брата в краже? Императора? Это невозможно, не имея доказательств. Может, ее горожане растащили. Тогда много всякой сволочи из своих хибар вылезло. Святослав чуть не завыл от бессилия. Ведь все налицо, но придраться не к чему. Кроме одного…

— Где мои легионы, брат? И где магистр Вячеслав? — спросил он у Владимира, который смотрел на него безмятежным взглядом.

— Твой магистр слишком сильно оторвался от моего войска и на марше попал под удар арабов, — спокойно ответил Владимир. — Я предупреждал его, что он неоправданно рискует, но твой Вячеслав заявил, что знает те места как свои пять пальцев. Он хотел разбить их у Ринокурры, но у него ничего не вышло. Вячеслав рискнул и погубил два легиона. Твои воины погибли все до единого. Тебе надо тщательней подбирать себе людей, брат.

— Что??? — Святослав даже побагровел от такой неописуемой наглости.

Он лишь хватал воздух ртом и больше ничего сказать не мог. Ведь он знал правду! Знал! Люди Косты подпоили нескольких солдат, и те проболтались, что в тот день разбили лагерь без объяснения причин, а потом отошли к Пелузию. Они просто ждали, пока арабы убивали его побратима! Но что стоят слова солдат? Развязать войну из-за пьяных бредней неграмотных горцев! Это безумие!

— Забирай своих людей и убирайся с моей земли! — прохрипел Святослав, уставившись на брата налитыми кровью глазами.

— Не так быстро, брат! — поднял перед собой руки Владимир. — Не так быстро! Если ты не заметил, то я примчал тебе на помощь, едва получив весть, что на тебя готовят поход. Я бросил все, чтобы защитить тебя, как и подобает любящему брату. Я защищал Египет, пока ты болтался непонятно где! И где твоя благодарность?

— Благодарность? — Святослав начал вставать, наливаясь дурной кровью. Он сейчас забудет все, что говорил ему дядюшка Стефан и зарубит этого наглого ублюдка. — Мой дворец разгромлен, моя казна пропала, два легиона погибли. И все это случилось, когда здесь появился ты! Тебе еще нужна моя благодарность?

— Я не виноват, что у тебя легионами командуют дураки, — спокойно парировал Владимир. — Я защищаю твою землю и сам плачу воинам. Разве это не стоит благодарности?

— И чего же ты хочешь? — Святослав почти успокоился. Только сердце щемило. Вячеслав, старый друг, с которым они ели из одного котелка, погиб. И все из-за него… Ну, пусть расскажет, ради чего он со своей мамашей заварил все это.

— Я хочу получить то, что мне принадлежит по праву, — торжественно заявил Владимир. — Италия и Африка — мои по всем законам, божеским и человеческим!

— А воля отца для тебя не указ? — хмыкнул Святослав, у которого все, наконец, сошлось. Именно об этом говорил ему и Константин, и дядя Стефан.

— Не указ, — спокойно ответил Владимир. — Отец умер, и с тех пор многое поменялось.

— И что именно? — напрягся Святослав.

— У тебя больше нет войска, — широко улыбнулся Владимир. — Тысяча здесь, тысяча в Леонтополе, пять тагм в Вавилоне и столько же на нубийской границе. Чем ты собрался сдерживать новый набег арабов? Старичками-ветеранами? Не смеши меня!

— А с чего ты взял, что будет новый набег? — сощурился Святослав. — У арабов сейчас своя большая заваруха. Они никак не определятся, кому там у них быть халифом.

— У меня разведка работает, брат, — покровительственно ответил Владимир. — Чего и тебе желаю. Легионы из Италии ты перебросить побоишься. Если ее оголить, лангобарды вас затопчут. Перебросить войско с севера? Тоже нет. Там братец Кий свою долю требует. Мне тут доложили, что он уже первый Германский вдребезги расколотил, и сейчас Новгород осаждает. Что, не знал? Ну, так теперь знаешь. Прими мое предложение, и тогда я оставлю здесь войско. Оно возместит тебе потери.

— Я откажусь, — спокойно ответил Святослав. — Убирайся отсюда и забирай свой трусливый сброд. С арабами я разберусь сам.

— Ты сошел с ума? — Владимир даже растерялся от неожиданности. Он не был готов к такому повороту. — Они же узнают, что я увел войско, и тогда придут снова! Ты же потеряешь Египет! Великий канал, торговля специями, хлопок, сахар… Ничего этого больше не будет! Черт с тобой, оставь себе Италию и Рим. Верни мне Африку! Ты же сам сказал, что лишился казны! Ты ведь вообще все потеряешь! Без специй отцовской державе конец! Ты что творишь, брат? Господь помутил твой разум? Тебе поставили мат, Святослав! Смирись с поражением!

— Ты не получишь ничего. Убирайся! — отчеканил Святослав. — Чтобы ноги твоей на моей земле больше не было! И уводи отсюда своих солдат.

— Я уйду, — Владимир поднялся с оскорбленным видом. — Ты неблагодарный человек, Святослав. Все, что сделал отец, полетит в пропасть! Ты стал августом, а сам и мизинца нашего старика не стоишь. Прощай! Я немедленно отправляюсь в Константинополь!

Святослав не сказал ни слова. Ему просто нечего было сказать. Младший брат и его мать, действительно, поставили ему мат. Теперь он в этом уверен. А еще у него отпали все сомнения в том, кто виновен в его бедах. А ведь он не верил до самого последнего момента. Не верил ни родному дяде, ни вернейшему из отцовских слуг. Он и в мыслях не мог допустить, что родной брат ударит ему в спину…

— Константин! — сказал император, и тот вышел из-за двери, что вела в соседнюю комнатушку. Коста слышал каждое слово.

— Государь!

— Немедленно садись на корабль и плыви в Бейрут, — сказал Святослав. — Оттуда иди в Дамаск, к халифу Муавии. Ты туда доберешься из Бейрута за четыре дня, если поспешишь. Делай что хочешь, обещай что хочешь, но купи мне мир. Купи пять лет! Деньги не имеют значения. Пусть халиф поклянется памятью Пророка, что не нападет на нас все это время. Сейчас цена перемирия будет невелика, но если Муавия узнает, что мой брат ушел отсюда вместе с войском, то она станет невообразимой. Или же он просто откажется договариваться с нами и нападет уже весной. Тогда нам и правда конец… Мы потеряем все.

— Слушаюсь, государь, — поклонился Коста и вышел.

— Мистика ко мне! Быстро! — рявкнул Святослав, а когда невысокий лысоватый евнух пришел и склонился перед ним до самой земли, прорычал. — Пиши письмо кагану Кубрату в Ольвию. Мы готовы принять еще две тысячи юрт всадников. Пусть выйдут из своих кочевий сразу же, как только согреется вода рек. К тому времени корабли будут уже на месте. Все нужное они получат в дороге, я даже лучшее оружие им подарю. А сам каган получит двадцать золотых за каждого, кто может держать лук.

— Слушаюсь! — склонился личный секретарь. Он обладал удивительной памятью, почему и пробился на самую вершину власти.

— Потом отправишь шифрованное сообщение телеграфом в Александрию! Лучше запиши! Сиятельному Стефану и друнгарию Лавру повелеваю исполнить следующее…

***

Три недели спустя.

Лаврик вдохнул соленую свежесть, которую порыв ветра принес с моря. Его давно так никто не называл. Только государь, и только по особым случаям, в минуты хорошего настроения. Командующий флотом родился и рос в Греции, и к трескучим морозам Словении за восемь лет учебы так и не привык. А тут, на южном побережье Средиземного моря, он чувствовал себя как дома. Он полюбил Александрию с ее дневной жарой и вечерней прохладой, с ее шумными греками и неразговорчивыми египтянами, с гомоном ее базаров и веселой зеленью, что покрывала все сплошным ковром, лишь только уходила большая вода. Тут он был дома. А вторым его домом стал корабль, «Владыка морей», флагман александрийского флота. Здесь друнгарий знал каждую доску, каждый канат и гвоздь. И того же он требовал от своих кентархов, капитанов кораблей.

Когда Лаврика вызвали во дворец к великому логофету, он и подумать не мог, что все обернется именно так. Безумие какое-то творится. Ведь он только что пришел из Карфагена, где ждал нападения ромеев, а теперь ему нужно плыть туда опять. Все это похоже на какую-то дурную шутку, но смеяться почему-то не хотелось. Два легиона погибли. Императорский дворец разорен дотла, а казна пропала. Друг Вячко сложил свою голову. Три башни телеграфа между провинцией Ливия Нижняя и Африкой разрушены, и теперь сообщения на этих участках передают всадники.

И вот, в довершение ко всем бедам, прямо сейчас Карфаген затворил ворота перед войском императора Владимира, а он, друнгарий Лавр, любуется на это зрелище из седла, стоя на пригорке. Корабли ромеев, вместо того чтобы плыть прямо на север, к Кипру, а потом в Константинополь, пошли сначала к Криту, а затем повернули на запад, к побережью Сицилии. Тут ведь даже полный дурак обо всем догадается. Огромный флот тяжело спрятать. Он идет вдоль берега, останавливаясь на ночевку, потому что тысячам людей нужно есть и пить. Да и опасно идти вот так, ночью, не принято это в незнакомых водах. Лишь в крайнем случае флот пойдет при лунном свете, но уж точно не такой, что привел император Владимир. Пятьдесят боевых дромонов и полторы сотни торговых хеландиев, которые везли в своей пузатой утробе солдат. И все они сейчас сгрудились в порту Карфагена и у входа в порт, ожидая своей очереди на разгрузку. Лаврик полюбовался недолго на это зрелище, а потом сплюнул презрительно. Он вернется сюда до рассвета. В отличие от ромеев, он знает здесь каждую пядь моря.

***

— Носовые орудия, залп! — заорал Лаврик, а над волнами раздался стук барабанной дроби.

Сейчас, когда острый край солнца прорезал горизонт первыми лучами, скрываться уже не нужно. Их все равно увидят через считаные минуты. Дромоны Александрийского флота хищной дугой обняли порт, и на сгрудившиеся корабли полетели сотни шаров с огненной смесью. В первую очередь сожгут огненосный флот, а уже за ним — пузатые купеческие лохани, которым просто нечего противопоставить кораблям императора Святослава. Ни по скорости, ни по маневренности они не могут соревноваться с боевым дромоном. А из оружия у них и вовсе лишь стрелы экипажа и горшки с углями, которые забрасывали на вражескую палубу. Смешно по нынешним понятиям, ведь так еще во времена библейские воевали.

Перестроить флот в боевой порядок имперский друнгарий не успевал никак, а потому очень скоро порт превратился в кладбище кораблей, пылающих ярким костром. Ромеи просто не ждали такой подлости…

— Айсын! — Лаврик белкой, по-молодому, взлетел на рею, где обосновался в корзине наблюдателя. — Да где же ты, дружище! Спишь, что ли? Сигнал-то получился на славу! Ну вот! Давно бы так!

***

Ромейское войско, которое только-только разбило лагерь и начало готовиться к штурму, заметалось, выстраиваясь к бою. Еще не готовы укрепления лагеря, не собраны требушеты и тараны. Воины едва успели поставить палатки и обосноваться, как случилось вот это…

— Откуда они тут взялись? — Владимир витиевато выругался и уставился на своего секретаря тяжелым взглядом. — Они же должны сейчас охранять границу с ливийцами… Мы же заплатили этим дикарям…

Мистик императора благоразумно промолчал, притворившись мебелью, а легкие болгарские всадники, откочевавшие в Африку, чтобы защищать ее от набегов, закружили вокруг лагеря в смертельной конной карусели. У ромеев конницы было совсем мало, пара сотен тяжелых катафрактариев-готов, но толку от них в такой битве нет. Легкая кавалерия ни за что не пойдет в лоб на железные башни, оседлавшие тяжелых коней. Таких дураков здесь просто не найдется.

Это понимал и император Владимир, который быстро собрал пехотный строй, укрытый щитами. Девять стрел из десяти никому не причиняют вреда, но зато десятая всегда обязательно найдет свою цель. Воины погибали при таких обстрелах редко, они лишь получали раны и выбывали из боя. Так было и здесь. Стоны раненых доносились отовсюду, и они все больше держались за плечи и ноги, куда угодило хищное жало. Еще несколько часов такого обстрела, и раненых будет столько, что конница сомнет ромейскую пехоту, прорвет строй ударом тяжелой кавалерии, а потом втопчет его армию в пыль. Это император, который был опытнейшим воином, понимал прекрасно. Он знал, что нельзя недооценивать врага, просто мыслил иногда излишне прямолинейно.

Классика военной науки — битва при Каррах. Римские легионы Марка Красса против парфянской конницы. Великолепно выученные солдаты построили «черепаху» и стояли, пока смертельный дождь барабанил по их щитам, лишь изредка проникая в щели между ними. Атаки римской конницы под командой Красса-младшего легко отбили тяжелые кавалеристы парфян, и она погибла вся, до последнего человека. Казалось бы, обученные легионы продержатся, но нет. Как только они шли в атаку, парфяне лениво отъезжали на двадцать шагов и издевательски расстреливали их в упор. Римляне поняли, что проиграли, когда увидели очередной караван верблюдов, груженных вязанками стрел. Их в той битве выпустили несколько миллионов, а сорок тысяч легионеров сложило головы в сирийских песках. Марк Красс, самый богатый человек в мире, удостоился почетной смерти: ему в глотку влили расплавленное золото…

— Интересно, как погибну я? — спросил сам у себя Владимир, когда очередная стрела чиркнула на излете по чешуе его вызолоченного доспеха. — М-да, не получилось… Вот же дерьмо! А ведь мать предупреждала, чтобы я сюда не совался. Как будто чуяла что-то. Наверное, это дядюшка Стефан меня раскусил, он хитрая сволочь. Интересно, убьют или все же возьмут в плен? Шансов без кораблей у меня никаких. Я ведь даже сбежать не смогу…

— Надо договариваться, ваша царственность, — стратиг его войска был чернее тучи. — Иначе конец нам. Сгинем тут все до единого…

— Давай! — кивнул Владимир, сердце которого екнуло. — Проклятие!

Полк клибанариев вышел на позицию и выстроился для атаки. Он занимает по фронту почти милю и, когда бьет в центр огромного войска, выстроенного в шеренги, обычно взламывает его как орех. Ромеи выставили вперед копья, но все это было тщетно. Простые наемники не удержат воинскую элиту, ведомую всадником в позолоченной кирасе, в алом плаще и в шлеме, напоминающем горшок со щелями напротив глаз. Префект Африки Айсын, собственной персоной, лучший клибанарий империи.

— Помоги нам, господи! — прошептал Владимир, когда тяжелая кавалерия перешла с рыси в галоп, и через считаные секунды пехотный строй ромеев просто перестал существовать. Он рассыпался на кучки перепуганных людей, которые начали разбегаться во все стороны.

***

— Где тебя носило, косоглазая ты рожа? — недовольно спросил Лаврик, крепко обнимая старого друга. — Я думал, ты проспал бой.

— Я редкостный красавец знатного рода, — с достоинством ответил Айсын, потирая изуродованный в младенчестве, вытянутый, словно шишка череп. — И не тебе, потомственному босяку с круглыми глазами, и с башкой, как у последнего раба, открывать свой рот. Твои родители не позаботились о тебе, и ты вырос урод уродом.

— Кто урод? Я урод? — Лаврик даже растерялся. Он был несколько иного мнения о своей внешности, и имел для этого все основания.

— Ну не я же! — недоуменно посмотрел на него побратим. — Давай заедем в любое кочевье и спросим у тамошних баб!

И воины расхохотались, довольные своей забавой, которая не прекращалась уже четверть века. Сегодня в словесной перепалке победил Айсын, а это значит, что Лаврик накрывает богатый стол. У них будет несколько дней, чтобы отдохнуть. Пленных разделят на отряды и отправят кого куда. Умирающих от ран — на кладбище, отпетых разбойников — в каменоломни, а тех, кто проявляет проблески здравого смысла, завербуют в египетские легионы. Знать и военачальников отпустят за выкуп, а императора Владимира отправят под конвоем в Александрию. Он станет почетным гостем своего брата.

Глава 20

Ноябрь 658 года. Степи Паннонии.

Александр вел кирасирский полк к одному из последних родов кочагиров, который прижали к лесной опушке. В чащу им ходу не было. Торные дороги завалили, а засеки, которые устроили здесь еще при старом кагане, никто рушить и не подумал. Потому как государь Само не велел. Дивились люди, но засечная черта внутри государства, хоть и в неполном виде, но осталась. Она отделяла земли хорутан от аварской Пусты, префектуру Паннония от префектуры Норик. Голые ветви, растерявшие листья, переплели руки-ветки в уродливом танце, вздымая их к холодному осеннему небу. Даже сейчас стволы, искривленные волей человека, пугали своей мрачной, неестественной красотой. Передние ряды наклонены вперед, а те, что позади них — вбок. Они срослись намертво, и под ними нет даже привычного подлеска. Те редкие кусты, что все же попытались выжить в этом месте, лишенном солнца, превратили лес в царство птиц. Тут их было несметное количество, потому как ни лиса, ни охотник с луком не совались в эти непроходимые заросли. Из хищников только куницы любили эти опушки, недоступные для ловчих петель и стрел. Рядом степь, где множество мышей-полевок, а на ветвях — птичьи гнезда. Красота, да и только.

— Государь, — командир эскадрона подскакал и ударил кулаком в грудь. Он Александра много лет знал, еще с Сотни. И весь эскадрон его составлял личное войско наследника, преданное ему безоговорочно. Они же с малых лет лямку тянули. Как учились, так и служить пошли, все вместе.

— Слушаю тебя, Некрас, — повернулся к нему Александр.

— До изменников четверть часа, они у опушки. А в полудне пути отсюда сам хан Юрук идет, не жалея лошадей. Какие будут распоряжения?

— Те же, что и раньше, — пришпорил коня Александр, — изменников на ножи, а потом идем на соединение с тарниахами и консуярами. Юрук за нами поскачет, никуда не денется. Он захочет отмстить за свою семью.

Что могут сделать две сотни человек, из которых два десятка воинов, когда на них идет кавалерийский полк? Да ничего, только умереть с честью. У них не осталось скота, лишь немного коней, на которых они пытались убежать. Тщетно. Кочагиров гнали по всей степи, словно волков. И вот теперь им негде больше спрятаться. Воины, почуявшие дрожь земли, которую тревожит топот сотен копыт, натянули тетиву на луки. Они обняли своих родных, а потом достали ножи. Кочагиры знали, что им все равно не выжить. Братиславский хан приказал извести под корень их народ. Отцы убили своих детей и жен, а потом убили своих матерей. Их всего два десятка, а впереди неудержимо катится закованная в железо волна. Всадники, которые уложили своих родичей в ровные ряды, спокойно ждали смерти. Они уже расчесали волосы, густым водопадом спускающиеся до самого пояса. Здесь мало черных волос, все больше седые. Они сегодня умрут достойно, как воины, и не опозорят предков трусостью. Как не позволили опозорить насилием своих жен и дочерей.

— Алхаа! — отрывисто скомандовал старейшина племени, приходившийся родным дядей хану Юруку. — Покажем этим земляным червям!

— Алхаа! Алхаа!

Истошный плач раздался над полем. Кочагиры, вместо того чтобы бить из лука, ударили копьями, раня коней. Немыслимая подлость по степным меркам, но несколько воинов оказались на земле и были добиты ревущими от ярости всадниками. Впрочем, для детей степи на этом все закончилось. Их сшибли с коней пиками и изрубили тяжелыми кирасирскими палашами.

— Все тут? — спросил Александр, вытирая кровь с клинка.

— Все, ваша царственность, — ответил командир полка, — до последнего человека. Они сами друг друга порешили, нам ничего не оставили. Можно уходить.

***

Хан Юрук с болью в сердце смотрел на своих родичей, лежавших рядком на стылой земле. Вот его дядя… Вот мать… Вот жены и младшие дети. Они убиты ударом ножа и, судя по спокойным лицам и сложенным на животе рукам, их убили свои. Вот они, лежат на земле, яростно оскалив зубы. Мужи этого рода пали в бою после того, как позаботились о женщинах и детях. Никто из них не дрогнул, и никто не побежал. Великое небо и духи предков будут ими довольны, они поступили как подобает.

— Мой хан, — нукер, племянник одной из его жен, вышедший в свой первый поход, подъехал к нему. — Это воины кагана Святослава, у них подковы на копытах. И они ушли не так давно, след еще свеж. Мы можем их догнать. Их куда меньше, чем нас. Мы их раздавим, мы отомстим…

Голос нукера дрогнул. Он женился полгода назад и без памяти любил свою жену, красавицу Сайну. Юрук сам гулял на их свадьбе и подарил молодым отличного жеребца. Эта пара хорошо ладила друг с другом, а сегодня хан увидел Сайну среди других тел. Он чувствовал, как ее дух прямо сейчас смотрит на них с неба и жаждет отмщения. Как и духи его собственных жен. А еще… Это не первое кочевье на его пути, и все они были истреблены до последнего человека. Собственно, пять тысяч всадников — это и есть теперь весь народ кочагир, который лишь недавно оправился от страшной резни, которую четверть века назад устроил ему покойный каган Само под Новгородом. Ну, что ж… Были бы мужи, а бабы найдутся. Они родят новых всадников. Но сначала месть…

— Вперед! — махнул плетью хан. — Вырежем сердце этому зверью!

— Кху! Кху! — всадники подняли оружие. Многие из них нашли сегодня своих родных, и теперь их головы мутились от жажды крови. Как будто не они совсем недавно жгли хорутанские деревни и с хохотом насиловали пойманных баб. Как будто не они рубили стариков и копьями бросали младенцев в горящие избы. Зло всегда возвращается, но они об этом не догадывались. Настоящий воин степи рожден для того, чтобы властвовать над земляными червями. Так всегда было, и так всегда будет.

Они догнали врага совсем скоро. Только на их пути стояли не люди братиславского кагана. Тарниахи и консуяры, проклятые псы, лжецы и клятвопреступники.

— Как ты мог, Ари-Берке? — выехал вперед Юрук, когда увидел хана тарниахов, соседа с востока. — Ты же клялся мне в дружбе!

— А ты клялся в верности кагану, — невозмутимо ответил тот. — И я христианин. Клятва такому как ты, ничего не стоит. Мне отпустят этот грех.

— Удобно, — хмыкнул Юрук. — Ты уже угнал мои табуны к себе за Тису?

— О да! — радостно оскалился Ари-Берке. — Зима в наших местах была плохой, то оттепель, то мороз. Много коней изувечили ноги об острый лед. Я чуть не плакал, когда резал их на мясо. Так что это весьма кстати! Спасибо тебе, Юрук! Плохо только, что баб из твоего рода молодой каган трогать не велел, пришлось перебить. Жаль, там были красотки.

— Я тебе сердце вырежу, сволочь! — пообещал Юрук и заорал. — К бою!

Безумная ярость, застилавшая глаза, мешала ему осознать, что перед ним вовсе не те воины, что истребили его род. А когда он это все-таки осознал, было уже поздно. Когда кочагиры втянулись в бой с племенами предателей, в тыл им ударил полк кирасир и играючи опрокинул легкую конницу.

— Вот же он! — прохрипел Юрук, увидев всадника по позолоченном доспехе и пурпурном плаще. -Убью гада!

Он повернул своего коня, не обращая внимание на то, как валятся под копыта вражеских лошадей его нукеры, и стал пробиваться к всаднику. Мальчишки окружали его, на вид — лет восемнадцать-двадцать. Проклятые выродки, которых изрыгает из себя школа в Братиславе. Славные воины, рубятся отчаянно, смело, а пиками и вовсе работают как баба иглой. Вот дерьмо!

— Пропустить! — услышал Юрук. — Он мой!

— Ваша царственность! — раздался возмущенный голос. — Зачем?

— Я уже не твой ученик, Некрас! Пропустить хана ко мне! Так нужно.

Юрук смерил взглядом молодого, сильного воина на рослом коне. Силен, в седле сидит уверенно. У него повадки хорошего бойца, не отнять. Весь в отца и деда…

— Умри! — заревел Брук и ударил молодого цезаря копьем.

Это оказалось бессмысленным. Изукрашенная золотом и чеканкой кираса даже не погнулась, а ответный удар копья чувствительно попал по ребрам. Хан носил юшман, кольчугу с вплетенными в нее пластинами. Если хорошенько ударить в бок, можно ребро и сломать. Пробить доброе плетение тяжело, ведь хан не поскупился, покупая себе доспех. Всадники кружили, фехтуя копьями и стараясь поразить друг друга в ноги и шею. Им это не удавалось никак, они пока не допускали ошибок, а бить в коня не хотел ни один, ни второй. Рука не поднималась на такую красоту.

— Может, мечи возьмем? — прохрипел изрядно уставший Юрук. — С копьями мы провозимся долго. А я хочу увидеть, какого цвета у тебя кровь, мальчик. Людишки болтают, что у тебя в жилах течет чистое золото.

— Забери копье! — Александр протянул руку и отдал оружие всаднику из свиты.

Он вытащил из ножен тяжелый палаш с гардой в виде плетеной корзины, защищающей руку. Доспехи становились доступны даже простым воинам, а потому все больше в обиходе появлялось таких клинков. Они рубили не хуже меча, но в изготовлении оказались существенно дешевле. Отковать лезвие с односторонней заточкой гораздо проще, чем наваривать стальную полосу на сердечник из мягкого металла. Юрук достал длинный меч с украшенной золотом рукоятью, подарок побратима Кия. Он принял оружие из его рук, но оставил того, кому поклялся служить. Судьба своей семьи и собственного народа оказались важнее клятв.

Обычный бой на мечах — невероятно скучное зрелище, но только не тогда, когда бьются повелители тысяч людей. Это божий суд, где сам господь принимает решение, кому жить, а кому умереть. Понемногу схватки вокруг боя стихли. Кочагиров добивали только на флангах, где они сцепились с такими же кочевниками, как сами. Туда уже пошли на подмогу эскадроны кирасир. А здесь продолжается поединок. Звона клинков нет, лишь глухой стук по дереву щитов. Принять удар на лезвие — почти гарантированно испортить его, а потому мечи встречались лишь плоской частью. Бойцы норовили отбросить в сторону вражеский клинок, чтобы потом успеть нанести решающий удар. В этом бою сила и ловкость значили куда больше, чем мастерство. Александр был молод и свеж, а Юрук разменял четвертый десяток, и уже изрядно устал. Но вскоре они изрубили свои щиты в щепки и отбросили их за ненадобностью. И это все решило.

Удар в тяжелый наплечник, представлявший собой одну широкую пластину, лишь заставил Александра покачнуться, зато его ответ оказался сокрушительным. Брызнули в стороны звенья кольчуги, и Юрук упал на гриву коня. Цезарь перерубил ему правую ключицу и кровеносные сосуды, что располагаются под ней. А потому черная кровь вперемешку с алой залила гриву коня, который даже всхрапнул от резкого запаха чужой смерти.

— Голову отрубить, поднять на копье и провезти по полю! — скомандовал Александр. Он был изрядным бойцом, которого учили лучшие мастера, но пара ударов достала его сегодня. Багровой синевой наливаются под доспехом кровоподтеки, которые навряд ли позволят ему завтра сесть на коня. Да и голова шумит от удара палицы, пришедшегося вскользь. Впрочем, все это уже неважно. Он исполнил то, что они наметили с дядей Бериславом. Жалкие шайки кочагиров, что рассыпались по степи, не найдут пропитания и крова. Их всех перебьют племена, присягнувшие великому кагану Святославу и его сыну.

***

Берислав обедал в бывшем отцовском кабинете, как и всегда. Он не смотрел, что принесли, с одинаковым равнодушием поглощая и дичь, и каши, и бутерброды, еще одну отцовскую придумку, которую старый император привнес в этот мир. Вина великий логофет пил мало, все больше разводя его водой по примеру римлян и греков. Потому-то во хмелю его никто и никогда не видел, как не видел и хохочущим от всей души. Берислав всегда был себе на уме, непроницаем, словно статуя.

Лед встал крепко, а потому пора бы уже выступать. Ждут только Александра, без него никак. Это должна быть его победа. Князь Кий, сидевший в Праге, остался с горсткой людей. От большого войска зима, а также террор егерей и воинов пятого Молниеносного оставили едва ли четвертую часть. И почти все они — наемники: приблудные викинги, лютичи, бодричи и горстка германцев, потянувшихся на звон серебра. Точнее, золота. Его поначалу было необычно много, и всё ромейской чеканки. Еще год назад по всему римскому миру чеканили солиды единого образца: с государем Само и двумя сыновьями-августами по бокам. И даже во Франкии и Испании пытались делать корявые подражания, убрав с монет имена собственных королей. А здесь изображен один Владимир, и это говорило о том, что солид совсем новый, сразу из-под штемпеля. И был он политическим заявлением немалой важности, потому как Владимир — всего лишь младший август, волей отца подчиненный теперь старшему брату.

— Откуда такая взялась, выяснили? — спросил Берислав у Звонимира, который сидел напротив него. Великий логофет вертел монету в руках, с удовольствием отмечая, что константинопольской работе все одно не сравняться с братиславской. Портрет императора показался ему откровенно грубым.

— Концы за Альпы ведут, княже, — ответил Звонимир, — в княжество Крн. Якобы с партией купцов они пришла. Да только у нас одна такая монета. Может, и не значит это ничего. Лежала себе купца в кошеле.

— Ну уж нет, — протянул Берислав. — Она как раз значит, и значит очень много. Вот и ниточка нашлась к братцу Владимиру. Он себя теперь независимым императором считает. Из Египта новости есть?

— Нет пока, — поморщился Звонимир. — Бари и Сиракузы наши сообщения больше не пропускают, а корабль, который из фемы Италика послали, не вернулся еще. Море сейчас неспокойно.

— Константин? — вопросительно посмотрел Берислав.

— Нет вестей, — развел руками глава Тайного Приказа. — Знаем только, что он в Александрию отправился. И флот с войском императора Владимира туда же пошел. Якобы на помощь…

— На помощь? Ну-ну, — поморщился Берислав. — Иди тогда. Как будут вести, найдешь меня. Да и Александр вот-вот…

— Дядюшка! — молодой цезарь, румяный с морозца, открыл дверь в кабинет настежь. — Разбили мы Юрука наголову! Степь наша, можем на Прагу идти.

Княжич за эти месяцы возмужал, и от улыбчивого мальчишки, каким он был еще полгода назад, мало что осталось. Взрослый муж, пусть и молодой пока, смотрел сейчас на Берислава. Александру пришлось и воевать, и отдавать немыслимо жестокие приказы, но такова логика борьбы за власть. В ней нет сантиментов. Цезарь знал, что дяде Бериславу не жить, как не жить и тете Ванде. Об этом в один голос твердили все перебежчики из знати. Они слышали это своими ушами. Князь Кий редко сдерживал себя во хмелю. А его собственная судьба в случае поражения — поехать к отцу, связанным как баран. А что он за наследник после такого позора? Не стали бы воины подчиняться ему. Потому-то Александр, который поначалу отвергал живодерские решения своего дяди Берислава, понемногу начинал понимать его логику. Особенно когда-то же самое ему говорила тетя Ванда, женщина большого ума и ангельской красоты. Впрочем, тетя ангелом точно не была. Она совершенно искренне считала пустую жалость блажью, грехом перед лицом старых богов, которых она услаждала кровавыми жертвами.

— Отдохни пару дней, — кивнул Берислав и отпустил Звонимира коротким жестом. — Арнеберт с легионами Моравию к покорности приводит. Там, правда, и приводить почти некого. Родовичи по своим весям сидят и носа на улицу не кажут. Аратичи с верными людьми лютуют, поднимают народ на мятеж, да только не идут больше под их руку. А те, что пошли поначалу, бегут. Старосты и жупаны уже знают, что с соседними владыками сделали. Никому на кол неохота.

— Аратичи к дяде Кию в Прагу уйдут? — наморщил лоб Александр.

— Думаю, да, — кивнул Берислав. — У них земля под ногами горит. Чистые разбойники стали, озверели вконец. У них клибанариев две сотни с половиной и легкой конницы из родов всадников — еще сотен пять. Большая сила. Ну, да ничего, Арнеберт с войском гонит их на запад. Там и прихлопнем их всех в одном месте.

— А что бабуля? — спросил Александр.

— Не выходит из своих покоев, — поморщился Берислав. — Ни с кем не разговаривает, никого до себя не допускает, кроме Ирмалинды и детей Кия.

— Понятно-о… — ответил Александр. — Ну и пусть себе сидит. Страшно подумать, что случилось бы, если бы она сейчас в Праге находилась. Мы бы кровью умылись. А так… Сложно, но терпимо. Не хочешь до весны подождать, дядя? Уж больно неудобно в поле зимой воевать. Люди не железные.

— Не хочу! — с каменным лицом ответил Берислав. — Весной придется всё заново начинать. Мы закончим до Рождества. Точнее, ты закончишь, цезарь Александр…

Глава 21

Декабрь 658 года. Окрестности Праги.

Кольцо сомкнулось. Из Моравии подошли легионы Арнеберта, из-за Дуная — остатки Первого Германского и ополчение хорутан, а с севера, из владений сербов, залитых кровью — кирасиры, егеря и свита княгини Ванды, которая умиротворяла те земли. Судя по тому, что даже сыновья старого Дервана сбежали в Австразию, у нее это неплохо получилось. Из словенской знати верность Кию сохранил всего десяток человек. В основном тех, кому отступать некуда: дулебские бояре Мирко и Сташко, их шурин Любим, старик Воллук Карантанский, который физически не мог уйти в свои земли через враждебный Норик и Паннонию, префект Чехии Спытигнев, братья Аратичи да несколько человек рангом пониже. Вот и все, что осталось от многих десятков нобилей, которые еще совсем недавно лизали Кию сапоги, называя римским императором.

— У нас тут восемь сотен коней, — мрачно произнес Зибор, старший сын Арата. — Еще пара недель, и они дохнуть начнут, государь.

— Знаю, — обронил Кий, глядя на лагерь, который споро разбивали невдалеке от главных ворот Праги.

Город несколькими бросками отрезали от подвоза продовольствия, и крестьянские веси, устрашенные посланниками из Братиславы, не дали больше ни зернышка. Его фуражиров били из засад как куропаток. А теперь и вовсе Прагу взяли в осаду, а лагерь у ворот прямо на глазах вырос. И как споро разбили его, на удивление даже. Разобрали весь посад на один перестрел от стены, и сложили дома заново, покрыв небо копотью горящих очагов. А легионы из Дакии и вовсе пришли с разобранными аварскими юртами, увешанными изнутри шкурами для тепла. Топоры стучали в окрестном бору день и ночь, изводя его на дрова. И даже корабельный лес, коего на пражских верфях сушилось бессчетно, весь пошел на то, чтобы построить укрытия для войск. Надо ли говорить, что все окрестные веси приняли столько воинов, сколько смогли, и даже немного больше.

— Не по-людски воюют, — сплюнул Кий, который подобной прыти от брата и племянника не ожидал. По его расчетам, времени у него до середины мая было. Ан нет…

— И то правда, — поддержал его Зибор. — Кто зимой в поход ходит? Поморозят и воинов, и коней. Хотя… Пока они там померзнут, мы от голода перемрем. Кто ж думал, что так все повернется. Еще неделя за стенами, и у меня кони всадника не поднимут. Тут, государь, столько овса нет.

— Можем всю зиму твоих коней жрать, — мрачно ответил Кий, — и надеяться, что они уйдут. А они не уйдут. Я это шкурой чую. Уж больно надежно обустраиваются. Пробиваться надо на север. Я тамошние места как свои пять пальцев знаю. Бранибор возьмем на копье и там отсидимся. Град крепкий. Большое войско в те земли по зиме не поведут, безумие это. А весной придумаем чего-нибудь.

— Дельно, — кивнул Зибор. — Ночью пустим малый отряд на вылазку, а когда твой племянник в бой ввяжется, по льду Влтавы уйдем. Мне день нужен, чтобы подготовить все, государь. Эх, жаль! Сколько добра бросить придется…

— Дулебов пустим, — сказал после раздумья Кий. — Все равно от них толку почти нет. Деревенщина ведь простая. И бояре у них… Мирко и Сташко — два дурня набитых, да Любим — калека сухорукий. Жаль, конечно, я обязан им, но делать нечего. Не данов же в расход пускать. Добрые вояки, пригодятся еще. Сделаем все быстро, пока плотно не обложили. Чую я, еще пара дней, и из Праги мышь не выскочит.

***

Суета, поднявшая в лагере, удивила Любима несказанно. Всадники носились по городу как угорелые, пытаясь почти задарма пристроить добычу, выменяв ее на серебро. Получалось так себе. Горожан осталось немного, и они были не из богатых. Местная верхушка из торговых людей и мастеров сбежала в Братиславу уже давно. Деловые люди чуяли, к чему все движется.

— Да что же это такое происходит? — растерянно смотрел по сторонам Любим, но вечером ответ на свой вопрос все-таки получил. Войско пробиваться на север будет. Государь Кий по Влтаве и малым рекам в земли лютичей свою армию уведет и там укрепится.

— Две недели идти, и то если есть, спать и срать на ходу, — прикинул Любим. — Но сейчас зима. Три недели идти, не меньше. И это тогда, когда Прагу войско обложило. М-да… Это только князь Кий на такое способен.

Впрочем, когда Любим поразмыслил как следует, то безумная поначалу идея показалась ему не такой уж безумной. Осаду только-только начали, и перекрыли пока что две дороги из четырех. Если по узкому руслу первыми пустят обоз и пехоту, а в арьергард поставят легкую конницу с луками, то дело может выгореть. Поди-ка догони убегающее войско, когда обойти его с флангов нельзя. Только запас времени нужен… Несколько часов хотя бы.

— Ах ты ж… — Любим продолжил тираду матерной россыпью, усвоенной за годы службы в легионе. В голове словно вспышка сверкнула, осенив пониманием. Если мораване, даны и наемники с севера бегали как угорелые, то мелкие отряды бояр — дулебов и чехов, как будто не замечали. И самих бояр к государю не звали, заявив, что им все перед самым отходом скажут. Да только не готовятся так в долгий путь. Это времени требует.

— На убой нас бросят, — сжал зубы Любим, у которого все сложилось. — Оставят позади, чтобы мы на копьях дохли, пока их светлость со всех ног бежать изволят. Вона чего удумали… А потом снег следы за пару часов укроет. А там мало ли, в какой приток Влтавы они свернули. С собаками не сыщешь!

Едва дождавшись ночи, Любим переоделся в рванину, подошел к северным воротам, которые охраняли два дана, и сунул каждому по рублю. Тем было плевать на бедолагу-горожанина, а на серебро как раз нет. Они в эту землю ради него и пришли. Даны повертели в руках потертые монеты с профилем императора Самослава и смилостивились. Безотказный пропуск сработал, и боярин со всех ног побежал в лагерь законного государя, который сиял огнями невдалеке.

***

Сбить жидкое охранение у северных ворот удалось быстро. Тут их не ждали. Как Кий и спланировал, бой завязался на противоположном конце города, где началась вылазка словенских владык. Судя по звукам, туда подтянулись большие силы, но Кию следить за этим было недосуг. Он уже скакал по льду Влтавы, которая здесь, у Праги, пятьсот шагов в самом широком месте. А дальше, где река начинает петлять — и трехсот нет. Узкая там река, поросшая по берегам лесом. Нужно уходить, и уходить быстро. Первыми пустили сани с зерном и пехоту, а за ними двинулась конница. Словенам и данам объяснили, что ждать никто никого не станет, а потому пешее войско шло не хуже коней, надрывая все жилы. Так они прошли примерно три мили.

— Вот дерьмо! — присвистнул Кий, увидев в рассветных лучах развернутый по фронту легион. Уйти отсюда некуда, уж очень удачно место выбрали. Правый берег — крутой и обрывистый, а левый — густо зарос лесом. Придется биться прямо здесь.

— Ну что же! Воевать так воевать, — Зибор Аратич сплюнул на лед, застывший комками и грудами, и поскакал к своим. Есть немалый шанс в копейном строю разорвать шеренги пехоты, а потом рассеять вражеское войско.

Суета закончилась быстро, и армия Кия построилось за четверть часа. Войско же наследника стояло недвижимо, словно скала. Стояло до тех пор, пока его ряды не раздвинулись, и вперед не выехала женщина неописуемой красоты, залитая золотом и камнями от макушки до пояса. Шубка из соболя, обтянутая ромейской парчой, была распахнута на легком морозце. Не слишком удобно ехать на такой верхом.

— Богиня! — зашушукались мораване и словене.

— Фрейя! — пошло по рядам данов. В их землях уже давно известно, что великий конунг Братиславы женат на дочери бога Ньёрда, а вот теперь они увидели ее во плоти. Говорят, она ничуть не изменилась за добрую сотню лет.

По рядам побежала волна удивления и восторга. Многие достали амулеты из-за пазухи и начали шептать молитвы. Люди поедали глазами и саму Богиню, и ее белоснежного коня, за которого можно купить половину Дании. А уж за ее ожерелье, которое достали из сундуков царицы Рани Суханади, купить здесь и вовсе нечего. Разве что все земли восточнее Рейна.

— Мир я дарую вам, люди! — глубоким грудным голосом произнесла Богиня. — Опустите оружие и склоните головы перед законным государем. И тогда дано вам будет прощение! В том я клянусь вам телом и кровью своей. Покоритесь! Отриньте гордыню, и останетесь живы. Вины ваши будут прощены. И бояр, и князя Кия, и простых воинов. Не желают государи Святослав и Александр лить братскую кровь.

По рядам войска неслась людская волна, вгоняя тех, кто только что собирался биться, в полнейшую растерянность. Нет у них шансов против легиона. И даже конница не поможет. Потому как вот-вот добьют дулебов у ворот Праги, а потом догонят их здесь. Малейшее промедление — и все, возьмут в капкан с двух сторон. А тогда — верная смерть. А Богиня подтвердила их мысли.

— Если же не покоритесь, то ни один из вас не уйдет отсюда. А те, кто останется жив, обретет судьбу горше смерти. Сгниет он в соляной шахте, не увидев солнца вовеки!

— Да что это, мать ее, за вишенка такая! — громко удивилась Гудрун, которая в местных божков не верила, а если это еще и обычная баба, то не верила вдвойне.

— Лук мне! — скомандовала она. — И срезень! Пусть помучается, стерва. А то ишь, какая гладкая вся… Ненавижу таких!

Скрип тетивы разнесся над притихшим войском, и прежде чем кто-то смог вымолвить хоть слово, стрела с широким, словно лопата, наконечником, ударила Богиню в бок. Слепящими искрами брызнули во все стороны драгоценные камни, золото и жемчуг, усеяв лед яркими звездочками. Ванда, словно не веря самой себе, зажала бок, из которого торчала стрела и текла кровь, и упала лицом на гриву коня.

— Богиня! — завыло оба войска.

— Убили!

— Святотатство!

— Да что же это делается, люди!!!

Со стороны словенского войска выскочили санитары, которые споро взвалили княгиню на носилки и понесли. Через строй пехоты пробился воин с сумкой лекаря на плече и с саперным тесаком на поясе. Лекари такими рубили жерди для волокуш и лубков. Он приложил два пальца к шее княгини и что-то отрывисто скомандовал. Санитары побежали рысью в стороны палатки, которую развернули в тылу, а лекарь вышел вперед и закричал.

— Я князь Берислав! Я вызываю на бой до смерти того, кто это сделал! Поединок!

— Ну я это сделала! — раздался глумливый голос. — Я, Гудрун Сигурддоттер, Дева Одина! Ты, что ли, со мной биться решил, лекаришка!

Она сделала шаг вперед и впилась взглядом в того, кого сейчас убьет. В этом у Гудрун не было ни малейших сомнений. Глаза князя полыхали страшным огнем, а губы превратились в тонкую нить, но от этого он не стал воином. Он же слабак. Это Гудрун почувствовала сразу же, такого не скрыть.

— Баба твоя, да? — усмехнулась Гудрун. — Что же ты ее дома не оставил, кашу варить? Тут война, князь, а на войне иногда убивают.

— Она княгиня Золотого рода, — сухо ответил Берислав. — И она исполнила свой долг как подобает. А ты, Гудрун Сигурддоттер, ответишь мне за то, что сотворила. Ты сейчас умрешь.

— Ты меня своим ножиком убьешь? — презрительно посмотрела на него Гудрун. — Хочешь, я глаза зажмурю на пару минут, а то скучно будет?

— Нет! — решительно ответил Берислав. — Я хочу, чтобы ты открыла их пошире. Ты должна увидеть то, что произойдет.

Гудрун захохотала, а вслед за ней захохотали и даны, которые оценили весь юмор ситуации. Этот странный человек, который, судя по всему, был братом конунга Кия, сунул руку в свою суму и достал оттуда стеклянный шар, плотно запечатанный смолой. Он подошел на два шага и бросил прямо в лоб британской принцессы склянку, которая с жалобным звоном разбилась о железо ее немыслимо роскошного шлема.

— Не поняла, — удивленно посмотрела Гудрун на Берислава, а потом завыла звериным воем, закрыв руками лицо. — А-а-а… Глаза-а-а!!! Да что это за дрянь? Убью!!!

— Это скипидар, — устало посмотрел на нее Берислав. — Мы, лекари, им больные суставы растираем.

Он, сказав это, несильным ударом тесака под колено сбил Гудрун наземь. Пока она каталась по земле, то пытаясь протереть снегом глаза, то зажать хлещущую кровь, князь быстрым движением высек искру обухом о кремень и бросил на воющую от безумной муки принцессу тлеющий трут. Роскошный плащ и волосы Гудрун вспыхнули ярким пламенем, а резкая вонь, которую порыв ветра отнес в сторону застывшего в изумлении войска, заставил людей вновь зашептать молитвы. Колдовство, не иначе! Истошный визг горящего заживо человека оборвался, когда огонь начал гаснуть, а Берислав не слишком умело, но старательно, несколькими ударами тяжелого клинка отсек голову принцессы, которая обгорела до неузнаваемости. Он поднял жуткий трофей вверх и прокричал.

— Боги высказали свою волю, даровав мне победу! Вам давали возможность сохранить жизнь, но вы ее отвергли! Если княгиня умрет, вас всех перебьют на ее тризне как жертвенный скот. Ее душа попадет в Ирий, а вы будете рабами служить ей там до скончания времен. В этом я, князь Берислав, клянусь памятью своего великого отца.

Он развернулся, поправил сумку на боку и пошел в сторону войска, которое потрясенно расступилось перед ним. Тут все уже слышали о бешеной Деве Одина, и вот она глупой смертью погибла у них на глазах. Погибла от руки того, кто считался худшим из воинов. Несомненно, в этом был знак божий. А то, что князь-христианин грозился принести кровавые жертвы, мало кого здесь удивило. Слишком слабо еще христианство, оно лишь пустило свои корни, но стебли его пока не смогли разорвать многовековых пут язычества. Слишком уж мало времени прошло.

— Ну ты даешь, дядюшка! — Александр укоризненно посмотрел на Берислава. — Да мне и в голову не могло прийти, что ты на такую глупость решишься. Если бы я знал, велел бы тебя связать.

— Ванда жива? — Берислав поднял на племянника глаза, налитые невыносимой мукой.

— Тетя крови много потеряла, но вроде жива, — кивнул Александр. — Лекари раной занимаются сейчас. Ей золото и камни жизнь спасли: стрела в сторону ушла, и бок глубоко распорола. Кто бы мог подумать! Дяде Никше нужно будет поклон передать. Это из его добычи ожерелье.

— Третий легион подошел? — устало спросил Берислав.

— Да вот же он! — белозубо усмехнулся Александр и протянул вперед руку. Туда, где в полумиле показалась серая змея из тысяч людей. Войско князя Кия уже оказалось в западне. — Не уйдут теперь! Тетя Ванда своей кровью купила нам время…

***

Арнеберт спокойно смотрел, как волны словен и данов накатывают на строй его легиона. Они уже отбили атаку мораванских клибанариев, выставив вперед лес пик, и теперь теснили пехоту врага, загоняя ее к опушке. Арнеберт просто делал свою работу, ту самую, к которой его готовили с малых лет. Он не слишком умен, но основателен, рассудителен и справедлив. Он назубок знает Устав и десять последних лет играет на штабных учениях, отработав то, что сейчас происходит, десятки раз. Да тут вообще ничего интересного не происходит. Атака тяжелой кавалерии, конные лучники из мораван, которым не хватило места в полку клибанариев, и стена щитов данов. Как бы ни был хорош князь Кий, ему отсюда не уйти.

Арнеберт по праву считался самым сильным из воинов Словении. Габаритами он уступал только Сигурду Завоевателю, но тот — легенда, почти полубог. Вон у него какая дочь боевая выросла… Арнеберт вздохнул. Свою племянницу он увидел в первый и в последний раз. Вот сестра расстроится. А с другой стороны — валькирия! Судьба у нее такая: помереть в бою и попасть в Валхаллу, на пир к самому Одину. Там она будет веселиться день и ночь, пить, есть и драться с другими героями. А на следующий день раны заживут сами собой, и все продолжится снова. Такой вот незатейливый рай у данов.

Боярин прекрасно осознавал, что он как тактик Кию в подметки не годится, но понимал и другое: князь, при всех своих талантах как стратег был слаб и недальновиден. Он быстро принимал решения на войне, но дальше войны не видел ничего. Это его и сгубило. Старший брат, войсковой лекарь, переиграл его вчистую. И где же теперь князь Кий? Да вот он, рубится в первом ряду с яростью загнанного зверя. Арнеберт задумчиво повертел в руке меч, а потом отдал его вместе с ножнами адъютанту. Он возьмет щит и булаву, железный прут с шариком на конце. С совсем небольшим шариком, чуть больше молодого яблока.

Арнеберт раздвинул ряды воинов и встал напротив князя, который оскалился, увидев его. Легат слегка поклонился, и Кий обрушил на него град ударов, которые тот отбил щитом и булавой. Свой меч Кий уже сломал и теперь бился какой-то саблей, явно взятой с тела убитого. Уж больно она была проста. Впрочем, он мастерски управлялся и с этим оружием.

— Получи, пес! — азартно крикнул Кий, который подсек голень Арнеберта. Боярин стоял как скала, а сабля лишь издала металлический звон. Нога легата под плотной штаниной была со всех сторон защищена железом.

— Это еще что? — растерялся Кий. — И сзади железо?

— И сзади, — кивнул Арнеберт, который видел князя в деле не раз, и отлично знал, на что тот способен.

Не поможет слоновья сила в бою против живчика, который мог биться без устали дольше любого воина. Только сплошная защита способна остановить его, а потому новый, невиданный до сих пор доспех, который склепал специально для Арнеберта мастер Лотар, оказался как нельзя кстати. Кий, который так и не смог найти слабых мест, начал уже уставать. Он понимал, что, наскакивая на противника, который был намного сильнее, он вымотается быстрее, но сделать ничего не мог. Арнеберт каждую минуту делал шаг вперед, а Кий — шаг назад. И лишь только князь запнулся, зацепившись ногой за ледяной торос, Арнеберт взмахнул палицей и ударил его по шлему. Кий застыл, словно не веря самому себе, а потом рухнул лицом вниз.

— Порядок бьет класс! — Арни с удовлетворением посмотрел на дело своих рук и огляделся по сторонам. Сражение подходило к концу. Отдельные кучки данов и мораван еще добивали, но их гибель лишь вопрос времени. Непонятная поговорка, на которые был горазд покойный государь Само, только что дошла до боярина во всей своей ослепительной простоте.

Глава 22

Месяцем позже. Декабрь 658 года. Александрия.

Волей императоров Владимира и Святослава заработал телеграф на Сицилии и в Южной Италии, и вновь потекли бурным потоком сообщения между столицами, наполнив Приказы Словении и Секреты Константинополя массой шокирующих новостей. Столько всего свалилось на головы бедным чиновникам, что они уже и не знали, чего ждать дальше. Мятеж князя Кия в Словении подавлен, и там снова мир. Большой Торг в Новгороде заработает уже летом, как обычно. Открылись таможенные пункты в Белграде, готовились к весенней навигации купцы Александрии и Триеста. Вновь оживала торговля, а люди на востоке Дельты возвращались в свои дома. Ведь у императора Святослава и халифа мусульман Муавии (одного из двух халифов на тот момент), заключен мир на пять лет. Сам халиф бросил все силы на войну с соперником Али и на усмирение Хиджаза. А сто тысяч солидов в год, предложенные ему за это, весьма поспособствуют победе. Правда, ходили слухи, что халиф, получив вести из Египта, чуть было не нарушил клятву, данную именем Пророка, но делать этого не стал, и всего лишь зарубил какого-то раба, который попался ему в тот день под горячую руку. Он мог получить беззащитную страну, но клятва… Это все меняло.

Еще одной новостью для чиновников Константинополя, стала гибель армии, отправленной на борьбу с мусульманами в Египет. Правда, там до того мутная история вышла, что умные люди в это вникать не стали, справедливо опасаясь последствий. В конце концов, это не первая толпа наемников, которую истребляют мусульмане. Были бы деньги, а уж восточная империя наймет новое мясо, мечтающее продать за серебро свою кровь. А вот то, что император Владимир загостился у старшего брата в Александрии, не на шутку пугало всех причастных, и особенно его мать. Впрочем, все спорные вопросы уже были сняты. Ждали только погоды, чтобы отправить его царственность в обратный путь. Зимой по Средиземному морю плавали либо отчаянные храбрецы, либо почтовые яхты. Уж больно холодно в это время, да и море весьма неспокойно.

— Итак, брат, — произнес Святослав, потягивая вино из кубка. — Повторим условия мирного соглашения. Дядюшка, запиши! Мы потом оформим это пурпурными чернилами и приложим печати. Епископ Александрии заверит и его, и принесенные клятвы.

— Давай повторим, — криво усмехнулся Владимир, который уже потерял надежду выбраться из этого проклятого города.

— Первое, — сказал Святослав. — Ты выплачиваешь контрибуцию в размере один миллион двести шестнадцать тысяч триста сорок солидов с третью.

Стефан кивнул. Это была ровно та сумма, что хранилась в казне на момент пропажи. Собственно, она и сейчас там хранится. В Константинополь поехали сундуки, плотно забитые купеческими кошелями с серебром, и лишь сверху засыпанные слоем золотых монет.Пока они бились, казначей трясущимися руками менял императорские печати, вешая их на сундуки с чужими деньгами. Государево золото просто закопали, оставив на виду средства купцов, что были отданы на хранение. Ничего другого он сделать просто не успел. Но и то хлеб. Серебро ведь дешевле почти в 12 раз…

— Второе! Подати из Южной Италии, Сицилии, Сардинии и Корсики сроком на пять лет поступают в мою казну. Мы должны компенсировать ущерб от твоих действий, брат.

— Третье! Ты облекаешь в пурпур своего племянника Ярослава Бериславича. Он становится цезарем и твоим наследником.

— Расплатился с братцем за кровь Кия? — хмуро посмотрел Владимир. — Ладно, черт с тобой. Лучше он, чем этот придурок Феодосий. Охлос все равно не даст мне покоя и заставит взять соправителя.

— И если мой племянник умрет, — продолжил с нажимом Святослав, — до того, как умрешь ты, то наследует кто-то из моих детей или детей Берислава. На мой выбор.

— Согласен, — процедил Владимир.

— Наша сестра Власта выйдет замуж за сына покойного магистра Вячеслава. Ее дети займут достойное место в империи.

— Обрадую сестрицу, что за безродного пойдет, — усмехнулся Владимир. — Видна — в Испании королева, Умила — в Баварии, Радегунда — в Аквитании, и даже Катя твоя — в Бургундии… А дочь императора Само за слугу замуж выйдет. У него хоть деньги есть? Или наша сестра будет жить как нищенка? Нет! Я не согласен. И она на это не пойдет. Примет постриг в тот же день. Она у нас девушка с характером.

— Тогда за Косейлу, сына царя Джедара, — начал торг император. — Он царского рода…

— Он ливиец-верблюжатник, — поморщился Владимир. — Ну ладно, пусть хоть так. Все же царь, а не простой воин. За что ты со своей сестрой так?

— За твой грех, брат, — с каменным лицом ответил Святослав. — Пусть Власта служит интересам Золотого рода, как и пристало княгиням. Вячеслав был моим побратимом, а ты его убил. И не смотри на меня так. Тут все всё знают.

— Я не виновен! — упрямо посмотрел на него Владимир.

— Я признал тебя виновным! — ударил кулаком по столу Святослав. — Я, старший август империи! Понял? И этого достаточно! Скажи спасибо, что я не взял на пытку никого из твоих людей. Иначе никакой суд не оправдал бы тебя!

— А, кстати, почему не взял? Я никак не могу этого понять. — заинтересовался вдруг Владимир, который вальяжно откинулся в кресле. Он порой откровенно издевался над братом. Это началось ровно тогда, когда он понял, что ему ничего не угрожает.

— Отец не велел лить братскую кровь, — с каменным лицом ответил Святослав. — А если я получу их показания, то придется. Понял ты, безмозглый осел? Ты наплевал на его волю, а ведь только из-за нее тебе еще не отсекли нос, язык и руки!

— А может, потому, что кроме меня некому сдержать натиск арабов в Анатолии? — хмыкнул Владимир. — Да если я умру, тут же восстанет Армения и переметнется под крыло мусульман.

— Ты отдашь мне Балеарские острова, — продолжил Святослав, который не стал реагировать на последние слова. Он знал, что это правда. Владимир со свирепой эффективностью смирил армянских князей, своих родственников по жене. Убрать его из этой головоломки не выйдет, иначе добрая четверть земель восточной империи тут же присягнет мусульманам. Попытки уже были.

— А если нарушишь хоть букву из этого договора, — добавил Святослав, — то я конфискую Южную Италию, Корсику, Сардинию и Сицилию. Я и так бы это сделал, но тогда твоя казна просто вылетит в трубу.

— Ты меня уже разорил, — со злобой выплюнул Владимир, — мне войско заново собирать! А на что?

— Могу занять миллион, — усмехнулся Святослав. — Под десятую долю в год. Подумай, брат! Это отличное предложение. Тем более что он уже у тебя в казне лежит. Не потратил еще, надеюсь?

Владимир свирепо засопел, но не сказал ничего. Он знал, что его обманули, но не обвинишь ведь в жульничестве старшего августа империи. Тогда придется самому признаться в краже… Владимир понимал, что проиграл эту партию вчистую. Ему поставили мат. И кто? Старший брат, которого он всегда считал недалеким воякой. Впрочем, он ли сам это сделал? Или это отец, языческий колдун, дотянулся до него с того света. Владимир вздрогнул и пугливо перекрестился. Нужно отринуть греховные мысли, иначе быть беде. Он примет свою судьбу со смирением, раз уж господь карает его. А потом он приедет в Константинополь, и там уж мать что-нибудь обязательно придумает…

***

Пару недель спустя. Братислава.

— Где мой сын? — голос Людмилы отдавал ледяной стужей.

Она впервые за многие месяцы заговорила с Бериславом, и даже сама пришла к нему в кабинет. В Братиславе на хозяйстве оставался только великий логофет, а наследник Александр с тысячей конницы усмирял мятежные земли, принимая присягу на верность. Там уже почти не осталось знати. Вся она либо сбежала, либо была казнена, либо, в знак особой милости, махала киркой в соляной шахте. Следом за войском шли егеря и подьячие из Тайного Приказа со списками людей. Усадьбы владык разорялись вчистую, а их близкую родню и слуг расселяли по разным концам огромной страны, от Киева до Италии. Увидеться еще раз им уже будет не суждено. Выселят и те роды, которые дали своих воинов для участия в мятеже. Они уйдут в другие земли, а на их место поселят верных людей. Такова была воля покойного государя Само, которую с точностью водяной клепсидры исполнил его второй сын.

— Так где Кий? — не выдержала Людмила, голос которой дрогнул. Берислав, который в считаные месяцы стал ей чужим, смотрел на нее хмуро и неприветливо.

— Погиб в бою, как и подобает воину, — сухо ответил князь. — Не знал, мама, что у тебя всего один сын. Если бы ты любила нас одинаково, может быть, он был бы сейчас жив? Ты не думала об этом?

Он опустил голову вниз и начал перебирать бумаги. Так он показал матери, что разговор закончен, и Людмила поняла намек правильно. Она, не меняясь в лице, вышла и направилась к себе. Берислав же позвонил в серебряный колокольчик, который достался ему от отца, и на его звук вошел секретарь.

— Княгиню Ирмалинду позовите ко мне!

— Слушаюсь, царственный, — поклонился евнух.

Это был тот самый мальчишка, которого Вацлав освободил когда-то в Константинополе. Это его отец показал дорогу к предателю Любушу, похитителю княгини Милицы. Никчемный калека бесполезен в крестьянской семье, а потому его забрали с собой. Евнух вырос здесь и получил лучшее образование. Он не слишком умен, но неболтлив и предан Золотому роду как собака, за что его и ценят.

— Ты звал меня, государь-муж мой?

Ирмалинда смотрела на Берислава с затаенным страхом. Он ни разу не заговорил с ней за последние недели, и это его молчание пугало больше, чем если бы он на нее орал. С тех пор как Кий погиб, Ирмалинда не спала ночами и почти не ела, отчего похудела так резко, что многие считали ее больной. Круглые когда-то, налитые румянцем щеки опали, а глаза ввалились и смотрели на мир со страхом и затаенной болью. Только блеск драгоценностей никуда не делся. На голове княгини сиял золотой обруч, усаженный по кругу самоцветными камнями, а пальцы унизывали массивные перстни.

— Я знаю, что ты сделала, — ответил Берислав. — И тебе нет прощения. Ты предала меня, обрекла на смерть. И мать моих детей обрекла тоже… Ты больше мне не жена.

— Нет! Нет! — в отчаянной попытке спасись замотала головой княгиня. — Я не делала ничего! Наговаривают на меня!!!

— Вот запись твоего разговора с Кием, — Берислав равнодушно бросил перед ней густо исписанные листы бумаги. — Два человека за стеной сидели. Они слышали каждое слово.

— Так это ты… — схватилась она за сердце. — Ты все подстроил! Ты ко мне ту боярыню прислал… Правду люди говорят про тебя… Как же тебя земля носит, изверг поганый! Ты же полстраны кровью залил! Да что же ты за человек такой!

— Я хороший человек, — сухо ответил Берислав. — Я делаю то, что полезно для державы. Но иногда я бываю излишне добр, и потому ты останешься жить. Но не здесь, Ирма. Для тебя приготовили келью в дальнем монастыре.

— Прости, умоляю! Дай мне уехать в Тюрингию, к брату! — Ирмалинда залилась слезами и сумбурно запричитала. — Это все она, колдунья твоя! Она порчу навела, потому и не родила я! Знаю, что не люба тебе… так что ж теперь… Мы рода великого, для нас это и неважно совсем. Мое дело женское, дитя на свет произвести. А ты… Ты! Ты ни за что меня считал! За грязь! А я королевская дочь, а не селянка черноногая! За что ты так со мной?! Умоляю! Отпусти! Век буду бога молить за тебя!

— Отпустил бы, — холодно ответил Берислав. — Но ведь ты, Ирма, моей смерти у брата попросила, а это измена. Я бы тебя, сука, собственной рукой порешил, да только батюшка покойный не велел кровь Золотого рода лить. Сказал, что ящик Пандоры это откроет, и истребим мы друг друга в вечной войне. А ты как-никак княгиня и жена мне. Для того чтобы собраться, даю тебе час. Драгоценности, шелка и золото оставишь здесь. Они тебе больше ни к чему. Я за тебя все, что положено, заплатил уже. А теперь, дура постылая, пошла вон отсюда!

Берислав подошел к камину и подбросил туда пару поленьев. Он знал, что это дурацкая забава, но, подобно своему отцу, живой огонь любил. Есть что-то завораживающее в пляске огненных лепестков, прирученных человеком. Можно смотреть на это и час, и два не отрываясь. Так поступают родовичи зимой, когда делать нечего целыми днями. Они чешут языки, рассказывая всякие небылицы, да играют в шашки и шахматы, дожидаясь прихода тепла. Тяжелая будет эта зима, на редкость тяжелая. Сколько земель разорили, сколько припасов пограбили… Сколько побили народу!

— Людишек бабы еще нарожают, — решительно сказал сам себе Берислав, который не отводил взгляда от огня, — зато знать словенскую извели почти под корень. И половины старых родов владык не осталось. Да и тех, кто выжил, вырвем из привычных мест, словно спелую репку. Станут изгоями, знатными холопами императора, как патрикии ромейские. Славно братец Кий службу Золотому роду сослужил. Всю сволочь на себя собрал, словно губка морская.

Он снова погрузился в бумаги, которых секретарь принес целую кипу. Прошения о помиловании от бояр и владык, замешанных в мятеже. Берислав брал каждое в руку, читал внимательно, а потом накладывал резолюцию: «Отказать, повинен смерти». Докладная из Тайного Приказа. Тело младшего из Аратичей не найдено, скорее всего, ушел.

— Бессрочный сыск объявить, — бормотал Берислав, тщательно выписывая буквы. — Награду дать в тысячу рублей за голову. Вот так-то… Тебя теперь по всему миру гнать будут, дружок… Как волка. Привезут мне башку твою в горшке с медом…

Следующая кипа бумаг. Поздравления от бояр и владык, которые думали отсидеться все это время и не показывались на глаза, пока не стал ясен победитель. Все уверяли в преданности и клялись, что исполнят любую службу, какая государям будет потребна.

— Исполните, — мертвым взглядом посмотрел на кипу бумаг Берислав. — Богом клянусь, что исполните! От вас даже здесь страхом разит и дерьмом. Ненавижу вас всех! Жаль, казнить не могу, не за что. Ну да ничего, сослужите вы службу. Не захотели воинами преданность доказать, докажете палачами. Самолично братьев и зятьев своих казните. Своими руками на колья их рассадите, и головы им рубить будете. Будете знать, как у печки отсиживаться, когда война идет. А не захотите — рядом с ними на плаху ляжете как изменники.

Прошение от префекта Норика и кавалера ордена Андрея Первозванного большого боярина Любима. Бьет челом за Мирко и Сташко Святоплуковичей, братьев жены.

— Хрен с тобой! — крякнул Берислав и черкнул: «Помиловать, отправить на десять лет в соляную шахту, а потом, коли выживут, приписать к крестьянской веси податными людьми.»

— Ее светлость Ванда прийти изволили! — просунул голову в дверь секретарь.

— Зови! — кивнул Берислав и поднялся навстречу. Его жена выжила, только грубый рубец длиной в ладонь украшал безупречное прежде тело. Она была бледна, потеряв много крови, но постепенно приходила в себя. Вот уже и лестницу осилила.

— Государь-муж мой! — Ванда присела и поморщилась.

Раненый бок все еще болел, хоть швы лекари давно уже сняли. Стрела-срезень, которой обычно били крупного зверя, порвала мышцы между ребрами, но не задела ни печень, ни легкое. Ожерелье царицы Рани Суханади и странная прихоть Гудрун, которая хотела принести побольше мук, спасли Ванде жизнь. Бронебойная стрела, пущенная умелой рукой с тридцати шагов, без сомнений, пробила бы ее насквозь.

— Душа моя! — Берислав поднял ее и ласково обнял. — Я же просил тебя не делать так пока. Я обойдусь без твоих поклонов. Ты что-то хотела?

— Наш уговор, — Ванда с трудом села в кресло и выпрямила спину. — Я исполнила свою часть, дело за тобой. Наш сын Ярослав… Ты помнишь о нем?

— Помню, — кивнул князь. — Святослав поклялся, что исполнит любое мое желание. Так что я уже работаю над этим. Наш мальчик получит то, что причитается мне. На, полюбуйся!

Он положил перед ней новенький, только что из-под штемпеля, солид, который Ванда жадно схватила со стола. Она прочитала то, что написано на нем, и ее лицо просияло. Ее сын не прогнется и не станет менять имя на ромейское. Цезарь Ярослав! Пусть кто-то попробует возразить!

— Ваша светлость! — в кабинет, оттолкнув секретаря, ворвался кравчий Милан Душанович и заверещал. — Ее царственность Людмила! Не дышит! Не я! Мне не давали пробовать ничего! Не велите казнить! Я не ведаю, как это вышло!

— Яд? — побледнел Берислав.

— Яд, — толстый, словно колобок, кравчий трясся как осиновый лист. Его тоже учили на совесть, и он не хуже собаки мог почуять сторонний запах. — Тот, что из абрикосовых косточек делают. У ее царственности перегонные кубы свои! Те самые, с которыми она притирания свои готовит! Не велите казнить! Сама она, наверное… Я не говорил никому…

— Слово и дело! — сказал Берислав, а секретарь и кравчий склонили головы. — Никому про яд ни слова! Поняли?

Он встал и пошел в покои матери, а гвардейцы перекрыли второй этаж, заперев людей там. За толстыми резными дверями шла суматоха, и раздавался истошный женский плач. Служанки носились как угорелые, и лишь тычки стражников разогнали их по комнатам, где они и притихли.

Людмила лежала на своей кровати ничком, а пустой кубок валялся рядом, промочив драгоценное парчовое покрывало, расшитое золотыми нитями. Императрица умерла, облаченная в пурпур, с диадемой на голове. Она приняла яд и спокойно легла, пытаясь сохранить достоинство даже после смерти.

— Да что же ты, мама? — по щеке Берислава пробежала одинокая слезинка. — Да как же ты так! Зачем?

Он застыл так надолго, а потом вытер слезы и повернулся к секретарю, который с каменным лицом стоял рядом. Сухим и отрывистым голосом князь приказал.

— Патриарха Григория сюда! Быстро! И святую воду пусть возьмет!

Берислав стоял, глядя на мать, которая не перенесла смерти любимого сына. А, может быть, она не перенесла поражения того, что считала единственно верным. Того, во что верила всей душой. Она ведь знала точно, что если Кий проиграет, то служение старым богам беспощадно выкорчуют по всей Словении. Людмила ведь была неглупа и понимала, к чему все идет. Может быть, живая Богиня не захотела становиться рабой божьей? Может быть, она захотела умереть той, кому поклонялись при жизни?

— Гордыня, мама, — прошептал Берислав. — Грех смертный, совершенный по наущению Сатаны… Ну, да ничего, я спасу твою бессмертную душу! Я не позволю тебе гореть в геенне огненной! За тебя будут молиться все епископы! Я засыплю храмы дарами! Господь милостив, он простит твой грех и твое неверие!

— Господи Иисусе, помоги нам! — услышал Берислав испуганный голос патриарха Григория, которого почтительно, но настойчиво привели с подворья, что стояло тут же, в замке. — Да неужто…

— Императрица еще жива, владыка! — резко повернулся к нему Берислав. — Ее сердце пока бьется, но она умирает! Моя мать перед смертью пожелала принять таинство крещения. Это стало ее последним желанием. Я клянусь, что своими ушами слышал это! Поспеши!

Патриарх Григорий перекрестился и начал нараспев читать положенный чин, а Берислав шептал, искусав до крови губы:

— Прости мне, господи, эту ложь, ибо во благо она… А ты, мама! Славы хотела? Поклонения людского? Будет тебе поклонение! Я на каждом капище языческом часовню твоего имени поставлю. Пусть святая Людмила и после смерти Золотому роду послужит. А я… да, я грешник великий. Я же слово давал патриарху Григорию. Я ему обещал, что ты завет Христов примешь, а он мне за это буллу даровал на брак с Вандой. Не велят отцы церкви вторым браком сочетаться, грех это великий. Но оно того стоило. А деяния свои я искуплю… Я уже знаю как.

Глава 23

Три года спустя. Август 661 года. Братислава.

Смиренный инок, князь-епископ Братиславский Берислав I, работал с почтой в отцовском кабинете. На него свалился немыслимый груз, ведь он оставался великим логофетом Словении и главой Малого совета. А еще патриарх Григорий, посвятивший его в сан, убыл в Александрию, где православие все больше сдавало свои позиции. У святейшего там намечалось множество дел. В Египте усиливались монофизиты, да и православная Африка, и христианские государства ливийцев-берберов требовали неусыпного внимания. Княжна Власта, правившая вместе с мужем царством Джедар, землями южнее Карфагена, раскинувшимися от Гарамантиды и до самой Мавретании, держала страну железной рукой. Она все же нашла язык с Косейлой, своим супругом, и смирилась с судьбой. Она — женщина Золотого рода, и она осознавала свой долг.

Патриарх убыл и еще по одной причине. Он не хотел участвовать в том, что случилось после смерти Людмилы. В течение двух лет капища разрушили, а на их месте поставили скромные срубы с крестом на крыше, посвященные святой императрице, покровительнице врачевателей, женщин и детей. Мало кто мог сопротивляться этому, да и не хотели люди, измученные войной и голодом. Ведь хитроумный князь-епископ не стал упоминать ни Иисуса, ни деву Марию, лишь Богиню, которая вознеслась к небесам. Григорию претило это, но не отдать должного своему ученику он не мог. Люди ходили в церковь, учили молитвы, а крови при этом пролилось так мало, что было даже удивительно. И все равно, он считал все это недостойным обманом. Патриарх был существом возвышенным, он думал, что народ нужно вести к истинной вере проповедью, а не подменой демонов поддельными святыми.

Берислав, услышав это от него в очередной раз, скупо улыбнулся, но ничего не сказал. Он принял на себя груз пастыря в этих землях, ведь Словения стала отдельным церковным экзархатом, подчиненным его святейшеству. Точно так же, как с культом Богини, князь-епископ поступил со святым Власием, который постепенно заменял собой Велеса, и с Ильей-пророком, заменившим Перуна, и со святым Георгием-змееборцем… До полной победы христианства остается еще не одно столетие, но путь к ней уже проложен. Язычество останется жить в ритуалах, пословицах и суевериях, и оно плотно вплетется в местный извод христианства, порождая что-то совсем уж отдельное, не похожее ни на что. По крайней мере, здешние святые отцы куда проще относились к плотской любви. Они цитировали апостола Павла, который любовь считал даром божьим, и сами аскетизмом не страдали. Любовь к Родине и подчинение власти ценились больше, чем что-либо иное, и это разительно отличалось от восточной империи, истерзанной религиозными распрями. Там власть священников была такова, что даже василевсы не смели противиться их воле. В Словении почиталась благом и воинская доблесть, входившая в прямое противоречие с десятью заповедями. Но поскольку служение стране ставилось превыше всего, то и этот постулат обходился легко, не вызывая особенного противоречия. В общем, Берислав действовал по заветам отца, создавая веру, которая не подменяет собой государство, а лишь служит ему.

Он подбросил дров в огонь и задумался…

— Дядюшка! — София, жена цезаря Александра, присела в церемонном поклоне. Она носила пурпур, единственная из женщин Словении, но границ не переходила. Она отдавала себе отчет, кто такой ее дядя. — Благословите маленького Брячислава.

Они неплохо поладили с мужем. София, которая красавицей отнюдь не считалась, плакала порой в подушку, когда узнавала про беременность очередной служанки, но терпела. У ее отца два десятка наложниц было, что же уж теперь…

— Иди сюда, малыш! — раскинул руки Берислав, и мальчишка залез к нему на колени, крепко прижавшись к груди. У него было два деда, но первого он почти не знал, видел всего пару раз.

— Как твои дела, девочка моя? — спросил Берислав, перекрестив малыша. — Опять на охоту собралась?

— Да, дядя, — белозубо улыбнулась София. — Александр воюет с лангобардами, а я от тоски помираю здесь. Так матушки Елены не хватает. Ух, мы с ней, бывало… А скоро Александр вернется?

— Не знаю, — покачал головой Берислав. — Лангобардия — разбойная язва на теле Италии. После смерти Ариперта она должна была отойти нам, но герцоги нарушили договор. Теперь твой муж обязан покарать их и присоединить земли от Солеграда до Рима.

— А с германцами тамошними что будет? — поинтересовалась София. — Под нож?

— В южную Анатолию выселим, — с каменным лицом ответил епископ. — Они клятвопреступники. Их судьба — либо смерть, либо изгнание. И они не хозяева Италии, они находники, захватчики, и сами об этом знают. Еще живы среди них люди, родившиеся за Альпами. Так что уйдут они оттуда, а мы те земли ветеранами-однодворцами заселим. Владимир разместит лангобардов между отрогами Тавра и Анти-Тавра. Там сейчас дикие земли, их мусульмане вконец разорили набегами. Племянник построил несколько крепостей, они должны удержать южную границу.

— Так Ярослав вроде бы словен туда из Греции выселяет? — удивилась София.

— Это дело долгое, — пояснил Берислав. — Словен замучаешься по горам ловить. Они снялись и ушли, а германцы к земле привязаны. С ними полегче будет.

Невестка ушла, а Берислав развернул донесение из Константинополя. Еще один агент, в возвышение которого вложили немыслимые деньги, сообщил, что императрица Мария скончалась во сне, тихо и мирно. Наверное, ее хватил удар, потому что лицо было перекошено и посинело, как в удушье. Следов на теле и запаха яда не обнаружено, а потому сие посчитали естественной смертью. Берислав пометил на листке бумаги: Ставра, сына Вацлава из рода Драгомировых поверстать в боярские дети, наградить Серебряной звездой, произвести в следующий чин. Князь-епископ вновь посмотрел на огонь. Он ждал Варту, своего верного пса. Ведь время пришло исполнить последнюю волю отца…

— Ваше Блаженство! — Варта склонил голову. — Все сделал в точности.

— Рассказывай, — кивнул князь-епископ и подбросил дров в камин.

***

Кий качался в клетке уже не первую неделю. Он мало походил на себя прежнего, его бы сейчас даже мать родная не узнала. Братец Берислав вставил на место кусок теменной кости, и он остался жив. Удивительно даже, потому что удар у префекта Арнеберта был таков, что разлетелись клепки роскошного шлема. А потом он неизвестно сколько просидел в порубе, глухой подземной тюрьме, где не было ни окон, ни дверей. Лишь чистое ведро спускали на веревке сверху, а потом забирали полное. И как он умом не тронулся, одним только богам известно. Айдар с макушки состригли, а гривну с шеи сняли. Он зарос густопсовой бородищей, а его волосы легли на лопатки, как у щеголя-сакса. Он похудел, осунулся, и от него невыносимо воняло. А еще он отвык от солнечного света и от человеческого голоса, и совершенно потерял счет времени. Вместо времени у него теперь была безраздельная черная пустота. Потому тот день, когда ему сбросили лестницу и отвели в баню, он не забудет никогда в жизни. Кий с грустной усмешкой смотрел тогда на свои бледные исхудавшие руки и чуть не выл от отчаяния. Он прекрасно понимал, что его вытащили из поруба не для того, чтобы убить. А вот зачем? Этого он не знал. Его кормили на убой, ему давали чистую воду и вино, но на этом все. Его заперли в клетку, которая представляла собой каюту на корме немаленького корабля. Он знал точно, что они шли по Лабе на север, а вот куда они шли, он даже предположить не мог.

— Слово и дело! — услышал князь в один из дней, когда корабль ткнулся килем в песок берега. — Всем отойти на милю!

Варта, проклятый пес брата, отпер замок и приглашающе показал рукой: пойдем, мол. Он даже к нему спиной повернулся, показывая, что не боится, и Кий едва удержался, чтобы не сломать ему шею. Бывший бойник был невероятно силен, и бойцом слыл отменным, но Кий нутром чуял, что осилит его даже сейчас. Хотя…, а зачем? В чем смысл этой смерти? Силушку потешить? Глупость это, ребячество. Кий слишком многое переосмыслил за прошедшие годы. Ему дали уйму времени для этого.

Местность здесь была князю незнакома. Балтика, или как германцы говорят, Восточное море. В этом нет сомнений. Кий по запаху узнал его, и по цвету волн. Он ведь бывал в его водах не раз. И где же он? Дания? Земля свеев? Эстов? Жемайтов? Или вовсе владения чуди?

— Это земли на стыке чуди, кривичей, словен ильменских и мери, — словно услышал его мысли Варта. — Тут вперемешку все понемногу живут. На восток — Адельгьюборг нурманский, на юго-запад — земли эстов, они же чудь. Тут везде чудских племен целая тьма, они невелики, и живут родами. Водь, весь, ижора, корела, сумь… На юге — кривичи и словене ильменские.

— Я понял уже, где мы, — хмуро ответил Кий. — Это река Нева, а за ней — озеро Нево. Она же Ладога. Так?

— Так, — кивнул Варта.

— Значит, на край земли меня сослали, — криво усмехнулся Кий. — Да по сравнению с этими лесами даже Закарпатье дикое — рай. Вот ведь укатал меня братец Берислав.

— Не он, — покачал головой Варта. — Его царственность лично распорядился. Вот письмо от него. Он перед смертью для тебя, княже, оставил.

— Что? — побледнел Кий, схватив зашитый в кожаный мешочек свиток, на котором висела пурпурная печать. — Отец? Но как?

— Его царственность сильным ведуном был, — без тени улыбки ответил Варта. — Ему многое старыми богами дано. Воля его для нас и после смерти закон.

— «Привет тебе, сын! Если ты это читаешь, значит, так и остался глупым мальчишкой, который не наигрался в войну. Ты и твоя мать захотели власти, и у вас не получилось. Ну что же, это было предсказуемо. Тебе все равно не удержать страну, которую разорвут в клочья владыки и степные ханы, а твоя мать — плохая замена Иисусу Христу. Поэтому вы должны были проиграть, и вы проиграли. Смирись, сын, ибо такова моя воля. Я приказал сохранить тебе жизнь, но только при одном условии: князь Кий должен умереть навсегда. Его оплачут жены и дети, оплачет родная мать, а на его могиле насыплют курган. У тебя было много времени, чтобы подумать, и я уверен, ты именно этим ты и занимался. Ты ведь неглуп, просто слишком горяч и недальновиден. Начни жить заново, в других землях, и завоюй свое царство мечом, как и хотел.

Итак, Кий умер, а нового человека я нарекаю именем Рюрик. Он княжьего рода, словен из племен Поморья. Если ты примешь свое новое имя, оно принесет тебе удачу. Твой род станет не менее знаменит, чем тот, к которому ты принадлежишь по крови. Слава князя Рюрика переживет века. Если же ты откажешься от моего дара, то умрешь в неизвестности, и твое тело рассыплется в прах, не погребенное и не оплаканное никем. Иди к озеру Ильмень, к тому месту, где из него выходит река Волхов. Заложи там град Новгород Ильменский и правь в нем. На восток от него, по реке Ловать найдешь волоки, которые ведут в реку Итиль, именуемую здесь Волгой. Через них готландцы, свеи и даны пойдут в Персию за серебром и тканями, а Новгород станет крупнейшим торгом в тех местах. Возьми эти волоки под себя. Иди на восток до того места, где река Нерль впадает в Клязьму, и поставь город. Там плодороднейшие земли, и без них тебе Новгород не прокормить. Путь тот будет процветать, пока арабы не дают ходу через свои земли, а это надолго, просто поверь мне на слово.

Договорись с владыками чуди, мери, словен и кривичей, и стань судьей среди них. Впрочем, я не слишком верю в такие договоры, поэтому найми дружину за серебро и долю в добыче. В Адельгьюборге, который мы называем Ладогой, вызови на бой ярла и убей его. Эта деревенщина еще чтит старые обычаи, а потому спокойно признает тебя вождем. В Ладоге много парней, умеющих держать топор, а потом набегут охочие ребята из-за моря. С ними ты подчинишь земли на месяц пути. Правь справедливо, не лей кровь понапрасну, договаривайся и торгуй. И тогда у тебя все получится.

Я же, как любящий отец, буду присматривать за тобой с небес. Я совсем скоро окажусь там.»

Кий, обессиленный, сел на поваленное дерево и вытер вспотевший лоб. Он перечитывал каждую букву раз за разом, и даже не заметил, как Варта положил перед ним меч, щит, шлем, кольчугу, лук и ранец из лосиной кожи, глухо звякнувший, когда его бросили к ногам. Руки князя дрожали, и он пугливо посмотрел на небо. Кий чуял взгляд бессмертного отца. У него ни малейших сомнений не было в том, что старый император видит его сейчас и улыбается укоризненно. Он всегда делал так, когда они дрались с братом Вовкой.

— Тебе пора, княже, — в пояс поклонился ему Варта. — Прощай.

***

Три с половиной года назад.

— Я скоро умру, сын, — Самослав был бледен, а его лоб покрыли бисеринки пота. — Поклянись, что исполнишь все в точности!

— Клянусь, отец, — хмуро кивнул Берислав.

Успокаивать и жалеть отца ему и в голову не приходило. Уже и соборование прошло, и исповедь последняя. Да и не тот человек император Само, чтобы вести себя с ним так недостойно. Он жил как воин и умрет как воин.

— Тетрадку эту передай детям и внукам, — сказал Самослав. — Там те точки, которые вам пройти придется. И ошибки… Не допустите их. Особенно когда иконоборчество в Константинополе начнется… Пресечь тут же… Можете с Григорием уже тезисы для диспута набросать.

— Да кто против святых икон голос поднимет? — недоумевающе посмотрел на него Берислав. — Это же ересь великая. Почитание икон нам отцами церкви заповедано.

— Влияние ислама скажется, — слабым голосом ответил император. — Будут говорить, что идолопоклонство это, а господь, мол, и без того вездесущ. Глупость, конечно, но крови из-за нее прольется, просто ух-х…

— С ума сойти можно! — выдохнул Берислав, которому все это казалось каким-то безумием.

— А теперь письма давай напишем, — слабым голосом произнес Самослав. — Начнем с Кия… Он, скорее всего, в драку за наследство полезет, и ты используешь это, как мы договорились. Убивать его не смей.

— А если он подчинится? — спросил Берислав.

— А мы ему несколько писем напишем, — губы отца исказила слабая улыбка. — Я, знаешь ли, не всеведущ.

— Правда? — испытующе посмотрел на него Берислав. — А мне вот по-другому кажется. Скажи, отец, кто ты? Я пытаюсь разгадать эту загадку столько, сколько себя помню. Сделай милость, открой мне эту тайну. Ведь не может человек знать верные ответы на все вопросы, как ты. Не может простой раб вознестись на самую вершину, его судьба гнуть спину до смерти. Отец Григорий считает, что господь послал тебя на грешную землю, чтобы уберечь ее от погибели.

— Кто-то послал, — не стал спорить Самослав. — Но кто, не ведаю. Я живу вторую жизнь, Берислав, оттого и знаю больше, чем положено человеку. Земля и без меня не пропала бы, но Западная Римская империя в моей реальности сгинула, оставив вместо себя королевства варваров. Тут же она снова правит, хоть и потеряла часть территорий. Такое в истории Рима случалось сплошь и рядом. При Траяне провинциями были Аравия и Месопотамия, а при великом Октавиане Августе римлян с треском вышибли из земель за Рейном. Аврелиан, лучший полководец своего времени, бросил Дакию на растерзание гепидам и герулам, а мудрый Антонин Пий оставил земли севернее вала Адриана. Римляне потеряли те провинции, потому что удерживать их стало невыгодно. И от этих решений империя только выиграла. Не хватайте землю, которая вам не нужна, сосредоточьтесь на море, дети мои, не отдавайте ни единого его клочка. Если мусульмане обойдут вас там, это станет началом конца. Вы лишитесь транзита пряностей, а значит, лишитесь доходов. Вы начнете поедать сами себя.

— И тогда? — вопросительно посмотрел на него Берислав.

— Там все написано, — устало ответил ему отец, кивнув на тетрадь. — Не гоните лошадей прогресса без острой необходимости, иначе это сломает основы, и империя рухнет окончательно. В ней не будет нужды, потому что любой князек сам сможет стать императором. Просто будьте на шаг впереди остальных, не нужно скакать галопом, или выдохнетесь раньше, чем придете к цели. Пусть все идет постепенно, так, чтобы люди успевали привыкнуть к переменам. Не ввязывайтесь в кровавую бойню с мусульманами, вы потеряете больше, чем приобретете. Так уже было у персов и ромеев, все они проиграли. Ждите, когда халифат расколется на куски сам, это случится неизбежно. Охраняйте восточную границу от степняков. Оттуда пойдут новые авары и гунны и, если вы ослабнете в бессмысленной борьбе, вас просто сметут. Не отдавайте землю знати, иначе ваши подданные станут богаче вас. Не отдавайте земли церкви, иначе все будет так же, как у XIХдинастии Египта. Вся земля принадлежала жрецам, а фараон не мог снарядить армию. После этого Египет уж не оправился никогда. Не позволяйте поднимать голову ростовщикам, иначе поневоле будете им послушны. Оставьте важнейшие отрасли за собой и безжалостно искореняйте любую конкуренцию, потому что для казны выгодна только монополия. Там, где ваших интересов нет, монополия для вас станет губительной. Развивайте конкуренцию, потому что только она движет вперед науку. Не давайте жиреть нобилям больше необходимого, иначе они станут править вместо вас. И да, не смейте проливать кровь Золотого рода, иначе самые лучшие из вас сгинут, а останутся только подлые и коварные. Дети Константина Великого тому пример.

— Скажи, отец, — голос Берислава дрогнул. — А когда мир снова встанет на грань гибели, ты придешь ему на помощь опять?

— Я не знаю, — ответил Самослав и смежил веки. — Мне неизвестно, что затеял тот парень, что наблюдает за нами с небес. Но я бы хотел увидеть, как вы тут справляетесь без меня… Поэтому я не скажу нет.

КОНЕЦ.

Content

Вой молодых волков

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23