Михаил Михайлович Бородкин

История Финляндии. Время императора Александра II

Предисловие

Ядро русского государства окружено разноплеменными областями, которые, войдя в состав империи, внесли с собой особый духовный строй, свои социальные отношения и даже исторический характер, коими они не склонны поступаться. Между тем силу государства создает внутренняя цельность. Области поэтому должны быть внутренне взаимно связаны с центром. Чтобы прочно установить эту внутреннюю связь на общечеловеческих, юридических и этических основах, и достичь солидарности духовных и практических интересов на всем пространстве империи, создается необходимость точного изучения областных народных индивидуальностей, т. е. всех тех сил и элементов, которые введены в состав нашего государственного организма. Такому изучению должна помочь разработка местной истории. Ей надлежит раскрыть степень духовных и материальных сил инородцев, а также стремления их народного духа. Выводы этой истории должны показать, какие стороны жизни инородцев неблагоприятны для империи и какие могут послужить надежной опорой для общегосударственных целей. Последовательный ход фактов, описанный местной историей, обнаружит также истинные чувства, питаемые разноплеменными областями к России. Наконец, эта же история неизбежно отразит в себе мерило глубины нашей политической мысли.

Поворотным пунктом нашей истории явились пятидесятые годы. Крымская война была окончена. На Всероссийский престол взошел Монарх, исполненный благих намерений. Правительство развернуло обширную программу намеченных преобразований. Реформа следовала за реформой. Во всех почти областях человеческой деятельности прокладывались новые просеки. Занималась заря новых дней...

«Мы сдались, — писал Ю. Ф. Самарин, — не перед внешними силами западного союза, а перед нашим внутренним бессилием... Мы слишком долго, слишком исключительно жили для Европы, для внешней славы и внешнего блеска и, за свое пренебрежение к России, мы поплатились утратой нашего политического и военного первенства... Не в Вене, не в Париже и не в Лондоне, а внутри России завоюем мы снова принадлежавшее нам место в сонме европейских держав, ибо внешняя сила и политическое значение государства зависят не от ловкости дипломатов или золота, хранящегося под замком... но более всего от цельности и крепости общественного организма». Императору Александру II нужно было «переломить историю» и пойти новым путем. Так он и сделал. А России для того, чтобы занять подобающее ей место среди других народов, надобно было «понять себя русской».

Отмена крепостного права уничтожила власть одного сословия над другим и вела к установлению равноправности. Разрозненные сословия, более думавшие о своих привилегиях, чем о благе государства, получили возможность идти к слиянию в единое земское, народное тело. Новые судебные уставы дали всем одинаковые средства защиты своих прав. Всеобщая воинская повинность поставила всех в одинаковые обязательства перед государством. Земская реформа призвала общество к заведованию своими местными нуждами. Реформы несли освобождение и обещали обновление: освобождение печати от цензуры, русского общества — от административной опеки, податных сословий — от розог и рекрутства. Новые учреждения требовали личной инициативы, личной предприимчивости и в то же время укрепляли и возвышали значение человеческой личности. Гласность служила средством для улучшения общественных деятелей и бичом для темных инстинктов (Проф. А. Градовский). Одна судебная реформа явилась великим благодеянием и большой нравственно-воспитательной силой, развивавшей чувство законности, правды и уважения к личности и интересам других.

Результаты общего подъема труда и настроения в России оказались обильными. Великие реформы составляют вечную славу Царя-Освободителя. В лучшую пору Его царствования «как молодо жилось, как светло верилось». Почти во всех основаниях нашего современного общественного быта лежат преобразования Императора Александра II.

В одинаковые условия с Россией поставлена была и Финляндия: они дышали общей атмосферой реформ, жили сходными надеждами на близкое светлое будущее, охвачены были теми же стремлениями к улучшению своего положения. Финляндия, подобно России, извлекла огромную пользу из благоприятно сложившихся обстоятельств. её история за время царствования Императора Александра II является прежде всего историей культуры этого края. Национальное самосознание заметно росло и крепло.

Непосредственно за Восточной войной начал намечаться тот круг, в котором впоследствии стали двигаться мысли и чувства финляндцев; сразу обозначились общие и главнейшие черты последующей истории края. В первый же период преобразовательной деятельности финляндцы высказали свои вожделения, к осуществлению коих потом шли неуклонно вплоть до наших дней; тогда же они взяли тот основной тон, которого держатся до сих пор. Все политическое мировоззрение финляндцев в главнейшей своей основе было заложено уже в период Выборной январской комиссии 1862 г. и сейма 1863 г. Многие положения и правила, высказанные тогда их ораторами и деятелями, приняты и усвоены, как заповеди и превратились затем в трафареты, которыми и теперь еще пестрят не только статьи их публицистики, но и официальные документы их учреждений.

Но эти же положения политического катехизиса финляндцев свидетельствуют, что они, работая над увеличением материального благосостояния и подъемом духовных сил народа, в то же время напрягали все свои помыслы и усилия, с целью поставить свой край в возможно независимое положение от России и русских властей. В этом стремлении они обрели практическую идею. Они не увлеклись заманчивыми идеальными мечтаниями, не разбросались в погоне за неуловимым и необъятным, а отдали себя всецело на служение идее финляндской государственности. Эта идея политической обособленности объединила, возвысила и окрылила их; но в то же время она явилась ядом, отравившим в зачатке то культурное единение, которое могло зародиться в сфере общих преобразований.

Финляндцы возводили свою государственность на национальной основе и, тем не менее, они нашли сильного союзника в том туманном и дряблом космополитизме, который охватил наше образованное общество и правительственные круги. Этот космополитизм, презирающий собственное отечество, вызвал сочувствие к домогательствам, которые клонились к явному вреду государственной крепости империи.

Космополитизм одно из печальнейших явлений нашей новой истории. Он успел пустить глубокие корни в русской среде, и эпоха реформ оказалась бессильной вернуть русское общество к прочным национальным устоям. Начала всесословности и общественности, положенные в основу реформ царствования Императора Александра II, должны были вызвать развитие русской народности или национальности. Так было в Европе, но в России ростки народности прививались крайне медленно, и она продолжала оставаться «безыменной». её национальная личность обрисовывалась крайне тускло и в этом величайшее её горе. На совести нашего космополитизма лежат крупнейшие ошибки русской политики. Указанное обстоятельство имеет, конечно, свое историческое объяснение. Мы давно уже перенесли все симпатии на Европу и сохранили к своему народу лишь чувство сострадательного участия; мы потеряли способность сознавать наши собственные нужды. Мы заняты были делами Меттерниха, порядками на Пиренейском полуострове, греческими смутами и пр., а собственный дом оставался забытым, наполненным крепостными, без суда, школ, порядка и пр. Народ лежал под спудом. Бог, живший в его сердце, был забыт, государственная идея и понятие об отношении царя к земле, жившие в народном уме, остались непонятыми его верхними слоями. Мы обезнародили себя и отравили свою жизненность в злокачественной атмосфере космополитизма.

«Реформы Императора Александра II должны были возвратить нас домой, привести русских образованных людей в соприкосновение с действительностью, вернуть нам отечество, освободить нас от служения чужому...» (Проф. А. Градовский).

«Под его державой могли бы выработаться у нас такие формы общественности и свободы, которые воочию показали бы миру, как должны разрешаться социальные задачи христианской культуры. Но оказалось, что мы еще не были готовы к тому. Наша сбитая с толку интеллигенция была способна лишь к разрушению, а не к созиданию» (M. В. Юзефович). Наши бюрократы судили и правили, но ничего не делали прочного, народного, русского. Общественное русское сознание нуждалось в оздоровлении...

Окраины, естественно, пользовались слабостью национальной скрепы в государстве, шаткостью политических объединительных мероприятий и отсутствием патриотизма в петербургских правящих сферах. Польша с оружием в руках надеялась отвоевать себе независимость. Финляндия иными путями пошла к обособлению и созиданию своей государственности. «Мы только тогда поддержим правительство своим доверием, когда оно будет нашим, польским, заявили поляки в адресе 1862 г. Мы тогда только обнажим свой меч за Россию, когда враг будет угрожать ей со стороны Великого Княжества», — говорили Финляндские сеймовые депутаты в 1877 г.

Финляндия обеспечивает обладание «окном» Петра Великого, прорубленным в Европу. Находясь у стен Петербурга, она играет столь важную стратегическую роль по охранению этого последнего, что само существование его, как столицы, только и мыслимо при условии полного владения нами Финляндией. Неразрывность истории Финляндии с историей России сама по себе ясна и не отвергается разумными и не ослепленными финляндцами. «Всемирная история не много отметит о судьбах финского незначительного народа, — писал И. В. Снелльман, — но это немногое относится к летописям великой Империи».

А раз это так, и Финляндия составляет часть Российской Империи, то неизбежно приходится дела и реформы Финляндии ставить в связь с делами, политикой и интересами Империи, а потому, когда учреждался комитет финляндских дел, вводился сеймовый устав, писалось новое положение о промыслах, обсуждался вопрос о воинской повинности и пр., то, конечно, необходимо было принимать во внимание местные условия, но столь же справедливо было требовать, чтобы все подобные мероприятия согласовались с русской внутренней политикой, с духом и началами русского правления. Финляндская администрация не должна была ставиться совершенно обособленно. Необходимо было сохранить взаимодействие в законах, установить гражданское равноправие между подданными разных национальностей. Местные учреждения должны были проникаться духом государственного единства. Было ли это исполнено? Или «общественной исторической совести» приходится теперь протестовать? Должны заявить, что обособление Финляндии в нечто самостоятельное вовсе не входило в планы Императора Александра II. — Государь один с удивительной последовательностью в многочисленных резолюциях требовал мнений своих министров по новым серьезным проектам, доложенным гр. Армфельтом, и настаивал на возможном согласовании их с порядками в России, но его доверенные сановники, граф Н. Адлерберг, тот же А. Армфельт, барон Шернваль-Валлен и другие, этих стремлений Монарха точно не замечали; русские же министры — Княжевич, Рейтерн и кн. А. Горчаков либеральничали в финляндских делах за счет России.

При попустительстве русских людей в высших финляндских сферах создались поэтому центробежные стремления, более настойчивые, чем среди других инородцев. В истории Польши можно наблюсти попытки составить русскую партию, там были признаки научно-поэтического сближения, там заводилась временами речь о «примирении». Ничего подобного нельзя усмотреть в Финляндии, где весь поток политических стремлений направился в сторону, противоположную России. Ни один из местных партийных вождей не сказал о России и русских: нам надо идти вместе. По вопросу единения и исторического сотрудничества с их стороны нельзя указать даже холодной риторики. Созидание общего дома для совместной жизни не входило в их задачу. С русской же стороны им никогда властно не было сказано, что упорство в домогательствах независимой государственности может навлечь на них великие беды.

«Финляндский вопрос» принял к нашему времени такие размеры и получил такое значение, что занял место рядом с «домашним старым спором» России с поляками и привлек внимание всего образованного общества. Он требует, поэтому, всестороннего изучения. Знакомство же с главными фактами недавнего прошлого финского народа лучше всего поможет уяснить течение финляндской политической мысли. Не имея перед глазами фактов периода 1855 — 1881 гг., нельзя разобраться в запутавшихся русско-финских отношениях и решить вопроса, согласно с требованиями справедливости и законными интересами обоих народов.

В основу нашего описания положены, прежде всего, официальные акты, извлеченные преимущественно из архива финляндского статс-секретариата. В этих похороненных в архивной пыли бумагах несомненно «тлеет еще остаток жизни», а потому к ним необходимо внимательнее присмотреться. Затем мы широко пользовались почти неизвестной в России местной финляндской литературой. Что касается мемуаров и частных писем, на которых, — по выражению Герцена, — «запеклась кровь событий», то их вообще мало, почему приходилось часто обращаться к единственным изданным воспоминаниям Августа Шаумана, И. В. Снелльмана, Филиппеуса и Эдуарда Рамзая (Anders Ramsay). Обильными и дословными извлечениями из них имелось ввиду прежде всего дать русскому читателю возможность проникнуть в сущность мировоззрения финляндцев, а затем — сохранить дух эпохи и передать колорит описываемого времени.

Наше описание значительно разрослось. В глазах одних это явится достоинством, в глазах других — недостатком. Последующие историки окажутся, конечно, счастливее нас и дадут более ценное расследование Александровской эпохи. Нам же пришлось идти по нерасчищенному пути и сделать первый опыт освещения этого периода с русской точки зрения, а также изложить его с такими подробностями и в таком объеме, в каком это царствование не описано в финляндской исторической литературе. Время Императора Александра II составляет важнейшую эпоху в истории Финляндии за первое столетие её пребывания под русским владычеством. Для правильной оценки разнообразных реформ того времени нужно было дать возможно больше материала, в виду почти полного отсутствия его у русского читателя. Мы помнили, что надо стремиться не только знать события, но и понимать их. Внешние явления и видимые события не более, как «тело истории», по выражению Гизо. Но эти события «были некогда живыми, прошедшее было настоящим» и если они вновь не оживут и не восстанут перед нами, то нельзя будет возвыситься до широких обзоров и выводов. Некоторые из описанных обстоятельств могут показаться мелочными и не заслуживающими отведенного им места на страницах истории. Может быть, в исторических описаниях у иных народов факты такого размера не будут отмечены, но в истории Финляндии, где нет кровопролитных сражений и дипломатических переговоров, нет жизни собственного царствующего дома и не заключались трактаты, все рассматриваемые нами факты имели свой день и свое значение в её обиходе.

«Хотя образ правления в Финляндии и не парламентарный, — писал Э. Берг, — и вследствие этого представители народа не играли той важной роли, которая выпадала на долю депутатов народа в других странах, тем не менее, отсутствие всякой внешней политики придавало сеймам такое выдающееся значение в развитии края, что имеется полное основание сказать: история Финляндии есть история её сеймов». В этом объяснении местного писателя кроется главная основа нашего деления книги по сеймовым периодам.

Очерк развития науки, литературы и искусства имеется в виду поместить в следующем томе нашего труда.

Если история является наставницей грядущих поколений, то остается пожелать, чтобы сверенное нами прошлое Финляндии помогло установить правильный взгляд на русско-финские отношения и разглядеть хоть что-нибудь в тумане надвигающегося будущего.

«История царя — в законах его царствования».

Князь В. Ф. Одоевский

Император Александр II

ДОСЕЙМОВЫЙ ПЕРИОД 1855 — 1863 гг.

I. Окончание Восточной войны и подготовление к преобразованиям

19 февраля 1855 года Император Александр II вступил на Всероссийский Престол.

В годину тяжелых испытаний пришлось молодому (38 л.) Монарху принять державу. «Дым неприятельских крейсеров был виден из окон Петергофского дворца». Военная сила половины Европы и с суши, и с моря осаждали изолированную Империю; западная дипломатия строила новые козни; в честность намерений мирной конференции, созванной в Вене, никто не верил. Союзников Россия не имела. Все хотели унизить ее. Политическое положение было критическое, но не безвыходное... Случалось, что несчастья являлись хорошими советниками для наций: после Йены началась заря новой жизни Пруссии; под Наваррой заложено было единство Италии. Севастополю суждено было явиться купелью искупления России и поворотным пунктом в её истории.

Манифест 19 февраля 1855 года возвестил всем подданным, что новый Царь дал священный обет иметь всегда единой целью благоденствие отечества, что он будет стремиться утвердить Россию «на высшей ступени могущества и славы».

По дремавшей России «пробежала дрожь пробуждения». Ее озарил светлый луч надежды на лучшее будущее; оживились взоры миллионов подданных, воскресло доверие к власти.

Оживилась и Финляндия. Все как будто вздохнули свободнее и хотя война еще продолжалась, но в обществе уже послышались голоса тех, которые, сознавая прежние ошибки и злоупотребления, желали разных реформ в строе народной жизни.

«История говорит властителям, — писал В. А. Жуковский, — будьте согласны с вашим веком, идите с ним вместе, но ровным шагом...» Тот же воспитатель Цесаревича Александра Николаевича внушал царственному отроку: «уважай закон и научи уважать его своим примером; закон, пренебрегаемый царем, не будет храним и народом... Люби и распространяй просвещение... Народ без просвещения есть народ без достоинства... Уважай общее мнение — оно часто бывает просветителем монарха... Уважай народ свой: тогда он сделается достойным уважения». И Александр II вырос в любви к добру и в уважении к человечеству.

Другой наставник, Сперанский, преподававший законоведение, говорил Цесаревичу: «...Но пределы власти.., поставленные извне государственными договорами, внутри словом Императора, суть и должны быть для него непреложны и священны». Молодой Государь, которому Сперанский успел вдохнуть смутное стремление к либеральным реформам, видимо, был преисполнен желания удовлетворить новым требованиям и зародившимся надеждам.

Личными своими свойствами вновь воцарившийся Император очаровывал всех, хотя, по признанию его воспитателя Мердера, проявлял в молодости некоторую слабость воли. «Наследник престола известен был в Финляндии, как человек просвещенный и человеколюбивый, — читаем в записках одного финляндца. Но в России и во всей Европе его считали за человека нерешительного и уступчивого».

При восшествии Императора Александра II на престол, Ему было, по установленному порядку, поднесено к подписанию Высочайшее «удостоверение» о сохранении прав Финляндии, дословно списанное с прежних удостоверений. Государь, зачеркнув в нем слова «по конституциям», не подписал акта, а велел заготовить другой с тем, чтобы взамен зачеркнутого слова было вписано «по постановлениям». «Первый оригинал с зачеркнутыми словами я сам видел, — записал один из близких к гр. Армфельту лиц. В конце 1873 года, — продолжает тот же современник, — я слышал от графини Армфельт, жены министра статс-секретаря, рассказ её мужа, что при первом поднесении означенного акта к подписанию он сказал Государю: «Sire, si Vous ne voulez pas être un Monarque constitutionnel, ne signez pas» (Сир, если вы не хотите быть конституционным монархом, не подписывайте). — Что это верно, я вывожу также из того, что не раз слышал от самого Армфельта, когда он восставал против бестактности своих земляков, указывая на то, что от воли Государя зависит сохранить Финляндии права; если при восшествии на престол Государь нз подпишет акта, то и прежних прав Финляндия иметь не будет».

В своей обширной записке, составляющей нечто в роде отчета или дневника за известный период, гр. Армфельт признается, что, на второй же день вступления на престол Государя, имел случай изложить Монарху основы политического устройства Финляндии и «надежды населения».

Акт, подписанный 19 февраля — 3 марта 1855 года, гласит:

«Божией Милостью, Мы, Александр Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Великий Князь Финляндии и прочая, и проч., и проч.

Объявляем чрез сие: Что произволением Всевышнего вступив в наследственное обладание Великого Княжества Финляндии, признали Мы за благо сим вновь утвердить и удостоверить Религию, Коренные Законы, права и преимущества, коими каждое состояние сего Княжества в особенности и все подданные, оное населяющие от мала до велика, по прежним установлениям до ныне пользовались, обещая хранить оные в ненарушимой и непреложной их силе и действии; во уверение чего и сию Грамоту собственноручным подписанием Нашим утвердить благоволили».

В тот же день, за собственноручной подписью Императора и за скрепой министра статс-секретаря гр. Армфельта, отправлен был следующий рескрипт исправляющему должность генерал-губернатора Финляндии: «Подтвердив Манифестом Нашим от сего числа права и преимущества, дарованные Великому Княжеству Финляндскому Блаженные памяти Государем Императором Александром Павловичем и впоследствии утвержденные в Бозе почившим Любезнейшим Родителем Нашим Государем Императором Николаем Павловичем, Мы исполнили сие с душевным удовольствием, воспоминая о тех многих знаках неизменной преданности и признательности Финляндии своему Государю и благодетелю, которые услаждали благое Монаршее Сердце Нашего незабвенного Родителя. Поручаю вам объявить это всем финляндским Нашим верноподданным».

5 и 6 марта (н. ст.) присягали на верноподданство в Гельсингфорсе и в остальных частях края по мере того, как появлялся в местности манифест. Затем в Петербург отправилась депутация, состоявшая из одного представителя от каждого сословия, частью для того, чтоб выразить сожаление о смерти Государя, частью для приветствия нового Монарха с восшествием на престол.

В память Императора Николая I в университете устроили траурное торжество (sorgefest), продолжавшееся два дня (27 и 28 апреля н. ст.). Произносили речи ректор Рейн и по латыни — В. Лагус; пели кантату сочинения Сигнеуса и впервые раздалось публичное слово на финском языке.

Смена царствования сопровождалась большими переменами в администрации края. Генерал-губернатор князь А. С. Меншиков фактически уже ранее оставил свою должность, исполняя сперва обязанности чрезвычайного посланника в Константинополе, а затем — главнокомандующего в Крыму. Князь Меншиков, будучи одновременно генерал-губернатором Финляндии и морским министром Империи, жил постоянно в Петербурге, где имел при себе частную Финляндскую канцелярию, которой заведовал выслужившийся из кантонистов малообразованный К. И. Фишер, а в Гельсингфорсе — помощника, сперва генерала Теслева, а по смерти его — генерал-лейтенанта Платона Рокасовского.

«Относительно кн. Меншикова, — читаем в воспоминаниях одного современника, — я до сих пор не могу составить себе ясного представления, кто имеет более прав на внимание истории, — сам ли он, или его пальто». Меншиков посещал край только тогда, когда у него являлось желание провести в летнее время несколько дней или недель в его прелестном имении Аньяла, расположенном на берегу моря». С уходом князя потерял всякое значение его любимец тайный советник Фишер, которого прозвали monsieur Touche-à-tout.

После князя Меншикова предполагалось отделить гражданскую часть от военной и, поручив первую Рокасовскому, вторую вверить Николаю Муравьеву, но, вследствие осложнившихся обстоятельств на Кавказе, Муравьева послали туда, и в руках Рокасовского нераздельно остались все отрасли финляндского управления. В начальники штаба к себе Рокасовский избрал Норденстама. Этого места добивался Герштенцвейг и для предварительных объяснений с Рокасовским прибыл в Гельсингфорс, где распространил разные неблагоприятные слухи, ходившие о Норденстаме в Петербурге. Рокасовский, тем не менее, отклонил домогательства Герштенцвейга. Во время Восточной войны должность Нюландского губернатора занимал Лангеншёльд. И Нор деистам, и Лангеншельд были ярые финляндские патриоты; обоих пожаловали званием барона. Норденстам вообще был осыпаем наградами и получал хорошую аренду.

Когда Рокасовский, еще ранее официального ухода князя Меншикова, представлялся Императору Николаю и просил об увольнении, то Государь сказал, что доверяет ему и велел оставаться на месте. Рокасовскому, кажется, ставилось тогда в вину непроизводство смотров и пристрастие к кабинетной работе. Герштенцвейг, по возвращении в Петербург, стал интриговать против Рокасовского и тогда назначили Берга, оставившего по себе не особенно благоприятные воспоминания в Эстляндии, где он командовал войсками. Назначение это последовало совершенно неожиданно для Рокасовского.

В декабре 1854 года П. И. Рокасовского назначили членом Государственного Совета. Оставаясь с 1848 года по 1854 год отчасти помощником, а отчасти исправляющим должность Финляндского генерал-губернатора, Рокасовский добротой, спокойствием, прямым и честным характером успел приобрести в Гельсингфорсе значительное расположение финляндцев, в особенности же дворянства. При прощании ему поднесли благодарственный адрес, а сенат просил Государя оставить его в числе финских граждан. 30 декабря Рокасовскому пожаловано было баронское достоинство, потому что он имел ранее какое-то непризнанное баронство. Его записали в списки финляндского рыцарского дома.

Пост генерал-губернатора занял генерал-адъютант Ф. Ф. Берг, который успел до вступления в должность оказать некоторое влияние на дела Финляндии. Генерала Берга считали более способным, чем Рокасовского и так как война с западными державами продолжалась, то единство власти генерал-губернатора и командующего войсками в одних руках признавалось особенно необходимым для успешной обороны края. 14 января 1855 года он вступил в отправление новых своих должностей.

По словам самого Ф. Ф. Берга, — записанными П. П. Карцевым, — его карьера началась бойко и порывисто. Заслышав о наступлении Наполеона на Россию (в 1812 г.), Берг покинул старший курс Дерптского университета и на последние гроши, в жидовском фургоне, дотащился до Вильно. Деньги вышли и он с котомкой за плечами, а местами и с сапогами на палке, босой, питаясь до Ковны булкой и двумя кружками пива в день, пробрался в авангард, к екатерининскому генералу Эссену, который определил его в Калужский полк, но затем взял с собой в Ригу, когда был назначен туда генерал-губернатором. Случилось так, что к Двине подошел неприятельский отряд. Решено было атаковать его, чтобы избавить Ригу от опасности. Прапорщик Берг, переодетый чухонцем, три ночи бродил вдоль правого берега Двины, отыскивая брод. Атака кончилась удачно и Эссен послал Берга с донесением к Государю, который находился в Финляндии. На второй станции от Выборга Берг встретил Государя и здесь, — в виду того, что плохо говорил по-русски, — получил разрешение доложить о ходе дел на французском языке. Бойкого юношу перевели в колонновожатые.

Дальнейшая его военная и административная карьера была сделана быстро. Он отличился в сражении при Остроленко, вел переговоры с поляками о капитуляции Варшавы в 1831 году, имел важные дипломатические поручения к берлинскому и венскому дворам. В 1849 году Берг состоял при австрийском главнокомандующем Гайнау, причем вел себя весьма странно, помогая австрийскому генералу в интриге против князя Паскевича, очевидно, желая уронить его во мнении Государя, и, вероятно, успел бы в этом, если б Государь менее знал своего старого слугу. «Во всех действиях Берга, — писал Паскевич, — я видел в нем австрийского генерала с австрийским самолюбием, приверженного Австрии и её войску и враждебного всему русскому и мне». Разгневанный интригами Берга, Государь послал ему письменно «полновесного дурака».

Казалось, можно было считать его служебную карьеру оконченной навсегда и, действительно, несколько лет он находился не у дел.

Но началась Крымская война и Берга назначили сперва командующим войсками в Эстляндию, а затем в Финляндию — с чрезвычайными полномочиями.

Не успел еще генерал Берг оказать новых военных подвигов, как Император Николай неожиданно скончался. Все в первое время были в недоумении, как пойдут дела и в состоянии ли новая власть избавить Россию от бедственной войны. Все чувствовали, что прежняя сдерживавшая сила уже не существует.

Берг понял веяния нового царствования и сразу применился к эпохе реформ. «Лавры войн и парадов гр. Берг заменил мирной деятельностью, — пишет С. Фуругельм, — и теперь бывший эстляндский феодал пожелал проявить себя сторонником прогресса». Финляндские порядки и вожделения оказались ему, как лифляндскому дворянину, ближе к душе, чем русские государственные интересы, с которыми он вообще считался лишь настолько, насколько того потребовала его карьера, служившая ему во всем главной путеводной звездой. По словам близко знавшего его Снелльмана, «граф Берг был лифляндец по образованию и по воззрениям, а потому у него не могло возникнуть желания устроить в Финляндии русскую пропаганду». Бергу, которому князь Паскевич во время венгерской кампании написал, что «генералу русскому надобно знать по-русски», разумеется, не могла прийти охота проводить русские идеи во вверенной ему окраине.

От природы Берг наделен был живым умом и большой энергией. Этот «дипломат в службе», не смотря на глубокую старость, говорил: «нет стариков, а есть только люди ленивые». — От помощников он всегда отказывался, находя, что «назначение помощника равносильно приказанию укладывать чемоданы».

Внешность этого замечательного человека описана многими современниками. Ряд блестящих зубов, черный парик, накрашенные брови и усы, накрашенные щеки, вата, округлявшая грудь, — показывали, сколько искусственного было в его наружности. «Берг в мундире и Берг в халате представлял из себя двух совершенно разных людей, — писал близкий к нему чиновник (Филиппеус). Отсутствие волос скрывалось целой системой париков, чрезвычайно искусно сделанных. От времени до времени он менял парики, в определенном порядке, смотря по длине волос». Быстрый, интеллигентный взгляд, никогда не отдыхавший язык, постоянно жестикулировавшие руки свидетельствовали о внутреннем огне. Слова легко переливались целыми каскадами, а новые мысли и планы возникали ежеминутно. — Какой контраст с туго думающим и медленно двигающимся простоватым финном! Гр. Берг обладал изумительной работоспособностью. Его адъютанты и курьеры находились в постоянном разгоне. «Все необходимо изменить, переделать» — говорил он. Не понравилось ему общее настроение в крае в период войны, и он принялся изменять и переделывать самое общественное настроение. «Неутомимый в ходьбе и езде, он спал по ночам каких-нибудь два-три часа, а если чувствовал себя утомленным посреди дня, то звал своего Ивана и приказывал ему разбудить себя через восемь минут. Затем он садился в кресло и моментально засыпал. Ровно через восемь минут являлся Иван и приносил платок, слегка смоченный в воде; Берг протирал им свои глаза и садился за работу — свеж, как утро!»

Главное внимание общества и правительства естественно приковывала к себе война. Неприятель пытался охватить Россию со всех сторон.

Успехи союзников на севере в течение лета 1854 года были весьма незначительны и ограничились разрушением и захватом двух небольших островных крепостей: Котки (Роченсальма) и Бомарзунда, брошенных на произвол судьбы среди моря. Почему наши войска при самом начале войны не очистили этих жалких укрепленных пунктов, которые ни в каком случае не могли быть удержаны, да и вообще не были способны к сопротивлению — это останется вопросом, на который Берг впоследствии ответил коротко: «по глупости».

К кампании 1855 года русские приготовились плохо, хотя деятельность проявлена была весьма значительная.

Вновь назначенный в Финляндию главнокомандующий энергично готовился к встрече неприятеля, имея в виду его высадку, хотя представлялось малоправдоподобным, чтобы враги отважились предпринять, в серьезных размерах, высадку на финляндский берег — по крайней мере, до тех пор, пока Швеция оставалась нейтральной. К тому же их сухопутным силам было слишком много дела в Крыму. Между тем, сколько-нибудь значительные действия на материке северного театра войны, или диверсия на Петербург, требовали таких сил, какими союзники не располагали.

Вошло в обычай смотреть на важную должность крепостных комендантов, как на синекуру для генералов-инвалидов, которые вследствие каких-либо телесных недостатков становились неспособными парадировать на Марсовом поле во главе своего полка или бригады. Подобными инвалидами-воинами были снабжены все финляндские крепости. «Комендант Бомарзунда, Бодиско, был глух и, вдобавок, стар. Комендант Котки, Свенторжецкий, был совершенно дряхл. Высокий, худой и сгорбленный, он напоминал собой вопросительный знак без точки. Комендант крепости Свеаборга, Альтфатер, представлял из себя совершеннейшую развалину: он хромал на обе ноги и без посторонней помощи не мог встать с места[1]».

Рекруты, присланные для пополнения войск в Финляндию, оставляли желать многого.

«В отношении вооружения войск дело обстояло весьма плачевно. Кремневые ружья солдат были стары и тяжелы; число пуль на человека до крайности ограничено. Но что было всего хуже, так это порох. Однажды, когда прибыл назначенный для Свеаборга транспорт с порохом, пишет очевидец, я увидел, что генерал (впоследствии граф) Баранцев, командовавший артиллерией в Финляндии, идет ко мне на встречу в величайшем возбуждении и горячо жестикулирует руками. Заметив меня, он воскликнул взволнованным голосом: «Идите сюда, посмотрите, что за порох нам прислали!» Действительно, это был не порох, а скорее какая-то пороховая пыль, которая от сырости свалялась в комки, твердые как камень, величиной с кулак и даже голову. Однако и в таком почти совершенно негодном к употреблению материале ощущался крайний недостаток; поэтому, чтобы не жечь понапрасну этого так называемого «пороха», артиллерию и пехоту не решались обучать стрельбе».

Со дня открытия навигации (1855 г.) английские и французские корабли вновь явились в Балтийское море и блокировали Финляндию. Под начальством английского адмирала Ричарда Дондаса находилось 62 вымпела и 1.640 орудий. Французский адмирал Пено привел с собой 8 разных судов. Неприятельский флот, видимо не имея определенного плана кампании, бесцельно парадировал перед Кронштадтом и Ревелем, приближался в разных местах к берегам, расстреливал телеграфные домики, производил фуражировки, захватывал мелкие суда. У Ганге (24 мая 1855 г.) произошла маленькая стычка ничтожных отрядов, вызвавшая большую переписку, вследствие злоупотребления англичан белым парламентерским флагом. 13 — 25 июня произведено было разбойничье нападение на город Раумо. 1 июля неприятельские баркасы, пытавшиеся пройти Тронгзунд, были отброшены нашими отрядами. 9 — 21 июля небольшая английская флотилия потревожила Фридрихсгам. 14 июля англичане грабили Котку. — 21 августа их отразили от Гамле-Карлебю.

Главная деятельность союзного флота проявилась у Свеаборга, который он бомбардировал (начав 28 июля) в течение 45 часов кряду, взорвав несколько складов, уничтожив огнем все деревянные постройки и выведя из строя убитыми 62 и ранеными 199 чел. Адмирал Коломб считает это бомбардирование «самым большим из всех когда-либо предпринятых с моря», и, тем не менее, повреждения, причиненные Свеаборгу, оказались крайне ничтожными.

Канонерские лодки и так называемые «блиндированные плавучие батареи» (впервые появившееся изобретение Наполеона III), заняли первую боевую линию, и вся армада, в составе 86 вымпелов, выстроилась в три ряда, на одинаковом расстоянии (около 2^1/2 морск. милей) как от береговых батарей, так и от Свеаборга — расстоянии, которое почти вдвое превышало дальность выстрелов самых дальнобойных наших орудий. Нет ничего удивительного поэтому, что и Берг, да и все остальные ожидали, что для открытия дела неприятельская эскадра должна будет несколько продвинуться вперед.

Столь неясные представления существовали у нас относительно вооружения врагов!

«При такой точке зрения, сам собой возникает вопрос, что же делали наши дипломаты и военные атташе в течение многих лет, предшествовавших Крымской кампании? Какие донесения представляли они Петербургскому кабинету.

«На самом то деле не только мы вообще совершенно не были подготовлены к войне, но и наши высшие военные власти, как напр. Берг, не имели достоверных сведений о вооружении неприятеля. Это не замедлило обнаружиться при первом же выстреле, сделанном соединенной неприятельской флотилией: 28 июля 1855 года эскадра не приблизилась, как этого ожидали, но открыла огонь с той самой позиции, которую она заняла при своем прибытии.

«Я не в силах описать того по истине адского грохота, который теперь начался и длился без перерыва целый день, писал в своих воспоминаниях очевидец. Укрепления Свеаборга служили главной мишенью бомбардировки и, надо сказать, мишенью достаточно обширной для того, чтобы не один выстрел не пропадал даром. Наши крохотные бомбы, все снабженные фитилями и выбрасываемые при помощи вышеописанного бесподобного пороха, падали в воду приблизительно на половине того расстояния, с которого нападающие громили нас своими семипудовыми снарядами; среди этих последних многие были снабжены ввинчивающимися медными ударными трубками — также нововведение, нам неизвестное и, как не замедлило обнаружиться, принятое только во французской артиллерии.

«В первый день бомбардировки около часу пополудни произошла ужасная катастрофа. С того места на скале, где мы столпились вокруг Берга, устремив все свое внимание на крепость, мы, — продолжает очевидец, — вдруг увидели, что один из неприятельских снарядов влетел в самую середину главной батареи. Снаряд разорвался — и вслед затем в Свеаборге раздался неописуемый, подобный громовому удару, грохот, сопровождавшийся взрывом, при чем ясно видно было, как масса людей взлетели на воздух. Сами враги, казалось, были изумлены: они внезапно приостановили бомбардировку. Вся катастрофа продолжалась не многим более одной минуты, но нам эта минута показалась вечностью.

«Скоро явился посланный от генерала Баранцева с рапортом. Непосредственно позади орудий большой батареи была расположена длинная, уцелевшая еще от времени шведского владычества и утвержденная на деревянных столбах, жестяная крыша, под которой были сложены пирамиды начиненных бомб. Неприятельский снаряд воспламенил одну из этих бомб; остальные взорвались сами собой. Каким-то чудом (начальник артиллерии) Баранцев и (комендант) Сорокин, находившиеся на месте катастрофы, не потерпели ни малейшего вреда.

«По этому поводу позволительно предложить вопрос: неужели не было самой непростительной небрежностью оставить несколько тысяч бомб под защитой простой жестяной кровли, и при том на месте, которое, в случае открытия враждебных действий против Свеаборга, неизбежно должно было послужить первой мишенью для выстрелов?

«С наступлением ночи, чудесной летней ночи, бомбардировка прекратилась и была заменена конгревовскими ракетами. Я долго сидел на высокой скале перед городом, с флигель-адъютантом Скобелевым, отцом покорителя Геок-Тепе, и мы занимались подсчетом ракет: неприятельская эскадра пускала их, средним числом, по 60 штук в час.

«Пять гранитных скал, на которых покоится крепость, конечно, не могли быть разрушены. Это очень хорошо понимали и сами союзники, почему уже на следующее утро, вскоре после восхода солнца, эскадра отплыла с тем же величавым спокойствием и в том же порядке, как и пришли. Если французы и англичане двухдневной бомбардировкой, которая вероятно стоила им колоссальных издержек, достигли весьма незначительных результатов в чисто военно-практическом отношении, то все же она послужила для их правительств удобным предлогом отпраздновать блестящую победу и опубликовать в газетах известия, которые по хвастливой, баснословной лжи превосходили все вероятия».

Огромные жертвы союзников далеко не искупались теми ничтожными выгодами, которые они извлекли из кампании в Балтийском море. «Великолепный флот» вернулся с весьма сомнительным триумфом. Зажигательства же и грабежи англичан надолго обесславили их. Наполеон признал, что за 1854 — 1855 года «союзники еще не совершили ничего важного в Балтийском море», почему собирались на следующий год разрушить Кронштадт.

С приходом неприятельской эскадры, из Гельсингфорса началось настоящее переселение народов. Тысячи мужчин, женщин и детей в беспорядочном бегстве устремились за город, в лес, расположенный в нескольких верстах от Гельсингфорса. Только немногие имели возможность захватить с собой самое необходимое.

«Все это многочисленное население расположилось в лесу лагерем, причем большинство — даже без куска хлеба. Положение сделалось прямо критическим, когда, спустя несколько часов после ухода неприятельской эскадры, небо заволокло тучами, и дождь начал лить на землю потоками. Ужас населения был, однако, до такой степени велик, что оно ни за что не хотело возвращаться в город: никто не соглашался верить, что опасность миновала. Нюландский губернатор Лангеншельд, выехавший к беглецам, тщетно прилагал все старания, чтобы их образумить; Берг, с своей стороны, выслал целый обоз подвод, и, наконец, после долгих уговоров, удалось водворить перемокших беглецов в их жилища. К чести гельсингфорсского населения, а также дисциплины войск, следует сказать, что в течение этих дней, когда столько домов стояли открытыми и покинутыми, но далеко не пустыми, не было совершено ни единой кражи. По крайней мере, ни об одной не было заявлено властям».

Политическое испытание, выпавшее на долю финляндцев, они перенесли стойко и спокойно. Пожертвования на военные нужды поступали с разных сторон. Сенат выразил желание построить на счет казны 40 канонерских лодок. При университете был открыт «военный факультет». Постойная и подводная повинность исполнялись аккуратно. Отношения к русским войскам были нормальные; население встречало и провожало их радушно. «Если некоторые из жителей Аланда во время занятий неприятелем этих островов, по малодушию и коварным внушениям врагов, изменили своему долгу и присяге, — как писал генерал-губернатор в начале 1856 года министру статс-секретарю, — то в то же время многие из них оставались непоколебимыми в этом отношении и показали собой пример полной преданности законному правительству». Говоря об измене, начальник края, очевидно, имел в виду поведение некоторых лоцманов, которые предложили свои услуги союзникам, по проведению их кораблей в шхерном лабиринте. «Семья не без урода». Дурные и безнравственные личности нашлись среди финляндцев, но в общей массе населения края они составили, хотя крупное и печальное, но все-таки не более как исключение. Вообще же финский народ оставался верен своему законному Государю и исполнил долг, вытекавший из факта принадлежности Финляндии России.

Когда война миновала, генерал-губернатор граф Берг громко засвидетельствовал, что каждый исполнил то, что требовал от него долг. «Вся администрация совокупными силами сделала все, что можно было сделать для содействия защите края... Все терпеливо перенесли испытание. Во многих местах побережья крестьяне добровольно вооружились. Дух местных войск был прекрасен».

Убытки, понесенные Финляндией во время войны, были довольно значительны. Более всего пострадали флот и торговля. В ноябре 1858 года министр статс-секретарь доложил Государю, что во время войны было сожжено неприятелем 35 судов, 34 — захвачено в разных местах и 3 секвестрованы в английских портах. Сюда не включены, конечно, мелкие суда (менее 10 ластов), боты и лодки. Таким образом, из 545 судов Финляндия потеряла 72 судна. Вследствие увеличения военных расходов и сокращения таможенных поступлений, финляндская казна понесла всего убыток в 3.931.937 р. (по исчислению же сенатора Гартмана только 2.568.945 р.). Следовательно, война 2 легла значительным бременем, но не была разорительна для Финляндии.

Узел военных и политических дел находился, конечно, в Севастополе. Искусство Тотлебена временно сдерживало еще неприятеля, но ряды доблестных защитников города редели: второе бомбардирование вывело из строя более 6,000 человек. Князь М. Д. Горчаков, сменив бездеятельного и неспособного кн. А. С. Меншикова, имел намерение действовать «с терпением и осторожностью» до прихода подкреплений. Австрия вела себя крайне сомнительно. Между тем наши враги получили подкрепление. Нерешительный Канробер передал начальствование над французской армией настойчивому Нелисье. Успех явно стал клониться на сторону союзников. «Положение безвыходное», писал наш главнокомандующий. Защитники Севастополя покрыли себя неувядаемой славой за девятимесячную небывалую осаду. Россия и Европа отдавала им справедливость, но, тем не менее, приходилось думать об отступлении. Штурмы еще отбивались; дух героев изредка вспыхивал яркими подвигами, но силы заметно таяли. М. Д. Горчаков стал выражать разные опасения и колебаться. Плохое предзнаменование... Неприятель тем временем возобновил убийственный огонь. Тотлебен был ранен, Нахимов убит. Верки осыпались; резервы не приходили, гарнизону не хватало времени исправлять бреши и заменять попорченные орудия. Император внушал своему вождю предпринять что-либо решительное, чтобы «положить конец сей ужасной бойне». Решено было наступление со стороны реки Черной. Но сражение было проиграно (4 — 16 авг.). До этого печального дня у нас оставалось 43,000 пехоты, у врагов — 60,000. Мы потеряли при атаке 8,000. Государь, тем не менее, продолжал ободрять Горчакова. Лично храбрый генерал оказался слабым и нерешительным военноначальником. При таких условиях трудно было рассчитывать на успех в Севастополе. 25 августа (ст. ст.) бомбардировка возобновилась. «Севастополь в пламени», «держаться долее не было никакой возможности», писал главнокомандующий. Ежедневный урон достиг до 2,500 человек. За последние 28 дней осады в Севастополь было брошено 1,500,000 снарядов. Неприятель двинулся на город со всех сторон. Малахов курган перешел в его руки. Русские очистили многострадальный Севастополь. Врагу достались одни пылающие развалины.

Южная сторона бухты была оставлена. Наши войска подались назад. Перейдя на северную сторону, они остановились. «Не унывайте, — писал Царь главнокомандующему, — а вспомните 1812 год и уповайте на Бога. Севастополь не Москва, а Крым — не Россия!»

«Падение Севастополя нанесло тяжелую рану народному самолюбию».

Государь поехал в Москву, где, под его председательством, происходили военные советы. Затем он отправился в Одессу, Очаков и Николаев, который тут же стали укреплять, и, наконец, переехал в Крым, в Бахчисарай, где поклонился Севастополю в землю и долго со слезами молился о павших в бою.

Генерал-адъютант Н. Муравьев порадовал Россию взятием Карса. Этим завершились бранные дела, «несчастные по результатам, но все же славные для русского оружия».

Государь желал мира.

Наполеон выразил склонность вступить с ним в прямые сношения. Между Англией и Францией возникали несогласия о дальнейших целях войны. Но существовало еще одно более важное обстоятельство, побуждавшее союзников сложить оружие. «Каково — спрашивает Наполеон в собственноручном письме королеву Викторию, — наше военное положение?» Давая ответ на поставленный вопрос, император французов писал: «у вашего величества на востоке, кажется, 50,000 человек и 10,000 лошадей; у меня 200,000 человек и 34,000 лошадей. У вашего величества громадный флот в Черном и Балтийском морях, у меня также почтенный, хотя и менее значительный... И что же! Невзирая на эту грозную силу, для всего мира ясно, что хотя мы и можем причинить России много зла, но не можем побороть ее собственными нашими средствами, без посторонней помощи. Итак, что нам делать?»

Самолюбие Наполеона должно было удовлетвориться крымскими успехами. Из уст в уста дипломаты начинали поэтому передавать условия возможного мира. В Вене испугались непосредственных переговоров между Францией и Россией. Началась интрига и волокита переговоров.

Особое совещание высших сановников Империи внушало Государю необходимость прекращения войны. Надежд на успех у этих советников не оставалось. Помощи извне не ожидалось. Швеция примкнула к западным союзникам. Отклонение условий, предложенных союзными державами, грозило разрывом с Австрией. За ней, вероятно, последовала бы Германия. У неприятеля более были развязаны руки, чем у России. Родилось также опасение за окраины. «Области, присоединенные к Империи около полувека тому назад, — говорил граф Киселев в заседании Совета, — не успели еще слиться с ней. Глухое недовольство распространяется на Волыни и в Подолии агентами польской эмиграции. Финляндия тяготеет к Швеции. Наконец Польша восстанет как один человек»...

Так смотрели на дело в известных сферах, и этот взгляд принят большинством писателей, разбиравшихся в запутанном вопросе, в котором делается до наших дней много предположений и допускается много догадок. Другие оценивают события иначе и произносят более строгий приговор. Во главе их стоит известный историк C. М. Соловьев. Выслушаем и его заявление. Он писал:

«По громадному наследству пришлось уплатить страшный долг, заключить постыдный мир, какого не заключали русские Государи после Прута. В этом первом акте выразился характер нового властителя и его положение, его окружение».

«При восшествии Александра на престол, внешние дела были вовсе не в таком отчаянном положении, читаем в записке современника и историка C. М. Соловьева, чтобы энергичному Государю нельзя было выйти из войны с сохранением достоинства и существенных выгод. Внутри не было изнеможения, крайней нужды; новый Государь, которого все хотели любить как нового, обратясь к этой любви и к патриотизму, непременно вызвал бы громадные силы; война была тяжела для союзников, они ждали её прекращения, и решительный тон русского Государя, намерение продолжать войну до честного мира непременно заставили бы их попятиться назад. Не было сделано попыток новых политических комбинаций».

«Но для этого, — продолжает наш известный ученый, — кроме широты взгляда, необходимы были смелость, способность к почину дела, энергия. Их недоставало у нового Императора, как у одного человека», а около не было, к сожалению, ни одного из мужей силы умственной и нравственной. Вокруг него были люди, привыкшие только «льстить и поддакивать, говорить одно приятное, для заискивания доброго расположения и ласки».

Сильные энергией, способностями, самостоятельностью люди были уничтожены системой Николая. Отыскать таких людей для повой деятельности был совершенно неспособен преемник Николая. Судьба же не послала ему Ришелье или Бисмарка[2]».

В феврале 1856 года уполномоченные России находились уже в Париже. 18 — 30 марта был подписан Парижский мирный договор. Важнейшие соглашения парижского трактата имели целью лишить Россию исключительного положения и преобладающего влияния на Востоке. Турция признана была равноправной с другими европейскими государствами в международных отношениях. Черное море провозглашено нейтральным. Россия уступила часть Бессарабии. Особой конвенцией Россия обязалась, кроме того, не возводить укреплений на Аландских островах.

Какую же пользу принесла Крымская война врагам России? Они «даром потратили воду с мельницы». Союзникам война стоила 159,200 чел. и 4,157 мил. франков чрезвычайных расходов. Россия потеряла 110,000 чел. и 4,000 мил. франков чрезвычайных расходов.

Первое известие о мире Государь получил при возвращении из поездки в Финляндию. Война прекратилась, и Государь в манифесте (19 марта 1856 года) выразил свое искреннее пожелание совершенствования России в деле её внутреннего благоустройства; «правда и милость да царствуют в судах её; да развивается повсюду и с новой силой стремление к просвещению и всякой полезной деятельности». Россия кровью своих сынов, погибших на развалинах Севастополя, расписалась в несостоятельности своего гражданского быта и военного строя. С наступлением мира началась эра внутреннего обновления. «Все человеческие учреждения... имеют свои возрасты, свои степени возвышения и понижения своего развития». Отжившие учреждения вредны... «Многие формы производства русских дел сделались такими глубокими колеями, в которых вязнет и лишается движения всякая мысль и мертвеет всякая жизнь... Время новое, и в новое время нельзя оставаться со старыми привычками... В новых обстоятельствах необходим и новый образ действия»... — писал историк Погодин.

В политике новый курс оповещен был в циркуляре 21 августа (2 сентября) 1856 года, разосланном канцлером Горчаковым. «Император желал жить в добром согласии со всеми правительствами... Царь обещал посвятить свои заботы благосостоянию народа и употребить на развитие его ресурсов все свои силы, отвлекаясь к делам внешним лишь по стольку, поскольку это будут требовать кровные интересы России». В этих словах манифеста Россия усматривала политическую программу нового царствования.

Защитники Финляндии понемногу оставляли свои укрепленные позиции, расположенные по береговой полосе, и возвращались домой. В Або в честь гренадерского стрелкового батальона после обычного молебствия на церковной площади, с приветствием представителей горожан, устроен был завтрак «в благодарность батальону за понесенные труды».

Затем последовал ряд мероприятий, направленных к облегчению военной службы и тех тягостей, которые пали на страну в период войны. Уже в мае 1856 года состоялось объявление об уменьшении числа солдат. К лагерному сбору уволено было до одной трети, причем резервные войска были совершенно упразднены. Высочайшим манифестом, состоявшимся в декабре 1857 года, повелевалось оставить 9 поселенных батальонов, проникнутых военным духом, способных владеть оружием и принести пользу краю распространением «порядка и доброго нрава». Чтобы не лишать земледелия и других промыслов рабочей силы, численность каждого из поселенных батальонов в мирное время приказано было ограничить в 320 чел. Для побережной охраны созвали боцманов в шхерах Абоской губернии и из них составили морской экипаж на поселенной основе.

Затем (в марте 1859 года) последовало распоряжение об уменьшении числа солдат Куопиоского поселенного батальона до 240 чел. В том же году упразднен финский гренадерский стрелковый батальон, сформированный в 1854 году, а впоследствии (в 1857 году) преобразованный в финский учебный стрелковый батальон. Вместо него учредили финскую стрелковую школу, с учебной стрелковой ротой в Тавастгусе, под руководством подполковника Р. Костиандера, который перед тем по Высочайшему повелению командирован был в Берлин, для изучения стрелковой части в Пруссии. Задача школы состояла в том, чтобы дать офицерам и солдатам поселенного войска возможность на практике и в теории изучать стрельбу, обращение с оружием, гимнастику, фехтование и фронтовую службу. Школа эта просуществовала только до июля 1860 года.

Образованный во время войны второй флотский экипаж упразднили, а в первом экипаже уменьшили число людей с 1.000 сначала до 400, а потом (1861 г.) до кадра, состоявшего лишь из 100 человек.

В 1858 году при сенате вновь учредили милиционную экспедицию, с ф. Котеном во главе, а членами назначили Лангеншельда, Федерлея, А. Л. Борна и Р. Траппа. — В то же время на ф. Котена возложено было еще и специальное поручение: ему надлежало, в качестве инспектора поселенного войска, — с общего согласия с подлежащими губернаторами и в присутствии сельских уполномоченных, призванных для сообщения нужных сведений, — определить какими рутами (rotar) следовало воспользоваться для содержания постоянных ратников и для размещения поселенных войск. Во время этих служебных поездок ф. Котен своим непростительным своеволием довел спокойный финский народ до такого сильного брожения, что пришлось его отозвать.

Непосредственно за окончанием войны последовал еще ряд второстепенных мероприятий. Перечень их представляет интерес только вследствие тех определенных резолюций, которые положены Государем и имели целью сближение и объединение финских войск с русскими. Хлопотали, например, о смягчении воинских наказаний. По воинскому артикулу 1798 года, действовавшему в Финляндии, побеги карались более строго, чем в остальных войсках Империи. Государь надписал: «Исполнить в виде временной меры, относительно же общего пересмотра военных артикулов войти в сношение с Военным Министром, дабы работа сия была сколь возможно согласована с тем, что предполагается ныне ввести в Империи» (8 — 20 мая 1857 года). При представлении росписи доходов и расходов на 1859 год, Государь выразил вновь Свою державную волю: «Все перемены по военной части должны быть представляемы Мне чрез военного министра, по соглашению с генерал-лейтенантом Норденстамом, которого для сего вытребовать сюда». Граф Берг представил через министра статс-секретаря свое соображение о дальнейшем сокращении состава финских войск, не спросив мнения военного министра (март 1860 год). Государь повелел запросить последнего. Государю доложили проект нового пенсионного штата финских войск, и Его Величество ответил: «Желательно уравнять с существующим в Империи, если тамошния пенсии не превышают» (20 апреля — 2 мая 1861 года). Когда коснулись порядка снабжения патентами офицеров финских войск и просили, чтобы выдача сих патентов была возложена на финляндского генерал-губернатора, Государь повелел: «Так как патенты для войск в Империи отменены, то не вижу причины оставлять их в Финляндии» (3 — 15 декабря 1862 года).

В таком же направлении, с редкой последовательностью, отдавались и другие повеления, вплоть до последних мелочей военного быта.

Первый бодрый и сильный призыв к внутреннему развитию Финляндии сделан был Государем. Сопровождаемый тремя братьями, он выехал 9 марта 1856 года из Петербурга и через Фридрихсгам прибыл в Гельсингфорс. Населению этого города пришлось встретить Государя ночью. Унионская улица, мосты у заставы и торговая площадь были освещены плошками; на ближайших высотах горели смоляные бочки, а церковный купол и обсерватория были иллюминованы. Всю ночь масса народа волной двигалась по улицам, и приезд Его Величества встретили от заставы и до дворца продолжительными криками «ура».

Приняв 11 марта должностных лиц, посетив православную церковь и лютеранский собор, Государь вошел в университет и, обратясь к студентам, сказал, что был назначен своим отцом канцлером университета, для того, чтобы «служить прочной связью» между Императором и этим высшим учебным заведением... «Ныне, волей Всемогущего, вступив на престол моих предков, Я в доказательство моей любви к этому университету, назначил канцлером его — старшего сына моего и наследника престола, чтобы он также в свою очередь, был залогом связи между Мною и вами, как Я был до этого между вами и Моим отцом... Будьте уверены в неизменности моих благосклонных чувств к вам, а Я — полагаюсь на вас». Вечером состоялось факельное шествие студентов мимо дворца. Государь с балкона отвечал на приветствие народа.

Следующий день совпал со вторым днем Пасхи. 12 — 24 марта сделалось по своим последствиям замечательнейшим днем в повой истории края. Император лично председательствовал в сенате и обратился к присутствовавшим со следующей речью.

«Господа! С истинным удовольствием Я опять нахожусь среди вас. Благодарю вас и всех Моих верных финских подданных от всего сердца за вашу готовность содействовать защите страны. Мой отец надеялся на вас, и вы все исполнили свой долг. Вам известны намерения моего отца относительно мер на пользу и блага Финляндии; Я унаследовал эти намерения. Я гордился быть членом вашей страны, в качестве канцлера университета; поэтому-то и я назначил Своего сына моим преемником в этой должности, также как и Я сам заменил Моего отца. Еще раз благодарю вас, всех Моих верных подданных в Финляндии. Если Мы, что Я надеюсь, достигнем мира, то рассчитываю на вас для развития благополучие Финляндии; но если Провидение решит иначе, Я продолжаю надеяться, что вы примете меры, какие обстоятельства потребуют».

Затем Государь прочел на французском языке записку о намеченном им обновлении Финляндии.

«Сенату предоставляется:

1) составить проект для восстановления торговли и мореходства, с целью, по возможности, возместить убытки, причиненные войной;

2) представить наиболее целесообразные средства к развитию промышленности в стране вообще и к содействию восстановления деятельности уже существующих мануфактур и фабрик, а также к устройству новых таковых;

3) представить проект организации школ для народного образования в сельских общинах;

4) предложить созвать комиссии, под председательством генерал-губернатора, для рассмотрения тех мероприятий, которые необходимы по устройству новых каналов и железных дорог, по установлению сообщения между внутренними частями страны и финскими морскими гаванями, а также с столицей Империи;

5) выработать проект увеличения содержания низших чиновников, в размере, допускаемом финансами страны».

Во время заседания Государь, как бы дополняя прежние свои мысли, сказал: «Не многое имею прибавить к тому, что вчера выразил вам. От глубины души благодарю вас за ваше усердие и жертвы, которые страна несла в эти два года испытаний. Я особенно доволен тем, что мог явиться к вам в сенат. Прежде всего, не забудьте, Господа, что вы представители общественного мнения и что, оставаясь добрыми финнами, вы вместе с тем составляете часть того большего общества, главой которого является Император Российский».

Таким образом, Император установил программу своего правления в Финляндии.

Уже во время прежних своих поездок в Финляндию, в качестве Наследника престола и канцлера университета, Государь приобрел всеобщую симпатию, к которой, теперь, «присоединилась еще надежда на более светлую будущность».

В Гельсингфорсе в тот же день на бале 1856 года гр. Армфельт представил Императору, вызванного из Борго, И. Л. Рунеберга со словами: «Ваше Величество, вот поэт, который так прекрасно описал Кульнева». Известно, что Государь читал «Кульнева», который был переведен специально для него на русский язык. Его Величество протянул руку Рунебергу, сказав несколько признательных слов, но в разговор с ним не вступил. Быть может, он ознакомился также с остальными рассказами «Прапорщика Столя» и находил их не подходящими для разговора. Это догадка Топелиуса.

Из Гельсингфорса Государь последовал в Або, где во время иллюминации, на транспаранте здания высшей элементарной школы красовалась надпись: «Collectasqua fugat nubes solemque reducit». (Слова Вергилия: Он рассеял скучившиеся тучи и возвращает нам солнце). Вечером Его Величество отправился один любоваться этой иллюминацией. «Ни один Монарх, писала «Абоская газета» (Abo-Under), не встречен с такой теплотой чувств, как великодушный, кроткий, миролюбивый Александр II, наша надежда, наш свет, наше спокойствие, воздвигнувший себе памятник в верных финских сердцах, памятник столь же прекрасный и прочный, сколь благородно и скромно все Его существо. Да здравствует на многие лета великодушный, высокообразованный Александр II». Здесь, в Або, Его Величество получил известие о подписании Парижского мира (30 марта 1856 г.) и, со слезами на глазах и в голосе, прочел присутствовавшим телеграмму князя Орлова. При отъезде Государя каждый дом, каждая хижина, даже церкви были иллюминованы по Таммерфорсской дороге, по которой он следовал. День Александра праздновали в Або также, как коронацию. В течении вечера постоянно слышались крики «ура» и пение среди народных масс. Столь велики были симпатии народа к Государю.

По прибытии Государя в Тавастгус, Его ожидали «горожане в праздничном облачении. Дамы виднелись в каждом окне и на улице». Триумфальные ворота были украшены финляндским гербом, с надписью на русском языке: «Bonte, царя храни» и «Suojele ruhtinaamme!».

И здесь, по дороге от Тавастгуса, деревни и церкви были иллюминованы. В окошечках многих бедных хижин виднелась свеча, которая, быт может, была единственной в хозяйстве. В одном месте вдоль большой дороги тянулся длинный ряд высоких елей, на ветвях которых светились разноцветные фонари. Ворота украшены были двумя транспарантами с именем Монарха и словами: «да здравствует наш возлюбленный Царь».

Через Вильманстранд и Выборг Царь вернулся в Петербург, откуда прислал генерал-губернатору рескрипт, в котором, между прочим, значилось: «Поручаю вам передать от меня моим возлюбленным и верным финнам мою благодарность за те чувства, которые они ко мне питают и которые для меня столь дороги, а также выразите им мое неизменное благоволение».

Дни 22 — 29 марта (н. ст.) 1856 года назывались в Финляндии «веселой царской неделей» — «Den glada Kejsarveckan».

Мир был отпразднован в Финляндии разными торжествами и ознаменован особым богослужением. В Або устроили бал, при чем губернатор Кронстедт произнес речь в честь Государя, царской фамилии и мира. Вечером город был иллюминован. Через несколько дней в лютеранском соборе г. Або, а также и в других местах края, состоялся Te Deum, во время которого возносили благодарственные молитвы. Граждане Гельсингфорса устроили обед 29 апреля 1856 года, на котором генерал-губернатор Берг произнес на немецком языке обширную программную речь. «Господа, — сказал он между прочим, — мы возвращаемся к делам мира. Сделаем все, что в наших силах, дабы влить новую жизнь в судовые общества, мореходство и торговлю. Прошу все города без исключения обращаться прямо ко мне с изъявлением своих желаний в этом отношении. Везде, где только будет возможно, мы поддержим деятельность фабрик и заводов и будем содействовать появлению новых предприятий.

В течение 1857 года мы проведем в жизнь расширение и усовершенствование школьных учреждений, на что Его Императорское Величество среди забот войны соизволил дать свое согласие. Будем совещаться о способах устройства элементарных и земледельческих школ в приходах. Выработаем план осуществления сообщения между внутренними частями страны и её гаванями посредством каналов и железных дорог.

Мы надеемся, что в начале сентября возможно будет открытие Сайменского канала, для соединения внутренней части Финляндии вплоть до самого Куопио с морем.

Вскоре я составлю смету повышения содержания младших чиновников. Мы надеемся, что торговля и таможня доставит нам необходимые для этого средства.

Господа! С отеческой заботливостью Его Величество отнесся ко всем этим улучшениям. Все указанное Его Величество вменил нам в обязанность.

Год тому назад, занятый приготовлениями к защите Финляндии, я выразил в этом зале желание, чтоб уважаемые и честные люди края, каждый в своей сфере деятельности, поддержал меня в отправлении моих трудных обязанностей. Надежды мои оправдались. Теперь я снова прошу каждого помочь мне в делах мира. Я уверен, что общими усилиями мы не без успеха будем трудиться на благо края. Да хранит нас Всевышний во время мира, как он нас хранил во время войны! Да благоденствует Финляндия!»

Эта речь подавала большие надежды, и всюду в стране была принята сочувственно.

В устах энергичного Берга, сказанное не было ласкающим празднословием. Последующее скоро показало, что в Финляндии со времени её присоединения к России не было другого столь живого и деятельного периода, как время управления Берга. В дни его власти начато было много дел, принесших краю истинное благодеяние, преимущественно в области промышленности и экономии. В первой он жаловал своего сородича, весьма влиятельного в крае фабриканта Нотбека, и благодаря этому г. Таммерфорс сохранил прежние свои привилегии.

В г. Таммерфорсе, на который, в силу уставной грамоты 1779 года, не распространялось действие общих торговых уставов и цеховых положений и который вследствие этого пользовался правами порто-франко, поселился «великобританский уроженец» Джемс Финлейсон и основал хлопчатобумажную фабрику (в 1820 г.). Ему предоставлены были разные льготы. Каждое промышленное предприятие, независимо от цеха, исключая приготовления пороха, было в Таммерфорсе освобождено от платежа податей в казну и кроме того имело право беспошлинного ввоза из за границы всякого необходимого сырого материала в течении 50 лет. Фабрикантам, художникам и пр. «из русских подданных» дозволено было беспрепятственно поселяться в городе. Таможенные и иные льготы финского Манчестера — Таммерфорса стали невыгодно отражаться на мануфактурной промышленности остальной Финляндии и наносить вред русским предпринимателям. Против продления Таммерфорсских привилегий поднялись сильные голоса таких авторитетных финляндцев, как коммерции советник Боргстрём, заводчик Варен и др. Они заявили, что дарованные городу Таммерфорсу Императором Александром I в 1821 году привилегии могут подавить развитие промышленности в крае, потому что другие заводы и фабрики едва ли в состоянии выдержать конкуренцию с привилегированными соперниками. Поэтому 15 января 1854 года повелено было постепенно отменять преимущества Таммерфорсских фабрик.

Генерал-губернатор граф Берг принял сторону фабрикантов и ходатайствовал перед Государем о продлении льгот, находя, что в противном случае город разорится и будет совершена несправедливость по отношению к фабрикантам, вложившим свои капиталы в предприятия, «в полной надежде на ненарушимость дарованных городу привилегий». Государь согласился с доводами начальника края.

В манифесте от 8 — 20 декабря 1855 года сказано, что «по представлению нашего генерал-губернатора Финляндии» признано полезным продлить еще на пятьдесят лет особые преимущества, данные Таммерфорсу в 1821 году.

При подвижном уме и жажде деятельности, Берг желал развития страны в экономическом отношении. Он проводил новые дороги, открывал школы, закладывал города, восстановлял кораблестроение. Он занялся таможенным вопросом, начал монетную реформу, интересовался лесным хозяйством края и, наконец, хотя и косвенно, но подготовлял открытие сейма. Берг брался за всякое дело, не желая выпускать инициативы из своих рук. Проекты его, правда, не нравились финляндцам, которые усматривали в них много незрелого и неустойчивого.

Берг решил лично ознакомиться с желаниями и нуждами народа, для чего 28 июня 1856 года предпринял поездку по краю, в сопровождении члена сената ав-Брунёра, правителя своей канцелярии Антеля и др. Поездка простерлась до Торнео.

Берг посетил большинство городов, и в середине августа вернулся в Гельсингфорс. Во время поездки он старался прислушаться к голосу парода хотя, по утверждению некоторых современников, Берг якобы смотрел на финский народ как на самый сонный. Себя же Берг называл его «будильником». Э. Фуругельм утверждает даже, что в душе гр. Берг презирал простонародье, но, тем не менее, поездками по краю и ознакомлением с его жизнью Бергу хотелось приобрести его расположение. Говорят, что Берг внушал подчиненному ему чиновничеству и особенно цензуре, что народу нет надобности предоставлять знаний, более тех, которые заключаются в календарях. Однако, подобные заявления совершенно не согласуются с тем, что фактически долго и усердно делал Берг, и в приведенных словах современников сквозит явное нерасположение к человеку, который не нравился финляндцам по некоторым своим нравственным качествам и требованиям.

Население разных частей края пользовалось случаем и подавало генерал-губернатору просьбы о своих желаниях и потребностях.

Во время поездки Берг отыскал удобные места для семи практических земледельческих школ и для пяти новых городов (Варкаус, Иисальми, Кеми, Салобру и Икалис). Наблюдения своей поездки граф Берг, как говорят, изложил в многочисленных 46 объемистых тетрадях.

Для приведения в исполнение правительственной программы преобразований учреждено было три комитета: один для выработки проекта положения о новых путях сообщений, в котором председательствовал сам Берг; другой — для улучшения и усовершенствования фабрик и заводов, а третий — для составления проекта по улучшению горнозаводского дела. Эти большие комитеты собирались в Гельсингфорсе в ноябре и декабре 1856 года.

Для восстановления торговли и мореходства, пострадавших во время войны, не было учреждено особого комитета. Дело велось с «берговской» поспешностью путем переписки. По его представлению, Высочайше повелено было (в 1856 году) отпустить из государственного казначейства империи 200.000 руб. без возврата, на устройство пароходного сообщения между северными портами Финляндии и Петербургом. На беспроцентные эти ссуды развилось «Эстерботнийское пароходное общество». Выдача означенной субсидии продолжалась до 1874 года. Тогда же (в 1856 году) разрешен был беспошлинный ввоз в течение пяти лет, пароходов, парусных судов и нужного для них инвентаря. Были исходатайствованы существенные облегчения для сбыта товаров из Финляндии в империю, выдавались значительные займы и т. п.

С окончанием войны воскрес дух спекуляции, который с поспешностью принялся пополнять потери, причиненные нашествием неприятеля; особенно это относится до кораблестроения и мореходства. В короткое время опять все вошло в прежнюю колею. В течении 1857 года судостроительство производилось с необыкновенной энергией. В 1856 году совершались пароходные рейсы (на иностранных судах) между финляндскими портами, Копенгагеном и Англией. Первые финляндские пароходы по этой линии стали ходить в 1873 году.

По трактату (от 2 — 14 марта 1857 года) Российское правительство обязалось выдать Дании, за отмену так называемой Зундской пошлины, вознаграждение в 7.000.000 рублей. На основании сведений о финляндской торговле вне Балтийского моря в сравнении с таковой же торговлей Балтийских портов Империи повелено было из означенной суммы отнести на счет Финляндии четыреста тысяч рублей с тем, чтобы казна Великого Княжества уплатила эту сумму в течение двадцати лет.

Жизнь и деятельность края пробудились. Берг все направлял, согласно своим воззрениям, относясь почти враждебно к всякой чужой инициативе. Если бы граф Берг, говорит финляндский историк, проявил побольше правдивости и поменьше эгоизма, он мог бы принести громадную пользу.

В августе 1856 года, с большой торжественностью, при звоне колоколов и громе орудий, Государь въехал в Москву. Очевидец А. С. Хомяков говорит, что это был «просто какой-то волшебный сон. Золото, азиатские народы, великолепные мундиры и старьте немецкие парики. Тысяча и одна ночь пересказанная Гофманом». В Москву стеклись представители со всех концов России. В Москву прислали своих представителей родственные дворы. Священнодействовал (26 августа — 7 сентября) Московский митрополит Филарет, который в своем слове пожелал Монарху, чтобы от его венца, «как от средоточия, на все царство простирался животворный свет»... В Москву генерал-губернатор Берг отправился с большой свитой из канцелярских чиновников и адъютантов: туда же вызвана была депутация от четырех сословий Финляндии, а также министр статс-секретарь. Торжество ознаменовалось обильными царскими милостями. Между прочим, были прощены декабристы. Всюду заметен был общий подъем духа и сочувствие благим начинаниям Монарха. Ф. Ф. Берг был возведен в графское достоинство Великого Княжества Финляндского за то, — как сказано в рескрипте, — что с усердием исполнял возложенные на него обязанности и «приобрел себе в короткое, но трудное время общую доверенность и признательность жителей» Финляндии. Берга пожаловали почетным титулом для того, чтобы «соединить его неразрывными узами с сим краем».

В самый день коронации постановлено было учредить семь практических земледельческих школ, в которых финский язык назначался языком преподавания, а также положено было «основать и построить» пять новых городов. Идея основания новых школ и городов принадлежала генерал-губернатору и ни о том, ни о другом сенат заранее ничего не знал. Особенно скороспелой оказалась затея постройки новых городов. Прошло почти пятьдесят лет прежде, чем два из избранных мест наименовались городами.

Университет праздновал коронацию 20 сентября (н. ст.). Программа ректора представляла на этот раз ту особенность, что в нее вошла чисто политическая полемика по поводу жалоб и порицаний, появившихся в брошюрах и газетах Швеции, относительно состояния дел в Финляндии. Программа указывала на то, что судьба и положение Финляндии во всех отношениях улучшились после её соединения с Россией и что строгость цензуры предпочтительней необузданной свободы печати в Швеции! Дальше говорилось, что Финляндия не утратила своего права представительства, хотя сейм, после боргоского сейма, и не созывался; но, — продолжал ректор, — очень было бы желательно, чтоб народ Финляндии через доверенных лиц чаще мог приближаться к Монарху для выяснения своих нужд в законодательных вопросах, налогах и вообще в важнейших делах, относящихся к преуспеянию края. Однако о решающем голосе сейма ректор не упомянул.

«Ректор выразил, что имеется надежда на созыв сейма. Таким образом, слово сейм, которое раньше не могло появляться в газетах и которое лишь шепотом смели произносить в разговорах, теперь открыто произнесено с кафедры, во время торжества. Это возбудило и удивление и восторг».

Вторую речь на торжестве произнес профессор теологии Франц Людвиг Шауман. Эта речь создала оратору память в истории Финляндии. Чтобы произнести ее при тогдашних условиях, нужна была гражданская смелость и «политическая мудрость», как определил историк Финляндии. Речь представляла полную обдуманную программу будущего, которая объединила все либеральные силы страны.

Оратор задался следующими главными вопросами: «Чего ожидает в настоящее время финский народ от своего Монарха, на что надеется и что он сам должен делать для осуществления своих надежд? Я бы желал, чтоб ответ на этот вопрос не походил на едва слышный вздох, но чтобы он стал голосом побуждения, который слышен, который хранят и исполняют. Первое желание финского народа в настоящее время состоит в том, чтоб ему навсегда можно было остаться и развиваться финским народом, чтобы мы, финны, хотя и соединенные с великой русской Империей, под скипетром одного Монарха, навсегда могли оставаться финнами, или другими словами, чтобы мы могли свободно развивать свою национальность. Чтобы достигнуть этого, финский народ должен быть ненарушимо верен своему Монарху и самому себе».

Затем Фр. Л. Шауман напомнил о том, что «одно из важнейших постановлений в уложении края то, что народ чрез своих представителей от четырех сословий имеет право на созванных монархом сеймах (riks-eller lanclt-clagar) обсуждать общие важные для края дела.

«Я уверен, что в настоящее время, когда у нас возникает столько важных общественных вопросов, из которых многие тесно связаны с привилегиями различных сословий, горячее желание финского народа заключается в том, чтоб дана была возможность скоро, а затем и чаще, смотря по обстоятельствам, собираться сейму, для обсуждения их в установленном основным законом порядке. Отрадно, что такое желание существует в крае, ибо оно свидетельствует о жизненности сознания, что мы составляем народ с представительным государственным учреждением, с свободными и независимыми законодательными земскими сословиями, под властью могущественного, но ограниченного законом Монарха, оно свидетельствует, что здесь интересуются общественными делами края.

Но можно ли надеяться, что высказанное желание, которое живет в сердце финского народа, исполнится? Я должен сознаться, что сам недоумеваю при ответе на этот вопрос. Я должен сознаться, что не могу безусловно ответить — да! И я не хочу, я не должен высказывать лицемерно надежду, потому что это являлось бы притворством, это было бы ложью, это было бы лестью».

Такова основная мысль Шаумана.

Финляндские историки говорят, что профессор Фр. Л. Шауман явился истолкователем общих желаний и что впечатление, произведенное речью, было громадное, как в Гельсингфорсе, так и в Петербурге. Сеймы не созывались в течении пятидесяти лет, и цензура воспретила напоминать о них, но в частных беседах постоянно говорилось о сейме, а потому речи, произнесенные по этому вопросу в стенах университета, получали особое значение.

После речи Фр. Л. Шаумана слово «сейм» сделалось лозунгом, единодушно подхваченным обществом. Надежды на сейм были, — по толкованию гр. Армфельта (См. его большую записку у Т. Рейна), — возбуждены самим Государем в тот день, когда он (12 — 24 марта 1856 г.), лично председательствуя в сенате, начертал программу реформ. Несомненно, что Государь желал сделать что-нибудь для Финляндии. Но созыв сейма считался еще невозможным при тогдашних обстоятельствах, прежде всего потому, что предстояла великая эмансипация в России и существовала неуверенность в ближайшем будущем. Так по крайней мере рассказывали. Во всяком случае, положение Государя было затруднительным, ибо Россия также просила конституцию, а вскоре забунтовала Польша.

Представители власти Николаевской школы пришли к сознанию, что наступало новое время, но, тем не менее, после речи Шаумана они зашевелились.

Первоначально против речи Шаумана не было принято никаких мер. Ее напечатали в университетской типографии, и потому она не подверглась цензуре. Но для распространения через книжные магазины требовалось разрешение цензора. Университетские власти не смели взять на себя решения дела и выжидали приезда генерал-губернатора. Когда граф Берг ознакомился с содержанием речи, то признал предосудительность многих её частей, особенно для оглашения с кафедры. Новому графу более всего не нравилась претензия профессора поучать власть, но в виду того, что речь была напечатана, не препятствовал её распространению. Тем не менее, он сообщил дело шефу жандармов, князю Долгорукову, стараясь свалить вину на Армфельта и вице-канцлера университета Мунка. Князь Долгорукий выдал Берга Армфельту.

Государь, прочтя речь в переводе, сделал на ней карандашом несколько заметок, из которых можно заключить, что Он «одобрил в ней многие места, но вместе с тем нашел в ней много неуместных рассуждений, совершенно нетерпимых ни с какой точки зрения, ибо ничто не давало профессору Шауману права выступать представителем желаний всего финского народа». «За эти неуместные суждения, — говорится в резолюции, — он подлежит строгому выговору, а университетскому начальству, т. е. вице-канцлеру и ректору, надлежит сделать строжайшее замечание от Моего имени. Впредь же подобные речи, не имеющие никакого отношения к задачам университета, не должны быть допускаемы вовсе. Графу Бергу надлежит передать по телеграфу, чтобы речь не печаталась, а если это уже сделано, то выразить ему Мое крайнее неудовольствие за данное им разрешение, уведомив, что Я удивляюсь, как он мог, зная Мой образ мыслей, поступить так необдуманно». Неудовольствие было выражено и графу Армфельту за то, что, находясь в Гельсингфорсе после коронации, не предупредил печатания речи. Государь считал дело весьма серьезным, а перевод Ему был представлен лишь по прошествии месяца. Прошла еще неделя и Государь высказал графу Армфельту, что злосчастная речь причинила Ему немало огорчения, лишив Его возможности тотчас сделать для Финляндии все то, что Он задумал, так как всякого рода давление со стороны только связывало Его руки».

В России речь Шаумана приказано было конфисковать, а русским газетам воспрещена была её перепечатка.

Граф Армфельт, сообщая волю Государя университету по взысканиям с виновных, укоризненно указывал на то, что профессор в месте, предназначенном для научных занятий, позволил себе «высказать надежды на созыв земских чинов» и дерзнул говорить о мерах, «которые, по его мнению, должны быть предприняты Монархом на благо всей страны».

Раздражение графа Армфельта прошло не скоро. В 1862 году (26 мая — 7 июня) он писал Рокасовскому: «Извинение, принесенное Шауманом, есть настоящая ирония и достаточно подтверждает его виновность».

История с речью выяснила, что Государь не отвергал самой идеи о созыве земских чинов, но Он лишь пожелал оставить за собой право избрания удобного для того момента.

Из Петербурга прислана была телеграмма, воспрещавшая дальнейшее обсуждение речи Шаумана. Энергичный Снелльман, тем не менее, добивался возможности высказаться о ней в своем органе. Между ним и генерал-губернатором произошел по этому поводу обмен мыслей, причем граф Берг сказал: «Все это для меня не ново; куда я не приезжал в Финляндии, всюду мне говорили о необходимости сейма. Но об этом не нужно кричать на площадях. Смотрите, в Лифляндии, мы имеем ландтаги, однако о них никто не говорит и, благодаря этому, мы получили возможность сохранить их». На приведенный пример граф Берг вообще любил ссылаться.

Мнение о речи Фр. Л. Шаумана в финляндском обществе не было сплошь одобрительное. Снелльман напечатал о ней лестный отзыв. Но сенатор Л. фон-Гартман, напротив, усмотрел в речи профессора почти подстрекательство к восстанию. Кроме того, Гартман отвергал право земских чинов контролировать финансовое управление края, так как те постановления шведских законов, которые касались сего вопроса, уже истлели в архивах, давно отменены и лишены значения юридических норм». Замечательно, что это последнее воззрение разделялось также графом Армфельтом, Шернваль-Валленом и другими лицами, стоявшими у власти, среди которых господствовало убеждение, что право всякого контроля сейма отменено актом соединения и безопасности 1789 года.

II. Труды в области экономической и комитет по финляндским делам

Среди сооружений того времени по своему большому значению для экономического развития края первое место занимает открытие Сайменского канала.

Так как Финляндия по всем направлениям перерезана озерами и водными системами, по которым колонизация от времени до времени проникла в самые пустынные места, то естественно было устранить на них всякие препятствия для развития и произвести улучшения, особенно в виду того, что эти пути сообщения очень долго являлись единственными в крае.

Год заключения мира — год коронации нового Монарха — ознаменован был в Финляндии открытием огромного сооружения большой красоты и больших будущих надежд — Сайменского канала. Страна в праве была и радоваться, и гордиться.

Огромный бассейн Сайменских вод (более 2^1/2 тыс. кв. вер.) отстоит от берегов Финского залива верст на 50. Первая попытка соединить Сайменское озеро с заливом относится ко времени между 1500 и 1511 г., когда губернатор Выборга Эрик Туресон Бьельке выступил с этой мыслью. Вторая попытка относится к 1600 годам, когда были сделаны две выемки, из которых одна известна под названием выемки Понтуса (Pontuksen Kaivando), в воспоминание полководца Понтуса де-ла-Гарди.

Существовал и другой план. Река Вуокса соединяет Сайму с Ладожским озером. В царствование Екатерины II предполагалось устроить удобное соединение, в обход Иматры, но огромные расходы удержали от приведения в исполнение этого плана.

В 1826 году в заседании герадских судов Саволакса и Карелии решено было отправить в Петербург депутацию крестьян с просьбой установления легчайшего способа соединения сих частей края с приморскими городами. Государь, приняв и выслушав депутатов, повелел произвести нужные изыскания. К прорытию, однако, не приступили, за отсутствием средств. В 1834 году Выборгский губернатор Август Рамзай вновь поднял вопрос о канале. Князь Меншиков и начальник финансовой экспедиции, энергичный сенатор Л. ф.-Гартман, дали ход делу. Учрежден был в г. Выборге комитет для составления плана и сметы. Из Швеции пригласили известного инженера для нужных указаний. Исследование выяснило, что горизонт Саймы выше уровня моря на 256% футов и стоимость сооружения обойдется в 3 мил. рублей. Сумма была ассигнована с рассрочкой на 15 лет. Работы начались в 1845 году. Шведский инженер полковник Нильс Эриксон внес некоторые улучшения в первоначальный план работ. Начальниками работ явились барон Карл ф.-Розенкампф (1846 г.), прозванный «бароном каналов», а затем генерал-майор Шернваль. Все сооружение канала произведено было собственными средствами Финляндии, без обременения казны новыми долгами и обошлось в 12.381.800 фин. марок.

Длина канала 54^1/2 версты; на этом протяжении от с. Лауритсала до мыса Лавола устроено 28 шлюзов из гранита на цементе.

Открытие состоялось 26 августа 1856 года, т. е. в самый день коронации Государя Императора Александра II. Красота местности придает особую прелесть всему каналу. По берегам канала поставлены памятники с надписью на русском и шведском языках: сенатору Л. ф.-Гартману, князю Меншикову, графу Ф. Ф. Бергу, инженеру строителю Эриксону. У шлюза № 9 предполагалась латинская надпись. Государь отметил: «Вместо латинского, на русском и финском» (февраль 1857 г.). У царского шлюза на отвесном граните значится: «Николай I и Александр II — торговле и благосостоянию Финляндии».

Сооружение смелое, в виду разности уровней соединенных вод, делавшей течение вниз чрезвычайно стремительным; сооружение образцовое, искусно и прекрасно выполненное, отлично содержимое и приносящее краю неисчислимую пользу. Разгадку дешевизны гигантской работы надо искать в распорядительности, честности и скромной плате за рабочие часто арестантские руки.

Открытие Сайменского канала состоялось на 4 года раньше, чем первоначально предполагалось.

Сайменский канал

Значение Сайменского канала с самого начала было огромное; сразу население Саволакса и Карелии освободилось от исключительной зависимости от отдаленных гаваней северной части Ботнического залива и Ладоги; быстрое же материальное развитие стало заметно непосредственно по окончании сооружения.

Если бы своевременно сильной рукой было устранено корыстное вмешательство Выборгских экспортеров, то грандиозное сооружение принесло бы еще более пользы краю. «Дело в том, что Выборгские экспортеры, из боязни утратить выгоды своей монополии, посредством интриг и другими способами, достигли того, что шлюзы были устроены недостаточно широкими для прямого пропуска в море больших судов, грузящихся на севере. Все суда, идущие каналом, должны перегружать свой товар в Выборге. Этим способом полдюжины Выборгских фирм обеспечили себе монополию экспорта, но за то канал потерял существенную часть своего значения для края».

Открытие Сайменского канала Топелиус приветствовал стихотворением. «В великом национальном труде» сказалась, по его мнению, «упорная сила народа бороться с природой и судьбой». С юношеской дерзостью Финляндия прорвалась, наконец, к морю. Как могло случиться, спрашивает автор, что та Сайма, которая бурной волной Иматры проложила себе выход к свободе, поддалась людской лести и позволила запереть свои воды в тесных отделениях шлюзов? В том-то и заключается её радость и слава, отвечает он, что насилие, которое она легко может сокрушить, она желает терпеливо и с любовью перенести ради Финляндии, ради своей матери. Нет большей почести на земле, как пожертвовать собой и работать для родины. В прорытии канала Топелиус оценивал не только экономическую пользу, но усматривал вместе с тем путь к свету, связь с Европой и с новым временем. «Плотина снесена; стена разрушена и скоро и бодро шествует мощный дух нового времени, а не прежним черепашьим шагом. И новые силы сокрытые, бессознательные, неизвестные, придушенные, заснувшие и забытые, как источники, пробиваются вверх «при финляндской весне».

Очевидно, что строгости тогдашней цензуры побудили поэта оживить природу в назидание соотечественников.

Видно, что великое дело было правильно оценено и радостно встречено. У молодого свежего народа родились надежды на будущее, а в надеждах — сила.

В день открытия канала Выборг был вечером великолепно иллюминован, а часть граждан, около 1000 человек, собралась на один из самых блестящих балов, данных этим городом. Всюду царствовало веселие и ликование, но вдруг все было омрачено. Иллюминация и транспаранты вскоре поблекли в страшном пламени пожара Выборгского шлосса. В темноте ночи старый замок Торкеля Кнутсона стоял, как гигантский маяк, распространяя свое зарево на пространство нескольких миль. Величественный огненный столб подымался к верху, а расплавленные железные листы, как потоки лавы, спускались на землю. Стоявшие в гавани пароходы обрисовывались на темно-синем фоне воды, как на картине. С чувством ужаса тысячная толпа смотрела на страшный пожар и вдруг, объятая паническим страхом, она бросилась в сторону. В замке хранился порох! Узнав об этом народ разбежался, однако, благодаря стараниям властей и пожарной команды, огонь не распространился на те части замка, в которых находился порох, хотя они несколько раз вспыхивали и загорались.

Прошло два десятка лет с того времени, как построены были первые железные дороги в западной Европе и прежде, чем в Финляндии остановились на мысли о подобных предприятиях.

20-го марта 1849 года начальник инженеров, полковник Альфред Шернваль, высказался в том смысле, что железная дорога явится более удобным сообщением между Гельсингфорсом и озерами Тавастландии, чем канал. Его отзыв представлен был генерал-губернатору Финляндии, князю А. С. Меншикову, п подвергнут тщательному исследованию, без сообщения об этом Финляндскому сенату.

В то же время И. В. Снелльман выступил в «Litteraturbladet» со статьями, в которых, с знанием дела и горячим убеждением, высказался за необходимость введения в Финляндии этого неизвестного до сих пор в крае способа сообщения.

В 1851 году был выработан проект железной дороги между Гельсингфорсом и Тавастгусом, причем предпочтение отдано было уже паровому двигателю перед живой конной силой, как предполагалось первоначально. Но наступившая Крымская война прервала все подобные благия начинания. Снова вопрос стал на очередь в 1856 году, когда Император Александр II посетил Гельсингфорс и, председательствуя в сенате (24-го марта н. ст.), указал на необходимость соединения, при помощи каналов и железных дорог, внутренней Финляндии с морем и столицей России.

Для обсуждения железнодорожного вопроса созван был комитет. Он внимательно рассмотрел все обстоятельства и признал, что по географическому положению страны и её формации, земледелие, промышленность и торговля зависят от сообщений между внутренними частями и морем. Для этой цели проведение железной дороги комитет признал более целесообразным, чем прорытие каналов, по которым сообщение продолжается лишь 5-6 месяцев. Кроме того, усмотрено было, что железные дороги удобны для перевозки пассажиров. Что же касается провоза товаров по каналам, то, по мере развития промышленности, этот способ становится медленным, тогда как быстрая доставка по железным дорогам увеличивает самый обмен произведений. Все подобные преимущества получали существенное значение особенно в северном климате, где население в течении полугода обречено на бездеятельность, противодействовать которой каналы бессильны. Но и многочисленные воды страны приносили большую пользу в коммуникационном отношении, а потому, при составлении плана железнодорожной сети, прежде всего рекомендовалось обратить внимание на проведение дорог от больших водных систем к морскому берегу. Обращено было также внимание на то, что благосостояние страны зависит не только от обмена товаров с иноземцем, но прежде всего от оживленной внутренней торговли. Внутренняя же торговля ведется между городами, и тут каналы могли быть полезными лишь в течении полугода. Ряд подобных соображений привел комитет к выводу, что следует дать предпочтение железным путям перед каналами, так как первые соответствовали потребностям будущего и видно было, что польза от них возрастет по мере приращения культуры.

Несмотря на это в 1857 году, когда вновь обсуждался вопрос о постройке первой железной дороги Гельсингфорс — Тавастгус, меньшинство сената (4 члена) находило эту постройку преждевременной на том основании, что для перевозки не имелось в достаточном количестве ни товаров, ни пассажиров. Сенатор же Гартман, по стратегическим соображениям, высказался за соединение столицы Империи с Або. Некоторые сенаторы хотели соединить каналом Пеянскую систему с Финским заливом. Граф Берг присоединился к большинству, т. е. голосовал за Тавастгусскую железную дорогу.

Окончательный проект железной дороги между Гельсингфорсом и Тавастгусом выработал полковник (впоследствии обер-инспектор железных дорог в России) Кнут Шернваль. Высочайшее одобрение проекта последовало в марте 1857 года. В том же году предприняты были предварительные исследования, которые дали возможность сразу приступить к земляным работам. они продолжались в течении двух лет. Работало от 1000 до 4000 человек; в 1860 году началась прокладка рельс. Один из чиновников генерал-губернатора утверждает, что простой народ, которому Берг хотел прийти на помощь этой постройкой во время тяжелой нужды, был восстановлен против неё и не являлся на работу, почему вначале вынуждены были откомандировать на линию несколько батальонов солдат.

Профессор архитектуры корпуса русских инженеров путей сообщения, полковник Собко, осматривал этот путь в период его постройки и поставил его, по прочности и техническому исполнению, наряду с лучшими в Европе, не смотря на то, что во всем преследовалась возможная дешевизна. Дешевизна же достигалась благодаря тому, что работы производились по непосредственному соглашению с рабочими, без подрядчиков; строевые материалы приобретались по близости дороги; инженеры не отвлекались обширной письменностью, и, наконец, общим правилом служило указание, не допускать бесполезных расходов при публичных работах. Инженеры были хорошо ознакомлены с местными условиями, а ведение работ было ими изучено за границей, особенно в Швеции, где они исполнялись на тех же условиях, как в Финляндии. По ширине колеи рельсовый путь соответствовал русским железным дорогам, хотя многие склонялись к тому, что для Финляндии целесообразнее было принять узкую колею.

Во время Восточной войны по северному берегу Финского залива устроен был оптический телеграф на финские средства. Но за ненадобностью перестал действовать уже через несколько месяцев. В конце 1854 года решили провести электрический телеграф, на счет русской казны, между Петербургом и Гельсингфорсом. Устройство его поручено было прусской фирме Сименс и Гальске. Затем 23 мая 1856 года закончена была телеграфная линия между Тавастгусом и Або. «Таким образом, писал тогда финляндец, это тоненькая проволока соединяет нас с цивилизованной Европой», и добавляет, что непосвященному трудно понять это великое чудо вселенной, которое с быстротой молнии переносит наши мысли в отдаленнейшие места. Крестьяне считали это устройство колдовством и выказывали «панический страх» к нему, увеличенный еще строгими объявлениями в церквах, об ответственности за порчу телеграфа.

В последующие годы линия удлинялась, и в 1859 году ее довели до Торнео и Хаапаранда. Тогда же дозволено было употреблять шведский язык при передаче депеш.

В начале 1857 года, граф Берг, вследствие прошения нескольких местных купцов, ходатайствовал о предоставлении им возможности образовать компанию для устройства в Финляндии электрического телеграфа. Сенат поддержал просьбу и сделал представление русскому правительству. Но побороть твердость министра путей сообщения К. В. Чевкина (1853 — 1862) было нелегко. Чевкин находил неудобным предоставление телеграфного учреждения частному обществу. Надеялись несколько на дипломатические способности барона Лангеншельда. Но и ему не удалось перевести русскую государственную монополию из ведения «чужого учреждения» в руки финляндцев.

В начале 1859 года граф Берг, во время поездки по краю, вновь слышал с разных сторон заявления о необходимости Финляндии иметь собственный телеграф и потому из Куопио он обратился к графу Армфельту с письмом, прося министра статс-секретаря помочь ему. Граф Берг, досадуя потом на неполучение ответа от Чевкина, удивлялся тому, как мог этот выдающийся человек упорствовать в таком деле, когда вся Финляндия, сенат и он, генерал-губернатор, объяснили всю чрезвычайную важность его для торговли обширного края. Финляндцам удалось даже проникнуть к Государю, и Его Величество (9 марта 1859 года) повелел: «Потребовать у генерала Чевкина категорическую справку о том, что было постановлено». На сделанный запрос, Чевкин ответил очень коротко: Государь Император по всеподданнейшему докладу моему Высочайше повелел устроить телеграфную линию в Финляндии от Або до Торнео, распоряжением главного управления путей сообщения, и что поэтому все уже меры приняты. — После того состоялось заключение телеграфной конвенции с Швецией чрез министра иностранных дел.

Так действовал Чевкин. Это был государственный муж, видимо понявший истинные стремления финляндцев, как отметил в своих воспоминаниях его современник.

Ряд ужасных голодовок начался в Финляндии в 1857 году и продолжался вплоть до 1868 года. В истории края они получили особое значение, почему память о них должна сохраниться для потомства.

«Тотчас по получении первых же возбуждавших тревогу известий, Берг позаботился надеть на прессу солидный намордник: о предстоящем неурожае было запрещено печатать хотя бы единое слово. Берг, вообще, следил за цензурой с величайшей строгостью, и редакторы нескольких газет находились в весьма затруднительном положении».

В средних числах июня 1856 года Берг совершил поездку на север, чтобы своими глазами осмотреть постигнутые неурожаем местности и лично удостовериться в положении дел.

Из своего путешествия Берг прислал два письма. В первом из них он сообщал своему чиновнику для особых поручений ф.-Филиппеусу, что положение оказалось худшим, чем он ожидал. К этому он прибавлял, что об этом обстоятельстве никому не должно быть известно ничего, абсолютно ничего.

Во время войны русское военно-интендантское ведомство в Финляндии сосредоточило во многих городах обширные запасы муки. По заключении мира, эти запасы подлежали обратной отсылке в Россию. Но после переговоров с сенатом, финляндская казна согласилась купить их для нуждающихся местностей. К сожалению, мука оказалась испорченной и часть кулей были полны червей.

По возвращении Берга из поездки, его первыми словами были: «Дело обстоит там очень скверно; не нужно, однако, беспокоить публику и говорить ей об этом».

В августе 1856 года Берг поехал в Москву на коронацию. В сопровождавшей его депутации от четырех сословий находилось несколько крестьян, но не из тех местностей, где предстоял неурожай. Крестьяне слышали кое-что о надвигавшейся голодовке, но не знали ничего определенного и потому обратились к Бергу с вопросом. Берг велел перевести им, что жатва будет довольно плоха, но что в общем виды на урожай не возбуждают опасений.

«Я никогда не мог уяснить себе вполне определенно, читаем в воспоминаниях Филиппеуса, какую политическую цель, в данном случае, преследовал Берг». В первых числах сентября 1856 года дальнейшее утаивание сделалось прямо невозможным, и правда выступила на свет во всей своей ужасающей наготе.

В первом номере абоской газеты («Åbo Uncl».) за 1857 год говорится: «враг — голод — опят угрожает нашему народу, враг беспощадный. Выйдем из каждого дома, который им пощажен, и поможем тем братьям и сестрам, к которым грозный враг приближается. Сделаем так, чтобы, когда минет 1857 год, история могла начертать о народе Финляндии: великую нужду победила великая братская любовь».

Опасались, что беднейшему населению опять придется смешивать муку с корой в течение зимы. Уже в начале года в Улеаборгской губернии более половины населения в деревнях не имело своего хлеба; в Куопиоской губернии — около 2/3 населения, в Вазаской губернии почти 1/4 часть, таким образом, в этих трех губерниях насчитывалось до 229,000 человек нуждающихся. Эдв. Нюландеру и Эл. Лёнроту правительство поручило в течении лета посетить места голодовки, с целью объяснения населению, как употреблять в подспорье олений и исландский мох, вместо соломы и коры.

Во многих местах поля оставались незасеянными, за несвоевременным получением зерна, и потому даже в более зажиточных дворах счастливыми считались те, которые еще имели соленую рыбу и несколько молока. Бедным приходилось употребить на убой свой скот, чтоб кормиться его мясом. В Куолаярви многие в течении нескольких недель принуждены были питаться исключительно соломой. Ее мелко крошили и смешивали с водой в корзине из куска бересты; эту смесь подогревали в печи и затем ели. Последствиями были тяжкие желудочные болезни, водянка и еще чаще нервная горячка. Смертность чрезвычайно возросла и замечательно то, что более сильные люди менее переносили болезни.

Если правительственная помощь запаздывала в некоторых местностях, то причиной тому были плохие пути сообщения на севере. Энергия же, с которой шли на встречу беде как правительство, так и частные жертвователи была похвальна. Большие денежные суммы стекались со всех сторон. По подписке в Петербурге собрано было около 35.000 рублей. Генерал-адъютант граф Закревский доставил в январе 1857 года 6.500 рублей, собранные им в Москве, по частной подписке. В апреле того же года он прислал еще 2.075 рублей. Щедрые пожертвования поступали из Швеции, Гамбурга, Англии и др. стран. Многие общины края доставили жито: русская казна продавала свои запасы муки в крае по самым умеренным ценам, а финская казна, кроме 54.906 рублей деньгами, выдала еще жита из общественных запасов почти на 1.300.000 рублей.

Зерно для посева выдавалось заимообразно на выгодных условиях. Все показывает, что нужда была велика, но и «помощь как со стороны общества, так и со стороны правительства была огромная».

Подводя общий итог пережитому тяжелому периоду, абоская газета писала: 1857 год был временем испытания для края. Он начался голодовкой и окончился денежным кризисом, вызванным торговым застоем, который охватил культурные страны, стоявшие во главе промышленности и торговли.

Как ни странно, но неурожай 1857 года имел для Финляндии и свою хорошую сторону. «Огромное народное бедствие, вызванное неурожаем, более чем когда-либо укрепило Берга в его уверенности, что первая и важнейшая забота правительства должна состоять в том, чтобы, всеми мыслимыми способами и в возможно кратчайший срок, поднять благосостояние края», и он, со свойственной ему редкой энергией, принялся за новые планы и проекты.

Финляндский генерал-губернатор граф Берг в конце 1857 года препроводил, для доклада Государю Императору, отношение хозяйственного департамента финляндского сената о торговом балансе Финляндии за неурожайный 1856 год. Много лет подобные донесения составляли «балласт доклада». Сперва в статс-секретариате, по заведенному порядку, заготовлена была о сем всеподданнейшая докладная записка, но потом, для придания в глазах Государя большего значения делу, граф Армфельт неожиданно внес его в комитет по финляндским делам, где это дело отнесли к числу существенных. Из донесения сената и справки финляндского торгового стряпчего выведен баланс не в пользу Финляндии, в 3,766,225 рублей.

Этот невыгодный для Финляндии торговый баланс можно было отчасти, по мнению комитета, приписать усиленному привозу в Финляндию разного хлеба для продовольствия жителей, особенно нуждавшихся в нем по случаю неурожая в северных губерниях, но, тем не менее, комитет счел своим долгом обратить внимание Государя на перевес привоза товаров из России над вывозом их из Финляндии, так как в этом отношении нельзя было в будущем предвидеть благоприятного для Великого Княжества оборота, если между финляндскими и российскими промышленниками не будет существовать взаимности в праве сбыта своих произведений, ибо по действовавшим постановлениям о торговых сношениях России с Великим Княжеством допущен привоз из Финляндии в Россию только определенных произведений и изделий, а других — в ограниченном количестве, тогда как ввоз из России в Финляндию всех вообще товаров, даже иностранных произведений, за исключением лишь хлебного вина, разрешен без всякого ограничения. Государь собственноручной резолюцией повелел: «Войти по этому в сношение с министром финансов» (11 — 23 декабря 1857 года).

Для исполнения монаршей воли, двум особым чиновникам, одному — от министерства финансов, а другому — со стороны финляндского управления, поручено было рассмотреть дело и составить новый проект положения о торговле с Финляндией). Карл-Фабиан Лангеншельд, бывший с декабря 1857 года уже сенатором и начальником финансовой экспедиции, усердно и ловко взялся за дело. Благодаря знанию русского языка, он вошел в личные сношения с министром финансов и с вице-директором департамента внешней торговли, д. с. с. Грасгопфом, специальностью которого являлся тариф. Составили новое положение, в котором о финляндских таможнях говорилось уже как о вещи решенной и не касающейся России, а составляющей внутреннее дело Финляндии. О политическом значении этой таможенной границы не упоминалось, как будто бы оно не существовало. Замолчали также повеление покойного Государя Николая о снятии русской таможенной границы, последовавшее в 1853 году.

Надо полагать, что именно это повеление показало финляндцам, что они не составляют особого государства; оно же, по всей вероятности, явилось главной побудительной причиной, заставившей их стремиться к политическому отделению посредством таможен.

О проекте торгового положения затребовали отзыв сената, который, разумеется, на все согласился и просил разрешения, на основании его, представить положение об устройстве таможен и таможенной стражи (чего сенат добивался уже в.1816 и 1817 гг.).

Министр финансов Княжевич представил проект торгового положения в государственный совет, и Высочайшее утверждение его последовало 20 декабря 1858 года, а распубликование — в январе 1859 года.

«Никому и в голову не пришло подумать о политическом значении этой, по-видимому, неважной меры, — писал русский современник, — а о существовании повеления Николая I, вероятно, никто и не подозревал».

Значение нового мирного завоевания финляндцев не замедлило сказаться.

Исследование вопроса, касавшегося торговли между Россией и Финляндией, а также составление проекта нового торгового положения «послужили, — по выражению финляндского писателя, — источником интернационального торгового трактата».

Второе разъяснение было обширнее. Из него явствовало, что новое положение, изданное в виду необходимости «ввести большую взаимность в торговых сношениях Империи с Финляндией» , увеличило число товаров, допущенных к привозу из Великого Княжества в Империю без оплаты пошлинами и без свидетельств о местном происхождении, а также значительно расширило предельные нормы для финляндских фабричных изделий, беспошлинный ввоз коих был разрешен лишь в ограниченном количестве. Что касается беспошлинного ввоза из Империи в Финляндию, то в этом отношении, наоборот, были установлены известные ограничения: виноградные вина, сахар, патока и соль, — а согласно Высочайшему объявлению 16 февраля 1859 года, и листовой табак, — были обложены ввозной пошлиной.

«Относительно же новой пошлины на табак объясниться с министром финансов». Так гласила резолюция Государя (от 8 — 20 января 1859 года). Она вновь показывала, что Монарх желал связывать финляндские интересы с русскими, но в ведомствах Империи не было ни сознания необходимости объединения окраины с центром государства, ни патриотического воззрения на те дела, которые проходили по департаментам, как занумерованная «бумага».

Ввоз иностранных изделий из Империи в Финляндию также подвергся некоторым стеснениям новым положением: известные товары, перечисленные в особой ведомости, подлежали вторичной пошлине по финляндскому тарифу, хотя бы они были доставлены сухим путем или через Ладожское озеро.

Таможенный тариф привозным и отпускным товарам был обнародован при Высочайшем объявлении 30 апреля 1859 года. В 1863 году он был подвергнут некоторым изменениям.

Новое торговое положение и таможенный тариф легли резким рубежом между Россией и Финляндией, являясь как бы государственной границей между соседними странами. Финляндцы настолько обрадовались этому и будущим видам на развитие своего края, что сенат 19 — 31 января 1859 года поднес Государю особый всеподданнейший адрес: «При неутомимых Вашего Императорского Величества работах о благоденствии многочисленных народов, состоящих под сенью Вашего державного скипетра, Финляндия также недавно удостоилась получить новое доказательство монаршей милости и благорасположения дарованием ей в торговых сношениях с империей более ровных прав. Сенат осмеливается выразить пред Вашим Величеством чувства верноподданнической признательности, одушевляющие и все народонаселение края по случаю принятия этой благодетельной меры, которая, открывая новый путь для местной торговли и промышленности, не преминет со временем оказать значительное влияние и на будущее благосостояние и развитие Финляндии».

При Императоре Николае Павловиче гр. А. Армфельт не проявлял почти никакой инициативы. В новое царствование, напротив, он сделался весьма деятельным.

Первой задуманной гр. А. Армфельтом мерой было восстановление при статс-секретариате прежней комиссии финляндских дел, созданной его отцом в 1811 году, и стремившейся к обособлению Финляндии, а также к ограничению власти генерал-губернатора. Но он очень хорошо понимал, что вполне возобновить комиссию в прежнем виде нельзя было, ибо, состоя из одних только финляндцев, она могла не заслужить доверия в глазах русского правительства. Поэтому он полагал, во 1-х, ввести в состав комиссии финляндских дел, также и русских членов, однако в таком числе, чтобы они не могли иметь влияния и дабы большинство всегда находилось на стороне финляндцев, а, во 2-х, он решил не делать ее органом правительственным, высшей административной инстанцией, а только органом совещательным и не по всем делам, а лишь по тем, которые будут внесены в нее по повелению Государя. Учреждая эту комиссию, он желал оградить министра статс-секретаря от подавляющего влияния генерал-губернатора. В течении своей 15-летней деятельности на занимаемом посту, Армфельт не раз имел случай испытать на себе и убедиться в трудности личной борьбы с генерал-губернатором, в особенности если последний пользуется доверием Государя и, подобно министру, имеет личный доклад и доступ к Государю. Генерал-губернаторы, не имеющие связей, разумеется, не опасны, но вновь могли быть назначены такие как Арс. А. Закревский или кн. А. С. Меншиков. Поэтому, чтобы не вступать в личную борьбу, в случае разногласия, он задумал создать коллегию, которая служила бы ему щитом против генерал-губернатора. Создавалась возможность укрыться за решением коллегиального учреждения.

Генерал Берг сначала не соглашался на учреждение такой комиссии. Он не без основания видел в ней умаление своей власти, ибо представления сената и мнения генерал-губернатора подвергались в ней новому обсуждению и критике. Вследствие этого, мнение начальника края неизбежно теряло свое первенствующее значение. Берга заставили уступить. К этому его побудили двумя различными средствами. Независимо от знаков особенного внимания к нему со стороны финляндцев, во время коронации, он, по представлению графа Армфельта, возведен был в графское достоинство в Финляндии[3].

Другое средство было неприятного свойства и преподносилось долго и упорно. 1 марта 1857 года Шернваль-Валлен записал в своих воспоминаниях: «Берг, как хитрый царедворец, легко применялся ко всем требованиям своих владык и ему удалось поселить в молодом Монархе недоверие к жителям Великого Княжества, среди которых, по его уверениям, наблюдались тенденции скандинавизма и антипатии к России. Других доказательств, в подтверждение своих инсинуаций, он не мог привести, кроме зажигательных статей «стокгольмской газеты», которая извращенно толковала распоряжения Берга и обвиняла его «в поглощении» казенных доходов в свою пользу. «Царь, — продолжает Шернваль-Валлен, — думал о совещательном комитете, чтобы ближе ознакомиться с финляндской администрацией. Граф Берг, захваченный врасплох, в первый момент остановился на дурном средстве защититься против этого учреждения. Он утверждал, что задуманное дело будет худо принято финляндцами. «Я не имею основания предполагать этого», — заметил Государь и приказал Бергу представить свои замечания по проекту, который гр. Армфельту надлежало передать ему. Начался оживленный спор между Армфельтом и Бергом. Берг обвинял Армфельта в том, что он устроил для него засаду. «Финны-интриганы, — сказал он, — и комитет послужит лишь поводом к новым интригам». Берг понял, что заложенная мина угрожала его «всевластью» и потому стал думать о средствах избежать опасности и задался бесконечно трудным делом отыскать себе союзников среди высших сановников Империи, которые бы поддержали его у Монарха. Но самый влиятельный из них, кн. Горчаков, был уже предупрежден финляндцами и остался равнодушным к аргументу Берга. Берг пустил в ход свою хитрость и лесть; но Армфельт противопоставил этому свое мужество, стойкость и открытую речь, местами даже дерзкую. Граф Армфельт сказал, в присутствии генерала Берга, что он презираем в Финляндии и не пользуется никаким доверием. Старая лисица взяла тогда паспорт зайца и изменила план действия. Берг напал на учреждение и желал лишить сенат права назначать членов комитета с тем, чтобы самому избирать их и, наконец, предложил, чтобы комитет состоял из двух членов, определяемых из высших сановников России»...

Теснимый с разных сторон, Берг, идя на компромисс, представил записку о том, в каком виде, по его мнению, надлежало организовать комитет. Против его проекта был составлен контрпроект и, наконец, выработано, хотя и не во всем с ним согласное, положение о комитете. В проекте графа Берга русские члены полагались в равном числе. Граф Армфельт, зная придирчивость финляндцев и не желая показать себя склонным к допущению влияния России, умолчал о русских членах и предложил назначать одного, по избранию самого Государя, кого он захочет, русского или финляндца. Но все-таки выходило, что выбирает не сам Государь, а представляет — министр статс-секретарь. Граф Берг настоял, однако, чтобы Государю представлялись протоколы комитета и особые его записки.

27 марта (8 апреля) 1857 года учрежден комитет по финляндским делам.

Комитет состоял из министра статс-секретаря, как председателя, и четырех членов, из которых помощник статс-секретаря являлся обязательным, остальные же назначались на три года, таким образом, что один избирался лично Его Величеством, а двое остальных — генерал-губернатором и сенатом совместно, преимущественно из членов сената, губернаторов и других высших чиновников в стране. Первыми членами комитета назначены были ст. сов. Брунер и барон Сёдеркрейц, а вскоре затем 24 апреля (6 мая) 1857 года из русских, по избранию Государя, барон Рокасовский, как уже знакомый с финляндскими делами.

Манифест от 8 апреля (27 марта) 1857 года о комитете был сначала принят с недоверием в крае, так как опасались, что в Петербурге имели в виду заменить им ожидавшееся народное представительство. Истинной же причиной его возникновения, как мы видели, являлось желание министра статс-секретаря упрочить свое положение и иметь постоянно около себя сведущих лиц.

Другой современник учреждения комитета, Снелльман, в своих записках («Путь к сенаторскому креслу») говорит: «гр. Армфельт не желал один нести на своих плечах ответственности в важных вопросах. Да и на комитет тогда смотрел, как на противовес самовластным и обыкновенно малосведущим в делах генерал-губернаторам».

Комитет был учрежден, но враждовавшие стороны не успокоились. Особенно не щадили генерал-губернатора чины статс-секретариата: барон Шернваль-Валлен называл его «жонглером», «Дон-Кихотом», Мюнхгаузеном и человеком опасным у трона, так как он подрывал, по его мнению, престиж власти.

28 июня 1858 года Государь с Императрицей Марией Александровной и августейшими детьми, на возвратном пути из поездки в северные губернии, посетил монастыри Валаам и Коневец. Его сопровождали граф Берг, Выборгский губернатор генерал-майор Индрениус, Нюландский — статский советник Антель. Для приема приготовлены были в старой гостинице комнаты, в число которых вошли так-называемые царские кельи, где останавливался Александр I в 1819 году. Посещением обители Государь, как Он сам выразился, исполнил «давнишнее желание». Во время завтрака Государь с живейшим участием расспрашивал генерал-губернатора о положении Финляндии, об урожае, народном быте и пр. — Торжественным звоном во все колокола, с крестами, хоругвями, освященной водой и с пением молитв, настоятель с братией монастыря встретили и проводили Высоких Посетителей. Дорога в собор была усыпана цветами.

Император Александр II на Валааме 28 июня 1858 г.

1859 год ознаменовался полувековым юбилеем сената и смертью выдающегося сенатора Л, ф,-Гартмана. 20 сентября (2 октября) последовал рескрипт на имя генерал-губернатора с указанием на то, что действиями сената «постоянно руководила неизменная любовь к Монарху и к отечеству, строгое усердие при исполнении своего долга, испытанная опытность и прозорливость при рассмотрении дел»... за что сенату выражено было монаршее удовольствие и сердечная признательность. Кроме того, было отмечено совестливое исполнение своих обязанностей гражданскими и военными чиновниками, их «непоколебимая верность престолу». Им изъявлено монаршее благоволение с выражением уверенности, что каждый сын Финляндии и впредь пребудет непоколебимо воодушевленным тем же образом мыслей... и узы, уже полвека соединявшие Финляндию с прочими землями, находящимися под Российским скипетром, свяжутся еще неразрывнее для взаимного благосостояния и спокойствия.

Вслед затем (28 ноября н. ст.) сенату выражено было особое доверие, предоставлением ему рассматривать и самостоятельно решать некоторые дела, без представления их Государю.

В 1859 году умер сенатор барон Ларс Габриель фон-Гартман. Главная его деятельность относится к царствованию Императора Николая I; на рассматриваемое время Императора Александра II приходится немногое: открытие Сайменского канала, в устройстве которого Гартман принимал горячее участие, и горячая борьба за свою финансовую деятельность. Гартман был крупнейшим представителем бюрократического режима; он почти единовластно распоряжался во вверенной ему области и потому приобрел много врагов, которые давно подкапывались под его положение. Они добились того, что его управление финансами подвергнуто было контролю и поверке. Это сильно повлияло на его самолюбивый характер. Он подал (в 1858 г.) в отставку и уехал в свое имение, где вскоре и умер, в полной бездеятельности, всегда пагубной для лиц, всю жизнь проведших в неустанной работе.

Как натура властная, он не терпел около себя проявления самостоятельности. Он мало говорил, стараясь кратко и определенно изрекать свои повеления; глаза его были обыкновенно полузакрыты и только лица, вызывавшие его раздражение, видели их раскрытыми и сверкающими гневом. Находили, что своими манерами он старался подражать Меттерниху. Как видный деятель своего времени, много влиявший на таможенные дела края, а денежной реализацией 1840 года введший порядок в запутанные финансы, он не избежал злой критики современников, которые щедро оделяли его разными прозваниями: «Hans Förskräcklighet» (его угрюмость), Silfver-Lasse (серебряный — Лассе), Lord Raglan (лорд шатающийся, намек на его походку).

В лице Л. Гартмана Финляндия потеряла одного из наиболее энергичных своих деятелей, но она вознаграждена была тем, что в это время в её пределах работал уже такой perpetuum mobile, как Ф. Ф. Берг.

29 мая (10 июня) 1835 года (и еще ранее в 1816 г.) состоялось Высочайшее повеление о кодификации финляндских законов, для чего в Гельсингфорсе учреждена была специальная комиссия (Lag-Kommision), под председательством прокурора сената Валлена, которого обязали о ходе работ докладывать второму отделению собственной Его Императорского Величества канцелярии. Доклады эти шли через министра статс-секретаря Ребиндера сперва графу М. Сперанскому, а затем его заместителям Дашкову и графу Блудову, из которых последний ездил в Гельсингфорс для наблюдения за ходом работ.

О системе издания сих законов велись продолжительные пререкания; но, наконец, в 1858 году (в мае и ноябре) граф Блудов представил Государю тома свода и собрания финляндских законов. Работы комиссии по велено было подвергнуть рассмотрению финляндских судебных и присутственных мест, с тем, чтобы к исходу 1861 года они прислали в сенат свои замечания. Казалось, что Финляндия получит, наконец, свод своих узаконений.

Но ожидания не оправдались. Валлен не был в хороших отношениях с графом Бергом и потому просил о своем освобождении. Валлена уволили. Граф Блудов, кроме того, сообщил, по мысли Валлена, план издания на будущее время сборника постановлений Великого Княжества Финляндского. Дело было доложено в комитете финляндских дел, и протокол утвержден (28 января — 9 февраля 1859 г.) надписью Государя: «Быть по сему».

Кодификационной работой русские власти, соприкасавшиеся с ней, имели в виду установить по возможности необходимую связь между общим законодательством Империи и местным Великого Княжества и, кроме того, согласовать, поскольку будут благоприятствовать обстоятельства, порядок и формы свода финляндских законов с теми, которые приняты в русском своде.

Все это не могло, конечно, входить в планы финляндских деятелей и потому естественно, что они противодействовали русским начинаниям, считая издание подобного собрания нарушением основных законов Финляндии 1772 года и 1789 года, при том с 1859 г. имелось в виду созвание земских чинов, и финляндцы питали надежду, что тогда эти законоположения будут переданы на рассмотрение сейма. Это отчасти и исполнилось. Приняв во внимание речь Государя при открытии сейма в 1863 году, учредили комитеты для пересмотра основных законов и реформы высших правительственных учреждений.

Припоминается маленький эпизод из прошлого. В «Переписке Я. К. Грота с П. А. Плетневым» говорится: «часть вечера провел у Ч., который обыкновенно рассказывает мне (т. е. Гроту) что-нибудь интересное. Так и нынче я услышал от него, что финляндцы благословляют князя Меншикова за пришедшее недавно известие, что составление свода финляндских законов Высочайше повелено прекратить. Причины неизвестны» (письмо от 31 января 1847 г.). Своеобразная радость! Благословляли генерал-губернатора за то, что он посодействовал продлению беспорядка в области законодательной, за то, что дал возможность финляндцам остаться без систематического свода, т. е. при прежнем хаосе в кодификации! Как это ни странно, но дело обстояло именно так. Причина ясна. По предварительно выработанному плану и выполненной затем работе в «собрание действующих в Великом Княжестве Финляндском (и изданных до 1855 г.) постановлений» вовсе не вошли «государственные законы» Швеции, т. е. форма правления 1772 года и акт соединения и безопасности 1789 года, которые финляндцы, конечно, желали видеть во главе первого и главного тома, тогда как в него ввели текст шведского уложения 1734 года, а в остальные тома — постановления административные, полицейские и финансовые. Еще в 1846 году граф Блудов доложил Государю, что из проекта первой части финляндского свода необходимо исключить главу, которой дано наименование законов основных. Мысль об этом исключении принадлежала председателю Валлену.

В 1 865 году и сенат, и генерал-губернатор коснулись старого вопроса, прося Высочайшего повеления об оставлении без последствий всех распоряжений, относившихся к своду узаконений. Верховная власть разрешила сенату не приступать к рассмотрению свода финляндских узаконений впредь до нового повеления, которого до наших дней не последовало.

Итак, многолетний труд, вопреки ожиданиям, сдан в архив. Финляндцы, заключил сенатор и профессор Пальмён, «одержали победу, которая будет по достоинству оценена потомством»

III. Труды в области духовной и выборная комиссия

В числе преобразований, начатых до сейма и имевших особенно большие последствия по своему влиянию на население, первое место приходится отвести реформе школы. Жизненные силы народа, благодаря ей, развились и укрепились.

Финляндские деятели поняли и верно оценили следующее коренное положение: «Только просвещение всего народа, а не отдельных лиц, может спасти финнов от поглощения и сохранить им место среди наций» (Уно Сигнеус). Сознание этой важной истины совпало с заметным подъемом роста национального движения в Финляндии. Однородные причины повели к однородным последствиям как в Европе, так и в Финляндии. Важнейшими, своими культурными успехами Европа обязана национальному движению, пробудившему силы отдельных народностей. Тоже явление наблюдается в Финляндии. Национальное движение, начавшееся в 20-х годах, оживило финнов. На заре пробуждения не малые услуги оказали краю кружок «Mnemosine» (1819 г.), газета «Abo-Morgonbladet» (1821 г.), где была напечатана первая программа финской партии, и, наконец, финское литературное общество, основанное в 1831 году. В это же время стала выдвигаться крупная интеллигентная личность И. В. Снелльмана, который наполнил собой целый период в культурной истории своей родины. Он тем сознательнее отнесся к национальному движению, что «основу государства усматривал в нации и его духе». По его теории, индивидуум обязан работать на пользу своей нации, её самостоятельности и счастья. В этой. борьбе каждой личности помогает любовь к родине. Деятельность личности должна, кроме того, согласоваться с духом нации, её обычаями, требованиями и нуждами.

В письме к Сигнеусу (1840 г.) Снелльман набросал программу, которой он сам и его друг затем неуклонно следовали. Аксиомой для обоих было положение, что «силой Финляндия ничего сделать не в состоянии; её единственное спасение в могуществе образования». К тому же выводу пришел и финляндский сенатор Гартман (в 1847 г.): «Настоящая конституция Финляндии, — говорил он, — есть образованность и нравственность её жителей».

В программе преобразований, оглашенной лично Государем в сенате (24 марта 1856 г.), значилось также желание правительства «облегчить сельским обществам организацию начальных школ для народа». С этого момента началась новая эра в деле народного образования Финляндии. Сенат обратился с запросом к духовному капитулу, который узко и формально отнесся к предстоящей задаче. Тем не менее, проект капитула был разослан по всей стране, для отзыва желающих высказать свои мнения по делу. 20 лиц прислали свои заявления, а другие предпочли высказаться в печати. Нашелся также обскурант, доказывавший, что народные школы приведут общество на край пропасти, и что мужику достаточно знать одну библию, которая «есть его география и история». «Учить мужика большему — вздор». Отдельные общества и некоторые факультеты университета не остались безучастными к вопросу, представлявшему особую важность для всего народа. Каждый из них действовал в своей сфере. Финское сельскохозяйственное общество (в 1856 г.) выдало даже премию А. Мёрману за ответ на тему «о наиболее целесообразной организации сельских школ в Финляндии».

Но лучший ответ по очередному вопросу принадлежал Уно Сигнеусу, который затем и явился творцом финской народной школы.

Уже в первоначальной программе Сигнеуса видны основные черты его народношкольной системы. В первых же его словах слышалось твердое убеждение и непоколебимая последовательность. В его проектах рядом с идеалистическим всегда следует реальное понимание существа вопроса. В Сигнеусе (1857 г.) сразу оказался столько же последователь Песталоцци, сколько и друг родины. Как истый педагог и последователь Песталоцци, он ставил школьную систему на широкую социальную основу, понимая необходимость для народа общего гражданского образования.

Уно Сигнеус родился в Тавастгусе в 1810 году. Окончил курс в Абоском университете, готовясь быть врачом, но по изменившимся обстоятельствам сделался пастором. Пастором он провел пять лет в русской Америке на острове Ситке, а затем состоял доверенным в финском приходе св. Марии в Петербурге, где, благодаря немецким педагогам, ознакомился с воспитательной системой Песталоцци — Фребеля, а затем учредил школу для рабочих, в которой занимался около 10 лет обучением детей, в качестве инспектора финской приходской школы. Таким образом, он получил многостороннюю подготовку для своей главной деятельности, а сам обладал стойкой силой воли, идеальным складом мыслей и способностью схватывать все стороны дела.

На призыв сената он горячо откликнулся особой запиской по вопросу о школьной реформе. По его мнению, цель народной школы должна заключаться в том, чтобы, путем распространения истинной грамотности, дать простолюдину общее образование, составлявшее ранее привилегию высших классов. Задалбливание катехизиса признавал вредным и «влекущим за собой нередко равнодушие к религиозному чтению вообще»... Лютер, по его мнению, написал катехизис не для детей. Сигнеус указал также на необходимость устроить учительскую семинарию, а при ней нормальную школу. Физическое воспитание он находил особенно нужным для «неуклюжего и вялого» финна. Образованию девочек придавал едва ли не более значения, чем образованию мальчиков. «Когда наша страна получит, наконец, целесообразно организованную народную школу, звезда надежды снова покажется из-за грозных облаков», — писал он своему другу. «Крайнее напряжение умственных сил, упорная работа и борьба в духовной области, вот что является необходимым условием для существования финского народа». Записка Сигнеуса имела большой успех и приобрела сторонников.

19 апреля 1858 года последовало Высочайшее объявление «об основаниях устройства народного образования в Великом Княжестве Финляндском». Этим законом намечалось повсеместное учреждение постоянных школ, в которые имелось в виду принимать детей, уже умеющих читать. Народные школы предполагалось подчинить светской инспекции. Следовательно, уже в 1858 году в принципе решено было отделение народной школы от церкви.

Для ознакомления с европейским школьным делом, Сигнеус признавал необходимым командирование за границу подходящего лица, так как в Финляндии ои не знал «ни одного настоящего педагога». Правительство избрало для этой цели самого Сигнеуса. Но раньше он выразил желание изучить народное образование на родине. Во время объезда края, он убедился, что читать умеют, но чтение механическое. Грамотность, в смысле уменья читать, усвоена финским народом 300 лет тому назад, благодаря реформации. Религиозное образование финнов не шло далее затверживания катехизиса.

Заграничное путешествие Сигнеус начал со Швеции, где школа находилась тогда далеко не в блестящем положении, почему обзор их принес одну «отрицательную пользу». Лучше дело обстояло в Дании, где учреждены были и хороший контроль, и хорошие учительские семинарии. В Германии Сигнеус познакомился с Дистервегом и оценил методику германских школ. Окончательно увлекла Сигнеуса родина Песталоцци. Там он нашел лучшие нужные ему образцы. Веттенгенская семинария в Аргау явилась прототипом финляндских семинарий. Школы Швейцарии пользовались тогда всесветной известностью и Сигнеус остался под их обаянием. «Проект школьного закона, составленный затем Сигнеусом, носил отпечаток впечатлений, вынесенных им из Швейцарии». По общему своему характеру и направлению финская школа организовалась потом в духе Песталоцци, который заботился не столько о количестве пройденного, сколько о развитии самостоятельности.

Свой отчет о поездке Сигнеус представил в конце 1859 года. Отчет опубликовали во всеобщее сведение.

В начале 1860 года Сигнеуса назначили главным инспектором будущих сельских школ и директором проектированной им первой финской семинарии. Во главе финской народной школы он пробыл затем более двадцати лет. Таким образом, Сигнеусу дали возможность провести в жизнь те идеалы, которые он излагал в записке и отчете.

Свой разработанный проект школьной организации Сигнеус представил в 1860 году. Он сопровождался вновь некоторыми общими рассуждениями. «Если хотят, чтобы благосостояние народа действительно улучшилось, следует добиться «всеобщего обучения», утверждал он. «Как ни велика на деле бедность финского народа, она не должна пугать нас; напротив того: именно благодаря ей, нам нужно направить все наши усилия к тому, чтобы устроить хорошие народные школы. Эти школы послужат тем могучим рычагом, который выведет нас из бедственного положения. Надо сознаться, что в числе причин нашей бедности важнейшие: невежество, косность, непредприимчивость, неумение справиться с временем... Можно сказать с уверенностью, что нет расхода более производительного, чем тот, который употребляется на народные школы»...

В основу строя народной школы, по мысли Сигнеуса, легли следующие положения. Успешное развитие школы зависит прежде всего от личности учителей, затем от тщательного контроля лиц знающих и проникнутых живым интересом к ней. На народную школу надо смотреть, как на основную школу всего общества. Так как семейный очаг — колыбель истинной нравственности, то просвещению и воспитанию подрастающего женского населения Сигнеус отводил также первенствующее место. Школа должна была, кроме того, приучать ученика прилагать свои познания к собственному труду.

Проект Сигнеуса, в виду его важности, подвергли суду общественного мнения. Затем, под председательством сенатора Грипенберга, известного своим либеральным образом мыслей, учредили комиссию, которая не разделила всех воззрений Сигнеуса. Известному педагогу не удалось, например, сразу осуществить введения в школах ручного труда (слёйд). Но вообще чрез горнило строжайшей критики Сигнеус победоносно провел главнейшие свои положения. По вопросу же о подчинении школы светской власти он был поддержан учительским съездом 1860 года, который добивался учреждения независимого от церкви школьного управления. Проект школьного устава, составленный комиссией и редактированный лектором Клеве, представили в сенат. (1862 г.). Но этим не ограничились; все дело еще раз передали на обсуждение общества и ждали критических отзывов в течении двух лет. Проект, пройдя все перечисленные инстанции, был утвержден Высочайшей властью в мае 1866 года.

В главных своих основаниях постановление 1866 года остается действующим до наших дней. Новый закон передал все школьное дело из рук духовенства в руки гражданских властей. Начиная с средних веков, церковь в Финляндии заведовала школами. Эта прерогатива сохранялась за духовенством и после реформация. Но теперь общественное мнение потребовало изменения старого порядка и духовенству оставили только наблюдение за преподаванием Закона Божия.

Сейм ничего не возразил против отделения школы от церкви и усмотрел, что представленное комитетом «дельное и просвещенное» предложение составит прочное основание для устройства учебного учреждения.

Города по закону 1866 года обязывались устроить такое количество народных школ, чтоб дети от 8 до 11 летнего возраста, могли получить в них образование. Городские школы делились на низшие и высшие; в первых обучение для мальчиков и девочек велось совместно. Сельские общины не были связаны подобным обязательством; они устраивали, по мере своих средств, постоянные и передвижные школы. Последний тип школы вызван был разбросанностью населения края.

Первая семинария в Ювяскюля (на северном берегу озера Пейяне), в центре Финляндии, создана была почти на личные средства «отца финской школы» Уно Сигнеуса. Ее открыли предварительно в 1863 году, а окончательно в 1866 году. Это учреждение привлекало особое внимание Сигнеуса, потому что центральным пунктом всей его школьной организации являлся принцип: «каков учитель, такова и школа». Языком преподавания в семинарии был финский. С тех пор он успешно проложил себе путь в области образования.

Умер Сигнеус в 1888 году, заслужив общую симпатию и большое уважение в крае. Учительский персонал народных школ воздвиг памятник над его могилой.

Значительную услугу делу народного образования оказал также сенатор Г. В. Фуругельм, состоя начальником духовной экспедиции сената, которой подведомственна была учебная часть Финляндии.

Школьная реформа совпала с политическим возрождением Финляндии. Народ, призванный к участию в общественных делах, не мог оставаться невежественным. Сама жизнь выдвинула, таким образом, и поддержала вопрос о народном образовании, и система Сигнеуса дала, при этом блестящие результаты. Но помимо того, Сигнеуса создали предыдущие стремления финляндцев и он явился лишь лучшим выразителем назревавших их желаний. «В первые годы XIX столетия, — пишет историк школьного вопроса Г. Лёнбек, — начали уже проявляться и первые зачатки движения, подготовившего почву, на которой создались в Финляндии нынешние народные школы.

Уно Сигнеус

От времени до времени стали раздаваться голоса о необходимости принять во внимание взгляды филантропов на образование и воспитание, сообразоваться с воззрениями Песталоцци, открывшими новую эпоху в педагогии, и применить мысли Белля и Ланкастера о массовом обучении. Уже в сороковых годах в финляндских газетах категорически заявлялось о желательности учреждения постоянных народных школ.

В учебном году 1865 — 1866 существовало только 20 школ в сельских общинах, тогда как в городах не имелось ни одной народной школы. В первый пятилетний период (1866 — 1871) открыто было 93 школы (мешали голода 1867 — 1868 гг.). С 1872 года по 1902 год число сельских школ возросло до 1032.

Школьная реформа проводилась при генерал-губернаторе Берге. Мнения относительно участия его в этом важном вопросе резко расходятся: одни склонны видеть в нем главного двигателя всего дела, а другие изображают его первым тормозом проектов Сигнеуса.

За несколько дней до своей смерти, Уно Сигнеус высказался, что вопрос о народных школах потому так быстро подвинулся вперед, что Берг принял на себя это дело. Первое основание положено было на заседании у него, в присутствии Виктора Фуругельма. Впоследствии, когда Берг уже оставил Финляндию, он спросил одного путешествовавшего финна, как идут дела Уно Сигнеуса, и получил в ответ, что они идут хорошо. «Этого я никогда не ожидал», — ответил граф Берг, намекая на то, что финны, по его мнению, никогда не достигнут высшей цивилизации.

Элиас Фуругельм рисует графа Берга в ином освещении. По его словам, граф Берг, видимо, остался недоволен сенатом, избравшим для заграничной поездки Сигнеуса и потому задерживал представление всего проекта. Чтобы дело не остановилось, Виктор Фуругельм, поддерживавший Сигнеуса, взялся за перо и в частных письмах к барону Шернваль-Валлену и графу Армфельту просил их содействия. Нельзя не отметить, что весь вообще очерк Элиаса Фуругельма дышит нескрываемым озлоблением к личности и деятельности Берга, лишающим эту работу ценности исторического материала.

«К концу пребывания Берга в крае, когда непопулярность графа достигла своего апогея и, вместе с тем, дошло до крайних пределов его раздражение против местного населения, не сумевшего, как он полагал, оценить его деятельности, Берг перестал быть осторожным в выражении своих мыслей. Он якобы презрительно отзывался о финляндцах и говорил, что у них нет никакой будущности. Относительно же народных школ, как утверждает проф. Т. Рейн, графу приписывают резкую фразу: «Es ist nichts als lauter Jucks, diese Race hat doch keine Zukunft»[4].

Вопрос об отношении графа Берга к делу образования, видимо, занимал финляндских писателей, и они отмечали те его заявления, которые считали характерными, для определения воззрений нелюбимого им администратора.

Утверждают, что граф Берг, порицая газету «Hels. Tidningar» и её редактора Топелиуса за многие статьи, рассказал, что однажды, когда он, граф, посетил Дерптский университет, к нему явились все профессора и он им сказал: «40 лет тому назад я оставил этот университет, и уже тогда я сознавал, что все, чему я учился в школе, в гимназии и университете — один вздор! Нет, господа, все чему до сих пор учили, ни к чему не годится. Вы должны учить молодежь тому, что ей необходимо знать! Это я и вам говорю, профессор Топелиус, и всем учителям университета. Ваше прежнее преподавание никуда не годно, вы должны обучать молодежь тому, что ей следует знать».

Генерал-губернатор Берг очень много содействовал финскому языку, в деле постановки его в равные условия с языком шведов. В марте 1856 года Государь находился в Гельсингфорсе. Берг подал особую записку, в которой писал: «Пользуясь высоким посещением Вашего Императорского Величества, коего удостоилась теперь Финляндия, я считаю долгом моим всеподданнейше повергнуть на высочайшее воззрение некоторые меры, которые желательно было бы ввести в крае, в видах общей пользы и выгод здешнего народонаселения.

Обывателям предоставлено, по взаимному соглашению на сходках, определять на свой счет в каждом уезде и приходе переводчиков финского языка для переводов всех определений правительства за умеренную плату. Для облегчения как финского народонаселения, так и местных властей в своих действиях, Берг просил Государя ассигновать на каждую губернию известную сумму на содержание переводчиков.

Для доставления же сельскому классу народонаселения Финляндии доступного и полезного для него чтения, в духе правительства, необходимо было бы, по мнению Берга, учредить на счет казны финскую газету, которая, не касаясь политических известий, заключала бы в себе объявление внутренних распоряжений правительства и статьи религиозного и нравственного содержания, а также относящиеся до сельского хозяйства». Государь надписал: «Исполнить» (11 — 23 марта 1856 г. в Гельсингфорсе).

В подобных действиях Берга финский писатель видит задние мысли и политические ходы. Содействие финскому языку должно было ослабить шведское влияние в крае; учреждением казенной финской газеты. Берг хотел якобы подорвать значение финского издания «Suometar», не сумевшего приспособиться к правительственным взглядам, и засевших в её редакции фенноманов[5], которые все воспитывались в университете, не могущем похвалиться благонадежным направлением.

«В статье о графе Берге Снелльман говорит, что участие графа в судьбе финского языка было участием «просвещенного человека». Может быть это и так, прибавляет Т. Рейн, но, во всяком случае, едва ли мы особенно ошибемся, если скажем, что во всем этом деле Берг прежде всего руководился интересами общегосударственной политики, с точки зрения которой было выгодно ослаблять шведское влияние в крае, поощряя развитие финского элемента. Такое предположение подтверждается содержанием письма, адресованного ген.-адъют. Бергом графу Армфельту и отправленного по назначению 14 апреля 1856 года. Высказав свое полное удовольствие по поводу строгой критики, произнесенной Снелльманом по адресу шведских корреспонденций и газетных статей о Финляндии, граф Берг продолжает: «что же касается той будущности, которую предсказывает финскому народу г. Снелльман, то, говоря между нами, я плохо верю в его пророчество. Мне кажется, что это племя вовсе не предназначено играть какую-нибудь роль среди цивилизованных народов Европы. Но оно должно нам послужить средством для окончательного освобождения Финляндии из-под влияния Швеции. И к этому мы, прежде всего, должны стремиться. Финскому народу следует дать хорошее религиозно-нравственное воспитание и сельскохозяйственное образование; далее, можно покровительствовать его народной поэзии, а вообще надлежит выяснить финнам, что наше управление лучше и выгоднее шведского. Что же касается прочих фенноманских мечтаний, выходящих за пределы начертанных мной здесь рамок, то все это производит на меня впечатление мыльных пузырей».

Фр. Л. Шауман

Новую официальную газету — «Финляндские Официальные Ведомости» (Suomen Julkisia Sanomia) редактировал (в 1857 г.) пастор К. Шредер. Благодаря содействию духовенства и ленсманов, эта газета приобрела 3000 подписчиков. Но на следующий же год число их понизилось до 600. — Тут, вероятно, сказалось влияние стокгольмской печати (Finska förhållanden), которая старалась бросить тень на затею правительства.

В 1858 г. указано было вести приходские протоколы (socknestämmo — protokoll) на финском языке в тех приходах, где богослужение велось на этом же языке.

Тогда же университет получил позволение употреблять финский язык на академических диспутах.

В 1860 году на финском языке стал выходить сборник постановлений Вел. Кн. Финляндского, который ранее печатался на шведском и русском языках. Благодаря содействию русского генерал-губернатора Финское Литературное Общество получило возможность издать на финском языке Общее Уложение 1734 года. Вскоре после того решено было выпустить также на финском языке популярный и краткий сборник действующих в Финляндии законоположений (14 августа 1861 г.).

В начале 1860 года последовало ходатайство разрешить печатание на финском языке, кроме книг религиозного и хозяйственного содержания, словарей, грамматик, нравоучительных сочинений, регламентов, учебных книг по части естественных наук, географии, математики и тому под., но с подчинением их в цензурном отношении «непосредственному надзору генерал-губернатора, которому надлежало давать в каждом случае особое к напечатанию разрешение». Высочайшее соизволение на это относится к 26 января (7 февраля) 1860 года.

Весьма вероятно, пишет проф. Т. Рейн, что в принятии всех подобных выгодных для финской части населения мер, следует видеть результат прямого или косвенного влияния Снелльмана на графа Берга. По крайней мере не подлежит сомнению, что «Литературный Листок» усиленно работал в указанном духе, а этот орган печати граф Берг постоянно считал наиболее достойным своего внимания.

Очень также вероятно, что с другой стороны финнофильское направление графа Берга создало ему немало врагов среди высшего шведского чиновничества.

Несмотря на большую услугу, оказанную графом Бергом фенноманам, они оставались к нему холодными и равнодушными. Причину этого местные исследователи видят в той цензурной опеке, которой он тяжело ложился на финские органы печати.

Непосредственно после войны особенной жизненности в печати не замечается. Тем не менее, Гельсингфорс настолько разросся, что чувствовалась потребность, помимо официальной газеты, в частных изданиях. Представителями шведской повременной печати являлись «Eini. Allmänna Tidning», «Helsingfors Tidningar», «Litteraturbladet», «Abo bladen» и «Abo Tidningar», «Abo Underrättelser» и «Wiborg».

В течение 1857 года, когда нападки в стокгольмских газетах были наиболее часты и озлоблены, генерал-адъютант Берг особенно был озабочен положением печати и потому в марте сделал следующее представление. «С некоторого времени и в особенности с начала последней войны Финляндия обращает на себя особенное внимание запада. её политическое значение и стремление её к развитию внутренних сил своих как в умственном, так и в материальном отношении сделались предметом толков и прений всемирной журнальной полемики. К сожалению, журналы западной Европы почерпают сведения свои и суждения о Финляндии почти исключительно из шведских журналов, которые, пользуясь своим положением, с особенным искусством и имея в виду тонкий политический расчет, стараются изображать нынешнее состояние этой страны и выставлять все меры правительства к упрочению её благосостояния в совершенно ложном свете.

«Желая противодействовать недоброжелательству и неприязненному влиянию шведских журналов и доставить всем приверженцам истины случай познакомиться с настоящим положением дел, некоторые лица решились учредить в Гельсингфорсе газету на немецком языке, цель издания коей будет состоять в беспристрастном изображении нынешнего состояния Финляндии и в изложении благих в отношении к ней намерений правительства, чем лучше всего получат опровержение те ложные известия и превратные суждения, кои с неслыханным бесстыдством и неистощимым ожесточением почти ежедневно обнародуются и произносятся некоторыми шведскими журналами». Государь повелел затребовать от него более подробных соображений, но, тем не менее, дальнейших последствий план Берга не имел.

Вообще же Берг не придавал особого значения печати, как орудию, пригодному для целей правительства, и с редакторами обходился иногда весьма резко. Редактор Paul Tikkanen (газеты Suometar), в письме от 25 ноября 1856 года, между прочим, рассказывает: «Берг угрожал мне запрещением «Suometar», если в ней будут помещаться статьи, касающиеся страны. И сколько его не убеждал, что всегда старался лояльно поддерживать правительство, ничто не помогало: он отпроваживал со словами: «Die Regierung ist zu hoch, von Suometar unterstützt zu werden[6]».

Во время Восточной войны всем желательно было узнавать новости с театра военных действий, но вначале запрещено было писать об этих событиях. По прошествии некоторого времени позволено было сообщать официальные донесения, а к концу войны запрещение оставалось лишь на бумаге. Чтобы дать всей печати желательное для графа Берга направление, он разослал губернаторам обширный (в 29 пунктов) секретный циркуляр, который предъявлен был цензорам и редакторам для исполнения. Циркуляр сводился к ряду воспрещений. Нельзя было сообщать ни полицейских известий, ни сведений о несчастных происшествиях. Лошадь под седоком пала, когда он вскачь спускался с горы в Гельсингфорсе; маленькая девочка упала в реку Улео и утонула; хозяин геймата в северной Финляндии внезапно умер на большой дороге; такая-то дорога находится в неисправности; сторож при соборной кирке в Або небрежен; на конной ярмарке буйствовали — и другие подобные известия воспрещались к оглашению в печати, так как они могли вызвать беспокойство в обществе. Нельзя было распространяться о холере, которая в то время свирепствовала в южной Финляндии; в газетах о ней сообщались лишь официальные сведения. Когда, наконец, дозволено было полиции сообщать сведения о холере, то исключение составили случаи заболеваний в войске. В 1856 — 1857 годах в Финляндии был голод. Берг не любил, чтобы газеты распространялись на эту тему. Воспрещалось печатание заграничных известий, вроде покушения на жизнь Наполеона III, уведомления о слабом здоровье прусского короля и т. п. В помещенном в газете «Morgonbladet» рассказе Жорж Занд вычеркнули восклицание «свобода, свобода!». Одно время нельзя было упоминать об основных законах края и о сейме. В 1859 году, например, когда вспыхнула итальянская война и во главе национально освободительного направления стали Кавур и Гарибальди, гр. Берг строго следил за тем, чтобы газеты Финляндии не сообщали народу таких сведений, которые могли бы пошатнуть уважение к принципам народности и порядка.

Несмотря на всю цензорскую бдительность, вылазки печати разного рода не прекращались и здесь, и там временами пытались провести литературную контрабанду. В виде иллюстрации приведем маленький пример: В конце 1861 года появилась 2-я книжка сочинения доктора Лагуса «Juridiskt Album». При разборе её редактор газеты «Borgåbladet» (№ 43) дерзнул написать: «Мы видим, как система абсолютного правления ограждала себя, препятствуя праву свободного слова. Абсолютивное правление имеет единственную опору в материальной силе своей, но она обусловливается развитием народного благосостояния, чему замечательным образом препятствует ограничение книгопечатания. Цензура действительно может помешать мне напечатать в Финляндии воспрещенное, но мне всегда остается средство печатать оное в Швеции и, таким образом, делать свои мысли известными в отечестве. Многим из наших читателей, вероятно, известно, как отставной военный Лунд, в Швеции, действовал во время царствования Густава III. Он несколько раз сильно нападал на самого короля, заимствуя слова Тацита об Августе и притворяясь будто бы говорит о нем, но каждый понимал, куда он метил. Густав пришел в исступление, но что было делать?». Статья «Borgåbladet» не прошла незамеченной. О ней довели до сведения Монарха. Резолюция Государя гласила: «Желаю знать мнение комитета, как поступить с цензором, пропустившим сию статью, и с её сочинителем».

Еще пример газетной выходки. В «Helsingfors Dagbladet» (1865, № 246) была помещена статья Энгельбректа Энгельбректсона, в которой автор рассказами прежних времен старался усилить расположение к Швеции. Автор находил, что иногда нарушение присяги вызывается необходимостью.

«Граф Берг не переносил никакой критики и потому газеты служили для него бельмом на глазу. В 1857 году появилось постановление, по которому цензура и наблюдение за периодическими изданиями перешли к генерал-губернатору, как высшему обер-цензору. Этой властью граф Берг воспользовался беспощадным образом», писал историк Шюбергсон. И, тем не менее, цензура, при графе была вообще снисходительнее, чем при князе А. С. Меншикове. Граф Берг не без основания писал графу Армфельту, что «в течение последних трех лет мы даем возможность публике знакомиться со всем тем, что может служить к её просвещению». Сам граф смотрел поэтому на себя, как на «наилиберальнейшего человека в Финляндии».

Закон 23 марта 1857 года о цензуре весьма лаконичен: «надзор над газетами и периодическими изданиями возлагается впредь на генерал-губернатора». Таково зерно нового «объявления». О книгах в нем не говорилось, да и не встречалось надобности, так как Государь несколько лет ранее разрешил поставить финское книгопечатание под цензуру, подчиненную начальнику края, при чем выражалось желание, чтобы было «устранено от народа не только вредное чтение, но и бесполезное, могущее утратить в нем любовь к труду.

Таким образом, вся печать была сдавлена сильной рукой графа Берга. Против такого цензурного порядка высказалась весьма определенно, хотя и с помощью дипломатических приемов, местная власть в записке, которая была доложена Государю. Подчинение цензуры газет генерал-губернатору «произвело во всем крае неблагоприятное впечатление» и явилось одной из причин господствующего ныне неудовольствия. «И в самом деле, представляя Особу Государя Императора е Финляндии и будучи звеном, соединяющим Великое Княжество с Империей, генерал-губернатор поставлен чрез это в такое положение, которое не вполне согласуется с его высоким общественным значением и примирительным характером его призвания». Одно предоставление высшего надзора за газетами генерал-губернатору, «по самому свойству предмета и не смотря на крайнюю осторожность, должно непременно вести к столкновениям, вредящим достоинству должности»... Представитель власти могущественной державы, сознавая свою силу и свое превосходство, должен снисходительно смотреть на случайные порывы мысли, обнаруживаемые иногда отдельными личностями в Финляндии. Поэтому желательно скорее устранить причины неудовольствия и нерасположения и передать вновь заведование цензурой газет финляндцам. Тогда исчезнет всякое подозрение о постороннем влиянии». Не забыл составитель записки и того обстоятельства, что генерал-губернаторы обыкновенно не знали местных языков, следовательно, находились в зависимости «от впечатлений и толкований других лиц».

Вопль против цензурных тисков никого не разжалобил, хотя он раздавался не только в Финляндии, но и в России. Чтобы уяснить себе непоколебимость цензурного режима графа Берга, надо знать, как смотрели на дело в Петербурге.

Вопрос о «свободе слова» был там, как и в Финляндии, самым острым и жгучим в конце пятидесятых годов. Право свободы речи было заветной мечтой не одних финляндцев, но и передовых людей России. И. С. Аксаков в «Парусе» (1858, № 1) взывал: «Когда же, Боже мой, можно будет, согласно с требованиями совести, не хитрить, не выдумывать иносказательных образов, а говорить свое мнение прямо и просто, во всеуслышание? Разве не выгоднее для правительства знать искреннее мнение каждого и его отношение к себе? Гласность лучше всякой полиции». Герцен из Лондона обратился к Александру II с горячим воззванием: «Государь! Дайте свободу русскому слову. Уму нашему тесно, мысль наша отравляет нашу грудь от недостатка простора, она стонет в цензурных колодках. Дайте нам вольную речь. Нам есть что сказать миру и своим... Мы хотим вещей, в справедливости которых вы также мало сомневаетесь, как и все». Но от прежнего, Николаевского времени, были усвоены приемы воздействия и руководства. Статья 12 унаследованного цензурного устава воспрещала «всякие рассуждения о потребностях и средствах улучшения какой-либо отрасли государственного хозяйства и вообще обо всех мерах, относящихся к кругу действий правительства». Император Александр II как будто до некоторой степени был сторонником освобождения печати, но в этой области его инициатива отсутствовала. Стихи К. Аксакова:

«Любовь и истина надежней всяких уз;

Ты возвратишь, о царь, земле свободу слова».

— были в руках Государя, но не послужили для него источником каких-либо начинаний. Цензурная машина старательно работала по-старому, «свободное» слово приходило в Россию только «с того берега», т. е. от Герцена, из его вольной типографии. Печать и правительство в России, к сожалению, расходились во взглядах: первая после крымских неудач требовала коренного изменения бюрократического строя, новое правительство признавало достаточным частные реформы и притом не считало нужным торопиться с ними. Отсюда та рознь, которая наблюдалась между главными сотрудниками Государя и классом журналистов, отсюда и безрезультатность хлопот об освобождении печати от цензорской опеки. Эта рознь привела к тому, что русская печать сгруппировалась под общим знаменем отрицания и упорного недоверия к правительству.

За облегчение печати в России первый подал голос П. А. Валуев, будущий министр внутренних дел, указавший на общее «пренебрежение и нелюбовь к мысли, движущейся без особого на то приказания». Преобразование цензуры являлось насущной потребностью; «каждый министр выражал на это полное сочувствие, но просил только изъять свое ведомство».

Министр юстиции граф Панин и др. внушили Государю, что все революции бывают от литературы и, хотя он видел необходимость цензурной реформы, но был очень далек от мысли о полной свободе слова.

Зная это, становятся понятным заявления русских писателей, что Александр II не оправдал надежд, которые Россия имела при его воцарении. Его подданные, конечно, желали, чтобы новое десятилетие носило имя «Александра», но при этом не могли не выражать сожаления, что та же рука, которая подписала освобождение крестьян, подписывала и повеления против свободы речи... Благонамеренные русские хотели видеть старое и гнилое вырванным с корнем, а новое пустившим надежные ростки. В этом желании сходились и русские, и финляндцы.

Тягость цензурного надзора, который всегда поручался высшему русскому представителю в Финляндии, несомненно, содействовала его личной непопулярности, порождая в то же время глубокое нерасположение к России.

Местная печать стойко вела тяжелую борьбу с берговской цензурой. В «Helsingfors Tidningar» редактору Топелиусу нередко приходилось писать аллегорические стихотворения вместо передовых статей. Из старых периодических изданий, испытавших на себе гнет цензурного порядка, пал в 1855 году «Morgonbladet», оживленный и остроумный характер которому сообщал его последний редактор Авг. Шауман. Но в том же году возникла газета «Wiborg», которая в течение 6 лет, под редакцией Карла Квиста, энергично пропагандировала либеральные реформы. «Wiborg» была первая частная газета в Финляндии, выходившая три раза в неделю (1859 г.). Вскоре (1860 г.) и ветераны публицистики «Helsingfors Tidningar» и «Abo Underrättelser» последовали этому примеру и участили свои выходы.

Если с одной стороны характерно, что свобода печати была столь стеснена именно в такое время, когда проявлялись новые идеи и новые стремления, то с другой также замечательно, что число публицистов в крае за это время постоянно увеличивалось. Много способных молодых людей посвятили себя работе в области мысли и слова, и появлялись новые газеты, не смотря на противодействия и интриги со стороны графа Берга. В 1860 году основана «Från nära och fjärran», а в следующем году, по инициативе Фр. Сигнеуса, стала издаваться на шведском языке народная газета «Друг народа» («Folkvännen»), под редакцией магистра В. Эберга.

Несомненно, что непопулярность графа Берга многим обязана его недоверию и нерасположению к свободному слову. Между тем, также несомненно, что его цензурные меры вызвались хорошими побуждениями и желанием добра Финляндии. Если он унимал печать края, то в такой же мере он воспрещал русской печати касаться финляндских дел.

И. В. Снелльман, публицистическая деятельность которого нередко подвергалась мелочной придирчивости Берга, жаловался однажды на то, что цензура в Финляндии строже, чем в Петербурге. на это граф ответил: «Мой друг, это происходит оттого, что цензура в Петербурге очень плоха, а в Финляндии она превосходна».

Негодование финляндских издателей выражалось в стокгольмских газетных статьях, которые потом вышли брошюрками под общим названием «Finska Förhållanden». Злобные отзывы в них о Берге не всегда справедливы, но приходится признать, что граф до того странно относился к публицистам, что они могли изображать его только в самых мрачных красках.

Полагали, что корреспонденции в скандинавских газетах, представлявшие и Финляндию, и Берга в непривлекательном виде, исходили из университетского кружка «de blodlöse» (бескровных). Но член этого кружка известный А. Норденшельд опровергал это предположение, заявляя, что нельзя обвинять весь кружок в писании этих писем, которые в большинстве случаев сочинялись лицами, близко стоявшими к кружку молодых людей, а еще чаще извлекались просто из частной корреспонденции, адресованной Эм. ф.-Квантену, жившему в Швеции, где он, не стесняясь, рисовал многое, под воздействием своего раздраженного сердца и свободной фантазии.

Помимо длинного ряда указанных больших дел, граф Берг принял участие в проведении множества разнообразных, но меньшей важности дел. Так как в крае все более и более ощущалась потребность в оборотном капитале, для улучшения земледелия, то он предложил (14-26 июня 1856 года) одному из сенаторов предпринять поездку в Эстляндию и Лифляндию, с целью ознакомиться с местными кредитными учреждениями, после чего (25 мая 1859 г.) издано было Высочайшее объявление относительно условий и общих основ для ипотических обществ в Финляндии.

Граф Берг много способствовал постройке церквей. Сам он был немецкий лютеранин, его жена — итальянка-католичка; кроме того, он не мог, конечно, быть равнодушным к интересам господствующей религии Империи. Освящение католического костёла в Гельсингфорсе состоялось в 1860 году. Для новой православной церкви он указал прекрасное место на Скатудене; а составлением для неё плана занялся известный архитектор Горностаев. Берг был также заинтересован постройкой в Гельсингфорсе немецкой церкви.

Дело о новом разделении Финляндии на 10 губерний возбуждено было тем же неутомимым графом: оно рассматривалось сперва в сенате, а затем поступило в комитет финляндских дел, где, в виду требуемых значительных расходов, постановлено было не испрашивать на это Высочайшего утверждения, но чтобы сенат впоследствии, соображаясь с обстоятельствами, вошел с новым представлением.

Прибавим кстати, что несколько ранее для гербов финляндских губерний, составлены были, по поручению графа Армфельта, рисунки управляющим гербовым отделением по ведомству министерства императорского двора Кене. Эти гербы были представлены Государю Императору и 10 — 22 июня 1859 года состоялось Высочайшее их одобрение.

По Высочайшей резолюции (13 — 25 декабря 1858 г.) состоялось основание на Аланде города Мариегамна. В 1860 году учреждено было общество трезвости. В сентябре того же года создалась экспедиция земледелия при сенате и т. д.

Время управления графа Берга отличалось кипучей деятельностью: «всюду замечалось движение, всюду видны следы просыпавшейся жизни».

В конце 1856 года сенат рассматривал вопросы: 1) об изменении постановлений по винокурению и 2) об увеличении сбора с гербовой бумаги. Некоторые сенаторы при этом заявили, что упорядочение в означенные дела в состоянии внести только земские чины, а потому возбудили вопрос об их созыве. Сенатор Клас Норденгейм намекнул даже, что закон 1842 года о гербовом сборе издан неправильно, т. е. не в порядке, установленном основными законами, так как в нем речь идет о самообложении, т. е. о вопросе, относящемся к сеймовому законодательству. «По моему мнению, — писал недовольный этим граф Берг министру статс-секретарю, — все это дело задумано членами комиссий, разрабатывавших проекты лишь с целью поставить в сенате на очередь вопрос о сейме. Университет (речью Фр. Л. Шаумана) до такой степени настроил умы в пользу ходатайства о сейме, что в Гельсингфорсе это желание получило характер мании, чего отнюдь нельзя сказать о других местностях края. «По-видимому, — добавляет граф Берг, — в стране образуется партия, желающая закрыть некоторые источники казенных доходов, дабы затем воспользоваться финансовым затруднением, как доводом в пользу неизбежности созыва сейма».

Граф Берг вполне правильно понял и верно оценил те приемы и пути, которыми финляндцы задумали добиться созыва земских чинов. — Мысль о сейме все более и более стала занимать умы деятелей того времени. Общественное мнение, видимо, повлияло и на Берга. При свидании Берга с Армфельтом и обмене мнений по очередным вопросам, оба они пришли к заключению, что улучшить дело без созыва земских чинов невозможно.

В 1859 году Берг, находясь в Петербурге, стал ходатайствовать о разрешении приступить к приготовительным работам по сейму. Но предварительно вопрос обсуждался (в гостинице «Демут») в частном совещании, на котором кроме Берга и Армфельта присутствовали: Шернваль-Валлен, Лангеншельд, ав-Брунёр и Антель. По выслушании мнения присутствующих, граф Берг решил доложить Государю, что в Финляндии имеются законы, которые не могут быть изменены «без содействия земских чинов». «Не считая себя вправе ходатайствовать... о созыве сих чинов, я беру на себя смелость всеподданнейше доложить Вашему Величеству, что в настоящее время созвание сейма невозможно по той причине, что для сего не предпринято никаких приготовлений. Все, что пока возможно предпринять... заключается в исходатайствовании соизволения Вашего Величества на представление Вам перечня узаконений, требующих при своем издании или пересмотре содействия земских чинов». Для этого граф Берг просил позволения учредить соответствующие комиссии.

27 апреля (9 мая) 1859 года министр статс-секретарь сообщил графу Бергу: «Государь Император, приняв во внимание всеподданнейшее представление вашего сиятельства о том, что некоторые дела по законодательной и финансовой части, а равно касающиеся духовного и материального развития в Финляндии не могут, по действующим в Великом Княжестве основным законам, получать административным путем такого окончательного разрешения, которое удовлетворяло бы потребностям края и соответствовало бы всемилостивейшим и отеческим видам Его Императорского Величества, милостивейше повелеть соизволил вашему сиятельству и финляндскому сенату, по тщательном обсуждении этого предмета, всеподданнейше представить Его Императорскому Величеству показание о всех подобных вопросах, в настоящее время могущих заслуживать Высочайшего Его Величества внимания. Сию монаршую волю покорнейше прошу ваше сиятельство сообщить финляндскому сенату к сведению и распоряжению».

Приведенное сообщение очень осчастливило сенат, и на следующий день весь город знал уже эту новость, писал граф Берг Армфельту; «но чтобы предупредить преувеличение значения этого распоряжения, я приказал губернаторам и цензорам не допускать статей и обсуждений по этому поводу в газетах».

Сенат принялся за составление порученного ему перечня дел, требующих для своего решения содействия земских чинов.

Пока сенат занимался перечнем, созрел план той выборной (январской) комиссии, которой предстояло высказаться по делу.

О происхождении идеи этой комиссии, которая получила, историческое значение, граф Армфельт рассказывает в своей французской записке (оглашенной Т. Рейном) следующее: «три или четыре года спустя» после речи профессора Шаумана, барон Лангеншельд совершил поездку по Финляндии, с целью установления общего недовольства населения. «Представителей правительства обвиняли в утаивании от Государя назревшей потребности созвания сейма». Результаты поездки Лангеншельда были доложены Государю графом Армфельтом, так как граф Берг уклонился от вмешательства в это дело. Лангеншельд был принят Государем, удостоившим его «откровенной» беседы, из которой выяснилась совершенная невозможность Его Величеству в данный момент идти навстречу желаниям финляндцев. «Я вполне понимаю Государя, — сказал после этого Лангеншельд графу Армфельту, — но решительно не знаю, как заставить наших соотечественников понять это». Затем состоялось частное совещание (Армфельта, Шернваль-Валлена и Брунёра), на котором Лангеншельд предложил прибегнуть к созыву комиссии. Предложение было принято членами совещания, кроме графа Армфельта, и доклад о сем повергнут на благовоззрение Монарха. Государь одобрил проект и повелел посвятить в дело графа Берга, «который до того момента ничего не знал о задуманном мероприятии».

«Что, ради всего святого, вы сделали!» — воскликнул изумленный Берг, но затем успокоился и уступил увещаниям Лангеншельда. Таким образом, ответственность за дальнейшее падала исключительно на финляндских советников Монарха. Для обсуждения дела, в виду того, что созвание сейма признавалось невозможным, во дворец были приглашены: князь Горчаков, граф Блудов, Берг. Армфельт, Шернваль-Валлен и члены комиссии по финляндским делам, в числе коих находился тогда барон Рокасовский. На совещании князь Горчаков и барон Рокасовский находили, что учреждение выборной комиссии не удовлетворит общества, причем первый даже настаивал на немедленном созыве сейма. «Государь повторил свое решение не созывать теперь земских чинов».

По отзыву самого Лангеншельда, один из присутствующих русских государственных людей, кажется Горчаков, заметил, что эта мера может представиться финляндцам государственным переворотом. Тогда Император обратился к финнам с вопросом: «могу я ошибиться» (я ошибаюсь?); на это Лангеншельд ответил уверением, что «этого не может случиться», и свое уверение закрепил «самой дорогой клятвой», — как он сам писал впоследствии. По словам Снелльмана, он будто бы сказал, что манифест будет принят финскими подданными его Величества с восторгом и горячей благодарностью.

Финляндский писатель находит, что представления Лангеншельда о начатом им деле оказались прежде всего недостаточными и во всяком случае и не строго конституционными. Другие его действия также свидетельствуют об этом. Он, например, допускал, что государственный заем можно делать без согласия земских чинов. Вообще необходимо отметить, что в те времена конституционные точки зрения и вопросы по основным законам были малоизвестны даже главным местным деятелям. По свидетельству Снелльмана, очень немногие читали основные законы: большинство же никогда не видело их, да и надобности никто не встречал в изучении их за истекшие 50 лет. «Конечно некрасиво предполагать, что, например, сенатор ав-Брунёр, хотя и сдавший экзамен юрист, не обладал достаточным знанием по сему предмету. Но тогда времена были такие, что, например, официально объявленный курс лекций государствоведения наверно был бы запрещен. Профессор Пальмён в изданном своем в 1859 году «руководстве» не рисковал говорить об основных законах страны.

Тем временем работа сената продолжалась. Число дел, по которым требовалось содействия сейма, было, разумеется, весьма значительно, и распределение их на важные и менее важные оказалось довольно трудным. Лишь в начале 1861 года, сенат представил Государю свой всеподданнейший доклад.

13 апреля 1861 года граф Берг привез с собой из Петербурга манифест от 10 апреля (29 марта), в котором значилось: «Мы имели случай неоднократно убедиться в необходимости многих законодательных мер, от которых существенно зависит преуспеяние края как в нравственном, так и в материальном развитии, но которые по основным законам Великого Княжества не могли быть приняты без содействия государственных чинов, и, таким образом, некоторые дела с самого присоединения Финляндии к Империи оставались в прежнем положении.

«Хотя созвание государственных чинов тотчас же по приуготовлении этих дел более всего согласовалось бы со всегдашним Нашим сердечным желанием блага верноподданным финляндцам, однако другие более важные государственные интересы не позволяют Нам в настоящее время воспользоваться сим правом, основными законами Финляндии Нам предоставленным.

Но дабы все, что может быть совершено для блага Финляндии, не было долее отсрочиваемо, Мы соизволяем на составление особой комиссии из лиц, пользующихся доверием своих сограждан и выбранных от четырех сословий Финляндии, предоставляя им рассмотреть предложенные по повелению Нашему проекты постановлений по важнейшим из помянутых дел и выразить свое мнение о том, каким образом дела эти могут быть устроены соответственно потребностям края впредь до того времени, когда Мы признаем возможным созвать государственные чины и когда дела эти могут получить окончательное разрешение и утверждение». Главнейшая часть (§ 7) сего манифеста гласила: «по истребовании отзывов сената и генерал-губернатора Великого Княжества на поступившие к Нам таким образом представления, Мы, для приведения их в действие до первого сейма, предоставляем Себе всемилостивейше утвердит те мнения комиссии, которые, по Нашему усмотрению, действительно будут соответствовать истинным потребностям края и содействовать его благосостоянию».

Вслед за манифестом последовал рескрипт на имя председателя выборной январской комиссии, сенатора Себастиана Грипенберга (от 12 — 24 апр. 1861 г.). В рескрипте говорилось:

«…при этом Мы имели целью узнать достоверно чрез помянутых выборных лиц, что собственно требуется для преуспеяния нравственного развития и материального благосостояния Великого Княжества и какие меры, при содействии ли государственных чинов, или административным путем, могут быть приняты в отношении этого столь близкого сердцу Нашему предмета, а потому Высочайшая Наша воля состоит в том, чтобы члены комиссии во всех помянутого рода делах, им предложенных, свободно и откровенно выразили свои мнения о нуждах края и указали на способы к их удовлетворению, и чтобы в вопросах, которые могут быть разрешены только указанным коренными законами путем, комиссия представила собственно проекты предложений, долженствующих в свое время подвергнуться рассмотрению государственных сословий. Для большей известности действий комиссии, Мы разрешаем, чтобы протоколы её заседаний были печатаемы и публикуемы. При сем вполне полагаясь на патриотический образ мыслей и верноподданническую преданность членов комиссии, Мы всемилостивейше поручаем вам удостоверить каждого из них, что благородные, справедливые и законные мнения всегда найдут в Нас покровителя и защитника».

После сообщения (12 — 24 апреля 1861 г.) С. Грипенбергу о комиссии выборных, в сенате состоялось заседание, на котором участвовал гр. Берг и все сенаторы. О том, как происходило это заседание, мы узнаем из письма С. X. Антеля, который сообщал гр. Армфельту: Граф Берг прочитал манифест, после сего вице-председатель хозяйственного департамента И. М. Норденстам благодарил и сказал: «Это самый дорогой документ, дарованный нашей стране её Монархом, и страна останется благодарной за него. Многие лета Императору!» Граф Берг прибавил, что Император столь же горячо и с такой же любовью относится к Финляндии, как любой из присутствующих сенаторов, после чего Норденстам предложил подать благодарственный адрес по поводу манифеста. На этом заседание окончилось и все разошлись, но, — прибавляет Антель, — большинство, в том числе и я, тогда еще не вполне усвоили себе содержание манифеста. Граф Берг подал, для приложения к протоколу заседания, особую записку, касавшуюся тех вопросов, которые по его мнению (из числа 52) были наиболее существенны и подлежали прежде всего обсуждению.

4 мая (н. ст.) 1861 года сенат составил обширный протокол, с перечнем всех предметов, кои должны были подлежать рассмотрению выборной комиссии. Во время обсуждения вопроса в сенате, прокурор Карл Эдвард Гадд, «один из проницательнейших финских юристов, с твердым характером», резко обратился к большинству сената и решился опротестовать Высочайшее повеление о выборной комиссии. В данном случае он, несомненно, вышел из рамок своей компетенции, так как в Финляндии не существовало закона, лишавшего Монарха права созывать любые комиссии для обсуждения нужд края. Единогласия в воззрении на манифест о выборной комиссии не было достигнуто. Меньшинство сената, которое состояло из Кронстедта, Тернквиста, Федерлея, Фуругельма и Мунка — подало особое мнение. Они усмотрели (и по нашему мнению совершенно неправильно), что манифест 10 апреля придавал выборной комиссии значение, равное сейму. В виду этого и чтобы устранить всякое недоразумение, которое, по их мнению, удручающим образом повлияет на настроение жителей Финляндии, и через то благонамеренные предначертания Его Императорского Величества могут не достигнуть своей цели, (они всеподданнейше повергали на Высочайшее усмотрение, не будет ли Государем признано возможным объявить, что выборная комиссия из четырех сословий должна только заняться приготовлением законопроектов к предстоящему сейму.

Чтобы понять эти опасения меньшинства сената, необходима историческая справка. Финляндцы заподозрили своих петербургских деятелей в стремлении восстановить идею Густава III. Этот король желал в одно время, вместо риксдагов в полном их составе, созывать только так называемую комиссию риксдага (utskotts riksdagar или сокращенный сейм), каковая комиссия иногда созывалась в царствование Густава Адольфа. Эта комиссия в Швеции имела свой специально-определенный состав. Задача комиссии состояла в том, чтобы совещаться с королем лишь о тех предметах, которые будут предложены. Этим способом имелось тогда в виду изменить представительство в Швеции. Финляндцы предполагали, что в Петербурге также имели тайное желание, вместо созыва сейма, отделаться выборной комиссией, напоминавшей сокращенный сейм Густава III.

Этими опасениями объясняется просьба сената и его оговорка во всеподданнейшем представлении от 4 мая (н. ст.) 1861 года, которая гласила: «Сенат полагает, что действие депутатов должно ограничиваться подачей всеподданнейшего мнения своего, о том, на каких основаниях и в каком направлении изменение существующих постановлений или новые положения и распоряжения могут быть необходимы и полезны, дальнейшие же меры к решению вопросов, или административным порядком или же действием государственных чинов, зависеть будут от благоусмотрения Вашего Величества, по выслушанию заключения депутатов». На представлении сената рукой Государя надписано: «Внести в комитет».

Манифест о выборной комиссии подействовал на общественное мнение, как зажигательная искра (Шюбергсон), хотя публично в Финляндии вопрос о нем не обсуждался. Зато высказались в Швеции, где держались того мнения, что манифест «отменил действовавшие в крае основные законы», и что тем произведен государственный переворот.

Тревогу финляндцев трудно понять и объяснить, в виду совершенно ясного и определенного смысла как манифеста, так и рескрипта на имя сенатора Грипенберга. Их тревога деланная, их объяснения искусственные и неубедительные. Манифест этот возбудил тягостные чувства разочарования и опасения, потому, — пишут они, — что подобная комиссия из 12 представителей от каждого сословия, как не предусмотренная основным законом форма народного представительства, вовсе не могла иметь тех правомочий, которые принадлежат земским чинам, а между тем, на основании заключений и проектов этой комиссии предполагалось издать общие законы, хотя и было оговорено, что эти законы должны были возыметь силу лишь до следующего сейма; таким порядком все-таки обходились права сословий.

По мере того, как содержание манифеста становилось известным сначала в Гельсингфорсе, а потом в стране, всюду стали проявляться чувства обманутых надежд и досады на тех советников Монарха, которые предложили такое серьезное отступление от основных законов.

Опубликование манифеста в официальном издании сопровождалось пояснением, — которое, во всяком случае, не рекомендует твердости правительства, — что Монарх, побуждаемый благородством своего сердца и своим великодушным и просвещенным чувствам, недавно призывал к себе в Петербург председателя и одного члена государственного совета, генерал-губернатора Финляндии, министра статс-секретаря и членов комитета по финляндским делам и находившегося в то время в Петербурге начальника финансовой экспедиции сената, и этим лицам прочитал проект объявленного ныне манифеста и, узнав всеподданнейшие мнения приглашенных, издал его. Очевидно, что петербургские советники Государя растерялись и прибегали к приемам, которыми хотели оправдаться и расположить в свою пользу общественное мнение. Их робостью пользовались гельсингфорсские деятели либерального лагеря и перешли в наступление.

Граф Армфельт, получавший обильную корреспонденцию из края, знал, конечно, о первых же ростках оппозиции, а потому поспешил с некоторыми объяснениями в письме (от 27 апреля н. ст. 1862) к сенатору Кронстедту. Армфельт писал: «Через курьера, который сегодня должен прибыть в Гельсингфорс, вся страна узнает, заслужил ли Его Величество те подозрения, которыми в настоящую минуту Его окружают. Еще до получения вашего коллективного письма, Государь приказал мне написать рескрипт Грипенбергу... Говоря с Грипенбергом, Государь сказал ему: «Существуют разные мнения о манифесте: пять членов, по-видимому, опасаются, что § 7 неправильно будет понят в стране. Я устно передам вам Мои воззрения и планы, которые Я вам потом сообщу письменно, и которые Я только что подписал для того, чтобы вы могли успокоить всех, кто еще сомневается».

Но ничто уже не помогало и не могло помочь потому, что движущей пружиной оппозиции были иные соображения и ею преследовались весьма определенные цели, которые сквозят в следующих строках воспоминания Авг. Шаумана. «Если бы этот манифест был принят спокойно и безучастно, — писал этот публицист, — то тем самым Финляндия навсегда отказалась бы от своих политических прав». Решено было возбудить общество к протесту. С этой целью устроены были тайные сходки в Гельсингфорсе. Группа лиц, состоявшая из публицистов, молодых политиков и университетских деятелей, разочарованных в своих конституционных и сеймовых ожиданиях, собралась у известного коммерсанта Генриха Боргстрёма. Постановлено были подать Монарху адрес, подписанный гражданами всего края, с изложением опасения, которое возбудил манифест, буквальное содержание коего нарушает святость основных законов Финляндии. Чтобы добыть подписи, во все концы разослали гонцов, которым надлежало разъяснить настроение, коим охвачен был главный город и уговорить патриотически независимых граждан возможно скорее явиться в Гельсингфорс, для содействия попытки оградить политическую будущность отечества.

В то же время старались воздействовать на статс-секретариатские сферы. Известный финляндский юрист того времени У. Г. ф. Вунсдорф дал знать о тяжелом настроении Армфельту, с которым находился в переписке как с другом юности.

Адрес граждан Гельсингфорса был наскоро проектирован и переведен на французский язык. В проекте значилось: «Высочайший манифест возбудил беспокойство во всем крае в виду того, что финский народ любит и чтит свои основные законы, как паи святейшее наследие прошедших поколений... А потому, для успокоения умов, желательно получить Высочайшее уверение в том, что если признано будет необходимым учредить комиссию, то деятельность её по отношению к законодательным вопросам, подлежащим обсуждению земских чинов, ограничится лишь подготовлением таких вопросов для предстоящего сейма». Имелось уже до двухсот подписей, но вдруг разнесся слух, что случилось нечто такое, что делало адрес ненужным.

22 апреля 1861 года произошло необыкновенное движение в Гельсингфорсе. Сенатор Антель, в письме к гр. Армфельту, рассказывает, что собралась народная толпа от 400 до 500 человек в Эспланаде и, распевая «Бьернеборгский марш», отправилась к дому, где жил прокурор Гадд. Там она пропела «Vårtland» и финскую песню, а затем прокричала «ура» и «да здравствуют основные законы страны». Прокурор благодарил за пение. Антель и другие члены правительства писали, что демонстрантами были лицеисты, школьники, ремесленные ученики и студенты, но по гельсингфорсским частным рассказам выходило, что и пожилые люди, занимающие почетное общественное положение, также принимали участие в демонстрации.

Первое бурное волнение утихло. Но его мертвая зыбь не скоро еще улеглась. «Пробужденное в народе политическое сознание, говорит современник, уже больше не засыпало». Граф Берг довольно спокойно отнесся к движению в Гельсингфорсе. Граф Армфельт уговаривал его вовсе не отсылать в Петербург протокола сената (от 4 мая). Граф Берг на это не согласился; но с своей стороны, по настоянию Лангеншельда, предложил Армфельту вернуть дело с объяснением, что выборная комиссия будет иметь лишь совещательный характер. Берг, сообщая Армфельту о демонстрации 22 апреля, прибавляет, что она имела более глубокую цель, чем того можно было ожидать. «Бьернеборгский марш» ни что иное, как финляндская марсельеза. Всю вину движения генерал-губернатор сваливал на студентов и вице-канцлера университета, барона И. Г. Мунка, который допустил проявление духа порицания среди студентов. Вопрос о демонстрации, — пояснил в свою очередь Мунк в письме к Армфельту, — действительно возник среди студентов, но большинство из них было против неё, почему никоим образом нельзя обвинять студентов, как корпорацию. Тем не менее, гр. Армфельт указал У. Р. Мунку (в письме от 15 — 27 апреля), что манифестация в Гельсингфорсе неуместна, и что «надо быть слепым или просто недоброжелательным, чтобы усомниться в благожелательности и высокой гуманности побуждений возлюбленнейшего Нашего Монарха»...

Шернваль-Валлен, которого, по его собственным словам, также осыпали сообщениями из Гельсингфорса, выражает в письме к Лангеншельду свое удивление, что поступок, который заслуживал бы благодарности, награжден противоположным образом. «Когда намерения чисты, — продолжает он, — смело можно прокладывать дорогу вперед. Время и опыт устыдят недоверчивых» (вероятно, здесь намекалось на графа Берга). «И», — прибавляет он, ласково утешая Лангеншельда, — «мы все одинаково виноваты или невиновны. Не следует уступать давлению улицы».

Но особый интерес представляют письма (на французском языке) барона Эмиля Шернваля-Валлена к своему другу — директору банка, с. с. камер-юнкеру барону Августу Маннергейму. Они проливают обильный свет на историю выборной январской комиссии. В письме от 8 (20) апреля 1861 года говорится: «Инициатива издания манифеста принадлежит исключительно Его Величеству, который желал доказать стране свою добрую волю и успокоить население относительно опасения отмены его конституции. Большее значение имел бы, без сомнения, сейм, но политические причины, которые не могут быть оцениваемы у нас, где местный кругозор не простирается дальше границ края, требовали и требуют особого внимания. Разрешение сейма прозвучало бы по всей Империи и вызвало бы зависть и требования, сдержать которые довольно трудно.

«В данное время, когда исходной точкой являлось предположение, что невозможен созыв сейма, — что оставалось делать для успокоения страны? Созыв собрания из выборных четырех сословий, — чтоб дать ему возможность выработать законопроекты и представить их на утверждение Государя, — надо было принять за обращение к нации, которую желали пригласить участвовать в законодательстве по принадлежащему ей праву.

«Но собрание это не есть сейм. И Император обещал созвать его, когда это возможно будет сделать. Если не желают верить его слову, — то этому мы помочь не можем, — но это было бы грустно и печально. В худшем случае это собрание может работать в кильватере, но страна должна признать, что в намерения Монарха всегда входило уважение к конституционным формам и желание успокоить страну торжественным обещанием созвать сейм, когда он в состоянии будет это сделать.

«Я готов перед государственным судом защищаться против могущих возникнуть обвинений относительно того, что манифест заключает в себе что-либо противозаконное или нарушает чье-либо право. Он открыт, правдив и лоялен, и те, которые в нем хотят видеть ловушку, сильно ошибаются. Граф Берг ни к чему здесь не причастен; Грипенберг — человек минуты, который пользуется доверием края и потому именно назначен, чтоб поняли честные намерения правительства. Уверяю тебя честью, что манифест беспорочен и явился без всякой задней мысли. Может быть он слишком сжато изложин и может казаться двусмысленным для тех, которые подозревают всех и все. Но исполнение его убедит их, что они ошиблись.

«Прошу тебя, прочти это письмо А(минову), а впрочем кому угодно».

Через два дня (т. е. 11 апреля) Шернваль продолжал пояснять своему приятелю. «Даю честное слово, что наша цель никогда не была та, какую вы предполагаете. Вы ее толковали в дурном смысле, и я теперь понимаю, что подозрение могло возникнуть; но это толкование заключает в себе недоверие к Государю и его советникам, а вместе с тем и предположение, что доверенные люди нации суть подлецы. Но возможно ли допускать что-либо подобное, не презирая всю нацию! Сознаюсь, я о ней лучшего мнения, и мы никогда не допускали мысли, чтоб выборные могли быть изменниками».

«Мы держали дело в таком секрете, что граф Берг узнал об этом только от самого Государя, когда Его Величество прочел ему проект манифеста, ибо мы очень опасались, что он испортит нам все дело. Когда князь Горчаков высказал опасения, что это может быть понято в Финляндии и за границей, как государственный переворот, — то это он сказал прежде, чем он хорошенько прочел манифест; он переменил мнение после внимательного прочтения его, — мы сердились на него и говорили между собой, что по этому можно узнать старого дипломата, который объяснял все в худшем виде, и сам Блудов постоянно повторял, что собрание будет иметь лишь совещательную власть. Со временем ты узнаешь подробнее о происхождении этого документа и поймешь, с какими затруднениями сопряжено было его проведение. Между нами будь сказано, его первым источником был Альфонс (единоутробный брат Шернваля). Брунёр подхватил план; этот честный и здравомыслящий человек, и он же выработал его после того, как Его Величество сам изъявил свою волю сделать что-нибудь приятное и успокоительное для Великого Княжества.

Адрес сената, — продолжает Шернваль-Валлен (12 — 24 апреля), — довольно приличен, хотя не было причин для его появления. Торжественные и величественные формы, какие принимает это дело, доказывают две вещи: подозрение и недостаточное доверие к тому, что в нации выше всего должно уважать: её собственное благонравие, а далее панику, происшедшую от давления улицы, потому что до сих пор еще не могу допустить, дабы эти господа находили, что основные законы в опасности».

Члены правительства приняли меры к тому, чтобы разными путями рассеять недоверие к учрежденной выборной комиссии. Товарищ министра статс-секретаря, барон Шернваль-Валлен, разъезжал по краю летом (1861 г.), вместе с экспедиционным секретарем Пальмротом, якобы с целью собрать сведения о неурожае, но в действительности, для исследования истинного настроения населения и способов его успокоения. С таким же поручением посещал другие места Финляндии сенатор Грипенберг, который в экстренном и многочисленном собрании финляндского экономического общества в Або публично поднял политический вопрос, найдя при этом нужным заявить, что «сейм в наших собственных руках». Однако все зависит, — прибавил он, — «от комиссии, которая соберется в январе; если только эта комиссия отнесется с доверием к добрым намерениям Монарха, то можно с уверенностью дождаться сейма через два — три года, в противном случае возникнет недоверие вместо полной надежды, и тогда, конечно, сейм надолго будет отложен. У разъезжавших по краю Шернваля и Грипенберга, как увидим, была еще одна и не менее важная миссия.

Крупный деятель того времени И. В. Снелльман также старался внушить доверие к выборной комиссии и, будучи человеком последовательным, не только сам не явился на сходку к Боргстрёму, но отговаривал и других от участия в ней. Но этим он не ограничился. В «Litteraturbladet» за 1862 год он выступил с обширной защитительной статьей, которой оправдывал распоряжение правительства. «Высочайший рескрипт от 24 апреля 1861 года, — писал он, — для каждого, кто в словах не читает более, чем они говорят, устраняет всякое сомнение по поводу вопроса о том, что созыв комиссии якобы угрожает созыву сейма. Сказано, что депутаты по тем делам, которые требуют участия обеих государственных властей, только «представляют проекты предложений, которые в свое время должны быть переданы сейму». Стало быть, и речи не может быть об административных постановлениях, которые переустраивали бы дела, уже устроенные при участии сейма. Рескрипт вложил сейм в собственные руки финского народа. Мы твердо убеждены, что этот документ никогда не появился бы на свет, если бы он не был основан на решении созвать сейм... Почти что забавно, но в действительности так. В рескрипте определенно говорится, что депутаты будут представлять проекты сеймовых предложений. Правительство, таким образом, говорит: выбирайте депутатов, зарядите их проектами того, что должно быть предложено сейму».

В другом месте своих воспоминаний Снелльман добавил: и неопровержимо то, что деятельность выборных комиссий комитета, какой она стала, принесла огромную пользу, потому что сеймовые вопросы стали известны и подверглись обсуждению.

Не сидел, сложа руки, наконец, и главный виновник брожения по поводу созыва выборной комиссии, барон Лангеншельд. В официальной газете — «Finlands Allmänna Tidning» — он напечатал объяснение о цели манифеста, указывая, что Монарх желал только узнать мнение доверенных лиц о мерах, которые и при нынешних обстоятельствах можно было бы принять. Его статья осталась незамеченной.

Поднятое в Финляндии движение легло всей своей тяжестью на Лангеншельда. Он охотно брал на себя всю вину и готов был перенести всякое взыскание. Он надеялся, что современники оценят, по крайней мере, его честность, но он ошибся. Его клеймили изменником! На него нападали в печати, как в Швеции, так и дома. У Лангеншельда было много завистников и врагов в сенате, которые воспользовались общественным недоверием к нему. Лангеншельд мучился и бросался от одного плана к другому, желая поправить дело. Угнетенный горем, он стал, наконец, предлагать графу Армфельту явно несообразные и невыполнимые проекты. Вся история столь удручающим образом подействовала на него, что ускорила его кончину.

Историк этого периода указывает, что путаница по выборной комиссии произошла не только по вине Лангеншельда, но также и вследствие смутного понимания большинством финляндцев «сущности основных законов страны». Никто не уяснил себе, в какой мере акт соединения и безопасности 1789 года изменил прежние постановления и особенно организацию риксдагов.

Чтобы успокоить общество, ближайшие советники Монарха, упросили его издать пояснение к апрельскому манифесту о выборной комиссии. 23 августа 1861 года состоялось Высочайшее объявление, в котором говорилось: «Мы признали за благо всемилостивейше дозволить показанные в протоколе сената в пятидесяти двух отдельных пунктах вопросы передать, чрез надлежащее начальство, на обсуждение поименованных депутатов, с тем, чтобы, согласно с представлением сената и генерал-губернатора, действия депутатов ограничивались подачей всеподданнейшего отзыва о том, на каких основаниях и в каком направлении изменения существующих постановлений или новые положения и распоряжения, по мнению их, могут быть для пользы края необходимы, Дальнейшие же меры к решению вопросов, по роду дел, административным ли порядком или содействием государственных чинов, будут зависеть от Нашего благоусмотрения по докладе заключения депутатов».

IV. Настроение общества и удаление графа Берга

Осенью 1855 года в Гельсингфорсе разыгралась так называемая тёлёская история (Tölöaffåren), Молодежь (в числе 28 чел.) устроила в загородном ресторане (Тёлё) товарищеский завтрак с обильным возлиянием и невоздержанными речами. Первый оратор старался пародировать английские банкетные речи и особенно произнесенную лордом Пальмерстоном о занятии балтийских крепостей; шутка закончилась здравицей за королеву Викторию и союзников его величества великого султана Абдул-Медшидза (Abdul med skeden); здравицу приняли с необузданным весельем. Предложены были тосты за «христианнейшего» турецкого султана, за содержателя винного погреба «Канн-Роберта» (Канробера), перед воинством которого пали многие застольные храбрецы, за однофамильца генерал-губернатора, публициста Эдварда Берга и др. Ораторы говорили также о «крымских плодах», о «сардинках» и их короле (Сардинии), о значении сыра (ost-makten), о генерале Тулубьеве, которому досталось (по тулупу) от Пелисье и т. п. Пирушка сделалась известной генерал-губернатору, который, узнав имена участников, воскликнул: «А, это все старые знакомые.». Берг настоял на том, чтобы с виновных взыскали построже. Общественное мнение о выходке студентов разделилось. Эти речи, несомненно, осуждали наличное положение, являлись выражением преобладавшего настроения в известных кругах университетской молодежи. Наконец один из участников признает, что шутки вообще были неуместные. «Только крайняя политическая наивность, — пишет Рейн, — могла усмотреть в этом деле наивную юношескую шутку».

Следующим событием, волновавшим общество, явилось назначение Снелльмана профессором философии. Кафедра философии была в 1852 году упразднена, а самое слово «философия» считалось предосудительным. Вице-канцлер университета Мунк хлопотал о восстановлении кафедры и о привлечении в университет популярного ученого и общественного деятеля Снелльмана, которого в то же время имели в виду назначить на государственную службу. Сильного противника Снелльман встретил в лице сенатора Л. ф.-Гартмана. Тем не менее, в январе 1856 года состоялось назначение Снелльмана профессором, встреченное в крае весьма сочувственно.

В своей пригласительной программе по поводу вступления Снелльмана в университет, профессор Сигнеус писал: «Правительство, поручая значительную долю руководительства университетской молодежью человеку, казавшемуся неблагонадежным и бывшему издателю газеты «Саймы», возвышенным образом перед цивилизованной Европой доказало ложность мнения тех, которые находили, что подобные силы и характеры в настоящее время не могут найти поля деятельности в Финляндии».

В октябре 1856 года Снелльману было устроено грандиозное общестуденческое чествование, на котором присутствовал поэт И. Л. Рунеберг. На торжестве участвовали также шведские студенты. «Кандидат» К. Г. Эстландер, обращаясь с речью к скандинавской молодежи, сказал, между прочим, что «у них так же, как у финляндцев, жива большая и многозначащая идея о северном культурном единении, как основе для социального и, может быть, также политического союза северных народов».

В мае 1857 года в Гельсингфорсе праздновались промоция и 700-летие со времени введения в Финляндии христианства. День 700-летия был отмечен особыми проповедями в кирках, сбором приношений в пользу христианских миссий, и тем, что в память исключительного торжества была выбита особая медаль.

Праздник промоции 1857 г. выделился тем, что на нем в третий раз прозвучал финский язык с кафедры и на торжестве присутствовали представители Упсальского университета и в числе их известный впоследствии историк Швеции Однер. Молодежь скандинавского университета имела случай проверить шведские симпатии финляндцев. Снелльман на обеде заявил, что ни один другой народ не может считаться духовно столь близким к шведскому, как финляндцы. «В законах и учреждениях Финляндии, в науке и правах живет еще скандинавский дух... Только из груди финляндцев может вырваться то глубокое чувство благодарности, которое просится наружу и в настоящую минуту, когда провозглашается тост за великих людей Швеции».

Генерал-губернатор гр. Ф. Берг

Общее настроение было омрачено на прощальном ужине 30 мая (н. ст.) молодым ученым Адольфом Норденшельдом, впоследствии известным путешественником. Он провозгласил тост за будущее Финляндии, сказав: «Человеку свойственно рисовать себе будущность в розовых красках. Безнадежно больной мечтает о долгих годах счастливой жизни; раб, переходящий из рук одного деспотического хозяина к другому, в грезах видит себя свободным и независимым. Почему бы и нам, финляндцам, не позволит себе помечтать о грядущем?.. В нас живет сознание наших прав на свободу и узы, которые в течение 50 лет были оборваны, вновь начали завязываться, и, таким образом, в той борьбе, которую ведем с темными силами, мы не стоим одинокими на поле брани. Итак, да здравствуют времена прошедшие, да здравствует будущее!» Речь оканчивалась стихами одного финляндского эмигранта Карла Веттергофа: «Пусть только это будущее не несет с собой падения Финляндии. Да здравствует оставшаяся надежда». Норденшельду блестяще ответил известный поэт, патриот и оратор Фридрих Сигнеус. Он доказывал, что Финляндия отнюдь не находится в рабстве России, и что соединение со Швецией далеко не единственное средство спасения Финляндии. Финляндия имеет возможность развиться не как раба, а как свободная нация. «Он говорит не от нашего имени!» — крикнул ему в ответ пылкий Норденшельд, вбежавший на кафедру. Снелльман (в «Литературном Листке») назвал впоследствии речь Норденшельда выражением дешевого либерализма.

Дело было доложено генерал-губернатору. Граф Берг сказал своему правителю канцелярии C. X. Антелю: «Пока я генерал-губернатор в Финляндии, Норденшельд никогда не получит места в университете». Берг укорил администрацию за то, что Норденшельда не арестовали тотчас же после произнесенной им речи, а университет — за слишком пассивное отношение к своим обязанностям и неуменье противодействовать преувеличенным скандинавским симпатиям молодежи. В письме к гр. Армфельту, спрашивая его совета, гр. Берг с своей стороны находил, что этого «mauvais sujet» надо выслать из края. Норденшельд имел разговор с графом Бергом и не находил нужным запираться в своей речи. Берг же не особенно желал уладить дело, хотя уверял Армфельта, что с большой добротой обошелся с Норденшельдом. Разрыв поэтому обострился и Норденшельд оставил край.

Ультралиберальные и оппозиционные идеи, разлившиеся по Европе в 1848 г., волновали также экзальтированные головы среди образованной молодежи в Финляндии. В период Крымской войны либералы симпатизировали коалиционным державам, усматривая в самодержавной монархии императора Николая опаснейшего врага конституционного образа правления. Родилось некоторое опасение, чтоб Финляндия не увлеклась вихрем событий. К счастью, все ограничилось небольшой группой интеллигенции. Среди университетской молодежи образовалась незначительная кучка «бескровных» фрондирующего направления. Фрондерство получило антинациональное и антипатриотичное направление, но был период, когда поднятый «бескровными» шум и толки сделались почти повсеместными. В одно время кучка эта настолько окрепла, что дерзнула бойкотировать выдающегося литератора и поэта Захария Топелиуса, за совершенно скромное стихотворение, и одного студента за то, что он добровольно вступил в ряды войска, отражавшего неприятеля.

Финляндцы, недовольные положением дела на родине, удалились в Стокгольм, откуда периодически стали появляться маленькие брошюры «Финляндские дела» («Finska förhållanden»). Их составители пытались доказать, что часть финляндцев крайне враждебно настроена против России и русской власти и потому требует обязательного отделения Финляндии от Империи и воссоединения со Швецией; что «существеннейшие интересы Финляндии стояли и всегда будут стоять в противоречии с поползновениями русской политики»; что «Император Николай I вовсе не должен был считаться законным государем Финляндии» и т. п.

Часть шведского общества и финляндские эмигранты находили, что настал удобный момент для основания Северных Скандинавских Штатов, в состав коих должны были войти Швеция, Норвегия, Дания и Финляндия. Очевидно, что граф Берг имел в виду именно этих недовольных, с Эмилем фон-Квантеном во главе, когда писал министру статс-секретарю о существовании общества, возбуждавшего край против русского правительства.

Летом 1856 года Э. фон-Квантен просил разрешить ему поселиться в Швеции. Сделав об этом представление, граф Берг писал: «Так как г-н фон-Квантен, во время пребывания своего в Швеции, политическими сочинениями своими выражал разные для существующего порядка в отчизне его опасные виды, то я, с своей стороны, полагал бы оставить прошение без внимания». Государь взглянул на дело иначе и надписал: «Дозволить, ибо одним негодяем будет в Финляндии меньше» [Москва, 25 августа (6 сентября) 1856 года.

Кружок «бескровных» поддерживался преимущественно финляндскими выходцами, удалившимися в Швецию, и газетой «Aftonbladet». Чтобы умерить влияние, шедшее из Швеции, туда послан был профессор Ильмони, которому удалось в известной мере объяснить шведскому обществу истинное настроение Финляндии. В Швеции готовы были думать, что Финляндия ищет только случая к восстанию, почему стокгольмская печать усердно занялась вопросом о судьбе прежних подданных королевства. Утверждают даже, что Швеция, заключая в ноябре 1855 года союз с Англией и Францией, в секретной статье договора поставила условием возвращение ей Финляндии. Старый король Оскар действовал осмотрительно, но пылкий кронпринц Карл открыто рвался к союзникам. «Братцы! — сказал он, обращаясь к войскам на параде, — я думаю, что нам следует послать к черту весь нейтралитет!». Присоединение Швеции к коалиционным государствам весьма заметно ободрило и оживило настроение некоторых кругов финляндского общества, в предположении, что новый союз может повести к изменению политического положения Финляндии.

Со скандинавскими листками и брошюрами боролся один только Снелльман, но боролся открыто, смело и сильно в своем издании «Литературный Листок». Его статья, осудившая выходку Норденшельда, была встречена в Швеции весьма сурово. Снелльман в подобных случаях не оставался в долгу. В своем ответе он рассмотрел «значение финляндской эмиграции», и в выводе резко осудил ее, отказываясь видеть в эмигрантах представителей финских интересов. Он не одобрил также их литературной пропаганды. По своему происхождению эмигранты принадлежали преимущественно к шведам, почему легко отряхали с ног финскую землю. Статьями, подобными снелльмановским, политическому фрондерству наносились сильные удары.

Генерал-губернатор граф Берг удвоил свое внимание. При посредстве понт-директора Вульферта он организовал тайное наблюдение за шведско-финляндской корреспонденцией, а при помощи студента Оскара Тамеландера устроил надзор за подозрительными личностями. Наблюдение никаких серьезных результатов не дало ввиду того, что заподозренные были предупреждены о «миссии» названного студента начальником канцелярии генерал-губернатора бароном Эдвардом Валленом. Он же содействовал разоблачению Тамеландера, указав на деньги, полученные этим студентом. Позорная история раскрылась и глубоко возмутила общественное мнение Финляндии[7]. Возник конфликт между университетом, требовавшим удаления соглядатая, и начальником края, взявшим было сперва студента под свою защиту.

Переписка с графом Армфельтом оживилась. Дело доложили Государю, который выразил свое неудовольствие по поводу действий генерал-губернатора и согласился на удаление студента из университета. Вместе с тем было постановлено, чтобы впредь важнейшие дела университета не решались без генерал-губернатора. «Я сам, — сказал при этом Государь, — состоя канцлером университета, во время управления кн. Меншикова, подчинялся этому принципу. Без единства власти невозможно достигнуть хороших результатов. Что же касается полицейских мер, то в этой области генерал-губернатор, без сомнения, должен иметь в руках все нити». Средства графа Берга были, конечно, нравственно предосудительны, но, с другой стороны, надо признать, что «корнем всего зла являлись все-таки те глупцы и пустые фантазеры, которые ввели смуту в финляндское общество».

После этой истории уважение к «сатрапу» Бергу было окончательно утрачено. Непопулярность его возросла. Отношения графа к университету сделались крайне враждебными, и положение Берга в Финляндии вообще стеснительным. Поводы к его удалению увеличивались.

Вообще пылкий и подвижный, граф Берг «не был создан» для флегматического тихохода финна. Финны и Берг не были скроены по одному ключу. В нем видели человека недостаточно основательного и не питали доверия к его преобразовательным планам. Граф Армфельт характеризовал его, как «arbitraire et inconsidéré dans ses propos» (произволен и бесцеремонен в своих высказываниях).

Берг не нравился еще финнам и потому, что не всегда придерживался предписания закона и недостаточно проявил сочувствия к конституционному образу правления. Граф Берг, при своей подвижности, вообще плохо уживался с медленным ходом всей финляндской административной машины. Подозрительность графа Берга также не послужила в его пользу. Короче, граф Берг пришелся финнам не ко двору.

Министр статс-секретарь гр. Ал. Армфельт

В конце 1858 года симпатия к ветеранам войны 1808 года возрастала все более и более. В пользу их устраивались студенческие концерты и вечера, отличавшиеся патриотическим энтузиазмом. На них с большим подъемом декламировались стихи Топелиуса и Рунеберга, и был пропет в первый раз «Бьернеборгский марш» со словами, сочиненными Топелиусом.

В то же время шли сборы на постройку национального дома для студентов, при чем оппозиция дала знать о себе постановкой пьесы с намеками и выходками по адресу противников эмиграции в Швецию и с резким осуждением поведения Снелльмана, Фр. Сигнеуса и др. Финляндия характеризовалась в пьесе, как бедная и угнетенная страна.

«Эти два чувства, — к студенческому долгу и к ветеранам, — одно направленное к грядущему, другое — к прошедшему, одно — посвященное лучшим надеждам отечества, другое — лучшим воспоминаниям прошлого, свидетельствовали о пробужденном настроении, более мужественном, более полном надежд, и рассеивали мрачные думы последних лет».

Ни одно политическое движение того времени не обходилось без участия студентов. «Тёлёская история», «союз бескровных», движение в пользу ветеранов, разные демонстрации — всюду студенты. Неудивительно поэтому, если граф Берг стал смотреть на университет, как на очаг политических смут. «Он даже уверял директора своей канцелярии, О. Антеля, что положительно боялся этого учреждения».

В университете генерал-лейтенант Иоганн Мунк заменил весьма непопулярного вице-канцлера генерала Норденстама, который «слишком усердно и педантично следовал циркулярам и указаниям из Петербурга». Мунк старался смягчить строгости и передать заботу о нравственности учащихся в руки самой молодежи. По мнению Мунка, молодежь редко грешила вследствие злого умысла, а гораздо чаще по легкомыслию и недостаточному пониманию, равно как вследствие преувеличенного мнения о своих силах. Вообще университет решил высказать, что более либеральная политика в отношении студентов приносит хорошие плоды. «Это и моя точка зрения», — ответил по этому поводу Государь.

«Как могло случиться, пишет современник (Филиппеус), что уже с самого начала, отношения между Бергом и университетом оказались натянутыми — для меня совершенно непонятно. В сущности говоря, Берг в глубине души отнюдь не был обскурантом. Берг сам слушал лекции в Дерпте и неизменно сохранил в своей натуре нечто, напоминавшее студента, и я положительно не в силах себе представить, какой осязательный повод он мог подать к тому, чтобы с первых же шагов вызвать антагонизм между собой и университетом. Причин этому должно было быть немало, и их следует искать с обеих сторон. Так, с одной стороны, университет состоял исключительно из финляндцев, которые, как известно, несколько тяжеловесны, боятся сильных движений. С другой стороны, еще непосредственнее задевало университет та чрезмерная строгость, с которой Берг распоряжался цензурой, наложив почти безусловный запрет на все шведские печатные произведения политического содержания.

«Берг совершенно не понимал по-шведски, тогда, как из университетской корпорации лишь очень немногие знали какой-либо другой язык, кроме шведского. Этим с самого начала исключалась возможность взаимного сближения, и Берг не доверял университету, считая его очагом опасного политического направления. И нельзя отрицать, конечно, что симпатии университета были на стороне Швеции, каковое явление, независимо от разных других обстоятельств, объясняется общностью в языке, а следовательно, и духовной зависимостью от шведов, а также тем, что в нем царствовал дух, далеко не дружественный России. Подобные чувства были, однако, чисто платоническими.

Как бы то ни было, но факт тот, что Берг, вскоре стал питать к университету чувство, близкое к ненависти. Во время своего пребывания в Петербурге зимой 1855 — 1856 гг., однажды ночью в комнату вошел присланный из Гельсингфорса фельдъегерь и принес, между прочим, известие о происшедших в университете беспорядках, во время которых вице-канцлеру барону Мунку было нанесено оскорбление. Едва я прочел Бергу это известие, как он вскочил и воскликнул в гневе: «Они доведут меня до того, что я повешу двоих или троих перед зданием университета»!»

Неудовольствие университетом вызвало несколько проектов. Обер-хирург русских войск, расположенных в Финляндии (И. Ф. Гейфельдер), предложил пригласить профессоров из Германии. Мысль эта понравилась графу Бергу, и он в письме к графу Армфельту указал на приглашение Екатериной II немцев в Выборгскую губернию для вытеснения оттуда шведов. Однако из проекта (Гейфельдера) ничего не вышло. Пригласили из Дерпта на кафедру хирургии доктора Шимановского, который вскоре вернулся к прежнему месту служения.

Затем в 1857 году, по тем же политическим соображениям, возбужден был в Петербурге проект заменит университет отдельными коллегиями и профессиональными школами, по образцу французских, и, в связи с этим предварительно переместит университет в какой-нибудь маленький город края. Сторонниками этого проекта оказались такие влиятельные финляндцы, как Л. фон-Гартман, граф Армфельт, Шернваль-Валлен и др. Император Александр II со своей стороны также сочувствовал этому плану, но условно, заявив, что к этому делу нельзя приступать, если общественное мнение в Финляндии окажется против него. Граф Берг протестовал из опасения, что университет уйдет из его наблюдения.

Неприятности и осложнения в университетской жизни не прекращались. На майском празднике студенты спели «Бьернеборгский марш». Берг забил тревогу, находя, что подобного рода произведение более уместно в лагере гарибальдийцев, чем в собрании студентов. «Финляндский стихослагатель, — писал граф Берг графу Армфельту, — счел уместным в 1860 году вернуться мысленно к обстоятельствам 1808 года, когда борьба финляндцев с Россией еще являлась закономерной и, под этим предлогом, воспевать кровопролитие и насилие».

Новый и весьма острый повод к неудовольствию дали студенты в 1860 году. В дни промоции молодые магистры не пригласили на свой бал Берга. Бал запретили. Тогда 400 граждан, в сущности, приглашенные гости, взяли на себя роль хозяев и пригласили магистров, т. е, обменялись номинально ролями, дабы лишить генерал-губернатора возможности вмешаться в дело, и бал, вопреки его желанию, состоялся. Раздраженный этим поступком, Берг отправился в Петербург. Туда же поехал вице-канцлер Мунк, тоже для переговоров с Армфельтом. Финляндцам удалось, по заявлению Авг. Шаумана, представить дело так, что «ядовитые затеи генерал-губернатора были парализованы». Надо полагать, что в Петербурге поднят был вопрос или о совершенном прекращении промоций, или о том, чтобы временно отложить их. Основание к такому предположению дает особая записка (от 25 ноября — без обозначения года), очевидно, предназначенная начальству для соображения вопроса.

«Университет, говорилось в записке, считается в крае зародышем финского просвещения, его любят, как благотворную мать, которой каждый обязан благодарностью за полученное образование, и все от мала до велика хранят его как драгоценнейшее достояние страны. Отсюда проистекает и то горячее участие, с коим принимается каждый вопрос, в том или ином отношении касающийся университета. Этим же объясняется в крае значение всякого торжественного университетского собрания и в особенности торжественное дарование диплома на ученую степень считается важнейшей эпохой в жизни виновника подобного торжества. Родители, братья, сестры и родственники редко упускают случай своим присутствием почтить увенчанного лавровым венком родственника, и поездки для такой цели предпринимаются за 500 и 700 верст.

Мысли, выражаемые в университете и получившие общее одобрение, повсеместно распространяются студентами. Этим объясняется также, почему нынешний Финляндский генерал-губернатор (гр. Берг), несмотря на свои общепризнаваемые благонамеренные и даже полезные попечения о развитии и преуспеянии края, не мог, однако, снова приобрести популярности, утраченной им вследствие слишком усердного преследования лиц, участвовавших в известном Тёлёском собрании и, в особенности, вследствие стараний оправдать студента Тамеландера».

«Уже несколько раз возникал вопрос о том, что эти промоции будут, по повелению свыше, совершенно прекращены, но такая мера произведет горестное впечатление во всем крае и не достигнет цели. Если считать отмену последствием бывших беспорядков, то отмена эта послужила бы знаком мстительности и злопамятности, недостойным справедливого и сильного правительства. Если же отложить промоции, то это значило бы выразить опасения и показать слабость недостойную такого могущественного и мудрого правительства». Промоции сохранились.

Политическая жизнь часто прорывалась в стены университета, нарушая его обычную жизнь и отвлекая учащихся от науки. В какое положение по отношению к политике начальство желало поставить студентов видно из следующей речи, обращенной к ним 18 января (н. ст.) 1862 года. Ректор Арппе, открывая курсы университета, сказал: «Нынешняя минута полна особой важности, она выводит нас на новый путь политического сознания. В какой мере юношество университета имеет право участвовать в вопросах времени? Оно имеет полную свободу, полное право сочувствовать всякому благородному патриотическому развитию; но его положение относительно этих вопросов должно быть чисто теоретического свойства, а ближайшая цель — самообразование, для принятия в будущем деятельного участия в делах отечества».

Отношения между Армфельтом и Бергом давно испортились. Вопрос сводился лишь к тому, кто кого сдвинет с пути. «В тонкой игре интриг и тот и другой были сильны и опытны. Но в игре Берга часто обнаруживался грубый недостаток такта и правдивости. И благодаря этому недостатку он, наконец, пал и проиграл игру». Граф Армфельт и Шернваль-Валлен прилагали большие усилия к удалению генерал-губернатора. По мнению одного финляндского писателя, граф Берг не высказывал достаточного сочувствия к созыву сейма. В этом крылась едва ли не главная его вина. «Берг был человеком николаевской системы» и упорно проводил свои личные убеждения. Главную причину падения Берга финляндский писатель объясняет так: «Когда Александр II пожелал восстановить конституционные учреждения (institutioner) и допустить в печати более свободные суждения, гр. Берг противодействовал благим намерениям Монарха, представляя ему раздраженное и опасное настроение в стране. Так как, это не совпадало со стремлением Армфельта и с известиями, которые он по своим частным источникам представлял Государю, то между ним и графом Бергом возник антагонизм».

Это едва ли справедливо. Гр. Берг на деле показал, что не чужд был конституционных веяний времени. Нельзя забывать, что Берг исходатайствовал (в 1859 г.) повеление сенату подготовить те вопросы, для рассмотрения которых требовалось участие земских чинов. Следовательно, причины нерасположения к Бергу крылись в чем-то другом.

Против Берга выставлен был длинный список разного рода обвинений. Чтобы собрать возможно более жалоб и обвинений, барон Шернваль-Валлен поехал в объезд по Финляндии, под предлогом осмотреть положение края в виду неурожая.

По возвращении Шернваля, гр. Армфельт предложил ему составить особую записку. Тот написал. В этом документе Берг охарактеризован, как человек, дающий обещания, коих не может выполнить. Берга укоряли даже за то, что он поддерживал надежду на сейм; он подозревал личности без доказательств; он верил в существование тайных обществ (kotterier), кои носятся с дурными противоправительственными планами, и делает это для того, чтобы отвратить сердце Монарха от верного края, жители которого, на глазах всего света, доказали свою преданность. «Если я имею мужество, — продолжал Шернваль-Валлен, — сказать это у трона, то потому, что слушаю свой сенат, как честный муж и верноподданный; кроме того, я повторяю лишь то, что сотни тысяч голосов говорят на моей родине»...

Лично Армфельт обвинял его, кроме того, в том, что он в течение многих месяцев не сообщал сенату тех резолюций Государя, которые шли вразрез с его мнением.

В союзе с Армфельтом и Шернвалем против генерала Берга выступил в поход еще один влиятельный финляндский деятель того времени — барон Казимир фон-Котен. Барон Котен сделался врагом графа Берга за то, что был им уволен от должности инспектора поселенных войск. Котен был деятельный, но суетливый и беспокойный человек. В конце концов, он всех настроил против себя до такой степени, что должен был удалиться из Финляндии и поселиться за границей. Шернваль-Валлен был его близким приятелем и, надо полагать, привлек его к участию в интриге, с целью низвержения общего врага. Котен составил меморандум, который был также подан Государю через гр. Армфельта.

Записка Котена характерна для уяснения закулисной истории того времени. Она очень многословна. Котен развязно рисуется в ней своими добродетелями и политической предусмотрительностью. «Мрачные мои предположения оправдались; но не надо отчаиваться»... «Чтобы лучше обозреть Финляндию, встанем на возвышенную точку и оттуда бросим спокойный взгляд, обнимем более широкий период»... Котен все время позирует и вещает голосом какого-то непогрешимого авторитета. Зная весьма заурядную службу Котена губернатором в Выборге, начальником училищного ведомства, сенатором и инспектором поселенных батальонов, и имея в виду весьма ограниченные его способности, приходится изумляться его тону и его самоуверенности, ибо решительно ничто не давало ему права выступать в роли верховного судьи своего начальника и представителя всего края. Между тем барон Котен писал; «Я не могу уважать графа Берга... Я от доброго сердца прощаю ему причиненные мне обиды. Я даже готов простить его слабость, — кто же их не имеет, — если бы он этими слабостями не деморализировал народ и не компрометировал интересы нашего Повелителя». Затем выписываются многочисленные обвинения. Котен предъявляет их заносчиво, гордо, а главное — совершенно голословно. «Генерал-губернатор, — писал барон, — призван следить за сенатом, а не направлять его по своему усмотрению... Началось сближение с Россией... Вся страна оплакивала Александра I и слезы эти были искренние». Политика же графа Берга вела к отчуждению от Империи. Граф Берг присвоил себе неограниченную власть. Его сатрапское управление представляло неудобства для Финляндии, и потому Котен искал средства освободить край от гнета, под которым якобы стонал народ. «Я не скрываю, что раз генерал-губернатор захватит всю власть, а сенат превратит в регистраторскую канцелярию его мечтаний и прихотей, то народ год от году все более и более будет убеждаться в том, как много им потеряно, при отторжении от Швеции»... Связь с Россией рвется и ослабевает... По уверению Котена, граф Берг раздавал демократические и фенноманские обещания, а его окружающие содействовали вызову волнения; при Берге журналистика была призвана судить по вопросам политическим, порядок ослабел и т. п. Управление графа привело к тому, что оппозиционный дух охватил все классы, а молодая Финляндия сплотилась и окрепла под знаменем языка и национальности».

И все эти длинные и необоснованные рассуждения граф Армфельт подносил Государю, утруждая Монарха их чтением. Государь сделал на полях несколько замечаний. По поводу заявлений Котена о том, что прежде власть не теряла в престиже и, в общем, дела шли прекрасно, Государь отметил: «Что не мешало тогда горько жаловаться на Закревского и, в особенности, на Меншикова, при котором Котен стоял так долго». Котен рассыпался в похвалах барону Рокасовскому, правившему краем до графа Берга; между тем, из отметки Его Величества видно, что в первый год войны Рокасовский явился представителем системы неподвижности и поддерживался лишь прежде действовавшей силой и, главным образом, бароном Гартманом, который проводил свои желания; несостоятельность Рокасовского, по выражению Государя, «сказалась ярко». Так как одна из мыслей Котена сводилась к необходимости урегулировать положение генерал-губернатора и восстановить вообще уважение к власти, то Государь выразил желание узнать, какими средствами Котен имел в виду достигнуть подобных целей.

Эта последняя надпись Государя дала повод Котену представить вторую записку.

В новом своем «Меморандуме» (от 6-18 мая 1860 года) Котен, пользуясь случаем, возобновил и дополнил обвинения графа Берга в незнании им края, в деморализировании Финляндии, в назначении на разные должности недостойных лиц и т. п. Для введения же власти генерал-губернатора в должные границы, Котен рекомендовал и хвалил комитет по финляндским делам. Барон доказывал, что зло наилучшим образом будет исправлено комитетом (учреждение которого состоялось 27 марта — 8 апреля 1857 г.). Для этого нужно в его правах и организации ввести лишь некоторые поправки. Надо, например, чтобы он состоял из одних финляндцев, чтобы ни одно дело не восходило к Монарху, не пройдя комитета, и чтобы награды и должности не раздавались генерал-губернатором без содействия комитета.

Комитет ставился выше сената. На сенат, по мнению Котена, могли влиять и улица, и генерал-губернатор, комитет же можно было поставить вне всяких давлений. Комитет мог регулировать сейм и контролировать как сенат, так и генерал-губернатора, дабы последний не мог уклоняться от истины. В Финляндии, уверял Котен, найдутся пригодные мужи, которые на глазах Его Величества в состоянии будут вырабатывать такие проекты, которые примутся земскими чинами с благодарностью. Этим путем рассеяна будет и та антипатия, которая накопилась против русского Монарха. Комитет может вернуть все к порядку, установить равновесие между властями и водворить спокойствие в крае. Комитет опора всего. Везде нужен совет и он должен находиться также около Государя. Комитет явится чудной школой для воспитания государственных людей, которые станут согласовывать и примирять интересы России и Финляндии. В периоды же смены генерал-губернаторов, комитет способен устранит всякие колебания.

На этой записке барона Котена рукой Государя значится: «Мы об этом поговорим».

Таким образом, друг Шернваля очень ретиво поддержал его и Армфельта в борьбе против сильного графа Берга и одновременно составил панегирик, учрежденному по мысли и желанию министра статс-секретаря, комитету финляндских дел.

Вероятно, опасаясь, что всего высказанного окажется недостаточно для того, чтобы свалить графа Берга, предусмотрительный граф Армфельт вытребовал новые резервы. В качестве таковых, против графа Берга ловко направлена была деятельность еще некоторых финляндцев, хотя не столь близких к высшим сферам, как барон Котен. Впрочем, сеть интриги плелась давно и искусно. Совместная кампания приносила плоды, так как все члены её пользовались подходящими случаями для излияния своих чувств и воззрений. Вот тому маленькое доказательство. «Невыгодные и странные слухи о генерал-губернаторе Финляндии Берге правдоподобны», — читаем в записной книжке графа П. X. Граббе, которого перед этим посетил начальник финляндского штаба генерал Норденстам.

В сентябре 1860 г. состоялось учреждение при финляндском сенате особой экспедиции земледелия и общественных работ. Начальником экспедиции был назначен сенатор Грипенберг. Новый закон предписывал начальнику экспедиции совершать поездки по краю, с целью приобретения необходимых для него сведений. Таково официальное основание миссии Грипенберга, но, в сущности, он колесил по Финляндии, исполняя специальную командировку, данную ему Армфельтом.

Во всеподданнейшем рапорте он говорит сперва о земледелии, об осушке болот, неоседлом классе населения и т. п., но неожиданно главную часть своего донесения посвящает вопросу об общем расположении духа в крае, цензуре, сейме, генерал-губернаторе, т. е. предметам, очевидно, не подлежащим ведению экспедиции земледелия.

Конечно, Грипенберг делал эти отступления «как верноподданный» и «финский гражданин». Он не может скрыть господствующего в крае, среди образованного класса, грустного настроения, происходящего от того, что сейм откладывается, цензура строга и денежное положение находится в опасности. Но главная заноза в организме края — генерал-губернатор.

«Никто не отвергает необыкновенной деятельности генерал-губернатора, хотя он иногда и ошибался на счет пределов своей деятельности; но в нем не находят той прямоты души, которую желали бы видеть в лице, представляющем в крае Высочайшую Особу Вашего Императорского Величества». Вследствие этого генерал-губернатору «не удалось приобрести общего доверия в крае». Неудовольствие высшими чинами основано на том, что они «своими советами вводят в заблуждение Ваше Величество».

Упомянув о сейме, цензуре и денежном положении, Грипенберг продолжает: «Несмотря на все это, я никогда не мог заметить каких-либо стремлений к той стране, которой прежде принадлежала Финляндия, но должно опасаться, что они местами существуют, хотя еще не обнаруживаются». Предположение о возможности таких стремлений основывается на том, что Швеция значительно опередила Финляндию, как в нравственном, так и в материальном развитии, и что шведы при подходящих случаях стараются «выразить свое сочувствие к Финляндии». «Следовательно, если нельзя отвергать у шведов подобного сочувствия к Финляндии, то трудно предполагать, чтобы оно со временем не оказало влияния и на расположение умов в Финляндии, в особенности, если долго не осуществятся настоящие ожидания на счет развития края». Не трудно догадаться и понять, что это развитие можно было осуществить только при содействии сейма.

Государь повелел «сообразить в комитете».

5 октября 1861 г. комитет финляндских дел рассмотрел рапорт барона Грипенберга. Протокол сего заседания своеобразен и интересен. В виду того, что до сих пор оставался в тайниках архива, а между тем он отчетливо обрисовывает приемы финляндских политиков, мы сделаем из него извлечение наиболее существенного.

Оригинально, что ближайшую цель поездки Грипенберга комитет вовсе не обсуждал, на том основании, что уже успела состояться резолюция Государя о передаче в сенат вопроса по земледелию, затронутому также в донесении Шернваля о его поездке, совершенной по Высочайшему повелению.

Приступая ко второй части рапорта Грипенберга, комитет сделал оговорку о своем верноподданническом долге высказаться без недомолвок и чистосердечно, не взирая «ни на какие личные отношения и интересы».

«По мнению комитета, генерал-губернатор прямотой характера, а также всегда спокойным и примирительным образом действий должен внушать к своему лицу уважение и уметь снискать такое же доверие и такую же преданность, какие край нелицемерно питает к представляемой им Высочайшей Особе. Без этих качеств не может быть необходимой нравственной связи между властью и народом, и высшее правительственное лицо в Финляндии всегда будет находиться в изолированном положении. Что нынешний генерал-губернатор не имеет этих качеств, это, кажется, уже достаточно показал опыт, и вероятно также не безызвестно Его Императорскому Величеству.

«Комитет знает, что вскоре по обнародовании в Финляндии Высочайшего Манифеста о созвании комиссии из выборных лиц от четырех сословий края, во многих местах выразилось величайшее недоверие к находящимся при Его Величестве советникам, которых обвиняли в том, что они не изложили, как следует пред троном настоятельной для края потребности в созыве сейма. Все громко выражали свое убеждение, что если бы при суждениях, предшествовавших изданию помянутого Высочайшего Манифеста, лица, подававшие советы, просили созвания государственных чинов, то Его Императорское Величество по своей отеческой заботливости о благосостоянии подданных, без сомнения, не отказал бы в подобной просьбе.

Комитет осмеливается думать, что Его Императорскому Величеству известна необходимость сейма, как для устройства экономических дел края, так и для нравственного развития Финляндии, а потому желание финляндцев сводится к тому, чтобы сейм, наконец, был действительно созван.

Препятствие, которое к удовлетворению этого желания было встречаемо до сих пор, как предполагает комитет, в опасении влияния на прочие части Империи, теперь, кажется, можно считать устраненным, после того как Высочайший Манифест о созвании комиссии везде в Империи был принят за повеление о созвании обыкновенного сейма в Финляндии, и это, по-видимому, не только не произвело никакого впечатления, по даже сочтено было делом самым естественным и законным.

По сим уважениям комитет осмеливается всеподданнейше повергнуть на Высочайшее усмотрение, не признает ли Его Величество своевременным и полезным осуществить, наконец, надежды Финляндии на скорое созвание сейма.

Комитет с своей стороны вполне разделяет замечания сенатора Грипенберга в отношении того, что в Финляндии не существует особенного стремления к Швеции.

Комитет долгом считает присовокупить еще, что в последнее время неоднократно были делаемы попытки к распространению в Финляндии скандинавизма и что шведское правительство, покровительствующее этой идее, с своей стороны, по-видимому, было не совсем чуждо этих попыток. Но хотя до сих пор от этих попыток и не обнаружилось еще никаких особенно важных последствий, однако они не везде были бесплодны, и из этого комитет заключает, что мысль о свободной автономии, которую по идеям скандинавистов сохраняет каждая сторона, выступившая в конфедерацию, находит и в Финляндии поклонников и защитников. Комитет, впрочем, смеет питать убеждение, что для противодействия этому еще очень слабому и мало распространенному сочувствию к скандинавизму и для удержания его развития можно найти какие-нибудь средства, для доставления народу нравственного и материального довольства».

Итак, вопрос о земледелии был совершенно отодвинут, а вместо него комитет занялся политикой, обсуждая качества начальника края и доказывая необходимость созыва сейма. По представлению протокола комиссии Его Величеству, Государь надписал: «Дам по этому делу личные приказания».

Несколько ранее (24 марта 1860 г.) сенатор Фуругельм в отдельном письме представил подробное объяснение по поводу добавочных сумм на Тавастгусскую железную дорогу. Дело в том, что граф Берг, находясь в Петербурге, в декабре 1859 г., испросил у Государя разрешение на ассигнование 1.000.000 р. на Тавастгусскую железную дорогу. Сенат выразил свое сожаление генерал-губернатору за его отступление от установленного порядка, которое повело к тому, что сенат лишился возможности высказаться по делу. За это сенату было сделано замечание. Теперь, когда представился случай, Бергу этого не простили, и Армфельт включил описанную историю в список провинностей генерал-губернатора. Объяснение Фуругельма было представлено Государю.

Остается еще одна записка, которой придавали, особенное значение при статс-секретариате. Ее составил сенатор ав.-Брунёр по заказу, конечно, Армфельта и Шернваля. Она явилась, в сущности, огромным обвинительным актом против генерал-губернатора. В ней отразились все обычные приемы финляндцев, заискивавших у власти в кредит на свою лояльность и преданность. В печати эта записка не оглашалась, и потому выписываем из неё существеннейшие положения.

«С некоторого времени сделалось заметно в Финляндии какое-то беспокойство, слышатся жалобы и возникает неудовольствие, выражающееся в критике направления правительства и местных начальств и, в особенности, правительственных распоряжений генерал-губернатора… Всякий, кто ближе познакомился с характером собственно финского народа и свыкся не только с понятиями его о своем правительстве... найдет, что дух финского характера, живущий в груди народа, есть чисто монархический. Отсюда, из этого источника истины и правосудия, народ почерпает также твердую уверенность в ненарушимом сохранении приобретенных им и утвержденных присягой прав.

Что касается в особенности до понятия народа о нашем ныне царствующем Государе Императоре, то Его считают добрейшим, справедливейшим, великодушнейшим и благодетельнейшим Государем. С этим понятием соединяется еще другая мысль, а именно та, что Государь особенно любит финский народ, по крайней мере, такой слух ходит в народе. Подобно тому, как Император Николай составляет теперь миф строгого и грозного Государя, так Император Александр II в глазах народа есть осуществление идеи доброго, человеколюбивого Отца Отечества. Из сего, однако, не должно заключать, что эта любовь и преданность к Монарху и Императорскому Долгу простирается также и на Русский народ, к которому доселе не было симпатии по многим причинам, каковы суть: различие религии, характера, нравов и обычаев и проч. Но это, впрочем, не препятствует обоим народам жить друг с другом в мире и согласии.

Прерванная уже полвека связь с Швецией все более и более становится преданием между финляндцами, и если спросить кого-либо из народа, какое из двух владычеств он предпочитает, русское или шведское, то он тотчас прямо ответит следующее: «мы счастливее тогда, когда можем жит в мире и спокойствии», или так: «наши отцы и предки в шведские времена, ели чаще хлеб с корой, мы же теперь не имеем нужды это делать, с тех пор, как Император снабжает край русской мукой». Должно, однако, сознаться, что и теперь уже есть многие, преимущественно между сколько-нибудь образованными людьми, кои считают законодательство края недостаточным и устарелым, его администрацию, особенно высшую, не соответствующей цели и имеющей слишком сильный надзор... Находят крайне необходимым созвание государственных чинов. Но эти граждане, составляющие немалое число членов во всех образованных сословиях и классах в крае, суть в то же время самые преданные сыны отечества... Они осмеливаются при этом думать, что такое улучшение может совершиться только посредством общего совещания Государя с народом на сейме по установленному старинными постановлениями края порядку. В Финляндии, однако, есть люди, хотя число их и чрезвычайно ограничено, которые с опасением смотрят на последствия созвания сейма».

Но для того, чтобы у Монарха не возникло сомнения в возможности ограничения его власти сим учреждением, составитель записки в мягких выражениях умаляет права сейма. Описание автора далеко не соответствовало истинным стремлениям руководителей финляндской политики того времени.

Согласно основным законам 1772 и 1789 гг. «исключительно одному только Государю принадлежит право, как созывать государственные чины, когда он для пользы края почтет нужным узнать их мысли и советы, так и повелевать тотчас распущение сейма, в случае если он найдет повод быть недовольным содействием сословий. Сословия не имеют никакого права рассуждать о других делах, кроме тех, кои предлагаются им правительством, но могут, однако, в прошениях Государю представлять о желаниях и нуждах края. рассуждая о предложенных делах, они подают только свои мнения и не имеют права выражать свое согласие или несогласие, исключая вопросов, касающихся до изменения основных законов и привилегий сословий и до установления новых или увеличения существующих налогов. Но главнейшее действительное право, дарованное сословиям основными законами, заключается в праве сословий участвовать в заведовании финансами и чрез депутатов иметь надзор за употреблением государственных доходов и общественных податей, удовлетворяться в действительной надобности, когда требуется увеличение расхода, и просить об уменьшении податей, если успешное состояние управления представляет к тому основательный повод. Обидно, что при таком ограничении права рассуждений чинов не представляется никакой возможности для образования партий, кои из частных интересов могли бы поставить правительство в затруднение, — как это нередко случается в соседнем государстве (Швеции).

Если к сему, впрочем, присовокупить, что прения на сейме не публичны, то, я полагаю, из этого нетрудно усмотреть, как мало сходства между властью государственных чинов в Финляндии и тем значением, какое имеют законодательные палаты в прочих странах Европы, и считаю напрасным всякое опасение каких-либо последствий от созвания сейма в Финляндии.

Порядок шведский не имеет никакого сходства с существующим в Финляндии, где государственные сословия суть только совещательные, а не решающие.

Мы думаем, что все вышеизложенное ясно доказывает, почему созвание сейма в Финляндии не могло бы иметь иных последствий, кроме самых полезных для Государя и страны».

Затем автор записки переходит к вопросу: «Кто и кем в Финляндии собственно недоволен? Что касается генерал-губернатора, то общее о нем суждение в крае очень различно. Но нельзя сказать, чтобы он пользовался любовью народа... Но если участие власти выражается только обещаниями, которые потом не исполняются, то возбужденные сначала надежды и чувства любви и почтения уступают место неудовольствию.

«Гораздо строже судят о нем люди образованных классов. Большая часть из них почитают его не твердым в слове, подозрительным, ненадежным, непостоянным, суетливым и легкомысленным в правительственных делах, не питающим ни уважения к законам и постановлениям края, пи к чужим взглядам и мнениям. Во многих местах настроение против него столь враждебно, что даже не отдают справедливости его многосторонним знаниям, его неутомимому трудолюбию, его бодрости и бдительности. Он стал прибегать к помощи шпионов по всем направлениям, стараясь открыть изменников между финским народом. Для довершения этого, снисходительно говоря, неблагоразумного образа действий, он одного из своих лазутчиков взял из среды университетского юношества. Это вскоре обнаружилось и все образованное общество было этим глубоко тронуто и оскорблено».

«В Финляндии распространено и торжественно объявляется многими, в особенности из членов университета, мнение, что генерал-губернатор преследует это учебное заведение. Хотя на это, собственно, нет никаких доказательств, однако подобный слух значительно содействует к увеличению общего к нему негодования, ибо университет, как душа народа и края, составляет для всех предмет искреннего и горячего участия. В связи с сим и кажется не без основания, что генерал-губернатор ненавидит право всякого свободного выражения мыслей».

«Вмешивается в обязанности цензоров и в занятия газетных писателей. Его обвиняют также в опрометчивом и быстром предложении следующих одна за другой реформ и проектов».

«Наконец, ставят генерал-губернатору в вину, что он сам более всего вызвал то тревожное состояние, которое сделалось господствующим в Финляндии и именно тем, что необдуманно поднял вопросы, имеющие, конечно, глубокий интерес и весьма важное значение для края, но кои прежде, как составляющие предмет, принадлежащий к кругу действия государственных сословий, были местными начальствами оставлены до того времени, когда они могли бы получить сообразное с основными законами движение».

Какое влияние оказали в отдельности записки Шернваля, Котена, Грипенберга, Фуругельма и Брунера, нам неизвестно. Но мы видим, что всем делом руководила одна опытная в интригах рука гр. Армфельта и все составители записок метили в одну и ту же цель.

Сильнейшим союзником финляндцев явился князь Горчаков. Он просил Государя обратить особое внимание на финляндский вопрос. Взоры кн. Горчакова обращены были на Финляндию в виду тревожного настроения Польши. Опасались также международных осложнений и участия в них Швеции. «При таких обстоятельствах естественно было заботиться об успокоении умов в Финляндии». А это достигалось, по мнению канцлера, удалением Берга.

Берг искусно защищался и большим козырем в его руках явилась уличная демонстрация в Гельсингфорсе. Воспользовался он также теми протестами, кои высказали в некоторых городах депутаты при выборах в комиссию. Берг хотел отмены выборной комиссии. Армфельт, который ранее не разделял идеи комиссии, теперь выступил с отдельной запиской в её защиту.

Ходили слухи, что Берг во время своей аудиенции старался убедить Государя в необходимости удалить финляндских советников, начиная с графа Армфельта. Когда на это не последовало согласия, то Бергу оставалось просить о своем удалении. «Сообщая об этом гр. Армфельту, Государь, — по словам одного финляндца, лично видевшегося после этого с графом, — отозвался о Берге неодобрительно.

26 ноября (1861 г.) публика узнала из газет об его уходе. Известие это вызвало всеобщую радость. Край мог, конечно, быть ему благодарным за всевозможное побуждение, которое он давал и имел намерение дать, но чувства признательности население не проявило. Публицист Авг. Шауман, говоря (VII, 226) о графе, повторяет мысль, высказанную Филиппеусом в его воспоминаниях. «Есть души, — сказал Гёте, — которые, желая зла, делают добро». Бесспорным остается тот факт, что Берг делал, или помогал другим делать, как раз обратное своим личным желаниям. Я решаюсь именно утверждать, что своей теперешней автономией Финляндия обязана всецело этому человеку, который между тем, не только по своим представлениям об обязанностях поставленного волей Русского Царя генерал-губернатора Финляндии, но и по своему глубочайшему внутреннему убеждению, являлся заклятым врагом всяких стремлений к автономии и который, в случае надобности, был готов уничтожить их в корне самыми беспощадными мерами».

Филиппеус, близко стоявший к генерал-губернатору, поясняет, что «основание нерасположения Берга ко всему, что касалось автономии и конституционализма, лежало не столько в его антилиберальных (хотя отнюдь не ретроградных) воззрениях или в отдаваемом им лично предпочтении автократическим формам правления, сколько, главным образом, в том, что он признавал господствующую шведскую партию, с точки зрения интересов исконного населения края, антинациональной, а искусственную денационализацию финского народа при посредстве суда и управления, исключительно проникнутого шведским духом, считал прямой политической ошибкой. Он придерживался того мнения, что в случае, если бы финский народ оказался неспособным к образованию из себя самостоятельного культурного целого и если бы ему суждено было слиться с другой национальностью, то такой поглощающей национальностью должна быть во всяком случае не шведская, а русская. Но он, по мнению Филиппеуса, не сомневался в культурных способностях финского народа в способности его языка к развитию, и в этом направлении никогда не думал создавать каких-либо препятствий с своей стороны. Скорее мы могли бы сказать, что он был готов в душе и на деле всеми силами старался не только идти навстречу национальному развитию народа, в смысле усовершенствования его языка и школьного образования, но даже опережать его на этом пути, забегать вперед, расчищая дорогу. Обрусение Финляндии — за исключением того случая, если бы оно оказалось настоятельно необходимым — столь же мало было ему по душе, насколько мало он был склонен допустить этот край сделаться шведским».

«Почти все реформы, проведенные позже вполне легальным порядком и пробудившие край к новой жизни, были не только предуказаны, но даже и начаты графом Бергом. Он не сумел ни одной из них довести до конца, но зато его шестилетнее управление краем оставило Финляндии богатую содержанием программу, охватывавшую собой все наиболее жизненные интересы народа».

Несомненно, что граф Берг много содействовал экономическому развитию Финляндии и, благодаря своей практической опытности, в состоянии был принести еще большую пользу, и, тем не менее, его уход никого не огорчил.

Нельзя сказать, чтоб граф Берг был совершенно чужд «сеймовых симпатий», писал Снелльман. В Высочайшем повелении от 31 мая 1859 года, которое ставило сенату в обязанность представить сеймовые вопросы, определенно говорится, что оно явилось «по всеподданнейшему представлению генерал-губернатора». Но все это было забыто.

На другой день вечером, 27 ноября, после объявления о его уходе, в новом шведском театре собралась большая публика. Перед началом представления она единодушно потребовала «Vårtland»; оркестр заиграл, вся публика стоя пела. Этим она выразила свое удовольствие по поводу ухода гр. Берга.

Уже в марте 1863 года гр. Берг находился в Варшаве. На должность помощника главнокомандующего войсками в Царстве Польском гр. Берг был назначен семидесятилетним стариком, но он был «свеж и крепок, как юноша, отлично ездил верхом, пил и ел за четверых, работал с утра до ночи, нисколько не утомляясь».

Деятельность фельдмаршала Берга в Польше, оценивалась с разных точек зрения. «Вообще граф Берг очень хороший человек, — читаем в записках прусского канцлера кн. Гогенлоэ, — отправляет свои многотрудные обязанности с большим тактом и необычайной осмотрительностью». По мнению русского писателя, граф Берг подчинялся в Варшаве партии, прозванной в русских кружках черной, по преобладанию в ней ксендзов, и русское дело не встретило в нем ни малейшей серьезной поддержки.

V. Занятия выборной комиссии и польское восстание

Графа Берга заместил барон Платон Иванович Рокасовский. Так как Рокасовский был членом комитета и находился в постоянных сношениях с графом Армфельтом как председателем, то нет сомнения, — читаем в заметке одного современника, — что назначение его генерал-губернатором и созыв сейма были между ними заранее условлены. Граф Армфельт настолько был дальновиден, что для проведения своих планов наметил генерал-губернатором лицо, не имевшее связей при дворе и не близкое к Государю. Барон фон-Котен, жалуясь в своей записке на графа Берга, не упустил случая восхвалить барона Рокасовского и указать на него, как на «надлежащего генерал-губернатора». Котен писал, что для военных дел у Рокасовского не хватало «качеств». Его считали человеком слабым и без инициативы, но, тем не менее, — по мнению названного финляндца, смело раздававшего аттестации лицам, стоявшим выше его, — на твердость слова Рокасовского можно было положиться. «В Финляндии говорят, — прибавлял Котен, — что управление краем никогда не находилось в более хороших и сведущих руках, чем при Рокасовском; это единственный человек, который бы мог помирить страну с властью генерал-губернатора». Очевидно, что фон-Котен, вполне посвященный в планы Армфельта, подготовлял возвращение Рокасовского в Финляндию. И Рокасовского вернули, несмотря на то, что незадолго перед этим его признавали по прежней его деятельности в Финляндии представителем «системы неподвижности».

Внешность барона Рокасовского мало импонировала; однако по внутренним своим качествам и своему обхождению он являлся джентльменом. Происходя от польского дворянского рода, Рокасовский получил основательное военное образование, был довольно начитан и в других областях знания; он свободно объяснялся на немецком, французском и английском языках. Его дом в Гельсингфорсе был необыкновенно гостеприимен. а сам он обладал качествами любезнейшего хозяина. Около него группировалась преимущественно аристократия ума, и в его доме устанавливались более частные отношения и знакомства, чем служебные. Рокасовский, хотя и воспитанный в школе Николая I, хотя и состоял товарищем графа Клейнмихеля, всетаки не был реакционером по своим воззрениям. Рокасовский не был также равнодушен к интересам России. Его признавали гуманным, спокойным и понимавшим особое положение финского народа. Уже во время первого своего пребывания в Финляндии его полюбили и почитали за его уважение законных форм. — «Как власть, он уступал своему предшественнику, зато был удобнее первого в роли высшего начальника края в период предпринятых тогда реформ».

По прибытии в Гельсингфорс нового генерал-губернатора барона Рокасовского, ему (11 декабря н. ст. 1861 года) представлялись гражданские и военные чины. При этом генерал-губернатор сказал, что он в последнее время несколько раз удостоился узнать намерения Его Величества относительно нужд Финляндии, причем Государь постоянно высказывал свои доброжелательные и великодушные намерения, как и прежде, и что Монарх имеет милостивое желание немедленно созвать земские сословия, как только надлежащие законопроекты будут выработаны сенатом. Затем генерал-губернатор выразил, что теперь уже созыв сейма зависит лишь от деятельности сената и комитета выборных, согласно намерениям Монарха и основных законов страны. Все мероприятия к современному развитию края должны находиться в теснейшем согласии с основными законами края, чтоб предварить её истинное благо, причем существенным условием должна служить просвещенная, соразмерная с доходами и нуждами края, экономия казенными средствами. Такого развития можно достичь только строгим и добросовестным соблюдением действующих основных законов края, всякое же требование сверх этого, или уклонение от сего, напротив, будет отвергнуто правительством, как опасное и незаконное. Генерал-губернатор высказал свою уверенность, что сенат разделяет его воззрения.

С чрезмерной радостью принято было Высочайшее обещание созвать сейм. Вечером окна оказались иллюминованы как у богачей, так и в скромных студенческих комнатах. В театре, который тоже был иллюминован, после представлении потребовали «Vårtland», который сыграл оркестр, а публика слушала с более горячим чувством чем обыкновенно.

К несчастью, в этот радостный день несколько молодых людей, в том числе и студентов, нашли удобным устроить грубую демонстрацию и дикую кошачью серенаду непопулярному цензору. Эта демонстрация была совершенно неуместна.

Когда Государю доложили о впечатлении, произведенном новым генерал-губернатором, он сказал: «Дай Бог, чтобы такое настроение оказалось прочным! Можете передать барону Рокасовскому, что я одобряю его первую речь». Воззрение Рокасовского на цензуру Государь признал также вполне правильным. Перемене, происшедшей в Финляндии со времени нового назначения, радовались также шеф жандармов князь Долгоруков, находивший замену Берга Рокасовским удачной, и Шернваль-Валлен.

Государь в это время, видимо, особенно интересовался ходом дел на финской окраине, так как спрашивал графа Армфельта, нет ли новостей от генерал-губернатора. «Ждем Вашего известия, от которого зависит судьба «нашей маленькой провинции» (de notre petite province), писал в тот же день граф Армфельт к Рокасовскому (30 декабря 1861 года — 11 января 1862 года). По прошествии некоторого времени, Шернваль вновь сообщает Рокасовскому (17 февраля — 1 марта), что Государь продолжает быть очень довольным Финляндией. Таким образом, назначение Рокасовского всех удовлетворило, и управление его началось при добрых предзнаменованиях.

Тогда же 30 дек. 1861 года Армфельт писал генералу Рокасовскому: «Вашему высокопревосходительству уже известны намерения и воля Его Величества созвать государственные сословия на общий сейм, коль скоро учрежденная всемилостивейшим манифестом от 29 марта (10 апреля) сего года комиссия исполнит возложенное на нее поручение и представит требуемое всеподданнейшее мнение и когда будут сделаны прочие необходимые, вследствие этого, для действия сейма, приготовительные распоряжения».

Вскоре по вступлении в должность начальника края, исполнилось пятидесятилетие службы Рокасовского. Власти и граждане города почтили его обедом, во время которого проявились чувства расположения к новому начальнику края. Министром статс-секретарем графом Армфельтом был провозглашен тост за здравие барона Рокасовского, причем обращено было внимание на то, что празднество это не имеет никакого отпечатка обыкновенной формальности, напротив того, тут собрались вокруг виновника торжества, в одну общую семью, лица всех сословий страны, для принесения чистосердечного поздравления. Общая преданность к барону Рокасовскому проистекает из рыцарского и правдолюбивого его характера и прямодушие, коими приобрел он уважение всех финских граждан. Генерал-губернатор, отблагодарив всех, присовокупил, что искреннейшее его желание и стремление есть содействовать преуспеянию страны.

То, что должно было случиться в Финляндии в 1861 году ни одна человеческая фантазия вначале не могла себе представить, писал Снелльман. Полагали, что проекты предложений сейму сенат представит Монарху в начале года, и следовательно сейм может собраться для заседаний в течение того же года. «Но никого не удивило бы, если б стало известно, что созыв его отложен еще на год». Возможности созыва сейма в Петербурге еще не усматривали.

Предписанием от 30 апреля 1861 года сенат распорядился приступить к выборам в январскую комиссию. Выборы депутатов производились летом. Большинству из них предшествовали «резервации», которыми не признавалось за комиссией права высказываться от имени финского народа. Электоры же крестьянского сословия Выборгской губернии признали самую комиссию даже незаконной. В Гельсингфорсе (28 августа 1861 года) из 355 горожан, имевших право голоса, более 300 присутствовали на выборах, и тальман горожан, коммерции советник K. B. И. Сундман, сделал единогласно одобренное заявление следующего содержания: «Граждане г. Гельсингфорса того мнения, что комиссия, назначенная Его Величеством манифестом от 10 минувшего апреля, не является представителем страны, и потому не может выражать её мнений и интересов. Руководствуясь этим предварительным соображением, присутствующие приступают к выборам членов в названную комиссию[8]». Выборы в Гельсингфорсе явились торжественным днем по свидетельству современника Августа Шаумана. Они произвели оживляющее впечатление и имели влияние на остальные части края. Общественное мнение было таково, что комиссия должна высказать лишь свое собственное мнение по предложенным ей вопросам и затем эти вопросы надлежит передать на рассмотрение сейма.

Внешний и внутренний вид Рыцарского дома

При назначении П. И. Рокасовского генерал-губернатором, — читаем в заметках петербургского современника, — Государь сказал ему, что если он найдет нужным, то может распустить комиссию выборных, потому что Он намерен созвать сейм. Но Рокасовский, исходя из положения, что следует поддержать раз сделанное распоряжение, сказал, что пусть комиссия сделает сперва свое дело, как было повелено. По мнению Рокасовского, сейм должен был явиться следствием выборной комиссии. Хотя относительно сейма впоследствии у Рокасовского и рождались сомнения и подозрения в истинных целях финляндцев, но он относил эти подозрения к недостаткам своего возраста.

В крае много толковали о том, что не следовало избирать депутатов, что члены комиссии обязаны отказаться подавать мнения по заданным вопросам, что следовало приостановить созыв комиссии и т. д. Все это конечно свидетельствовало о возбужденном настроении общества. Ординарному собранию комиссии предшествовало несколько экстраординарных собраний, на которых совещались о том положении, какое комиссия должна была занять по отношению к порученному ей делу. Уже несколько недель ранее известно было, где и когда произойдет собрание, и что на нем будут обсуждать. Решено было приблизительно следовать программе, объявленной в стокгольмской газете «Aftonbladet»: не входить в прения по вопросам, а в протесте против законности комиссии одновременно представить разные общие жалобы.

Демонстрация, происшедшая в Гельсингфорсе, а также протесты и заявления, которые официально сделаны были на выборах депутатов в разных городах и, наконец, крики стокгольмской печати, видимо, произвели известное впечатление в Петербурге и обеспокоили руководителей финляндской политики в статс-секретариате. Гр. Армфельт и барон Шернваль-Валлен поспешили выразить в письмах 29 декабря 1861 г. — 10 января 1862 года к Рокасовскому свои воззрения, которые, очевидно, одобрены были Монархом. «Если комиссия, — писал Армфельт, — откажется обсуждать дело или давать свое мнение по различным вопросам, которые будут ей переданы, и таким образом, не исполнит повеление Его Величества, то нечего колебаться ни секунды: в таких случаях Грипенберг должен объявить этим господам, что комиссия будет немедленно распущена и что члены её должны обвинить себя, если сейм отложится на продолжительное время. Государь, обещая стране созыв сейма, сделал это под условием, что комиссия прежде всего выполнит возложенную на нее работу». Ty же мысль развивал и Шернваль-Валлен в двух своих письмах. «Все внимание высшей администрации обращено здесь на ближайшее поведение комиссии наших 48 депутатов; если они ослушаются Высшей воли, то рискуют счастьем страны, так как Государь ни в каком случае не в состоянии будет простить им акта публичного неповиновения, которое Его скомпрометирует в глазах России и Польши».

Чтобы придать большее значение комиссии и показать, насколько серьезно Государь относится к ней, в статс-секретариате возникла мысль о посылке в Гельсингфорс высокопоставленного лица, для присутствовании на первом её заседании. Когда это предположение было доложено Государю, то он сразу ответил, что имеет на месте барона Рокасовского, которому вполне доверяет, и он лучше других сумеет дать понять депутатам серьезность положения.

Высшее общество Петербурга внимательно следило «за конституционными актами, которые развертывались» в Финляндии. Вероятно, в этом обстоятельстве кроется разгадка следующей строки товарища министра статс-секретаря: «Армфельт не спит более недели и видит во сне 48 чертей». Правительство тем более внимательно относилось ко всему происходившему в Финляндии, что в Польше было неспокойно и волнения внутри России (в начале 1862 года) были весьма значительны по поводу дворянских собраний. Оттуда шли тогда заявления и адресы о новых правах национального представительства.

Основной мотив беспокойства слышался в каждом письме. Напоминания о нежелательных последствиях неудачи выборной январской комиссии также повторялись. «Более, чем когда-либо, мы желаем чтобы 48 депутатов точно были послушны велениям Государя и чтобы дали ответ на вопросы, которые им будут поставлены. Последствия ослушания могут быть крайне печальными для страны, и упрямство против законного требования, если только это упрямство будет выражено большинством депутатов, поведет неизбежно к закрытию комиссии и отсрочке сейма на неопределенное время. Председателю январской комиссии, сенатору Грипенбергу, предписано было по всем недоразумениям и могущим возникнуть вопросам обращаться за инструкциями к генерал-губернатору. Генерал-губернатор барон Рокасовский, опасаясь последствий от той агитации, которая велась в стране против выборных членов комиссии, пригласил к себе Снелльмана и просил его написать статью в газете, с пояснением опасности от отказа признания компетенции депутатов.

Рокасовский, видимо, вел дело с тактом и, отвечая Армфельту, писал, что, по прибытии депутатов, будет иметь случай убедить их в намерениях Императора. Так как Рокасовский мог наблюсти в них лишь небольшой остаток упрямства, то он воздержался указать на те последствия, к коим оно могло привести. Он предложил Грипенбергу только в крайнем случае прибегнуть к угрозе, сообщенной Армфельтом, зная, что иначе оно не даст хорошего результата при той экзальтации, в которой находились головы депутатов.

Комиссия была открыта в январе 1862 года, и она спокойно занялась рассмотрением предложенных ей 54 вопросов. Успешный ход занятий в комиссии очень радовал Государя, которому все докладывали: и письмо Рокасовского, и телеграмму Грипенберга.

Вопросы, внесенные в комиссию, касались различие между земскими и городскими правами, брачного и наследственного права, права завещания в отношении к недвижимой собственности, самозависимости женщины, законодательства по опеке; раздробления земли и разделения гейматов, права выкупа, закона по отчуждению собственности, размера процентов, нового конкурсного устава, нового уголовного уложения, уменьшения судебных инстанций, отмены forum privilegiatum (права судиться привилегированным судом), полного преобразования духовного ведомства, приведения в порядок морских законов, путем издания нового морского устава, законодательства о винокурении, надзора за путями сообщения, обложения пошлиной фабрик и мануфактур, регулирования личных казенных повинностей, участвования всех жителей края в его защите, всеобщего добровольного сбора на погашение государственного долга, приобретения средств на учреждение новых народных школ и других учебных заведений, проложения новых сухопутных и водных путей сообщений, спуска озер, осушки болот, постройки маяков, доставления дотационным крестьянам Выборгской губернии средств на выкуп своих шпатовых земель, свободы промыслов, рыбной ловли, свободы хлебной торговли, частных банках, найма и законной защиты прислуги, патентного права и проч.

В каком духе велись дебаты и какое настроение господствовало среди членов комиссии видно из следующих речей. И. А. фон-Эссен по поводу вопроса, касающегося чрезвычайной подати, «для погашения происшедшего в последние годы государственного долга», сказал, между прочим: «Я требую только того, чего каждый конституционный народ требует и в праве требовать, то есть, чтобы иметь кого-нибудь, кто был бы ответствен, в случае если народ усмотрит, что его конституционные права не уважены. Без этого, каждая конституция останется лишь на бумаге... Впрочем, существует одна, истина, что в конституционных государствах как монарх, так и народ имеют свой надежный оплот, своего вернейшего союзника. Я нахожу, что форму правления следует подвергнуть фундаментальной ревизии, или еще лучше, полной переработке с той целью, чтоб ясно и определенно выяснить отношения между обеими государственными властями и их взаимные обязанности и права, согласно с конституционными принципами, которые наше время признало единственно правильными и справедливыми». Вице-герадсгевдинг Адольф Тёрнгрен, по вопросу о погашении государственного долга, обратил внимание на то, что он явился вне порядка, установленного основными законами. Земские чины могут согласиться на погашение государственного долга лишь при достаточных гарантиях. Важнейшие из этих гарантий суть: созыв правительством сейма через четыре года и право моций, дарованное земским чинам». Коснувшись вопроса о высших чиновниках, один из выборных сказал: «хотя по финским законам ни один чиновник не освобожден от ответственности, однако, как докладчику Его Величества, так и членам сената, особым указом следует объявить, что они ответственны перед сеймом за все правительственные распоряжения, которые ими одобрены. Далее депутат находил, что для обеспечения спокойствия в стране следует предоставить, согласно основным законам, банк Великого Княжества Финляндского в ведение и управление сейма. Кроме того, он предлагал на вечные времена уничтожить принудительный курс кредитных бумажек, в виду того, что в противном случае Финляндия может совершенно обеднеть; этот принцип, по мнению члена комиссии, следовало объявить основным законом. Пастор Ренваль находил неуместным настаивать на фундаментальной ревизии основных законов или на полной их переработке, потому что вследствие этого созыв сейма мог быть правительством отложен на продолжительное время. К мнению Ренваля присоединился бургомистр Тенгстрём, который характеризовал замечания фон-Эссена о государственном строе Финляндии, как излишнее политическое признание, которое ни под каким видом не должно привести к какому-либо решению в комиссии, которая обсуждением сего вопроса превысила бы свою компетенцию и привела бы к ненужной проволочке времени.

Финляндский историк этого периода признает, что вопросы об изменении сеймового устава, об ответственности членов сената, о финляндском банке и т. д. не подлежали вовсе рассмотрению выборной комиссии. Тем не менее, она их коснулась и внесла в протоколы своих заседаний. Благодаря такому приему удалось выдвинуть ряд существенных для края вопросов. Речи в комиссии показывают, что идея сейма, конституционный образ правления, ответственность административных властей и проч. — все было поставлено на очередь энергичными финляндцами при первой представившейся им возможности. Комиссия явилась малым сеймом или пробным камнем и подготовительной школой для настоящего ожидавшегося сейма.

На некоторые речи членов комиссии было обращено внимание в Петербурге. «Мы здесь поражены, — писал Шернваль барону Рокасовскому (7 — 19 февраля 1862 г.), что Грипенберг не оборвал политических излияний депутатов Эссена и Тёрнгрена; но он, вероятно, имел на то основательные причины. Мы здесь воспретим печатать подобные речи, которые переходят указанные пределы. Но это поможет правительству оценить воззрение каждого из 48 депутатов».

По окончании комиссии, некоторые члены её подвергли обсуждению вопрос о финском языке и пришли к заключению о необходимости представить петицию, в которой, между прочим, писали, что они «во время обсуждений предложенных вопросов имели случай все более и более убедиться в наличности тех неудобств, коим подвергается население, говорящее по-фински, вследствие того, что чиновники и судьи недостаточно владеют этим языком. Одновременно составлены были две другие петиции, под которыми подписались не только члены выборной комиссии, но также и значительное число других граждан. Первая из этих петиций касалась упразднения цензуры. Подписавшие петицию (в числе 1,194 чел.) просили об отмене цензуры и о том, чтобы проступки печати, подобно другим преступлениям, карались существующим судом страны, согласно уложениям 1734 года. Другой петицией, подписанной 2,180 гражданами, ходатайствовало об отмене принудительного курса как русских, так и финских бумажек, и о том, чтоб только металлическая монета считалась законной в Финляндии. Эту петицию доставила в Петербург особая депутация; в состав её вошел между прочим коммерции советник X. Боргстрём, которого, как увидим, надо считать главным двигателем всей последовавшей затем монетной реформы. 25 марта 1862 года, члены депутаций были приняты Государем, но не в качестве депутатов. Самая же петиция представлена была Государю генерал-губернатором Рокасовским, который в то время находился в Петербурге. Другой, так называемый адрес, по поводу монетного вопроса, подан был гельсингфорсским купечеством генерал-губернатору 1 мая 1862 года.

По окончании занятий, председатель выборной комиссии дал торжественный обед; жители города официально выразили свою благодарность членам комиссии. Тост за Финляндию произнес Лёнрот по-фински, заключив его следующими словами: «наша высшая земная любовь навсегда должна принадлежать нашему отечеству; наше большее богатство да будет его на законе основанные охрана и свобода, и наивысшая наша земная радость да будет его счастье и успех во всем».

Заседания январской или выборной комиссии продолжались два месяца. — 6 (19) марта 1862 года она окончила свои занятия. Направляя далее свои труды, комиссия во всеподданнейшем отзыве писала: «депутаты должны были представить мнения и соображения, на каких основаниях и в каком направлении изменения в законодательстве или новые постановления были бы полезны для края в различных вопросах, входящих в законодательство и финансовое положение края и тесно соединенных с его духовным и материальным развитием, Его Величество предоставил себе постановить о дальнейших мерах, которые могут оказаться необходимыми для разрешения их. «смотря по свойству дел, или административным путем, или при содействии государственных чинов». Депутаты «свободной без стеснения высказали» свои мнения, хотя положение пх явилось затруднительным, так как подобная нашей выборная комиссия из представителей четырех сословий края, совершенно чужда стране, по духу её основных законов». Они боялись отдалить время осуществления всемилостивейшего обещания Его Императорского Величества созвать земский сейм, чрез что «только большая часть этих вопросов может быть разрешена окончательно и законно». Депутаты заявили далее, что, по их сознанию, представляемые ими отзывы «делаются не от имени края или его сословий, а составляют только заявление соображений частных здесь собранных финляндских сограждан». Члены выборной комиссии выражали надежды на то, что Его Императорское Величество соизволит сделать все для развития страны «путем, указанным основными законами края, так что никакой вопрос, зависящий по этим законам от обеих государственных властей, не будет разрешен без содействия государственных чинов, в том Ваше Величество благоволили дать стране новые удостоверения в двух всемилостивейших рескриптах в прошлом году на имя председателя комиссии, ближе изъяснивших первый Высочайший манифест о созвании комиссии и вполне уничтоживших те опасения, которые... были возбуждены манифестом». «В рескрипте от 17 января 1862 года Ваше Величество изволили выразить Свою волю созвать всеобщий сейм немедленно по окончании комиссией возложенного на нее поручения и по принятии предварительных мер, необходимых для занятия сейма»... В заключение еще раз повторена уверенность, что за этим сеймом последуют другие сеймы...

28 марта (9 апреля) 1862 года всеподданнейшее донесение выборной комиссии депутатов было представлено Государю, который надписал: «Поступить с ним, как было условлено». Приведенные выдержки из всеподданнейшего отзыва выборной комиссии показывают, как неуклонно финляндцы шли к намеченной цели. Они с разных сторон обставляли власть так, что она должна была пойти в желаемом для них направлении. Все это вместе взятое свидетельствует также о том, что политически народ стал уже сознавать себя и потому вступление его в управление краем, вместе с правительством, являлось лишь вопросом времени. Так смотрели на нее финляндские обозреватели того времени. Это воззрение на комиссию прочно установилось затем в местной печати. «Значение выборной комиссии выразилось в том, что в ней сказалось первое пробуждение нашего национального самосознания».

Последствия созыва, комиссии Снелльман признал самыми счастливыми. «Если бы первому сейму без всякой подготовки представлены были все 54 предложения, то можно было опасаться, что недостало бы умных решений».

Труды комиссии были переданы сенату, которому надлежало представить свой отзыв о том, какие дела он находит наиболее важными для духовного и материального развития Финляндии, и потому подлежащими рассмотрению первого предстоящего сейма, и какие дела признает правильным решить в административном порядке. Представление сената в свою очередь подверглось затем рассмотрению комитета финляндских дел, который в течение июля 1862 года окончил возложенную на него задачу.

Комитет и сенат одинаково просили Государя установить общие законоположения, а также законы о привилегиях и чрезвычайных податях при содействии земских чинов. Отмена, как частного, так и публичного церковного покаяния, вместе с другими позорными наказаниями, побуждала сенат и комитет ходатайствовать о переработке уголовных законов. Замечательно, что при этом ни сенат, ни выборная комиссия не нашли повода просить о совершенной отмене смертной казни: ссылку же в Сибирь на пожизненную каторгу желала совершенно упразднить в виду только того, что «место заточения не подлежит власти финляндского правительства, которое поэтому лишено надзора как за обращением с сосланными, так и за попечением о них». Тогда же поднимался вопрос о погашении финляндского «государственного» займа при участии сейма, в том случае, если ему будут также сообщаемы отчеты и росписи о состоянии статного ведомства. Кроме того, к сеймовым вопросам были отнесены: подготовка сеймового устава, пересмотр церковного уложения, вопрос о расширении торговой и промышленной свободы, об общинном управлении и пр.

Имея перед собой историю выборной или январской комиссии, легко видеть, что система действия, которой придерживались финляндцы вплоть до наших дней, тогда уже вполне обрисовалась. Вопросы, признанные тогда имеющими первостепенную важность, остались впереди других вплоть до последнего времени. Основные законы, привилегии, подати и пр. — вот за что финляндцы крепко ухватились, желая стать хозяевами в крае. Все финляндское, по их мнению, подлежало финляндским законам и властям. От этого правила ими впоследствии никогда не делалось отступлений. Многолетняя последовательность должна была дать результаты, и она их дала в изобилии. Вся последующая «конституционная» жизнь края была прочно заложена во дни выборной комиссии, чем и объясняется её совершенно исключительное значение в ходе развития Финляндии. «Так называемая январская комиссия, — писали составители сборника «Финляндия в XIX ст.», — является лишь случайным эпизодом в государственной жизни Финляндии. Но эпизод этот знаменателен, как доказательство чуткой приверженности к основным законам, сохранившейся в населении, несмотря на долговременное политическое оцепенение».

В начале августа (1862 г.) мороз уничтожил жатву во многих местах страны. Предстояла страшная нужда. Требовалась скорая помощь. Редакции обращались к более счастливым, которые и раньше не отказывали в своей помощи, хотя такие милость и щедрость в течение последних лет значительно уменьшились. Так как неурожай предвиделся до его наступления, то затребовали сведений о количестве хлеба от губернаторов. Когда сведения были доложены Государю, Он надписал: «Надеюсь, что в случае нужды все необходимые меры будут приняты благовременно» (22 июня — 4 июля 1861 года). Сенат сделал, что мог. Государю доложили о мерах, принятых сенатом по случаю неурожая, и Государь повелел: «Объявить сенату мое благоволение за все дельные и своевременные меры, им принятые по случаю неурожая» (21 ноября — 3 декабря 1862 года).

Отовсюду поступали значительные пособия. О пожертвованиях периодически докладывали Государю. Из отчета за октябрь 1863 года видно, напр., что на голодающих поступило: из Финляндии — 152.093 р., из России — 133.669 р., из Швеции, Норвегии — 47.454 р. В Петербурге давали в 1862 г. любительский спектакль в пользу голодающих финляндцев. Платя взаимностью, Финляндия тогда же устроила подписку в пользу погорельцев столицы. «Helsingfors Daglbad» (№ 147) призывала к подписке, находя, что «слово сострадание — полно космополитического свойства». К устройству подписки в пользу погорельцев побуждал граф А. Армфельт письмом к Рокасовскому. «Здесь в С.-Петербурге идет подписка в пользу пострадавших от пожаров. Не находите ли Вы возможным организовать в пользу этих несчастных подписку и в Финляндии, так как между пострадавшими много наших компатриотов. тем более, что Финляндия много раз пользовалась симпатиями Петербурга в неурожайные годы и в годы опустошительных войн».

«Государыня Императрица, изъявив согласие на желание Августейших детей своих, оказать особое сочувствие страждущим от голода жителям северной Финляндии, препроводила к генерал-губернатору Великого Княжества от своего имени и от имени Их Высочеств 20.000 р. сер., для раздачи наиболее нуждающимся. Такая Монаршая щедрота, принята в стране с чувством живейшей признательности».

По поводу поступавших пожертвований абоская газета подняла вопрос: «Должна ли Финляндия принимать помощь от других стран»? — и решила вопрос отрицательно. Неурожай был только в некоторых частях края. Большая же часть страны имела средний урожай, а местами даже хороший. Поэтому редакция находила возможным обойтись собственными средствами, и только тогда, когда будут истощены все запасы, можно прибегнуть к помощи за пределами края. «Если тут и там были открыты подписки, то, тем не менее, во многих местах ничего не было сделано для облегчения нужды, и многие не отказывали себе в удобствах жизни. При таких обстоятельствах стыдно принимать помощь из-за границы и, умудренным нуждой, следовало бы постараться предупредить надвигавшееся несчастье».

17 марта н. ст. 1862 года открыта была железная дорога от Гельсингфорса до Тавастгуса для правильного сообщения. Сначала ходило только три поезда в неделю. Один из «самовидцев» открытия дороги писал в «Гельсингфорсской Газете»: «Этот день должен считаться праздничным днем просвещения и заслуживает гораздо живейшего воспоминания, нежели многие дни побед, совершенных при помощи оружия». Зрелище дымящихся паровозов было действительно новое и знаменательное в Финляндии. «Благодеяния первого опыта в этом роде неисчислимы и финский народ не останется в долгу за них у правительства». Паровоз «Лемминкяйнен», один вагон и несколько платформ двинулись. Паровоз несколько дрожал и подпрыгивал на рельсах. Присутствовавшие чувствовали, что Финляндия двинулась вперед. В Тавастгусе оглушительное «ура» приветствовало «царский подарок финскому народу».

Занялась заря повой эпохи в жизни финского народа. Генерал Рокасовский донес об окончании постройки Тавастгусской железной дороги. Государь надписал: «Сообщить Г.-А. графу Бергу, которому вполне принадлежит честь устройства сего первого железного пути в Финляндии, причем мне приятно изъявить ему еще раз полную мою признательность за сие полезное дело; в память чего я ему дарую право носить мундир Финляндского корпуса путей сообщений» (3 — 15 марта 1862 года).

Тавастгусская железная дорога обошлась в 3.727.000 р.. тогда как смета была составлена на 2.199.280 р.; 20 августа (1 сентября) 1862 года представлена была докладная записка о вновь потребных суммах. Ввиду того, что сенат позволил себе одно произвольное действие, Высочайшая резолюция гласила: «Со — (т. е. согласен) и надеюсь, что сметы впредь будут представляться вовремя и с большей осмотрительностью». В доходности первой железной дороги многие сомневались. В крае послышались поэтому такие речи: на Тавастгусскую железную дорогу следует смотреть, как на дорогую мебель в доме. Ее можно завести в одной комнате, по не следует меблировать весь дом.

Император Александр II, вступив на престол, отменил особое военно-полицейское управление, существовавшее в Польше после бунта 1831 года, даровал политическим преступникам амнистию, а полякам — многие льготы. Тем не менее, забунтовала вновь Варшава. Манифест об амнистии, по мнению M. Н. Муравьева, послужил лишь «к вящшему поощрению поляков к мятежу». Одну из главных причин новых смут надо искать в общем брожении, охватившем значительную часть Европы в начале шестидесятых годов. Оно распространилось на Царство Польское и вызвало демонстрацию против русских (в 1860 году). «Никогда бы поляки не затеяли мятежа, — говорил граф Берг князю Гогенлоэ, — не заручись от Франции и Англии обещанием поддержки. Опираясь на эту базу, главари движения и подняли инсуррекцию». Несмотря на то, что происходили даже столкновения между народом и войсками, русское правительство продолжало миролюбивую политику и думало об уступках. Из Петербурга посылались в Варшаву предписания удерживаться от слишком строгих мер, чтобы не возбуждать населения. «Уже с неделю здесь (в Петербурге) много говорят о сейме в Польше, о национальной польской армии, о назначении Великого Князя Константина в Варшаву», — сообщил гр. Армфельт Рокасовскому. Но ничто уже не могло удовлетворить революционную партию. На жизнь Наместника Царства Польского, Великого Князя Константина Николаевича, на другой же день по его приезде в Варшаву было произведено покушение и затем состоялось объявление об учреждении нового польского нелегального правительства — ржонда. В январе 1863 года все разрешилось открытым мятежом.

Общественное мнение Англии и особенно Франции, поддерживая мятежную Польшу, резко высказалось против русского правительства. Печать культурных стран с ликованием приветствовала восстание и произносила приговор осуждения русской тирании (Зибель). Русская печать (особенно Катков) смело боролась против враждебных стремлений Запада. Кн. Горчаков в своих депешах дал твердую отповедь европейским притязаниям, несогласным с достоинством России, как великой державы. Русское правительство отказалось признать мятежников воюющей стороной.

Государь, как рассказывали, открывая заседание, по поводу европейских нот, начал с того, что сказал с глубоким чувством убеждения: «Мы сделали — я сделал в 1856 году великую ошибку, великий грех, — сделал подлость и каюсь в том: это заключение постыдного мира — трактата парижского». Дипломатические переговоры выяснили, что никто не решится вступить в открытую борьбу с Россией. Это решило участь Польши, и она была строго усмирена. Противодействие правительства всякому постороннему вмешательству во внутренние дела России благотворно повлияло на русское национальное чувство. Из всех городов России стали присылать в Петербург депутации и верноподданнические адресы, смысл которых сводился к известному заявлению: «Государь! Наше право на Царство Польское есть крепкое право: оно куплено русской кровью... Суд Божий решил нашу тяжбу, и Польское Царство неразрывно с Вашей державой». До этих адресов Польша имела дело только с Царем и его войсками, а после них ей пришлось встать лицом к лицу с русским пародом. С того момента, как русское дело было поддержано общественным мнением, успех явно склонился на сторону России... Если бы дела в Польше приняли иной оборот и русские оказались изгнанными из её пределов, то министр-президент Пруссии — Бисмарк решил действовать смело и занять Польшу за счет Пруссии и «через три года все там было бы германизировано», — прибавил он.

При таких обстоятельствах возник вопрос об уместности и желательности для Финляндии присоединиться к выражению указанных чувств. Однако, из этого ничего не вышло, главным образом, потому что опасались, как бы такой образ действий не был истолкован в смысле унизительного заискивания. При этом было упущено из виду, что воздержанием финляндцев должны были воспользоваться иноземные недоброжелатели России, как доказательством революционного настроения в крае. «Легко понять, — пишет Эдв. Берг, — что финский народ не мог себя ставить в такое положение», т. е. выразить сочувствие правительству. В то же время начали подумывать об особом коммерческом флаге, дабы отличить финские суда от русских, и другими способами выделить особое политическое положение Финляндии от воевавшей России. Генерал-губернатор барон Рокасовский был в Петербурге, причем Государь Император выразил ему свое сожаление по поводу слухов, дошедших до него из Финляндии. В Финляндии, пишет Эдв. Берг, было давление вызвать адресы, подобные тем, которые появлялись в России. На желательности адресов особенно настаивали граф Армфельт и барон Шернваль-Баллен. 26 мая (н. ст.) 1862 года генерал-губернатор Рокасовский, который только что вернулся из Петербурга, пригласил к себе магистрат и старшин города Гельсингфорса, а также главных лиц от городского купечества. В речи, сказанной на французском языке, он объяснил, что целью его поездки в Петербург было узнать, не предвидится ли в скором времени война, так как его желание было б предупредить об этом финляндских судохозяев. На это Его Величество ответил, что приготовления к войне служат лишь мерой предосторожности. Благожелание Государя относительно Финляндии генерал-губернатор нашел вполне неизменным, доказательством чего привел то, что созыв сейма назначен на сентябрь следующей осени. Даже день открытия уже определен, хотя этого нельзя еще разглашать. Но то обстоятельство, что заграничная печать постоянно выставляет настроение в Финляндии в таком виде, как будто здесь только и ждут неприятельского нападения, чтобы стать «изменником», может быть, и причиняет неприятность Его Величеству, хотя оно никоим образом не изменяет его воззрений относительно Финляндии. В виду сего, генерал-губернатор предоставил горожанам обсудить, какие меры следует принять, в виду сообщенных им известий.

Нюландский губернатор барон Альфонс Валлен (родственник товарища министра статс-секретаря) созвал представителей города. Но газеты к этому времени успели уже настолько обработать общественное мнение, что горожане Гельсингфорса не нашли никакой надобности выражать свои чувства преданности Монарху; они признали, что слухи, распускаемые иностранными газетами, неосновательны, постановили занести это в протокол магистрата и о таковом их решении четыре депутата должны были устно передать генерал-губернатору. Собрание окончилось громким восклицанием «да здравствует царь». Только в одном городе Выборге подписали адрес. В высших сферах это обстоятельство дало основание проектировать созыв сейма именно в этом городе, а не в Гельсингфорсе, где городское сословие, по словам барона Рокасовского, выказало себя слишком малодушным (pusillanime).

Итак, из Финляндии адресов, кроме выборгского, не последовало. Шернваль писал: «Государь, который не желает договариваться о благодарственном адресе, не спешит с созывом сейма, чтоб получить таковой». В России «говорили об адресе финляндцев, — отметил Никитенко в своем дневнике, — но в печати его нет. Жаль, если это только слух».

Заграничная печать, как и следовало ожидать, воспользовалась для своих целей этим отказом подписать адрес, значительно при этом сгущая краски и мало заботясь о фактической стороне своих сообщений.

В Польше весьма внимательно присматривались и прислушивались к финляндским событиям. «У Польши открыты глаза на все явления, происходящие в Финляндии», — сообщал Шернваль (30 декабря 1861 года, — 11 января 1862 года) Рокасовскому. «Манифестации в Гельсингфорсе, — прибавляет он в следующем письме, — имели малый отголосок в Польше».

По установившимся тогда отношениям, у одного только Снелльмана нашлось гражданское мужество открыто высказаться по злободневному вопросу. В «Литературном Листке» он доказал всю неосновательность доводов, приводившихся против подписания адресов. «Конституционный образ правления, — писал он, — отнюдь не запрещает выражения общественного мнения посредством адресов, как то утверждает партия газеты «Helsingfors Dagblad». Так же неверно, будто выражение верноподданнических чувств могло скомпрометировать национальное самосознание, смешав финскую национальность с русской». Причина была та, что финляндцы не желали осуждать польских жандармов-вешателей. Но вопрос заключался лишь в подаче верноподданнического адреса монарху по поводу покушения на его жизнь. Нечего и говорить о том, что финский народ не был причастен к демонстрациям. Орудовала, конечно, местная интеллигенция; действовали, — как удостоверил Снелльман, — скандинавы, пресмыкавшиеся перед своими гениями-хранителями, — издаваемыми в Швеции газетами, между тем, как шайка новоявленных либералов пресмыкалась перед ними самими, т. е. перед вышедшим из их кузницы общественным мнением».

В Швеции в это время недовольство Россией было всеобщим и проявлялось весьма определенно королем, риксдагом, печатью и обществом. «Чуждый разумной и расчетливой государственной политики отца и воспитанный в чисто старо-шведской ненависти к русским, король Швеции Карл XV также мало, как и его народ, старался скрыть снова вспыхнувшую после Крымской войны злобу против наследственного восточного врага и их исторические инстинкты вскоре имели случай вылиться в довольно опасных выражениях, когда стало известно, что Император Александр II отменил все празднества побед, исключая полтавской.

Этим распоряжением не имелось, конечно, намерения сделать вызова Швеции, но там оно было понято как вызов и потому на него ответила вся страна «патриотическими торжествами самостоятельности», к которым особенно пылко примкнули вновь образовавшиеся стрелковые общества, в плоть и кровь которых вошел военный энтузиазм нации. В то же время начата была подписка на памятник побежденному при Полтаве герою-королю, открытие которого потом состоялось в 150-летнюю годовщину его смерти. По поводу возникшего недоразумения, «Современное Слово» просило финляндских собратий по журналистике передать скандинавским патриотам истинное значение для русских этого дня, «а также отсутствие всякого желания России оскорблять национальность шведов». Просьба была исполнена гельсингфорсской газетой.

«Между тем польским агитаторам хотелось завлечь в свою игру не только Швецию, но и Финляндию, и для этой цели были начаты переговоры с известным ненавистником России Э. фон-Квантеном. Было решено фабриковать тенденциозные статьи о внутреннем положении Финляндии, которые вслед затем и стали появляться в разных заграничных газетах: «Siècle», «Temps», «Patrie», «Morning Post», «Times» и т. д.

Польские эмигранты, гостившие в Швеции с целью агитации, принимались везде с почетом и торжеством. Главой их состоял влиятельный князь Чарторыйский.

В марте 1863 года шведское дворянство и горожане просили свое правительство настаивать на восстановлении Польского королевства. Во время обсуждения этого вопроса, особенно в рыцарском доме, высказывались иногда в довольно воинственном тоне самые горячие симпатии несчастному польскому народу. «Что касается стокгольмских газет, то таковые были переполнены сочувственными статьями к полякам и крайне неприязненными выходками против России. Особым воинственным задором отличалась газета «Nya Dagligt Allehanda», а также «Aftonbladet» — влиятельные органы шведской печати. В «Nya Dagligt Allehanda» появился целый ряд враждебных русским статей, которые произвели большую сенсацию в обществе, тем более, что автор их сначала не был известен и публика считала их исходящими из сфер, близких к правительству. Вскоре, однако, выяснилось, что составителем статей был не кто иной, как финляндский эмигрант и ненавистник России Карл Веттергоф. Он старался доказать, что момент для вмешательства в польско-русскую распрю был как нельзя более подходящим, так как Россия была ослаблена внутренней социальной революцией и польским восстанием, вследствие чего Швеции надлежало извлечь из обстоятельств возможную пользу. Он набрасывал подробный план действий, согласно коему Швеции следовало взять инициативу на себя и, действуя, по возможности, в союзе с Англией и Францией, в крайнем же случае с одной последней державой, открыть полякам дорогу к морю через Курляндию и Прибалтийский край, а затем угрожать столице Империи — Петербургу».

В течении 1863 года в газете «Aftonbladet» появилось несколько зажигательных статей М. Бакунина. Он надеялся, что Финляндия подымется вместе с Полицией, чтобы «отвоевать себе свободу и самостоятельность» и в таком случае русский анархист обещал «протянуть им свою руку». Он издевался над возвращением финнам их конституционных прав, так как находил в действиях правительства Александра II один сплошной обман по отношению к Финляндии. Правительство, назначавшее проконсулов Берга и Муравьева своими представителями, ошибется в расчетах, ибо Финляндию, ничем не связанную с Россией, кроме слабых нитей покорения, невозможно обрусить. В крае появилась партия фенноманов, и мы не можем не симпатизировать ей, так как она национальна и демократична. Кроме того, силой вещей, она враждебна петербургскому двору и союзна Швеции. Финские патриоты желают политической и административной автономии и они, конечно, скорее получат ее в союзе со Швецией, чем под русским мертвящим покровительством. В Польшу послали «вешателя» Муравьева, но остереглись сделать нечто подобное в Финляндии. В последней предпочли прибегнуть к сантиментальной риторике и усыпить ее обещаниями конституционных вольностей. В таком тоне поучал Бакунин шведов, для которых, к сожалению, являлся и «апостолом света», и Геркулесом, выступившим на борьбу с русским монархизмом.

Бакунин Финляндии не знал, и, надо полагать, что в его словах слышится отзвук той финской организации в Стокгольме, с которой ему пришлось познакомиться и которая ему сочувствовала.

Воинственное настроение шведов, шум их печати и митингов были замечены в Петербурге. «Швеция вооружается не на шутку, — записал в своем дневнике академик Никитенко, — грозя отнять у нас Финляндию и чуть ли не Петербург». Не мудрено, если при таких обстоятельствах в России уверовали в возможность финского народа, в случае войны, восстать и перейти на сторону её врагов. Русские войска вступали в Финляндию, быть может, не без убеждения, что они будут окружены готовым к восстанию населением.

В разгаре польского мятежа «опасный апостол свободы» М. Бакунин (под именем Henri Soulé) решил убедить шведов, чтобы они подняли оружие и вернули себе Финляндию; для этого он приехал в Стокгольм, где, несмотря на подозрения русского посла Дашкова, этот интернациональный революционер всюду встречен был с открытыми объятиями, добился у брата короля и у министров аудиенции и старался уверить в неминуемости восстания крестьян в России. На банкете в Стокгольме, изолгавшийся Бакунин говорил, что народ русский не с правительством идет, что восстание в Польше воспламенит всю Империю, что правительство «стонет, жалуется, плачет в Петербурге, умоляя свою гвардию не оставлять его, и плачет в Варшаве, умоляя своих генералов, русских немцев и русских монголов не ссориться, умоляет покорно Финляндию не слишком презирать его». Бакунин «протягивал руку патриотам шведским и пил за близкое осуществление и благополучие великого федерального союза Скандинавского».

Бакунин «засел в шведах», имея в виду подготовить революцию в России, завести сношения (via Финляндия) с руководителями польских партий и представителями тайного общества «Земля и Воля», а также открыть пути, через ту же Финляндию, для посылки изданий Герцена. В письмах к Герцену этот революционер признавал подвиги русских войск в Польше за «наше бесчестие». В его «незыблемом убеждении» главный враг был Петербург — этот «переодетый немец». Я громко отрекаюсь от русского государственно-императорского патриотизма и буду радоваться разрушению Империи, откуда бы оно ни шло. Вот вам моя исповедь».

В Стокгольме Бакунин свел знакомство с Квантеном, («полубогом его первых писем», как отмечает Герцен), Ветергофом и другими финляндцами. «В Финляндии у нас уж есть люди и найдутся еще другие». Затем последовал разрыв с Квантеном и «охлаждение со всеми проживающими здесь финляндцами», которое не дало Бакунину, как он прежде ожидал, «воспользоваться прибытием в Стокгольм многих дельных финляндцев из края». «Но, — продолжает он, — благодаря моим шведским приятелям, мне наконец удалось пробить путь к одному из значительнейших и наиболее уважаемых членов партии фенноманов. Посылаю вам, на особом листе, отрывки из его писем, чтобы доказать вам важность этой связи и пользу, которую мы можем извлечь из неё. Не называю вам имен и не посылаю адресов, потому что проученный раз горьким уроком, данным мне вашим молодым честолюбивым секретарем, не уверен, что он не передаст всего своему другу, а моему теперешнему врагу, Квантену. Я считаю себя обязанным предупредить моих финских друзей против Квантена и с радостью узнал, что партия деятельных фенноманов, организовавшаяся, как вы видите, в тайное общество, не намерена подчиняться здешней (стокгольмской) финской колонии, гораздо боле занимающейся личными, чем общими интересами» (письма от 1 и 19 августа 1863 года). В следующем письме Бакунина к Герцену (от 29 — 17 августа 1863 года) читаем: «Стокгольм и вся Швеция будут служит верным убежищем для русской эмиграции и для русской революционной работы. Русская типография и русская пропаганда найдут здесь крепкую почву и покровительство, и богатые средства. Ничего нет легче, как сообщаться из Стокгольма с Петербургом летом». Далее революционер сообщает, что он «бросил в север России около 7,000 экз. разных воззваний к солдатам и офицерам. Наконец, в письме вновь упоминается о сближении Бакунина «с финской организацией», которая искренно симпатизировала ему». Таковы немногочисленные строки, освещающие отношения Бакунина к делам Финляндии. Других его писем, заключающих подробности этих сношений, видимо, не сохранилось.

Одновременно с Бакуниным в Швецию прибыл из Лондона сын известного русского эмигранта, издававшего там газету «Колокол», Александра Герцена, которому даны были рекомендательные письма к Квантену и поручение агитировать в пользу поляков, под фамилией Магнуса Беринга, сперва в Швеции, а затем и в самой Финляндии. Однако, дальше Стокгольма этот молодой человек не поехал. «Несмотря на страстное желание шведского народа и личное желание его короля посредством войны с Россией дать с одной стороны свободу Польше, а с другой — вернуть Финляндию, его. предусмотрительным министрам, у которых чувства долга и ответственности стояли выше национального раздражения, удалось, однако, предотвратить всякие поспешные шаги, которые могли бы порвать мир с восточным соседом, и внешние события вместе с неудачами польских повстанцев не замедлили доказать разумность этой политики.

Агитация Бакунина никакого серьезного влияния на Финляндию не имела, что и было тогда же отмечено современниками. Да и сам Бакунин, по определению Герцена, брал более энергией, чем «интуицией». Отчаянный революционер оказался плохим дипломатом и действовал без определенного плана. Шведы, кроме того, вероятно «раскусили» неотесанного болтуна. «Финн прав, говоря, что иной раз преждевременный гам губит дело… его письма очень умны», — заключает А. И. Герцен.

«Хороша и Швеция! — писал историк М. Погодин. Она собирается также воевать с нами. Бакунин уступил уже ей Финляндию, а финляндцы и думать не хотят о старом господстве Швеции». Так же взглянул на финляндцев и Никитенко, в дневнике которого говорится о «нежелании их отложиться от России».

Финляндцев охлаждал своим трезвым словом Снелльман. В «Литературном Листке» (вып. 5), он напечатал статью под заглавием «Война или мир для Финляндии», в которой не только резко осудил тех лиц, по инициативе которых отправка адресов не состоялась, но высказал также несколько общих воззрений на возможное вмешательство Швеции. Участие Швеции во враждебной России коалиции прежде всего создало бы, по его мнению, братоубийственную войну (brödrakrig), так как естественно, что союзники неизбежно направили бы шведские войска в Финляндию. Швеция не извлекла бы особых выгод для себя, так как первым результатом её участия явилась бы блокада финских берегов, а такая блокада не может быть желательна Стокгольму. Союзникам также не выгодно было бы производить высадку на финскую землю, ибо редкое население края и отсутствие предметов первой необходимости для пропитания десантного отряда неизбежно побудило бы неприятеля не позже ноября оставить край. Если население Финляндии в 1808 и 1809 годах скрывалось в леса при приближении собственного войска, то тем более оно сделало бы это при виде неприятеля. Наконец, не извлекла бы пользы из войны и сама Финляндия. Среди других народов война подымает чувства национальности и самостоятельности, но для этого необходимо обладать, прежде всего, политической независимостью и правом собственной защиты, чего у Финляндии не имеется. Наиболее же возмущался Снелльман толками о нейтралитете, которые особенно были в ходу в 1863 году, и удивлялся, как могла возникнуть подобная несообразная мысль. Вообще он очень горячо осуждал тех своих соотечественников, которые дали Западу повод желать создания из Финляндии «второй Польши», а в этом повинны были, по его словам, именно сами финляндцы.

Кажется, мало известно, писал Снелльман, что в 1863 году и в Финляндии предполагалось готовиться к войне. Наполеон, а за его спиной Англия, угрожали занятием Польши. Когда мне это стало известно, я настаивал на созыве чрезвычайного сейма. Говорили, что деньги доставит Россия, конечно, не в подарок. Но я, опасаясь как зависимости, так и рублевых бумажек, остался при своем мнении, что входит в долг не следует без гарантии сейма.

Россия действительно несколько готовилась к отпору внешних врагов. Граф M. Н. Муравьев, в своих записках, повествует: «В виду европейского напора и могущих быт военных действий, в апреле месяце 1863 года, вызван был сюда, в Петербург, брат мой, генерал-адъютант Николай Николаевич, для совещания о защите прибрежья от Свеаборга, в Финляндии, до границ Пруссии».

15 апреля (н. ст.) 1863 года газета «Helsingfors Dagblad» (№ 85) выступила со своим пресловутым проектом нейтралитета Финляндии на случай войны России с европейскими державами. В связи с этим в газетах была высказана мысль об исходатайствовании для финляндского торгового флота отдельного флага и о назначении отдельных финляндских консулов в иностранные порты. Обращая беспокойный взор на грозные признаки готовящейся борьбы, автор статьи задал себе вопрос: неужели Финляндию действительно постигнет столь печальная участь, неужели она сделается театром военных действий, а весь торговый флот её, который именно в этот момент рассеян по разным морям, станет жертвой политических случайностей?.. Во времена шведского могущества Финляндия была её ахиллесовой пятой. Мы проливали кровь за честь Швеции и её королей; наше бедное отечество было вечным яблоком раздора между скандинавской и славянской народностями. Неужели оно снова должно сделаться полем битвы для них? Международное положение, какое в этом случае представляет Финляндия, сходно с положением Бельгии и Швейцарии. Страна, которая постоянно подвержена опасности сделаться театром военных действий, должна быть, — столько же в интересах человеколюбия, сколько и в интересах войны, — объявлена сама нейтральной. Единственным средством предохранить Финляндию от бесполезных страданий, было бы объявление со стороны обеих воюющих держав полного нейтралитета всей страны и её торгового флота».

«Новая Прусская газета» разделила мысль финляндцев, заявив, что история Финляндии, обсуждаемая с современной гуманной точки зрения, дает ей право быть причисленной к разряду тех стран, которые пользуются постоянным нейтралитетом».

За гельсингфорсской газетой последовали «Абоские Известия», которые старались возможно широко популяризировать идеи флага и нейтралитета. Из статей сих «Известий» видно, что финляндцы желали, дабы мысль их о нейтральном положении Великого Княжества была рассмотрена и осуществлена на одном из предстоявших иностранных конгрессов. Что же касается торгового флага, то им представлялось возможным в критическую минуту перейти к нему и без всякой особой санкции. — «Абоские Известия» прибавляли даже, что вновь проектированный флаг видели уже в некоторых иностранных гаванях и на нескольких судах Эстерботнии. — Газеты призывали всех жителей края выразить сочувствие новому флагу и предлагали, чтобы он развевался на каждом судне и на каждом шесте. Общественное мнение края высказалось за флаг. Что газетная пропаганда отдельного флага не прошла совершенно бесследно, видно из того, что в 1871 г. в Рио-Жанейро, 19 февраля, на финляндском купеческом судне Хелиос (из Улеоборга) шкипер Снелльман не поднял флага, пока ему не приказал командир корвета Назимов. Государь повелел объявить виновному строгий выговор (августа 1871 года).

Как прежде, так и теперь гражданское мужество проявил один только И. Снелльман. Трудно себе представить, — писал он, — что отсутствие разума может быть так велико, чтобы можно было серьезно верить в осуществление нейтралитета Финляндии в то время, когда Россия ведет войну.

Волнение, поднятое в финляндском обществе восстанием в Польше и вопросом о нейтралитете и собственном флаге не сразу улеглось. «Мертвая зыбь» сказалась маленьким событием в Або. В передовой статье газеты «Abo Underrättelser» (№ 1 — 1864 года) редактор газеты, Иоганн-Вильгельм Лилья, представив обзор событий предыдущего года, дозволил себе предосудительные суждения об образе правления и политике Государя Императора, в деле подавления восстания Польши. Лилья писал о «залитой кровью» Польше, о «крепко скованных цепях», чем ясно выразил свои симпатии к восстанию. Генерал-губернатор предал его суду, который приговорил Лилья к тюремному заключению. Выпущенный из тюрьмы, он был встречен массой народа. Его проводили до квартиры певческие общества и хор музыкантов поселенного финского стрелкового батальон.

Император России одинаково относился как к полякам, так и к финляндцам. Обеим народностям он напоминал о том, что они часть большего общества, главой которого является русский Самодержец. «Счастье Польши и Финляндии, — говорил он, — зависит от принадлежности их к великой семье, составляющей Российскую Империю». Обращаясь однажды к полякам, Государь сказал: «J’aime également tous Mes sujets fidèles, Russes, Polonais, Finlands, Livoniens et autres; ils Me sont tous également chers; mais jamais je ne souffrirai qu’on admette l’idée que le royaume puisse se séparer de l’empire et exister sans lui. Il fut crée comme tel par un Empereur de Russie, et il doit â la Russie»[9]. И финны, и поляки приняли подобные напоминания довольно равнодушно. Но финляндцы дорожили своей автономией и оберегали ее; поляки же не сумели воспользоваться данными им преимуществами и пытались вооруженной рукой разорвать узы, связывавшие их королевство с Империей. Финляндия также желала обособиться от России и выступить в роли «государства», но она шла к намеченной цели иными путями.

С вопросами о торговом флаге и о нейтралитете соприкасается домогательство финляндцев иметь своих финансовых агентов и своих консулов.

Финляндский банк получил право иметь своих агентов в Лондоне, Гамбурге и Стокгольме.

Что же касается истории их консулов, то она представляется в следующем виде.

Товарищ министра иностранных дел Ив. Матв. Толстой, в письме к барону Шернвалю от 27 июня 1858 года, напомнил, что прошлой зимой граф Армфельт (по побуждениям барона Шернваля) в разговоре с ним неоднократно изъявлял желание финляндского начальства, чтобы в некоторые русские генеральные консульства заграницей было определено по одному чиновнику из финляндских уроженцев, для исполнения обязанностей переводчика, при сношениях консульств со шкиперами и экипажами финляндских судов. При этом было признано возможным производить содержание означенным лицам из сумм Великого Княжества.

Запрошенный по этому поводу генеральный консул в Лондоне ответил, что считает такое назначение полезным. Снеслись затем с генерал-губернатором и сенатом. Граф Берг и сенат усмотрели, что средства не позволяют делать такого расхода, тем более, что потребуются таковые чиновники в других местах: в Кадиксе, Марселе, Лиссабоне, Гулле, Ливерпуле и др., что выгода не соответствовала бы издержкам, и что в навигационных школах шкиперов обучают иностранным языкам. Граф Берг предложил также министерству иностранных дел принять расходы на свой счет.

После такого обмена мнений Толстому ответили, что назначение финляндцев не только в Лондон, но и в другие города, хотя и было бы весьма полезно, однако в настоящее время средства финляндской казны заставляют отложить этот вопрос до более благоприятного времени.

В начале 1859 года учреждена была должность российского консульского агента в Алжире. Вопрос о нем возбудил генеральный консул в Марсели Бухарин в представлении своем послу графу Киселеву. Князь Горчаков сообщил об этом графу Армфельту, предоставляя ему выбор лица, но при условии, чтобы консул этот назначался министерством иностранных дел, состоял в его ведомстве, но получал содержание из финляндских сумм. И сенат, и генерал-губернатор были против этого, но повергали однако все дело на Высочайшее усмотрение. Но, по-видимому, не столько граф Армфельт, сколько барон Шернваль-Валлен желал как-нибудь поставить финляндца на дипломатический пост. Дело рассмотрели в комитете, и на назначение вице-консула в Алжир последовало Высочайшее соизволение.

СЕЙМ 1863 ГОДА

VI. Сейм 1863 года

Государь вновь посетил Финляндию. Его приезд, видимо, был вызван международными осложнениями и желанием произвести смотр войскам. Гельсингфорс великолепно разукрасился в ожидании Высокого Гостя. Общее настроение было радостным в «незабвенные» июльские дни 1863 года. Финляндия готовилась отпраздновать торжество «мира и любви». Солнце щедро дарило блеск и теплоту. Красивая от природы гавань была особенно старательно принаряжена. Против памятника Императрицы Александры Федоровны воздвигнута была триумфальная арка. Она должна была выразить «чувства приветствующего его народа» и потому надпись гласила «Terve tultua» (добро пожаловать). На глыбе гранита возвышались далее стройные ели — представители финских лесов. Рядом находилась эстрада, покрытая цветущим букетом прекрасного пола гельсингфорсских горожанок. «Кого ожидает Финляндия в своей цветущей одежде, с зелеными венками на всех берегах?» — спрашивал поэт Сигнеус... Мы ждем Великого Князя, который сделал наш закон правдой и крепче связал узы, соединяющие долг и свободу». — Гавань, покрытая лодками, полными народа, кипела под веслами гребцов. Все напряженно ждали, но крепостные пушки хранили молчание. Только в половине 10-го веч. 17 июля (1863) загрохотали свеаборгские жерла. Оказалось, что в пути произошла задержка, вследствие двукратной поломки механизма на яхте «Штандарт». Всем пришлось пересесть на пароход-фрегат «Олаф» (построенный в Финляндии). Государя сопровождали Великие Князья Александр и Владимир Александровичи, князь Николай Максимилианович Романовский, военный министр Милютин, князь Долгоруков, граф А. Адлерберг, граф Ламберт, управляющий морским министерством Краббе, лейб-медик Каррел и др.

В ту же ночь Государь отправился по железной дороге в Тавастгус. К свите присоединились генерал-губернатор Рокасовский, министр статс-секретарь граф Армфельт и губернатор нюландский Валлен. В половине третьего ночи Государь прибыл в Тавастгус, где губернатором был барон фон-Троиль. В числе лиц, удостоившихся быть принятыми, находился крестьянин (Хейкиля), который благодарил Монарха за отеческие попечения о народном языке. «Те же чувства благоговейной преданности к Вашему Величеству пребудут в нас навсегда и за то, что Вы соизволили свято держать обещание в Бозе почившего Государя Александра I о возведении нашего народа на степень нации, даровав нам сейм». Далее крестьянин выразил «непреложное желание финнов, чтобы страна их пребывала вечно под благотворным и могущественным скипетром» Его Величества...

В лагере при дер. Парола-Мальм был произведен смотр гвардейскому и девяти поселенным финским стрелковым батальонам и другим частям, расположенным в крае (всего 7 тыс. чел.). Во время объезда линии войск, финская гвардия играла русский народный гимн. — Обращаясь к финским войскам, Государь выразил надежду, что, вероятно, все финские воины, если будет надобность, окажут ту неизменную храбрость и верность, которые, составляя народную славу, переданы им в наследство от предков. По окончании смотра, Государь объезжал все части войск и благодарил каждую отдельно. Командиры частей переводили на финский язык слова Государя своим солдатам. За обедом в Парола, Государь пил за благоденствие Финляндии и за храбрые и верные его войска. Музыка играла финскую народную песнь («Вортланд»). Вечером состоялась увеселительная прогулка по озеру Ванаявеси на пароходе. На другой день происходили маневры. По возвращении в Гельсингфорс, перед дворцом исполнена была серенада, закончившаяся пением стихотворения Рунеберга — «Наш Край!». Народное уважение к этому «гимну» Государь почтил «снятием с головы фуражки». Затем Государь благодарил Пациуса за прекрасную композицию «гимна». «В этой симпатии любимого нашего Монарха, — писали в гельсингфорсской газете, — к нашему народному гимну и в этом милостивом поощрении, которое благоугодно было оказать композитору, окрылившему любезные нам слова музыкальными звуками, заключаются отрадные значения, понятные всякому как истинному сыну отечества, так и другу искусства!..»

Во время приема, Государь выразил городским представителям, что «с того мгновения, как Я вступил на финскую землю, Я переживал одни лишь приятные минуты». При осмотре города, Государю в лютеранской кирке на органе пополнили русский народный гимн.

Депутация от Нюландской губернии выразила Монарху всеподданнейшую благодарность «за созвание сословий страны на сейм», в чем депутация усмотрела доказательство «монаршей справедливости», Радость депутатов основывалась на «твердой надежде видеть учреждение края более и более развивающимся, согласно его основным законам». — Вместе с тем наши доверители поручили нам всеподданнейше просить Ваше Величество лично открыть этот всей страной так искренно желанный сейм». Государь изволил ответить, что равно, как финская нация заботится о сохранении достоинства своих коренных законов, так и Он одинаково заботится о сохранении этого чувства в финской нации»... Вечером устроили роскошный бал, с которого Государь отправился прямо на свой пароход.

Все слои населения одушевленно приветствовали Повелителя Империи. Эти трое суток были непрерывной цепью торжеств, в которых сама природа гармонически участвовала со своей летней красотой, блеском и теплотой. Своим посещением Государь, главным образом, имел в виду исследовать железную дорогу и произвести смотр финских войск.

Описанное пребывание Государя в Финляндии, по мысли И. В. Снелльмана и при содействии министра статс-секретаря, а еще более его товарищем, ознаменовано было весьма благодетельным для населения мероприятием — изданием закона о финском языке. В период заседаний январской комиссии 1862 года, местные газеты заспорили о том, подлежит ли вопрос о языке обсуждению сейма, или он имеет исключительно административный характер. К последнему положению склонялись преимущественно шведоманы[10], стоявшие у власти, и Снелльман.

Вопрос о языке был не нов. О введении финского языка ходатайствовали у Монарха две крестьянские депутации. Крестьянин Ларс Пелконен из Куопио, вместе с двумя другими крестьянами из Саволакса и Эстерботнии, отправились в качестве крестьянской депутации в Петербург, где милостиво были приняты Государем в особой аудиенции. Они выразили Царю благодарность своих соотечественников за оказанные благодеяния и его отеческие попечения, а также радость финского народа по поводу освобождения русского крестьянина от вековой неволи. Зятем подали прошение о том, чтоб финский язык был более распространен в школах и учреждениях тех местностей, где население исключительно финское. «Кланяйтесь вашим соотечественникам и скажите им, — произнес Государь, — что Я в вопросе о языке желаю сделать все, что смогу».

Затем (в 1863 г.) член крестьянской депутации из Куопио (Стаффан Толонен) также был принят Государем. Положение по-фински говорящих крестьян в действительности становилось все невыносимее и обиднее: они походили на чужеземцев на собственной родине. Январская выборная комиссия, как мы видели, также была озабочена участью финского языка; её члены просили, чтобы для рассмотрения вопроса о финском языке была учреждена особая комиссия из сведущих людей. Рокасовский поддержал это ходатайство, и новая комиссия была образована, с целью указать, какими способами возможно введение финского языка в низших судах и присутственных местах тех частей края, где население говорит исключительно по-фински. В состав её вошел известный знаток языка и собиратель рун «Калевалы» Эл. Лённрот.

Комиссия усмотрела, что закон (3 глава 24 отдела общего уложения 1734 г.) допускает употребление финского языка в судебных приговорах, но что главным препятствием к его употреблению является неподготовленность чиновников, главный контингент которых набирался из шведов. Поэтому комиссия предложила, в виде первоначальной меры, допустить лишь подачу в судебные установления бумаг на финском языке, и обязать должностных лиц, знающих финский язык, пользоваться им при решении несложных дел. Определить окончательный срок для перехода в судах к делопроизводству на финском языке комиссия не решилась, зная, что он для этого малоразвит, а юридическая терминология недостаточно разработана. Такой неопределенный результат трудов комиссии подвергся сильному осуждению со стороны виднейших публицистов финского лагеря — А. Мёрмана и Снелльмана. Последний знал, что сенат шведского состава не станет содействовать проведению финского языка в судопроизводство края, а потому решился воспользоваться пребыванием Государя в лагере Парола.

Граф Армфельт колебался поднять вопрос о государственных делах при такой необычной обстановке, но его помощник, барон Шернваль-Валлен, желал, чтоб посещение Государя ознаменовалось каким-нибудь важным решением и потому настаивал на докладе. Снелльман, кроме того, был готов представит вопрос о монетной реформе. Доклад графа Армфельта состоялся, по окончании тавастгусских маневров. По вопросу о финском языке Государь никаких замечаний не сделал, и, таким образом, получилось постановление (от 1 августа 1863 г.) о равноправности финского языка со шведским. Монарх сам выразил, что Он этим желал оставить «прочную память о Своем посещении Великого Княжества». Но когда перешли к монетной реформе, касавшейся также и Империи, то Государь заявил, что не желает решать его, не выслушав мнения министра финансов. Дело, следовательно, не уладилось. Отказ Государя, говорит Снелльман, был таков, что следовало почитать его за счастье.

Писатели шведоманской партии сильно укоряли Снелльмана за совершенный шаг. «Большую ошибку сделал Снелльман, говорили они, дав с самого начала неправильный ход столь излюбленному им вопросу о финском языке; его следовало передать на рассмотрение сейма. Они находили, что к этому должно было побудить Снелльмана, прежде всего, то большое значение, какое имеет язык для жизни нации.

Обвиняющие Снелльмана, прежде всего, неискренны, а соображения их являются мотивами более позднего периода и изменившихся обстоятельств. В то время, на эту реформу смотрели, как на дело исключительно административного характера. Комиссия о языке (språkkomiten), в составе которого находилось девять юристов, склонилась к такому же воззрению. Январская комиссия, объединившая цвет населения, также ничего не говорила о необходимости передачи сейму дела о языке. Наконец, не видно, чтобы и сенат находил необходимым внесение сеймовой пропозиции по этому вопросу.

Рескрипт о языках был заготовлен в статс-секретариате. Его контрассигновал Армфельт, а два дня спустя его доложили сенату, и потому закон помечен первым (1) августа.

Высочайшим постановлением 1 августа 1863 года (со. пост. B. К. Ф. № 26) шведский язык оставлен был по-прежнему официальным языком края, финский же язык объявлен имеющим одинаковые со шведским права во всем, касающемся финского населения края. Посему всем судебным и административным присутственным местам вменено было в обязанность с 1863 года беспрепятственно принимать бумаги и документы на финском языке. Вместе с тем, сенату повелено было войти с представлением о способе и порядке введения финского языка в делопроизводство судебных мест края. Судьям низших инстанций и должностным лицам, имевшим опытность в составлении на финском языке документов, разрешалось его употребление, если о том последует ходатайство. Для обязательного применения правил о равноправности финского языка был установлен двадцатилетний срок.

Финское население приняло новый закон с ликованием, «как весть об освобождении из-под векового ига». Должностные лица отнеслись к нему неприязненно вследствие того, что он налагал на них новые обязанности. На Снелльмана негодовали еще за то, что сенат был обойден, и ему не дали возможности высказаться по вопросу. Претензия едва ли своевременная, так как граф Армфельт и граф Берг приучили его к такому порядку ведения дел.

Снелльман сознается в своих записках, что с рескриптом поступил опрометчиво, но в свое оправдание указывал на спешность дела и на уверенность, что получить согласие большинства сената было более чем сомнительно.

«Крымская война была одновременно и торжеством внешнего неприятеля, и победой внутренних врагов». Война обнаружила всю «фасадность» внешнего величия России, за которым скрывалось внутреннее неустройство и разъедающая язва крепостного права. Язвы были раскрыты; предстояло уврачевать организм.

Начались реформы. Рекрутская повинность была отменена на три года; ослаблена цензура; университеты открыты для всех сословий; заграничные паспорта стали выдаваться без всяких стеснений; грозное третье отделение потеряло свое прежнее значение.

Но над всеми этими реформами, как новая светлая заря воссияли день освобождения крестьян от крепостной зависимости и гласный суд. С 1859 года началось, по выражению Я. И. Ростовцева, «создание русского народа». Мысль о необходимости освобождения крестьян, и притом с земельным наделом, преобладала уже во время Николая I. Передовая интеллигенция относилась к крепостному праву, как к страшному и постыдному злу. Литература непрерывно продолжала в этом деле славную традицию Радищева. Достаточно назвать имена Грибоедова, Белинского, Григоровича, И. С. Тургенева. Настал, наконец, «великий первый день свободного труда». Крепостное право было счастливо отменено 19 февраля 1861 года. Крестьянам возвращена свобода, которой они лишились, одни в смутное время конца XVI и начала XVII века, другие — позже. Этот громадный социальный переворот прошел без особых потрясений, хотя пять восьмых всего населения жило на чужой земле. Помещика обязали наделить землей бывших его крестьян. Крестьянам облегчили возможность приобретения в собственность отведенных участков, при помощи выкупной государственной операции. Уничтожение рабства сияет особенно крупным алмазом в венце преобразований Императора Александра II. «Государь, положивший начало освобождению крестьян, — писал А. Герцен, — заслужил великое имя в истории, и благодарность наша остается неизменной».

Манифест об освобождении крестьян не коснулся Финляндии; но и здесь он принят был с всеобщей радостью, как «бюллетень победы света и гуманности». Местные дворяне и помещики усматривали особое свое «счастье» в том, что манифест не был распространен на Великое Княжество. В Финляндии не было крепостного права, но в ней стонали безземельные, батраки и торпари. Воззрение на реформу правящего класса выразил Авг. Шауман в следующих словах: «Известно, что только могучая сила воли Монарха могла побороть противодействие и всякие препятствия, которые мешали провести это дело, а потому еще с большим доверием можно было здесь отнестись к благородному и просвещенному Монарху, в чьи руки вложен был скипетр Финляндии».

«Как в краткую летнюю северную ночь одна заря спешит сменить другую, так в годы царствования Александра II зарю отмены рабства сменяла заря настоящего правдивого и вместе милосердного суда». Судебная реформа имела большое влияние на весь общественный строй жизни. Она внесла в нее новые принципы публичности, гласности суда, полного отделения судебной власти от административной и обвинительной, она установила независимость судей, ввела адвокатуру и состязательный порядок судопроизводства, причем более важные уголовные дела указано было передавать на суд общественной совести, в лице присяжных заседателей. Провозглашение «да правда и милость царствуют в судах» явилось, в сущности, равносильным словам «да будет суд».

За освобождением крестьян и за упреждением новых судов следовали введение земских учреждений и самоуправления городов. Народное образование было урегулировано Высочайше учрежденным 14 июня 1864 г. положением о начальных народных училищах. Обращено было внимание и на женское образование. Уничтожены военные поселения; последовало сокращение срока солдатской службы с 25 до 15 лет; отменены унизительные телесные наказания; поднят уровень общего образования офицеров армии, посредством реформ военных учебных заведений. В 1864 году учреждена в России военно-окружная система, а в 1874 году введен устав о воинской повинности, по которому все мужское население империи, без различия состояний, подлежит воинской повинности. Бюджет, державшийся в тайне, стал публиковаться (с 1862 г.) ежегодно. Железные дороги связали центр с западной границей, Черным и Балтийским морями. С 1856 года по 1870 год ежегодно прокладывалось в среднем около 600 миль рельсового пути. В 1856 году образовалось общество пароходства и торговли, с казенной субсидией. Тарифы 1857 и 1858 годов были основаны на принципах свободы торговли. Короче, русская жизнь обновлялась широко и глубоко. Не все надежды, возлагавшиеся на великую реформу поколением шестидесятых годов, оправдались. Но тут уже вместе с правительством повинно само общество. Укором истекшим десятилетиям звучат золотые слова манифеста: «Самый благотворный закон не может людей сделать благополучными, если они не потрудятся сами устроить свое благополучие под покровительством закона. Довольство приобретается и увеличивается не иначе, как неослабным трудом, благоразумным употреблением сил и средств, строгой бережливостью и вообще честной в страхе Божием жизнью».

Как в России, так и в Финляндии царствование Императора Александра II было временем реформ. И тут и там общественная жизнь оживлялась и обновлялась.

В области политики нельзя уже наблюсти той же отрадной картины, которую только что видели.

Финляндия мирно перешла к либеральным преобразованиям; она терпеливо выждала возобновление сеймов и трудолюбиво стала развивать новый порядок, никогда не упуская из вида своих ближайших и коренных национальных целей.

В России, напротив, конец пятидесятых и напало шестидесятых годов отмечены особым неблагоприятным брожением. Печать развивала темы осуждения и отрицания, склоняясь с явной симпатией к космополитизму. Идеи отрицательного характера, благодаря своей поверхностности, легко воспринимались и распространялись по России. Отрицание вело к уничтожению авторитетов, к истреблению идеалов, к «свистопляске». Народился нигилизм, крепло украинофильство. Заволновалась учащаяся молодежь. Студенты стали «пылать за Польшу». Наиболее влиятельные газеты «Голос», — которому покровительствовали министр народного просвещения и граф Валуев, — и «Петербургские Ведомости» стояли за обособление Польши. «Мятеж 1863 года подготовили мы сами. Мы жили тогда в какой-то мягкой атмосфере уступчивости и слабости». В этом усматривалось следование культуре и либерализму Запада. Представители либерального космополитизма, в роде Валуева, князя А. А. Суворова и др., играли видную роль. При больших материальных силах у нашего правительства не хватало силы нравственной, как это видно из действий в Польше князя М. Д. Горчакова, графа Ламберта и др. «В высших правительственных кругах не было ни ясного плана, ни устойчивой идеи». «Русское чувство было непонятно немалой части влиятельных лиц. Некоторым оно претило, как нечто грубое и в существе демократическое». «Мысль о русском государстве для русского народа казалась узко-национальной». «Мы считали себя недостойными и стыдились подчинить будто бы европейски-культурное население Царства Польского (и Финляндии?) своему варварскому государству». «Какой мы следуем политике — покрыто мраком неизвестности, записал А. В. Никитенко 1 апреля 1863 года в своем дневнике. Но, кажется, едва ли мы не избрали несчастную систему уступок и мира во что бы то ни стало. Ничто не может быть плачевнее этой системы». «Дыхание мира и свободы пронеслось по русской земле», но в то же время самоотрицание сделалось еще более всеобщим. «Нам грозила утрата истинного, практического патриотизма, в котором заключается главная общественная сила. Это-то непонимание идеи исторической России и было главным источником смуты политических понятий», что наиболее ярко сказывалось в окраинной политике. Наши колебания происходили от слабости национального духа. В наших правящих сферах было много Онегиных, этих — «москвичей в гарольдовых плащах», лиц внешней дрессировки, за которых делала и думала Европа. Представители русского дела не были согреты живой национальной идеей.

Наконец, необходимо отметить еще то «конституционное» движение, которое весьма определенно вышло наружу в начале царствования, вместе с стремлениями ко всяким свободам. Рядом наблюдалось другое течение; оно сводилось к предложениям разных перемен в политической области и искало исхода вне конституционных форм Запада. Требования конституции начались в 1859 г., когда в Петербург съехались депутаты от губернских комитетов. Позднее последовали адресы дворянских депутатов.

Один» из представителей славянства, K. С. Аксаков, в 1855 году предлагал установить «русское гражданское устройство» так, чтобы правительству принадлежала неограниченная власть государственная, политическая, а народу — полная свобода нравственная, свобода жизни и духа (мысли и слова)».

Ходатайство Владимирских дворян, а также дворянских собраний Ярославской и Нижегородской губерний, носили еще в скрытном виде конституционные вожделения. Подобный же адрес подан был харьковским дворянством (в 1861 г.). Но чем далее катилась эта волна, тем ярче она окрашивалась.

В октябре 1861 года появился номер газеты «Великорусс» с адресом, который заканчивался словами: «Только правительство, опирающееся на волю самой нации, может совершить те преобразования, без которых Россия подвергнется страшному перевороту. Благоволите, Государь, созвать в одной из столиц нашей русской родины, в Москве или Петербурге, представителей русской нации, чтобы они составили конституцию для России. Благоволите созвать представителей польской нации в её столице Варшаве, чтобы они устроили её судьбу, сообразно её потребностям». Этот адрес, составленный лицами умеренно либерального направления, не был, правда, подан Государю, но содержание этого документа свидетельствует о том направлении, которое уже успело распространиться.

В 1862 году славянофил А. И. Кошелев издал в Лейпциге две брошюры: «Какой исход для России из нынешнего её положения?» «Конституция, самодержавие и земская дума». Исход Кошелев видел в перемене государственного строя, в уничтожении бюрократического порядка. Кошелев, конечно, высказывался против конституции, но созыв выборной земской думы признавал необходимым. Министерство, по его мысли, надлежало выбирать из состава думы. Говорят, что депутаты (избранные для занятий в редакционной комиссии по крестьянским делам) намекнули на что-то, похожее на конституцию. Но Государь очень спокойно ответил, что они собраны для того, чтобы рассуждать о крестьянском вопросе, и должны заниматься этим, а не посторонними делами, которые до них не касаются.

13 апреля 1863 года граф Валуев представил Государю записку, в которой осторожно предлагал введение конституции на следующих главных основах: 1) представители населения, избранные земскими собраниями, вводятся в государственный совет; 2) представителей избирают все части Империи, кроме Царства Польского и Великого Княжества Финляндского; 3) представители участвуют в обсуждении только некоторых дел, порученных государственному совету. Под личным председательством Государя предложение графа Валуева рассматривалось в кругу доверенных лиц, но эти заседания ни к чему определенному не привели. Из проекта Валуева видно, что ограничения самодержавной власти он касался весьма и весьма робко.

Как же относился Государь к разным домогательствам конституционного характера? Известны некоторые беседы, во время которых Монарх имел случай высказывать свои воззрения на конституцию в России. «Покойный Государь, — по удостоверению Кавелина, — выразился однажды, что он понимает самодержавие и республиканское правление, но не понимает конституционных ограничений власти». Другие современники, напротив, представляют Государя более благосклонным к представительному образу правления. «И теперь вы, конечно, уверены, — сказал Государь, в разговоре с Голохвастовым, — что Я из мелочного тщеславия не хочу поступиться своими правами! Я даю тебе слово, что сейчас, на этом столе, Я готов подписать какую угодно конституцию, если бы Я был убежден, что это полезно для России. Но Я знаю, что сделай Я это сегодня, и завтра Россия распадется на куски». В том же приблизительно смысле высказался Государь по поводу домогательства Безобразова о созыве выборного собрания, когда надписал, что оно «произведет еще больший хаос».

Прибавим еще эпизод из более позднего времени.

В 1871 году Андрей Павлович Шувалов был призван во дворец, где Государь имел с ним продолжительный разговор. Государь сказал: «Мне ныне сообщают, будто бы ты стоишь во главе конституционной партии в России. Я сам понимаю. что в России будет установлено представительное правление, и желаю этого. К этому Я направлял мои реформы. Но покуда Я считаю конституцию у нас, к сожалению, еще преждевременной и следовательно вредной».

Таким образом, имеется некоторое основание предположить, что Император Александр II в принципе ничего не имел против конституции и находил только несвоевременным осуществить ее в России. По той же, вероятно, причине в ответах на адресы Тверских и Тульских дворян, с просьбами о созвании представителей народа, Государь ответил: «Инициатива во всем, что касается реформ, неразрывно связана с самодержавной властью, врученной мне Богом».

Но в то же время известно, что русские проекты конституции не шли далее введения совещательного учреждения. Отсюда мы в праве заключить, что едва ли Государь иначе представлял себе тогда предлагавшуюся реформу. Вряд ли он видел в ней серьезное ограничение Своей власти.

Вот, следовательно, с какими чувствами и воззрениями на конституцию он отправился в сентябре 1863 года открывать финляндский сейм, на котором произнес речь, возбудившую немало толков и надежд. Желание некоторых русских кругов получить конституцию было известно финляндцам, и они с своей стороны едва ли сочувствовали парламенту в России. По крайней мере, в записках Снелльмана находим следующие достойные внимания слова: «Перемена царствования принесла надежды на всякие свободы. Меня же опечалила смерть Государя Николая I. Для меня было ясно, что только сильная государева рука могла охранять нас, но что с появлением свободных учреждений в Империи начнется настоящая наша беда. Свободу мы, конечно, добудем, но свободу посылать наших депутатов в какое-нибудь национальное собрание — в Москве».

В истории открытия финляндского сейма не малую роль сыграло поведение поляков. В противоположность мерам, предпринятым против поляков, — пишет один из исследователей общественного движения в России, — манифест 6 июня 1863 года возвестил о созвании в Гельсингфорсе государственных чинов Великого Княжества Финляндского. В программном разговоре, который Император Александр II имел в августе 1863 года с Н. А. Милютиным, Монарх сказал, что не имеет отвращения к представительному правлению, но что только не может дать его полякам, которые бунтуют, не давая его верноподданным русским, а этих он еще не считал зрелыми для конституции. С своей стороны Милютин, будучи сторонником конституции, думал, что прежде приступа к реформам политическим надо окончить реформы административные, а чтобы воспитать страну вести свои дела, надо дать ей практику местного самоуправления.

Прибавим к этому, что в 1863 году, когда речь о Польше была ежедневной и всеобщей, газета «Journal сие St. Pétersbourg» однажды заявила, что «благодушные намерения были обнаружены Его Величеством относительно финляндских Его подданных. Принятые с доверием и благодарностью, они привели к торжественному освящению исторических привилегий Великого Княжества открытием сейма в Гельсингфорсе».

Один из близких к графу Армфельту современников рассказывает, что министр статс-секретарь очень ловко воспользовался сопротивлением, оказанным созыву сейма графом Бергом, и тревогой, вызванной в обществе назначением выборной комиссии. Ссылаясь на них, он склонил Государя к созыву сейма.

6 — 18 июня 1863 года в Царском Селе состоялось Высочайшее повеление о созыве сейма. Оно гласило: «Обратив всемилостивейшее внимание на то, что множество особенно важных и имеющих влияние на развитие дальнейшего благосостояния Великого Княжества Финляндского дел требуют рассмотрения и содействия земских чинов, для получения такого решения, какое Мы ко благу края имеем в виду, и быв уверены, что земские чины Великого Княжества в своих совещаниях о сих важных для отечества делах примут Наши благия намерения с доверием и посвятят себя спокойному и зрелому обсуждению предложенных дел, как того рассмотрение их и общее благо требуют, Мы предписываем и повелеваем открыть общий сейм в Гельсингфорсе 3 — 15 числа будущего сентября сего года». В проекте сего официального оповещения, написанном рукой Снелльмана значилось, что земские чины созываются для совета и решения дел. Редакцию изменил, вероятно, осторожный граф Армфельт.

Созыву сейма, конечно, обрадовались, так как он соответствовал желаниям образованного общества. В Або по этому поводу устроено было празднество. На пир собралось множество горожан. Профессор Шауман в речи выразил чувства благодарности народа Финляндии своему Великому Князю, Императору Александру II, за то, что он исполнил данное им уже ранее обещание.

В вопросе о созыве сейма единственным решающим обстоятельством являлось «великодушие гуманного Государя», хотя ненавистники России, в роде Эм. фон-Квантена, старались дать другое объяснение делу: «Совершившееся восстановление финляндского сейма, — писали они, — отнюдь не является добровольным даром со стороны Царя, а есть следствие особых политических комбинаций в Европе, но, прежде всего, оно последовало в виду настойчивого отпора со стороны Финляндии русскому самодержавию и в виду отказа края одобрить политику Империи по отношению к Польше». Благодаря Квантену, Швеция поверила такому объяснению, и историк наших дней E. Hildebrand повторяет: «Что касается Финляндии, то Императору Александру удалось прекратить там неудовольствие тем, что напоследок согласился на требование финнов созвать финляндский сейм». К сожалению, не одна Швеция восприняла такое объяснение, гармонировавшее с её чувствами к России. Писатель Англии Фрэнсис Генри Скрин также утверждает, что «громкий ропот финляндского сената и народа заставил» Александра II в 1863 году созвать сейм в Гельсингфорсе. К другим выводам иностранцу трудно было прийти, читая о гельсингфорсской демонстрации и видя, что после протеста нескольких сенаторов появляется разъяснение Государя. Перед ними крупные факты, а подробности, разъясняющие дело, остались им неизвестны.

В виду туч на политическом горизонте и необходимости военных приготовлений в Финляндии, имелось намерение созвать чрезвычайный сейм весной 1863 года. Однако, он не состоялся.

По поводу предстоявших выборов сеймовых уполномоченных и сомнения относительно того, что найдутся достойные кандидаты, абоская газета поспешила с определенным советом. «Прежде всего народ Финляндии должен сильно стараться, чтобы страна получила удостоверение о периодических сеймах, собираемых через три или пять лет, чтоб сейм получил право моций, и чтобы в законном порядке за ним признано было право обложения податями и контроль над финансами. В других частях края последовали не менее решительные инструкции уполномоченным. Из Улеоборгской газеты известно, что сеймовым депутатам горожане поручили в Высочайших петициях ходатайствовать о реформе представительного правления, о периодических сеймах, об ответственности министров, о вотировании сеймом бюджета, о финансовом контроле, об устройстве банка и монетного дела посредством сеймовых депутатов, об учреждении финского торгового флага, и полном отделении финляндских войск и дел по обороне от русских». Пока эти петиции не будут отправлены, «не должно давать согласия на чрезвычайные подати». Это много! — восклицает Снелльман. Но можно было бы еще прибавить, — иронизирует он, — выбор президента на три года. В день выборов абоская газета писала: «Исполненный желаний и надежд народ Финляндии сегодня празднует начало эпохи, которая неизгладимо будет начертана в сердце каждого друга родины».

«Финляндия в восторге, ожидая собрания сейма! Еще бы», — писал Погодин. Финляндия деятельно готовилась к предстоящему торжеству, многое нужно было приготовить. Дело являлось для администрации и общества новым, так как единственный сейм (в Борго в 1809 г.) не имел ни законом установленных норм, ни опыта практики или «политической традиции». Власть шведских риксдагов на финляндские ландтаги или сеймы не была полностью перенесена, почему требовалось создать нечто свое, приспособленное исключительно для Финляндии.

Прежде всего, не имелось сеймового устава. Предстояло составить наказ для чинов сейма. Для этого в Швецию командировали чиновника сената. В результате явилось наскоро написанное «Краткое изложение действующих постановлений и принятых обычаев, которые применяются к порядку на сеймах в Великом Княжестве Финляндском». Оно напечатано, как обязательный закон, в сборнике постановлений (1863, № 13) и подписано так: «По Высочайшему повелению: И. Снелльман». Это «краткое изложение» является своеобразной компиляцией из всевозможных старых шведских законов — устава рыцарского дома 1626 года, протокола государственного канцлера 1778 года, королевской резолюции Кальмарской епархии 1728 года, протокола тайного комитета 1789 года и т. п.

Чтобы восстановить в памяти общества прежние шведские порядки, профессор гельсингфорсского университета Русенборг прочел ряд лекций о «Риксдагах». Другой правовед — профессор Иоган Пальмен — издал сборник «основных законов» Финляндии. «Летом 1858 года в Abo Tidningar напечатаны были форма правления 1772 года, и акт соединения и безопасности 1789 года, что привело общество в большое недоумение, а когда в конце того же года дозволено было печатать упомянутые документы, а также и царские удостоверения (regenttörsäkran) Императоров Александра I, Николая I и Александра II под названием «основные законы Финляндии», то на это взглянули как на необыкновенно либеральную уступку со стороны высших властей». 23 сентября (н. ст. 1863 г.) сделался настоящим достопамятным днем для Финляндии, — пишет современник, — в этот день вышел шведский выпуск «основных законов Великого Княжества Финляндского» Пальмена. — Исключая «Fânrika Ståta» Рунеберга, ни одна новая книга не имела такое огромное число покупателей, как эта. Большинство финляндцев накануне созыва сейма имели крайне смутные понятия о сущности основных законов. «В настоящее время, — писал Снелльман, — число мудрецов, то есть знающих основные законы, велико. Но легко сосчитать, многие ли в марте 1861 г. могли говорить о том, что форма правления 1772 года и акт соединения и безопасности 1789 года являлись основными законами края, — многим ли известно было содержание этих законов. Граф Армфельт, барон Шернваль-Валлен и Л. Гартман отвергали право сейма контролировать финансовое управление края. По мнению Л. Ф. Гартмана, — те определения основных законов, которые давали подобное право, «давно уже отменены и лишены значения юридических норм еще во времена шведского владычества». Барон Лангеншельд (и отчасти Снелльман) находил, что правительство вправе делать государственные займы без обращения к сейму. Профессор Нордстрем горячо оспаривал такое заявление.

Предстояло еще составить церемониал открытия сейма. Выработка его шла канцелярским путем. Когда Государю представили проект «церемониального открытия сейма», Его Величество начертал: «Все, что относится до личного Моего присутствия, должно быть сказано условно и оговорен также порядок, если Меня самого не будет, а назначится другое лицо от Моего имени». (9 — 21 марта 1863 г.). Где говорилось (§ 22) о том, что ландмаршалы и тальманы «обращаются к Его Императорскому Величеству со всеподданнейшей речью», рукой Государя отмечено: «ограничиться краткими приветствиями, которые должны быть предварительно представлены в переводе». Церемониал был составлен применительно к открытию сейма 1778 года, сейма в Борго 1809 года, протокола рыцарства и дворянства, введенного при сейме 1800 года, положения о сейме 1617 года и устава рыцарского дома 6 июня 1626 года. На эти законоположения под §§ проекта церемониала сделаны соответствующие ссылки.

Памятник Портану в Або (1864 г.)

Одновременно с выработкой церемониала возникли запросы и сомнения относительно мундиров финляндского дворянства. Сенаторам разрешено было на торжествах открытия сейма быть не в парадных мундирах, коих у них не оказалось, а в вицмундирах, полукафтанах. Дворянам повелено было быть в мундирах, но красный цвет дворянских русских мундиров, на воротнике и обшлагах, Государь разрешил, по докладу Рокасовского, заменить светло-синим. В июне 1863 года Рокасовский просил дозволить, вместо белых брюк, дворянам носить суконные темно-зеленого цвета. Государь ответил: «Правила, существующие для сего в Империи, должны быть соблюдаемы и в Финляндии». (27 июня — 9 июля 1863 г.).

Но главное внимание во время всех приготовительных действий обращено было, конечно, на проект тронной речи, так как руководители дела отлично понимали, что дальнейшая участь сеймов в значительной мере будет зависеть от царского слова.

«Скоро мы будем иметь случай устно беседовать как о тексте тронной речи, так и о вопросе относительно финского языка», предупреждал Шернваль-Валлен письмом Снелльмана». В июне 1863 года Шернваль-Валлен побывал в Гельсингфорсе, привезя с собой первоначальный набросок речи. Он советовался с Снелльманом об её редактировании. Снелльман добивался того, чтобы в речь были включены обещания о периодичности сеймов, о праве законодательного почина земских чинов, а главное — о расширении прав самообложения, т. е. права определения косвенных налогов и таможенного тарифа. «Нет ничего гибельнее для правительства, — значится в записке Снелльмана, — как притворяться либеральным, а на деле опасаться свободы».

«Был у меня Шернваль-Валлен с наброском к тронной речи, — читаем в воспоминаниях Снелльмана. — Она содержала в себе уже разные концессии, кроме расширения права налогов, которое я желал, чтобы было внесено, периодические сеймы и, как мне думается, право моций».

Снелльман, как он сам признавался, усердно занялся составлением проекта Высочайшей речи, который в общем был одобрен. Понятно, значится в его воспоминаниях, что каждый пункт был проверен в Петербурге и, вероятно, по частям представлен для Высочайшего утверждения. Среди оставшихся после него бумаг, — пишет Т. Рейн (II, 160), — имеется этот проект, довольно близко подходящий к Высочайшей речи. Более крупное различие заключается в добавлении слов: «с Моей стороны не было сделано ничего, что могло бы нарушить согласие, которое должно существовать между Государем и народом». Эти слова, — по уверению Рейна, — были добавлены самим Императором. Другое добавление заключалось в том, что Монарх давал обещание расширить право земских чинов по обложению.

Письма, сохраняющиеся в архиве статс-секретариата (1864, № 30), также указывают, что Снелльман состоял в это время советником графа А. Армфельта как по общему направлению дел, так и по выработке текста тронной речи. Финский текст речи устанавливали совместно Снелльман и профессор Альквист. Проектированная речь, внушал Снелльман графу Армфельту, один из красивейших документов («Det är i sanning ett det vackraste dokument»). «Если, однако, — прибавляет он, — пропадет обещание о праве моций, то он (документ) будет испорчен... Если же останется обещание о периодичности сеймов, то отпадет последний повод криков и шумов». То и другое обещание вошли в речь в весьма определенных выражениях.

Кроме Снелльмана и Армфельта, к участию в составлении проекта тронной речи были привлечены «герой бриллиантовых перьев» князь Горчаков и чиновник министерства иностранных дел из евреев Гамбургер. Судя по делу статс-секретариата, речь вырабатывалась долго, и дважды проект её представлялся Государю. Видимо, что почва осторожно нащупывалась и исследовалась графом Армфельтом, и в конце концов в речи создалось заявление о том, что «принцип конституционной монархии» вошел в нравы финского народа.

31 августа Государь отплыл из Кронштадта и заехал в Выборг, где был встречен громадным стечением народа.

На пристани красовалась арка с надписью: «Приветствуем нашего возлюбленного Повелителя». Бургомистр поднес хлеб-соль и произнес немецкую речь. Губернатором был генерал-майор Индрепиус. Государь посетил православный собор; затем следовал парад. Государь принял приглашение барона Николая и посетил его поместье Монрепо. При приеме разных чинов, один крестьянин выразил по-фински чувства привязанности и преданности Его Величеству за милость Монарха и присовокупил, что финны торжественно объявляют, что все зловредное, наносимое с запада, не поколеблет их чувств любви и долга к своему возлюбленному Монарху.

Из Выборга Государь проследовал в Фридрихсгам, где состоялся парад нейшлотского полка и осмотр кадетского корпуса, который содержался практично, просто и хорошо. На «Штандарте» Он продолжал путь до Гельсингфорса. При отплытии кадеты спели «Боже, Царя храни» и «солдатскую песню».

2 — 14 сентября 1863 года Император прибыл в Гельсингфорс. Его сопровождали министр двора Адлерберг 1, министр иностранных дел князь Горчаков, военный министр Д. Милютин, морской министр Краббе, шеф жандармов князь Долгоруков, командующий главной квартирой граф Адлерберг-2, генерал-адъютант Ламберт-2, контр-адмирал Аркас и лейб-медик Каррел. Потом вызваны были еще Великие Князья Александр, Владимир и Алексей Александровичи и Николай Константинович.

По приезде Государь посетил сенат и университет. Обращаясь к профессорам, он сказал: «С удовольствием вижу себя между вами, господа, в месте, напоминающем мне то время, когда Я был канцлером университета. Я рассчитываю на ваше усердие к образованию юношества. Надеюсь, что вы образуете молодых людей трудолюбивых, верных и преданных, которые, служа своему краю, будут помнить, что они принадлежат к великой семье русских, русских Императоров». Ландмаршалом Государь назначил генерала И. М. Норденстама, тальманами: духовенства — архиепископа Эдварда Вергенгейма, горожан — полицейского бургомистра в Выборге Роберта Исидора Эрна и крестьян — крестьянина Августа Мекипеска.

Входя в зал, где тальманы присягали, Государь по-русски выразил надежду, что генерал-лейтенант Норденстам оправдает оказанное ему доверие. «Sire, — ответил ландмаршал, — mon devoir est de justifier la haute et gracieuse confiance de Votre Majesté (Государь, мой долг оправдать высокое и милостивое доверие Вашего Величества).

«Настал желанный день; его солнцем был Александр II («Den bidade dagen kom, och Alexander II var dess sol»)».

Открытие сейма (6 сентября) было обставлено весьма торжественно. Из орудий, поставленных на пристани, произвели стрельбу. До Николаевского собора Государь, одетый в мундир финского стрелкового батальона, проехал верхом. В соборе Он занял особое кресло и выслушал проповедь, произнесенную на шведском и финском языках, а затем благодарственный молебен. Из собора Государь последовал во дворец, где находился тот же трон, который из Москвы доставлен был в г. Борго (в 1809 г.). Громко и ясно Государь прочел следующую речь на французском языке, текст которой был ему подан графом Армфельтом.

«Представители Великого Княжества Финляндского! Видя вас собранными вокруг Меня, считаю Себя счастливым, что могу осуществить Мои желания и ваши надежды.

Я давно уже обращал внимание на ряд вопросов, которые последовательно были возбуждаемы и касались самых существенных интересов края. Решение этих вопросов отлагалось, так как для того требовалось участие сейма. Высшие соображения, оценка которых принадлежит Мне, не дозволили Мне собрать представителей четырех сословий Великого Княжества в первые годы Моего царствования. Тем не менее, Я принял во время некоторые приготовительные меры, ведущие к этой цели, и так как ныне обстоятельства не требуют дальнейшей отсрочки, то Я созвал вас, для соучастия в деле, выслушав предварительно мнение финляндского Моего сената о проектах законов и некоторых административных мерах, которыми вы займетесь в течение нынешней сессии. Имея в виду важность этих, законов и мер, Я поручил комиссии, составленной из лиц, облеченных доверием народа, рассмотреть их предварительно. Гласность, которая была допущена относительно прений комиссии, могла уже заранее ознакомить вас с тем, что составит предмет ваших суждений, и вы могли обдумать вполне эти проекты, сообразуясь с общественным мнением и потребностями края. По этой причине, не смотря на значительное число и важность проектов, вы будете иметь возможность рассмотреть их окончательно в установленное законом время.

Отчет о положении финансов, который будет вам сообщен, докажет, что государственные доходы всегда были достаточны для покрытия текущих расходов и что значительное увеличение косвенных налогов, свидетельствующее об общественном благосостоянии, дозволило приложить более значительные средства к развитию материальных и нравственных сил края. Я разрешил правительству Великого Княжества Финляндского заключить займы единственно для того, чтобы удовлетворить потребностям, выказавшимся в последнюю войну и покрыть издержки по сооружению железной дороги между Гельсингфорсом и Тавастгусом.

Отчет о расходовании этих займов, который также будет сообщен вам, покажет, что нынешние доходы государства достаточны для погашения этого долга с процентами. При всем том, Я желаю, чтобы впредь ни один заем не был заключен без участия сейма Великого Княжества, исключая только внезапного нашествия врагов или другого непредвиденного общественного бедствия, которые побудили бы Нас уклониться от этого.

Новые налоги, предлагаемые Мной сейму, клонятся к тому, чтобы осуществить различные меры, предназначенные к умножению благосостояния края и к процветанию народного образования. Вам предстоит решить вопрос о том, в какой степени эти меры настоятельны и в каких размерах они должны быть осуществлены.

Многие постановления коренных законов Великого Княжества оказываются несовместными с положением дел, возникшим после присоединения этого княжества к империи; другие страдают недостатком ясности и определенности. Желая исправить эти недостатки, Я имею намерение поручить составление проекта закона, который, заключая в себе пояснения и дополнения к этим постановлениям, предложен будет на рассмотрение последующего сейма, который Я предлагаю созвать через три года. Оставляя неприкосновенным принцип конституционной монархии (le principe monarchique constitutionel), вошедший в нравы финляндского народа и запечатлевший все законы его и учреждения, Я желаю расширить в этом проекте право, принадлежащее уже сейму, — определять размер и количество налогов, равно как и право предлагать проекты законов, которым пользовался сейм в прежнее время, причем Я оставляю за Собой инициативу во всех тех вопросах, которые будут касаться изменений коренного закона.

Вам известны Мои чувства, вы знаете, как желаю Я счастья и благоденствия народов, вверенных Моему попечению. С Моей стороны не было сделано ничего, что могло бы нарушить согласие, которое должно существовать между Государем и народом.

Я желаю, чтобы это согласие послужило и впредь залогом благоприятных отношений, установившихся между Мной и честным и верным финляндским народом. Оно будет могущественно содействовать благосостоянию края, столь близкого Моему сердцу, и послужит для Меня новым побуждением созывать вас в определенные сроки. Вам, представители Великого Княжества, предстоит доказать достоинством, умеренностью и спокойствием при суждениях, что в руках народа мудрого, готового действовать за одно с Государем, с практическим смыслом для развития своего благосостояния, либеральные учреждения не только не опасны, но составляют залог порядка и благоденствия.

Объявляю заседания сейма открытыми».

Речь эта тут же была графом А. Армфельтом прочтена на шведском и финском языках и в печатных экземплярах роздана присутствующим.

Отвечая на эту речь, ландмаршал сказал, между прочим, по-шведски: «Край с радостью видит, что правительственные начала развивались в духе времени и согласно особенностям Финляндии».

Вечером все освещено было иллюминационными огнями. В гавани на одном пароходе в каждом люке красовалось по яркой букве, составивших вместе имя «Александр», на другом пароходе между мачтами висел колоссальный вензель «А» с императорской короной. Студенты, в числе 400, устроили факельное шествие и у дворца пропели «Вортланд». Затем состоялся блестящий бал, для чего железнодорожный вокзал преобразован был в огромный зал, вместивший 2.000 приглашенных. Потолок убрали цветами; одну стену украсили гербом Финляндии, другую — вензелем и императорской короной. Музыка исполнила «Боже, Царя храни!», а затем финляндский «Наш край». Великие Князья много танцевали.

На балу Государь оказал особое внимание Марии Линдер; он долго беседовал с ней и, заметив, что у неё есть что-то невысказанное, просил ее без опасения выразить свою мысль. Она воспользовалась случаем и сказала: «Большая снисходительность Вашего Величества и доброта дают мне смелость высказать мне большую просьбу, — которую иначе я не могла бы выразить, — просьбу, с которой быть может еще никто не осмелился обратиться к вам, Государь! Я не о себе хлопочу, я говорю о тех многих тысячах, которые находятся в таком же положении, как я. Вы освободили миллионы от цепей рабства, снимите их также с совести. Государь, дайте России свободу совести[11]». Пораженный Император на минуту задумался.

На другой день после открытия сейма, Аврора Карловна Карамзина (урожденная Шернваль-Валлен, а по первому браку супруга Павла Демидова) имела, счастье принимать у себя, в имении Трескъенда, венценосного главу России. Государь однажды обещал побывать у неё, во время своего приезда в Гельсингфорс, и теперь исполнил свое слово. Карамзина приняла Императора, с редким великолепием. После завтрака последовала охота, а затем обед, бал и роскошная иллюминация. Для охоты она приказала привезти из Германии, Эстляндии и Лифляндии в большом количестве диких, хищных и иных зверей, — кабанов, лисиц, зайцев и фазанов, — которые были выпущены в прилегающем оцепленном лесу. Стол изготовлялся представителями известной парижской фирмы (Chenet), которая выслала своих поваров и свои вина. Из имения Государь ночью возвращался в Гельсингфорс по почтовой дороге (в 18 верст), которая была освещена двойным рядом плошек и факелов, бросавшими свой розовый отблеск также на массы народа, ликовавшего при виде обожаемого Монарха.

На следующий день в Гельсингфорсе во дворце дан был обед земским чинам, на котором министр двора граф Адлерберг предложил тост за Государя, принятый обычным громким «ура» под звуки русского гимна. Государь выпил за благоденствие Финляндии, после чего сыграли «Vårtland».

День открытия сейма отмечен яркими буквами в истории Финляндии. Такие события не часто повторяются в истории народа. Речь Монарха повсеместно была встречена с чувством глубокого удовлетворения. Орган либеральной партии «Helsingfors Dagblad» говорит по поводу её: «Высочайшая речь полна достоинства, красива и либеральна. Она радует нас, как доказательство того, что наш Монарх открыто становится на одинаковую с нами конституционную точку зрения, не только признавая за нами наши на следственные права, но и обещая нам дальнейшее развитие в свободном направлении. Представитель городского сословия Эрн (Örn) сказал русскому корреспонденту, что «тронная речь, удовлетворяя нашим самым задушевным желаниям, далеко превзошла наши ожидания, как ни много мы ожидали от благости Государя». Речь Государя, в оценке современных нам писателей, является одним из счастливейших моментов новейшей истории Финляндии. Долговременная тягостная неизвестность относительно полной сохранности конституции исчезла и открылся путь к конституционному развитию и благотворному прогрессу, при совместном доверчивом труде Монарха и народа.

В абоской газете (№ 111, Abo Uncl) помещена телеграмма (от 6 — 18 сентября) крупным шрифтом: «Сегодня Его Величество открыл риксдаг». Оригинально отпразднован был день открытия сейма в г. Вазе. Там устроили, между прочим, особую батарею и произвели салют в сто один выстрел.

Торжество Финляндии, по случаю открытия сейма, русские считали также своим торжеством. Все газеты, исключая «Московских Ведомостей», были в восторге и приветствовали сейм, как радостное для России событие. «Событие приветствовалось почти всеми нашими журналами с радостью», удостоверяет также хроникер «Отечественных Записок». «Оно весьма знаменательно для нас и для всей Европы в том отношении, что показывает меру тех преимуществ и прав, которыми могут пользоваться, под русским скипетром, завоеванные нами провинции, когда они ведут себя смирно. Финляндия испытала на себе великодушие и гостеприимство русского владычества, искони благосклонное к покоренным его иноземцам»... И. С. Аксаков писал: «Наконец в Финляндии сейм, — сейм так давно желанный, жданный и обетованный! Финляндия ликует и празднует, и Россия искренним сердцем радуется вполне законной и светлой радости честного, трезвого, здорового финляндского населения... Это событие, т. е. сейм, произведет, конечно, сильное действие на общественное мнение Европы и докажет ей, как спокойно и свободно могут жить и благоденствовать под покровом России даже совершенно чуждые ей народности, если только их развитие совершается не в духе вражды и ненависти к России... Как мало стремления у нас, русских, обрусить не русских. Напротив, России можно сделать упрек именно в том, что она слишком легко допускала к себе пропаганду иноземную». И действительно, «мы должны надеяться, — продолжал Аксаков, — что финляндский сейм обратит, наконец, внимание на положение русских в Финляндии и даст им возможность пользоваться правами, предоставленными коренным финляндцам».

Последствия открытия сейма оказались двоякими. Призыв народного представительства явился весьма благотворным для материального и духовного развития Финляндии. Но, с другой стороны, речь, которой был открыт сейм, «сильнее всяких мер вела к обособлению Финляндии, она была источником дальнейших стремлений финляндцев к отделению от России», как тогда определил её значение современник. Необъяснимым остается, почему она была произнесена на французском языке. Государь не знал местных языков края. Но Государь являлся представителем Империи и потому, казалось, русский государственный язык более соответствовал месту и назначению, так как Финляндия была и оставалась составной и неразрывной частью России и, кроме того, в числе слушателей было более лиц, понимавших русский язык, чем международный французский. Ответные благодарственные речи были произнесены: представителями дворянства и горожан по-шведски, архиепископом — по-французски и от имени крестьян — по-фински. Получилась пестрая смесь языков. Впоследствии все речи от Высочайшего имени, при открытии и закрытии сеймов, стали произноситься на русском языке; но случалось, что ответы на них иногда произносились на иностранных языках.

Заключительные слова речи Государя о том, что финнам предстоит доказать пользу либеральных учреждений, не прошли, конечно, незамеченными в России, где в органах известного направления возбудили «особенную радость и надежды».

Русская печать надеялась, что открытие сейма несколько ослабит озлобление Запада. «Неужели этот акт не избавит русское правительство от этикеток византийского и коварного». Нет, не везде. Печать Швеции открыла свои столбцы для злобного заявления (Бакунина) о том, что те, кто читал тронную речь, произнесенную в Гельсингфорсе, поняли дурную шутку, пущенную в обращение в последнюю половину девятнадцатого века, «о конституции без свободы». Финны поняли эту прозрачную игру. Они знают, что за все, происшедшее у них, они обязаны благодарить внутренние беспорядки, которые угрожали целости государства, но прежде всего — польское восстание: благодаря им, они сделались предметом фальшивой лести (falska smekningar).

Так как уже второй раз в русской истории, с высоты престола, в Высочайшей речи, обращенной к народным представителям слышалось заявление о благотворности конституционных учреждений, то естественно, что речь Александра II к финляндскому сейму, подобно речи Александра I к варшавскому сейму в 1815 году, была принята в России за обещание земского собора, а сопоставление её с депешей 14 апреля (1863 года) русскому послу в Англии заставляло ожидать местных выборных учреждений, как первого к тому шага. В депеше канцлера князя Горчакова, адресованной русскому послу в Англии, в ответ на предложение английского правительства восстановить польскую конституцию 1815 года, князь Горчаков высказал мысль, что конституция 1815 года не есть единственно возможная форма правительства, что государства по пути к конституции должны проходить много степеней, что система постоянного развития была применяема (в России) ко всем отраслям общественной деятельности и существующим учреждениям. «Система, принятая нашим Августейшим Монархом», — заканчивал депешу канцлер, заключает в себе зародыш, который должен быть развит временем и опытом, она имеет своим назначением привести к административной автономии, на основании провинциальных учреждений, бывших в Англии исходной точкой и основанием величие и благоденствия».

Год созвания сейма может считаться поворотным пунктом в новой истории Финляндии. «Бессеймовый» или административный период финляндской истории окончился. Получив сеймы, Финляндия обрела главнейшее условие своей внутренней самостоятельности. Финляндцы получили новую форму в устройстве управления своего края, и они сумели наполнить ее живым содержанием. Они не потонули в пустых словопрениях или бесцельных выходках, звонкие фразы у них не заступили места мыслей и убеждений, нахватанное из поверхностного чтения не заменило для них продуманного знания. «Опасались, что депутаты недостаточно подготовлены к парламентской деятельности, но исход сейма показал, что представители народа хорошо понимают интересы своего края». Депутаты занялись тем, чего требовала. от них родина для улучшения её духовного и материального быта. Члены сейма рассматривали и совершенствовали внесенные правительством законопроекты и подняли несколько существенных вопросов. Ими руководили сознание долга и любовь к своему краю. Сеймовая реформа вскоре проникла все бытие края. Сейм приобрел общее уважение, доверие и авторитет. Без участия сейма, по их понятиям, не должен был создаваться ни один сколько-нибудь серьезный закон. Решениям сейма, край беспрекословно подчинялся. Администрация и некоторые более энергичные деятели продолжали еще проводить то одно, то другое постановление помимо земских чинов, но все это составляло уже исключение из общего правила и в главной массе рассмотренных сеймом дел.

Дальнейшая история Финляндии в существенных своих проявлениях совпадает с сеймами. Сеймы явились главнейшими этапными пунктами развития местной культуры. Общий обзор сеймов приводит к выводу, что в их деятельности во всем лежит печать «практического разума» земских чинов. Между правительством и представительством (вплоть до 1890 года) серьезных конфликтов и недоразумений почти не возникало. Сейм, естественно, стремился к расширению своей власти, желал подчинить своему контролю всю администрацию, но он шел к намеченной цели преимущественно легальными путями, без насилия и угроз. Всякое намерение правительства, имевшее целью благо Финляндии, всегда могло рассчитывать на сочувствие и содействие земских чинов.

Всем сословиям отведены были помещения в рыцарском доме, который предназначался только для дворянства, но за неимением других удобных мест, служил теперь приютом для всего сейма. Здание рыцарского дома возведено было за несколько лет перед тем на средства этого сословия, при пособии от казны.

На первом же сейме все сословия объявили, что работы их будут производиться гласно.

По предложению духовенства, состоялось учреждение общего клуба для всех членов сейма, чтобы более сблизить между собой все четыре сословия, так как по сеймовому закону они объединены весьма слабо только общими комитетами и конклавами или конференциями тальманов.

С открытием сейма в Гельсингфорсе появились две небольшие еженедельные газеты на финском языке баснословной дешевизны: «Дневник» (Päivätar) и «Народная газета» (Kansakiirnan Lehti). В них помещались почти исключительно статьи, относящиеся до Финляндии. Главная цель их — развить в крестьянах охоту к чтению и дать возможность быть в курсе всего того, что делается в их отечестве.

На обсуждение земских чинов было передано 48 Высочайших предложений. Они касались почти всех отраслей законодательства и многих важных финансовых мероприятий. Сейм работал крайне медленно. Причин тому было много. Земским чинам предстояло разобраться в неясности и запутанности законов о формах заседаний. В тихом ходе сеймовых занятий сказались затем флегматический характер народа, его неопытность в новом для него деле, крайняя педантичность некоторых депутатов и необходимость вести иногда заседания на двух языках. Как пример финляндской педантичности, «Русский Инвалид» (1863 года, № 246) выставил тот факт, что в дворянском сословии более двух часов толковали о стульях, поставленных не в указанном законом порядке. Но затем, когда несколько разобрались в формальностях внутреннего распорядка, занятия сейма пошли успешнее. Ни в одном из сословий не обнаружилось недостатка в лицах, способных с знанием дела участвовать в прениях и в решении самых разнообразных вопросов.

От 1,600 дворян на сейме было 148 представителей, от 2,928 членов духовного сословия имелось 32 депутата; 8,413 избирателей-горожан прислали 39 своих членов, а 727,417 крестьян получили право отправить только 48 чел. Не имело вовсе представителей 88,664 мужского населения (а считая женщин всего 183,538). Несостоятельность действовавшего тогда закона о представительстве является, таким образом, очевидной. Этим объясняется подача на первом сейме значительного числа петиций о необходимости изменения сего закона. Но, помимо указанного, имелся еще один довольно значительный пробел. Коренное население Финляндии составляют лютеране и православные; последних считалось до 48,000 — цифра, довольно почтенная при тогдашнем населении в 1,700,000 жителей. В Финляндии имелись: православный епископ и «пробстские[12] округа», но мы не видим, чтобы на общий сейм явилось духовное лицо от православного населения, равно не находим, чтобы кто-либо был избран из православных от городского или крестьянского сословия. «Мы слышали, писала газета «День» (1863 года, № 47), что некоторые города избрали из своей среды православных депутатов, но таковые не были приняты на том основании, что настоящий сейм созывается по статуту 1772 года, где не обозначены православные в числе жителей Финляндии». Между тем на обсуждение сейма предложены были вопросы «об улучшении нравственных и материальных средств существования церквей и духовенства в Финляндии».

Открытие сейма 1863 г.

Желая иметь все свое собственное и отдельное, земские чины весьма настойчиво обрезывали все малейшие нити, которые могли сблизить и связать дела Финляндии с делами России. С русской администрацией они не желали соприкасаться, иметь общие учреждения с Империей они избегали, содействовать распространению среди своих сородичей, путем закона, обязательного знания русского государственного языка они не были склонны. Как только речь заводилась о соприкосновении с Россией, внимание земских чинов, общественных деятелей и местной печати удваивалось, и они дружно напрягали всю свою изобретательность, чтобы остаться особняком, вне малейшей зависимости от русских законов, властей и лиц.

На первых же заседаниях дворянство хотело отказать трем своим сочленам в праве совместно участвовать с ними в одной палате только потому, что они состояли на русской службе. Правда, среди дворян по этому вопросу не оказалось полного единогласия. Одни отстаивали финляндские права состоявших на службе в России, другие — горячо их отвергали. Фон-Кнорринг заявил: устав о рыцарском доме от 6 июня 1626 года (§ 12) и устав о привилегиях рыцарства и дворянства (§ 32), оба согласуются в том, что если шведский дворянин поселится заграницей, под властью какого-нибудь принца, или государства или господства, которые находятся в дружеских отношениях с его прежним монархом, то он лишается права заседания и голоса в рыцарском доме. Поступок, который, таким образом, лишает дворянина права принимать участие в заседаниях рыцарства и дворянства, сводится к тому, что он поселился заграницей и остался под властью другого, а не князя собственной страны. Из упомянутого устава не видно, чтобы Швеция, в то время, когда издавался устав о рыцарском доме, находилась в личной унии с какой-нибудь другой страной (Финляндией?), в какой теперь находится Финляндия с Россией. В законе, — продолжал Кнорринг, — я особенно подчеркиваю слова принц, государство и владычество, потому что главным образом это обстоятельство, т. е. нахождение под властью чужого властителя-князя, и лишает человека гражданских прав в его отечестве. — Между финскими и русскими подданными проведена резкая черта и последние не могут пользоваться правами гражданства в Финляндии, без особого на то соизволения Его Величества. Право же финских уроженцев, хотя и поселившихся в России или служащих там, считаться финскими гражданами, напротив, неоспоримо. Они могут быть землевладельцами в Финляндии и, в качестве их, пользоваться всеми гражданскими правами, которые дает право землевладения. Одним словом, они равноправны с другими финскими подданными. На этом основании и, в виду того, что гг. Уггла и фон-Шанц — финские дворяне и родились от финских отца и матери, а также хотя по своей службе и не живут в стране, не подвластны чужому монарху, а служат верховному государю, который есть также и великий князь страны, и так как еще не имеется действующего, определенного и ясного закона, который лишал бы вне Финляндии живущих финских дворян права голоса в рыцарском доме, — а указанные пункты закона не должны быть истолкованы в этом направлении, — то я прошу рыцарство и дворянство одобрить просьбу и соизволить выдать вышеупомянутым господам билеты на право заседаний (inträ-despolett) в сословии рыцарства и дворянства.

Пиппингшельд возражал. «Дворянин, который не только служит чужому государству, — говорил он, — но и ради каких-нибудь своих интересов поселился в чужой земле, ни под каким видом не может заседать или иметь право голоса в финском рыцарстве, о чем ясно свидетельствует устав рыцарского дома (п. 12). — Как неопровержимо то, что Финляндия и Россия составляют одну державу (rike), также неопровержимо и то, что они составляют отдельные государства (stat)».

Другие ораторы обратили внимание на то, что постановление о рыцарском доме составлено тогда, когда нельзя было ни предвидеть, ни даже подозревать этого исключительного положения, в котором очутилась Финляндия в её отношении к России. Третьи исходили из того положения, что в каждом «конституционном государстве» всем гражданам предоставляется право через посредство своих представителей участвовать в издании тех законов, которым они должны повиноваться, и в наложении тех налогов, которые они должны нести. Следовательно, по их мнению, только те финляндцы могли пользоваться правом представительства, которые соответствовали указанным условиям. Лица же, подчиненные в каком-либо отношении иным, не финским, законам, не могут заседать на сейме.

Так как прения по рассматриваемому вопросу продолжались долго, то русские газеты успели принять участие в деле, близко касавшемся России. Хорошо осведомленный тогда о ходе прений на сейме «Русский Инвалид» (1863 г., № 263) сейчас же подал свой голос. Рождалось опасение, — писал он, — что такое правило отнимет представительство не только от финляндцев, служащих в России, но и от финляндцев, находящихся на русской службе, но постоянно живущих в Финляндии, так как они, по своим служебным обязанностям, подчинялись в известных случаях русским, а не финским законам. Иначе говоря, постановление это отымало право представительства и от офицеров финских войск, так как для них приказы русского военного министра в известных случаях составляли закон, хотя финляндцы не допускают подобной мысли, считая, что финские войска подчинены одним только финским законам.

Вопрос осложнялся, и на него было установлено несколько разных воззрений. Небольшая группа дворян (барон Мунк, Троиль и флигель-адъютант Эрнрот) находила несправедливым лишать права представительства лиц, находящихся в русской службе и имеющих в Финляндии недвижимую собственность. В своем особом мнении барон Мунк, между прочим, писал: «Такое постановление слишком тяжело падет на тех из наших соотечественников, которые состоят на русской службе и которые по политическому положению страны почти обязаны служить вне пределов отечества, а следовательно должны подчиняться законам русским, а не финским». А потому Мунк считал «несправедливым, в особенности по отношению к владельцам недвижимых имуществ, платящим повинности по имению, лишать их права представительства, принадлежащего им по рождению и подчиненных по владению недвижимой собственностью финским законам, а русским — лишь по своим служебным обязанностям». Указанная группа дворян, ухватилась за недвижимую собственность. Лица же, не имевшие недвижимости, но в то же время состоявшие на русской службе, лишались права представительства. Создавалось новое неравенство положений, так как финские чиновники, тоже не имевшие недвижимой собственности, не лишались, однако, этого права. Правда, что финских чиновников (по новому тогда закону) имелось в виду обязать платить личные налоги; но такое же обязательство легко было распространить и на лиц, находившихся на русской службе, чтобы «пуговицы на их мундирах без финского льва», не лишали их большего политического права.

Во время прений было сделано несколько предложений. Между прочим, одни желали, чтобы «дворянин, обязанный в верности и верноподданности другому правительству, но не тому, которому подчинено великое княжество Финляндское», «если ни в каком отношении не подчинен финским законам», должен быть лишен права представительства. Другие, взяв за основание положение, что в издании законов и в определении налогов могут участвовать лишь лица, повинующиеся этим законам и несущие эти налоги, предлагали формулировать текст постановления так: «дворянин, обязанный иностранному правительству в верности и верноподданности, или, по каким-либо другим причинам не подчиненный финским законам и не платящий податей», лишается права представительства. Иным хотелось установить просто известный срок для нахождения «вне пределов отечества».

«Московские Ведомости» усмотрели проявление сепаратизма в этом стремлении дворянства предоставить права представительства одним лишь чисто финским гражданам и считать Россию чужим иностранным государством. Московская редакция советовала дворянам Финляндии менее говорить о своей самостоятельности, помня, какую огромную силу составляет другая сторона (Россия) в этом деле. Некоторые финляндцы настолько «возмутились» воззрениями русской газеты, что принялись полемизировать с ней в сеймовых дебатах. Главный директор медицинской части Ф. Виллебранд просил слова, чтобы торжественно протестовать против «Московских Ведомостей» и при этом сказал: «Физической силе мы противопоставим иную силу — силу закона. Закон наша единственная защита, наш единственный оплот».

Прения велись иногда с большой горячностью. Несколько членов (Борн и др.) демонстративно покинули даже зал заседания. Часть дворянства лишала своих сочленов права представительства только за то, что они носили военный или гражданский мундир, ставя их наравне с лицами, совершившими бесчестный поступок. По отношении к трем финляндским дворянам (Шанцу, Уггла и Вруну) сословие большинством 74 голосов против 34 постановило допустить их к заседаниям, но с условием, чтобы это постановление не имело силы при открытии будущего сейма. Достойный ответ на те ограничительные правила, которые вырабатывались по поводу сего случая, дворяне получили в царской речи при закрытии сейма. По мнению графа Армфельта, члены сейма, в вопросе о допущении на заседания лиц русской службы, показали лишь свою бестактность.

Вопрос о дворянстве долго не сходил с очереди на первом сейме. Еще в 1860 году по Высочайшему повелению выработан был проект нового уложения для рыцарского дома. В начале сейма (1863 г.) этот проект передан был для обсуждения дворянскому сословию. Затем А. Б. фон-Вейсенберг внес мемориал, предлагая подать петицию о том, чтобы дворянство впредь получило право отправлять на сейм доверенных лиц, избранных всем сословием. Этим путем Вейсенберг надеялся добиться полной гарантии того, что представители сословия будут состоять из лиц способных и вполне соответствующих своему назначению и вместе с тем будут иметь случай вполне отдаться тем делам, которыми занимаются на сейме, тогда как, по существовавшему порядку, каждый старший в дворянском роде имел право заседать на сейме, вне зависимости от своих способностей и призвания. Петиция не встретила поддержки.

Большой интерес вызвал Вейсенберг, предложивший дворянам подать всеподданнейшую петицию о разрешении сословию отказаться от своих привилегий. По счету их было много, но, по существу, они сводились к обстоятельствам более или менее второстепенным. Права и преимущества дворянства были утверждены за ними коренным законом 1723 года и сводились к следующему: дворянин имел преимущество на известного рода должности (при дворе королей), право посещать чужие края для изучения наук и свободных искусств, служить у чужих государей, право быть арестованным за известные уголовные преступления в приличной комнате, быть судимым гофгерихтом (судилище высшей инстанции), на основании права, называвшегося jus patronatus, замещать должности главных пасторов; право на владение известного рода имениями, почти свободными от налогов и повинностей; право на владение в городах домами, не подлежащими никаким почти городским повинностям; право учреждать в городах мануфактуры, оптовую торговлю; право производить рыбную ловлю в открытом море и завладевать выкидками с моря и т. п.

Из речей, посвященных дворянским привилегиям, выделилась речь фон-Кнорринга. Она произвела сильное впечатление на дворянское сословие и принята была ими с особенным одобрением. Оратор, исчислив наличные привилегии дворянства, нашел их до чрезвычайности ничтожными, и говорил, что сословие, отказываясь от них, не принесет себе никакого особенного ущерба, а следовательно, не делает и великого подвига. Большая часть из привилегий такого свойства, что 200 лет тому назад они действительно могли иметь значение, но, при новом устройстве общества, они сделались либо смешными, либо тягостными для самого сословия, почему оно ими не пользуется. В отказе дворянства от своих привилегий важно не то — приносит ли оно своим отказом великую жертву отечеству, а важен принцип, мысль, подающая надежду, что за примером дворян последуют духовенство и бюргеры, и все народонаселение Финляндии будет пользоваться одинаковыми правами, разделяясь на классы лишь по образованию.

Господин фон-Кнорринг сказал, подхватил другой оратор (К. Ф. фон-Виллебранд), что оставшиеся привилегии так ничтожны, что не стоит о них и говорить. Прекрасно! Тем более оснований имеется отказаться от них. Здесь речь идет о справедливости, дворянские же привилегии в высшей степени несправедливы. они насильственно присвоены дворянством в то время, когда это сословие одно занимало важнейшие места в обществе и могло диктовать себе привилегии, без согласия на то риксдага. В то же время мы видим, что остальные сословия уже в течении двухсот лет постоянно восстают против этих ненавистных привилегий. Справедливость — главная наша цель, общественное же мнение уже заклеймило привилегии как несправедливость.

Казалось, что речи ораторов, принятые с большим одобрением, повлияли и привели к согласному с их желанием решению, а между тем решение оказалось противоположным. Главная причина та, что дворянство, в отказе от своих привилегий, видело не важность отказа, а принцип его. И так как петиция принята была лишь двумя классами дворянства и то с перевесом одного голоса, Рокасовский полагал дело оставить без последствий. Так Государь и решил.

Работа первого сейма была не безрезультатной. Важнейшие в социальном отношении привилегии дворянства заключались в исключительном праве дворян владеть дворянскими усадебными имениями, освобожденными от поземельных повинностей и в подсудности гофгерихту тяжких преступлений, совершенных дворянами, а также гражданских между ними тяжб. Главное из этих преимуществ было отменено: законом 1864 г. всем финляндским гражданам, без различия звания и состояния, предоставлено право приобретать эти дворянские усадебные имения.

Другим важным улучшением в праве владения и распоряжения податной или скатовой поземельной собственностью явился закон 19 декабря 1864 года, которым разрешено землевладельцу уступать из своего владения другому лицу, на праве полной собственности, и притом в виде самостоятельного имения, такой участок, который был бы достаточен для обеспечения в обыкновенные годы семьи из трех взрослых работников, с условием, чтобы и сохраняемый владельцем участок имел подобную же ценность.

На том же сейме 1863 года, попытались коснуться привилегий духовенства, но без всякого успеха. Петиция доктора Хейкеля сводилась к освобождению духовного сословия от всех вещественных знаков отличий и от титулов, в виду того, что подобные награды непристойны духовенству, для которого единственной наградой должны быть любовь ближних и спокойствие собственной совести. Петицию сословие не приняло. Еще большую неудачу потерпела петиция Бейрата об отторжении имений от духовенства и назначения, взамен имений, жалованья. Петиция эта была забаллотирована почти единогласно (26 голосов против двух), до такой степени она не понравилась духовенству. Таким образом, наименьшим изменениям подверглись привилегии духовенства. Эти привилегии как видно доставляли лютеранской церкви и духовенству обеспеченное положение, а потому сохранение их в силе не являлось отклонением от того пути, на который вступило законодательство в 1863 году, имевшее целью отмену сословных привилегий, на сколько они противоречили равноправности всех граждан.

В дворянском сословии была прочтена петиция о необходимости составить благодарственные адресы русскому и шведскому народам за их пожертвования, сделанные в предыдущем году, во время голода в северной Финляндии. «При обсуждении этого вопроса были высказаны некоторые совершенно неуместные суждения о том, что такой адрес следует направить только в Швецию». Сословия решили составить адресы обоим государствам. В адресе «к русскому народу» указывалось, что живое участие и благородная щедрость, которые Россия так наглядно показала всему краю, вполне ценится каждым финляндским гражданином, и память о них навсегда сохранится в признательных сердцах. Заканчивался адрес так: «Да сохранит Господь Бог навсегда Россию и народ его!».

Петиции следовали за петициями. Просили о периодических сеймах, об изменении общественного строя, о праве моций и т. п. Депутату С. Грипенбергу показалось неприличным досаждать Государю ходатайствами в то время, когда сам Монарх оставил за собой право инициативы по изменению основных законов, и когда он «перед всей Европой» обещал произвести ряд преобразований на благо финского народа. Грипенберг видел во всех подобных петициях проявление нетерпеливости. Поэтому он, в истинных интересах родины, предложил другую форму для представления всеподданнейшего желания. Так как вся страна с глубокой благодарностью приняла милостивые обещания Государя о реформах, которые, несомненно, должны были могущественно повлиять на счастье финского народа, то Грипенберг находил, что собравшийся сейм имел удобный случай представить Государю благодарственный и всеподданнейший адрес. В этом адресе сейм мог в ярких красках выразить вместе с тем и свое всеподданнейшее желание; тогда ничто не помешало бы Государю привести в исполнение его благодетельные намерения относительно реформ, а в том числе назначить также периодические сеймы. Представленные в такой форме желания сейма, наверно достигнут цели.

Мемориал Грипенберга и вообще вопрос об адресе Государю вызвал оживленные прения. Г. А. Шауман (издатель распространенной тогда газеты «Helsingfors Tidningar») сказал, что ответный адрес есть парламентарная форма, совершенно неизвестная в шведском сеймовом порядке и не согласующаяся с финляндскими наследованными сеймовыми обрядами и обычаями. Старинный шведский сеймовый обряд требует, чтобы на тронную речь немедленно отвечали ландмаршал и тальманы. Так произошло и на этом сейме.

Другой оратор (Кнорринг) выразился еще определеннее. «В наше время, — сказал он, — так много говорят о доверии народа к правительству, и для его усиления и выражения предлагают адреса». Но наши предки знали, что в обращении правительством желаний народа в закон и заключается доверие последнего к первому; они знали, что в том государстве, где законы суть изъявления желаний народа, и доверия к своему правительству много. По мере того, как желания народа делались законом, закон этот поддерживал трон и в стране не было недостатка в доверии к правительству, хотя был недостаток в адресах (Одобрение). «Господа, не забудем и теперь этого великого гения наших предков и будем помнить, что только закон может быть основанием глубокого и вечного доверия народа к своему правительству». (Общее одобрение).

Следующий оратор (фабрикант Тернгрен) пояснил ту же мысль примером, сказав: «Для Его Величества не может быть ничего приятнее уничтожения злоупотреблений и ненавистных учреждений, и мы можем быть убеждены в том, что если мы достойны, например, благодеяний свободной печати, то уж не он будет покровительствовать цензуре, этому телохранителю бюрократии, в котором финский народ всегда видел вред для умственного и нравственного развития».

Произошло разногласие: часть депутатов желала подать адрес (это дворяне), другие говорили, что для сеймовых чинов закон указывает, как выражать свои желания монарху. Решили обойтись без адреса.

Рокасовский обо всем донес особым рапортом Государю, прибавив, что все, во всяком случае, желали «выразить чувства беспредельной преданности и глубочайшей благодарности Вашему Императорскому Величеству» (21 октября — 3 ноября 1863 года). «Доверие», о котором до этого времени напрасно проповедовали И. В. Снелльман и его одномышленники, и которые главным образом основывались на сведениях о благорасположении монарха, понемногу в последние годы проникло в общество. Сперва даже среди представителей сейма высказывалась безнадежность относительно дальнейшего конституционного развития в стране; но когда затем увидели осуществление монетного вопроса, утверждение закона о печати, реформу в правительственных учреждениях и т. д., настроение значительно изменилось. Возможность национального бытия для финского народа под покровительством Российского царя считалось несомненным, и на этом основании составлялись планы к дальнейшей работе по внутреннему развитию страны.

Правительство внесло на рассмотрение сейма 48 дел. Но кроме того из многочисленных петиций образовался целый поток новых вопросов. Депутаты охотнее выступали с вопросами политического характера, чем экономического. Молодая политическая жизнь увлекала и радовала. Вейсенберг подал петицию о предоставлении Финляндии собственного торгового флага. Петиция не была принята ландмаршалом, на том основании, что Финляндия находится в зависимости от России, и что в конституции великого княжества ни слова не упоминается о собственном флаге. С такой же петицией выступил крестьянин (M. Holm).

Просили (Ернефельд) о предоставлении представителям нации права обсуждать тариф. Петицию отклонили.

На первом сейме языку народа уделили должное внимание, вследствие сделанных заявлений об его униженном положении.

Неутомимый Вейсенберг поднял вопрос о покупке у России телеграфной линии, ссылаясь на то, что русский телеграф, во первых, минует многие приморские города, а во вторых, он весьма дорог.

А. А. Теслев предложил повысить пенсию ветеранам войны 1808 — 1809 гг. (Петиция удостоилась высочайшего утверждения).

Е. Г. Васашерна подал петицию об устройстве статистического учреждения (бюро) в Финляндии. Отсутствие официальной статистики страны особенно чувствовалось во время сейма в комиссии (inom statsutskottet).

Бьеркенгейм выразил желание видеть поселенные войска реорганизованными, Крейц коснулся всеобщей воинской повинности.

Но охотнее всего депутаты останавливались на вопросах по преобразованию управления и расширению права представительства. Подобные петиции были подсказаны им местной печатью и избирателями. В протоколе Бьернеборгских избирателей (представленном сейму пробстом Хелен) значилось, например: 1) необходимость периодических сеймов; 2) предоставление сейму полного моционного права; 3) устройство (национальной) монетной системы таким образом, чтобы только финляндская монета была единственной законной монетой страны; 4) ответственность сената перед представителями народа и 5) ежегодная ревизия государственных отчетов особыми ревизорами, выбираемыми из среды представителей сейма. Те же пункты находились в петиции доктора Грюнфельда, с добавлением лишь упразднения цензуры.

Периодичность сеймов составила предмет особого ходатайства проф. Фр. Шаумана. По его мнению, самое главное изменение, которое должно было войти в основные законы, заключалось в том, чтобы в них определенно значилось, как часто Монарх должен созывать сейм. Это важное дело, согласно действовавшего закона, зависело от благоусмотрения правителя. Петиция прошла с большим сочувствием во всех сословиях. Дворянство предложило при этом трехлетний срок между сеймами.

О преобразовании управления края высказались депутаты Карпелан и Тёрнгрен. Им желательно было достичь учреждения государственного совета, создания высшего судилища, устройства коллегий и проч.

К ходатайству сословия горожан о предоставлении сейму моционного права дворянство отнеслось несколько своеобразно. Когда депутация от бюргеров явилась к дворянам, прося последних присоединиться к петиции, рыцарство и дворянство единогласно отвергли предложение горожан на том основании, что Его Императорское Величество в тронной речи обещал уже дать представителям нации моционное право.

В начале заседаний, сейму передана была выработанная финансовой экспедицией в сенате печатная реляция о положении финляндской казны за время с 1811 по 1862 год, но ландмаршал не допустил, однако, прений по этому вопросу, ссылаясь на § 50 формы правления 1772 года.

Наиболее устаревшими в уложении 1734 года являлись уголовные постановления. Со времени составления отделов о преступлениях и наказаниях уложения 1734 года, благодаря более гуманным идеям и успехам психологии, установились новые взгляды на существо преступлений и значение карательных мер. Противоположность между новыми принципами и действующими правовыми нормами, правда, до некоторой степени была сглажена широким применением принадлежащего монарху права помилования; так, напр., смертная казнь, установленная в уложении за весьма многие преступления, с 1826 года не приводилась в исполнение. Но наказание, которым обыкновенно заменялась смертная казнь, а именно ссылка в Сибирь, было чуждо карательной системе финляндского законодательства, применения же разного рода телесных и других наказаний, не имевших целью исправление преступника, не всегда оказывалось возможным избежать посредством смягчения наказания. Сознавая необходимость новой системы, правительство передало земским чинам на сейме 1863 года проект основных положений нового уголовного уложения. Эти основные положения во всех существенных чертах земскими чинами были одобрены. Земские чины, ходатайствуя о совершенной отмене смертной казни, исходили из высочайшего предложения, в котором выражено было желание, чтобы все роды смертной казни впредь были отменены и не входили в проект нового уложения. Государь начертал: «смертную казнь сохранить, впредь до утверждения нового уголовного уложения» (25 февраля — 9 марта 1865 года).

Власти, конечно, интересовались ходом занятий на сейме и поведением первых народных представителей края. Письма Рокасовского и Армфельта этого времени полны сообщениями о земских чинах. «Сегодня утром, писал граф Армфельт 8 — 20 января 1864 года, я передавал Государю Императору наш разговор по вопросу о влиянии, которое следует иметь на сейме. Государь Император вполне согласен с вашим мнением, но выразил, что было бы желательно, дабы члены от правительства лучше понимали свои отношения к Его Величеству, не задаваясь идеями, которых современные отношения Великого Княжества к Империи допустить не могут. Я воспользовался случаем, дабы уверить Императора, что сейм до сих пор действовал вполне лояльно; я был убежден, что эти господа так и будут продолжать. Единственный упрек, который можно им сделать: это отсутствие такта в вопросе о допущении (на сейм) лиц, служащих в России... Ваше присутствие здесь (в Петербурге) способствовало успокоению умов в правительственных сферах... Полуофициальная статья в «Journal de St. Petersbourg» успокоила массы. За последние дни на нас, финляндцев, уже не глядят с видом презрения и подозрения, которыми нас дарили некоторое время».

Наибольшую опасность представляли крайние обособленники, желавшие воспользоваться польской смутой для своих политических фантазий. «Ито же касается скандинавов, — утешал Рокасовский министра статс-секретаря, — то у них ничего нет определенного; число их ограничено и в настоящее время они находятся совсем изолированными. С этой стороны, значит, опасности нет, в особенности с тех пор, как мы узнали лиц, составляющих эту партию... Вполне понятно, что меня обвиняют в непринятии суровых мер...», — продолжал Рокасовский графу Армфельту (14 — 26 января 1864 года). — В России очень мало людей, знакомых с конституционным режимом. Я поступал по совести и знал причину; кроме того, я был убежден, что всякая незаконная мера могла бы только ухудшить положение Финляндии... В настоящее время все успокоилось и вошло в свои рамки. Сейм работает утром и вечером и не возбудит подозрительности жителей Империи. И, значит, остается достойным порицания только вотирование против допущения к представительству лиц, служащих в России. Государь Император захочет, конечно, ответить формальным отказом и этим все будет сказано...».

«По поводу вашего последнего ко мне письма, — отвечал граф Армфельт, — содержание которого я передал вчера Государю Императору, Он при прощании сказал: «Дай Бог, чтобы вы всегда приносили мне такие хорошие новости»... Смею вас уверить, что, несмотря на все опасения и страхи, которые циркулируют здесь, Государь всегда будет давать особое доверие тому, что вы Ему будете докладывать о состоянии умов в стране, которую вы и знаете, и лучше можете оценить, чем кто-либо другой»».

Занятия сейма затянулись и потому земские чипы всеподданнейшим адресом просили о продлении сессии. С своей стороны, генерал-губернатор Рокасовский, изложив Государю (в феврале 1864 года) ход работ на сейме, также просил о продлении заседаний. Государь соизволил «чтобы настоящее собрание земских чинов, сверх определенного § 46 формы правления от 21 августа 1772 года для заседаний сейма наибольшего срока в три месяца, было продолжено еще на таковое же время, т. е. по 3 — 15 марта будущего 1864 года».

Из дел статс-секретариата видно, что проектов речи для закрытий сейма 1864 года было несколько; их составляли при статс-секретариате, но дело не обошлось без участия князя А. Горчакова. Известно, напр., что следующая мысль взята из его проекта: «Следовательно, ясное понимание истинных польз Финляндии должно склонять вас к упрочению, а отнюдь не к ослаблению той тесной связи с Россией...».

Речь Государя Императора Александра II, сказанная при закрытии общего сейма, гласила:

«Представители Великого Княжества Финляндского!

Открыв настоящий сейм в минувшем сентябре, Я предполагал, что вы окончите все предстоящие вам занятия в более короткий срок. Впрочем, приобретенная вашими усиленными и продолжительными трудами опытность в ведении сеймовых дел, Я надеюсь, значительно облегчит занятия будущих сеймов.

Благодарю вас за неоднократно выраженные вами от лица финского народа чувства верности и преданности ко Мне, но не могу не сожалеть о том, что некоторые прения сейма подали повод к недоразумениям касательно отношений Великого Княжества к Российской Империи.

В неразрывном своем соединении с Россией Финляндия ненарушимо сохранила предоставленные ей права и под сенью своих законов продолжает пользоваться всеми нравственными и вещественными выгодами, предоставляемыми ей могуществом Империи. Россия открывает жителям Финляндии обширное и беспрепятственное поприще торговли и промышленности, а благодушный русский народ не раз, когда тяжелые испытания посещали ваш край, доказывал свое братское участие и деятельную помощь. Следовательно ясное понимание истинных польз Финляндии должно склонять вас к упрочению, а отнюдь не к ослаблению той тесной связи с Россией, которая служит неизменным ручательством благосостоянию вашей родины.

Намереваясь, как Я уже пред вами заявил, вновь созвать земские чины чрез три года, Я объявляю нынешний сейм закрытым и, поручая вас покровительству Всевышнего, пребываю к вам и ко всему финскому народу Императорской милостью Нашей благосклонный».

После роспуска сейма, найдено было возможным наградить тех из его членов, которые своей «преданностью правительству и образом мыслей обратили на себя внимание»... Кроме того в память работ сейма выбита была медаль. Ее решено было дать всем членам августейшей фамилии, присутствовавшим при открытии сейма, всем депутатам крестьянского сословия и другим, по усмотрению сената. Медаль была сделана тонким резцом г-жи Леи Альборг (в Стокгольме).

Едва сейм окончил свои занятия, как с разных сторон послышались злобные отзывы о его деятельности. Особенно осуждалась его медленность в рассмотрении дел. Уже 19-го апреля н. ст. 1864 года помещена была в «Fini. Allmän. Tidning» (1864 г., № 89), за подписью g. (Грипенберг) статья против разъехавшихся сословий, которые обвинялись в «оппозиции, властолюбии и воркотне». Сенатор, между прочим, писал: «Мы не можем не подивиться той настойчивости, с какой на этом сейме, разрешенном нам по истечении пятидесятилетнего промежутка и прежде еще, нем мът приобрели удостоверение, что созвание сейма будет повторяться периодически, все четыре сословия усиливались добиться более значительной и обширной власти, чем та, которую даруют нам наши коренные законы, имеющие в настоящее время силу. Сеймовые чины предполагали просить о периодическом возобновлении сеймов, о даровании им права законодательных предложений, об участии в таможенном законодательстве, требовали, чтоб в их руки было передано все финансовое управление, хотели изменить постановления, относящиеся к обязанностям советников Монарха, т. е. сделать их ответственными перед сеймом, словом — хотели отобрать у Монарха прерогативы власти, предоставленные Его Величеству существующими основными законами, и все это несмотря на то, что Его Величество прямо объявил свою волю удержать за собой законодательный почин во всех вопросах, относящихся к основным законам. Хотя представления чинов и были облечены в форму верноподданнических выражений, тем не менее, истинная цель их не могла укрыться, и мы решительно не можем понять, как могли представители Финляндии надеяться, что, действуя таким образом, они приобретут доверие Монарха, без которого они, очевидно, не могут сделать ничего полезного для края. Неужели этим финляндцы докажут свою благодарность, подвергая дерзновенно опасности свои священнейшие интересы и стараясь, единственно из пустого удовлетворения своей гордости, величаться своим теперешним положением, как будто они действительно обязаны им только самим себе».

Со стороны русской печати раздались также сильные голоса. «Московскими Ведомостями» руководил тогда талантливый публицист Михаил Никифорович Катков. Его слово заметно отражалось в политической жизни Финляндии, почему в истории края он имел свой час. Знамя, высоко поднятое «Московскими Ведомостями» было «знамя единства русской земли и национальной политики». Финляндия возрождалась на новых началах. Слабость национального духа сказалась во внутренней политике России. — Последователи крайнего либерализма подымали голову. Всюду заговорили о необходимости дать свободу всем национальностям. Государственному единству России, созданному ценой вековых трудов, грозила опасность. В среде правительства создалось сильное течение в пользу беспринципной либеральной политики в Царстве Польском и Финляндии. её сторонниками были министр внутренних дел Валуев, шеф жандармов князь Долгоруков, канцлер князь Горчаков, князь А. А. Суворов и др. В виду этого летопись патриота-публициста, естественно, оживилась вопросами польским, финляндским, остзейским, армяно-грузинским и даже бессарабским.

Катков ответил на все окраинные вопросы и порознь и в общих статьях. «Сепаратизм, — писал он, — есть внутренняя язва, которая в своем развитии может стать неизлечимым недугом. Национальный антагонизм есть спасительная сила, когда он обращен к внешнему действию и когда дело идет об охранении государства от внешних опасностей. Но что же может быть ужаснее того зла, которое должно развиваться из национального антагонизма, обращенного внутрь и принятого в недра одного и того же государственного состава?»

Федеративного устройства Российской Империи Катков, конечно, не желал, понимая, что в конгломерате разных национальностей зародилось бы непреодолимое инстинктивное стремление к обособлению, взаимному отчуждению и отделению, а не к единству действий.

Национальное направление стало для Каткова предметом культа. «Голос» обвинял его в «сепаратизмомании». Но это не смущало московского трибуна, так как он видел, как на его глазах изыскивались способы превратить Россию в подобие слабой Австрии. «Влиятельные партии употребляют все усилия, чтобы ввести в наш государственный организм принцип национального разделения. Нас уверяют, что Россия может продолжать существование, если правительство применит ко всем её частям то самое начало, на основании которого соединяется с нею Финляндия». В России хотели видеть в личном соединении много отдельных и чуждых друг другу государств, под общей верховной властью. Пропагандировалась также и другая доктрина, в силу которой верховная власть может иметь различный национальный характер по отношению к различным частям своих владений. «Если бы подобные планы задумывались и приводились в исполнение отъявленными врагами России, то это было бы совершенно в порядке вещей; но, к сожалению, они встречали поддержку и сочувствие в некоторых правительственных сферах».

Первое место в этой программе будущего устройства России занимала, конечно, Польша. Затем — кроме Финляндии — к отдельной жизни призывались Прибалтийский край, Украина, Кавказ и даже Сибирь.

Несомненно, что эта сепаратистская идея занимала одно из главных мест среди мнимо либеральных увлечений русской молодежи шестидесятых годов. Борьба с сепаратизмом не была поэтому борьбой с ветряными мельницами. Это была борьба с великим злом, грозившим стране распадением и разложением. Сепаратистские стремления были формой того течения, в котором крылась главная опасность для нашего отечества.

Опасность увеличивалась еще вследствие того, что сепаратизму служили наш нигилизм и все наше революционное движение. Ему выражали сочувствие в обществе, в среде чиновничества, на кафедрах, в журналистике; ему могущественно содействовали наш космополитизм, наше непонимание и даже презрение русских интересов.

Как сильно было стремление к автономиям и представительству, можно судить уже по тому, что в самый разгар польского мятежа признано было своевременным возобновить финляндский сейм. Он был открыт в сентябре 1863 года, словно в награду за хорошее поведение и в назидание другим. В 1864 году открылся лифляндский сейм, хотя и без законодательного характера. Генерал-супер-интендант, доктор Вальтер, произнес при открытии сейма речь о германизации края, объявляя его немецким и мало скрывая нерасположение и даже ненависть к России.

Катков лучше других понимал, как были чреваты бедствиями в будущем для России те уступки, которые легкомысленно делались нашим окраинам, отличию сознавая, что одна уступка вызывает другую, как оно и подтвердилось на примере Финляндии, искусственно оторванной теперь от России.

Финляндский вопрос возбудил не Катков, а сила обстоятельств. В период сейма 1863 — 1864 годов русское национальное чувство было задето сперва нежеланием земских чинов предоставить права голоса финляндцам, находившимся на русской службе, а затем — вопросами о таможне, об особой финляндской государственности, особом флаге и т. п.

Наиболее горячо Катков отнесся к первому вопросу. «Нахождение на русской службе, как честь для каждого подданного Империи, не может сокращать его политических прав», писал он. «Гельсингфорсские же юристы перерыли законы своего новорожденного государства и открыли, что статуты его запрещают финляндцам, жительствующим за границей, т. е. в России, пользоваться политическими правами в Финляндии. Вот как быстро идут на свете! Только что успели мы поздравить Финляндию с сеймом, как её дворяне уже торопятся расчесться с Россией. Вот что значит сепаратизм! Стоит только ему дать один палец, он потребует всей руки, дайте ему руку, он обхватит все тело».

Статьи эти по свидетельству «Русского Инвалида» (1863, № 234) произвели весьма сильное впечатление не только на членов сейма но и на все финляндское общество. Некоторое время только и разговор был, что об них. Финляндцы говорили, что они кровно обижены «Московскими Ведомостями», жестоко оклеветавшими Финляндию перед лицом России. В этих строках очевидно, слышится отголосок гельсингфорсских настроений, ибо сам «Инвалид» весьма определенно стал на сторону Каткова, заявив: «Напрасно в своей речи Виллебранд коснулся «Московских Ведомостей» и упрекал их в несправедливых нападках на финляндцев, — стремления, им самим высказываемые, вполне оправдывают эти нападки. С своей стороны, мы также позволим заверить партию, что её тенденции не только не возбудят сочувствия к себе в России, но заставят потерять уважение к её политическому смыслу».

Финляндские газеты не оставили «Московских Ведомостей» без возражений. «Helsingin Utiset» (№ 101) писала: «И г. Каткову кажется весьма естественным, чтобы лица, не участвующие в несении налогов, и не подчиненные финляндским законам, заседали на сейме единственно для своего удовольствия, а не для пользы страны, так как они участвовали бы тогда в издании законов, которым не подчиняются, и в наложении налогов, которых им не придется нести». Финская газета, не разделяя «шведского патриотизма», доказывала, что «политическое положение Финляндии в настоящее время несравненно лучше, нежели в былое, шведское время», но прибавляла, что «Финляндия с 9-го года является особым государством, особым народом. Статья «Helsingin Utiset» кончалась следующими словами: «Менее всего мы опасаемся, чтобы наш великодушный Монарх переменил в настоящее время свое мнение о нас, финляндцах. — Государь убежден, что финляндские его подданные также свято будут исполнять свои обязанности, как отстаивают свои права. А при подобных обстоятельствах, мы можем оставить крики Каткова без внимания; но все-таки лучше было бы, если бы не было ни кого, поджигающего вражду. Мы надеемся, что когда со стороны финского народа не будет дано поводов к вражде, как нет их в настоящее время, то здравый смысл русского народа заставит замолчать всех, подобных «Московским Ведомостям», нарушителей мира и спокойствия».

Катков отнюдь не злобствовал. Он старался, по возможности, ослабить значение сделанных на финляндском сейме заявлений, отнеся их к увлечениям, вполне понятным на первых порах возобновления деятельности сеймов. «Мы очень хорошо понимаем, что самое созвание сейма на первых порах могло дать слишком яркий оттенок местному патриотизму. Человек склонен преувеличивать значение того, чем дорожит, а что финляндцы дорожат своими политическими учреждениями, в этом нельзя видеть ничего, кроме хорошего. Пусть не восторгаются они туманной теорией (г. Пиппингшёльда) будто Россия и Финляндия составляют одну державу и два государства. В то время, когда Финляндия была подчинена Швеции, считалась ли она для Финляндии иностранным государством, и служба в Швеции делала ли финляндского дворянина неспособным к участию в финляндском сейме?».

Финляндская печать подхватила этот спор. Газета «Dagbladet» стала настаивать на мнение, что Финляндия есть отдельное государство. «Мы имеем свое войско, свою администрацию, свой сейм, восклицали гельсингфорсские публицисты, и должны иметь свой флаг и свой флот; никто из русских не смеет переселиться к нам без разрешения нашего особого правительства. Отчего же нам не заключать трактатов с Россией? Разве таможенный закон не есть уже, некоторым образом, трактат?»

«Что же более? — отвечал на это Катков: — чего же не достает Финляндии, чтобы, при столкновении России с другими державами, она не объявила нам войну или, по крайней мере, не сохраняла грозного вооруженного нейтралитета? Но не будем слишком строго винить гельсингфорсских политиков за то, что они увлекались своими фантазиями. В самом деле, виноваты ли были они, что вино, которым они упивались, было в таком ходу, и было так дешево? Виноваты ли они, что все заставило их разделять общую уверенность в ничтожестве русского народа и в близком разложении России?».

Около этого времени один из московских доброжелателей Финляндии написал графу А. Армфельту содержательное письмо, 13 в котором очень верно схвачена сущность дела: «Статьи наших газет повергают меня в лихорадку. Ваши «Dagblad» и «Helsingfors Tidningar» причиняют вашей стране бесконечно много вреда и кончат тем, что вызовут недовольство Государя к народу, который Им почти избалован (nästan skämt bort). Я вполне понимаю желание вашего сейма, чтобы лица, живущие вне края и, следовательно, не знающие его нужд, не принимали участия в его работах... но время дурно избрано и, как во всем, тон делает музыку. Но чего я не понимаю, так это бешенства ваших публицистов в проповедовании этой системы сепаратизма и независимости, с употреблением выражений, которые заставляют весь свет верить, что Финляндия враждебна России и имеет причины жаловаться на нас, до сих пор, никогда не вмешивавшихся в финляндские дела! Финляндия — покоренная страна, формальным договором уступленная России и являющаяся, таким образом, составной частью империи. Император Александр I сохранил за ней её законы, её старый образ правления, и Россия выразила свое согласие на этот благородный и великодушный поступок. Но Россия никогда хладнокровно не будет смотреть на сепаратистские притязания, кои, как видно, разделяются у вас многими лицами, притязания, которые Государь никогда не мог бы подписать, а мы, русские люди, — одобрить».

Это правдивое слово, как и вся описанная полемика, не утратили своего значения по настоящее время.

Полемика эта была заключена сообщением, напечатанным в «Journal de St.-Petersbourg» 28-го декабря 1863 года, где взгляды финляндской журналистики были преданы порицанию, как политическая метафизика, высказанная притом не только опрометчиво, но даже с запальчивостью. Официальная российская дипломатическая газета высказалась в статье, по форме своей направленной против финляндской печати, особенно против «Helsingfors Dagblad». Здесь положение Финляндии характеризовалось, как страны, присоединенной к России, и которая по желанию монарха пользуется административной автономией, но в политических вопросах зависит от империи, с которой её судьба связана». Лучшее средство отвечать на запальчивость, говорила «Journal de St.-Petersbourg», состоит в том, чтобы передать ее на суд здравого смысла финской нации и представить ва собственную её оценку интересы Финляндии.

Сеймовый бал 1863 г.

Сильное слово Каткова побуждало, внимать ему высших финляндских чиновников, склонных игнорировать значение русских властей. Они считались с его заявлениями и оправдывались перед Государем. 21-го января 1864 года (№ 16) в «Московских Ведомостях» появилась статья «Из Финляндии», в которой указывалось на несправедливое отношение к русским торговцам в крае. Уже 30-го января гр. А. Армфельт представил Государю объяснение, что все делается по закону и справедливо. По чьей инициативе последовало объяснение — неизвестно. Государь выразил желание иметь о статье мнение генерал-губернатора. Он ответил (4 — 16 февраля 1864 года), что к нему жалоб на стеснение русских торговцев не поступало, и что в некоторых местах само население решилось противодействовать им. Составлено было опровержение статьи «Моск. Вед», и послано министру внутренних дел.

В связи с указанной окраинной полемикой Каткова находился следующий эпизод. 20 июня 1866 года Государь принял Каткова в кабинете наедине, крепко взял его за руку и посадил. «Я тебя знаю, — сказал Государь, — верю тебе — считаю «своим». Сохрани тот священный огонь (тот «feu sacre» — как выразился Государь), который есть в тебе: я подаю руку тем, кого знаю и уважаю. Тебе не о чем беспокоиться. Я внимательно слежу за «Московскими Ведомостями»; постоянно их читаю. В тебе вполне уверен». Государь перешел к вопросу о сепаратизме. «Не надо как бы колоть и раздражать происхождением. Все могут быть верными подданными и хорошими гражданами. Надо говорить об этом, но следует сохранить меру. Покушения этого рода есть. Я знаю и с тобой согласен. Величием и единством империи, — кончил Государь свой разговор с улыбкой, — я дорожу, конечно, не менее тебя... Помни, я в тебе вполне уверен».

Новую Высочайшую оценку деятельности Каткова сделал уже Император Александр III, после смерти знаменитого публициста, телеграфировав его жене: «Сильное слово покойного мужа вашего, одушевленное горячей любовью к отечеству, возбуждало русское чувство и укрепляло здравую мысль в смутные времена».

VII. Реформы

«По вопросу о свободе печати, больше, чем по какому-либо другому, в интересах России знать о том, что делается в Финляндии, — писал В. Снелльман (в 1862 г.). Нельзя требовать, чтобы русское правительство, — если право слова в печати в России будет иное, чем в Финляндии, — на границе выставила стражу для охраны края, как место склада нелегальной литературы. Мы говорим: нельзя требовать, потому что пустота этого требования скоро выяснилась бы её бесполезностью. Но есть во всяком случае одно обстоятельство, которое может согласовать интересы Финляндии с интересами России. Это то, что печатаемое здесь на финском и шведском языках — является безразличным для России. Оно не найдет в ней читателей.

Во многих делах развитие Финляндии зависит от обстоятельств в империи. Это факт, о котором нечего и рассуждать. Но в тех случаях, когда нет надобности в этой зависимости, она становится несправедливой. И к этим случаям относится свобода печати, насколько она касается финского и шведского языков. Этот вопрос можно и должно рассматривать исключительно с финской точки зрения, в зависимости от культурной точки зрения финского народа. Ввозимая шведская литература касается одной Финляндии, так как в России ее не читают».

В том же 1862 году Снелльман, рассмотрев вопрос о праве свободного выражения мнений в печати, выставил и развил следующие положения, которые графом Армфельтом были представлены в переводе Государю Императору.

«Уже давно понятно и решено, что изо всех стремлений в жизни европейских народов в три последние двадцатипятилетия наиболее выказалось стремление к политической свободе. С такой же достоверностью можно предположить и близкое окончание этого периода, так как цель скоро будет достигнута большей частью европейских народов. Главное дело в том, чтобы государственное законодательство пришло в положение, при котором управляемые могли бы участвовать в законодательстве и управлении. Подобное участие в управлении заключается в праве самообложения повинностями.

Можно сказать, что история перешла из внутренней области государственного права во внешнюю, от установления законодательства к определению взаимных прав народа.

Теория и история показывают, что расширение и свойство прав зависят от степени образованности каждого народа. Поэтому в разное время различными государственными формами старались дать политическим правам такие размеры, которые соответствовали бы требованиям времени.

Можно спросить: право свободного выражения мнений принадлежит ли к гражданским или к политическим правам? В общепринимаемом теперь значении этого слова, т. е. в смысле свободного выражения мнения в печати, оно без сомнения принадлежит к правам политическим.

Изо всех даров природы, дар слова самым определенным образом отличает человека от животного, — почему свободное употребление этого дара представляется самым естественным делом на свете.

Свобода мысли, убеждения — неприкосновенна. Но, когда человек хочет сообщить свое знание другим, хочет передать другим свои убеждения, тогда он непременно должен обращаться с ними, как с духовным народным достоянием. Потому даже и право изустного выражения мнений подвержено надзору государства. Частное лицо не в праве сообщать другому все, что ему вздумается; никто не может проповедовать своих мнений на площади, каковы бы они ни были.

Как известно, право свободного выражения мнений в печати — сравнительно ново в мире.

История показывает, что еще не существовало государства, в котором учение было бы вполне свободно. Мы уже не говорим о том, что никакое государство и ни в каком случае не может предоставить свободу безбожным, безнравственным и враждебным обществу учению и воспитанию. Мы повторяем: должно стремиться к тому, чтобы учение могло быть свободно и чтобы для лжи не требовалось никакого другого исправителя, кроме голоса правды; но сознаемся также, что подобный порядок вещей составил бы на земле царство Божие.

Вышесказанное определяет причину ограничения права свободного выражения мнений. И никогда не следует порицать подобного ограничения в государстве. Умственное образование ни в каком случае не может быть столь высоко и обще, а повиновение закону и добрые нравы столь тверды, чтобы их не сбивали с прямого пути гибельные учения.

Если признать справедливость всего вышесказанного, то мерилом степени, в какой свобода тиснении должна быть предоставлена или не предоставлена краю, может служить только уже приобретенное народом духовное и нравственное образование. Если хотят ратовать против ограничения печати, то доказательства должны исходить с точки зрения на образованность народа, о котором идет речь.

Оставляем в стороне вопрос, свобода ли в выражении мнений ведет за собой свободную форму правления, или наоборот, существование последней делает возможным и свободное выражение мнений? История показывает, что и то и другое развивается одновременно. И несомненно, что никакой конституционной свободы, вообще, не может существовать без права свободного выражения мнений, и что оно в новоевропейских государствах невозможно без свободы тиснения».

Мнение Снелльмана можно считать мнением образованного и передового общества края. Он его пропагандировал громко и, как выдающийся и решительный человек, имея врагов, приобрел и много последователей. Таким образом, обрисовывалась часть той среды, с которой приходилось иметь дело власти, продолжавшей держаться необходимости цензурных ограничений. Естественно, что при наличности понятий, изломленных Снелльманом, цензурные кары действовали острее и вызывали большее неудовольствие. К этому присоединились и другие обстоятельства, с которыми приходилось считаться. Страна переживала период новых мыслей и стремлений, а газеты приобрели новое политическое значение. Их роль значительно возросла, с увеличением круга их читателей. При таких условиях цензорам надлежало действовать с удвоенной осмотрительностью. Как же поставлено было в это время цензурное дело и как вели себя местные редакции?

Начиная с 1857 года, как мы ранее указывали, вся власть по печати передана была в руки начальника края. Но кроме того, министр статс-секретарь граф Армфельт и его товарищ Шернваль-Валлен заботливо опекали печать из Петербурга, стараясь руководить в этом деле генерал-губернатором Рокасовским, при посредстве частных писем и официальной переписки. В мае (19-31) 1862 года Армфельт писал Рокасовскому: «Статья, помещенная в «Helsingfors Dagblad» (от 13 мая № 109), производит в Петербурге большую сенсацию. Великий князь генерал-адмирал прислал мне статью вчера, в подлиннике и переводе». В июне 1863 года граф Армфельт официально, хотя и секретно, написал барону П. И, Рокасовскому: «До сведения Государя Императора дошло, что некоторые из финляндских газет, употребляя во зло снисходительность цензуры, позволяют себе превратно объяснять распоряжения правительства и его намерения, а потому Его Императорское Величество, имея в виду, что в настоящее время, волнуемое страстями и политическими стремлениями, распространение подобных толкований легко может увлечь общественное мнение на ложный путь и разрушить доверие между правительством и народом, Высочайше повелел мне сообщить об этом вашему высокопревосходительству на тот конец, не изволите ли вы, м.-г., смотря по местным обстоятельствам, признать нужным принять против этого направления газет какие-либо меры».

«Исполняя сим означенную Высочайшую волю, я с своей стороны долгом считаю присовокупить, что подобное направление замечается в особенности в газетах «Helsingfors Dagblad» и «Abo Underrättelser», которые часто распространяют учения и виды, находящиеся в явном противоречии с обязанностями, лежащими на финском народе в отношении своего Государя и империи вообще. Это направление помянутых газет, без сомнения, не могло укрыться от бдительного внимания вашего высокопревосходительства и вы по всей вероятности уже изволили поставить ответственным издателям газет на вид предосудительность выраженных ими стремлений и сделали предостережение, что газеты их немедленно будут запрещены, если только в них по-прежнему станут появляться превратные суждения о действиях правительства; однако, в случае если бы эти меры оказались безуспешными, то не изволите ли вы, милостивый государь, войти со всеподданнейшим представлением о других более действительных средствах в отвращении Высочайше замеченного в финляндских газетах направления».

Со своей стороны генерал Рокасовский был озабочен другой стороной дела. Ожидались заседания первого сейма. Новое дело требовало особого внимания начальника края, и он поспешил с просьбой к министру статс-секретарю: «Во внимание необходимости принимать по цензурной части надлежащие меры, чтобы во время обсуждения на сейме переданных ему Высочайших предложений, газеты не могли неосновательными и ведущими в заблуждение рассуждениями противодействовать правильному и спокойному производству дел, покорнейше прошу ваше сиятельство, — писал он (в августе 1863 года) графу Армфельту, — исходатайствовать Высочайшее Государя Императора разрешение генерал-губернатору дать в сем отношении прямо от себя надлежащие наставления главному цензурному управлению и тем начальствам, коим подведомственны местные газетные цензоры».

На деле наставлений оказалось недостаточно, и пришлось прибегать к каре и притом весьма серьезной. По распоряжению прокурора редактор «Abo Underrättelser» привлечен был к суду (март 1864 г.) за оскорбление Его Величества (högmåls brott), выразившемся в том, что он в новогоднем обзоре высказал «открытое неодобрение того, что иностранные власти не вмешивались враждебно против мероприятий императорского правительства по внутренним делам государства». Речь шла о польском восстании.

Генерал-губернатор предложил сенату высказать свое мнение по вопросу о закрытии издания. При этом Снелльман сказал, что признает выражения газеты преступными, «как составляющие непристойное публичное осуждение мероприятий правительства и политики Монарха, и как оскорбление того могущественного народа, от которого судьба нашей родины в столь значительной степени находится в зависимости». Но на запрещение газеты он не согласился. Прибавим кстати, что редактор J. W. Lillja, о котором шла речь, для своего времени являлся, несомненно, выдающейся личностью. Он начал с должности «мальчика на побегушках» при книжном магазине. Газета редактировалась им в либеральном направлении, пользовалась успехом и вела постоянную борьбу с цензурой. Вместо зачеркнутых статей, Лилья вставлял портрет Гуттенберга разной величины и при том так, что по надписи над портретом можно было догадываться о содержании непропущенной статьи.

Публицистический мир оживился появлением нескольких новых изданий, имевших значительное влияние на ход современных им дел.

С 1862 года стала выходить независимая ежедневная газета «Helsingfors Dagblad». «Появление этой газеты стало возможным благодаря пробуждению политического интереса и либеральным влияниям, которыми ознаменовалось восшествие на престол Александра II. Редакционные приемы её также были новыми для Финляндии. После Эдварда Берга, который первые годы редактировал газету, ведение её принял на себя Роберт Лагерборг (1835 — 1882 гг.). Благодаря ему Финляндия получила первую, так-сказать, европейскую газету, орган, который поставил себе задачей скоро и точно сообщать о всех событиях в Финляндии и за границей. Газета держалась либерального направления. В техническом отношении она стала образцом, достичь который стремились потом все крупные газеты Финляндии. Поэтому даже один из приближенных газеты «Morgonbladet», которая впоследствии конкурировала с «Dagblad», остроумно заметил: «что в Dagblad сообщается сегодня (i dag) то, что в Morgonblad появится завтра (i morgon)».

В 1864 году Август Шауман, ясно понявший потребности развивающегося Гельсингфорса, основал газету «Hufvudstads bladet» («Столичный Листок»). Эта газета, первоначально незначительная по объему и всегда дешевая, развивалась параллельно с главным городом края и теперь она в Финляндии самый большой и распространенный орган и газета объявлений по заказу.

«На финских газетах, разумеется, также отозвались изменившиеся в 60-х годах условия. В 1863 году «Suometar» (Финляндка) стала выходить два раза в неделю, и в том же году появилась другая газета «Helsingin Uutiset» (Гельсингфорсские новости), и еженедельная газета «Päivätär» (Дочь дня), под редакцией Эрнеста Линдера. Обе последние вскоре прекратились, но за то «Suometar» в 1864 году стала ежедневной газетой. Так продолжалось, однако, только два года; в 1866 году «Suometar» снова стала выходить только два раза в неделю, а к исходу того же года газета эта совершенно прекратилась. Два года главный город Финляндии не имел финской газеты, и полдюжины провинциальных еженедельных газет должны были удовлетворять потребности финской публики.

Страна получила сеймы; но сеймовая жизнь без законной свободы печати была бы не полна. И на первом же сейме не обошли столь жизненного вопроса, как право свободного печатного слова. Депутат Шильдт внес петицию об отмене предварительной цензуры. По поводу её публицист И. А. ф.-Эссен (впоследствии — с 1866 г. — губернатор в Куопио) произнес блестящую речь, исполненную сильных нападок на учреждение цензуры. «Не редко утверждают, — сказал он, — что для журналистики нужна узда; я отвечаю, что для журналистики нужен только закон. Я требую свободной журналистики, но не журналистики необузданной, а такой, которая была бы наравне со всем другим подчинена закону, подлежала бы ответственности перед ним и пользовалась бы его защитой. Свободная журналистика то же для общественной жизни, что солнце для природы; она имеет силу освещать, согревать и производить; она — огонь, которого свет и теплота должны проникать повсюду; но за ней надобно и надзирать, как за огнем, чтоб она не причинила разрушительного пожара. Однако же в этом надзоре должен господствовать не произвол, а закон. Правда, цензура признает закон, но этот закон имеет только одну главу, в этой главе находится только одна статья, в этой статье — одно только слово — произвол. Цензура не подвергает следствию, не судит, она только зачеркивает и душит».

Один из членов дворянства назвал цензуру «спутником бюрократии, палачом интеллигенции и нравственного развития». К этому ф.-Эссен добавил: она верный оруженосец обскурантизма, милостивая покровительница богини лжи и насмешки, ненадежный батрак правительства и истинный мучитель народа. Цензура делает вид, что охраняет власть правительства. Фальшивее этого ничего не может быть. Напротив, она подрывает эту власть, потому что она воздвигает неприступную стену между правительством и народом.

Дело по петиции было приостановлено на сейме, потому что в начале февраля 1864 года внесено было Высочайшее предложение о свободе печати и условиях пользования ею.

В этом предложении заявлено было, что Государь желает, дабы упомянутый закон, — если он будет принят земскими чинами, — действовал только до будущего сейма, т. е. явился лишь временным и условным. От сейма последовал такой ответ: Опыт многих лет, приобретенный как в собственной, так и в чужих странах, показывает, что нельзя рассчитывать на действительную и прочную гарантию для свободы слова до тех пор, пока упомянутый закон не будет определенно зависеть от обеих государственных властей (т. е. Сейма и Монарха). Нынешняя степень образования финского народа и государственное устройство края допускают, по мнению сейма, право на свободу слова, и эта свобода составляет необходимое условие для развития общественных дел. Чтоб нация могла, развиваться в культурном отношении, её дела должны рассматриваться всесторонне, а существующие порядки и сделанные правительственные распоряжения должны подлежать критике... Давление цензуры действует угнетающе, и это особенно чувствуется в Финляндии, где трудно найти образованных людей, которые бы заняли цензурные должности.

В виду изложенного, сейм находил, что предложенный закон о свободе печати следует предпочесть действующему постановлению, и потому сейм согласился принять его. Главная цель будет уже достигнута тем, что свобода печати ставится (Высочайшим предложением) в зависимость от обеих государственных властей. Можно надеяться, — писали земские чины, — что этот законопроект снова будет внесен на следующий сейм.

После сейма, вопрос о печати перешел в комитет финляндских дел, где он рассматривался дважды: первый раз в марте предварительно и в присутствии генерал-губернатора, и в апреле окончательно, но уже без его участия.

Барон Рокасовский, имея в виду обещание Государя, изложенное в Высочайшем предложении земским чинам (в феврале 1864 г.), и согласие сейма принять новый закон на сообщенных ему условиях, высказался за утверждение и распубликование закона. Он находил, что новый закон даст вместе с тем возможность проверить политическую зрелость финского народа.

Товарищ министра статс-секретаря барон Шернваль-Валлен, разделяя мнение генерал-губернатора в отношении введения нового постановления о печати, в виде опыта, считал, однако, необходимым, чтобы состав главного управления по делам печати гарантировал неослабное преследование проступков, или же был в состоянии опровергать в официальных ведомостях могущие появляться нападки на правительство. Таковые средства к опровержению и исправлению, по мнению барона, крайне необходимы для избежания более опасных последствий; но так как лиц, имеющих подобные качества и желающих принять на себя помянутые обязанности, в Финляндии весьма трудно найти и, быть может, в короткое время вовсе нельзя отыскать, то барон Шернваль-Валлен полагал издание нового закона отложит до тех пор, пока состоятся переговоры с способными лицами. Министр статс-секретарь граф Армфельт выразил мнение, согласное с мнением барона Шернваль-Валлена.

Сенатор Брунёр отозвался так: «когда предложение земским чинам Финляндии касательно издания нового постановления о печати в сем крае было поддержано комитетом, то имелось в виду, что и в России подобный закон, в то время также приготовлявшийся, должен быть и издан, и обнародован, если не прежде, то по крайней мере одновременно с предположенным для Финляндии постановлением. Между тем вопрос о печати в империи еще не решен, и так как, по мнению сенатора, в числе вопросов, касающихся взаимного положения России и Финляндии, нет ни одного предмета более щекотливого свойства и легче могущего подать повод к самым непредвиденным запутанностям, чем вопрос о печати и все имеющее с нею связь, то он (сенатор Брунёр) считает своей верноподданнической обязанностью повергнуть на Высочайшее благоусмотрение, не соизволит ли Его Императорское Величество отложить дело о печати в Финляндии до того времени, когда последует Высочайшее повеление или о сохранении предупредительной цензуры в империи, или о введении там свободы печати. В случае издания в России постановления о печати, не встречается, по мнению сенатора Брунёра, препятствия к дарованию подобного преимущества и Финляндии, но если в России будет сохранена цензура, то в Финляндии как стране, находящейся в зависимости от империи, едва ли может быть введено ныне предположенное постановление».

Воззрение Брунёра удостоились особого Высочайшего внимания и Государь повелел: «Исполнить по мнению сенатора Брунёра». (В С.-Петербурге. 26 марта — 7 апр. — 1865 г.).

Иначе говоря, дело было отложено, но, как оказалось, ненадолго.

После этого предварительного совещания, дело вновь доложено было в заседании комитета финляндских дел 20 апреля 1865 года. В отзыве (от 30 января — 11 февраля 1865 года) барон Рокасовский выступил защитником сейма, в виду того, что ему был передан «полный проект постановления, и земские чины на оный согласились, то всякое изменение или дополнение проекта постановления, которые не основывались на всеподданнейших предположениях земских чинов, было бы по мнению Рокасовского неудобным».

На протоколе Государь надписал: «Быть по сему». (В Царском Селе, 1 — 13 июня 1865 г.) и таким образом состоялось утверждение постановления о свободе печати.

В начале этого закона говорится, что земские чины «всеподданнейше изъявили согласие на принятие сего постановления», а затем от лица Монарха оговорено: «Мы сим постановляем нижеследующие правила о печати и предоставляем Себе, буде обстоятельства того потребуют, по истечении срока, на которое это постановление имеет служить к руководству, снова вступить в полное пользование принадлежащим Нам правом решать все, касающееся печати и надзора за ней, единой Нашей властью». В конце постановления указано, что оно вступает в действие 1 января 1866 года и «сохраняет силу до конца следующего собрания сейма».

Рядом с проектами о цензуре проявлялась забота об упорядочении печати иными способами. В частной переписке с Рокасовским, вскоре после назначения его генерал-губернатором, Шернваль сожалел, что в крае не имелось хорошего официального органа, для поддержания благомыслящих; остальные же издания захватила «смелая и бессовестная клика». Печать, по словам Шернваля, продолжала мутить общество, которому он советовал завести хороший орган печати в противовес шумящим. Мы видели, — добавляет он, — пользу возражений Грипенберга, Фуругельма и Лангеншельда в общественных листках. Желательно, — продолжал Шернваль (31 января — 12 февраля 1862 г.), — чтобы печать хорошо влияла на умы, и чтобы она держалась тона более сдержанного и деликатного в вопросах, касающихся финского языка и замены имени города Вазы. Не следует давать печати дурных привычек в деле влияния на экзальтированные умы. В заключении Шернваль сообщил, что Головнин (министр народного просвещения) обдумывал способы воспрещения финляндских журналов в Петербурге. «Странное время переживаем мы, — сетовал в своем письме граф Армфельт. — Это ежеминутно подтверждают наши газеты, выражая без стеснения свои симпатии и антипатии. К сожалению, у нас нет газеты, которая могла бы быть правительственным органом и выставлять вещи в настоящем их свете... Журналисты же обыкновенно искажают факты».

Таким образом, предоставляя одной рукой свободу печати, правительство другой писало проекты, дававшие возможность держать ее в известной колее. Имея в виду, что закон об отмене цензуры может быть принят Государем, граф А. Армфельт высказал мысль о желательности учреждения правительством своей газеты, помимо официальной, или преобразования её, но так, чтобы газета находилась под надзором и руководством кого-либо из правительственных или других высших в крае лиц, имеющих связь с правительством, чтобы газета была разнообразна по содержанию и пр. «Мысль эту одобряю», — надписал Государь (8 — 20 февраля) 1864 года.

Исходя из указанной мысли, правительство озабочено было приисканием писателей, которые бы приняли на себя обязанность опровергать в официальных ведомостях могущие появляться нападки на правительство и превратные истолкования его распоряжений. Сенат со своей стороны признал это обязанностью редактора официальных ведомостей.

Тем не менее, в октябре 1864 года Рокасовский возбудил вопрос об ассигновании 4.000 р. для содержания официального публициста, который бы опровергал ложные известия. Из предосторожности газетам воспрещено было печатать тогда «статьи касательно политических отношений Финляндии к империи, предосудительные суждения авторов о правах верховной власти по сеймовым делам, или же оскорбительные отзывы о войсках, в здешнем крае расположенных».

Существовавшая ранее Финляндская официальная газета на шведском языке состояла первоначально, по редакции и по цензуре, в зависимости от канцелярии генерал-губернатора. Финляндская же официальная газета на финском языке издавалась под наблюдением финляндского сената, в том соображении, что официальные акты и документы, из которых газета должна была почерпать свои сведения, находились в архиве сената. С 1863 года все официальное издательство сосредоточено было при экспедиции сената.

В России в это время (1863 г.) цензура перешла из министерства народного просвещения в министерство внутренних дел. В апреле 1865 года появились временные правила о цензуре и печати. Они не представляли собой полного цензурного устава, а преобразование главного управления по делам печати и установление института карательной цензуры рядом с цензурой предварительной. Снелльману предложили высказаться относительно нового законопроекта. «Рассуждая принципиально, — писал он, — необходимо прийти к заключению, что свободная печать едва ли допустима в неограниченной монархии. Ибо всякая критика общественных порядков при такой системе, по-видимому, в конце концов, обращается на главу государства, что не может быть допущено». Но если желательно сделать опыт, то благоразумнее не останавливаться на полдороге, оставляя в силе предварительную цензуру... С особенной силой Снелльман обрушился на систему «предостережений», находя ее особенно тягостной, в виду того, что по усмотрению министра могут быть уничтожены значительные материальные интересы частных лиц и их семейств. Снелльман вообще советовал поставить печать в независимое положение от министерств.

«По штату к 1 января 1865 года состояли: управление инспектора финских войск, л.-гв. финский стрелковый батальон и 9 поселенных батальонов; всего 149 офицеров, 4.842 нижних чина.

Войска эти руководствовались по части инспекторской и строевой, существовавшими для войск империи законами и положениями и подчинялись в служебном отношении командующему войсками, в Финляндии расположенными, и через него центральному военному управлению, с военным министром во главе; для делопроизводства по их управлению при штабе командующего войсками Финляндии состояло особое отделение для финских войск. По хозяйственной части финские войска подчинялись сенату (в силу постановления от 25 января 1858 года). Дела военно-законодательного характера разрабатывались сенатом, а затем восходили большей частью, помимо военного министра, на Высочайшее утверждение через статс-секретаря Великого Княжества Финляндского.

Инспекторские смотры производились согласно Королевской инструкции (от 24 мая) 1794 года, Военного Артикула 1798 года и Высочайшего постановления (23 июля) 1868 года.

Делопроизводство и отчетность финских войск по части инспекторской и строевой велись на русском языке, а по части хозяйственной и судной — на шведском языке, за исключением лишь того случая, когда войска с представлениями, по части хозяйственной, должны были входить к военному начальству, тогда переписка производится также на русском языке.

Государь не отступал от принятой ранее системы и своими резолюциями старался внести единство в войска империи. Он и мысли не допускал об обособлении финских батальонов. Его внимание исправляло нерадение его командующего войсками графа Адлерберга и парализовало стремления финляндцев. В октябре 1867 года Государь выразил Свою волю: «чтобы и в Финляндии, по примеру империи, офицерские военные чины в корпусе инженеров путей сообщений были заменены гражданскими». Финляндское милиционное ведомство желало освободиться от обязанности отводить огороды русским войскам. Государь надписал: (3 — 15 ноября 1867 г.): «Объясниться по этому с военным министром». Даже на биваке в Раденице (3 — 15 сентября 1877 г.), когда Государю подали доклад о возведении близ Тавастгуса пороховых погребов для русских войск, он пожелал предварительно узнать: «Было ли об этом сделано сношение с военным министром»?

Недочетов в финских войсках того времени было много, и только в сентябре 1863 года инспектор финских войск поднял вопрос об их преобразовании. Для этой цели составили особую комиссию. Те стороны, которые в прежнее время ставились в заслугу поселенному солдату — его близкая связь с землей и народом, высокая нравственность, по сравнению с вербованным солдатом — признаны были теперь недостаточными для восполнения его небоевых качеств. Законтрактованный землевладельцами поселенный солдат оставался в войсках до преклонного возраста; поселенные батальоны не обладали достаточной военной подготовкой и подвижностью вследствие того, что привлекались в учебные сборы на непродолжительное время. Личный состав поселенных войск медленно освежался и страдал отсутствием запаса; наконец, солдаты в большинстве случаев, будучи людьми семейными, обзаводились своим крестьянским хозяйством. Все это делало поселенные войска несоответствующими требованиям войны. Современная армия нуждалась в иных качествах. Военный министр Милютин, видя недостатки поселенной системы, предпочел видеть в Финляндии батальоны укомплектованными вербованными солдатами. Но повсеместный неурожай и голод, постигшие окраину в 1867 году, вызвали упразднение «впредь до времени» наличных финских войск, «в видах достижения требуемого обстоятельствами сбережения в росписи ординарных расходов края». Девять поселенных батальонов были распущены. Меру эту с политической точки зрения многие финляндцы считали нежелательной. В Финляндии остались только л.-гв. финский стрелковый батальон и финский морской кадровый экипаж, составленные из вербованных солдат.

В финском кадровом экипаже состояло только 116 человек и 2 офицера. На него расходовали около 85.000 марок. Морской службы проходить они не могли. Вербовались на три года. Судов для плавания не имели. Л.-гв. финский стрелковый батальон входил в состав русской гвардейской стрелковой бригады. II этим, вероятно, объясняется отчасти намерение Государя послать его (в 1862 г.) на Кавказ, хотя таковое назначение не состоялось. «Его Величество сказал, — значится в письме графа Армфельта (от 8 — 20 апреля 1862 г. и 3 мая — 21 апреля) — что по всей вероятности в настоящее время стрелки гвардейские не будут посланы на Кавказ».

Говоря о морских силах Великого Княжества, необходимо напомнить следующую совершенно забытую страницу из её истории. Для усиления обороны Финляндии на случай войны, признано было (в феврале 1864 г.) необходимым учредить флотилии на внутренних её озерах: Тавастгусе, Несиярви, Пэйяне и Сайме, для чего потребовался заказ нескольких железных пароходов и барж. Для покрытия расходов по сему предмету, было испрошено 145 тыс. руб. сер. из государственного казначейства. Для означенной флотилии на финляндских верфях заказано было 4 парохода и 6 барж). Весь расход на предметы плавания, а также вербовку экипажа надлежало отнести на статные суммы Финляндии, обязанной содействовать обороне страны, но управляющий морским министерством (от 21 января за № 898) сообщил генералу Рокасовскому, что «Государь Император, желая оказать новую особую Монаршую милость Финляндии, в виду голода и других неблагоприятных обстоятельств, бывших последние годы в Финляндии, Высочайше повелеть соизволил», независимо суммы в 145 тыс. руб. сер., ассигнованной из государственного казначейства на учреждение озерных флотилий, назначить также соответственный экипаж из империи. Кроме того, Его Величеству благоугодно было в тех же видах, повелеть «отнести на суммы морского министерства: 1) все береговое содержание командируемых на озерные флотилии чинов и 2) все морское довольствие их за время навигации».

Такова была внешняя история финских войск перед введением всеобщей воинской повинности. Численность всех финских войск, выставленных во время кампании 1854 — 1855 годов доходила до 10.711 чел. Постепенно они были уменьшены до 3.620 чел., а после упразднения поселенных батальонов численность финских войск в течение 10 лет равнялась лишь 700 чел.

Начиная с 1859 года в Финляндии обнаруживается движение, имевшее целью создать из своих войск национальную защиту, предназначенную исключительно для нужд Финляндии. В газете «Suometar» высказано было желание, чтоб солдаты финского поселенного войска назывались бы финскими именами. Редакция «Abo Underrättelser» добавила, чтоб в этих войсках команда произносилась на понятном им финском языке. «Войска выставляются для защиты Финляндии, а потому и естественно, и удобно, чтоб к ним обращались на их родном языке во время учений». При этом редакция напомнила, что финские поселенные войска никогда не могут быть выводимы за пределы Финляндии, без нарушения местных постановлений. Таким образом, те мысли и планы, которые были осуществлены уставом о воинской повинности 1878 года, ведут свое начало с 1859 года.

В 1863 году, когда газета «Helsingfors Dagblad» требовала установления для Финляндии своего флага и нейтрального положения; вопрос об отделении финского военного ведомства от русского и о преобразовании финских войск также был поставлен на очередь. Другая очень либеральная газета «Abo Underrättelser» в статье «Нечто о финском войске» развивала воззрения, которые в то время более и более разделялись в крае, в связи с тем, что финляндцы стали чувствовать под собой конституционную почву. «Ранее, — поясняла газета, — относились совершенно равнодушно к существовавшему войску, главным образом потому, что трудно было определить, считать ли его действительно финским, или нет, так как оно подчинялось русскому военному министру, команда производилась на чужом языке и его даже выводили за пределы края, причем финские офицеры могли быть переводимы в русскую армию». Преобразование войска связывалось с вопросом о нейтралитете Финляндии. «Если б было установлено, — продолжал финляндский автор, что Финляндия против её воли не будет вовлечена в войну, которая ведется в чужих интересах, а не в её собственных, если б она была уверена, что её войска не будут употреблены в чужих странах, и если б, наконец, не было сомнения в том, что миссия финской армии заключается лишь в защите нейтральной области Финляндии, тогда симпатии к войскам были бы совершенно иные, чем теперь, и край наверно готов был бы на большие жертвы для его содержания». Не трудно поставить это войско на национальную ногу. Единственным способом выставить значительную армию для защиты Финляндии, — по мнению местного автора, — представляется введение общей воинской повинности и организация добровольческих частей (frivilliga kårer), подобных тем, какие имеются в Англии и Швеции. В заключении автор надеялся, что сейм обсудит этот вопрос и поставит его на правильный путь.

«Искреннейшим желанием всего населения, писал Снелльман в начале 1864 года в обзоре финансов Финляндии, предназначавшейся для Наследника Цесаревича, — является устранение, путем сформирования собственных войск, необходимости пользоваться в крае войсками русскими».

На сейме 1863 года подымался вопрос о войсках, но петиционеры имели в виду иные цели. Крейц заявил о необходимости всем классам общества участвовать в обороне государства и тем облегчить военную повинность, падавшую исключительно на одних землевладельцев. Депутат Л. М. Биеркенгейм предложил дворянству представить общую петицию об освобождении землевладельцев, поставляющих солдат в поселенные войска, от обязанности снабжать этих солдат землей и торпой, а предоставить им самим, т. е. землевладельцу и поселенцу-солдату, улаживать дело по взаимному соглашению и добровольной сделкой, как это делалось в Швеции.

В прошлом финских войск заметная страница принадлежит Фридрихсгамскому кадетскому корпусу.

По восшествии на престол, Государь Император Александр II оставил за собой еще некоторое время личное руководство по высшему управлению военно-учебных заведений, причем правой его рукой являлся генерал-адъютант Я. И. Ростовцев. Прощание Его Величества в Петербурге с представителями сего ведомства и учащимися было чрезвычайно трогательно. Со слезами Государь прочел вслух Свой приказ и сказал: «Любите, дети, и радуйте Вашего Государя, как вы прежде любили и радовали вашего начальника»... «Я бы желал перецеловать всех», — прибавил Монарх, целуя ближайших кадет.

Директора, генерал-лейтенанта барона Мунка, назначенного вице-канцлером Гельсингфорсского университета, заменили последовательно генерал-майор О. Г. фон-Блом (1855 — 1858 г.), генерал-лейтенант К. А. Мартинау (1858 — 1862 г.) и генерал-майор Э. Ф. ав-Форселлес (1862 — 1871 г.). В 1860 году главным начальником военно-учебных заведений назначен был великий князь Михаил Николаевич, который вскоре (в 1862 г.) произвел в ведомстве весьма существенные преобразования.

В 1862 году Фридрихсгамский кадетский корпус отпраздновал 50-летие своего существования. Прибывший из Петербурга Великий Князь Михаил Николаевич приветствовал присутствующих с праздником и передал благодарность Государя Императора всем служащим и бывшим воспитанникам корпуса, за их верную и полезную службу. После обычного парада, весь корпус отправился в церковь шведского прихода, где происходила служба, при которой присутствовал и его высочество. Затем в здании корпуса статский советник Михелин прочел на русском языке историю 50-летнего существования этого заведения, из которой видно, что в течении полустолетия в финляндском корпусе воспитывалось 882 кадета. На торжественном обеде, после официальных тостов, Великий Князь Михаил Николаевич поднял бокал за процветание корпуса, «этого образцового во всех отношениях заведения», и пожелал, чтобы был «исполнен финляндский народный гимн».

При рассмотрении росписи доходов и расходов на 1862 год, сенат заявил, что кадетский корпус тяжело обременяет бюджет, не соответствуя ни доходам края, ни его потребностям. Под председательством генерал-губернатора была учреждена комиссия, которая произвела изменения как в табелях, так и в положении о корпусе. При следующем главном начальнике военно-учебных заведений генерал-адъютанте H. В. Исакове (в 1865 г.) было исходатайствовано Высочайшее соизволение на содержание, — из 120 положенных по штату кадет, — 40 воспитанников на счет русской казны, причем имелось в виду «сохранить за Фридрихсгамским кадетским корпусом то положение, при котором это заведение служило полезной и прочной связью между Россией и Княжеством». Тогда же корпус получил право выпускать достойнейших в гвардию.

Была и другая причина недовольства корпусом. Он готовил офицеров для армии империи. В виду малого состава собственных войск Финляндии, часть фридрихсгамцев вынуждена была определяться на службу в России, где они, как прекрасные службисты, доходили до высших чинов и затем выражали желание вернуться на родину, куда они часто назначались губернаторами и сенаторами, принося с собой некоторые русские воззрения и привычки. Это не нравилось местным политикам, которые изливали свое недовольство в печати, возбуждая общественное мнение против подобных назначений.

Манифестом 17 — 29 декабря 1809 года установлено было, что российская серебряная монета признается коренной монетой Финляндии, хотя население довольно долго еще, в силу необходимости, вносило казенные подати шведскими деньгами.

В 1839 году произведенная в империи девальвация, распространилась и на Финляндию. С 1 января 1843 года шведские риксдалеры, ходившие в крае, были изъяты из обращения.

После Восточной войны 1854 — 1855 годов финансы империи находились в состоянии полного расстройства. Неудачная война опустошила казну. За время с 1853 года по 1856 год дефицит возрос до 800.000.000 р. Кредита на иностранных рынках не было, почему пришлось прибегнуть к усиленному выпуску кредитных билетов, коих в 1857 году находилось в обращении почти на 690.000.000 р. Высший комитет о финансах, под председательством Великого Князя Константина Николаевича, предложил устранить этот дефицит путем уменьшения издержек. Затем начался длинный ряд реформ и нововведений по финансам и народному хозяйству, для поднятия экономического состояния империи. Преобразована была государственная отчетность, введено единство кассы, пересмотрены системы податей и налогов и т. д.

Хотя экономическая судьба Финляндии была связана с народным хозяйством России, но не настолько, чтобы каждое колебание в последней неизбежно отражалось на этой окраине. Она имела свои источники доходов: лесные богатства, таможенные поступления и пр. Только война 1854 — 1855 годов тяжело коснулась её благосостояния, ухудшив финансы казны на 3.500.000 р.

Как только в России установился принудительный курс на кредитные билеты, местный сенат выразил опасение, чтобы население не пострадало от него. Пользуясь от России всякими благодеяниями, Финляндия пожелала оградить себя от могущей пасть на нее кредитной тягости. С этого времени началась усиленная совместная деятельность сената и статс-секретариата по обособлению Финляндии от империи в финансовых делах.

В январе 1857 года финляндский сенат представил на утверждение роспись доходов и расходов, на которой Государь надписал: «Весьма удовлетворительно. Сообщит к сведению министра финансов».

В том же 1857 году сенат ходатайствовал о Высочайшем разрешении не принимать впредь при сборе казенных податей русских кредитных билетов, а обменивать их, начиная с 1 января 1858 года, на местные депозитные билеты, выпускавшиеся финляндским банком. Генерал-губернатор Берг, находившийся в то время под влиянием Лангеншельда, или как выразился современник: «Берг, опутанный ласкательствами и доверием к Лангеншельду», разделил мнение сената и частным письмом старался повлиять на графа А. Армфельта, находя проектируемую меру мудрой и справедливой (la mesure projetée est sage et juste). Дело, по Высочайшему повелению, было передано в комитет финляндских дел, который высказался против домогательств сената.

Неудача не сокрушила местных деятелей. Прошло два года, и сенат, вновь поддержанный генерал-губернатором, просил Государя установить хождение русских ассигнаций в Финляндии по курсу, а не по нарицательной цене. Сенат сослался при этом на прошения, поступивших от гельсингфорсских и бьернеборгских купцов и разных обывателей края. Есть основание предполагать, что подача подобных прошений была внушена местными администраторами.

В представлении сената о мерах к отвращению затруднительного финансового положения Финляндии, между прочим, говорилось, что существовавшая в крае, «денежная система, в течении продолжительного времени, имела самое благодетельное влияние на промышленность и общее благосостояние края, несмотря на то, что принятая ею, для столь бедной страны, как Финляндия, слишком высокая монетная единица, рубль серебром, может быть произвел в крае некоторую дороговизну». Граф Берг, с своей стороны, находил это ходатайство основанным на самой неизбежной необходимости и полагал справедливым не считать прием российских кредитных билетов обязательным в Финляндии, «так как и прием билетов финляндского банка не обязателен в империи».

Вопрос опять поступил на рассмотрение комитета финляндских дел. Но Государь этим не ограничился и надписал: «для решения сего дела буду ожидать соображений министра финансов империи, согласно изустных объяснений при последнем докладе» (24 марта — 5 апреля 1859 г.).

Большинство членов комитета, с разными оговорками, высказались за одобрение меры, предложенной сенатом. Один только генерал-лейтенант барон Рокасовский взглянул на дело с точки зрения интересов России. Он выразил сомнение в пользе для самой Финляндии мероприятия, вызванного временными обстоятельствами, и полагал, что оно поведет к понижению русского заграничного курса. Согласие же правительства на принятие в провинции, подвластной империи, кредитных билетов по цене ниже нарицательной, было бы, по мнению Рокасовского, собственным сознанием своей несостоятельности, по исполнению принятых на себя обязательств, а в политическом отношении подобная мера стала бы, «вместо вящего сближения с Финляндией — более и более отделять ее от России». Барон Рокасовский не оставил также без ответа искусственный довод генерал-губернатора Берга.

Чтобы повлиять на правительственные сферы, граф Армфельт не замедлил указать на волнение среди жителей Финляндии. Причиной волнения явилось якобы то обстоятельство, что публике случайно сделалось известным ходатайство сената. Барон Рокасовский (тогда член комитета финляндских дел) со «всей откровенностью» указал, что поспешность сената в оглашении своего щекотливого представления «поставило правительство в необходимость или изъявить согласие на это ходатайство к упадку русских кредитных билетов, или же, отказав в просимом, произвести почти общее в Финляндии неудовольствие, в некоторой степени поколебать доверие к распоряжениям, исходящим от Высшей Власти». Против этих слов в журнале комитета рукой Императора Александра II написано: «Весьма справедливое замечание». Изложенное мнение генерала Рокасовского в полном объеме удостоилось Высочайшего утверждения.

Министр финансов Брок, отстаивая интересы русских, находил ходатайство финляндцев несогласным с достоинством империи.

А так как волнение умов среди жителей и опасение за «жизненный для Финляндии вопрос» оказались более грозными на бумаге, чем в действительности, то оставление без последствий попытки сената войти по финансовому вопросу на самостоятельный путь, были приняты в Гельсингфорсе весьма заурядно.

И. В. Снелльман

Отклонив ходатайство сената, Государь повелел русскому казначейству принимать финляндские депозитные билеты и войти в сношение с министром финансов о способах улучшения денежного положения Финляндии.

Сообщая об этом генерал-губернатору, министр статс-секретарь писал (27 января 1860 г.), что вместе с тем Высочайше разрешено финляндскому банку получать «из выпускаемой в империи новой серебряной разменной монеты» 60.000 р., в обмен на Российские государственные билеты, а финляндскому сенату представить о других мерах для устранения недостатка в разменной монете» и если предоставление финляндскому банку права чеканить для Финляндии особую разменную медную монету может содействовать достижению цели, то чтобы сенат и о сем представил проект».

«В связи с сим Его Величество, обратив внимание на указываемое сенатом во всеподданнейшем представлении неблагоприятное для столь небольшой страны, как Финляндия, влияния ныне существующей слишком большой монетной единицы, Высочайше соизволил поручить сенату также, не будет ли, согласно с денежными и другими обстоятельствами края, ввести в Великом Княжестве как в счетах казны, так и между частными лицами меньшую, но в определенном и неизменном отношении к русскому серебряному рублю находящуюся монетную единицу, и в таком случае и по сему предмету войти со всеподданнейшим представлением и проектом».

Такой неожиданный результат явился, очевидно, последствием особых стараний и ловкости графа А. Армфельта, так как из Высочайше утвержденного Государем Императором мнения Рокасовского изложенные положения не только не вытекали, но скорее стояли к ним в полном противоречии. О чеканке медной монеты и о новой монетной единице во мнении Рокасовского не было сказано ни единого слова. Кроме того, столь важные вопросы поставлены на очередь без малейшей предварительной разработки и без сношения с министром финансов. В отношении графа А. Армфельта эти вопросы ставятся, как уже решенные в принципе. Проект этого оповещения на имя генерал-губернатора не был представлен на Высочайшее усмотрение осторожным в иных случаях графом Армфельтом, который по менее важным делам имел обыкновение обращаться к Государю с проектами своих бумаг и вызывать особое внимание Монарха.

Всеподданнейший рапорт графа Берга за 1860 год не вносит нового освещения в дело. Из рапорта можно только узнать, что возраставший недостаток мелкой серебряной и медной монеты, а также увеличивавшаяся дороговизна жизни побудили генерал-губернатора, «по Его Императорского Величества повелению», сделать пробу в этой части империи введения монетной единицы, стоимостью менее рубля. В дальнейшем пояснении графа Берга излагается очень ничтожный мотив, а именно указывается, что «эта мера даст администрации возможность приостановить недочет, получившийся вследствие необходимости, допущенной директорами промышленных заведений, рассчитывать рабочих на фабриках контрамарками (les petits billets)». Такой беспорядок и «недочет» исчезнут с появлением мелкой монеты.

Сенат не замедлил представлением проектов. Уменьшая монетную единицу, он остановился на одной четверти рубля, подразделенной на сто частей, и для того, чтобы эта «собственно финляндская монета» скорее вошла в употребление среди населения края, ей дали древнее наименование монеты, имевшееся в финском языке «maarka» — марка (mark). Что же касалось чеканки разменной медной монеты, то разрешение испрашивалось вперед, на то время, когда позволят обстоятельства, пока же выражено было желание иметь право выпускать бумажные деньги, соответствующие 1 и 5 маркам.

К исполнению этих мер министр финансов А. М. Княжевич, к удивлению, никаких препятствий не встретил. Он не понял и не хотел видеть, что главными двигающими пружинами явились причины политического характера. Указание на рубль, как на слишком крупную монетную единицу, не имело особого значения потому, что при шведском владычестве Финляндия пользовалась талером, который был еще больше рубля, а за время русского владычества и при обращении рубля в крае, как удостоверил несколько ранее тот же сенат, экономическое развитие достигло «блестящих» результатов. Управление дряхлого и слабохарактерного Княжевича вообще оставило по себе тяжелые следы, хотя «вся Россия, — как утверждал Кокорев, — была обрадована его назначеньем» (6 марта 1858 г,). К финляндским делам он не проявил никакого интереса несмотря на то, что «в нем была та русская жилка, которой у Броков не бывает». Когда Рокасовский, по словам его жены, возвратясь из-за границы и встретив министра финансов, в отчаянии воскликнул «Что вы сделали?» (согласившись на утверждение сената), Княжевич спокойно ответил: «Я калиф на час».

Имея согласие министра финансов, комитет по финляндским делам не стал, конечно, препятствовать осуществлению проектов сената, и они были утверждены (23 марта 1860 г.).

23 марта (4 апреля) 1860 года состоялся Высочайший манифест, которым устанавливалась для Финляндии особая монетная единица — марка, соответствовавшая, по количеству серебра, четверти рубля, а финляндскому банку предоставлялось право чеканить разменную медную монету.

Одновременно с вопросом о недостаточности разменной монеты и о наименовании новых денег марками и пенями, представлены были образцы их рисунков, на которых Государь подписал: «Переделать орлы по утвержденному для Финляндии образцу (23 марта — 4 апреля 1860 г.).

Во всем этом финляндцы не без основания усмотрели значительный успех, в деле «признания их обособленности от России» и побуждение работать далее в том же направлении. Местный финансист наших дней (Е. Шюбергсон) придает особенно важное значение, — с монетно-политической точки зрения, — как изменению наименования, так и введению денежной единицы, разнящимся от наименования и величины, принятых в империи. Значения подобных реформ не хотели уразуметь только министры империи, поставленные на страже русских интересов.

Следует припомнить, что вопрос о монете был обсуждаем и установлен на боргоском сейме, следовательно, по воззрениям финляндцев, он не должен был теперь решаться и изменяться без сейма. Но так как дело шло о политическом обособлении Финляндии, то никто не протестовал.

Поводом для нового шага в монетной реформе послужила записка Лангеншёльда. Приехав в Петербург и желая расположить в пользу финляндцев высшие правительственные сферы, он обратился к графу Армфельту с запиской, в которой пояснял, что необходимо возможно «скорее приучить народ считать на новую монету. А для сего нужно, чтобы представители этой новой монеты, как металлические, так и бумажные, встречались в народном обращении преимущественно перед другими (т. е. русскими) денежными знаками».

Граф Армфельт воспользовался запиской Лангеншёльда весьма искусно. Он доложил ее Государю, вместе с журналом комитета по финляндским делам о новой монетной единице, и одновременно с манифестом 23 марта состоялось Высочайшее повеление сенату озаботиться принятием мер к осуществлению сего манифеста. Сенат одновременно получил право представить проект монетного двора в Гельсингфорсе, для чеканки также серебряной монеты. Ясно, что принимавшиеся меры шли далее самого содержания манифеста, в котором ничего не говорилось о серебряной монете.

Карл Фабиан Лангеншёльд

Новое представление сената, проходя через комитет финляндских дел, встретило только одно частное возражение со стороны Рокасовского, который настаивал на необходимости большего согласования новых денег с деньгами империи. В этом случае он исходил из общего, усвоенного им, мнения, что монетная система Финляндии должна и на будущее время оставаться в тесной связи с системой империи. Чтобы не дать повода к установлению разности в денежных системах, Рокасовский возражал против желания сената чеканить серебряную монету в 5 марок, так как в России не существовало соответствующего ему типа. На том же основании Рокасовский высказался против выпуска кредитных билетов в 10, 15 и 50 марок, предложив заменить их билетами (12, 20, 40 и 100-марочного достоинства), соответствующими 3, 5, 10 и 25 рублям, обращавшимся в Финляндии. К этому генерал Рокасовский добавил, что с введением ныне, в виде опыта, монетной единицы в 1/2 руб. следует, кажется, устранить всякий повод думать о большем отделении Финляндии от России в финансовом отношении».

Несмотря на то, что министр финансов подал свое мнение за проект сената, Государь утвердил предложение генерала Рокасовского, надписав: «Исполнить по мнению генерала Рокасовского» (19 — 31 мая 1860 г.). Впоследствии мнение генерала Рокасовского, принятое Государем, было, тем не менее, игнорировано и дальнейшая монетная реформа повела к отделению Финляндии от России.

Таким образом, из «некоторых» мер к осуществлению манифеста 23 марта создались новые и совершенно самостоятельные узаконения. Манифест допускал чеканку только медной монеты и выпуск кредитных билетов исключительно в одну и три марки. Мерами же к осуществлению сего манифеста постановлено чеканить серебряную монету и выпускать билеты высшего достоинства. Финляндцам протянули палец, а они захватили руку до локтя...

Разрешение перейти к новой монете имелось. Законы были распубликованы. Но прошло еще пять лет прежде, чем создалась возможность фактического их осуществления. Финляндия не располагала достаточным количеством серебра, чтобы завести новую монету.

Тем временем сенат и статс-секретариат хлопотали у Царя о признании металлической монеты единственным законным средством всяких платежей в Финляндии. Этим новым шагом имелось в виду окончательно вытеснить из края русские кредитные билеты. На помощь сенату вновь поступили прошения от некоторых обывателей, которые явились доверенными 2,170 жителей. Опять указывалось на беспокойство и опасения народа. Опять нужно было оградить Финляндию от угрожавшего, яко бы, бедствия...

Новую эту петицию по монетному вопросу должна была представить Государю депутация, которая, однако, по «государственным причинам» не получила аудиенции, но, как частные лица, члены её были приняты, причем Монарх побуждал жителей Финляндии довериться генерал-губернатору, который затем и принял адрес, подписанный 2,170 лицами.

Граф Армфельт насторожился. У него явились сомнения, которые он, вместе со своими взглядами, изложил в частных письмах к генерал-губернатору. «Публика занята плохим вексельным курсом, — писал 23 декабря 1861 года (4 января 1862 г.) граф Армфельт к Рокасовскому. — Вопрос подхвачен шведскими газетами и поддержан партизанами полной эмансипации Финляндии. Я не финансист, но принятые меры приведут к полному разорению Финляндии. Они не желают понять, что Финляндия, предоставленная собственным средствам, не в состоянии выдержать коммерческих обязательств и представит такое банкротство, что все капиталы будут уничтожены». Заявление, сделанное в письме, повторено было однажды графом Армфельтом устно. «В деле о монетной единице граф Армфельт, — пишет его петербургский современник, — сознавал неправильность и, как бы в оправдание, сказал мне: я не разделяю мнение этих господ (т. е. сенаторов), но ничего не могу сделать против них — я должен все доложить Государю. Но говорил ли он то же самое Государю — о своем собственном воззрении на дело — это сомнительно». В следующем письме графа Армфельта к барону Рокасовскому мысли его вновь обращены к монетному вопросу. Государь говорил об адресе, который циркулирует в Финляндии и имеет большое число подписей. Адрес касался вопроса о непринятии в стране рубля. Говорили, что и епископ подписал адрес. Это удивило Государя. «Не лучше ли правительству взять инициативу, чтобы парализовать дурной эффект и не поставить Государя в необходимость отказать в деле, которое Он рано или поздно должен по существу исполнить (пожаловать). Надо бы дать урок лицам, берущим на себя инициативу по делам, принадлежащим администрации» (29 декабря 1861 г. — 10 января 1862 г.). На следующий день граф Армфельт, как бы продолжая свои прерванные рассуждения, писал: «Вопрос о вексельном курсе — вопрос неприятный. Хорошо, если бы правительство сделало что-нибудь для успокоения общественного мнения. Меры ни к чему не приведут, но мы время выиграем для обсуждения меры, а кто выиграет время, тот выиграет дело (qui gagne du temps puit possiblement gagner la partie)», — прибавил граф, повторяя свою излюбленную поговорку.

Сенат сделал представление, в котором указывал, что кредитные билеты причиняют убыток как казне, так равно помещику и крестьянину. Предприятия остановились. Устранить зло предлагалось новым законом о том, что единственным мерилом ценностей в Финляндии следует считать металлическую монету. Такое узаконение ущерба России не причинит вследствие того, что в Финляндии в обращении количество русских кредитных билетов не велико и не превышает несколько сотен тысяч. «Народная гордость России» продолжал сенат, не может также оскорбляться тем, что «кредитные билеты империи не станут обращаться по нарицательной цене в крае, соединенном с этим великим государством». В заключение сенат взывал к «великодушной справедливости» Его Величества и выражал надежду, что «этот край, как бы мал он ни был, его финансы и его благосостояние не будут принесены в жертву в одном случае, когда того нимало не требуют ни действительная польза, ни настоящий интерес великой империи». Благоприятное же решение вопроса только «еще более скрепит узы, связывающие Финляндию с великой империей».

Финляндию в жертву, конечно, не принесли, хотя финансовое затруднение в России было повсеместным.

Рокасовский был в это время уже генерал-губернатором и находился в приятельских отношениях с графом Армфельтом, Шернвалем, Норденстамом и другими сенаторами. Прежние отношения возобновились, и, — по словам его современника, — за ним ухаживали, ему льстили, а он, со своей стороны, не противился ни выборной комиссии, ни созванию сейма, а в вопросе о монете не выказывал уже прежней энергии. Остается при этом невыясненным, свое ли убеждение он проводил в прежних своих заявлениях, или подпал влиянию Каткова; существует также предположение, что помещик Выборгской губернии статский советник А. Л. Ден внушил Рокасовскому некоторые воззрения, не сходившиеся с идеями Снелльмана и Генриха Боргстрёма-младшего.

Препровождая на этот раз просьбу сената министру статс-секретарю, Рокасовский, подтвердив ненадежное денежное положение Финляндии, отказался войти «в рассмотрение сего важного вопроса, касающегося, по его словам, финансовых и политических отношений собственно империи». Таким образом, единственный защитник интересов России временно смолк. Легко было, поэтому, предвидеть новый успех финляндцев.

«Нельзя отвергать, — читаем в заключении комитета (окт. 1861 г.), что денежные обороты в Финляндии находятся в настоящее время в стесненном положении, и это происходит по большей части от той зависимости, в которой Финляндия находится в отношении к империи, вследствие общей системы обязательного приема российских кредитных билетов. Но если с одной стороны Финляндия пользуется во многих отношениях несомненными выгодами, проистекающими от соединения её с великим и могущественным государством под одной и той же державой, то с другой стороны справедливо, чтобы она, при стечении неблагоприятных в этом государстве обстоятельств, вместе с ним подвергалась также и жертвам, которые при этом должна разделять и нести терпеливо. С улучшением рано или поздно финансовых обстоятельств, Финляндия может также рассчитывать на выгоды, которые произойдут от этой перемены. Впрочем, дабы пособить денежным оборотам Финляндии, Его Императорское Величество уже соизволил на то, чтобы в этом крае выпускаема была своя собственная монета, которая должна обращаться в крае вместе с российской государственной монетой. До сих пор, однако, не обнаружилось никаких существенных выгод от этой меры, и так как повеление о сем состоялось весьма недавно и о влиянии её еще нельзя сделать никакого верного вывода, то комитет и не считает себя в праве выразить об этом какое-либо решительное суждение».

Министром финансов с 1862 года состоял M. X. Рейтерн — лифляндец по происхождению. Он считался честным и бескорыстным государственным деятелем и принадлежал к либеральному лагерю. Обстоятельства, следовательно, и в этом отношении благоприятствовали установлению полной финансовой автономии Финляндии. рассмотрев представление сената о необходимости отмены в Финляндии обязательного приема государственных кредитных билетов, Рейтерн сообщил графу Армфельту, что в империи озабочены принятием мер к устройству денежной системы так, чтобы ценность кредитных билетов установилась наравне со звонкой монетой.

На выручку дела явился в Петербург Лангеншельд с двумя записками, в которых настаивал на скорейшем признании металлической монеты единственным законным платежным средством, иначе дела края сильно запутаются, особенно если финляндскому банку начнут предъявлять требования по размену бумажных денег. В крае растет справедливое неудовольствие от тяжелого финансового бремени. Неудовлетворение ходатайства уничтожит «симпатии к России». Желанием сената российские денежные интересы не нарушаются. А политические? О них Лангеншельд умолчал. Он торопил правительство и слегка угрожал ему. Опасение его вполне объяснимо. Если бы России, как она задумала, удалось фиксировать курс с определенным лажем на серебро, создалась бы полная возможность возвращения Финляндии к прежней русской монете. Этого-то, конечно, более всего и не желали, местные деятели, не успевшие выпустить в обращение своей марки.

В имперский комитет финансов, где предстояло рассмотрение просьбы сената, приглашены были Лангеншёльд и товарищ министра статс-секретарь Шернваль-Валлен. Комитет разделил соображения сената о необходимости прочного устройства денежной системы Финляндии и не встретил препятствия к производству заграничного займа, о котором также хлопотал Лангеншёльд, для пополнения металлических, средств финляндского банка. Положение комитета было утверждено 24 июля 1862 года.

Финансовое обособление Финляндии состоялось! Оставалось только практически осуществить его. Банкирский дом М. А. Ротшильд и сыновья устроили займ в 4.400.000 талеров. Постройка монетного двора в Гельсингфорсе была окончена в 1862 году; чеканить же монету пришлось только с осени 1864 г. Все было готово, чтобы произвести финансовое отделение Финляндии, но на севере её открылся голод, поглотивший большую часть займа. Без надлежащего же металлического фонда в банке, не позволено было приступать к реформе.

25 апреля 1862 года Лангеншёльд оставил свою должность и вскоре умер. Его отечество, — предмет его любви, — не доверяло его целям, не одобряло те меры, к которым он прибегал для их достижения. Планы, от осуществления которых он надеялся пожать признание и славу, должны были, не дозревшие и едва начатые, перейти в другие руки, которым суждено присвоить себе заслугу их выполнения.

Твердость и последовательность, с которыми Лангеншёльд проводил монетный вопрос, должно приписать в известной мере, кажется, также влиянию Генриха Боргстрёма (р. 1830 г. — 1865 г.), который в реформе монетной системы видел цель своей жизни и которому принадлежит первоначальная её идея. По его же инициативе возникли другие важные в экономическом отношении предприятия: Финляндское ипотечное общество, основанное в 1860 году, и союзный банк, который открыл свою деятельность в 1862 году. По другим экономическим вопросам Лангеншёльду давал советы его родственник Иоганн Ульрих Себастиан Грипенберг (род. 1795 г.), который назначен был сенатором и первым начальником учрежденной, по постановлению 17 сентября 1860 года, экспедиции земледелия и общественных работ. Он также находился в близких отношениях с Иоганном Вильгельмом Снелльманом, но неизвестно, Лангеншёльд ли влиял на Снелльмана, или наоборот. Другая причина успеха Лангеншёльда кроется в том, что он находился в близких отношениях с графом Бергом и русскими министрами, особенно с министром финансов, а также с графом А. Армфельтом и его товарищем Шернваль-Валленом. Реформа же монетной системы показывает, в какой мере он умел извлекать пользу для своей родины из своего положения. Ко всему этому, Лангеншёльд имел способность убеждать и уговаривать. И когда он в Париже и во Франкфурте вел переговоры о финляндском первом заграничном займе, его личные, качества в известной мере способствовали успеху дела. Существует еще указание современника, что «Лангеншёльд был чрезмерно честолюбив, талантлив, смел и энергичен и потому он решил быстро выдвинуть свое отечество. Русских властей в Петербурге и генерал-губернатора он скоро изучил, а потому в действительности он стал управлять финляндскими делами». В большую услугу Лангеншёльду ставят, наконец, то, что покончил с секретной системой, которая в те времена господствовала в финансовом управлении, и ввел гласность в его отчеты. Он первый поместил в «Finlands Allmänna Tidning» таблицы о положении и развитии финансов страны с 1859 года.

К этому прибавим маленькую подробность. В начале 1862 года граф Армфельт конфиденциально сообщил Рокасовскому бюджет империи, прося ознакомиться с ним в виду того, что «и мы накануне отпечатания бюджета в Финляндии».

Заместителем Лангеншёльда явился Снелльман. Желание ускорить реформу побудило Снелльмана возбудить финансовый вопрос, во время пребывания Государя в лагере при деревне Парола (около Тавастгуса) в июле 1863 года. Государь повелел снестись с министром финансов. Снелльман отправился в Петербург.

Рейтерн согласился на реформу, при условии, чтобы металлический фонд банка достигал 8 миллионов марок, и чтобы финляндцы обождали исхода дела по фиксированию курса бумажных денег в империи.

Временно реформа таким образом приостановилась. Сенат, не желая терять времени, поднял вопрос об изменении пробы финляндской монеты по метрической системе. Сенат просил изменить пробу финляндской мелкой серебряной монеты пенни, с разрешением чеканить впредь, вместо 72-й, из серебра 83^1/3 пробы. Сенат ссылался на некоторые европейские страны, но указания его не подтвердились, почему министр финансов Рейтерн заявил, что, во всех государствах германского союза, в Гамбурге, во Франции, Швейцарии, а также в Голландии чеканилась разменная монета пробы значительно низшей против монетной единицы. Таким образом, министр финансов не убедился в надобности принять меру сената и чеканить разменную монету 83^1/3 пробы, вместо 72-й. Здесь в дело вмешался, замолчавший было, генерал-губернатор и высказался еще определеннее. Он понял, что это вело к окончательному отделению Финляндии от России в финансовом отношении, так как проба по десятичной системе совершенно уничтожала существовавшее соотношение между рублем и маркой. Комитет по финляндским делам. пропустил вопрос о пробе, но доводы Рокасовского и министра финансов оказались более убедительными, и Государь повелел дело «оставить без последствий». «Назначение единообразия низшей пробы русской монеты с финской являлось, таким образом, отступлением от основы монетной реформы, — пишет финляндец (Е. Шюбергсон), — но пришлось сделать уступку и в этом случае, чтобы не затормозить монетной реформы».

В ноябре 1864 года вопрос о признании звонкой монеты единственным платежным средством вновь был поставлен на очередь. Снелльману повелено было прибыть в Петербург.

Как прежде, так и теперь явилось коллективное прошение от 52 купцов, фабрикантов и ремесленников. Но мотив уже был иной. Прежде торговцы и обыватели жаловались на застой промышленности и разорение, выводя отсюда необходимость особой монеты для Финляндии. Теперь, прося о водворении звонкой монеты, они указывали, что торговля удовлетворительна, в банке достаточно денег. Не видно только, какие обстоятельства в течении трех, четырех лет изменили таким коренным образом экономическое положение в крае.

Снелльман подал министру финансов две пространные записки, доказывая в них, что русские ассигнации не должны приниматься в Финляндии до тех пор, пока они будут падать в цене. «Единственное действительное неудобство от курса на российские кредитные билеты в Финляндии будет испытывать только российская казна». Средства устранить это неудобство не имелось, почему Снелльман просил «великодушного пожертвования, требуемого на самом деле и правосудием, и справедливостью». Справедливость же к слабейшему он находил хорошей и единственной политикой, «достойной великой нации, которой Провидение предоставило могущественной рукой участвовать в развитии судеб человечества». «Было бы, — продолжает он, — несправедливо придавать политическое значение стараниям, стремящимся обеспечить настоятельные материальные потребности. Могущественная Россия имеет способ вознаграждать убытки, финляндская казна едва ли будет в состоянии облегчать оныя».

Так как в русских сферах настроение не склонялось еще в пользу реформы, то Снелльману пришлось много хлопотать в Петербурге, писать объяснительные и успокоительные статьи для «Русского Инвалида» и пр. Работа кипела. Снелльман проявлял еще более энергии, чем его предшественник. В «Инвалиде» Снелльман утешал публику, что русская монета по-прежнему останется в ходу в Финляндии, но недействительным будет в пределах края только принудительный курс русских ассигнаций. Марка, как малая монетная единица, необходима стране с малыми торговыми оборотами.

После долгих размышлений он нашел, наконец, средства спасти реформу. «Господин барон, — обратился он к Шернваль-Валлену, — представляйте меня к ленте Александра Невского». «Охотно сделал бы это, если оно зависело бы от меня. Однако, чем же теперь вы особенно заслужили эту награду?» «Как же, я отыскал секрет для проведения монетной реформы», — ответил Снелльман. Дело сводилось к тому, что нужно было для видимости сделать какую-нибудь уступку. Снелльман и предложил признать русский металлический рубль, с его подразделениями, законным платежным средством. Финская марка, по его мысли, должна была представлять собой только часть, или подразделение этой общегосударственной монетной единицы. Принятая в империи монета должна была считаться действующей также и в Финляндии. Марка таким образом должна была явиться не самостоятельной монетной единицей, а лишь средством, приспособленным для потребностей края. Проект, представленный тогда финляндцами, с поправкой Снелльмана, должен был удовлетворять «справедливым требованиям единства монетной системы в империи».

Эту мысль Снелльман впоследствии назвал «колумбовым яйцом». Мысль оказалась богатой по своим последствиям, так как она сделала экономический департамент государственного совета более уступчивым и примирила все разногласия. У русской власти получилась возможность утвердить проект, не опасаясь сепаратистских тенденций. Его Величество сказал Снелльману: «Имейте терпение, и все кончится благополучно». Так и вышло.

В имперском комитете финансов Рейтерн склонился к доводам Снелльмана, хотя министру империи ясно было, что реформа невыгодно отразится на русских финансах вследствие того, что кредитные билеты России будут вытеснены из Финляндии и между ними и марками края установится невыгодный для русских курс. Рейтерн предвидел также, что «впечатление, которое будет произведено реформой в России, вероятно, при нынешнем настроении умов, будет невыгодно», но он утешался «колумбовым яйцом» Снелльмана и желал, чтобы в Финляндии платежным средством была объявлена не одна марка, но также и русский рубль.

В намеченной реформе имелась еще одна явно убыточная для русских сторона. Положение тех в Финляндии, которые получали жалование от русской казны, или жили на пенсии, делалось крайне стеснительным. Затруднение для них возникало из того несомненного факта, что монетная реформа вызывала повышение цен на разные товары. Снелльман не отрицал правильности этого вывода. Министр финансов (29 мая 1865 г., № 3666) находил необходимым принять на счет финляндской казны часть потери по довольствию русских войск в Финляндии от предположенной монетной реформы, так как финляндская казна исключительно воспользовалась выгодными последствиями введения денежного обращения, основанного на звонкой монете. Когда о необходимости повышения жалования было доложено Государю, то Его Величество высказался в том смысле, что так как Финляндия одна извлекает выгоды из реформы, то убытки, которые могут понести главным образом войска, должны быть возмещены из финляндской казны.

Военный министр поднял вопрос о влиянии реформ на оклады чинов военного ведомства в Финляндии. Сенат признал, что после монетной реформы «цена множества для продовольствия войск необходимых продуктов должна непременно понизиться», а потому предлагал в течении года отпускать от 10 до 15% на сумму, назначенную на денежное довольствие русских войск и морских чинов в Финляндии. Рокасовский нашел это обеспечение недостаточным в виду того, что вексельный курс на бумажные деньги империи был на 17% ниже пари. Вместе с тем, он обратил внимание на то, что сенат отпускал 10 — 15% лишь на один год. В виду этого, Рокасовский настаивал на том, чтобы прибавка (до 15%) была возложена на финляндскую казну. Когда вопрос передали в комитет финляндских дел, то он весьма развязно заявил, что пособие русским войскам не может быть отнесено на счет финляндской казны, которая для этого не располагает достаточными средствами.

Тогда под председательством генерал-губернатора Рокасовского образовали особую комиссию, которая склонилась к прежнему решению сената.

Министр финансов признал отпуск, определенный сенатом, достаточным и просил разложить его на два года.

Раскладка была распределена таким образом, что в первый год сенат должен был выдать 61.571 руб. (10%), а во второй год — 30.785 руб. (или 5%) довольствия войскам. После же этих двух лет «курсовая надбавка» пала на кассу государственного казначейства, которая продолжала выплачивать ее вместо финляндцев.

28 Сентября 1865 года граф Армфельт вновь представил всеподданнейший доклад сената о своевременности введения реформы. При этом сенат просил, в случае отклонения реформы, разрешить ему надлежащим образом довести о том до сведения населения, чтобы прекратить тяжелую неизвестность, отозвавшуюся на торговых оборотах края, где сделки, кроме того, велись уже в расчете на монетную реформу. Состоялось повеление рассмотреть представление сената в особом совещании в Петербурге, которое склонилось к ходатайству сената. Комитет финляндских дел с своей стороны поддержал, конечно, необходимость реформы.

Наконец, после долгих колебаний, 21 октября 1865 года Государь утвердил монетное преобразование. Вместе с тем повелено было обнародовать постановление от 20 января, которое объявляло «марку только подразделением рубля и гарантировало ему значение законного платежного средства в Финляндии».

Так проведена была реформа, потребовавшая «много ума, ловкости и такта», проведена «вопреки желанию тогдашнего генерал-губернатора» Рокасовского.

Вся финансовая реформа проводилась почти исключительно силами статс-секретариата, при содействии сперва Лангеншёльда, а затем Снелльмана. Центр тяжести вопроса находился в Петербурге. Сенат оставался в тени и в роли более зрителя, чем участника: о передаче вопроса сейму и речи не было, хотя российский серебряный рубль был принят монетной единицей Финляндии на сейме в Борго (1809 г.). Когда Снелльман двинул реформу при посредстве своего «колумбова яйца», сенат даже не был запрошен, и новое предложение вошло в закон без его заключения. Снелльман вообще держался того мнения, что реформу монеты и банка надлежало вести по строго обдуманному плану и что всякая разногласица могла только повредить делу. В этом отношении его взгляды совпали с мнением Лангеншёльда, которого также стесняли конституционные формы, и потому он самовольно обходил их. «Конечно, — писал Снелльман министру статс-секретарю, — легче было бы укрыться за чужой вотум и сказать, что вина не моя, но до такой трусости я не унижусь».

Финляндские деньги

А протесты против новой финансовой системы и действий Снелльмана послышались в крае уже в то время, когда реформа только обсуждалась, и 28 апреля 1865 года на Высочайшее имя подано было прошение, подписанное многими финляндцами. Они считали, что реформа причинит «великие несчастья значительному числу местных землевладельцев, промышленников и вывозчикам товаров», почему ходатайствовали, чтобы реформа была отложена. Сенат оставил это прошение без последствий. Сенатор Грипенберг также полагал полезным отложить реформу, опасаясь неудовольствий со стороны России и считая выгоды реформы сомнительными. Сенат признавал политическую запутанность в отношении России более вредной для Финляндии, чем потерю нескольких тысяч марок.

Андерс Рамзай, хозяин огромного поместья и владелец завода, пишет в своих воспоминаниях: «В воскресенье 12 ноября нового стиля 1865 года — я никогда не забуду этого дня — в разных церквах страны прочитано было удивительное (underlig) постановление, запутанное и трудно понимаемое, из которого явствовало, что с этого времени только полноценная серебряная монета является в Финляндии законной платежной единицей. Было бы парадоксом отрицать большую пользу монетной реформы для Финляндии, но для многих шатко поставленных предприятий она явилась ужасным сокрушающим ударом. Она была внезапной. Край, в его совокупности, насладился её плодами, но отдельные интересы не были приняты во внимание. Порицанию подвергался, поэтому, преимущественно способ осуществления реформы. Многие находили, что кризис возможно было уменьшить известной постепенностью в проведении нового порядка, между тем многим причинены были большие и ничем с их стороны не вызванные убытки, другим дарованы ничем не оправдываемые барыши. Реформа подготовлялась в величайшей тайне, и общество не было к ней совершенно подготовлено. Многое, что оправдывалось в теории, на практике оказывалось совершенно не осуществимым. Сердце полно было огорчения, но стыдились жаловаться, так как по стране проносился восторженный гул одобрения прекрасной монетной реформы!» Тем не менее, с разных сторон раздавались резкие укоры Снелльману за насильственное правительственное распоряжение.

Дело не обошлось без жертв. Рокасовский донес (в ноябре 1865 г.), что финляндский банк предъявил курс на русские кредитные билеты. Рыночные цены поднялись, а не понизились, как ожидали. Для деловых людей она сказалась повышением курса почти на 20 процентов в один только день. Но монетная реформа настолько различалась от курсовых повышений в обыкновенном смысле, что о повороте не могло больше быть и речи. Казна, которой в это время даны были займы, вдовьи и сиротские кассы, сберегательные банки и другие общественные учреждения или частные лица, которые имели деньги в займах в финских марках, получили огромную выгоду от реформы. Зато должники, наоборот, соответственно понесли убытки; особенно ощутительна была реформа для земледельцев, имевших долги. Для тех, которые имели сбыт внутри страны, влияние реформы ощущалось незначительно. Ценность рубля немедленно понизилась, но марка, по крайней мере непосредственно, пропорционально не повышалась. Тем, которые вели дело с русским рынком, реформа обошлась особенно тяжело. За рубль они не получали больше прежнего, тогда как он по отношению к действующей в крае монете понизился почти на 20 процентов.

Число недовольных реформой в самой Финляндии было весьма значительно. Многие были сбиты с толку и жаловались на «систему душения» (strypsystem). Крахов, банкротств и разорений последовало немало. Повсюду началась спекуляция. По почте, с оказией и целыми фурами привозили в страну серебряную русскую монету низкой пробы, которую пускали в оборот при оплате на рынке, при выдаче жалованья фабричным рабочим, а также при оплате в таможне, на почте и вообще при взносах казенных податей.

Таким образом в одну таможню поступило в течении 8 — 10 дней 40.000 рублей. Явилась поэтому необходимость, посредством объявления (от 6 декабря 1865 г.), ограничить прием монеты низкой ценности в таможне и казенных кассах. Но и эта мера не прекратила спекуляции.

В письме генерал-губернатора Рокасовского к министру статс-секретарю, графу А. Армфельту, от 25 января 1866 года, говорится: «После обнародования Высочайшего постановления от 8 ноября истекшего года, реформа монетной системы была встречена местами с большим одушевлением... Но вскоре слышны были заявления жалоб: со стороны должников на увеличение их долгов на 20%; со стороны селян восточной части Финляндии, имеющих главный сбыт своих продуктов в Петербурге, на затруднение и убытки по добыванию нужных им для платежей в Финляндии денег; наконец, оказался застой в заграничной торговле, а у населения северной и восточной части края отняты были средства к обыкновенным заработкам, усугубив там нужду и нищету, происшедшие от нескольких неурожайных лет кряду. Нищенство в губерниях Улеоборгской и Куопиоской приняло огромные размеры, но в какой степени можно приписать оное введению монетной реформы, еще положительно не расследовано. Убытки претерпевает преимущественно большое число рабочих, снискивающих себе дневное пропитание трудами рук своих. Также сама казна несет убытки в своих доходах; произошли столкновения и неурядицы, не только воспрепятствовавшие правильному введению монетной реформы, но даже угрожавшие расстройством принятых мер».

Опасения, высказанные генерал-губернатором, разделялись особенно торговыми людьми Выборгской губернии. Они, вместе с помещиками, составили протест, который направили через землевладельца Шателовича по начальству.

Снелльман, как говорят, выразился так: «что сгнило, то пусть рушится». Указывали, однако, что не только «гнилое» рушилось, но мимоходом было загублено и немало здорового. По заявлению местного историка, Снелльман недостаточно понимал реформу, проведение которой он унаследовал от своего предшественника. Хорошо сознавая её значение, он с упорством поддерживал этот план, но его познания в политической экономии были слишком элементарны, чтобы он глубоко мог вдуматься в тот экономический процесс, который он пустил в ход и который поэтому причинил стране страдания, кои можно было бы избежать.

Несмотря на все это, одержана была большая победа, хотя и ценой жертв со стороны частных лиц, и весьма возможно, что прав был Снелльман, когда говорил, что если бы реформа не удалась именно тогда, то и впоследствии не могла бы быть проведена. В общем результате реформа явилась, несомненно, благодетельной для финского населения, и потому Гельсингфорсские купцы подали Государю адрес, в котором говорилось: «Великодушный акт, которым Вашему Императорскому Величеству благоугодно было всемилостивейше допустить, чтобы Финляндия имела собственную монету, чрез что на будущее время обеспечено её экономическое положение и развитие, составляет для нас новое, драгоценное и убедительное доказательство в том, что правительство империи с истинным и просвещенным благорасположением отдает справедливость нашим стремлениям; с другой же стороны этот акт будет служить для каждого финляндского гражданина новым, ненарушимым обязательством — с признательностью помнить благодеяния и выгоды, проистекающие от нашего положения к империи, а также с удовольствием и добросовестностью исполнять долг, возлагаемый тем на страну».

Когда дипломатические ходы в Петербурге по денежной реформе были закончены, Шернваль-Валлен написал Снелльману: «То проявление всемилостивейшего расположения, которое только что нам оказано нашим Государем и Великим Князем, можем оценить по достоинству только мы, здесь находящиеся и близко знакомые с проявляющимся теперь в империи принципом государственного единства. В этом нельзя не усмотреть признания лояльности поведения финляндцев после 1809 года. Только бы это обстоятельство не породило у нас самомнения и не дало повода к оскорбительным для русских отзывам!» В свою очередь Снелльман (11 декабря 1866 г.) излил свои чувства в письме к министру финансов Рейтерну: «Выражая глубочайшую мою признательность вашему высокопревосходительству, осмеливаюсь заверить, что я почел бы счастьем для себя, если бы мне удалось доказать глубокое чувство благодарности, вызванное во мне благосклонным отношением русского правительства к монетной реформе в Финляндии, каковым мы прежде всего обязаны благородной справедливости и просвещенному образу мыслей вашего высокопревосходительства».

По словам Снелльмана, в последней стадии развития монетной реформы, сами финны советовали Рокасовскому не соглашаться на реформу. Но он находил, что интересы России выиграют, когда финны будут довольны своим присоединением.

Когда Государь усмотрел все последствия реформы и то впечатление, которое она должна была произвести в России, то, как рассказывают, Он обмолвился приблизительно такими словами: «Он выказал свое согласие». Сенатор Брунер, живший тогда в Петербурге, сообщил Снелльману, что реформа произвела сенсацию в дипломатическом корпусе и вызвала «ворчание» в политических кругах.

Наиболее влиятельная русская газета того времени «Голос» доказывала невыгодность обособления финансов какой-либо части государства от финансов всего государства. «В финансовых отношениях Финляндии к России происходит теперь нечто, невольно вызывающее на вопрос, — горячилась газета Краевского, — что такое, наконец, Финляндия — провинция Российской Империи, или особое государство, живущее совершенно отдельной от русского государства жизнью и имеющее право преследовать свои, финляндские, государственные интересы, вне общих интересов русского государства? Если Финляндия — отдельное государство, то в таком случае совершенно непонятно, на каком основании Великое Княжество Финляндское продолжает пользоваться даром, и даже с избытком, благами, которыми могут пользоваться только провинции, составляющие нераздельную часть могущественного государства и участвующие в доставлении средств для поддержки этого могущества. Если же Финляндия провинция Российской Империи, но пользующаяся только, по благости русских государей, особыми правами и преимуществами, то опять непонятно, каким образом эта провинция не признает у себя обязательным обращение русских бумажных денег по тому же курсу, по какому они обращаются внутри империи».

Возникла слабая полемика. Защитником финляндских интересов официально выставлен был русский чиновник (В. А. Чередеев). Этот защитник, конечно, не был в состоянии доказать, что интересы русского государства требовали финансового и экономического обособления Финляндии. «Финляндия и в настоящее время, уклончиво отвечали из канцелярии статс-секретариата, есть тоже, что была с первой поры присоединения её к России, целый обширный край, состоящий из нескольких губерний, страна, хотя и завоеванная и присоединенная к России, но, управляемая по особому уложению, дарованному монархом-завоевателем; страна, которой монарх, вместе с тем, соблаговолил сохранить её основные законы, прежние права и привилегии, в том числе и право управления своими финансами. «В постановлении о преобразовании монеты сказано, что рубль серебром, со своими подразделениями, остается государственной монетой также и в Финляндии. Введенные вновь монеты имеют законность только в Финляндии; между тем, как монета рубль, со своими подразделениями, как монета всей империи имеет ход и в России, и в Финляндии». В заключение выражено было желание «не встречать в русской газетной литературе враждебной критики против Финляндии и финляндцев».

Вся денежная реформа Финляндии причинила коренным губерниям России одни только убытки. С того времени, как финляндский банк начал чеканить свою монету, русское государственное казначейство вынуждено было завести у себя новую графу выдач «на пополнение курсовой разницы» всем русским служащим в пределах Финляндии, так как местная администрация уклонялась от этих платежей, благодаря тому, что русские люди ни в России, ни в Финляндии не стояли на страже интересов и достоинства империи.

В деятельности земских чинов, начиная с первого сейма стало проявляться стремление к расширению своей компетенции в особенности относительно финансовых вопросов, причем они неоднократно высказывали, что их вотированию должны подлежать не только прямые, но и косвенные налоги и в том числе, главным образом, таможенные пошлины. Петициями, поданными в сословиях крестьян и дворян, сделана была (в 1863 г.) попытка поставить таможенное дело в зависимость от земских чинов. «Если таможенный налог, — писали петиционеры, — в прежнее время и имел в виду защиту некоторых промыслов», то впоследствии он изменил свой характер и обратился в чрезвычайный или промысловый налог. По-видимому, пошлину теперь можно причислить к тем податям и налогам, о которых сейм имеет право совещаться и условиться с монархом, в противном же случае самообложение податями останется одной иллюзией.

В лице И. У. С. Грипенберга петиция встретила, в дворянском сословии, возражение. «То, что, пожалуй, признается справедливым и по совести требуется, не следует смешивать с тем, что составляет основной закон для финляндского сейма. В нашем ныне действующем основном законе не содержится постановления, на котором можно было бы основать требование права участия земских чинов в таможенном законодательстве. Если рассматривать вопрос с практической стороны, то также рождается сомнение, чтоб право было полезно. Положение о таможне в Финляндии более или менее находится в зависимости от соответствующего законодательства в империи. От этой связи Финляндия никак не может освободиться, а потому вмешательство сейма в таможенном законодательстве скорее могло бы привести к разным неприятным недоразумениям».

Стоявшие на страже общегосударственных интересов, «Московские Ведомости» не пропустили без отпора домогательство сейма: «Неужели, — читаем в них, — практические политики Финляндии серьезно думают, что таможенная регалия в Финляндии принадлежит не Всероссийскому Императору, а Финляндскому Великому Князю? Неужели они не видят, что уступить эту регалию финляндскому сейму значит поставить в зависимость от него интересы России? Неужели Финляндия может до такой степени обособиться, чтобы, например, заключать с Россией торговые трактаты. Даже таможенная линия служит теперь для шведских патриотов в Гельсингфорсе достаточным основанием для международных отношений к России, — таможенный кордон, который еще так недавно самым невинным образом отделял от России Одессу».

«Одно время казалось, что и само правительство готово было до известной степени пойти навстречу этим стремлениям. В марте 1864 года последовало учреждение комитета для составления проекта необходимых объяснений и дополнений основных законов, действующих в Великом Княжестве Финляндском». В Высочайше утвержденной программе, данной названному комитету, значится: «право собственного наложения на себя податей, ныне уже предоставленное земским чинам, может относительно экстраординарных налогов быть еще более расширено, в такой мере, что не только законодательство о винокурении... должно на будущее время подлежать обоюдному обсуждению Государя Императора и земских чинов, но и общие начала таможенных налогов могут быть таким же порядком установляемы, с тем однако, что от Государя Императора одного будет зависеть определять количество всякой таможенной пошлины, причем Государь Император также предоставляет себе одному установлять основания и количество таможенных пошлин, кои могут быть определяемы для изделий русского происхождения, ввозимых из империи в Финляндию».

Однако труды комитета и петиции сеймовых депутатов остались без последствий, и таким образом дальнейшее руководство таможенным законодательством было всецело сохранено за правительством, что составило новую заслугу генерал-губернатора Рокасовского, который 17 — 29 Июня 1864 года писал Шернваль-Валлену: ... Касательно предложения будущему сейму проекта закона (о чем просило крестьянство и дворянство), о предоставлении земским чинам права вместе с правительством определить главные начала взимания таможенных пошлин, я полагал бы просьбу эту оставить без внимания, в том уважении, что определение таможенных сборов принадлежит собственно верховной власти и что право это, по моему мнению, должно в настоящее время оставаться во всей своей силе». Государь Император разделил воззрение своего генерал-губернатора (27 февраля — 11 марта 1865 года.

«Неурожай и голод, поразившие Финляндию в 1867 году, побудили правительство принять ряд мер, с целью помочь населению перенести последствия этих бедствий. К этим мерам относились: 1) Высочайшее объявление от 27 февраля 1867 года об отмене на 5 лет вывозной пошлины для некоторых товаров, вывоз коих из Финляндии был воспрещен, и 2) новый таможенный тариф 1869 года.

По таможенному вопросу сенат полагал отменить вообще вывозные пошлины в Финляндию. Однако, — по его мнению, — дело отмены их представлялось столь важным, что следовало дать земским чинам возможность представить о нем свой отзыв. Комитет финляндских дел не признал на этот раз справедливым поддержать ходатайство сената, «так как в настоящее время еще остается нерешенным, в какой мере Его Императорскому Величеству благоугодно будет вообще предоставить чинам обсуждение вопроса о таможенных пошлинах». Государь Император соизволил утвердить мнение комитета, почему и на этот раз таможенный вопрос не вошел в сферу компетенции сейма.

Второй мерой борьбы с бедствиями неурожая предполагалось введение нового таможенного тарифа. «Вследствие высочайше утвержденного в 1868 году нового для империи тарифа по европейской торговле, сенат всеподданнейше представил на утверждение Государя Императора проект таможенного тарифа для Великого Княжества Финляндского, составленного сообразно с помянутым тарифом империи с немногими лишь изменениями, вызванными, по необходимости, действующими местными обстоятельствами». Министр Финансов, на заключение коего поступил означенный проект, со своей стороны, излагал, что, по его мнению, «в видах развития торговых сношений с Финляндией) и в особенности при предстоящем соединении её с империей рельсовым путем, а равно сокращения случаев контрабандного провоза товаров и достижения возможности уменьшить таможенный надзор на пограничной черте, было бы весьма желательно совершенно уравнять таможенные пошлины в Финляндии с пошлинами но империи». Тем не менее, принимая во внимание, что такое уравнение пошлин вдруг, может быть, оказало бы невыгодное влияние на обороты торгового сословия в Финляндии и что, с другой стороны, проектированные финляндским сенатом изменения в пошлинном обложении товаров клонятся уже к желаемому постепенному уравнению пошлин, статс-секретарь Рейтерн не встречал препятствия к принятию пошлин, проектированных по новому финляндскому тарифу. Проект сената после этого удостоился Высочайшего утверждения 9 — 12 июля 1869 года.

«Тариф 1869 года, изданный отчасти для доставления обедневшему населению возможности получать дешевые иностранные товары, отчасти в видах увеличения таможенных доходов казны, вводил ряд пониженных пошлин и дозволял беспошлинный ввоз необходимых для промышленности сырых продуктов, а также некоторые орудия производства».

Хотя министр финансов Рейтерн и повторял, очевидно, со слов финляндской администрации, что случаи контрабандного провоза товаров сократились, но тайный привоз спиртных напитков из Швеции настолько увеличился, что вынуждены были в Финляндии воспретить на пространстве пяти миль от морского берега и государственной границы иметь склады арака, рома и коньяка.

Таможенная граница между империей и Финляндией приносила огромную денежную выгоду Финляндии; чистый доход с пошлин на товары, привозимые из России, составляли самую крупную сумму в бюджете края. Государю ежегодно представлялись отчеты о состоянии таможенной части в Финляндии, и Он нередко делал на них свои замечания. «Я надеялся более удовлетворительного результата», — надписал Государь 24 мая — 5 июня 1861 года, когда сумма поступления достигла 1,430,338 р. На отметке за 1866 год значится: «Весьма удовлетворительно». В феврале 1869 года Ему представили совместные результаты земледелия, торговли и промышленности в Финляндии за время с 1861 по 1866 года, и Государь отметил: «прочел с удовольствием» (26 февраля — 10 марта 1869 г.). Еще более Его порадовали успехи торговли за последующее время. «Очень рад», — гласит Его надпись от 13 — 25 октября 1874 года.

Продолжавшиеся стремления финляндцев к таможенному обособлению встретили вскоре отпор со стороны петербургской печати, которая указала им на выгоды, истекавшие для этой страны из самого факта её принадлежности к Российской Империи. Уже одно положение Финляндии в составе России являлось крупнейшей причиной, способствовавшей развитию финляндской культуры. С 1809 года, писали «С.-Петербургские Ведомости» (1873 г., № 209), когда открылся для Финляндии русский рынок, — экономическое положение её значительно улучшилось. И это очень понятно, так как известно, что внутренняя торговля несравненно значительнее внешней, на которую до тех пор была обречена Финляндия. Для финляндского сельского хозяйства открылся сбыт в Петербург, где земледельческие продукты всегда находились в высокой цене, финляндский торговый флот получил выгодные фрахты в обширной русской торговле по Балтийскому морю, финляндские механические и горные заводы начали снабжать металлами и изделиями столицу и другие балтийские рынки; то же самое нужно сказать и о всех финляндских фабриках, изделия которых с выгодой сбываются у нас. В России Финляндия имеет род запасного магазина дешевого хлеба на случай неурожая; гарантия русского правительства удешевила для маленькой Финляндии заграничный кредит и пр. А потому нужно только удивляться тому обстоятельству, — заключает газета, — что в то время, когда все государства на западе стремятся к объединению своих таможен, почт, телеграфов, монеты, мер и пр., Финляндия не только не принимает ничего для установления общей с Россией монетной и метрической системы, таможенного тарифа, торгового и промышленного законодательства, но идет в противоположном направлении».

Вопрос о «мере и весе», при всей своей кажущейся незначительности, представляет известный интерес как показатель настойчивого преследования финляндцами задуманных ими целей и вечных колебаний русского правительства.

Достигнув отделения от России в монетном отношении, они пожелали отменить употреблявшиеся у них шведские меру и вес.

Тотчас по присоединении Финляндии к России, в первом проекте таможенного тарифа, предполагалось ввести русские вес и меру; но место Сперанского в комиссии финляндских дел занял барон Г. М. Армфельт и он отстоял вес и меру прежних шведских времен.

Пользуясь припадком либерализма в России и политическими обстоятельствами, сопровождавшими мятеж в Польше, а главное — сеймом, при открытии которого произнесена была речь, вышедшая из под пера Снелльмана и князя Горчакова, речь, которую русский современник называет замечательной «по своей непоследовательности и беспричинности», земским чинам было сделано множество, составленных сенатом, предложений и между прочим одно о том, не признают ли они удобным изменить разные роды мер и весов.

Проект этого предложения был Высочайше утвержден, и земские чины, само собой разумеется, согласились и представили об отмене десятичного деления и о принятии метрической системы.

4 — 16 июня Государь написал: «Я решительно на все это не согласен. Меры и весы должны оставаться одинаковые во всей империи». Здесь произошло недоразумение, так как меры и весы в Финляндии и России были различные. Высочайшая резолюция крайне озадачила финляндцев и надо полагать, что она последовала под влиянием происходивших в то время в заграничной печати горячих споров о введении особых мер и весов в Шлезвиг-Гольштейне.

В июле месяце, по возвращении Государя из-за границы, барон Шернваль представил по делу докладную записку, в которой изложил весь ход дела, рассмотренного в комитете. 16 — 28 июля 1864 года Государь положил на ней следующую резолюцию: «утверждаю только отмену старинных весов в рескрипте на имя генерал-губернатора». Рескрипт был тогда же представлен и подписан. И таким образом вопрос прошел без участия земских чинов.

Комитет по финляндским делам в протоколе 23 июля 1864 года старался выпутаться из этого дела и исправить ошибку Шернваль-Валлена. Эти обстоятельства побуждают нас представить протокол в его дословной передаче. «Бывший генерал-губернатор граф Берг, значится в протоколе, всеподданнейше представил Государю Императору список делам, по которым признавалось необходимым потребовать на первом же сейме отзыва земских чинов Финляндии. В этот список внесен был также и вопрос об изменении мер и весов края. Затем Высочайше повелено было составить Высочайшее предложение сейму, которое и удостоилось Высочайшего одобрения. В отзыве на это земские чины изъявили согласие на немедленную отмену разных способов взвешивания металлов и при том неодобрительно отнеслись к предложенному введению десятичного деления ныне употребляющихся мер и весов, единиц фунта и фута и ходатайствовали о принятии метрической системы меры и веса. Вслед за этим финляндский сенат, которому поручено было представить свое заключение касательно отзыва земских чинов и проект постановления об изменении системы мер и весов, всеподданнейше донес об учреждении комиссии из сведущих лиц для составления подобного проекта. Затем по всеподданнейшему докладу Государь Император, рескриптом на имя генерал-губернатора, соизволил на отмену с начала 1865 года весов штапельных и внутренних городов, горного и для чугуна, признав за благо изъявить Высочайшую волю, чтобы меры и весы оставались одинаковыми во всей империи.

«Комитет, в мнении своем, полагает необходимым дать пройти некоторому времени до принятия какого-либо распоряжения и введения другой системы мер и весов в крае. На этом основании комитет, встречая надобность ближе ознакомиться с предметом и в то же время собрать разные необходимые сведения, представляет, не соизволит ли Его Императорское Величество повелеть, чтобы на непродолжительное время были отложены все предварительные распоряжения касательно введения в Финляндии системы мер и весов, однообразной с принятой в России, а между тем объявить об оставлении впредь до времени без последствий, как рассмотренного на сейме вопроса об изменении финляндских мер и весов, так и всех уже Высочайше предписанных или сделанных сенатом распоряжений по этому предмету».

Этот протокол комитета (за № 253), подписанный графом Армфельтом, Государь утвердил в Царском Селе 10 — 22 августа 1865 года.

В отношении к генерал-губернатору, с препровождением рескрипта, сказано было: что вопрос о введении в Финляндии измененной системы мер и весов, а также все вследствие этого уже Высочайше предписанные или сделанные сенатом распоряжения, имеют быть впредь до времени оставлены без последствий.

Дело не обошлось без некоторой путаницы и непоследовательности, так как несколько позже, при денежной реформе, для золотой монеты принят был вес в граммах. Реформа мер и весов была проведена в следующее царствование. Настойчивые и последовательные финляндцы добились того, что в 1885 году сейму передано было Высочайшее предложение о введении метрической системы. Земские чины приняли предложение и с 1887 года были введены метрические меры и вес, т. е. состоялось обособление окраины от центра государства в новой сфере.

13 — 25 апреля 1863 года последовало разрешение читать в университете публичные лекции на финском языке, «коль скоро этим языком владеет большинство слушателей».

Согласно постановлению от 1 августа 1863 года, сенату, как мы видели, предстояло высказаться о «мерах и способах, потребных для постепенного развития и введения финского языка в делопроизводства судебных и присутственных мест края». В ноябре. 1863 года он предложил преподавать в учебных заведениях на финском языке некоторые предметы, учредить в университете кафедру финского языка и требовать от кандидатов свидетельство в знании сего языка. Затем сенат затребовал по этому предмету отзыва от некоторых присутственных мест. Все они высказались за отсрочку реформы, указывая на невозможность предъявления к чиновникам, состоявшим на службе ранее издания сего закона, новых требований. Сенат охотно склонился к таким ходатайствам, так как весьма мало был расположен делать уступки финским требованиям.

В следующем своем заключении, данном в конце 1864 г., сенат держался того мнения, что «употребление финского языка, как куриального, следует подготовить ученым путем, частью преподаванием и упражнениями в учебных заведениях, частью же другими мерами и начать вводить его мало по малу в низших ведомствах». Вместе с тем сенат просил о том, чтобы только низшие судьи и чиновники, поступившие на службу после 1 января, обязывались производить известные дела на финском языке.

Комитет по финляндским делам (см. его протокол от 12 декабря 1864 г.) разделил мнение сената и в своей мотивировке воспроизвел доводы, которые обыкновенно производились тогда шведской стороной. Сенат, по мнению комитета, удачно решил трудный вопрос, сводившийся к тому, чтобы удовлетворить требованиям финского населения, основанным на правде и справедливости, не нарушая, однако, прав нынешних чиновников, знающих только шведский язык, причем сенат также имел в виду предупредить расстройство, которое иначе могло бы произойти от введения нового куриального языка, а именно: остановку в деятельности всего государственного механизма и всякое нарушение правильного хода дела в судебных и административных управлениях.

Говорили, что предположенные сенатом меры и распоряжения будут недостаточны для введения реформы до 1884 года. На это комитет ответил: если это случилось бы, то причину тому должно искать в свойстве самого языка и в крайней его необработанности. В доказательство сего достаточно, кажется, привести следующие обстоятельства: финский язык имеет несколько наречий: эстерботническое, тавастландское, абоское, кои все в существенных частях различны между собою; лишь только из слития всех этих наречий должен образоваться письменный язык, но пройдет еще несколько десятков лет до тех пор, пока означенный письменный язык достигнет неоспоримой твердости; и наконец опытом не раз уже доказано, что реформы относительно языков не принадлежат к числу таких, которые можно было бы ввести насильственно посредством предписаний.

«Все образованное сословие в Финляндии до нынешнего дня воспитывалось и обучалось на шведском языке, — читаем далее в том же мнении комитета, и это сословие, за немногими лишь исключениями, может употреблять финский язык только в разговоре. Все меры, клонящиеся к устранению всех шведских элементов образования, с обращением оного в совершенно финское, повели бы к тому результату, что не только совершенно приостановилось бы всякое дальнейшее развитие, но и мало-по-малу все классы народа, в образе мыслей и выражений, были бы отодвинуты назад настолько, насколько финский язык относительно утонченности и развития ныне находится и долго еще будет находиться ниже языков большей части европейских народов».

Главный защитник финского языка, Снелльман, не разделял воззрений сенаторов и потому боролся с ними словесно в заседаниях сената, а письменно в особых записках, поданных гр. Армфельту, но на этот раз безуспешно. Снелльман находил, что в заключениях присутственных мест, присланных в сенат, совершенно отсутствовало представление о национальном значении предлагаемой реформы. События же времени требовали уважения к национальной стороне вопроса. В суждениях присутственных мест упущена из вида будущность Финляндии. «Нельзя забывать бессмертных слов Арвидссона (доцента абоского университета): «Мы не шведы, а русскими мы сделаться не можем». Все забыли об опасности, которая может грозить краю, и никто не обмолвился о необходимости работать ради его сохранения. «В нашем крае мало слуг своей родины, — писал Снелльман, — и гораздо больше наемников на жалованье».

Горячая патриотическая речь Снелльмана не нашла отзвука в сердце шведа А. Армфельта и законом 20 февраля 1865 года было разъяснено, в согласии с проектом сената, какие предметы надлежит преподавать в элементарных училищах и гимназиях на финском языке. Тогда же учреждена была должность экстраординарного профессора финского языка при университете.

Самое могучее выражение и самую сильную связь национальное чувство в Финляндии нашло в любви и труде на пользу финского языка, который так долго и несправедливо отстранялся. В прежнее время, если не исключительно, то по крайней мере преимущественно, это было делом лишь индивидуального патриотизма, в последнюю же четверть века эта любовь и этот труд все больше и больше выдвигались вперед и становились предметами забот как самого Монарха, так и правительства.

Великое дело язык! Он есть первое основание народного единства. Тем более великое дело для народного бытия вообще и для скрепления его связи — «язык в письменах». Только чрез письмена вырастает племя в народ; его самосознание, его творчество не замирает в воздухе вместе с речью, не остается немым, подобно памятникам зодчества, не подвергается искажениям, подобно устному преданию. Такого воззрения держались в России, когда речь шла о значении апостольских трудов св. Кирилла и Мефодия для славян; то же самое воззрение сказывалось в тех случаях, когда в правительственной среде на очередь выдвигался язык того или иного из культурных инородцев империи.

В 1863 году судебным и административным присутственным местам вменено было в обязанность беспрепятственно принимать бумаги и документы на шведском языке, а с 1 января 1867 года стали требовать, чтобы коронные фохты и ленсмана, уездные бухгалтеры и прочие чиновники губернского правления составляли некоторые бумаги, в местностях с финским населением, на финском языке, Эти мероприятия искренно приветствовались в сердце России — Москве — даже представителями славянофильства.

«Недавно в Финляндии, — писал И. С. Аксаков, — русское правительство явило новый пример высокого беспристрастия и мудрого внимания к нуждам народным. Оно разрешило, как объявлено во всех газетах, принимать просьбы не на одном только шведском, но и на русском и финском языках. Этим постановлением облегчается возможность искать правосудия и покровительства законов небольшому числу русских, проживающих в Финляндии, но главное — этим обеспечивается в своих отношениях к суду и власти вся масса финского народа. Шведский язык есть язык меньшинства. Правительство, верное своим обязанностям, не захотело долее терпеть, чтобы большинство приносимо было в жертву меньшинству, чтоб господствующая национальность, — национальность туземная, давшая бытие и название краю, — была поставлена в подчиненное отношение к национальности, извне занесенной, иноземной, и чтоб эта последняя находилась в исключительном привилегированном положении. Чуждое обеим этим национальностям, русское правительство могло отнестись вполне беспристрастно к правам и требованиям всех классов страны, не давая ни одного в обиду другому, являясь защитником слабых против сильных и правосудным посредником между всеми частными и сословными интересами. Таково призвание всякого честного и справедливого правительства, особенно в стране, где, как в Финляндии, сталкиваются между собой не одни интересы сословные и экономические, но и интересы чуждых правительству национальностей, и особенно в тех случаях, где дело идет об облегчении всем гражданам доступа к покровительству законов. Без всякого сомнения, финский народ благословляет теперь правду русской верховной власти.

Такое снисхождение не уничтожает, впрочем, нисколько справедливости принципа, что официальный язык государства должен быт единый и общий для всех, — и потому к постепенному применению этого принципа должны быть направлены и законодательные, и административные меры. Для этого, прежде всего, должна быть дана возможность всем подданным нерусской национальности усвоить себе знание русского языка. Мы даже не разумеем здесь какой-либо обязательной законодательной меры, — хотя она была бы и вполне законна, и вполне справедлива, — но говорим только о предоставлении возможности, об облегчении способов для подданных инородцев к приобретению этого необходимого для них знания».

Язык является одним из средств сближения и культурного объединения народов. Этим объясняется стремление законодателя к упрочению изучения языка путем его введения в служебное делопроизводство, в общественный и в особенности школьный обиход. Язык первейшее средство скрепления государственного единства. Язык — проводник государственности. Ничто так не разъединяет людей, как язык, ничто также не объединяет их прочнее языка. Интересы государства требуют, чтобы на всем пространстве российской империи правительство говорило одним языком. Это его неотъемлемое право, и никакая народность, входящая в состав империи, не может домогаться того, чтобы правительство, в отправлениях государственной жизни, отказалось от употребления своего языка. «Язык — духовное знамя России. Высшие учреждения Финляндии в то же время суть органы Российской империи, почему обязаны стоять под тем же общим духовным знаменем всего государства. Иное дело язык в обиходе семьи, в литературе, в богослужении. Тут местные языки инородцев могут развиваться и процветать беспрепятственно».

В шестидесятых годах обнаружилось в действиях правительства значительное отступление от общего стремления к упрочению русского языка среди должностных лиц.

Генерал-губернатор граф Берг в отчете о состоянии Финляндии за 1860 год отметил, что «преподавание русского языка не производится в сем крае с желательным успехом». По Высочайшему повелению, министр статс-секретарь потребовал от экзаменатора русского языка, С. Барановского, объяснения причин неуспешности дела и указания мер к лучшему распространению и обучению преподавания русского языка. Барановский ответил, что неохота и равнодушие к русскому языку проистекают из той гегемонии, каким этот язык пользовался, и потому рекомендовал объявить его необязательным предметом в учебных программах Финляндии. По сему вопросу высказалась тогда же (10 апреля 1861 г.) и университетская консистория, которая находила, что «теперь имеется 50-летний опыт относительно надобности и успехов преподавания русского языка, и более чем одно поколение чиновников испробовали важность изучения упомянутого языка. Консистория находит, что занятия русским языком повели только к потере времени и труда без соответствующей пользы, так как большинство чиновников не имеет случая и надобности пользоваться своими в школе приобретенными познаниями в русском языке и поэтому, за неимением упражнения (практики) забывают все... Было бы поэтому для университета, гимназий и элементарных училищ весьма полезно, если бы преподавание русского языка было объявлено необязательным». Сенат высказался (19 мая 1862 г.) приблизительно в том же смысле.

На первое предложение сената считать преподавание русского языка необязательным Император собственноручно ответил: «Никак не могу согласиться»; однако, как и во многих других отношениях, правительство уступило.

Совет, данный профессором русского языка и словесности при Гельсингфорсском университете С. Барановским оказался столь радикальным, что министр статс-секретарь не нашел возможным принять его целиком и отказался от предложенного изменения существовавших уставов, в виду недавнего их применения. Но с другой стороны граф Армфельт усмотрел невозможным принятие каких-либо мер усиления распространения русского языка потому, что «при господствующем в Финляндии в настоящее время направлении умов всякая подобная мера не только была бы несвоевременной, но, вызвав еще большее нерасположение, осталась бы даже бесполезной». Он полагал, что «успехов изучения русского языка в Финляндии надлежит ожидать не от изменения постановлений и от усиленных мер, а скорее от времени и перемены обстоятельств, которые одни могут дать почувствовать финляндцам необходимость знания этого языка и побудить их к более старательному занятию им».

По заведенному тогда порядку запросили мнения комитета финляндских дел. Он заявил, что «в течении почти полустолетия со времени введения русского языка в число обязательных предметов в учебных заведениях Финляндии, опыт доказал, что мера эта не могла сделать знание сего языка в крае стол общим, как это вероятно имелось в виду. Напротив того, остается неоспоримым фактом, что обучение сему языку отнимало много времени и было препятствием к приобретению других необходимых познаний. Известно также, что все лица, которые занимались изучением русского языка, отчасти для производства на служебном поприще, отчасти же для других ученых целей, приобретали свои познания в этом языке совсем иными способами, а не в учебных заведениях края».

По этим причинам комитет, согласно с сенатом, всеподданнейше представил, чтобы русский язык был исключен из числа обязательных предметов в элементарных училищах Финляндии, и чтобы изучение его, как предложил сенат, было предоставлено выбору учеников». Высочайшая резолюция гласила: «Быть по сему».

Высочайшим объявлением 9 февраля 1863 года, во внимание к отзыву сената и мнению комитета финляндских дел о чрезмерном обременении воспитанников финляндских учебных заведений изучением слишком большего числа языков в ущерб другим предметам преподавания, отменен обязательный экзамен по русскому языку при поступлении в Александровский университет и при экзаменах по юридическим и камеральным наукам. Обучение русскому языку предоставлено было выбору тех учеников, которые имели в знании его надобность для будущих своих целей. Вместо русского государственного языка предписали: в высших элементарных училищах назначать 4 часа для немецкого и 2 часа для латинского языка. Языку великой империи предпочли мертвый язык римлян. В 1862 году (30 октября — 11 ноября) должность экстраординарного профессора русского языка была упразднена, Знание русского языка требовалось только для занятия должностей по финляндскому статс-секретариату, канцелярии финляндского генерал-губернатора.

Таким образом финляндские учебные заведения «эмансипировались от насильственного изучения русского языка». С. Барановского превознесли за его «открытое и правдивое» заявление и большую услугу, оказанную им русскому языку, избавлением его от тяжелого бремени презрения и нерасположения финляндцев.

Русский язык очутился в положении той науки, о которой сатирик Кантемир писал, что она «изо всех знатных домов с ругательством сбита». Местное население с большим сочувствием встретило отмену обязательного изучения в финляндских школах русского языка и перечисление его в разряд предметов факультативных. Снелльман, который ранее уже много раз доказывал вред господствовавшей в финляндских школах принудительной системы, приветствовал реформу. «Такое важное известие, — говорит он в первом выпуске «Литературного Листка» за 1863 год, — заслуживает того, чтобы о нем говорить во всеуслышание. Конечно, для нашего края очень полезно, чтобы наши чиновники, особенно высшие, владели русским языком, но несправедливо было требовать, чтобы чиновники вообще знали русский язык, и чтобы все без исключения воспитанники наших школ посвящали изучению этого предмета весьма значительную часть своего времени». Иначе смотрел на дело Л. ф.-Гартман. Он предлагал усилить требования по русскому языку. В записке, предназначенной для графа Берга, он указывал правительству на необходимость «revendiquer, en entiers et sans réserve l’influence administrative de la lange où le Gouvernement place et doit placer sa force concentrique» (полностью и безоговорочно заявить о своем административном влиянии на область, где правительство размещает и должно размещать свою концентрическую силу).

* * *

Для выяснения отношения финляндских деятелей из статс-секретариата и нашего правительства к основным законам шведского времени необходимо начать с маленькой исторической справки. Когда в 1861 году Государю доложили представление финляндского сената, касательно вопросов, которые, по мнению сената, следует предложить на обсуждение первого финляндского сейма, то последовала резолюция, засвидетельствованная подписью графа Армфельта 6 — 18 октября 1862 года: «Высочайше утверждено за исключением ссылки на 42-й параграф Формы правления 1772 года». При докладе приложена была справка, в которой приводился § 42 формы правления 1772 года и против первой части этого параграфа отмечено: «Изменен § 6 акта соединения и безопасности». В самом же докладе, где сенат говорил о необходимости новых постановлений касательно обязанностей землевладельцев по устройству водоотводов при расчистке рек, и где сенат делает ссылку на § 42 формы Правления 21 августа 1772 года, рукой Государя написано: «С этим заявлением Я не могу согласиться, ибо постановление 21 августа 1772 года отменено позднейшим актом от 21 февраля и 3 апреля 1789 года. Следовательно, сей последний закон один теперь обязателен и должен непременно служить руководством впредь».

Генерал Норденстам

Далее в том же деле, когда говорилось: «комитет считал долгом представить о необходимости повеления приступить к полному собранию всех ныне действующих основных законов края и к новой их редакции, согласной с настоящими обстоятельствами, — рукой Государя отмечено: «Признаю первейшей необходимостью» — после чего составленный проект предложить на утверждение Государственным чинам первого же предстоящего сейма».

Эта справка показывает, что в 1862 году правительство отвергало целиком применимость к Финляндии шведской формы правления 1772 года. Все эти резолюции Монарха лучше, чем кому-либо другому были известны графу Армфельту. Имея перед собой эту справку, обратимся к последующим действиям названного министра статс-секретаря.

В тронной речи, которой Государь открыл сейм 1863 года, указано было, что «многие постановления коренных законов Великого Княжества оказываются несовместными с положением дел, возникших после присоединения этого княжества к империи, другие страдают недостатком ясности и определенности». Вследствие этого имелось в виду составить проект нового закона. Исходя из сих царских слов, граф Армфельт в январе 1864 года представил Монарху два всеподданнейших доклада, испрашивая разрешение образовать две особые комиссии: одну для начертания «проекта необходимых объяснений и дополнений к основным законам Великого Княжества», а другую — для реформы сената. Членов комиссии должен был назначить сенат. По мысли статс-секретаря, в руководство редакционной комиссии по составлению объяснений и дополнений к основным законам надлежало дать следующие положения: «основными законами, коими определяются взаимные права и обязанности Государя и народа считаются акт о форме правления от 21 августа 1772 года и акт соединения и безопасности от 21 февраля 1789 года». Комиссии надлежало, в видах удобства, «соединить помянутые два акта в один», «держась буквального смысла постановлений». Из нового акта должно исключить: «постановления о вероисповедании Государя, о престолонаследии, об управлении государством во время болезни и дальнего путешествия Монарха». В подобных случаях в Финляндии действовал закон империи. В новый закон надлежало включить Высочайшее соизволение на то, что впредь займы не будут производиться без согласия земских чинов, что право сейма по обложению податями будет расширено, что земским чинам будет возвращено право возбуждения предложений, что под их гарантию будет учрежден особый банк и т. п.

Вместе с тем статс-секретарь испрашивал Высочайшее разрешение возложить на ту же комиссию составление редакции проекта «сеймового положения».

На все это последовало согласие Государя.

Генерал-губернатор Платон Рокасовский

Ясно, что статс-секретариатские руководители финляндской политики путались в старых основных шведских законах. В октябре 1862 года они докладывали Монарху, что форма правления 1772 года к Финляндии вовсе не применима, в виду того, что она отменена целиком актом соединения и безопасности 1789 года, а в январе 1864 года представили Государю, что оба закона, т. е. и 1772 и 1789 годов, равно являются основными для Финляндии. Очевидно также, что граф Армфельт, поднося к утверждению Императора Александра II программу для комиссии основных законов, не представил Ему, в виде справки, Высочайшие резолюции 1862 года.

Программой, данной комиссии по преобразованию сената, предлагалось совершенно выделить судебный департамент, преобразовав его в высшее судебное учреждение, с несменяемыми членами. Хозяйственный департамент надлежало разделить на экспедиции, кои впредь должны были «соответствовать министерствам». Главная же задача сей комиссии сводилась к тому, чтобы устранить из сената генерал-губернатора, как не знающего обыкновенно местные языки. Ему представлялось, однако, «наблюдать за сохранением интересов империи».

Необходимость подобных преобразований граф Армфельт мотивировал голосом общественного мнения, который имел свой отзвук также и в сейме (1863 г.), желавшем установления ответственности сената перед «государственными чинами», учреждения должности поверенного от юстиции и т. п. Министр статс-секретарь рекомендовал правительству взять на себя инициативу дела, ранее чем сейм успеет договориться по вопросу.

Эта программа для второй комиссии также удостоилась Высочайшего одобрения.

Заслуживает быть отмеченным то обстоятельство, что граф Армфельт по столь коренным реформам не переговорил с генерал-губернатором, не смотря иа то, что в период доклада записок Государю, барон Рокасовский находился в Петербурге. Начальник края таким образом не знал, что делалось в статс-секретариате. Трудно установить истинную причину подобного действия со стороны Армфельта, так как он мог руководиться двумя совершенно противоположными мотивами: или он опасался встретить личное противодействие Рокасовского, или же вовсе не хотел с ним считаться, зная, что в Петербурге он лишен был влиятельных связей. Во всяком случае тактика Армфельта оказалась ошибочной, и задуманного дела, вследствие этого, ему не удалось осуществить. «Склони Армфельт Рокасовского на свою сторону, — читаем в записках одного современника, — и все дело было бы выиграно финляндцами. Но Рокасовский был честный человек и мужественно стоял за интересы России».

В марте 1864 года статс-секретариат сообщил (за № 139) генерал-губернатору, что имеется в виду составить проект «необходимых объяснений и дополнений основных законов, действующих в Великом Княжестве Финляндском», и произвести реформу сената. Кроме того, существовало предположение передать проект основных законов будущему сейму. Статс-секретариат, сообщая барону Рокасовскому Высочайшее повеление о комиссиях, просил также, чтобы сенат представил кандидатов в их члены. Председателем первой комиссии избрали вице-президента хозяйственного департамента, генерал-лейтенанта барона Норденстама. Председателем второй комиссии был назначен тайный советник барон Карл Клинковстрём.

В ноябре 1864 года состоялось заседание усиленного комитета финляндских дел. Комитет выработал программы для обеих комиссий и поверг их на Высочайшее благовоззрение. Комитет вводил в программы несколько новых руководящих начал, в дополнение к ранее одобренным, и потому просил Государя об их утверждении. По мысли комитета, обе комиссии получили право представить свои проекты непосредственно от себя на Высочайшее благоусмотрение. «Быть по сему» — гласит резолюция Императора от 7 — 19 декабря 1864 года. «О сроке созыва будущих сеймов полагаю лучше не говорить».

Попутно комитет добивался установления впредь законодательства о винокурении и таможне с «обоюдного согласия Государя Императора и земских чинов».

В тот же день, т. е. 7 — 19 декабря, на утверждение Государя, вместе с журналом комитета, были поднесены два своеобразных акта. Они были подписаны всеми членами комитета финляндских дел, но по содержанию являются предписаниями председателям комиссии основных законов Норденстаму и комиссии сената — Клинковстрёму и заключали в себе подробные руководящие начала, коим эти комиссии обязаны были следовать.

Некоторые положения будущих проектов были здесь категорически формулированы. Например, «Великое Княжество Финляндское, составляя часть Российского государства, состоит с ним в неразрывном соединении», «Великое Княжество управляется согласно с его формой правления и законами». И т. п.

Один из русских современников рассказывает в своих воспоминаниях, со слов вдовы барона Рокасовского, — женщины умной, осведомленной и внимательно следившей за политикой, — что барон П. И. Рокасовский просил председателя комиссии, генерала Норденстама, сообщить ему Высочайше утвержденную программу комиссии, но в этом генерал-губернатору было отказано. Современник добавляет, что перед этим Рокасовский получил из Новгородской губернии частное письмо, в котором его предупреждали, что в Финляндии, под видом систематизации основных законов, сочиняется новая конституция. Делался даже упрек начальнику края за допущение им вреда русским интересам.

Первое из этих заявлений подтверждается документами архива статс-секретариата. Граф Армфельт, игнорируя барона Рокасовского, действительно не признал нужным сообщить ему программы комиссий, почему начальник канцелярии генерал-губернатора, Моландер, написал (29 декабря 1864 г. — 10 января 1865 г.) директору канцелярии статс-секретариата, В. П. Степанову, что генерал Рокасовский желает получить Высочайше утвержденную программу для комиссии Норденстама. Желание начальника края было удовлетворено. Но предварительно Армфельт был у Государя. После доклада министр статс-секретарь объявил, что Его Величество повелел сообщить программы генерал-губернатору. Прибавим кстати, что записка сенатора Снелльмана (декабрь 1864) по финансовому вопросу также миновала Рокасовского, и ему пришлось просить статс-секретариат дать ему прочесть черновой её перевод.

Программы раскрыли генерал-губернатору намерения финляндских политиков и побудили его, не теряя времени, действовать, согласно своему разумению. Рокасовский, не дожидаясь поступления проекта основных законов на утверждение Государя, представил 19 — 31 мая 1865 года Его Величеству в собственные руки конфиденциально свою записку, в которой высказал, что «издание полного уложения, при настоящем настроении умов, может дать повод к неуместным прениям на сейме и в некоторой степени подкрепить неточные понятия о самостоятельности страны». Обращение судебного департамента в верховный суд Рокасовский признавал необоснованным, а учреждение коллегий — требующим значительных денежных расходов.

«Наконец, в предполагаемом преобразовании сената, с назначением финляндского уроженца председателем оного, по-видимому, главная цель заключается в уничтожении влияния генерал-губернатора на дела управления.

Вообще можно сказать, что предположенное постановление, если внесено будет в новое уложение, лишит правительство должного контроля за действиями местного управления и отнимет у него действительное средство к успешному приведению в исполнение Высочайших повелений.

В заключение считаю долгом выразить, что повторяющиеся настояния о новых правах невольно наводят мысль на потаенные действия радикальной партии. В последнее время изменилось многое в финляндском обществе; явились новые понятия о самостоятельности края, стремления к сепаратизму и неуклонное желание обеспечить будущность. В монетной реформе эти действия выказались довольно ясно: испрошены мало-помалу и систематически разные уступки, сами по себе незначительные, но которые, наконец, довершили отделение Великого Княжества от империи. В настоящем проекте, если следить за ходом дела, нельзя не подозревать ту же радикальную партию, распространяющую беспрерывно свои мнения, с указанием даже на лицо, достойное находиться во главе управления. При этом не должен я умолчать, что программа радикалов мне давно известна и только часть оной ныне предложена к обсуждению в комитетах.

Принимая все вышесказанное во внимание, я бы находил лучшим оставить действующие ныне учреждения в своей силе. Для меня, как ни дороги интересы финляндцев к правильному их развитию и благоденствию края, но не могу этого желать в ущерб интересов империи, полагая притом, что новые уступки не удовлетворят радикальную партию и поведут только к новым несбыточным желаниям».

На этой записке Рокасовского рукой Государя было отмечено: «Иметь в виду при представлении новых проектов сюда».

Записка предназначалась лично для Монарха, который доверительно передал ее графу Армфельту. Последний ие был уполномочен передавать ее кому бы то ни было. Но как только записка попала в его руки, она сделалась известной не только членам финляндского комитета в Петербурге, но и финляндскому сенату в Гельсингфорсе. Решено было написать опровержение. Возражение составлял Брунёр, вместе с Седеркрёйцем, Шернвалем и Армфельтом.

Наибольший интерес представляют следующие соображения, особенно подчеркнутые в возражении. «Генерал-губернаторы лишь в исключительных случаях владеют общеупотребительными в Финляндии языками; кроме того, они обыкновенно лишь с трудом и после долговременных стараний могут вникнуть во все свойственные Финляндии обстоятельства и, следовательно, долго остаются чуждыми краю. Между тем желательно, чтобы председатель сената на деле, а не по имени только председательствовал в нем». Этим доводом имелось в виду поддержать мнение о пользе назначения председателя из природных финляндцев.

Появление радикальной партии финляндцы в своем возражении не отрицали, но утверждали, что на население, отличающееся спокойным нравом, малой склонностью к нововведениям, и по образу мысли являющемуся «преимущественно монархическим», её влияние не распространяется.

Сепаратизм в Финляндии, несомненно, сказывается, но только «в желании финляндцев сохранить свои отдельные законы и управление». «Впрочем, нельзя не сознаться, — читаем в возражении, — и это не было скрыто от Его Императорского Величества, что в Финляндии есть лица, питающие не совсем доброе расположение к России, и быть может и желания, несогласные с зависимостью Финляндии от империи, но эти лица почти все на счету, и образ их мыслей не есть тайна».

Когда же затем в возражении выражено было негодование на генерал-губернатора за его утверждение, что «будто бы подобные лица встречаются между сановниками» и даже требование, чтобы они были «открыты и удалены», то Государь отметил: «Прошу не забывать, что записка генерал-губернатора была написана только для меня». Общая же резолюция Монарха на представленном возражении гласила: «Так как записка генерал-губернатора была совершенно конфиденциальная, то желаю, чтобы содержание её сохранилось в тайне. Возражения нахожу вообще дельными»...

Комиссия генерала Норденстама представила проект уложения, состоявший из 68 параграфов. В каком духе и направлении велись эти работы, показывают следующие извлечения из проекта.

«Российский Император есть вместе с тем, и Великий Князь Финляндский и одновременно восходит на престол, как империи, так и Великого Княжества» (§ 2).

«Границы Финляндии не могут быть изменены без совокупного решения Государя Императора и земских чинов (§ 4).

Евангелическо-лютеранская вера объявлялась «господствующей религией края» (§ 5).

За Государем Императором признавалось «высшее начальство над финляндскими военными силами» (§ 8).

После Государя, «высшая административная власть в крае принадлежала финляндскому сенату» (§ 14).

По проекту уложения генерал-губернатор, как не входивший в состав финляндских чиновников, не оставлялся председателем сената (§ 21).

Под решениями Государя требовалась скрепа министра статс-секретаря (§ 26).

К служебным должностям допускались одни только финляндцы (§ 31).

Предполагалось установить обязательным, чтобы земские чины собирались на сейм каждые три года.

Основные законы, подати, таможенные налоги должны были устанавливаться «сообща» Государем и земскими чинами (§§ 39, 48, 50).

Комиссия по составлению проекта основных законов, окончив свою работу, представила (20 июня 1865 г.) свой проект, минуя генерал-губернатора, непосредственно министру статс-секретарю, для доклада Государю Императору. От Его Величества последовало, однако, повеление, прежде рассмотрения в сенате, препроводить к финляндскому генерал-губернатору (15 — 27 июля 1865 г.). Таким образом, Рокасовский почти случайно получил возможность официально высказаться по делу. Имеются два ответа Рокасовского. «Я не нахожу повода, — писал он (23 июля — 4 августа 1865 г. № 1771), — изменить выраженное мной пред сим убеждение, что утверждение предложенных преобразований не принесет желаемого результата. Что же касается генерал-губернатора, то власть его всегда была ограничена законом, лишение же его права председательствовать в сенате лишит его и возможности действовать с успехом в указанном законами круге его служебных обязанностей».

4 — 16 августа 1865 года и. д. министра статс-секретаря Шернваль просил уже отложить окончательное рассмотрение составленного кодификационной комиссией свода финляндских узаконений. «Предоставляю себе переговорить об этом с графом Армфельтом, когда он возвратится», — ответил Государь надписью на докладе.

Во втором ответе главнейшие замечания генерала Рокасовского сводились к следующему: «Представленный комитетом проект уложения составляет в некотором отношении конституцию для великого княжества, в которой с одной стороны расширены права земских чинов, а с другой ограничены права верховной власти». В виде примера генерал-губернатор указал на лишение Государя права высылать подозрительных лиц из одного места жительства в другое; на устранение от председательствования в сенате генерал-губернатора, чем отнималось у него всякое влияние на управление. Новым проектом генерал-губернатора составители уложения имели в виду предавать особому суду, вместе с другими высшими чиновниками. Государь согласился со всеми заявлениями Рокасовского, отметив собственноручно на полях его доклада: «Совершенно справедливо», «и Я разделяю это мнение»...

Чтобы яснее определить свое несогласие с комиссией основных законов, генерал-губернатор, направляя в статс-секретариат свои заключения, написал, что комиссия, «составив проект нового уложения, не только соединила в один акт прежние законоположения, но дополнила их, новыми, которыми, с ограничением прав верховной власти, расширены права земских чинов». Вследствие этого Рокасовский отказался «подкрепить утверждение сего проекта».

Замечания барона Рокасовского по проекту второй комиссии о реформе сената и вообще высших правительственных мест сводились к тому, что он не признавал пользы выделения из сената судебного департамента и устранение генерал-губернатора от председательствования в сенате, так как последняя реформа поведет к тому, что принятые сенатом меры останутся неизвестными начальнику края, и он будет вместе с тем лишен возможности влиять на выбор лиц, «тогда как он один в целом крае, который, не имея ни родства, ни интересов при замещении должностей, может более других действовать совершенно беспристрастно». Переписка по вопросу о преобразовании сената продолжалась затем при преемнике барона Рокасовского.

Министр статс-секретарь, видя, что Государь стал склоняться к доводам генерал-губернатора, и желая спасти проект уложения от полного неодобрения, ходатайствовал (25 августа — 6 сентября 1865 г.), в виду важности дела, «требующего особенной осмотрительности», о вызове в Петербург генерала Норденстама, «для представления необходимых объяснений по замечаниям генерал-губернатора». Государь надписал: «Замечания генерал-губернатора нахожу вообще основательными и желаю, чтобы они были еще здесь обсуждены в присутствии его самого, графа Армфельта и генерала Норденстама».

Па замечания генерал-губернатора были сделаны письменные возражения, подписанные генерал-лейтенантом Норденстамом (20 сентября 1865 г.) и представленные Его Величеству.

Эти возражения основаны главным образом на Высочайше утвержденной программе. Без ведома генерал-губернатора Государю поднесли односторонне составленные положения, которые не выдержали впоследствии критики Рокасовского, исходившего в своих замечаниях из государственных интересов России. Но, тем не менее, добившись утверждения в программе некоторых предположений, финляндцы затем крепко держались их, не желая понять, что нельзя давать предположениям значения чего-то незыблемого.

В октябре 1865 года проекта уложения был препровожден на рассмотрение финляндского сената. Сенат ввел некоторые изменения, и генерал-губернатор вновь представил свои возражения. При передаче проекта в статс-секретариат Норденстам, в письме (от 24 февраля 1866 г.), обратил особое внимание графа Армфельта на некоторые статьи и, между прочим, советовал не называть в проекте представителя Государя отдельно генерал-губернатором на тот случай, если Его Величеству впоследствии угодно будет назначить в Финляндию наместника. Затем дело с проектами основных законов докладывалось в комитете финляндских дел, но (в марте) рассмотрение внезапно прекратилось, вследствие заседания, бывшего у Государя.

В кабинете Его Величества собрались: Государь Наследник, князь Горчаков, граф Блудов, барон Рокасовский, генерал Норденстам и граф Армфельт. Рокасовский поддерживал свое мнение о том, что составленное уложение есть ни что иное, как новая конституция Финляндии и если проект будет утвержден, то, конечно, он наложит руку на достоинство России. Граф Армфельт с жаром говорил о верноподданнических чувствах финляндцев и нападал на Рокасовского. Горчаков и Блудов молчали. «По окончании диспута, — рассказывала впоследствии супруга Рокасовского, — граф Армфельт, выходя из кабинета Государя, вызывающе сказал П. И. Рокасовскому: «Ну, мой генерал! Вы уходите, а я остаюсь! Посмотрим: кто смеется последним, тот смеется сильнее всех». Возвратясь домой, Рокасовский предупредил свою жену, что им надо готовиться к оставлению Гельсингфорса, так как он заметил неудовольствие Государя.

Оппозиция генерал-губернатора проекту новой конституции очень озлобила влиятельных финляндцев и сделала их непримиримыми врагами Рокасовского. Они не скупились на обвинения. Ему ставили в вину даже то, чем он пытался заслужить их расположение. Говорили, что он выказывал пренебрежение к русским, приглашая на свои вечера газетчиков и учителей и не удостаивая зова русских штаб-офицеров. Находили, что он гонялся за популярностью и т. п. Еще раз подтвердилась прискорбная истина, что в России труднее всего отстаивать русские интересы...

Остается прибавить, что проект формы правления, выработанный комиссией Норденстама. не был утвержден Государем. Оппозиция барона Рокасовского не прошла, таким образом, бесследно, и он не бесполезно пал её жертвой.

Успех неизменно сопутствовал финляндцам. После речи, которой был открыт сейм 1863 года, им удалось направить в свою пользу таможенное дело, монетную реформу и пр. Занятые затем реформой сеймового представительства, переустройством высшего управления, кодификацией основных законов и т. п., они озабочены были насаждением своих новых воззрений не только среди соотечественников, но и высших петербургских сфер. Свою заботу в этом направлении они предусмотрительно простерли так далеко, что занялись планами внушения их Наследнику Всероссийского престола.

В одном финляндском издании находим следующее признание: «В интересах будущего Армфельт обращал большое внимание на Наследника престола Александра Николаевича, к которому, как канцлеру гельсингфорсского университета, часто являлся для постепенного и незаметного развития в нем расположения к Финляндии». Когда великий князь Александр Николаевич взошел на Всероссийский престол, такое же внимание обращено было финляндцами на Его старшего сына, которому надлежало впоследствии возложить на себя корону великой империи».

В 1858 году барон Норденстам был в Петербурге. На аудиенции у Государя он выразил свои мысли о желательности ознакомления Наследника престола с законодательством Финляндии, о чем, вероятно, ранее беседовал с Шернваль-Валленом, а может быть и с другими финляндцами (бароном Котеном, Брунёром, Седеркрёйцем. Барон Шернваль, после отъезда Норденстама, в письме к нему от 6 — 18 марта, говорит, что Его Величество с особым благоволением принял и одобрил его, Норденстама, мысли и велел графу Армфельту составить записку, в которой были бы изложены эти планы более обстоятельно, а потому, по поручению Армфельта, Шернваль просил Норденстама изложить мысли, представленные Государю. Записка была, конечно, прислана.

Норденстам писал: «Важность того, чтобы будущий Государь в юности своей мог изучить общественное устройство народа, коим Ему со временем придется управлять, — неисчислима как для Него Самого при решении государственных дел, так и для народа. Что касается до Финляндии, то для неё было бы неоцененным счастьем, если б Государь Император дозволил юному Наследнику престола, предназначенному Провидением править со временем судьбой финского народа, кроме других знаний, свойственных Его высокому призванию, изучить государственное устройство Финляндии, а именно: историческое развитие, сущность основных законов и начала настоящего управления краем. Затем было бы полезно, в сопровождении министра статс-секретаря или его товарища, предпринять путешествие как для того, чтобы на месте проверить и еще более уяснить приобретенные знания, так и для того, чтобы ознакомиться с краем и в других отношениях. Сочинение означенного руководства, скорее всего, можно было бы поручить профессору прав Пальмену. Перевод же сего руководства на русский и самое преподавание может быть вверено действительному статскому советнику Гроту.

«Путешествие по Финляндии, по своим последствиям было бы самым благодетельным, как для будущности Финляндии, так и для царствующего дома. Оно, ясно показывая финскому народу волю Государя Императора дать краю правление, согласное с его положением и законами, без сомнения будет глубоко почувствовано и с восторгом принято народом. Оно еще более усилит и укрепит питаемую в крае к Особе Государя Императора, с самой его юности, всеобщую любовь и невольно заставит искренно полюбить юного князя, который в глазах народа, даже в своем отечестве, не щадит ни времени, ни трудов для приобретения сведений о финском крае, чтобы со временем сделать его счастливым. Путешествие это, предпринятое с столь благородной целью, сделается известным по всей Финляндии и при свойственном Российскому Императорскому дому великодушии и общей всем членам Его доступности, оставит в крае неизгладимое и благодетельное впечатление о сердечном и благородном обхождении с Своим финским народом. Это впечатление глубоко укоренится в сердцах народа, перейдет от родителей к детям и впоследствии, при поддержании основанного на законах образа управления, вернее будет способствовать достижению цели, нежели множество повелений и учреждений, кои не смотря на их благия намерения, могут быть осуждаемы и ложно толкуемы преимущественно в тех случаях, когда вопрос касается политических интересов».

Вследствие этой записки графом Армфельтом был рекомендован для преподавания Яков Грот, который с 1852 года состоял уже наставником детей Августейшего канцлера и внушал им, что «Государь и народ должны составлять одно. Нет на земле союза величественнее и важнее этого. С любовью бремя правления легко даже в тяжелое время». Сколько известно, «государственное устройство Финляндии» особо не преподавалось и путешествие по краю не состоялось.

Прошло шесть лет и, вероятно, стараниями графа А. Армфельта пытались осуществить другой план ознакомления Наследника престола с Финляндией. В начале 1864 года Армфельт сообщил Снелльману, что великий князь Николай Александрович изъявил желание получить сведения о финансовом управлении края. Снелльман принялся за исполнение лестного поручения и в апреле Армфельт имел уже «Обзор финансового управления», который был составлен чрезвычайно искусно, или точнее — дипломатично. Политик и патриот Снелльман не преминул, конечно, использовать случай для блага своей родины и потому ввел в обзор казенных доходов и расходов главнейшие очередные желания своих сограждан. Коснувшись таможенной системы, он оговорил, что таможенная граница установлена для иностранных, а не для русских товаров и в то же время служит «охраной главнейшего источника финляндской казны, т. е. налога на вино, могущего быть повышено не иначе, как с согласия земских чинов. Говоря о милиционном штате, Снелльман заявил, что кадетский корпус «не пользуется популярностью в крае, так как оканчивающие в нем курс не могут получить места на родине и быть ей полезны, особенно потому, что многие его питомцы, дослужившись в России до больших чинов, назначаются затем на высокие посты в Финляндии, успев уже отвыкнуть от условий местной жизни и обыкновенно пользуются своими должностями, как синекурой. Снелльман упомянул далее, что средства, отпускаемые на университет, недостаточны для поощрения науки, литературы и искусства. Когда очередь дошла до военного фонда, он писал: «Искреннейшим желанием всего населения является устранение, путем сформирования собственных войск, необходимости пользоваться в крае русскими войсками. Таким путем сам собой исчез бы один из поводов к постоянным неприятностям. В то же время угнетающим образом должно, — по его мнению, — действовать сознание невозможности выставить, в случае войны, какой-нибудь более значительной военной силы в распоряжение Его Величества»... Снелльман, выражая желание также реорганизации войска, не забыл поучительно добавить, что такая реорганизация возможна только при участии земских чинов. В отделе о долгах Снелльман повел речь о необходимости сделать финскую металлическую монету единственно действующей денежной системой края». «Как видно, — прибавляет биограф Снелльмана, — он немало потрудился над своим обзором финансов».

Но молодая жизнь великого князя, для которого предназначался очерк, к сожалению, пресеклась 12 — 24 апреля 1865 года в Ницце, и вторая попытка ввести Наследника престола в круг финляндских дел и основных законов не удалась.

Непрочность своего положения барон И. Рокасовский почувствовал уже в начале 1864 года. «Во время моего короткого пребывания в Петербурге, — писал он Армфельту (14 — 26 января 1864 г.), — слух о моей отставке укоренился здесь (в Гельсингфорсе) до такой степени, что масса народа выражали мне чувства удовольствия по моем сюда возвращении. Я старался доискаться источника и думаю, что слух этот был распространен некоторыми военными, которые может быть считают меня слишком мягким в отношении финляндцев и желали бы иметь значение, которое имеют наши войска в западных губерниях».

Лето 1864 года генерал-губернатор Рокасовский проводил в Веве (Швейцарии). Его заменял Норденстам. Слухи об уходе Рокасовского не прекращались и, видимо, не без основания говорили об этом. При дворе были не совсем довольны его пассивным образом действий вообще. Находили, что он не обладает широкими взглядами и сильными двигателями в вопросах, касающихся экономического развития страны. Государственными способностями барон действительно не отличался, но в меру своих сил он честно относился к генерал-губернаторским обязанностям и если к концу своего управления краем не справился с трудной задачей, то, вероятно, уже уступая надвигавшейся старости (ему было 66 лет) и плотному кольцу местных деятелей и учреждений, среди которых ему одному нередко приходилось идти против общего течения. Прежней популярности в населении края он вполне не утратил. Его характер более соответствовал тем либеральным реформам, которые стояли на очереди, чем характер его предместника «сатрапа» и «проконсула» Берга. Некоторым начинаниям он сочувствовал (напр. выборной комиссии), другим противодействовал. Но вследствие проявленной слабости, местные деятели стали его явно игнорировать и обходить.

19 апреля — 1 мая 1866 года барона Рокасовского уволили, назначив его членом государственного совета. Он пал жертвой своего патриотизма, отстаивая русские интересы. Как человек честный он открыл власти глаза, указав на истинные стремления финляндцев. Рокасовский потерял свой пост, но и граф Армфельт не добился утверждения главной своей затеи — проекта уложения. Государь, вероятно, заметил, что зашел далеко; но остался недоволен тем, что Рокасовский раньше не предупредил его. Нельзя забывать, что первые шаги задуманной Армфельтом реформы сделаны были за спиной генерал-губернатора.

Политическая роль барона окончилась. Началась её оценка. Наиболее резвый отзыв о Рокасовском вышел из-под пера русского чиновника, который писал: «Ответить на вопрос о том, он ли управлял Финляндией, а жена его командовала войсками, или наоборот — я предоставляю будущим исследователям истории края. Тот факт, однако, что человек, подобный Рокасовскому, мог быть терпим в такое время в Финляндии, в качестве фактического генерал-губернатора и командующего войсками, указывает на всю беззаботность и халатность, с которыми важнейшие посты в государстве замещались лицами, совершенно не отвечавшими требованиям поручаемой им должности».

Много сердечнее и спокойнее отнеслись к нему окраинцы. «Достоинства Рокасовского не были ослепительны, — читаем в книге финляндца, — но он был честен и мыслил благородно. Он старался серьезно вникнуть в дела страны, а недостаточность инициативы, в которой его упрекали, зависела от его конституционного воззрения на свою должность». Другой финляндец (Фуругельм) также отнесся с симпатией к бывшему начальнику края, сказав: «во всяком случае, можно утверждать, что барон Рокасовский был наилояльнейший и, вместе с тем, самый любимый из русских генерал-губернаторов в Финляндии». В апреле 1869 года он скончался в Ницце, где и похоронен.

Барона Рокасовского на посту генерал-губернатора сменил генерал-адъютант граф Николай Владимирович Адлерберг (р. 1819 г.). Он гордился своим шведским происхождением. Его род шел по прямой линии от известного епископа упсальского Олофа Свебелиуса, внук которого, приобретя дворянство, был в рыцарском доме записан в Ревеле.

Его административная карьера довольно заурядна. Его послужной список свидетельствует, что должностей он занимал много и достаточно награждался, но всюду прошел без следа и пользы для отечества. В молодых чинах он участвовал в кавказском и венгерском походах (1841 — 1844, 1849 г.); затем менее года правил (в 1853 г.) городом Таганрогом и несколько более года состоял симферопольским военным губернатором и губернатором Крыма (1854 г.), но нигде никаких талантов не проявил и не отметил себя пригодным для государственной деятельности, хотя был полон самомнения и чванства. «Народы — это дети, которых надо руководить», — была любимой поговоркой графа Адлерберга, которую он привез с собой из Берлина, где, до назначения генерал-губернатором Финляндии, состоял военным агентом.

Прибыв в Гельсингфорс, новый начальник края обратился к высшим чиновникам со следующим словом:

«Считаю себя счастливым, господа, что первыми словами, которыми имею честь вас приветствовать, — мне Высочайше поручено, — возобновить вам уверение всемилостивейшего благорасположения Августейшего Монарха. Его Императорскому Величеству благоугодно было поручить мне благодарить своих финляндских подданных за многократные доказательства верноподданнической любви и непоколебимой преданности, выраженные всеми сословиями народонаселения, по случаю отвращенного, покровительством Божиим, злодейского покушения. Хотя Государь Император никогда не изволил сомневаться в искренности этих чувств, тем не менее, единодушное их выражение, стекавшееся с восторженным соревнованием со всех концов пространной империи, были утешительны царскому сердцу.

Высоко ценя всемилостивейшее назначение меня генерал-губернатором Великого Княжества Финляндского, я приложу ревностное усердие оказаться достойным павшего на меня царского выбора и заслужить Высочайшее доверие; в то же время я буду домогаться приобресть и ваше доверие, доверие всех финляндцев, и затем оправдать его. Будучи здесь орудием Государя Императора, я имею в виду и в сердце, благосостояние и преуспеяние этой страны; уважая и охраняя её законы, содействуя императорскому сенату обдуманной деятельностью, я не оставлю непрестанно заботиться о развитии всех источников народного благосостояния.

Наперед уверенный в ваших благонамеренных чувствах, я считаю себя в праве ожидать, что вы облегчите правительству эту задачу, ибо все мы должны быть проникнуты одним общим основным началом: честного долга, долга верноподданства возлюбленному Монарху и долга совести, в отношении к общему составу империи, ибо Великое Княжество Финляндское, хотя и пользуется собственными законами, особыми правами и местными учреждениями, составляя лишь часть обширной империи российской, должно гордиться тем, что принадлежит столь могущественному государству.

Слова эти, обращаемые мной к вам, господа, из глубины души, я заключаю возгласом верноподданства, коего отголосок повторится в сердцах ваших: «Да здравствует Государь Император!»»

СЕЙМ 1867 ГОДА

VIII. Голод 1867 года. Сеймовый устав

Открытие сейма 1867 года состоялось 14 — 26 января по обычному церемониалу и ознаменовалось маленьким эпизодом. Боргоский епископ Ф. Л. Шауман одет был в простую черную мантию, хотя церемониал предписал полное облачение. Такое уклонение, происшедшее вследствие отвращения Шаумана к епископскому одеянию, привело впоследствии к резкой переписке, в которой генерал-губернатор угрожал Шауману привлечением к суду, чего, однако, не воспоследовало.

Генерал-губернатор прочел на русском языке собственноручно Его Императорским Величеством подписанную монаршую речь, в которой, между прочим, значилось:

«Представители Великого Княжества Финляндского! Осуществляя выраженное Мной при открытии предыдущего сейма намерение, Я собрал вас вновь для рассмотрения важных вопросов, подлежащих вашему обсуждению.

Опыт заседаний созванного после многих лет сейма указал на необходимость издать определительный сеймовый устав.

Разработанный ныне по Моим предначертаниям проект такового устава передаю на ваше обсуждение, предполагая встретить сочувствие ваше к Моим мыслям и желаниям установить собрание представителей, облеченных доверием народа, сообразно тому, чего требует достоинство торжественного призыва на соучастие в государственной работе.

Обратив в то время внимание земских чинов на утратившуюся силой обстоятельств совместность коренных законов Великого Княжества с положением дел, возникшим после присоединения Финляндии к империи, Я изъявил желание упрочить впредь смысл этих законов необходимыми пояснениями и дополнениями. Многосложность этой работы, потребовав осмотрительных соображений и продолжительных занятий, к сожалению Моему, в настоящую пору еще не созрела до того окончательного вида, который бы Мне дал возможность удовлетворить первоначальному намерению предложить оную на обсуждение настоящего сейма».

В ответ на тронную речь были произнесены слова старшинами всех сословий. Речи представителя дворянства и архиепископа были сказаны на французском языке. Речь старшины гражданского сословия на шведском; крестьянского — на финском языке. «Господин граф! — сказал барон Норденстам. Между многими доказательствами благосклонной заботливости о Финляндии Его Величества Государя Императора, самую искреннюю благодарность к великодушному Монарху вызвали меры созвание сейма 1863 года. Это правительственное распоряжение, уже столь важное само по себе, приобретает еще большее значение для ныне открывшегося сейма; оно дает нам возможность видеть в нем выражение намерения Его Императорского Величества дать правильный ход разрешению законодательных вопросов, посредством периодического созвания сеймов». В заключение выражалась признательность, за милостиво доставленную Его Величеством возможность финляндцам самим обсудить и решить их важнейшие дела. Из речи архиепископа Бергенгейма отметим следующие слова: «Мы понимаем все значение редкого великодушие, заставляющего могущественного Государя великого, благородного и храброго народа, дарить довольство и счастье маленькой нации, утвердив за нею сохранение её национальных, религиозных и других общественных прав, составляющих для неё драгоценное наследие её отцов Финляндский народ в своей душевной преданности не отстанет ни от одного из могущественнейших и храбрейших народов мира». Старшина горожан Френкель упомянул о любви финского народа к представительному государственному учреждению, которым он проникнут. Крестьянское сословие устами Мякипеска «в простоте своей» обращалось к Императору и Великому Князю «нашей страны», радостно вспоминая торжественные дни, когда «любимый нами Великий Князь» лично открыл последний сейм.

Сейму переданы были, в числе других проектов, закон о порядке созыва сеймов, новый церковный устав, об отмене смертной казни, об оброчных статьях, о свободе печати и др.

Вскоре по открытии сейма, сословия его представили Государю Императору всеподданнейший адрес, в котором между прочим говорилось: «Примите Ваше Императорское Величество чрез нас, собранных здесь финляндских чинов, сердечные изъявления радости и благодарные поздравления целого финского народа по случаю спасения Вашего Величества от угрожавшей опасности. Мы не могли устоять пред желанием хотя бы и слабо выразить пред Вашим Величеством эти чувства, которые уже прежде с разных мест нашей страны были повергнуты к стопам Вашего Величества и которые одушевляют весь финский народ. Мы можем только чувствовать, но не выразить, как драгоценна жизнь Вашего Величества для всех народов, над которыми распространяется скипетр Вашего Величества».

Характер сейма 1867 года наиболее ярко обрисовали следующие дела. В Финляндии, как и во всех странах, как только начинали возникать суды, каждое сословие или курия выработало себе отдельный сословный суд. Таким образом, создались, напр., городские суды. На основании дворянских привилегий 1723 года, все дела, касающиеся дворян, обвиняемых в преступлениях, влекущих за собой лишение жизни, чести, свободы, наследственных прав и т. д., решались окончательно в гофгерихтах (надворных судах); дворянство вовсе не подлежало суду низшей инстанции и судилось равными себе дворянами.

Такой порядок вещей, неудобный и затруднительный, долгое время считался необходимым для поддержания чести и достоинства первого сословия шведского королевства. Тем не менее, правительство, уступая общему желанию, предложило на предшествующем сейме: все дела о дуэлях и об оскорблении чести между членами дворянского сословия предоставить рассмотрению общих судов. Предложение это было принято; а вслед за ним поступило несколько петиций о совершенном упразднении сословных судов. Опираясь на эти заявления, правительство смело выступило на нынешнем сейме с двумя проектами: об отмене сословных городских и об уничтожении сословных дворянских судов. Первое предложение было принято почти единогласно; второе отвергнуто тем же дворянством, которое вызвало его своими петициями. Консерваторы мотивировали свой отказ следующими рассуждениями: «существующий порядок, основанный на привилегии дворянства, не мешает и не вредит 18 другим сословиям; он зиждется на наших вековых привилегиях, он поддерживает их».

Известие о решении дворян в вопросе о forum privilegiatum разнеслось с негодованием по всей стране. Чрез несколько заседаний после этого, восемь дворян потребовали занесения в протокол, что они, по уважительным причинам, не только не присутствовали в этом знаменитом заседании, но даже не были в Гельсингфорсе. Финляндия на всех парусах шла к реформам, желала сбросить ветошь привилегий и исключительных прав, — и в то же время часть дворянства упорно удерживала привилегии.

В предложении по вопросу о смертной казни говорилось, что желание сейма 1863 года о совершенной отмене смертной казни не было Высочайше одобрено, в виду того, что правосознание о необходимости полной отмены смертной казни еще недостаточно усвоено в стране, чтоб это изменение в законе можно было произвести с полной уверенностью в его пользе. Напротив, обеспечение права будет более прочно с сохранением смертной казни до поры до времени, но с применением её только при самых больших и оскорбляющих общество преступлениях. К этому и сводилось желание правительства, хотя у земских чинов сейма 1867 года преобладало стремление к совершенной отмене этого ужасного наказания. Сеймовый комитет, разрабатывавший вопрос о смертной казни, указал на то, что в течении полустолетия смертная казнь фактически была отменена в Финляндии, ибо за это время никогда не применялась. Некоторые депутаты (Делашапель и фон Кноррииг) понимали, что нельзя было надеяться на утверждение нового закона, если за преступление, заключающее в себе враждебный замысел против империи, не будет определено смертной казнью. Нет сомнения, что ее применять в Финляндии не придется за подобное преступление, но если такое изменение в отзыве комитета приведет с Высочайшему одобрению решения сейма, то тем самым достигнется огромный успех, в пользу культуры и человечества.

Из многочисленных дел, рассматривавшихся на сейме 1867 года, один вопрос резко выделился из числа других по своему политическому характеру. Он касался продления срока принятого на предыдущем сейме временного закона о свободе печати. Условием продления срока этого закона ставилось введение некоторых стеснительных мер, которые земскими чинами найдены были столь неблагоприятными, что не могли быть ими одобрены. Это повело к тому, что свобода печати прекратилась, и восстановлена была предварительная цензура. Инициатива в этом деле исходила от вновь назначенного генерал-губернатора графа Адлерберга, который в начале своей службы в Финляндии был весьма чувствителен к газетной критике. Дело происходило так: после назначения генерал-губернатором графа Адлерберга, был возбужден вопрос о мерах, кои, по прекращению действия постановления о свободе печати, должны быть приняты относительно её в крае. Так как прежнее постановление (1865 г.) граф Адлерберг находил недостаточным, то проектировались некоторые его изменения. Дело рассматривалось в комитете финляндских дел в усиленном составе. Не обращаясь в сенат, по недостатку времени, в Петербурге же составили предложение, которое и было сообщено сейму.

В предложении говорилось: «Хотя Его Величество и предоставил себе право по истечении срока решать все касающееся печати и надзора за ней, однако, — по мнению комитета, — было бы весьма желательно, чтобы положение о печати и впредь могло быть установлено подобным же постановлением, которое состоялось бы при содействии земских чинов. Однако в некоторых газетах, особенно в последние месяцы, появились разные статьи, кои как по содержанию, так и по направлению несообразны с положением, какое должна иметь периодическая печать в благоустроенном обществе. Таковые уклонения печати не могли быть с успехом преследуемы оттого, что постановление о печати в некоторых отношениях не полно, а отчасти содержит не довольно точные определения». Поэтому комитет выразил желание ввести в закон соответствующие дополнения и исправления. Государь повелел: «Исполнить».

«Сейм, по смыслу Высочайшего предложения, — как указал депутат проф. Ф. Л. Шауман, — не имеет права подробнее рассматривать его. Он мог или принять или отказаться от нового постановления по вопросу о свободе печати, т. е. дать краткий ответ на предложение: да или нет». Сенатор Снелльман предлагал земским чинам принять предложение правительства. «Закон о свободе печати, — говорил он, — не есть обыкновенное законоположение, а является политическим законом. Мне думается, что в Европе найдутся страны, где подобный закон признавался бы большим преимуществом перед отсутствием всякого закона. Если нам предстоит будущность без закона о печати, то мы возвратимся к положению, существовавшему до 1863 года. Каждый, вероятно, помнит, какое недовольство царило тогда в стране в виду того произвола, которому была предоставлена печать; всяк помнит агитации и демонстрации, которые следовали одна за другой. Не говорю уже о корреспонденциях, к которым единственно можно было прибегать и которые принесли большой вред стране».

По рассмотрению на сейме 1867 года Высочайшего предложения, земские чины не согласились на проектированные правительством перемены. Проект, предложенный сеймом, был отвергнут, и в административном порядке составлен и утвержден новый закон о печати.

В виде итога деятельности земских чинов, отметим, что на сейме 1867 года «сословия приняли на себя ответственность за «финляндский банк», ассигновали сумму для выкупа сельских усадеб, находящихся на донационных землях, и на постройку железной дороги Рпхимяки-Петербургской, приняли новый церковный закон, по которому последователям евангелическо-лютеранского вероисповедания дозволяется переходить в другую веру и принимать в свою всех, кроме лиц православного исповедания, и иметь не далее, как через каждые десять лет, церковные соборы. Вообще этим законом установлена местная финляндская, церковь. Затем, тот же сейм 1867 года расширил свободу торговли и промыслов, и главное — принял сеймовой устав, который значительно расширил конституционные права Финляндии: им узаконено периодическое, не далее, как через пять лет, созвание сеймов, предоставлено сословиям право свободы сходок и др.

Следовательно, финляндский сейм 1867 года работал столь же усердно и плодотворно, как и первый.

При закрытии сейма епископ Ф. Л. Шауман вновь проявил свою строптивость и не встретил генерал-губернатора согласно § 7 церемониала у церковных дверей и вовсе не присутствовал на торжестве. Государь не одобрил поступка Шаумана, но заявление генерал-губернатора, тем не менее, оставлено было Его Величеством без последствий. Сейм был закрыт Высочайшей речью, в которой говорилось: «С наступлением всемилостивейше указанного Мной срока для закрытия настоящего сейма, за действиями коего Я следил с отеческим участием, отдавая полную справедливость трудолюбивой деятельности вашей, не могу, однако же, не выразить сожаления Моего, касательно возникших по некоторым важным вопросам недоразумений, в отношении к Моим соображениям, чрез что вы сами привели Меня в необходимость прибегнуть к распоряжениям, которых я желал предупредить взаимным соглашением на прочных и благих началах.

В опровержение возникшего ошибочного толкования порядка передачи Государем сейму предложений, Мной вместе с сим Сенату указано на существующие постановления».

Лето 1867 года долго оставалось страшным воспоминанием для финского земледельца. Финляндию посетил ужаснейший голод. Грозное бедствие сказалось сперва общим недостатком кормов, вследствие продолжительной зимы. Начался падеж и истребление скота, ибо приходилось убивать его, за неимением продовольствия. «В южной Финляндии земля еще во второй половине мая была покрыта сугробами снега. Из Тавастгуса писали 29 мая (1867 г.): снег выпал еще на этой неделе, ходят по льду; из Сердоболя — 1 июня: мы здесь еще почти занесены снегом, а из Вазы газеты извещали 25 мая: в начале недели безопасно переезжали по льду из Швеции. Казалось, что лета вовсе не будет. В северной Финляндии лед исчез лишь в начале июня, а около Улеоборга он лежал еще 12 июня. В южной Финляндии деревья покрылись зеленью лишь к Иванову дню. В некоторых местах наблюдалась такая картина: то, что вчера представляло ослепительную снежную поляну, сегодня было сплошь покрыто водой. Крепкие морозы сменились летним теплом. Весны не было, а сразу наступило лето, но лето необыкновенно короткое. Едва стекли воды с лугов, как показалась зелень. — Население, сбитое с толку, не знало, за что приняться. — Более сносные всходы хлеба замечались на возвышенных местах. После лета сразу наступила зима.

В ночь на 4 сентября мороз повсеместно уничтожил запоздалый урожай хлеба. «Я посеял зерна, но пожал ледяные иглы». Можно было предвидеть с уверенностью, что в следующую зиму и лето нужда станет очень чувствительной, особенно в северных частях страны. Наступило великое всеобщее бедствие. О размере бедствия говорят следующие данные: урожай дал в 1866 году свыше 4 миллионов бочек, в 1868 году несколько менее этого количества, урожай же 1867 года всего 2.424.000 бочек. Эти цифры, лишь приблизительной точности, показывают дефицит голодного года, сравнительно с норной.

Газеты очень «скупо» оповещали своих читателей о посетившей беде: они точно желали скрыть ее, или показать, что она не столь сильна, как ее представляли в разговорах.

Ужасный голод 1867 года — самый сильный, какой испытывала Финляндия со времени голода 1697 года: тяжесть неурожая 1862 года была перенесена относительно легко в сравнении с бедствием в 1867 — 1868 годах.

Улеоборгский губернатор фон-Альфтан писал сенату, что для вверенной ему части края потребуется до 75.000 бочек жита. Чтобы получить подробные сведения о нуждах народа в его губернии и посоветоваться о необходимых мероприятиях, он просил дозволение созвать общий губернский съезд, вроде случайного земского совещания (Landsting). 10-го сентября в гор. Улеоборге собрались выборные уполномоченные от четырех городов и 60-ти деревенских приходов. Общее мнение было, что выборные возвратились домой с приподнятым духом и очень довольные. В остальных частях края губернаторы письменно потребовали мнения общин об их экономическом состоянии.

На долю Снелльмана выпала тяжелая задача руководить правительственной деятельностью, направленной к облегчению нужды. При этом он строго держался того принципа, что помощь государства не должна доводиться до размеров, ослабляющих заботливость и трудолюбие частных лиц. Этот умный и энергичный деятель понимал, что нельзя прокормить часть страны на одни пожертвованные деньги, и что население будет спасено, когда оно в самом себе найдет силы выйти из несчастья. С того времени в Финляндии стало укореняться воззрение, что лучше занять деньги для общеполезного предприятия, нежели на общественное призрение; лучше оказать помощь предоставлением заработка, нежели раздачей милостыни. Чтобы иметь сведения об истинных размерах бедствия, Снелльман вступил в частную переписку с губернаторами. «Несколько слов, сказанных частным образом, объясняют больше, чем пространные официальные бумаги», писал Снелльман куопиоскому губернатору С. Г. Антелю. И действительно, из частных писем губернаторов ему часто удавалось узнавать много существенного.

Казна организовала всякого рода вспомогательные работы, как-то: канализацию, осушку болот, спуск озер, постройку мостов и дорог, причем имелось ввиду, чтобы работы эти производились в различных местах, для избежания слишком большего скопления народа.

Высочайшим предписанием от 24 сентября 1867 года учрежден был вспомогательный фонд, для которого ассигновали жита и наличных денег от казны до 6.382.000 мар. Но когда денежные субсидии предлагались купцам, то они отказывались от них, зная, что крестьяне не в состоянии покупать привезенный товар. Поэтому само правительство вынуждено было озаботиться ввозом хлеба. Другая часть вспомогательного фонда употреблена была на устройство повсеместных работ. Убыль вспомогательного фонда от этих работ доходила до 4^1/2 миллионов марок.

Чтобы получить этот вспомогательный фонд пришлось сделать заем у банкирского дома М. А. ф.-Ротшильда, в размере 5.529,150 мар., и заимствовать из различных наличных фондов до 1.100.000 мар. Заем у Ротшильда удался не сразу.

«Я писал Ротшильду, — вспоминал Снелльман, — жалуясь на наше бедственное положение, и просил у него кредита на 6 миллионов. В ответе своем он выразил предположение, что бедствие, очевидно, заставило меня потерять голову, если я мог допустить мысль, что банкиры из собственных средств выдают такие займы. Заключите правительственный заем в обычной форме, и я постараюсь, по мере возможности, распродать облигации. Больше я ничего не могу сделать». Снелльман ответил, что настолько-то у него хватит ума, но что пока будут исполнены все формальности правительственного займа, и господин Ротшильд благосклонно распродаст облигации, финский народ успеет уже умереть с голоду. «При таких условиях не годятся обыкновенные окольные пути. Вы должны теперь все-таки быть столь добры и взять необходимую для нас сумму из собственного кармана». Ротшильд помог, но эти средства оказались недостаточными, чтобы облегчить повсеместную нужду. На помощь бедствующим пришла частная благотворительность общества. В пользу голодавших устраивались концерты и лотереи, танцевали и праздновали, ели и пили, все обычным шаблонным порядком. Но было придумано и нечто новое. Во многих местах образовались так называемые кустарные общества, чтобы вызвать новую или увеличенную промысловую деятельность, особенно для вывоза заграницу. Они заботились об умножении способов заработков и облегчении способов сбыта местных произведений. Частные лица и казна соединили свои труды для того, чтобы доставить работу и пищу голодающим в их местах жительства и помешать им нищенствовать по стране. Необыкновенно ранняя зима увеличила затруднение. Несколько предыдущих неурожайных годов уменьшили денежный доход в стране и крестьянские платежные взносы, вследствие отсутствия средств. «Помощь поступила в голодном году как от местных обывателей, так и из-за границы. Пожертвования стекались из Германии, Англии, Швеции и Дании. В особенности щедрая поддержка на этот раз явилась из России. Государь, по получении одного из отчетов о положении Финляндии, пожертвовал 12.000 марок. В Петербурге учрежден был, под председательством Наследника великого князя Александра Александровича, комитет вспомоществования пострадавшим в Финляндии и северной России, причем был устроен особый сбор в пользу Финляндии принцессой Евгенией Максимилиановной. Благодаря этим мероприятиям, поступило вскоре 10.000 р. серебром, а впоследствии и еще довольно значительные суммы. Многие частные лица присылали из России большие пожертвования». Купец Орлов, один из первых частных жертвователей, прислал 100 кулей муки и оплатил провоз их до Куопио. Невозможно перечислить все пожертвования, о которых упоминалось в газетах, да и те дали бы приблизительно верный результат. Из Риги прислано было, по крайней мере, 16.000 марок, из Ревеля, Москвы и Тулы получены были также значительные суммы.

В городах Финляндии устроены были пекарни, для обучения способам приготовления муки из ягелей и печения из неё довольно вкусного и питательного хлеба. В Або с этой целью перебывало до сотни лиц. Для получения ягельной муки собирали чистый мох, мыли его, а потом выщелачивали из него муку. Ягельная мука, как подспорье к муке ржаной, во всяком случае, была более питательной, чем, например, мука из еловой коры.

18 марта (1868) вазаский губернатор пишет Снелльману: «Нужда всюду в губернии, действительно, ужасная. Об этом потрясающе свидетельствуют распухшие лица и исхудавшие тела крестьян, в особенности детей». За ужасами голода следовал неумолимый тиф. Случаев голодной смерти было немало; по официальным данным, число умерших от голода достигало 2349, а замерзших 112. Однако эти цифры в действительности нужно значительно увеличить. Смертность, которая в предыдущие годы доходила приблизительно до 24 на 1000, дошла в 1866 году до 34, в 1867 году до 38 и в 1868 году до 79 на 1000.

По местностям, не захваченным недородом, нищие разносили заразные болезни. Нищенство возросло, вследствие «пагубной надежды на постороннюю помощь».

Во время постройки железной дороги от станции Рихимяки по направлению к Выборгу, к полотну со всех концов стекалась беднота. «Господин инженер, там, в амбаре лежит мертвый человек», — таков был обычный привет подрядчика, при встрече с начальником. «Пусть сколотят гроб и похоронят его», — следовал столь же обычный ответ.

Во многих странах случалось, что разъяренный народ во время эпидемий обвинял врачей и высокопоставленных лиц в отравлении колодцев или в других преступных деяниях, направленных к гибели населения. Финский народ, по своей простой «мужицкой философии», приписывал голод наказанию Божию. Установлено также, что не приходилось крепче замыкать дверей или заколачивать ставней, не было надобности и в заряженных револьверах. Хозяева спокойно спали в своих помещениях, окруженные толпами чужих людей. Даже на большой дороге воза не подвергались опасности ограбления. Уголовная статистика не показывает отступлений от нормального положения. Финский народ умирал, но не искал спасения в противозаконных деяниях. «Таковым был наш народ в этой борьбе, — замечает А. Мерман, человек близко его знавший и любивший. — И откуда бралась эта сила? Она исходила из старой идеи, что Бог находит нужным иногда напоминать людям, что строитель напрасно строит, сеятель тщетно сеет, если Господь не посылает им своего благословения»... В докладе Улеоборгского губернатора, Г. Ф. Альфтана, о положении губернии 1865 — 1870 годов значилось: «Трогательно смиренно страдали и погибали сотни и тысячи людей, у которых и в мыслях не было покушения на имущества более счастливых соседей, и с поразительной энергией и самоотверженностью население снова вспахивало свои поля и засевало их теми семенами, которыми на мгновение могли бы заморить снедающий голод».

Нужда вызвала «переселение» на юг; нужда выгнала бедняков на большую дорогу с котомками за плечами. Множество дворов опустело. Денежные условия колебались в своих основаниях; тысячи прежде самостоятельно живших граждан оставляли свои дома; нищие наполняли селения и города... В финансовом отношении положение оказалось трудным, но все-таки не безвыходным. Заключенные займы, хотя сравнительно и крупные, были, однако, не столь значительны, чтобы казна не могла справиться с ними. Шернваль-Валлен в письме к Снелльману, в октябре 1867 года, намекает, что «важные для Финляндии политические интересы поставлены на карту; она не должна была терять возможности самостоятельно справиться с финансовыми затруднениями».

И она справилась...

«Наконец, окончена была продолжительная работа смерти. Как всегда, после большой потери людей, возник вопрос, какую прибыль доставила народная жертва. По-видимому, для прогресса необходимо, чтоб народы время от времени были потрясены до глубины души, чтоб они пробудились от усыпляющего однообразия будничной жизни для более живой деятельности. Бури настолько же необходимы в духовной жизни, как и в материальной».

И мы видим, что представленная мрачная картина имела свои светлые последствия, которые вскоре обозначились на фоне ближайшего к голодному году времени. История ужасного 1867 года поучительна именно по своим изумительным последствиям. В тяжелой школе нужды край многому научился. Грозные уроки не прошли бесследно для народа, в котором таилась здоровая жизненная энергия. Из купели бедствий он восстал обновленным. В глубоких слоях крестьянства исчезли многие вековые предрассудки. «Неурожай 1867 года послужил окончательным поворотом в экономических делах Финляндии», — пишет А. Мерман. Дорогой ценой, но полезное наставление получил финский земледелец от голодного года. По словам Р. Гротенфельта, он явился равносильным объявлению конкурса старым унаследованным от отцов приемам земледелия. Земледелец оставил свои односторонние экстенсивные способы обработки почвы и охотно стал прислушиваться к более рациональным советам: обработка лугов и скотоводство улучшилось. Крестьянин признавал значение травосеяния. С этого времени начинается значительный вывоз масла из края, так как вместо прежнего «винокурения» стали заниматься молочным производством. Таким образом, финский народ получил прочную выгоду от своих тяжелых страданий.

Сберегательные кассы умножились. В деревнях поняли, какое большое значение имеет совещание и сотрудничество в общих делах. Доказательством того, насколько в короткое время улучшилось экономическое состояние крестьян при последующих урожайных годах, может служить тот факт, что казенные недоимки в течении четырех лет 1867 — 1870 годов понизились от 38 до 6 процентов податного сбора, тогда как казенные доходы, которые еще в 1866 году составляли около 16 миллионов, уже через 10 лет, или в 1876 году, превышали 31 миллион марок.

Ясно, что нужда вызывала усиленную деятельность. Хотя неурожаи и имели угнетающее влияние на экономическую деятельность края, но они принуждали народ с новыми усилиями прибегать ко всем своим ресурсам, стремиться использовать старые и испробовать новые и лгало распространенные промыслы. Охота, рыболовство, прядение, кустарные и другие более или менее заброшенные промыслы оживились в минуту нужды по собственной инициативе населения или благодаря постороннему влиянию.

Как же все это произошло и изменилось. Об этом повествует маленькое, но драгоценное исследование Аг. Мермана «Голодные годы» (Hungeråren), из которого сделаем некоторые извлечения. «Сомнительно, — пишет он, — насколько отпускавшееся обыкновенно правительством вспомоществование, в размере 10.000 марок, в действительности облегчало нужду, но известно, что и правительство, и население приучили себя к тому, что казна обязана помогать, когда бы и где бы то ни требовалась эта помощь. Таким образом, по крайней мере, американцы, не воспитывают. Если правительство когда-либо выражало желание вернуть свои затраты, то всегда находились те, которые доказывали, что время сему еще не благоприятствовало. С 1862 года, собственно, начался ряд голодных годов. Правительство выдало тогда 2.130.000 рублей, которые предоставлены были купцам на самых льготных условиях, для ввоза жита на продажу. Этой же системе следовало правительство и в последующее время, вплоть до самого 1867 года. Как ни казался разумен такой прием, но он имел свои теневые стороны. Купцы привозили больше муки, чем требовала бы самая лютая нужда. Поэтому они навязывали в долг свой товар каждому, к кому они питали доверие. «Теперь можно жить, — говорили люди, — когда куль муки можно получать за 12 копеек» (цена гербовой марки на расписке). Положительно можно утверждать, прибавляет А. Мерман, что никогда и нигде правительство не затрачивало больших сумм на помощь населению, если сопоставить их с доходами его казны вообще». Но пользы было мало.

Когда грянула новая беда (1867 г.), в газетах, даже официальных, опять появлялись статьи с советами правительству начать закупку хлеба заграницей в размерах больших, чем прежде. Но на какие средства возможно было сделать этот запас, когда все источники казны уже иссякли в предыдущие годы и продолжали уменьшаться вследствие застоя в промышленности, и из каких доходов народ в состоянии был бы оплачивать муку, об этом благодетельные советники не подумали. К счастью для Финляндии, во главе финского управления стоял человек крепкой воли — Снелльман. Однажды, когда один сенатор и один губернатор явились к нему с докладом о голоде, Снелльман, попросту говоря, «выругал» («skällt») и отделал их хуже, чем школьников. В двух статьях, помещенных в «Finlands Allmänna Tidning», Снелльман высказался о тогдашнем положении. «Единственный исход из бедствия, — писал он, — увеличить количество тех вывозных продуктов, которые поселяне в состоянии добывать вместе с тем необходимо, чтоб торговцы принимали эти предметы в уплату за хлеб. Какие же это продукты? Все, чем обладают поселяне, все, что можно продавать и покупать: руками пиленые еловые доски разной величины, палки, бревна, весла, смола, канифоль, поташ, шкуры, шерсть, нитки, овчинки, ткани всех родов и т. п. Для бедного населения посредниками должны служить вспомогательные комитеты и общества покровительства бедных. Другого исхода нет! — настаивал Снелльман. — Постройкой куска железной дороги от Рихимяки до Выборга не добудешь хлеба на 180.000 человек в Улеоборгской губернии и 200.000 в Куопиоской губернии. Это может сделать только патриотическая энергия торговцев и старания самого населения. Если не прибегнут к этой помощи в обширных размерах, то другой человеческая власть не располагает».

Общинные правления (kömunalstyrelserna) откликнулись и стали закупать все, что предлагалось для продажи.

«Вспомогательные работы, — писал Снелльман осенью 1867 года, — следует начинать только в местах, охваченных общей и тяжелой нуждой. Подобные способы облегчать нужду очень печальны, потому что они выманивают народ из его дома, и тем увеличивают бедственное его положение».

Несомненно, что одну из самых светлых страниц в жизни Снелльмана составляет удивительно выдержанный, смелый и сильный труд за время последней голодовки.

Честно боролся финский народ с голодом, и эта борьба доставила потомству более прочное завоевание, чем принесли многие блестящие победы в истории, в которых слепые пули и тяжелые мечи положили десятки тысяч людей по приказанию властей земных... Великое предприятие, постройка Рихимякской (Петербургской) железной дороги — достойный памятник безыменным павшим. Серьезный урок получило и правительство. Финляндия не обладала достаточным количеством путей сообщения и надлежащим кредитом. Вот два обстоятельства, также проливающих свет на голодный год. Финляндия не была соединена железной дорогой с Россией — своей житницей. Необходимость выдвинула этот вопрос и вскоре он был разрешен. При первом же случае позаботились и о кредите. В сейм 1872 года передано было Высочайшее предложение, «касавшееся назначения кредита на вспомоществование во время недородов и других чрезвычайных надобностей». В нем говорится, что в тяжелые неурожайные годы, каковы были 1862 и 1867 года, правительство вынуждено было заграницей сделать кредитный заем, которого добились лишь на очень тяжелых условиях. Поэтому предлагалось, чтоб для упомянутой цели назначен был кредитив в финляндском банке, доходящий до одного миллиона марок, дабы правительству возможно было во время недорода или других чрезвычайных надобностях, не прибегая к заграничному займу, сейчас же приступить к выдаче помощи, вызванной нуждой.

Всеми сознано, что щедрая помощь правительства в 1856 и 1862 годах существенно ослабила моральное и экономическое положение народа и тем способствовала тому, что ему тяжелее было перенести страшное бедствие 1867 года. Но то, что такой как 1867 год несомненно требует помощи со стороны правительства, еще не опровергает высказанного мнения о том, что помощь правительства в основе своей вредна.

Обстоятельства сложились так, что вскоре за годами голода обретен был первый обильный источник, который оказался в состоянии оживить упадшие надежды и поднять промышленность. Это — лес. С 1871 по 1876 год около 64% всей поверхности Финляндии покрыты были лесами. В лесе местная промышленность усмотрела свое главное сырье.

По прежним положениям нельзя было распоряжаться лесом по своему усмотрению; число лесопилен также было ограничено. Таким образом выходило, что помещик владел лесом, но не имел полного права им распоряжаться. Для каждой лесопильни отведен был участок сырого материала и определено было количество допускаемых к выпилке бревен. Лес терял вследствие этого свою ценность. С 1857 по 1866 года из края вывозилась в значительном размере только смола (около 15% всего вывоза страны). Такой узко-бюрократический взгляд на лесное хозяйство уступил место новому. Апрельский закон 1861 года снял ограничения с лесопилен. Каждому предоставлено право распоряжаться со своим лесом по собственному усмотрению. Установлению такого широкого права способствовали прежде всего интересы самой казны, желавшей извлечь какую-либо пользу из своих огромных лесов, которые, начиная с 1859 года, подчинены были надзору правительственных учреждений. Едва ли тогда кто-либо предусмотрел те громадные последствия, которые вытекли из нового закона. На деле же оказалось, что точно кто-то взмахнул волшебным жезлом над землей Суоми и тем пробудил дремавшие лесные миллионы. Основа национального благосостояния была заложена.

Страна нуждалась в деньгах. Глубокие борозды в её экономическом состоянии проложены были годами голода. Лес послужил целебным источником для уврачевания ран. Вскоре после 1870 года французские миллиарды руками немцев разнесены были по земному шару, вызывая к новой деятельности и полагая основы многим новым предприятиям. Часть миллионов не миновала богатой лесами Финляндии. Из Норвегии явился предприимчивый человек (Аслак Хольмсен) и научил финляндцев новому способу сплавлять леса через речные пороги, по желобам. Удача норвежца вызвала многочисленные подражания. Из-за границы все чаще и больше прибывали покупщики леса, нуждавшиеся преимущественно в пильном товаре. Большой зал главной гостиницы (Societetshuset) Гельсингфорса превратился в семидесятых годах в своеобразную биржу, где решались большие и малые лесные предприятия. Здесь за столами, с ленящимися стаканами, группировались спекулянты на лес. Раскладывались карты и планы. По ним заключались предварительные контракты. Здесь закладывали, продавали, покупали лесные товары, считались деньги, подписывались чеки. Леса сплавлялись; лесопильни умножились. Предприимчивые торопились нажить состояния.

За пятилетие (1871 — 1876) заграничный отпуск лесных произведений достиг небывалых размеров в истории Финляндии. Хозяева лесопилен покупали лес на корню, платя за сруб его части столько, сколько ценилось прежде все имение. Землевладельцы продавали свой лес так выгодно, что получили возможность улучшить свое хозяйство. Усиленный спрос на лес занял многие тысячи рабочих рук, обогатил земледельцев и лесоторговцев, принес большую выгоду самой казне, которая ранее приплачивала за управление своими лесами, а теперь в один 1872 год получила прибыли в 262 тыс., а до конца 1875 года она уже имела с леса З^1/2 мил. марок.

Указанное обстоятельство имеет огромное значение в последующих культурных успехах края.

Блестящий лесопильный период, конечно, миновал. Высокие цены не могли остаться постоянными на продолжительное время; французские миллиарды сыграли свою роль; все понемногу вошло в более обычную колею. Спекулировавшие лесом должны были это предусмотреть; но жажда наживы отуманивала и последствием увлечений были неслыханные крахи. Горячка прошла, и лесное дело установилось на прочных и правильных основах, продолжая приносить стране существенные выгоды. Вывоз лесных товаров достигал значительных размеров, составляя приблизительно половина ценности всего вывоза из края. В числе стран, торгующих лесом, Финляндия заняла потом пятое место после Швеции, Канады, Австрии и Норвегии, чему много способствовали географические условия страны и обладание дешевыми естественными внутренними путями для сплава и перевозки бревен.

Ужасы пережитых голодовок показали необходимость улучшения путей сообщения. Этот урок пришелся особенно своевременно, так как приступ к проведению железнодорожных линий породил пессимизм в обществе. В некоторых отношениях первая железная дорога не оправдала возложенных на нее надежд. Ожидаемых процентов прибыли она не дала. Доходы в первые годы не покрывали даже расходов на её содержание. Но, помимо того, железнодорожная политика породила два противоположных направления. «Проходя по сердцу страны, Тавастгусская дорога приятно щекотала народнические фенноманские чувства». «Лучше оставить все железные дороги, — кричали противники фенноманов, — чем строить их на пользу разных мечтателей народников». Вообще Тавастгусская дорога возбудила в Финляндии опасение за бесплодно затраченный капитал. К счастью, это обстоятельство не охладило надежд правительства на будущее. Оно представило в 1863 году в сейм предложение об улучшении коммуникационных учреждений, причем железная дорога от станции Рихимяки до селения Лахтис (на южной оконечности системы Пэйяне) и продолжение главного пути от Тавастгуса до Таммерфорса представлены были, как необходимейшие очередные линии. Согласие сейма на сделанное предложение не имело значения, в виду отсутствия средств для постройки.

В мае 1864 года фабрикант В. фон Нотбек представил особую записку, в которой предложил продавать казенный лес, а деньги обратить на постройку железной дороги от Лахтиса до Выборга. План Нотбека повелено было передать в сенат.

Дело о новой линии до Петербурга передано было на рассмотрение сейма 1867 года. На этом предложении выставлено число 1 мая 1867 года. Ответ сейма последовал немедленно, и правительству поручено было сделать заем в 18 миллионов. беспримерный неурожай этого года неотложно побуждал доставить работу голодающему населению. Экономическое положение края в это время было весьма грустное, но земские чины справедливо видели в проектированной железной дороге средство к поднятию промышленности края, и поэтому, не смотря на финансовые затруднения, не колеблясь, приняли проект её постройки.

Земские чины высказались за узкую колею. Того же мнения держался сенат и особенно Снелльман, рекомендовавший строгую бережливость в расходовании истощенных казенных средств. За узкую колею стояла в Финляндии та часть общественного мнения, которая имела своим органом «Абоские Известия», где помещена была обширная (на 12 столбцах) статья о преимуществах для края узкой колеи.

По инициативе графа Адлерберга, Снелльман, сенаторы Трапп и фон-Борн, а также генерал Шернваль и некоторые железнодорожные инженеры были вызваны в конце октября 1867 года в Петербург, для обсуждения вопроса. Снелльман видимо продолжал и там держаться особого мнения и надеялся на поддержку со стороны Армфельта, который, однако, на этот раз не последовал за ним. «Соображения стратегического характера заставляли отдать предпочтение принятой в России пятифутовой (широкой) колее, каковые соображения генерал-губернатором были поставлены на первый план и одобрены Государем».

Тогда же, т. е, в октябре 1867 года, состоялся всеподданнейший доклад генерал-губернатора. Высочайшая резолюция повелевала дело «обсудить в особом совещании с министром финансов и генералом Мельниковым». Члены сего особого совещания министры: финансов и путей сообщения, генерал-губернатор, министр статс-секретарь Великого Княжества Финляндского и его товарищ согласовали свои мнения по следующим пунктам:

1) Великое Княжество обязывается выстроить дорогу пятифутовой ширины от станции Рихимяки до С.-Петербурга.

2) Государственное Казначейство дает субсидию в 2.500.000 металлических рублей, но ни в каком случае более.

3) Государственное казначейство получает участие в чистом доходе, в размере одной трети.

4) Если бы в начале выручка не покрывала расходов эксплуатации, то недостающее количество вознаграждается Великому Княжеству из первых чистых доходов, а затем уже как Великое Княжество, так и государственное казначейство будут получать условленный в 3-й статье дивиденд.

На это последовало Высочайшее утверждение: «Исполнить».

Было решено построить ширококолейную дорогу, но с легким верхним строением, и в возможно непродолжительном времени приступить к работе. В этом смысле и был издан Высочайший рескрипт (17/29 ноября 1867 г.), коим в то же время утверждался гарантированный земскими чинами 18 миллионный заем. Основанием для займа в рескрипте выставлялось желание придти на помощь пострадавшему от неурожая населению. Снелльман часто говорил впоследствии, что Император Александр в решении этого вопроса руководился своей обычной доброжелательностью к Финляндии. Говорят, что Государь сказал: «Если финляндская железная дорога будет узкоколейной, и русский подвижной состав не будет в состоянии передвигаться по ней непосредственно, то в России подымется такая буря против Финляндии, что не в Моих силах будет защитить финляндцев; поэтому для них лучше, если дорога будет построена по образцу русских».

Рихимяки — Петербургская линия была отодвинута от берега Финского залива вглубь края, с целью соединения её с системой озер Пэйяне и Сайма. Этим осуществлялась идея фенномана И. В. Снелльмана, желавшего, чтобы железные дороги соединяли внутренние водяные пути с морем, так как, по его мысли, с моря проникла как духовная, так и материальная культура; этим же путем должна проникать и впредь духовная сила. Этому взгляду противопоставлялся другой, указывавший на экономическое значение железных дорог, как капитала, долженствующего приносить известный доход.

За приморскую дорогу более других ратовал Л. ф.-Гартман. Он добивался в свое время соединения Або с Петербургом; он хотел такой дороги, «которая бы служила для лучшей защиты Петербурга от возможных нападений со стороны Швеции», и в то же время «приблизила бы Финляндию к империи и соединила с ней».

Благодаря другой предусмотрительности финляндцев, было постановлено, чтобы «предприятие это, во всяком случае, поставлено было в зависимость только от финляндского правительства и чтобы та часть новой дороги, которая имела быть сооружена на счет финляндской казны от границы империи до С.-Петербурга, находилась под финляндским управлением на таких же условиях, какие определены и для частных акционерных обществ или лиц, принявших на себя постройку и эксплуатацию железных дорог в империи.

Узнав о тех милостях, которые вновь щедрой рукой Монарха дарованы были Финляндии, местный сенат (в декабре 1867 г.) сделал следующее всеподданнейшее представление:

«К многочисленным доказательствам милости и попечения, полученным Финляндией) от своего Августейшего Великого Князя, Ваше Императорское Величество благоволили присоединить новое, пожаловав из российских сумм не менее десяти миллионов марок на пособие на сооружение железной дороги от станции Рихимяки до столицы империи — С.-Петербурга.

Это щедрое пособие открывает возможность осуществить предприятие, которое не только крайне необходимо в настоящее время для доставления средств к существованию претерпевающему нужду сельскому населению, но и должно иметь неизмеримое влияние на развитие его благосостояния посредством постоянного и быстрого сообщения с империей. Отрадная весть о постройке железной дороги без сомнения уже успела достигнуть самых отдаленных частей края, оживив дух народа и его упование на будущее.

Открытие Петербургско-Выборгской железной дороги 1 февраля 1870 г.

Под впечатлением таковых чувств сенат испрашивает милости выразить перед Вашим Императорским Величеством свое искреннее убеждение, что память о благодеянии, таким образом дарованном финскому народу неусыпным попечением Вашего Величества, будет хранима в благодарной груди и еще более скрепит узы непоколебимой верности и преданности, которые всегда соединяли сей народ с великодушным его Монархом».

Русское правительство не только выдало 2^1/2 миллиона рублей (10 миллионов марок), но несколько ранее (в октябре 1867 г.) повелело упразднить финские стрелковые батальоны, «в видах достижения требуемого обстоятельствами сбережения в росписи ординарных расходов края». Сумма в 2^1/2 миллиона рублей составляла разницу стоимости постройки между проектированной финляндцами узкоколейной дорогой и потребованной русским правительством ширококолейной.

В виду того, что личная инициатива в приведении в исполнение петербургского железнодорожного вопроса принадлежала графу Адлербергу, то его раздражали малейшие препятствия, мешавшие скорейшему начатию предприятия, которое он считал едва ли не личным делом. Так как наиболее сильную оппозицию составлял настойчивый Снелльман, то граф Адлерберг решил предложить Монарху отставить несговорчивого сенатора. По мысли Снелльмана, «большие вспомогательные работы должны были производиться лишь в местностях, наиболее пострадавших». Кроме того, Снелльман вообще не желал, чтобы крестьяне оставляли свои дома и скоплялись в большом количестве около строящейся линии. В противоположность времени Рокасовского, генерал-губернатор имел теперь первенствующее влияние на Монарха, и отодвинул на второй план старого министра статс-секретаря.. Граф Адлерберг был ровесником Государя и с детства их связывали узы дружбы. Государь еще потому больше дорожил мнением Адлерберга, чем мнением Армфельта, что первый жил в Финляндии, тогда как Армфельт, за время своего продолжительного пребывания в Петербурге, мог несколько отстать от финляндских дел. Снелльман, участь которого решалась в это время, пользовался в начале своей политической деятельности сильной поддержкой Армфельта, но теперь обстоятельства ясно указывали, что граф не пойдет против, сильного при дворе генерал-губернатора. Граф Адлерберг уговорил сенатора Траппа взять финансовую «портфель», а Снелльману дал понять, чтоб он просил об увольнении от службы.

В 1868 году, когда нужно было приобрести в Петербурге землю под станцию новой железной дороги, граф Адлерберг столь ретиво принял сторону финляндцев, что не остановился даже пред интересами военного ведомства, лаборатория которого стояла на нужной для финляндцев земле. Он возражал Баранцеву, грозил возможной задержкой работ по линии и т. п. Государь не взял, однако, на себя инициативы и повелел: «Для окончательного выбора места для станции снестись с кем следует» (18/30 июля 1868 года). Успех подействовал ободрительно и граф Адлерберг продолжал досаждать русским властям, содействуя финляндцам. Так, в мае 1869 года он дважды просил министра финансов преждевременно ассигновать 750.000 рублей. Оба раза министр отказал. Адлерберг доложил дело Государю, чтобы сложить с себя ответственность в предстоящем уменьшении числа рабочих на строившейся железной дороге.

Открытие движения по всей линии от Петербурга до Рихимяки состоялось 11 сентября 1870 года.

Дорога построена исключительно финляндскими инженерами. Железные части мостов и подвижной состав заказывались в Англии и Германии, но по проектам финляндских строителей. Беспорядок между рабочими произошел только раз, около Лахтиса, в сентябре 1868 года.

Благодаря низкой рабочей плате линия от Петербурга до Рихимяки (длиной в 372 километра) обошлась в 27.525.000 марок, хотя рассчитано было, что она будет стоить 30.000.000 марок. Тем не менее, экономия оказалась химерической, потому что впоследствии потребовалось множество весьма дорогих дополнительных работ. они привели к тому, что дороги от Гельсингфорса до Тавастгуса и до Петербурга, которые первоначально стоили 41.948.000 марок, впоследствии представили ценность не менее как в 67.045.000 марок, т. е. почти 60% сверх первоначального капитала.

Доход с дороги оказался вначале незначительным. В русской печати тогда же высказана была очень ценная мысль, целиком, к сожалению, до сих пор не осуществленная, что «единственное средство поднять доходность Петербургской железной дороги — продолжение её до Гангё и постройка моста через Неву, для связи с русскими дорогами».

За содействие графа Адлерберга по постройке железной дороги до Петербурга финляндцы выхлопотали ему право пользоваться экстренными поездами бесплатно, пока останется генерал-губернатором.

Когда устанавливали форму одежды для железнодорожных служащих, Государь повелел, чтоб она для чиновников и служащих при означенных дорогах была совершенно одинакова с формой, утвержденной в империи, но с той только разницей, чтобы вместо светло-зеленого цвета в Финляндии был установлен светло-синий. Когда затем вырабатывалось положение об условиях разрешения частным лицам и обществам концессий на сооружение железных дорог в Финляндии, то Государь, всегда смотревший на Финляндию как на нечто нераздельное с Россией, опять начертал: «Желаю знать прежде мнение министра финансов и путей сообщения» (30 января — 11 февраля 1874 г.). Иначе говоря, он имел в виду все согласовать с имперскими порядками. В этом отношении он проявил в своих резолюциях большую последовательность. Следующее по очереди ходатайство об учреждении особого железнодорожного управления, отделенного от главного управления путей сообщения, не было уважено. Резолюция Государя гласила: «Я не разделяю этого мнения и полагаю, что проще было бы усилить состав главного управления, если это признается необходимым, но не отделяя от него заведование железными дорогами» (5/17 марта 1875 г.).

Неуклонность в деле объединения сказалась и в другой области. В 1878 году Его Величеству подали проект «Об издании новых правил касательно пассажирских пароходов». Государь соизволил надписать: «Сообщить предварительно Г.-А. Посьету». (28 июня — 10 -июля 1878 года).

В 1882 году Финляндия уплатила свой долг России по железной дороге и сделалась полной владелицей всей линии вплоть до Петербурга. Часть линии, как известно, пролегает по территории Петербургской губернии. Строилась она на правах частных акционерных предприятий, но к частным железным дорогам империи ее не причислили, а называется она «Финляндской правительственной железной дорогой», ведает её делами финляндский сенат, и все служащие на ней состоят на «финляндской службе» и подчиняются финляндским законам и властям.

Финляндия пережила железнодорожную горячку, по она не была ни продолжительной, ни обширной. Она совпала, примерно, со временем лесных спекуляций, но не встретила для себя среди финляндцев благоприятной почвы. Скромная и спокойная жизнь финляндского общества не дала развиться дутым железнодорожным концессиям. Капиталов для подобных предприятий в стране также не нашлось, русские же и иностранные капиталисты не усмотрели для себя выгодной арены в пределах Финляндии. Мысль о соединении станции Рихимяки с прекрасной гаванью Гангё некоторое время занимала финляндских предпринимателей. Они искали себе компаньонов среди русских, но неудачно. Около года предприятием заведовал таинственный chevalier de Hoffman (осужденный впоследствии венским судом за крупные мошенничества). Ему удалось втянуть в дело петербургских банкиров Гисико и Арнольди. Дорога была правда достроена, но миллионы названных лиц безвозвратно утрачены. Все предприятие обошлось в 22 миллиона марок и на следующий же год перешло в казну за скромные 9 мил.

С вопросом о железных дорогах тесно связывался вопрос о телеграфе. Уже сейм 1863 года подымал этот вопрос. В поданной тогда петиции он просил об устройстве телеграфа на счет финской казны или средствами финской компании, или, наконец, о передаче местного телеграфа в заведование особого управления Финляндии. Главное управление путей сообщения империи дало по этому поводу обстоятельный ответ. Оно писало: «Единство и нераздельность (identité) телеграфов признаны необходимым основным началом для успеха телеграфного дела, не только в одном п том же государстве, но даже и в державах, разделенных политическими границами. Германские государства слили свои телеграфы в одно нераздельное целое, под именем германо-австрийского телеграфного союза, с которым, как с одной соседней державой, заключен Россией телеграфный договор и производится общий расчет за депеши. Принцип этого единства признан Россией и по внутреннему управлению телеграфами, которые поэтому подчиняются одному общему центральному управлению, и был бы нарушен поступлением финляндских телеграфов под особое управление. При отделении финляндских телеграфов от центрального управления необходимо было бы назначить переходный пункт между телеграфами империи и Финляндии и вести по обе стороны этого пункта особый счет расстояний (поясов), что могло бы повести к изменению тарифа депеш, а это в. свою очередь противоречило бы заключенным Россией с соседними иностранными державами телеграфным конвенциям. Считая телеграф органом правительственных распоряжений, раздробление его послужило бы во вред административным и политическим целям правительства».

Ответ главного управления путей сообщения оказался столь категорическим, что даже комитет финляндских дел (13 ноября 1864 г.) не решился поддержать перед Монархом ходатайства своих соотечественников.

Железнодорожный телеграф в великом княжестве устроен был на средства финляндской казны и состоял в её собственности и подчинялся действию исключительно финляндских законоположений.

В 1870 году состоялось утверждение российского устава о телеграфах частных железных дорог. Он был издан в видах достижения «единства в устройстве и содержании телеграфов в империи». На Финляндию его полностью не распространили, вследствие особых сношений с генерал-губернатором. Неудобство такого исключения скоро сказалось, и министерство внутренних дел (в апреле 1876 г.) вынуждено было просить о приведении в действие в Финляндии названного устава «в полном объеме», так как управление государственных телеграфов империи, в случае надобности, напр., подвесить проводы свои к столбам финляндских железных дорог, приходилось заключить с управлением этих дорог особые на то условия. Такой порядок нельзя было, конечно, признать ни нормальным, ни удобным.

В присоединенной к России Петром Великим Выборгской губернии и части нынешней С.-Михельской губернии русское правительство пожаловало в разное время разным лицам гейматы и имения. В этих пожалованных землях с течением времени возникли сложные отношения между прежними владельцами имений, крестьянами и теми лицами, коим земли эти жаловались. Постановлением 25 ноября 1826 года правительство старалось прекратить споры; новым законом все владельцы донационных имений признавались имеющими фрельзовое право на земли. Иначе говоря, постановление 1826 года дало владельцам донационных имений разом полное право собственности на земли и сделало крестьян означенных имений арендаторами этих владельцев, т. е. поставило крестьян в такое положение, в каком находились торпари в остальной Финляндии, с той только разницей, что донационный крестьянин мог быть удален без законного срока с земли, которую он наравне с своими предками считал собственной.

Эти донационные имения представляли большие пространства — около 950 манталов земли, на которых считалось приблизительно до 190 тыс. жителей. Положение населения от закона 1826 года не улучшилось.

Судя по показаниям, собранным на месте, кажется, в общем не было грубых злоупотреблений со стороны владельцев.

Но, тем не менее, положение крестьян в казенных имениях приходилось признать неудовлетворительным вследствие того, что права их на землю были менее обеспечены, нежели остального крестьянского населения в других частях края. Крестьяне, кроме того, унаследовали представление, что они терпели посягательства на свои права.

Во время объезда края генерал-губернатором графом Бергом, ему подано было в восточной части Выборгской губернии много прошений от донационных крестьян. Эти прошения побудили графа Берга (в сентябре 1857 г.) обратить внимание на то, что «между владетелями донационных имений Выборгской губернии и живущими на их землях крестьянами не заключаются контракты, которыми с точностью определялись бы следуемые с крестьян в пользу помещиков повинности». Такой порядок вел к столкновениям и ставил крестьян в полную зависимость от помещиков. В виду этого начальник края просил через министра статс-секретаря об учреждении комиссии. Но ее не учредили, так как она могла легко быть понята крестьянами в том смысле, что «имеется в виду подвергнуть состоявшиеся о донационных имениях в Выборгской губернии постановления пересмотру и отмене.

В деле приказано было разобраться Выборгскому губернатору. В то же время граф Армфельт просил этого губернатора дать ему конфиденциальным образом сведения о положении сих крестьян. Генерал-майор Индрениус, сообщая нужные сведения, с своей стороны, в заключение заявил, что во все время управления им Выборгской губернией не было никаких жалоб на донационных владельцев, а если таковые последуют, то он по возможности не преминет быть посредником между фрельзовыми владельцами и крестьянами. «Из сего донесения Индрениуса видно, — писал граф Армфельт, — что крестьяне донационных имений питают еще надежду на предоставление им права собственности на обитаемые ими гейматы, и что, следовательно, учреждение предположенной генерал-губернатором комиссии могло бы еще более утвердить их в этом мнении и совершенно противодействовать достижению цели учреждения сей комиссии».

Без движения этот вопрос пролежал не долго. Изыскание мер к устранению всех неблагоприятных условий было одной из задач возрождавшейся политической жизни края. Сейму 1863 года было передано предложение об устранении давнишнего зла. Правительство возбудило вопрос о займе, как единственном средстве обеспечить крестьян, живущих на донационных землях, и устранить наслоившиеся недоразумения. Было желательно, чтобы крестьяне могли выкупить для себя в собственность те угодья, на которых они жили. Предложение было озаглавлено «о заключении правительственного займа, с целью подготовки для живущих в донационных имениях Выборгской губернии крестьян средства к выкупу обитаемых ими угодий». В предложении проектировалось, чтобы правительство, «при недостатке других средств», выпустило, под ручательством земских чинов, заем для выкупа находящихся в Выборгской губернии гейматов, которые возделываются разлитыми крестьянами. Имелось в виду устроить так, что владельцы донационных имений обязаны будут получить выкуп за свои земли, и этот выкуп надлежало установить по определению оценщиков там, где он не мог быть установлен по добровольному соглашению.

Бюджетная комиссия сейма нашла положение крестьян удрученным и бесправным, чему немало содействовало постановление 1826 года. Задачей своей сеймовая комиссия ставила не столько распутывание прежних правонарушений, сколько изыскание средства для культурного подъема донационных крестьян.

Земские же чины обратили более внимания на правовые отношения и желали предварительно разобраться в древних грамотах и документах, а потому просили, между прочим, разрешения ознакомиться с содержанием отзыва комитета 1825 года и с содержанием тех дел, на основании которых был дан его отзыв. В 1825 году был учрежден комитет для составления проекта об устройстве положения донационных имений. Заключение сего комитета Император Александр I повелел оставить секретным и потому его не выдали сейму 1863 года. Высочайший отказ последовал 15 февраля 1864 года. Вследствие сего земские чины просили о Высочайшем соизволении на учреждение комиссии, которая бы на месте собрала сведения об основаниях, на которых зиждутся права как донатариев, так и донационных крестьян, и чтобы этот вопрос потом был передан для окончательного решения на предстоящий сейм.

Постановление сейма не удостоилось, однако, утверждения правительства, о чем хлопотал также генерал-губернатор Рокасовский, и в соответствии с этим не было издано по сему предмету никакого постановления; вместо сего собравшимся в 1867 году земским чинам было передано новое предложение, в котором, в заключении, говорилось, что правительство признало «единственным законным путем», для разрешения донационного вопроса, предоставление владельцам донационных имений и крестьянам возможности заключать такие соглашения, которые постепенно могли бы привести к успешному выкупу гейматов.

Разрешить вопрос по прежним правовым основаниям было уже немыслимо; пришлось поэтому направить дело законодательным путем, с целью изменения положения донационных крестьян. Единственный способ, который оставался возможным, был тот, чтобы крестьяне, уплатой наличной суммы, освободили себя от повинностей помещикам, и единственная помощь, которую могли указать земские чины, сводилась к тому, чтобы казна явилась посредником и дала донационным крестьянам необходимые для выкупа средства. Земские чины спешили своим решением и вмешательством, понимая, что в будущем они легко могли лишиться повода содействовать разрешению донационного вопроса.

Продолжение существовавшего положения означало бы, — по мнению земских чинов, — что внутри границ Финляндии находятся клочки чужой земли. Свыше ста /тысяч финских сограждан, обрабатывавших девятьсот пятьдесят манталов финской земли, оставались бы лишенными самых важных из преимуществ, кои гражданские законы края предоставляют другим. Какую охоту к работе можно было ожидать у донационного крестьянина, когда он знал, что, если бы ему удалось повысить свои доходы, помещик, или его управляющий, могли тотчас, путем повышения шпатового оброка, завладеть этой прибылью. Земские чины приняли (в 1867 г.) поэтому проект о заключении статным ведомством займа, предназначавшегося для приобретения в казну донационных имений Выборгской и С.-Михельской губерний, по добровольному соглашению с владельцами их, и с тем, чтобы имения эти, по размежевании, продавались местным крестьянам. Казна израсходовала впоследствии на это дело приблизительно 17.000.000 марок, из которых большая часть постепенно погашалась крестьянами, Население в 80.000 человек таким образом приобрело полное право собственности на землю, с обеспечением экономического и нравственного преуспеяния. Это было своего рода освобождение крестьян. Они не были крепостными, но оставались всетаки несвободными, так как во многом зависели от произвола помещика.

Это одна сторона большего дотационного вопроса, сторона преимущественно экономическая. Но имелась и другая, которая играла еще большую роль в решениях сейма и местной администрации, это — сторона политическая.

Пограничное население было всегда предметом двух противоположных влияний и трудно было предвидеть, в какую сторону направятся его симпатии и стремления. Выкупами дотационных земель имелось поэтому в виду облегчить слитие карел с финнами. Для этого, конечно, нужно было избавить карел от всяких влияний и воздействий «с востока», нужно было оборвать оставшиеся с русских времен отношения, которые более всего сказывались, разумеется, в дотационных имениях.

Писатель А. Чумиков не без основания выразил сожаление, что «русское правительство, разрешив Финляндии сделать заем, косвенным образом само способствовало к вытеснению русских начал из той Карелии, которая искони входила в состав Великого Новгорода, и языческие обитатели которой еще при Ярославе (1227 г.) приняли православие, и где до настоящего времени считается не один десяток православных храмов со многими тысячами прихожан». В русской печати делались также указания на то, что финляндское правительство, для наделения своих мелких землевладельцев, даже выпросило у графа Валуева безвозмездно 10.000 десятин в Суоярви Салминской дачи министерства государственных имуществ, близ Ладоги.

Между населением восточной Финляндии, западной части Олонецкой губернии и северной Петербургской губернии нет резкого различия, хотя в последних распространены и русский язык, и православная вера. Населяющие эти части карелы финского происхождения. Часть их лютеране, общины которых получали пасторов из Финляндии. На содержание проповедника и учителей в лютеранских приходах Олонецкой губернии средства отпускались также финляндской казной. «Русское духовенство не старалось обратить этих карел в православие». «Такие удивительные отношения существуют и существовали уже в продолжение трех-четвертей столетия на расстоянии всего какого-нибудь десятка верст от Петербурга». Но даже и подобным положением финляндская администрация не удовлетворилась; она пожелала создать такие условия, чтобы карелы неизбежно вошли в лоно финского народа и освободились от влияний «с востока». — Донационные же имения, расположенные в приходах Кивинебб, Мола, Валкиярви, Раутус, Саколла и Пюхеярви и принадлежавшие прежде именитым родам Апраксиных, Долгоруких, Трубецких, Воронцовых, Чернышевых, Шуваловых. Салтыковых и др., представляли не малую угрозу возможности обрусения их крестьян, так как последние нередко искали работы в Петербурге, подолгу служили там у своих господ, вступали в брак и пр. Эти крестьяне говорили о столице русского государства и об исторических условиях, совершенно чуждых остальной Финляндии. Все это обеспокоивало истинных патриотов.

Если владелец имения был русский дворянин с большим состоянием — это чаще всего так и бывало — он обыкновенно не посвящал особенно большой заботы своему поместью в Карелии и довольствовался получением, без дальних хлопот, доходов, которые ежегодно представлял ему управляющий. Лично пребывал он в деревенской «резиденции» (hovi) лишь несколько недель летом, для перемены воздуха и охоты. Местом его постоянного жительства был, конечно, Петербург — средоточие того общества, к которому он принадлежал. Большие донационные имения бывали обыкновенно достаточны, чтобы давать независимость своим владельцам. Имение Пеллиле представляло стоимость в 1^1/2 миллиона марок; оно занимало почти весь приход Мола; в имении считалось от 4.700 до 4.800 человек. Имение барона Фредерикса занимало почти целиком приходы Валкиярви и Пюхеярви и имело население в 7.800 чел.; его оценивали в 2.861.385 марок. Одним из малых донационных имений являлось Кюреле, но и оно имело 1.123 жителя и ценилось в 180.000 марок, а Лейиикюле — от 6.000 до 7.000 жителей и стоило около 169.700 марок.

По исследованию финляндца, строгими господами вообще владельцы донационных имений не были, и если они взимали иногда ежовыми рукавицами недоимки земельного оброка, то происходило это, вероятно, чаще всего по неведению положения вещей. Когда же они лично вмешивались в управление своими имениями, то делали это, видимо, с благим намерением, хотя и не всегда с хорошим успехом.

Истинной властью в донационных имениях являлся, конечно, управляющий, происходивший чаще всего из русских или остзейских немцев. Он заменял владельца, со всеми его правами, но с меньшей ответственностью. О надлежащем контроле над его управлением не возникало обыкновенно вопроса. Крестьяне, — по свидетельству того же финляндского исследователя, — не предъявляли больших притязаний и, за отсутствием между ними и помещиками правомерных отношений, приспособлялись к условиям насколько могли путем практики и старинных обычаев.

«Владельцы донационных имений неоднократно пробовали дружелюбно побудить крестьян подписывать договоры об аренде, которые давали бы им право на 50 лет вперед беспрепятственно обрабатывать свои земли с условием, чтобы они вносили раз на всегда правильно установленный ежегодный платеж, каковое условие, по имеющимся сведениям, в большинстве случаев применялось весьма умеренно. Вместе с тем крестьянам предоставлялась в будущем обеспеченность в том, в чем уже ранее можно было явно предвидеть надобность, и требовали только, чтобы они отказались добровольно от прав, которых они были уже лишены по распоряжению правительства». Подобные дела не обходились без участия пастора, который, видя с одной стороны стесненные обстоятельства крестьянина, а с другой — возможность обеспечения ему известного сносного существования, советовал подписать договор. Но и доброе слово духовного лица не помогало. Крестьяне опасались, что подписью отказываются от своей свободы и сделаются крепостными.

Когда финляндская казна выразила желание приобретать дотационные имения, то владельцы их легко соглашались на продажу и казна скоро сделалась их собственником. Русскими сановниками руководили одни только экономические соображения. Никто из них не проявил ни государственных воззрений, ни патриотизма, которые столь обильно сказались в финляндских деятелях, задумавших и приведших в исполнение обширный план очищения Финляндии от влиятельного, как они полагали, русского элемента. Предстояло затем продать и передать земли крестьянам, которых обязывали в течение известного продолжительного срока выплатить стоимость приобретаемой части имения. Как только крестьянин начинал делать свои взносы, ему выдавалась шкатовая грамота (perintökirje), делавшая его собственником земли. Задержки во всех этих операциях происходили от малого числа землемеров, которым надлежало произвести межевание, и от недостатка наличных денег у крестьян, привыкших платить свои повинности барщиной и натурой. Переходное время к новому порядку, продолжавшееся для разных хозяйств от четырех до десяти лет, легло большой тяжестью на крестьян дотационных земель.

На сейме 1863 года пробст Хейкель подал мемориал, в котором было сказано: «После того как сеймовый устав от 17 октября 1723 года отменен и заменен формой правления 1772 года, но за неимением другого сеймового устава, в главных своих определениях всетаки применялся как на риксдаге 1772 года, так и на сеймах последующих годов, когда Финляндия еще принадлежала Швеции, а также на сейме в Борго 1809 года; и так как для Финляндии очень важно иметь определенный основной закон, в котором был бы начертан способ составления представительного собрания на сеймах и порядок делопроизводства, я предлагаю сейму подать петицию о том, чтоб можно было выработать полный сеймовый устав и представить его, как Высочайшее предложение, в следующий сейм».

К мысли пробста сейм отнесся одобрительно и делу дали дальнейший ход.

Комитет финляндских дел, рассматривая труды выборной январской комиссии, отметил в своем журнале (в июле 1863 года): «Принимая в соображение, что указания и предписания о порядке собрания государственных сеймов, подготовке дел и их разрешения на сейме, находящиеся в сеймовом уставе 20 января 1617 года и в определении (шведских) государственных чинов от 26 января 1779 года, оказываются отчасти крайне недостаточными, отчасти же неудобоприменимыми к нынешним обстоятельствам, комитет считает долгом повергнуть на Высочайшее благоусмотрение Его Императорского Величества, не следует ли изготовить сообразный с целью проект сеймового устава для Великого Княжества и предложить означенный проект на утверждение чинам первого сейма».

Комиссии об основных законах (ген. Норденстама) поручено было, на указанных основаниях, составить полный проект сеймового устава.

В основу проекта были положены следующие начала: Финляндия получила форму сословного представительства. В её сейм посылались депутаты от дворян, духовенства, горожан и крестьян. Они не служили, конечно, выражением народных нужд и социальных отношений края, хотя следует отметить, что высшим классам нельзя сделать упрека в исключительном преследовании узких классовых интересов. Многие классы населения остались без всякого представительства. Из 2^1/3 миллионов жителей политическими правами стали пользоваться едва 700.000, а остальные 70% оставались бесправными. Эти недостатки были известны составителям нового закона, но они признавали тогда более полезным примириться с ними, чем пойти против Высочайшего предложения и рискнуть вовсе остаться без сеймового устава, которому предстояло иметь большое значение в развитии политической жизни Финляндии.

Сословия составляли на сейме отдельные палаты, курии и в решении вопросов пользовались одинаковой компетенцией и равной властью. Правом участия на сейме от дворянства пользовались старшие в каждом дворянском роде. Они занимали места без выборов. Из духовенства, без выборов, на сейм попадали только архиепископ и епископы; остальные духовные лица подлежали избранию. В состав духовного сословия входили представители от Гельсингфорсского университета и педагогического персонала.

Депутаты от горожан (буржуа) определялись прямыми выборами из числа правильно вносивших подати, а от крестьян — двухстепенными выборами, через «электоров» — из числа владевших недвижимым имением или арендовавших казенные земли.

Личность депутата считалась неприкосновенной. Сеймовое делопроизводство сосредоточивалось в комиссиях, коих было пять: законов, хозяйственная, статная, чрезвычайных податей и банковая.

«Но мы напрасно стали бы искать в сеймовом уставе 1869 года правил, определяющих отношения народного представительства к Монарху и, в частности, устанавливающих меру участия земских чинов в законодательстве и финансовом контроле; правда, в уставе встречаются местами разрозненные указания, которые могли быть использованы при разрешении некоторых возникавших в сем отношении вопросов; прямого же ответа на большинство таких вопросов, и притом на важнейшие с принципиальной точки зрения сеймовый устав не давал. Определенно можно только сказать, что вопросы хозяйственные и экономические, бюджет и таможня, закон о печати, языках, санитарной части, учебных заведений предоставлялись единоличному решению Монарха».

В Высочайшем предложении о новом порядке созвания сеймов говорилось:

«Так как существующие в Финляндии, изданные в давнее время, постановления и предписания, касательно съездов и собраний сословий, во многих отношениях лишены необходимой полноты, ясности и определенности, а равно не соответствуют настоящему положению, Его Величество повелел разработать новый сеймовый устав для Великого Княжества Финляндского и предложить его на обсуждение сословий. Главные пункты этого устава следующие:

1) Финские сословия имеют собираться, по призыву Императора и Великого Князя, каждые четыре года к урочному сейму.

2) Сословия не связаны другими предписаниями, кроме основных законов страны.

3) Правом выбора пользуются: граждане, судохозяева, заводчики, ремесленники, обладающие различными привилегиями, и домохозяева, а равно и городские бургомистры и советники.

4) Не пользуются правом выбора: женщины как замужние, так и незамужние.

5) При каждом урочном сейме финансовое управление страны, обязано, или еще до начала заседаний, или в продолжение первых двух недель после открытия сейма, представить отчет о финансовом положении страны для рассмотрения и обсуждения членами сейма.

6) Прения сословий происходят публично, кроме некоторых случаев, когда сословия пожелают иных прений.

7) Предложения Императора и Великого Князя должны всегда стоять на первом месте в прениях сословий.

8) Коренные законы государства могут составляться, изменяться, поясняться или отменяться только по предложению Императора и Великого Князя и с согласия всех сословий».

Предложенное проектом сеймового устава представительство по сословиям в глазах некоторых, и не без основания, являлось несвоевременным и отсталым. Против него поднялись голоса, которые справедливо указывали, что четырехсословное представительство может привести, между прочим, к тому, что многие из финских граждан и многие уважительные их интересы будут исключены из представительства. Сеймовые дела будут производиться медленно и ненадежно, а также часто приводить к неопределенным и неудовлетворительным результатам. Главным же образом оно не соответствует требованиям современного государственного права (statsrätt) в том отношении, что выборы в народное представительство должны быть общие, одинаковые для граждан всех слоев общества. История показывает, что в различных сословиях часто возникали споры между собой, которые препятствовали нормальному развитию государства (statens) и дробили нацию на враждебные партии. Это происходит везде, где существует сословное представительство. На этом основании во всех конституционных государствах Европы сословное представительство уже отступило перед представительством, основанном на общих выборах, и Финляндия в то время составляла единственную страну, где этот политический институт еще существовал.

Распределение на четыре сословия сопряжено с некоторыми неудобствами. Возможны случаи, когда известные вопросы не во всех сословиях могут быть обсуждаемы с полным знанием дела. Недостаток этот, однако, как поясняли сами финляндцы устранялся предварительной подготовкой дел в общих комиссиях. Когда между сословиями возникало разногласие, этими же комиссиями для согласования решений сословий, проектировалось новое решение дела, поступавшее вновь на рассмотрение сословий. С другой стороны, распределение на сословия имело ту выгоду, что прения в сословиях весьма редко превращаются в турниры красноречия, которые в больших представительных собраниях 20 часто наносят ущерб существу дела. На финляндских сеймах прения имели по преимуществу характер делового обмена мыслей, без широковещательных красивых фраз.

Но старо-шведскому праву значительная часть бюджета не подлежала утверждению народного представительства. Это воззрение отразилось и в уставе 1869 года. Институт ответственности правительства перед народным представительством также не был известен сеймовому уставу.

Когда речь коснулась вопроса о составе духовенства, ректор Рейн в дворянском сословии рекомендовал включить в предложение новый пункт, мотивируя свое заявление следующим соображением: «Периодическая печать в Империи часто не без основания осуждала то обстоятельство, что финские уроженцы православного вероисповедания у нас не пользуются теми же гражданскими правами, какими пользуются жители лютеране... Только настоящее Высочайшее предложение проектирует для них это право, и надо надеяться, что к следующему сейму исповедующие православную веру будут пользоваться правом выборов в сословия горожан и крестьян. Однако, одного законоположения здесь нет. Лютеранская церковь, к которой принадлежит большинство жителей страны, имеет своих представителей на сейме; но так как в стране находится более 40.000 православных, то их право на представительство в сейме следует признать справедливым, поскольку оно зависит от законоположений Финляндии. Поэтому я предлагаю, чтоб и эта церковь имела право выбирать своего представителя в духовном сословии. А так как надо предполагать, что среди православного духовенства нет никого, кто был бы знаком с финским законоположением, то необходимо за ним признать право на передачу своих полномочий избранным лицам, хорошо знакомым с финскими законами. Такое предложение считаю, по совести, и справедливым». Во время прений по сему предмету высказано было мнение, что инициатива по вопросу, требующему столь существенного изменения в действующих основных законах Финляндии, всецело должна принадлежать Государю, а потому предложение Рейна решено было оставить без последствий.

Никаких существенных замечаний по проекту сеймового устава не было высказано ни генерал-губернатором, ни сенаторами. Особенно печально молчание представителя русских интересов. Нельзя не признать, что система представительства и вообще все порядки сеймового устава были хороши для развития края в материальном и духовном отношении. Конечно, народное представительство оживило деятельность края. Но устав имел и оборотную сторону: он вел Финляндию к обособлению от России, делал ее чуждой и нерасположенной к ней.

Земские чины (1867 года), придерживаясь древнего обычая, выразили свое одобрение нового закона тем, что представители сословий — ландмаршал и тальманы — подписали его особо.

Но помимо сего в сеймовом уставе, ранее подписи Монарха, оказалась своеобразная вставка со ссылками на форму правления 1772 года и акт соединения и безопасности 1789 года. Известно при этом, что из сейма 1867 года устав вышел без сей утвердительной приписки. В делах архива статс-секретариата сохраняется шведский текст сеймового устава. Он весь написан одной рукой, а утвердительная переписка — другой. То же самое приходится сказать о переводе устава на русский язык: весь перевод написан одним почерком, а приписка — другим. Эта справка устанавливает только, что приписка чинами сейма и сената вовсе не устанавливалась и не обсуждалась, а явилась в статс-секретариате и притом в последний момент, непосредственно перед поднесением устава к подписи Государя. На подлинном экземпляре устава приписка написана рукой переписчика, а не Его Величества.

Далее, в архиве статс-секретариата сохраняется копия с шведской бумаги, никем не подписанной и без всякой даты. В конце сего документа значится: «Против предложенного сенатом введения я ничего не имею возразить, но недостает проекта самого утверждения и мне кажется, что сенат мог также дать к этому повод. Поэтому я позволю себе следующее изложение в надежде, что кто-нибудь другой сделает это лучше: «Сохраняя за Собой принадлежащее Нам право в том виде, как оно установлено в форме правления от 21 августа 1772 года и в акте соединения и охранения от 21 февраля и 3 апреля 1789 года и неизменно точными словами в вышеизложенном сеймовом уставе, Мы Высочайше одобряем и утверждаем сей устав, как неизменный основной закон. Для вящшего же удостоверения подписали Мы сие собственноручно, в...». Эта приписка почти дословно оказалась вставленной в сеймовой устав впереди подписи Государя.

Впоследствии в частном архиве одного финляндского деятеля нам довелось найти такой же документ, но на русском языке, в начале которого значится: «промемория Брунёра».

Таким образом, вполне определенно устанавливается, что идея утвердительной приписки принадлежит сенатору Брунёру, который входил в состав комитета финляндских дел при статс-секретариате. Он, следовательно, внушил эту мысль графу Армфельту, который, без согласия сейма и сената, внес приписку в сеймовой устав. Таким путем явилась в финляндском законодательстве первая прямая и определенная ссылка на форму правления 1772 года и акт соединения и безопасности 1789 года. — Вследствие бесконтрольного хозяйничания статс-секретариата в важнейших делах края получилось два акта за Высочайшей подписью, из которых один от 1864 года устанавливает, что в Финляндии действует только акт соединения и безопасности 1789 года, а другой сеймовой устав 1869 года признает рядом с ним и форму правления 1772 года.

В той же «промемории» сенатора Брунёра читаем: «Ныне уже невозможно оставить проекта сеймового устава без того, чтобы не пострадало уважение и доверие к Императору и Его слову, чего более всего необходимо избегать. Император Сам в своей речи указал, что основные законы требуют улучшения и пояснения. С этой целью Им предложен сеймовой устав, который принят земскими чинами без существенных изменений... Если бы все осталось без последствий, то дело приняло бы вид кукольной комедии, недостойной верховной власти, и чего вначале вовсе не предполагалось. Конечно, порицание и негодование прежде всего пало бы на советников Государя, но и на Него Самого ляжет тень, которую впоследствии нелегко будет устранить». Этими строками, очевидно, имелось в виду воздействовать на самого графа Армфельта, который, быть может, заколебался перед докладом, помня, что Государь отказался утвердить новое уложение или форму правления, с которой неразрывно связано происхождение и содержание сеймового устава. Брунёр служил в комитете финляндских дел, являлся близким и постоянным советником Армфельта по юридическим тонкостям, и потому близко, конечно, знал воззрения и настроения министра статс-секретаря, и если явилась особая «промемория» Брунёра, то для каждого ясно, что в ней представлялась настоятельная необходимость, вследствие затруднений, возникших при проведении сеймового устава через петербургский государственный фарватер. Графа Армфельта гельсингфорсские политики склонили на свою сторону.

Говорили, что Монарх колебался утвердить, устав. Уже в январе 1868 года сенат высказал свое мнение. Более года страна томилась неизвестностью и беспокойством за судьбу сеймового устава и графу Адлербергу удалось наконец рассеять последнее колебание Государя.

Расположить же в свою пользу графа Адлерберга видимо не представилось особых затруднений для финляндцев. — Был назначен день его приезда в Петербург. — Вечером на станцию финляндской железной дороги явились Армфельт, Шернваль и члены комитета финляндских дел; все были в белых галстуках и при орденах. Станцию иллюминовали. После такой торжественной встречи, графа Адлерберга, приехавшего со своей супругой, проводили в дом Петропавловской церкви (на Большой Конюшенной), где для него была нанята целая меблированная квартира, освещенная как днем. Во время приезда графа Адлерберга в Петербург состоялось заседание комитета финляндских дел, на котором присутствовал генерал-губернатор и его помощник Индрениус. Заседание носило исключительно формальный характер. Сенат, которому ранее повелено было высказать свое мнение о проекте сеймового устава, нашел его вполне приемлемым и, «во внимание к новым и изменившимся обстоятельствам», настоятельно необходимым, почему ходатайствовал, не благоугодно ли будет Его Императорскому Величеству утвердить его «Собственноручной подписью». Комитет с своей стороны просил Монарха «соизволить на изложенное представление сената».

Высочайший манифест состоялся 3 (15) апреля 1869 года; он заключал в себе весь сеймовой устав. 4 — 16 Апреля появилось уже сообщение в официальных листках о том, что новый основной закон накануне подписан монархом. «Справедливость требует признать, — пишет Эдв. Берг, — что граф Адлерберг, по-видимому, лояльно содействовал устранению нерешительности монарха в этом отношении». По мере того, как новость разлеталась по городам Финляндии, устраивались иллюминации, празднества и разные верноподданнические доказательства радости.

Гельсингфорс, по призыву редакции «Helsingfors Dagblad», был иллюминован. Газета предлагала «выразить радость, ощущаемую каждым от сего многообещающего в будущем события». Студенты исполнили песни перед университетом и рыцарским домом. Жители города Куопио прислали телеграмму с изъявлением восторженных чувств. Музыка играла «Боже Царя храни». От Выборгского магистрата и старшин г. Кексгольма также получились приветствия.

В 1872 году земские чины поднесли Государю адрес за утверждение сеймового устава 1869 года.

Впоследствии (в 1894 г.) когда признательная Финляндия ставила памятник Александру II, 3. Топелиус написал: «Если бы от правления Императора Александра II Финляндией не осталось другого следа, кроме сеймового устава от 15 апреля (н. ст.) 1869 года, то достаточно было б увековечить его имя». Оглядываясь на прошлое, по случаю двадцатипятилетия царствования Александра II, проф. 3. Топелиус вернулся к утверждению сеймового устава и заявил: «Летописи таким образом отмечают оригинальный факт: Всероссийский Самодержец возвратил Финляндии два важных конституционных основных закона, которые «первый гражданин среди свободного народа», король Густав III, находил необходимым отнять у этого своего народа.

Финляндцы имели серьезный повод ликовать. Попытка составить для края основные законы или конституцию, в виде уложения работы комиссии Норденстама, не удалась и осуществление желаний по установлению государственной обособленности Финляндии пришлось отложить. Сеймовым уставом они отчасти восполнили этот пробел в своей государственности и значительно подвинулись вперед к заветной цели. Совместная работа комитета и сената не прошла без пользы, так как утвержденный теперь сеймовой устав содержал в себе различные постановления государственного права, которые первоначально предназначены были для новой формы правления, скромно названной уложением. Проект сеймового устава, по просьбе финляндцев, выработан бывшим профессором гельсингфорсского университета, переехавшим затем в Швецию — И. И. Нордстремом, который и переслал его на свою родину еще до созыва сейма 1863 года. «Этот проект составляет прекраснейший подарок Нордстрема своему бывшему отечеству», — читаем у Е. Vesta.

Ловкий политический шаг гельсингфорсских дельцов был своевременно раскрыт графу Армфельту в отдельной записке, в которой говорилось: «так как вопрос о пересмотре главных основных законов по Высочайшему повелению на некоторое время отложен, то считаю долгом заявить сомнение, не будет ли противоречить сему повелению принятие §§ 2, 5, 67 и 71 в представленном ныне сеймовом уставе». Но граф Армфельт склонялся к -утверждению устава и сочувствовал маневру своих соотечественников и потому записка осталась без последствий. При беспечности и крайней ограниченности генерал-губернатора, графа Адлерберга, некому было напомнить Монарху о недавнем прошлом и обнаружить сокрытое...

Сеймовой устав, по основному своему назначению, должен был установить лишь правила о созыве и выборе земских танов, о внутреннем распорядке и делопроизводстве на сейме и т. п. и, тем не менее, в нем нашли себе место положения конституционного характера (см. напр. §§ 1, 2, 3, 4, 6, 71, 72, 81 и 83). Прежние сеймы продолжались три месяца, теперь они имели право заседать месяцем дольше; шведские короли созывали их в разных городах, впредь Император России обязывался собирать их только в «столице» края; прежде верховная власть назначала сеймы по своему усмотрению, теперь она должна была созывать их по крайней мере через пять лет.

Почти двести лет просуществовали шведские порядки. Финляндцам удалось, наконец, отделаться от их неопределенности. Радость их была поэтому естественной. В этих законных приобретениях они усматривали «твердый опорный пункт своих дальнейших стремлений», как откровенно призналась газета «Helsingfors Dagblad» (1869, № 88). И она не ошиблась. Сеймы вышли за пределы земских собраний (ландтагов) и сыграли весьма значительную политическую роль в государственно-правовом отделении Финляндии от России. Финляндцы, продолжая перечень преимуществ, приобретенных ими благодаря утверждению сеймового устава, писали: важнейшей из реформ, введенных сеймовым уставом 1869 года, является периодичность сейма. Система представительства была существенно улучшена. Принципиальное же значение имело определение устава, что земские чины Финляндии являются представителями финского народа. Из реформ, которые введены были уставом рыцарского дома, изданным одновременно с сеймовым уставом, следует упомянуть отмену существовавшего исстари деления дворянского сословия на три класса, из которых каждый пользовался одним голосом.

Финляндия радовалась; Россия молчала. — В России, начиная с правительства, на страже интересов которого в Финляндии стоял крайне недальновидный граф Адлерберг, и кончая редакциями лучших органов печати, никто не заметил крупнейшего нововведения на окраине. Финляндские же деятели, ловко проведя устав, насторожились. В статс-секретариате опасались с одной стороны, что гельсингфорсский либеральный орган, руководимый Лагерборгом, проболтается о задушевных желаниях своих соотечественных политиков и скомпрометирует их, а с другой — ожидали выступлений русской печати, особенно «Московских Ведомостей» и «Голоса», и наконец, интересовались узнать, как посмотрит на новый серьезный закон русское общество. Финляндские члены комитета на заседании (11 апреля) подвергли все подобные вопросы предварительному рассмотрению и решили заготовить для русских газет две статьи, кои, по заявлению Армфельта, выразили желание напечатать у себя «Биржевые» и «Петербургские» Ведомости. Армфельт опасался толков и неудовольствия русской публики, как было в 1863 году, во время польской смуты. Заготовленные успокоительные статьи должны были смягчить неприятное впечатление. Напрасная тревога! В России утверждение важного финляндского акта прошло совершенно незамеченным. В России национальное самосознание не пробуждалось и общественное мнение по делам Финляндии ни в чем сильно не сказывалось. Равнодушно Россия встретила в 1809 г. присоединение Финляндии, равнодушно она продолжала относиться к тому, что там делалось.

Финляндские деятели с большим упорством, в течении долгих лет и на нескольких сеймах кряду, добивались преобразования сената, учреждения высшего или верховного суда, а также назначения одного верховного контролера на внесеймовые периоды. Главная идея, проникавшая все эти проекты, — возможная независимость властей и учреждений Финляндии от русского правительства. Судей верховного суда имели в виду сделать, конечно, несменяемыми, из сената создать более сильную правительственную организацию, а всю администрацию подчинить надзору земских чинов. Но так как мотивы оказывались слабыми и искусственными, то проекты успеха не имели.

Ходатайства по перечисленным вопросам начались на сейме 1863 года. В палате дворян двумя членами, бароном Карпеланом и Тёрнгреном представлены были петиции о преобразовании управления края; они исходили из положения, что сенат в настоящем его составе не соответствует требованиям времени; прогресс края по всем направлениям требует больших сил. Для устранения недостатков они полагали полезным учредить: 1) государственный совет, с подразделением на потребное число департаментов; 2) высшее судилище, и 3) разные коллегии для рассмотрения во второй инстанции жалоб на решения губернаторов и других мест по делам административным. Подавшие петицию требовали еще, чтобы все финляндские советники Его Величества были ответственны, государственное управление было контролируемо через депутатов сейма, и чтобы чинам сейма было предоставлено право выбирать сановника для надзора, от их имени, за исполнением законов. «У нас нет, — говорил на сейме депутат Тёрнгрен, — обычного во многих конституционных странах, должностного лица, которое от имени сейма следит за соблюдением закона». Желательно, поэтому, чтобы сейм назначал такое лицо, которое бы, когда оно найдет необходимым, непосредственно докладывало Государю о случившихся нарушениях законов.

Так как ходатайство земских чинов никаких последствий не имело, то на следующем сейме 1867 года Шателович выступил с однородным петиционным мемориалом, который также касался преобразования правительственного учреждения. Шателович усматривал, что все условия политические и экономические, в которых находится Финляндия, заставляют видеть в вопросе о реформе высшего учреждения «вопрос о жизни и смерти страны». Он доказывал, «что устарелые судебные учреждения не соответствуют потребностям настоящего времени», что «высшие учреждения глубоко захватывают экономическую жизнь страны как медленным решением дел, так и недостатком общественного контроля». Далее он обвинял бюрократическую систему, господствующую в управлении, в том, что она препятствует всякой реформе. Он указывал на необходимость облегчить промышленные и торговые сношения Финляндии с Россией и заграницей. Он предлагал обратить департамент юстиции сената в высшее судебное место и таким образом экономический департамент составил бы высшее правительственное учреждение, состоящее из председателя и нескольких членов, которые и стали бы исполнять обязанности министров с портфелями.

Заседание, в котором обсуждалось это предложение, возбудило общее внимание. После прений предложение это было отвергнуто. Более замечательными оппонентами Шателовичу выступили фон-Кнорринг и Биеркстен: первый особенно ожесточенно напал на ту часть предложения, в которой указывалась необходимость подчинить министров нравственной ответственности перед обществом; он находил, что «министр, который будет гоняться за общественным одобрением, не будет самостоятельным»; он доказывал необходимость стеснительных коллегиальных форм». По мнению Биеркстена, министры, подлежащие одной нравственной ответственности, могут обратиться в независимых, самоуправных князьков; что едва ли страх общественной ответственности может служить достаточной гарантией против подобной случайности. «Нет, господа, — сказал он, — останемся лучше пока при наших старых учреждениях, несмотря на их недостатки, чем менять их на новые, так мало соответствующие нашим потребностям».

Против первоначального проекта преобразования сената, как было указано, возражал Рокасовский. Дело перешло затем к его заместителю графу Адлербергу. «Ознакомившись с порядком администрации в Великом Княжестве Финляндском и с производством дел в различных правительственных местах и рассмотрев составленные проекты преобразования таковых, — писал генерал-губернатор (26 июня — 8 июля 1867 года) министру статс-секретарю, — я, с своей стороны, не могу во всех отношениях разделить мнения, на коих основаны эти предложения». Отделение высшей судебной инстанции от сената, как административной власти, граф Адлерберг в принципе признавал основательным и на практике полезным; но отвергал учреждение новых административных инстанций в виде коллегий. Граф Адлерберг, подобно Рокасовскому, признал нежелательным устранение генерал-губернатора от председательствования в сенате. «Полезно и даже необходимо, — писал он, — оставить его председателем сената, что предоставит ему более нравственного влияния на весь административный механизм в крае». В заключение граф Адлерберг просил поручить сенату составление нового проекта.

Составили новые проекты положения о сенате, о верховном суде и новую инструкцию прокурору. Сенаторы просили об утверждении своего проекта, хотя единогласия по этому вопросу среди них не было достигнуто и некоторые (Форсман, Шультен и др.) находили реформу совершенно не нужной. В создании же верховного суда они видели «столь существенные, обширные и для будущности края важные перемены», что ходатайствовали о передаче проекта на «заключение» земских чинов. Генерал-губернатор не одобрил проектов и «выслушание земских чинов признал едва ли полезным», почему полагал опять все вернуть сенату для исправления.

«Финляндский университет, основанный в 1640 году в Або по инициативе тогдашнего генерал-губернатора Финляндии графа Пера Брахе, имел громадное значение для культурного развития Финляндии». Университет — сердце Финляндии. В нем сосредоточивалась вся умственная жизнь страны. Это объясняется тем, что в Финляндии никогда не было другого авторитетного культурного центра, который бы обладал значительным влиянием на образ мысли и нравы её населения. Гельсингфорсский университет — умственное отечество всего многочисленного образованного класса Финляндии. Он — его мысль, его дух. Воспоминания о нем объединяют пасторов, чиновников, врачей, многих купцов, помещиков и литераторов. Из Або университет перевели в Гельсингфорс. Нахождение университета в центре края и в средоточии высшего управления Финляндии подняло особенно национальное значение университета. «Финляндский университет по всей справедливости может быть назван университетом края — не только потому, что он является единственным во всем крае, но и потому, что в нем, из поколения в поколение, бьется пульс культурной жизни Финляндии, потому что в нем, как в оптическом фокусе, сходятся лучи духовной жизни народа, чтобы затем вновь разойтись по разным направлениям, все освещая и согревая на своем пути. Сыздавна финляндцы окружали свою «aima mater» любовью и уважением. Эти чувства находят себе наиболее яркое и трогательное выражение в особенности на торжестве магистерских промоций, происходящих через каждые три года. Само собой понятно, что влияние, оказываемое университетом на общественное мнение края, очень велико». В России университетский юбилей — праздник для незначительного относительно кружка питомцев, в Финляндии — это праздник всего общества. В России университет — «aima mater» бывших и настоящих студентов, а в Финляндии он — «aima mater родины. Особенно большое значение придавалось «академическому гражданину» в то время, когда не было свободы чтения, свободы печати, свободы собраний; тогда студент являлся передатчиком идей, «электрической проволокой», сообщавшей о влиянии времени, о чувствах народного сердца, тогда он был «выразителем интимнейших и тончайших чувств нации».

Во главе университета стоит особый канцлер. Ближайшее заведование всем внутренним распорядком вверено консистории, в которой председательствует вице-канцлер. Кроме того, имеется особая дисциплинарная комиссия с отдельным юрисконсультом. Диссертации представлялись большей частью на шведском, а с 1858 года также и на финском языке, хотя не воспрещается писать их по-латыни, или на одном из новых иностранных языков. В 1868 году введена была снова популярная между студентами группировка по землячествам, коих всего шесть, по числу областей края: Нюландское, Саволакс-Карельское, Тавастландское, Западно-Финское, Выборгское и Эстерботническое. Каждое землячество подчинено особому инспектору из числа профессоров и куратору. Студенческие землячества обязаны следить за поведением своих членов и даже уполномочены налагать, в случае надобности, на провинившихся наказание. Финляндские студенты пользуются также правом постановлять на общих собраниях решения по вопросам, затрагивающим их корпоративные интересы.

Прилив молодежи в университет значительно усилился со времени открытия в стране большего числа средних учебных заведений и с ростом культурного развития Финляндии в течении последних десятилетий. Поступление первой студентки в финляндский университет относится к 1870 году. Общим объединяющим учреждением для финляндского студенчества служит так называемый студенческий дом, построенный частью на добровольные пожертвования, поступавшие со всех концов Финляндии, частью на суммы, вырученные самими студентами с литературных вечеров, концертов и т. п. Красноречивая надпись на фронтоне студенческого дома «spei suae patria dédit» как нельзя лучше характеризует историю его возникновения. Это здание было торжественно освящено 26 ноября 1870 года. Из Гельсингфорсского университета финляндцы сделали не только высшее учебное заведение, но также и учреждение политическое и патриотическое. К голосу университета всегда внимательно прислушивался «весь народ». Университет стоял как во главе национального движения, так и во главе других движений, бывших в крае. Только с возобновлением сеймов уменьшилось несколько политическое значение университета, уменьшилось, но не прекратилось. Самая агитация в пользу сеймов началась в университете; в его стенах дебатировались все важнейшие политические вопросы дня. На маевке 1848 года университет установил пение в Финляндии своего «гимна», вместо русского, С университетской кафедры велась самая горячая пропаганда теории об унии Финляндии с Россией. Университет дал краю общественных деятелей. Студенческие землячества «нередко дебатируют вопросы, имеющие общественное значение»; во время летних каникул землячества устраивают, каждое в своей губернии, празднества, которые не обходятся без политики, без пропаганды партийных интересов и «государственного» учения, без патриотических воззваний, воинственных песен и т. п. К каникулярным университетским курсам также примешивается доза политики. Словом, если одну часть года университет уделяет науке, то другая занята политикой всевозможных видов и оттенков.

Время графа. Адлерберга, как и ранее правление графа Берга, не обошлось без «истории» в стенах университета. В апреле месяце 1869 года генерал-губернатор жаловался, что студенты Нюландского отделения, приняв поднесенное им некоторыми дамами знамя, носили его во время прогулки по улицам Гельсингфорса. Несколько раньше студенты в полном составе также появлялись со своим знаменем. Граф Армфельт, докладывавший канцлеру университета, Государю Наследнику, дела по высшему учебному заведению, склонил Его к убеждению, что в этом нет ничего дурного и вместо запрещений лучше дозволить употребление знамени. Наследник Цесаревич велел уведомить вице-канцлера, генерал-лейтенанта Индрениуса, чтобы он дружески посоветовал студентам не носить знамен публично, кроме случаев, имеющих исключительное значение для университета. Его Императорское Высочество полагал, что местные корпорации тем охотнее исполнят Его желание, что подобные знамена не употребляются в империи студентами и пользование ими может повлечь лишь к неприятным последствиям. Однако, предварительно исполнения, проект такого отношения был Наследником представлен Государю, который не одобрил его, и знамя, вышитое для студентов дамами, было возвращено.

В феврале 1870 года студенты произвели довольно невинную демонстрацию в пользу свободы слова, желая вместе с тем выразить неудовольствие лицу (с.с. Арппе), стоявшему во главе главного управления по делам печати. По окончании бывшего в городе карнавального катания, они, группой в 100 человек, отправились по очереди к редакциям трех местных газет, где пропели «Вортланд», и прокричали: «ура» и «да здравствует независимая печать». Вечером они собрались в ресторане нового шведского театра. Здесь шведский подданный, по просьбе многих присутствующих, произнес речь, в которой весьма деликатно осудил поступок, выходивший за пределы законности. Он сказал, между прочим: жил был крестьянин; по его земле протекала река; каждую весну она выходила из берегов, опустошала его участок и уничтожала его труд. Тогда он ввел воду в канаву и построил около неё мельницу. Вода текла по указанному направлению и больше не опустошала окрестностей, а работала для хозяина, для других и для общества. Так происходит все и в общей жизни; давление может быть сильным и благодатным лишь тогда, когда оно будет обуздано формой, когда оно течет в маленькой канаве, а не выходит из берегов. Требования, предъявляемые к членам единственного учреждения для высшего образования в Финляндии, очень высоки; но Александровский университет должен мочь и желать всего истинного, всего доброго, всего справедливого, желать все это с силой и мощью молодости, с мощью, которая не выходит из берегов и не опустошает, как весенний разлив, хотя обладает большей силой, потому что она не выходит из определенных границ. «Господа, я пью за оформление, за законное давление; одним словом, за воду в мельничном желобе»... Речь произвела заметное впечатление на присутствовавших.

С своей стороны вице-канцлер (с 1869 года) барон Котен выразил порицание поступку и предложил студенческим землячествам высказаться против демонстрации. Выходка студентов, вероятно, находилась в связи с агитацией, которая проявилась в крае, «с целью изменения действующего в Финляндии постановления о печати».

Около этого же времени в крае носились с мыслью поставить памятник одному из героев войны 1808 — 1809 годов, K. В. Мальму и для этого желали открыть общую подписку. Начальство воспретило и то, и другое. Родилось неудовольствие. Газеты стали доказывать справедливость и естественность общего желания. «Мы должны освободить себя от укора в том, что забываем наших ратников 1808 и 1809 годов, писали редакции. Воины Финляндии кровью своей возвысили свой народ в число самостоятельных наций. Это уважение к отцам не должно оскорблять русского народа, умеющего ценить любовь, с которой население края сохраняет свои исторические воспоминания». Газеты приписали воспрещение подписки «политическому страху и трусости». Редактор официального издания «Finlands Allmänna Tidning» проф. Нордквист, возражая газетам, напомнил (в № 81, 1871 года) нарушенный закон, запрещавший всякий публичный сбор, без разрешения начальника края. Затем он смело указал, что вся затея поднята агитацией не без задней мысли.

Финляндцы увлеклись в «излишне большой оценке своей истории и деятельности своих великих мужей». Подобные заблуждения встречаются всюду; явились они и у нас (финляндцев). К ним относим мы, между прочим, идею о том, что финское войско своей чрезвычайной храбростью будто бы произвело такое впечатление на Императора Александра II-го, что он вследствие этого решился включить финский народ «в число наций». Мы не хотим оспаривать возможности, что храбрая оборона и непоколебимая верность законному правительству могли еще более утвердить Монарха в Его намерении дозволить финляндскому народу сохранить свое древнее уложение и подарить ему нынешнее его автономное положение; но всякому, кто знает историю России, известно также, как мало внимания обращалось с русской стороны на эту войну и что решение Императора Александра I относительно положения Финляндии преимущественно зависело от тогдашнего направления его духа, под влиянием которого он как бы искал случая осуществить свои либеральные политические идеи. Мы полагаем также, — продолжал автор официальной статьи, — что эта война в памяти современного населения, и особенно чисто финского народа, вовсе не занимает того места, на которое она возведена в сознании шведского образованного класса, описаниями наших поэтов и историографов. Далее стараются доказать, что это движение, с целью воздвигнуть памятники на могилах финских воинов, самое невинное дело и само в себе не заключает демонстрации. Но ведь газеты приглашают воздвигнуть памятники воинам, павшим на войне против России, тогда как другие сыны отечества, мирными деяниями, заслужившие гораздо в большей мере благодарность своего народа, не удостаиваются такого отличия. Подобное признание и награждение по преимуществу военных заслуг, оказанных в борьбе с Россией, конечно составляет явление, которое неизбежно должно представиться демонстрацией, если и неумышленной, однако бессознательной».

Студенты устроили проф. Нордквисту за эту статью кошачий концерт, шумели и выбивали стекла в его квартире. Граф Адлерберг горячо принял к сердцу эти беспорядки и находил, что «дерзкий поступок» подлежит строгому примерному взысканию с виновных. Вице-канцлер, генерал-лейтенант барон Котен, тоже не любил противоречий, а потому дело приняло серьезные размеры. 5-го Апреля (1871 года) граф Адлерберг послал графу Армфельту шифрованную телеграмму, что «студенты, несмотря на строгое внушение вице-канцлера, произвели новую демонстрацию, проявляя сочувствие редакциям оппозиционных газет. Такая наглость требует немедленно строжайшего взыскания. Просите Государя Наследника (т. е. канцлера университета) телеграммой Высочайше уполномочить вице-канцлера, буде по обстоятельствам мы оба признаем нужным, немедленно закрыть». На этом докладе Наследник написал: «Государь Император согласен на испрашиваемое разрешение, в случае надобности закрыть университет, но прибавил, что весьма желательно избегнуть этой крайности».

Граф Адлерберг поехал в Петербург, совещался с графом Армфельтом и членами комитета о мерах к обузданию студентов и настаивал, в случае нужды, на закрытие университета. Армфельт также горячился, выходил из себя и предлагал перевести университет в Борго или куда-нибудь внутрь страны. Плены комитета не разделили такой крайности, а граф Адлерберг нашел их чрезмерными. Угрозы графа Армфельта оказались лишь ловким политическим маневром, которым он сдержал первоначальный гнев графа Адлерберга. Вскоре вице-канцлер университета барон Котен получил от Наследника Цесаревича рескрипт, в котором говорилось: «По доведении канцлером университета до Высочайшего сведения о беспорядках и буйном бесчинстве, Государь изволил выразить крайнее неудовольствие по поводу этого невежественного и дерзкого поступка, и повелел: если в 24 часа не будут обнаружены все студенты, участвовавшие в демонстрации, то немедленно закрыть университет на один год. Вместе с тем было указано, что студенты, обязанные «исключительно заниматься науками, присваивают себе какое-то политическое значение и мечтают о влиянии своем на благомыслящее общественное мнение и даже на правительственное направление, а потому приказано было составить комиссию для пересмотра университетского устава».

Гельсингфорс 70-х годов XIX ст.

К этому времени граф Ал. Армфельт переменил свою тактику. При докладе дела канцлеру, он уже не одобрял ни мер крайней строгости, ни предполагаемого дарования амнистии, почему канцлер на проекте отношения, представленном Государю, написал: «Граф Армфельт не одобряет посылки этого письма». Письмо к Котену было, однако, послано, но «под рукой ему дано было знать, чтобы студенты, во избежание закрытия университета, повинились». Когда барон Котен предъявил ультиматум, т. е. пригрозил закрытием университета и потребовал от студентов ответ в 24 часа, то они действительно повинились и выдали зачинщиков, которые были исключены из университета. Так кончилось это шумное дело. Нордквист оставил редакторство.

Граф Адлерберг недолюбливал студентов еще и потому, что, после непринятия представленного сеймом закона о печати и издания Высочайшей властью постановления о сем, появились в Гельсингфорсе стихи неприличного содержания, направленные против генерал-губернатора.

Устав 1852 года подвергся некоторым изменениям. Корпоративные права студентов были ограничены. Вице-канцлера, барона Котена, уволили, вследствие столкновения с графом Адлербергом. Место Котена занял прокурор и сенатор барон И. Ф. Пальмён.

Поводы к манифестациям, в которых принимала участие университетская молодежь, не переводились. День рождения И. Л. Рунеберга, Портана, Снелльмана, освящение памятников героям войны 1808 — 1809 годов и пр. сопровождались более или менее резкими выходками не только студентов, но и нередко их профессоров. В сентябре 1875 года министр статс-секретарь вынужден был письменно обратиться к и. д. генерал-губернатора барону Бернгарду Эмануиловичу Индрениусу, с просьбой о принятии мер к расследованию поступка профессора Альквиста, вследствие того, что в русских газетах были помещены отрывки его речи, произнесенной на 400-летнем юбилее крепости Олофсборга (около Нейшлота), которые произвели «неблагоприятное впечатление на некоторых высокопоставленных лип государственного управления». Оказалось, что профессор Альквист говорил весьма холодно, отчасти даже враждебно о России и отрицал по отношению к ней всякий долг благодарности Финляндии.

Было бы более странно услышать от финляндских деятелей того времени отзывы противоположного характера. Профессор Ирье-Коскинен настаивал, например, на том, что Финляндия своим благосостоянием не в малой степени обязана покровительству России. Но за то его воззрение признано было необходимым отвергнуть при торжественной обстановке юбилея, а сам он никогда не пользовался симпатиями шведоманского лагеря, который укорял его в пользовании «петербургскими путями» для своих целей.

СЕЙМ 1872 ГОДА

IX. Развитие общественных учреждений

25 января (6 февраля) 1872 года состоялось открытие третьего очередного сейма. Высочайшая речь к земским чинам, прочитанная генерал-губернатором, генерал-адъютантом графом Адлербергом 3-м, от Высочайшего Имени гласила:

«Представители Великого Княжества Финляндского! Мне отрадно приветствовать ваше собрание на урочный сейм при настоящих обстоятельствах, столь утешительных в сравнении с лишениями, тяготевшими над краем вскоре после закрытия предыдущего вашего заседания, когда Финляндия, постигнутая повсеместным неурожаем, по неисповедимой воле Провидения, потерпела небывалый с незапамятных времен голод.

В столь тяжкое время испытаний частная благотворительность выказала, самое трогательное и примерное для всего рода человеческого содействие; но, несмотря на все частные пожертвования, как извне, так и в особенности в самом крае собранные, несмотря на ассигнование из статного фонда чрезвычайных вспомоществований деньгами и продуктами, истощение всех средств вынудило правительство заключить за границей заем в пять с половиной миллионов марок, для приобретения зерна на прокормление сотен тысяч бедствующих и для весеннего посева, но, к несчастью, ни эти меры, ни учреждение значительных общественных работ не отвратили гибельных последствий голода; заразительные тяжкие болезни не замедлили распространиться почти повсеместно, и к душевному Моему прискорбию жестоко испытанное страданиями народонаселение в значительной мере уменьшилось. Возношу с вами усердное благодарение Всевышнему, благословившему в последнее время край достаточными урожаями, которые утолили проникнувшие в сердце народа страдания. Земледелие, торговля, промышленность и личная деятельность вновь оживились, а вместе с тем и экономическое состояние статного ведомства, на столько улучшилось, что доходы его не только удовлетворяли сметным расходам и потребности помянутого займа, но и дозволили полезные для края работы и предприятия: в том числе первое место занимает железная дорога, соединившая столицу империи с главным городом Великого Княжества, на очевидную пользу взаимных интересов торговли и промышленности, деятельностью коих сближаются жители разных местностей. Таковое сближение, способствуя вообще всестороннему развитию, непременно послужит и постепенному рассеянию местных предубеждений и тем самым упрочит чувства приязни и единства, которые Я так искренно желаю видеть непринужденно и дружно вселенными между народами, соединенными под Моим скипетром.

Приняв во внимание безуспешность изучения русского языка в училищах, между тем как необходимость в основательном знании его обнаруживается не только на служебном поприще, но и в практической частной жизни. Я признал за благо ныне повелеть, в связи с преобразованием учебных заведений, вновь ввести в училищах края русский язык в число обязательных предметов.

Вопрос по объявленному Мной в минувшем году, рескриптом на имя генерал-губернатора, предположению о введении в Великом Княжестве общей воинской повинности не может быть ныне предложен на ваше обсуждение, так как мера эта еще не введена в Империи.

Новый сеймовый устав и устав рыцарского дома подробно определяют круг вашей деятельности, а приобретенная вами опытность дает Мне повод надеяться, что вы с успехом в установленный срок окончите предстоящие занятия.

Да послужит ваша добросовестная и усердная деятельность к истинному благу края и к вящшему упрочению взаимного доверия между правительством и народом, на что да благословит вас Всемогущий Бог»!

Ко времени созыва земских чинов, страна действительно успела оправиться после неурожайных годов. «Хорошие урожаи, продолжавшиеся до конца 70-х годов, оживили все отрасли промышленности. Возраставшие доходы казны давали полную возможность постепенно развивать общественные учреждения, согласно требованиям современного культурного положения края как-то по части народного просвещения, по врачебной части, по постройке маяков и проч. Многочисленные проекты, переданные земским чинам на сейме 1872 года, касались почти исключительно постановлений гражданского права и вопросов экономических и финансовых. Лишь со стороны земских чинов возбуждены были политические вопросы в некоторых петициях. Тогда же возник вопрос о некотором расширении прав евреев».

Первым делом сейма 1872 года была подача всеподданнейшего адреса по поводу утверждения сеймового устава. В адресе говорилось: «Ваше Величество с высоким благодушием восстановили основанное на коренных законах совместное действие Монарха и народа, составляющее краеугольный камень нашего государственного устройства».

Вопрос о стеснительной цензуре объединил все сословия в попытках достичь некоторой свободы печатного слова. По мнению сейма, местные власти в своих стремлениях оправдали бы доверие Монарха и страны и принесли бы многостороннюю пользу, а также встретили бы сильную опору в открытом обмене мыслей в свободной печати, и всякое недоверие к властям через это совершенно исчезло. Представители сословий решили просить о дозволении собравшемуся сейму выработать и представить на Высочайшее заключение проект о свободе печати. Во избежание же проволочки при выработке нового законопроекта по вопросу столь обширного свойства, сословия просили составить Высочайшее предположение по сему делу, в главнейших частях согласное с Высочайшим постановлением от 18 июля 1865 года. Но еще в период заседания сейма последовал отрицательный ответ Верховной Власти в рескрипте (от 15 — 27 марта 1872 года) земским сословиям Великого Княжества Финляндского.

«Нам доложена была, — значилось в рескрипте, — всеподданнейшая петиция ваша об издании, по взаимному нашему с земскими сословиями соглашению, закона о печати в Финляндии; но как мероприятия по сему предмету в Великом Княжестве, по законам края, зависят исключительно только от единой Нашей власти, и Мы не имеем намерения уступать ни одного из присвоенных Нам законами прав; притом не усматриваем повода изменять существующее ныне постановление о печати в Финляндии, тем менее, что подобные же основания указаны Нами для печати в прочих частях Нашего Государства, то Мы на помянутую петицию Монаршего соизволения не изъявляем.

Напоминаем, при этом, земским сословиям, что ежели Мы признали возможным обеспечить последовательность политической деятельности народных представителей Финляндии дарованием периодических собраний и права подавать на Наше воззрение петиции, на основании утвержденного Нами сеймового устава, то этим вящшим знаком Монаршего доверия, как и изъяснено в помянутом уставе, ни в чем не изменяется единственно Нам принадлежащее право инициативы по вопросам, касающимся основных законов края, а потому и время, и способ возбуждения таких вопросов зависит исключительно от Нашего благоусмотрения».

Тем не менее, ходатайство земских чинов не прошло бесследно. Уже 6 апреля (25 марта) генерал-губернатор сообщил сенату: «министр статс-секретарь уведомил меня, что Государь Император, при подписании Высочайшего рескрипта, всемилостивейше изволил заметить, что ныне действующим в Финляндии постановлением о печати всякому предоставлена свобода излагать свои мысли и суждения, лишь с ограничением против злоупотреблений, которые, нарушая должное уважение к церкви, престолу, правительству, правде, личной чести и общественной благопристойности, никогда не должны быть терпимы; о чем, во исполнение Высочайшего повеления, мной сообщено ландмаршалу и тальманам земских сословий». В течение целого ряда лет, до конца 80-х годов, повременная печать, без существенных стеснений, могла обсуждать общественные дела края.

Немало времени на сейме уделено было вопросу об учебных заведениях. Сейм выработал петицию, в которой просили о том, чтоб школьное управление было преобразовано согласно проекту 1867 года, и чтоб земские чины имели право высказать свое мнение о новом школьном уставе. По поводу последнего желания, чтоб сейм мог участвовать в законодательстве по школьному вопросу, — ландмаршал ответил, что он, на основании Высочайшего рескрипта от 27 марта не считает для себя возможным войти с таким предложением, потому что Государь оставил за собой право одному решать подобные вопросы. По остальным пунктам не ограничивал права обсуждений.

При рассмотрении дела об учебных заведениях земские чины дружно проводили протест против школьной политики барона ф.-Котена. Этот шаг привел к обоюдным неудачам: ф.-Котена вынудили оставить службу, а новый закон о школах (1872 г.) явился без участия сейма.

Л. Мехелин выступил с предложением, клонившемся к тому, чтобы представители сословий утверждали бюджет края на время от одного сейма до другого, но ландмаршал и тальманы духовного и крестьянского сословия не допустили обсуждения сего проекта.

Помимо указанного, сейм рассматривал вопросы: об учреждении верховного суда, о городском общественном управлении, о преобразовании тюрем, о новом морском уставе, который заменил устав 1667 года, и проч.

Указанные попытки сейма расширить свои права не прошли незамеченными. В Высочайшей речи, оглашенной при закрытии сейма, общее внимание обращено было на слова:

«Объяснив уже перед сим Мой взгляд касательно предметов петиций, подаваемых земскими сословиями, Я признаю нужным при настоящем случае вновь выразить желание, чтобы земскими чинами было на будущее время принято за правило ограничивать свои петиции в указанных пределах, ибо разработка таких вопросов, которые по самому существу дела не могут быть Мной приняты, лишь напрасно увеличивает многосложные ваши работы и кроме того возбуждает несоответственные возражения и несогласия».

Раз начатого дела финляндцы не бросали, не испытав всех средств и путей к его проведению. То же повторилось с проектом преобразования сената. На сейме 1872 г. во всех его сословиях поднят был вопрос о петиции, касающейся учреждения высшего суда и новой должности для контроля над законодательством в суде и в стране. Во всеподданнейшей петиции излагались основания для несменяемости судей в высшем суде, который должен был заменить собой судебный департамент сената, и указывалось, между прочим,. что положение высших судей края должно повести к разработке части формы правления 1772 года (именно § 16). Предлагаемый новый чиновник-контролер, избранный сеймом, обязывался давать отчеты земским чинам о своей деятельности между сеймами. Его обязанность не ограничивалась наблюдением за судопроизводством в высшем суде», он должен был контролировать всех, кроме прокурора сената. Далее делалась такая оговорка: «наблюдение со стороны чиновника от земских чинов может быть ограничено в отношении права контролировать генерал-губернатора». Из этой несколько дипломатической формулировки необходимо заключить, что сейм желал контроля и над генерал-губернатором, но впредь до времени не настаивал на этом. Все эти мысли и планы не были ни новыми, ни оригинальными. Сейм лишь копировал с соответствующих шведских образцов.

Не только в Финляндии, но и в России заходила речь об ответственности высших должностных лиц. Великий Князь Константин Николаевич высказал мысль, что «не худо бы годовые отчеты министров отдавать на предварительный пересмотр государственного совета». Князь Орлов и граф Панин справедливо заметили, что в таком случае министры сделаются ответственными. «Что же в том худого»? — спросил Государь. «Худо то Ваше Величество, — ответил князь Орлов, — что ответственность министров поведет к конституционному правлению». «Впрочем, — продолжал граф Панин, — если Вашему Величеству угодно дать России конституцию, то предполагаемая мера будет хороша». Государь в своем ответе осудил отчеты губернаторов и министров, которые читал с «особенным презрением», так как в них заключалось много лести и были крайне объемисты. Одно было ясно, что Император желал порядка и добросовестности в бюрократическом механизме и имел намерение поставить слуг отечества хоть под какой-нибудь контроль.

Сенату и прокурору сената надлежало высказать свои мнения по петиции сейма. Прокурор И. Ф Пальмен усмотрел, что вопрос об отделении судебного департамента от сената и образование из него высшего суда «не должен требовать никаких дальнейших распоряжений», а по вопросу о контроле за судопроизводством высшего суда он просил ходатайство земских чинов оставить без последствий. В общем собраний сената (14 января н. ст. 1874 года) произошло разногласие. Большинство полагало испросить Высочайшего соизволения на утверждение ходатайства сейма; меньшинство — стояло за оставление его без последствий, в виду того, что сенат, как «политическое учреждение», вполне приспособлено к положению Финляндии, и чтобы преобразовать его нужны более веские основания. Что же касается новой фискальной должности, то она была единогласно отвергнута сенатом. Сенатор Шультен, примкнувший к мнению меньшинства, заметил кроме того, что просьба земских чинов заключает в себе расширение права петиции, и вторжение в область, которая принадлежит одному только Монарху. Комитет финляндских дел 27 февраля 1876 года, вместе с генерал-губернатором примкнули к сенатскому меньшинству. Мнение комитета было 14 — 26 апреля 1876 года Высочайше утверждено.

Статс-секретариат, уведомляя о том, что петиция оставлена без последствий, прибавил, что вместе с тем последовало Высочайшее соизволение на представление каждому сейму отчета прокурора о ходе законодательства и о соблюдении законов за внесеймовый период.

Таким образом сенат сохранил свое прежнее положение. Заменять его коллегиями не имелось, конечно, оснований. Он функционировал вообще исправно, хотя и медленно. За пятидесятилетний период существования сената в нем было рассмотрено 284,415 дел. Иногда он позволял себе произвольные действия, за что и получал соответственные указания верховной власти. В 1858 году министр статс-секретарь просил утвердить распоряжение сената, который своей властью выпустил лишнюю серию облигаций, для покрытия расходов по Тавастгусской железной дороге; Государь 9 — 21 июля 1858 года надписал: «Исполнить, но должен заметить сенату, что ему следовало предварительно испросить Мое разрешение, для чего телеграф представлял все удобства». Когда ходатайствовали о преобразовании хлебных магазинов в Финляндии, Государь (24 апреля — 6 мая) начертал: «Исполнить, причем делаю замечание сенату, что ему не следовало допускать произвольной замены хлебных запасов деньгами, зачем и иметь впредь строгое наблюдение». Затем известен рескрипт на имя генерал-губернатора от 14 — 26 мая 1867 г. Он был вызван недовольством сената на то, что предложение о свободе печати помимо него было передано сейму. «Финляндский сенат до сих пор», писал Император Александр Николаевич, — «никаким законом никогда не был облечен значением и правами существовавшего до 1789 года шведского государственного совета и, следовательно, не мог и не должен был, без особого на то указания, быть признаваем непременным учреждением (как до 1789 года государственный совет) для обсуждения в общем собрании передаваемых Государем сейму предложений».

Конечно, подобные явления представлялись редкими исключениями в долгой службе сената своей родине.

1869 год ознаменовался утверждением сеймового устава, которому придавали первостепенное политическое значение, и потому царская милость была принята ликованием. Но вслед за. радостным настроением, вызванным утверждением нового основного закона, последовало усиленное неудовольствие по поводу преследования печати и придирчивого гонения каждого независимого мнения; такие гонения вошли тогда в систему. Газета «Unsi Suometar», например, запрещена была потому, что она поместила на своих страницах в переводе протоколы одного судебного дела, печатание которых дозволено было судом. Редактор газеты (Ирье-Коскинен) подал жалобу прокурору на финском языке. Жалобу возвратили с указанием, что шведский язык продолжает быть официальным языком страны, а финский язык равноправен с ним только в таких случаях, когда дело непосредственно касается финского народа.

Несмотря на существовавшую цензуру, генерал-губернатор испросил себе особую усиленную власть. В июне 1869 года последовал на его имя следующий Высочайший рескрипт. «Принимая во внимание, что некоторые издания финской периодической печати не только неверным толкованием положения Финляндии относительно империи стараются вводить в заблуждение общественное мнение, возбуждая притязания на такие права, которые не принадлежат сему краю, но и подобными действиями навлекают на жителей Финляндии со стороны прочих подвластных скипетру Нашему стран нерасположение, могущее иметь вредные последствия для Великого Княжества, Мы признали полезным предоставить Нашему генерал-губернатору Финляндии право предписывать о прекращении газеты, временно или вовсе, по его усмотрению».

Этим правом гр. Адлерберг ни разу не пользовался, хотя газета «Helsingfors Dagblad» явно и долго проводила сепаратистские идеи.

Существовавшее постановление о печати от 31-го мая н. ст. 1867 года вызвало большое неудовольствие, которое искало случая высказаться перед троном. 31-го марта (н. ст.) 1870 года гельсингфорсские представители последнего сейма передали в сенат всеподданнейшую петицию Государю о принятии мер к улучшению дел печати. Петиция изложена была на шведском и французском языках и подписана 589 гражданами из Гельсингфорса, Борго, Тавастгуса, Таммерфорса, Фридрихсгама, Вазы, Нюкарлебю, Якобстата и Сердоболя. Одновременно представлены были одинаковые петиции с сотней подписей из Або, Выборга, Гамле-Карлебю и Куопио. Не без основания надеялись, что такое общественное мнение повлияет на Монарха. На другой же день, после подачи петиций в сенат, они были напечатаны в газетах. 8-го апреля (н. ст.) генерал-губернатор получил рескрипт о том, что петиции не будут приняты.

В добавлении к нему, министр статс-секретарь уведомил, отдельным письмом, генерал-губернатора, что Государь чрезвычайно изумлен напечатанием в газетах петиции, которая Ему еще не представлена и о которой Он узнал лишь по слухам. Такое отношение во всяком случае бестактно и неприлично. Вместе с тем Государь узнал, что газеты дерзко нападают на. управление по делам печати, хотя оно того вовсе не заслуживало. При этом Государь сожалел, что в крае, где вообще существуют добрые, честные и правдивые образы мыслей, есть партия, которая, по-видимому, поставила себе задачей возбуждать умы газетными статьями, совершенно непристойными при настоящих обстоятельствах.

Этот случай имел впоследствии отголосок в русской печати, также чувствовавшей тяжелую руку цензуры. В «Голосе» (1871 года № 133) появилась корреспонденция из Гельсингфорса. В заключении редакция говорила, что вполне сочувствовала бы желанию финляндских газет получить большую свободу печатного слова, если бы эта свобода не выходила из пределов прав, дарованной русской прессе.

По этому поводу было указано, что в Гельсингфорсе и других местах происходили сходки без разрешения, лишь по созыву некоторых агитаторов, причем публично обсуждался вопрос о том, что следует предпринять, в виде беспричинной строгости относительно печати. Затем составлялись прошения, которые были публично выставлены для подписи в разных местах. Петиции эти, кроме 3-х или 4-х лиц, известных в Финляндии, подписаны ремесленниками, портными, сапожниками, приказчиками и, наконец, купцами. Если в странах, более цивилизованных и далеко опередивших Финляндию, право произвольных сходок еще не вполне признано, то нельзя думать, чтобы в Финляндии допускалось, кому вздумается, и по какому бы то ни было общественному делу, собирать произвольные сборища для суждения о делах правительственных, хотя бы то и было по предметам, не воспрещенным законом.

Конституционно-монархический дух финского народа не дозволил, однако, приписать наличные цензурные стеснения изменившемуся личному настроению Монарха. В «крае, где вообще царили хорошие, честные и правдивые мысли», тиранию печати объясняли тем, что Монарху не были известны все те мелочи, которыми она была создана и обставлена. Порицанию общественного зинения подвергались те власти, которые искали себе прикрытие за священным лицом Монарха, и предлагали ему издать указы, которые на него возлагали вину за их поступки. Эта система вскоре вызвала движение в общественном настроении, приведшее совершенно не к тому, чего добивались. По обыкновению симптомы волнения прежде всего обнаружились в среде академической молодежи, которая 15-го апреля 1871 года под окнами проф. А. Ф. Нордквиста устроила «кошачью серенаду».

Когда собрался сейм 1872 года, то первый общий его петицией была просьба об узаконенной свободе печати. Государь ответил известным нам уже рескриптом (15 — 27 марта), осуждая земских чинов только за присвоение себе инициативы. Надзор же за печатью. — если не новым законом, то во всяком случае фактически, — был ослаблен. В цензурной строгости едва ли возможно винить генерал-губернатора графа Адлерберга. Ответственность за цензурные тиски должна падать преимущественно на графа Армфельта, недолюбливавшего развязной речи и критики либеральных органов печати.

Цензурной строгости особенно сочувствовал статс-секретариат, откуда продолжали поступать прямые запросы начальнику края, о тех мерах, которые приняты им по отношению к газетам, замеченным в несдержанности. «Helsingfors Dagblad» открыто порицала меры, утвержденные верховной властью, стокгольмская «Aftonbladet» никогда не церемонилась с Россией, но генерал-губернатор ничего этого не замечал, а потому не удивительно, что бодрствовать приходилось министру статс-секретарю. В виду полного нерадения графа Адлерберга, был случай запроса со стороны 3-го отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии. Она вынуждена была обратить внимание начальника края на то, что делалось во вверенном ему крае. «При вышедших (в марте 1876 г.) в Гельсингфорсе газетах приложена была, для бесплатной раздачи абонентам, брошюра Рудольфа Тенгберга под заглавием: «Finlands historiska ställning», содержащая в себе превратные толкования исторических фактов из эпохи присоединяя Финляндии к России и следовавших затем событий до последнего времени. Государь Император Высочайше повелел об изложенном сообщить генерал-губернатору для замечания цензурному управлению о неуместном распространении известной брошюры».

Когда же, напротив, русская печать допускала какую-нибудь неправильность по отношению к Финляндии, граф Адлерберг лично заинтересовывался делом и хлопотал о составлении опровержений или об обуздании провинившихся редакций. Так, например, в июле 1866 года, он писал одному из чипов статс-секретариата. «До сведения вашего превосходительства без сомнения также дошла статья газеты «Голос». Признавая необходимым сделать гласное, но приличное опровержение противу задорных нападений на вверенный моему управлению край, я, с одной стороны, поручил сенатору Снелльману систематически изложить опровержения со стороны финансовой точки зрения, а с другой, занялся лично изложением данных, по-моему достаточно убедительных и справедливых, для опровержения неуместных и необдуманных обвинений».

В 1872 году, когда барон Норденстам исправлял должность финляндского генерал-губернатора, он в письме к графу Армфельту упоминает о том, что граф Адлерберг ему лично сообщил о Высочайше предоставленном ему праве непосредственно запрещать издание в печати статей неуместных и вредных. Так как это повеление вероятно хранится у графа Адлерберга и ему неизвестно, предоставлено ли это право только лично или принадлежит должности генерал-губернатора, он просил для соображений сообщить ему копию, если это право дано генерал-губернатору. На это Армфельт конфиденциальным отношением сообщил, что Государь Император предоставил лично вам, на время исправления должности, право непосредственно запрещать издание газет, периодических изданий и брошюр неуместных или вредных. В 1873 году в газете «Helsingfors Dagblad» (в № 16) появилась передовая статья, которая была задержана, но главным управлением печати пропущена и которую Норденстам нашел крайне неприличной и противной смыслу Высочайшего рескрипта от 27 марта — 8 апреля 1870 года и потому запретил выпуск этого номера. Но считая неудобным, что конфиденциальное отношение хранится у него секретно и неизвестно публике и не может служить руководством для редакций, просил не следует ли опубликовать содержание сказанного отношения. На это ему дан был конфиденциально ответ, что, по доведении о сем до Высочайшего сведения, Государь повелел принятие этой меры отложить до возвращения графа Адлерберга.

Во время исправления должности генерал-губернатора сенатором Норденстамом, цензура особенно проявляла свою деятельность. Такая же перемена замечалась и ранее, при графе Берге, когда, за отъездом его из края, бразды правления переходили в жесткие руки Норденстама. Следовательно, строгостью цензуры финляндцы нередко были обязаны своим же выдвинувшимся согражданам.

«Многосторонний процесс развития, охвативший Финляндию в XIX столетии, распространился и на народные массы и тем самым упрочил жизненную мощь финляндского народа в будущем», — читаем в местном сборнике. Тем не менее, в Финляндии народное образование, в широком значении этого слова, глубоко коренится в прошлом. Грамотность, в смысле уменья читать, усвоена народом уже триста лет тому назад. Финляндия, как и прочие протестантские страны, таким распространением грамотности обязана реформации. В средние века школами заведовала церковь. Даже и после реформации финляндское духовенство, в лице духовных консисторий, сохранило за собой эту прерогативу.

В 1858 году последовал, — как мы уже видели, — указ учредить центральное управление училищ, с подчинением ему всех народных школ, и основать семинарию, с целью образовать учителей и учительниц. Этими двумя важными мерами народная школа в Финляндии, с одной стороны, навсегда освободилась от опеки духовенства, которое здесь, как и в других протестантских странах, всецело заправляло ею и видело в ней не более как вспомогательное средство для церкви, а с другой — приобрела возможность иметь педагогически-образованных деятелей. До этого времени учители как постоянных народных школ, так и подвижных, не получали никакого педагогического образования; специального училища для этой цели не существовало; педагогических журналов и сочинений, оригинальных или передовых, посвященных делу воспитания, также вовсе не было в финляндской литературе.

Шведская школа и шведская литература развивались беспрепятственно. Финнам же пришлось приложить большие усилия, чтобы отвоевать права гражданства для своей школы. «Местная администрация, в которой господами сидели шведы, не внимала стремлениям к образованию со стороны финнов, а лишь чинила помехи в учреждении требуемых учебных заведений с финским языком преподавания, пока глубокие слои населения не стали основывать и содержать эти учебные заведения на свои средства. Училищное управление, ослепленное партийной враждой, не считало нужным в 1871 году для финнов иметь более лицеев, как в трех городах — Ювяскюля, Тавастгусе и Куопио. По мнению местного правительства, было вполне справедливым иметь одно среднее учебное заведение на 400.000 финнов и одно среднее учебное заведение на 22.000 шведов; так обстояло дело еще в 1877 году.

В Гельсингфорсе частное элементарное финское училище было основано в 1869 году, частный финский лицей в Улеоборге — в 1874 году, в Або, Выборге, Бьернеборге, Вильманстранде в 1879 году, в Николайстаде — 1880 году, Таммерфорсе в 1881 году. О финских женских школах, содержимых правительством, не было и речи до шестидесятых годов.

Но движение в пользу финского языка не ограничилось сферой мужских учебных заведений, а отразилось также и в области женского образования. По частной инициативе в 1864 году в Ювяскюля открылось первое финское женское училище. В 1869 году последовало открытие такого же училища в Гельсингфорсе; в Улеоборге, Куопио, С.-Михеле — в 1879 г. Местная администрация, бывшая всецело в руках шведов, целыми годами не отпускала никакого пособия этим школам, несмотря даже на то, что сейм в 1872 и 1877 — 1878 годах указал средства на ик содержание. Местные власти еще не прозрели.

Чтобы поддержать финские школы в Улеоборге учителя первые года давали уроки отчасти бесплатно, отчасти за самое скудное вознаграждение, да и из последнего некоторые из них пожертвовали 1.800 марок в пользу частного лицея в 1878 году. Настойчивость финнов дала хорошие результаты: школы заметно умножились. Даже самые непримиримые из свекоманов вынуждены были признать, что «именно благодаря своим школам фенноманское движение одержало величайшие победы».

Для успешной педагогической деятельности теоретическую и практическую подготовку могло дать лишь особо приноровленное для этой цели учебное заведение. Чтобы удовлетворить этой настоятельной потребности открыто было в 1864 году в Гельсингфорсе нормальное училище, долженствовавшее служить центральным заведением для подготовления будущих преподавателей. Лица, желающие посвятить себя педагогической карьере и сдавшие уже университетский экзамен, для ознакомления с учебным делом, поступают на год в это училище, находящееся под наблюдением профессора университета по кафедре педагогии и дидактики. Слушателям нормального училища назначаются практические занятия и испытания под руководством и контролем четырех старших его преподавателей. Это училище, обнимающее как элементарные, так и гимназические классы, имеет тип совершенно законченного учебного заведения.

«Характерной чертой школьного дела как шведского, так и финского, в Великом Княжестве является демократическое его направление. Плата за обучение взимается весьма умеренная и доступ к образованию открыт для всех сословий. Сыновья и дочери батрака, или ремесленника и богатого землевладельца, капиталиста, или государственного сановника сидят в школе рядом на одной скамье.

«Заботы о народном образовании неминуемо должны были возбудить мысль о создании целесообразной народной литературы и распространении её произведений в народных массах. Действительно в Финляндии организовалось несколько обществ, задающихся такой целию. Старейшими из них является «Общество распространения народного просвещения», начавшее свою деятельность в 1874 году[13]».

В 1872 году, когда в империи министерство народного просвещения занялось реформой подведомственных ему учебных заведений, главное управление училищ в Финляндии также произвело у себя некоторые существенные перемены.

К реформе отнеслись весьма горячо; но около неё столкнулись и схватились представители разных воззрений. Сейм желал, чтобы в столь важном вопросе был выслушан его голос; руководители же администрации не проявили склонности выпустить дела из своих рук.

Беспокойство и недовольство финляндцев школьными порядками усилились с того времени, когда во главе духовной экспедиции сената поставлен был (в 1852 году) барон Казимир фон-Котен — личность, по выражению Эдварда Берга, «ненавистная отечеству». Финляндские писатели не отказывают фон-Котену (р. 1807 года) в энергии и предприимчивости, но он вышел из бюрократической школы князя А. С. Меншикова и его любимца К. Фишера, унаследовав их приемы и воззрения. Барон К. фон-Котен, будучи губернатором в Выборге ознаменовал себя запрещением газет «Kanava» и «Сайма». Имеется основание утверждать, что расположению и доверию князя Меншикова и К. Фишера к фон-Котену Финляндия обязана постановлением. о том, что финский язык воспрещено было в 1850 году употреблять в иных печатных статьях, кроме религиозных и экономических, Высочайшим предписанием от 8 декабря 1851 года о том, что губернаторы могут быть привлечены к ответственности за служебные проступки, и, наконец, проектом разделения Финляндии на два генерал-губернаторства.

Фон-Котен сделался ненавистным. соотечественникам уже тогда (1852 года), когда он вошел в состав комитета, которому поручено было озаботиться попечением о религиозном воспитании юношества. Финляндцы стремились тогда уже к освобождению школы от влияния духовенства и покорность Котена требованиям правительства, конечно, не могла понравиться им. Второй причиной нерасположения к Котену — являлось его открытое русофильство, принявшее «характер мании».

Став в 1852 году начальником духовной экспедиции сената, фон-Котен задумал сделать предварительный доклад Государю об основаниях для общего преобразования элементарных учебных заведений, а затем, не теряя времени, он приступил к выработке проекта нового школьного устава. Сенат пошел за фон-Котеном и таким образом явился устав 1856 года. «По этому уставу учреждались, между прочим, гимназии для гражданских чиновников. Преподавание латинского языка в них отменялось, а русскому и французскому отводилось много времени, причем в старших классах гимназий вводились факультетские деления с преподаванием специальных предметов».

«При Викторе Фуругельме, занявшем место фон-Котена, в сенате были отменены многие существенные положения устава 1856 года: русский язык перестал быть обязательным предметом в высших элементарных школах и гимназиях. Правительство дозволяло и поощряло учительские съезды. Печать распространяла проект новой школьной организации, оживились общественные толки о школьных делах — все в противодействие системе фон-Котена».

В 1855 году фон-Котена отвлекли от заведования учебной частью, назначив его сперва инспектором финских поселенных стрелковых батальонов, а затем, в 1857 году, начальником вновь учрежденной милиционной экспедиции. В 1861 году мы находим его уже членом правительствующего сената империи. Но его тянуло в Финляндию, к деятельности, и в 1869 году он занял должность вице-канцлера Гельсингфорсского университета и председателя вновь учрежденного тогда же главного управления по школьному ведомству, где немедленно приступил к выработке нового училищного устава, не имея на это никаких поручений со стороны правительства. Это административное мероприятие вызывало большое волнение в стране, которое и высказалось во множестве возникших среди всех сословий петиций относительно школьного вопроса на сейме 1872 года. Речи ораторов этого сейма (Ф. Л. Шаумана, А. Мермана и И. В. Снелльмана) в значительной мере были направлены против личности фон-Котена. Главнейшие пожелания, высказанные в петициях этого сейма, таковы:

1) Главное управление по школьному ведомству должно быть преобразовано.

2) Земские чины должны получить право участвовать в школьном законодательстве наравне с государем.

3) Высочайшее объявление (от 30 ноября 1871 года, т. е. появившееся тремя месяцами раньше петиций) касательно преобразования элементарных училищ страны, не должно до времени входить в действие.

«Все эти петиции, — по мнению финляндцев, — старались поставить школьный вопрос на твердую и вместе с тем законную почву. Все основание, на котором зиждется наш теперешний общественный строй, — читаем в той же петиции, — предполагает участие народа, чрез законных его уполномоченных, в удовлетворении тех его нужд, которые наиболее глубоко проникают в его жизнь. Первостепенная нужда такого рода есть дело обучения, касающееся сокровеннейшего ядра жизни нации тем, что этим делом существенно обусловлено направление развития образования подрастающего поколения». «Ни школьный устав 1843 года, ни позднейшие уставы 1856 и 1872 годов, — пояснял проф. Доннер, — не произошли законным путем: они были такого же рода наростами на государственном нашем развитии, как изданные для Финляндии, исключительно административным путем, постановления от 8 сентября 1842 года, касательно гербовой бумаги. В школьном вопросе уполномоченные народа постоянно ожидают возможности воспользоваться правом, которое принадлежит им и по букве, и по духу закона».

Пока на сейме по поводу школьного вопроса изливался поток красноречия, главное управление не дремало. Происходило интересное зрелище: «С одной стороны, — писали финляндцы, — фон-Котен, с несколькими единомышленниками, с опрометчивой поспешностью преобразовывал школу, сообразуясь при этом не с теми мнениями, которые были популярны в стране, и даже не со взглядами отдельных политических партий, а единственно со своими прихотями и фантазиями; с другой стороны, неслись сердечные просьбы всех сословий к Его Императорскому Величеству о том, чтоб он не одобрял «разрушительных» планов школьной администрации. Положение дела становится еще более натянутым и в конституционном отношении значительным, когда узнается, что во время обсуждений земскими чинами школьного вопроса сенат уже представил Его Величеству новый проект всеобщего для Финляндии школьного устава, который поступил к Государю незадолго до окончания сословных прений, но был утвержден уже долго спустя после закрытия сейма».

Фон-Котена поддержали граф Адлерберг и некоторые члены сената. В статс-секретариате он имел друга в лице барона Шернваль-Валлена. Этим объясняется, что 15 марта 1872 года последовал Высочайший рескрипт сейму, в котором напоминалось земским сословиям, что ни в чем не изменилось право инициативы, принадлежавшее Монарху по основным законам края. Государь настолько остался недоволен действиями земских чинов, что в речи, которой закрыт был сейм, Его Величество еще раз выразил желание, «чтобы земскими чипами было на будущее время принято за правило ограничивать свои петиции в указанных пределах».

Сенат, зная о состоявшемся уже Высочайшем утверждении школьного устава, тем не менее, обратился к Государю с представлением о сеймовых петициях по школьному вопросу: «Не соблаговолит ли, — спрашивает сенат, — Его Императорское Величество впредь, при более важных изменениях в школьном уставе, принять во внимание представленные всеподданнейшие мнения сеймовых сословий по этому предмету». Его Величество чрез министра статс-секретаря изволил объявить, что раз школьный устав утвержден, все дальнейшие обсуждения его должны прекратиться. «Но финляндцы не стесняются на следующем же сейме 1877 года вновь утруждать Государя своими петициями по школьному делу, впрочем опять безуспешно».

В борьбе с сеймом, фон-Котен на этот раз победил. Но торжество его было непродолжительным. Армфельт однажды сказал: «Не беспокойтесь о Котене, он обладает свойством сам себя делать невозможным везде». Надо полагать, что общественное мнение, сказавшееся в петициях сейма, повлияло на финляндцев, стоявших ближе к трону, и фон-Котен был признан ими неподходящим в занимаемых должностях. В 1874 году его уволили и он уехал к своей дочери в Мекленбург.

Рядом с описанной борьбой шла другая, также из-за школы. Здесь на одной стороне стояли финляндские власти, а на другой русские. В конце 1869 и в начале 1870 года возник вопрос об открытии русской учительской семинарии в г. Сердоболе. Святейший Синод, не встретив препятствий к осуществлению этого плана, выразил лишь желание, чтобы «все предметы были преподаваемы на русском языке, а на местных наречиях, финском и карельском, были делаемы объяснения, непонятные для учащихся на русском языке». Синод выразил даже желание принять часть расходов на свой счет, главное же содержание семинарии (по 8.140 р. в год), с Высочайшего соизволения, возложено было на министерство народного просвещения. Финляндский сенат усмотрел, что наставление православных исповедников Финляндии в религии и нравственности не будет достигать цели, при преподавании учебных предметов на русском, а не на природном языке населения, именно финском, так как карельский язык есть только его наречие. Генерал-губернатор, граф Адлерберг, полагал допустить преподавание на местном языке в тех приходах, где население не знает русского языка, по крайней мере, на первое время, вменив, однако, в обязанность постепенное его введение. Министр статс-секретарь, граф А. Армфельт, разделил мнение сената и генерал-губернатора. Узнав об этом, синод выразил желание, чтобы в Финляндии по вопросу о языке преподавания были приняты к руководству меры, Высочайше утвержденные 26 марта 1870 года, которые предлагают, для первоначального обучения каждого племени, пользоваться его родным наречием, переходя постепенно к русскому языку. Но гр. А. Армфельт отказался даже обсуждать последствия сих мер, в применение к финляндским православным приходам, ссылаясь на отсутствие у него надлежащих данных. Напрасно синод указывал на то, что меры, одобренные правительством в 1870 году, были уже тщательно испытаны в инородческих местностях России и дали удовлетворительные результаты, например, в Риге, в среде эстов и латышей, которые едва ли более финляндцев знакомы с русским языком. Напрасно также синод говорил, что «религиозное образование православных наших инородцев, и в том числе финнов и карелов, живущих в Финляндии, слишком важно для синода, чтобы он мог предлагать в этом отношении меры, недостаточно испытанные в своей целесообразности». Министерство народного просвещения заявило, что «если со стороны финляндских властей не последует согласия на принятие условий закопа 26 марта 1870 года, то оно сочтет себя не только в праве, но обязанным отказаться от участия в расходах на семинарию из своих сумм». Синод поставил такое же условие для выдачи своего денежного пособия.

Синод и министерство, отказав в денежной субсидии на устройство Сердобольской семинарии, тем самым предоставили финляндским властям свободу действия в указанном деле. Этого только и нужно было местным деятелям.

Коллежский асессор Герман Халлонблад и его жена Елизавета Халлонблад подали всеподданнейшую просьбу о принятии в распоряжение правительства существующей, около города Сердоболя, народной школы, под названием Ситоинской, с принадлежащими ей строениями и землей, а также капиталом в 200.000 марок, который образовался из частных пожертвований. Поводом к всеподданнейшей просьбе послужил отказ общины г. Сердоболя принять в свое ведение означенную школу. При этом Халлонблад и его жена просили о преобразовании упомянутой народной школы в семинарию для учителей народных школ. В то время правительство имело в виду учреждение, подобной семинарии в соседнем городе Нейшлоте, но затем усмотрело более удобным устроить ее в г. Сердоболе, — вместо прежней Ситоинской народной школы — с двухгодичным курсом, с целью образования учителей и учительниц для начальных школ, как постоянных, так и передвижных.

Таким образом, в Сердоболе вместо русской семинарии создалась финская учительская семинария. Вместо русских начальных школ стали открываться в Карельском крае финские школы.

Предстояло введение всеобщей воинской повинности. Это обстоятельство заставило финнов вновь задуматься над судьбой своей школы. «То обстоятельство, что говорящее по фински население принуждено было с большими пожертвованиями открывать и содержать учебные заведения с преподаванием на своем собственном языке, тогда как одновременно администрация на свой счет оплачивала эти образовательные учреждения, предназначенные для шведского населения, все это заставляло озабоченных граждан выжидать того момента, когда благородное обещание Государя будет приведено в исполнение, т. е. когда финский язык н финские учебные заведения поставлены будут в одинаковые условия со шведским языком и шведскими школами. В порядке вещей, что именно в те дни, когда долженствующие отбывать воинскую повинность финны первый раз приступят к жребию, тяжелой становится мысль, что общество не озаботилось доставить возможность достигнуть образования финским детям края в такой же мере, как это сделано для братьев, говорящих по-шведски, и что таким образом святой долг защиты родины разделен между ними неблагоприятно».

Каждый новый успех брался финнами с боя; каждое новое постановление сопровождалось оговорками, дававшими известный простор усмотрению сената шведского состава. По представлении особым комитетом всеподданнейшего отзыва о степени общего развития финского языка и о мере, в которой его можно ввести в учебную программу, состоялось Высочайшее постановление 30 ноября 1871 года, согласно коему в каждом классическом училище преподавание должно производиться на одном только языке, шведском или финском, другой же язык изучается в высших классах как теоретически, так и практически. Сенату разрешено было, смотря по обстоятельствам, определять язык преподавания в реальных классических училищах с тем, чтобы он в народных училищах сообразовался с языком населения.

На сейме 1872 года крестьянское сословие просило принять меры по финскому языку в суде и администрации; но сенат и комитет при статс-секретариате отказались поддержать это ходатайство. Следовательно, часть самих финляндцев препятствовала народному делу.

Но прошло некоторое время и русское правительство, как увидим, дало просимое, проявив тем гуманное и справедливое отношение к бытовым, этнографическим и культурным особенностям инородцев, входящих в состав Империи, «Россия, подобно леднику, на котором хорошо сохраняется летом всякая провизия, обладает способностью сохранять в полной чистоте всевозможные, даже мелкие национальности, ни капли не влияя на их язык, нравы и обычаи. Обрусительной способности у нас пока никакой. Я вас завоевал; я на вас истратился и кровь свою пролил, но я в сущности, человек, добрый и простоватый, извините, что я это с вами сделал... как будто хочет сказать русский человек, являясь завоевателем в чужую страну». В этой черте русского народа кроется и сила его государственности и её слабость.

Русское правительство никогда не препятствовало инородцам сохранить свою национальную личность, свой национальный облик, свой язык, Ровному и спокойному отношению к инородцам способствует самый характер русского народа. «Особенность и сила русского народа в том именно и состоит, — писал К. Д. Кавелин, — что он умеет, оставаясь собой, уживаться со всеми племенами, народами и верами. Таким сделала его история, географическое положение, культурный возраст, и дай Бог, чтобы в нем эта складка осталась навсегда... Русский народ не впутывает ни исповедных, ни племенных предубеждений в оценку людей, и не имея высокой культуры, по одному верному и тонкому чутью действительности, гораздо ближе, чем думают, к понятию о государстве, как нейтральной среде и союзе разноплеменных и разноверных народов. Все наше настоящее и прошедшее направляют нас к таким воззрениям и воспитывают в них от колыбели и до гроба».

«Русский смотрит на все народы, замежеванные в бесконечные границы Северного Царства, — читаем у Хомякова, — как на братьев своих. Лихой казак Кавказа берет жену из аула Чеченского, крестьянин женится на татарке или мордовке, и Россия называет своей славой и радостью правнука негра Ганнибала... Я знаю, — говорит далее А. С. Хомяков, — что нашим западным соседям смирение наше кажется унижением; я знаю, что даже многие из моих соотечественников желали бы видеть в нас начала аристократические и родовую гордость германскую. Но чуждая стихия не срастается с духовным складом славянским. Мы будем, как всегда были, демократами между прочих семей Европы; мы будем представителями чисто человеческого начала, благословляющего всякое племя на жизнь вольную и развитие самобытное».

Россию нельзя упрекнуть в излишествах национальной политики. В завоеванных странах не только оставлялись во всей их силе прежние законы, учреждения, религия, язык, нравы и обычаи, но эти страны поставлялись даже в «привилегированное положение сравнительно с русским населением» (М. Катков). Денационализировать в России насильственно никогда никого не желали. Нигде не услышите речи о подавлении племен чуждого происхождения, а просто обсуждаются меры к возвышению русской народности в государственном, образовательном и экономическом отношениях.

Петр Великий сохранил в 1710 и 1721 годах за Прибалтийским краем сословные преимущества, лютеранскую церковь, немецкий язык в суде и местном управлении. «Бок-обок с органами правительства действовали городские учреждения (т. н. landes staat — земский штат), рыцарские конвенты, ландтаги, ландмаршалы, ландраты и т. д. Церковное управление, хозяйственное управление, школа, дорожное, продовольственное дело — все находилось в руках сословного самоуправления. В крае господствовало особое право (гражданское, уголовное, церковное, камеральное), отчасти немецкое, отчасти римское, отчасти шведское». Когда в 1815 году Польша досталась России, Император Александр I дал полякам самую широкую автономию. Польша получила свой сенат, свою монету, знамя, герб, даже войско. Польский язык сохранился в суде и управлении. Связывало Польшу с Россией — личность монарха, да русский наместник.

Но есть области, в которых государственная необходимость побуждает правительство водворять известное единство. Таковой является, напр., область государственного делопроизводства, в которой немыслимо допустить смесь разных языков. В проведении этого начала в пределах Финляндии не наблюдается, впрочем, должной последовательности. Либеральная односторонность, с которой отнеслись к языку великой империи в начале шестидесятых годов, скоро заставила властей одуматься и дать ему место, более соответствующее его положению. Благодаря царскому заступничеству, русскому языку были вновь несколько открыты двери финских судов и присутственных мест, так как 3 декабря 1866 года установлено было, чтобы названными учреждениями принимались «прошения и бумаги на русском языке». Другим Высочайшим Объявлением (27 апреля 1868 года), в видах поощрения изучения русского языка, финляндским студентам, изучавшим этот язык в Московском университете и кончившим полный курс по юридическому факультету в Александровском университете, предоставлено было преимущественное право на занятие вакантных должностей в финляндском статс-секретариате и канцелярии финляндского генерал-губернатора, хотя закон этот на практике оставался мертвой буквой. Несколько ранее (в 1862 году) барон Рокасовский полагал необходимым постановить, чтобы при замещении управляющих почтовыми конторами и чиновников таможенных и земской полиции в пограничных с империей местах, было обращено внимание на знание ими русского языка. Наконец, в 1871 году (30 мая) последовало еще одно законоположение, дававшее преимущество лицам, умевшим «письменно выражаться на русском языке».

В Высочайшей речи, которой в 1872 году был открыт сейм в Гельсингфорсе, указывалось, что «приняв во внимание безуспешность изучения русского языка в училищах, между тем как необходимость в основательном знании этого наречие обнаруживается не только на служебном поприще, но и в практической частной жизни, Я признал за благо ныне повелеть, в связи с преобразованием учебных заведений, вновь ввести в училищах края русский язык в число обязательных предметов». В 1872 году в Гельсингфорсе учрежден был реальный лицей, для подготовления молодых людей к занятию должностей, сопряженных со знанием русского языка. Постановлено было вместе с тем, что учителями могут быть лица и не финляндского происхождения, а также без свидетельства от гельсингфорсского университета. Для надзора за преподаванием русского языка устав 1872 года назначал одного экзаменатора, хотя не обязательно русского уроженца.

Непоследовательность в постановлениях о русском языке была причиной того, что он не мог утвердиться в школах и сделаться живой существенной частью организма обучения, но всегда считался случайным элементом, почти не имевшим связи с внутренней жизнью и деятельностью школы. Что вводилось одним постановлением, отменялось другим. Едва русский язык успевал пустит некоторые корни, как снова вырывался и затем приходилось начинать работу вновь. Непоследовательность в школьной политике неизбежно отражалась на образе мыслей в крае. Главная же непоследовательность выражалась в следующем: училищные уставы предъявляли все-таки кое-какие требования по русскому языку от будущих чиновников, но делопроизводство в учреждениях Финляндии по прежнему оставлялось шведским, т. е. велось на языке пришлого меньшинства населения края. Русская власть, оставив (после 1809 года) везде шведов-чиновников и шведский язык, тем самым поддержала связь Финляндии с Швецией. «С этим языком и особенно при сохранении шведских законов, Финляндия продолжала считать центром своей общественной и умственной жизни Стокгольм, а не Петербург. Россия, завоевав Финляндию, сохранила и укрепила те связи, которые шведское правительство искусственно создавало, чтобы притянуть финляндский край к Швеции. Все это, конечно, создавало одно лишь отрицательное отношение финляндцев к государственному языку. Пользуясь тем обстоятельством, что делопроизводство оставалось на шведском языке, университетская консистория в 1861 году не без основания указала, что «занятия русским языком повели только к потере времени и труда без соответствующей пользы, так как большинство чиновников не имеет случая и надобности пользоваться своими познаниями в русском языке». А раз только при определении на службу, серьезных и систематических требований по государственному языку не предъявлялось, то вполне естественно, что учащиеся не обращали на него никакого внимания, а экзаменаторы легко выдавали свидетельства, открывавшие доступ к правительственным должностям.

Лиц, сочувствующих насаждению государственного языка в финляндской школе, было очень мало. Барон Котен (в 1872 году), находясь во главе училищного дела, командировал профессора русского языка в Остзейский край, для ознакомления с мерами, принятыми там для изучения этого языка. Весьма хорошо высказался о русском языке некогда Фабиан Коллан, заявив: «Русское образование для нас (финнов) имеет теперь большое значение и мы должны с ним освоиться, ибо благодаря русскому национальному языку, его литературе и всей русской духовной жизни, мы в состоянии будем вполне верно понять наших восточных соседей и ознакомить их с нами, так как это познание и во внешних проявлениях жизни представляется для нас крайне необходимым». В общей массе финляндцев, воззрения Коллана и стремления ф.-Котена являлись не более, как счастливым исключением. Котен находил, что высшее сословие Финляндии — шведское дворянство — по рождению п по своему исключительному положению признано управлять не только судьбами шведской нации, но и по историческому предопределению оно назначено, в силу своей высокой образованности, занять выдающееся место в русской чиновной сфере, а также производить влияние на Россию и Скандинавию, особенно при той возможной политической комбинации, что Скандинавия когда-нибудь станет в федеративные отношения к России. Это воззрение традиционно было распространено среди дворянских семей Финляндии и, как полагали, вело свое начало от известного архиепископа времени Александра I — Тенгстрема. Но для того, чтобы дворянство в состоянии было исполнить свое назначение, ему надлежало вполне ознакомиться с языком той страны, с которой судьба Финляндии неразрывна связана. Без изучения русского государственного языка финляндские дворяне не могли рассчитывать на занятие высших должностей даже в собственной стране и потому ведение её дел пришлось бы уступить тем русским, которые предусмотрительно приобрели познания в местных языках Финляндии. — Как на «memento» ф.-Котен указывал своим соотечественникам на русскую Александровскую гимназию в Гельсингфорсе, которая, по его предсказанию, должна была послужить колыбелью будущих финских государственных мужей (statsman), в случае собственные школы края не будут преобразованы в указанном им практическом направлении. Руководимый этими воззрениями, ф.-Котен в 1872 году, стал хлопотать, чтобы русский язык в учебных планах лицеев занял место, равное с одним из туземных языков. По этому поводу публицист А. Мерман сказал: «финны содрогаются от таких ледяных слов, которые родное ставят на одну доску с чем-то чужим. Мертва та нация, которая относится таким образом к своему родному, и ни один честный человек не стерпит этого». Имя Котена за эту попытку перешло в потомство с дурной славой.

Достаточно взглянуть на карту Финляндии, чтобы понять какое важное значение имеет в деле обороны края запутанный шхерный лабиринт. Их фарватер в состоянии знать только люди, выросшие среди этих островов. Меледу тем финляндское лоцманское ведомство находится вне всякой почти зависимости от русских военных законов и морского ведомства и вследствие этого ключ от морской границы северного Финского побережья и пути, ведущего прямо к столице империи, находится не в русских руках. В интересах обороны государства, конечно, желательно, чтобы эти шхеры служили крепкой опорой русскому флоту в дни его борьбы с могущественным неприятелем. Лоцманская часть Выборгской губернии подчинялась морскому ведомству и состояла на его иждивении. Но в феврале 1857 года и ее подчинили финляндскому лоцманскому управлению, в видах единообразия. Сделано это было с согласия Его Императорского Высочества Генерал-Адмирала. Директор гидрографического департамента (в 1855 г.) находил, что через это соединение «лоцмана старой Финляндии, далеко отставшие от новофинляндских, соединясь под одно управление, скорее переймут от них морскую сметливость и бойкость».

Лоцманское и маячное ведомство (по уставу 9 мая 1870 г.) устроено в виде военного учреждения, что выражается в том, что офицерские его чины носят военную форму и за упущения по службе ответственны перед военным законом. Но все это в действительности обращено в пустой звук. Вся зависимость ведомства сводится к обязанности «сообщать» гидрографическому департаменту морского министерства об изменениях в финляндской лоции. Отсутствие прочной связи лоцманского ведомства с морскими учреждениями империи приводило к значительным недоразумениям. Наконец в 1873 году морское министерство (Краббе) заявило о несостоятельности финляндского лоцманского ведомства к полному обеспечению для военных судов безопасного плавания по шхерным фарватерам.

Государь Император Александр Николаевич тогда же признал необходимым, — как гласит его резолюция от 19 февраля 1873 года: «войти в соглашение с статс-секретарем Великого Княжества Финляндского о подчинении на будущее время лоцманского и маячного ведомства Финляндии, в военно-морском отношении, морскому министерству». В том же году броненосный фрегат «Адмирал Чичагов» сел на мель в шхерах и потому Высочайше повелено было «ускорить движение» дела по подчинению лоцманов. Вице-адмирал Рудаков, тогдашний командир Свеаборгского порта, предлагал всецело подчинить финляндских лоцманов морскому министерству, изъяв их вовсе из ведения финляндской администрации и соединив должность лоц-директора с должностью командира Свеаборгского порта. Особая смешанная комиссия, созванная по Высочайшему повелению под председательством товарища управляющего морским министерством, встретилась прежде всего с настойчивым протестом своих финляндских членов (сенатора Гартмана, доктора прав Циллиакуса и капитана Крогиуса); в поданной ими записке в общих выражениях ссылались на свои «основные законы», не допускающие подчинения финляндского учреждения имперскому министерству. Вместо «подчинения» ограничились «некоторыми улучшениями» и когда, благодаря влиянию графа Армфельта, центр тяжести работ был перемещен в Финляндию, то все кончилось простым контролем со стороны морского министерства за деятельностью финляндского лоцманского ведомства, контролем, сводившимся к взаимному обмену циркуляров.

Более благоприятные результаты достигнуты были в области материальной, так как Финляндия отпустила 500 тысяч марок на промеры, дала 650 тысяч марок на плавучий маяк, выдавала затем значительные суммы на другие маяки. Но финляндцы крепко продолжали стоять на том, чтобы лоцманское ведомство оставалось финляндским учреждением.

Общий вид Гельсингфорса (1871 г.)

X. Период выставки и Турецкой войны

В 1875 г. сошел с политической арены гр. Армфельт. О нем приходилось часто упоминать и это обязывает нас дать характеристику этого деятеля. Современники графа и финляндские писатели многократно подводили итоги его службы и оценивали его заслуги перед родиной. Предоставляем поэтому им слово.

Граф Александр Армфельт один из виднейших деятелей эпохи преобразований в Финляндии. «Гениальностью или даже какими-либо особенно выдающимися служебными способностями он не отличался, а равно не выдавался также ни обширностью, ни глубиной своих познаний». Но он пользовался большим доверием Государя, а в этом едва ли не главный секрет его сильного влияния на политическую жизнь края.

Александр Армфельт был вторым сыном весьма известного в истории севера шведского генерал-лейтенанта, впоследствии русского члена государственного совета и председателя комиссии финляндских дел барона, а затем графа Густава Маурица Армфельта и Гедвиги Ульрики Делагарди, происходившей по прямой линии от Якова Понтуса Делагарди. Он родился в 1794 году в Риге; по словам его — при въезде в город, на мосту. После 2-х летнего учения в Упсале (1810 г.), Александр Армфельт вместе с своим старшим братом был послан в Эдинбургский университет, чтобы там научиться английскому языку. В 1813 году Александр Армфельт записался студентом в Або и, как рассказывают, вскоре сделался львом той эпохи. После смерти отца, он в 1814 году перешел на военное поприще и назначен колонновожатым по генеральному штабу и состоящим при тогдашнем финляндском генерал-губернаторе Фабиане Штейнгеле. Он продолжал военную службу до 1827 года, когда был уволен в отставку с чином капитана гвардии.

Назначен товарищем министра статс-секретаря в 1835 году, а министром в 1842 году.

Граф Александр Армфельт почти 35 лет занимал доверенный пост при Особе Императора по делам Финляндии. В этот период произошли важнейшие перемены в политическом отношении, пережитые Финляндией после 1809 года. Сперва господствовала система, мало благоприятствовавшая проявлению личной инициативы. В деятельности правительства господствовала таинственность, которая только по временам дозволяла совершившимся уже фактам являться пред судом общественного мнения. В царствование Николая I, под ферулой графа Закревского и князя Меншикова, в Финляндии никто не осмеливался возбуждать политических вопросов или думать о реформах. Даже такие лица, как графы Ребиндер и Армфельт, не высказывали прямо своих мыслей, а являлись безмолвными исполнителями повелений Государя.

Николай I назначил Армфельта докладчиком. с повелением «воздерживаться от всяких интриг». В виду этого приказания, а также и вследствие природной склонности, граф Армфельт вообще держал себя осторожно и обдуманно. Во все это царствование он был покорным слугой князя Меншикова и в случае столкновений с каким-либо ведомством, уклонялся от борьбы или обходил затруднения. При Николае I он старался иметь в статс-секретариате русских чиновников, женился на русской, детей крестил в православную веру[14].

С кончиной Императора Николая I, деятельность графа Армфельта совершенно изменилась. «Правительственные акты, кои сделались оплотом национальной финляндской независимости и их конституционного устройства, без которого труды и стремления финского народа остались бы без воздуха и солнца», — контрассигнованы им. Все внешние меры, которые в этот период создали новую жизнь и новую надежду на будущее, в последней стадии были доложены и необходимость их истолкованы Императору и Великому Князю Армфельтом. «Сколь бы могуществен и великодушен ни был правитель, сколь бы ему ни принадлежала преимущественная доля чести в этом великом деле, которое занесется на страницы истории — участие ближайшего советника также займет важное место в летописях. Он мог установить и подавить. Он мог способствовать и благоприятствовать. Он сделал последнее».

Осторожность и тактика графа Армфельта характеризуется следующим случаем. Однажды, подавая графу Армфельту бумаги, подчиненный ему по статс-секретариату спросил, не нужно ли об этом сообщить для сведения в подлежащие ведомства. Он отвечал, что нет надобности и приветливо сказал: «чем меньше нас (т. е. Финляндию и недостатки финляндцев) знают, тем лучше». Армфельт устроил так, что в России ничего не знали почти о Финляндии и не слыхали, так как цензура русских статей об этой окраине держалась в статс-секретариате, да и вообще Армфельт немало содействовал усилению строгости цензуры того времени.

Одаренный от природы здравым умом и в то же время, не страдая претензией на непогрешимость, Армфельт охотно следовал советам и указаниям лиц, патриотизму и опытности которых он доверял (Снелльмана, Нервандера и др.) По этой же причине граф Армфельт, состоя министром статс-секретарем, все время вел обширную переписку с разными лицами в Финляндии, желая быть осведомленным относительно всего, что происходило внутри страны. Он получал от родственников и других близких ему лиц исправные еженедельные хроники, часть которых наполнены были сплетнями и давали материал для хорошо рассказываемых им историй. Желая быть хорошо осведомленным, граф Армфельт высказался в 1857 г. в пользу учреждения вновь комитета по финляндским делам в Петербурге, упраздненного в 1826 году. Занимая ответственный пост, он хорошо понимал, какую пользу мог извлекать из мнений компетентных членов этого комитета, особенно по делам законодательного и административного характера. Армфельт особенно чаровал той обходительностью и теми изящными манерами, которые столь необходимы для людей высокопоставленных, почему ему удавалось осуществить многое, что для иных, менее светских людей, могло бы оказаться не по силам, хотя бы эти последние п обладали более солидными познаниями.

Приемы и качества Армфельта, принесшие столь обильные плоды Финляндии, рекомендуются теперь, как обязательные для министров статс-секретарей. «Первым свойством, необходимым для финляндского деятеля в Петербурге, должно быть уменье войти в хорошие, приятельские отношения к власть имущим лицам». Пользоваться неизменным доверием Монарха, уметь терпеливо подготовлять, выжидать и затем уловить благоприятный момент и хорошо воспользоваться наличным настроением. В оценке качеств министра статс-секретаря среди финляндских писателей прежних и современных нет разногласия. «Мы с полным основанием считали, пишет последний из них по времени, что взаимоотношения обеих стран требуют, чтобы царь и великий князь был единственным русским, который должен и может иметь влияния на финляндские дела». Но события последних лет убедили финляндцев, что не самодержавная власть оберегла их от русских посягательств и проектов нивелировки, а министры статс-секретари и прежде всего «то доверие, которое умели они возбудить к себе». Это доверие давало им возможность использовать обстоятельства на благо Финляндии.

В течение долгого времени, будучи докладчиком Государя Наследника по делам Александровского университета, он имел возможность узнать его «либеральный образ мыслей», сблизиться с Ним и приобрести Его доверие. Со времени вступления Его Величества на престол, граф Армфельт стал обнаруживать свою самостоятельность и давать делам такое направление, какое считал полезным для Финляндии. При первом докладе Ему, уже как Императору, когда Александру II поднесено было для подписания обычное удостоверение финляндских привилегий, Армфельт осмелился доложить Государю в главных чертах образ правления в Финляндии, рассказать о тех надеждах, которые питались финляндцами на введение в действие более полной конституции, обрисовать особенное положение страны в отношении к России и пр. Один из его подчиненных говорил: «Я уверен, что при докладах Государю он ничего не скрывал», но, излагая и объясняя дело, можно высказываться и в одном и в другом духе, а также давать то или другое освещение и направление. Из присущей ему осторожности в делах вытекала и его практика. Если он чего-либо желал достигнуть, то никогда прямо не начинал дела, а предварительно, как бы мимоходом, исследовал почву. Случалось, что исследования возобновлялись и при том не однажды. Закончив их, он приступал к делу. Часто, напр., по делам о монете, сеймовом уставе он устранялся от инициативы, стараясь быть на втором плане, из желания достигнуть цели. Кажется, только однажды он выступил открыто пред Государем против графа Берга, но и тут предварительно действовали и подготовляли дело бароны Котен и Шернваль-Валлен. Во всех других случаях он не был явным инициатором, а предоставлял почин или самому Государю, или представлял дело, как требование силы обстоятельств. В качестве докладчика, он с большой ловкостью пользовался обстоятельствами: заметив, что обстановка не благоприятствовала тому или другому делу, он тотчас переставал настаивать, терпеливо выжидая более удобного момента. «Так, напр., он более трех лет держал в своем портфеле важный вопрос о пересмотре наших законов», — читаем в книге «Oma ma» (стр. 106). Речь идет, очевидно, о своде финляндских законов, каковым делом руководил граф Блудов. «Долго с беспокойством ожидавшееся решение представило, наконец, возможность сохранить законы 1734 года без изменений: пересоздание их по русскому образцу было оставлено». С другой стороны, он никогда не позволял себе резко отвергать предложения, исходящие от других лиц, хотя бы и считал их невыгодными для края, но всегда, в конце концов, успевал повернуть дело так, что окончательное решение вопроса по тем или иным соображениям откладывалось до времени, более благоприятного данному делу. Любимой его поговоркой было изречение «кто выигрывает время, тот выигрывает все». Согласно такому житейскому правилу, он избегал всего, что могло кого-либо оскорбить, он искусно лавировал среди общественных мелей и утесов, выбрасывая якорь при первом противном ветре и подымал паруса при благоприятном горизонте. В Армфельте вовсе не было того, чем так богата была натура его предместника гр. Ребиндера: — железной воли и самостоятельного характера. Армфельт крайне неохотно касался щекотливых тем в письмах, даже к самым приближенным людям, а всегда предпочитал в подобных случаях устный обмен мнений. Искусно пользовался он также советами разных лиц, иногда далеко не одинаковых воззрений. Часто ему удавалось доводить проекты до благополучного окончания лишь при помощи эластичной настойчивости, не впадая в суетливую поспешность. Проведя значительную часть своей жизни в придворных сферах Петербурга и близко ознакомившись с теми трудностями, которые проистекали из особого политического положения Финляндии, Армфельт понимал многое гораздо глубже, чем остальные финляндцы. Заботясь постоянно о том, что бы со стороны финляндцев не допускалось ничего, что могло бы оскорбить русское общественное мнение, а главное ничего, что могло бы вызвать неудовольствие гуманного Монарха, от доброй воли которого в столь значительной степени зависело дальнейшее развитие края, он нередко придавал меньшее значение обстоятельствам и фактам, которые в самой Финляндии считались важными. Ласковый, предупредительный со всеми, он не любил отпускать от себя просителя недовольным, почему нередко давал и такие обещания, которых впоследствии не мог исполнить.

Яркую черту к характеристике Армфельта вносит Снелльман, близко его изучивший. «Когда граф Армфельт посещал меня в гостинице в Петербурге, где я жил, то он мог целый час говорить так откровенно о вещах и лицах, что я иногда столбенел от его откровенности. Ответственность перед Монархом и страной не мала. Но нрав и характер графа не знали такой ответственности, так же как не знали и честолюбия, хотя он и умел поддерживать достоинство своей службы».

18-го апреля 1874 года министру статс-секретарю графу Армфельту исполнилось 80 лет. Этот день был праздничным днем для всей Финляндии. Графу посланы были и адресы, и депутации. Монарх пожаловал ему Андреевскую звезду с бриллиантами[15]. Это чествование было искренним выражением общественного чувства, которое сумело оценить его «дорогую службу» для финляндского отечества. С течением времени симпатии края возросли к Армфельту, а доверие Монарха не прерывалось. В русских и иностранных сферах Петербурга, в коих вращался, он неизменно пользовался уважением и вниманием, как гуманный, дельный и вместе с тем тонкий светский человек.

В других странах, где министры часто меняются, всегда бывает много лиц, которые в состоянии быть их преемниками. Иначе поставлено дело в Финляндии, где качества, кои требуются от высокого призвания министра статс-секретаря, чрезвычайно редки. К счастью Финляндии, она пережила в своем роде исключительные обстоятельства: в течение 65 лет только два финских деятеля занимали этот почетный и важный пост.

11-го мая 1875 года с ним сделался удар. После этого он несколько поправился, но ненадолго. 8-го января 1876 года он скончался. Александр II посетил его перед его смертью. Дела статс-секретариата свидетельствуют, что Государь Император проявил к нему много личного расположения. Граф Армфельт просил, напр., позволения представиться Его Величеству. «Рад буду вас принять в понедельник в 12 ч. в Зимнем Дворце» (22 ноября — 4 декабря 1874 г.) — ответил Монарх собственноручной надписью. Когда врачи исследовали графа Армфельта и рекомендовали уехать на воды, Государь надписал: «Дай Бог, чтобы он мог прожить до весны» (сент. 1875 г.). Граф Ал. Армфельт возвратился в Петербург больной. Донесли Государю и Он начертал: «убедительно прошу графа Армфельта не утомлять себя делами». Узнав о том, что по нездоровью Армфельт не в силах лично представиться Его Величеству — Государь милостиво надписал: «весьма сожалею».

Заместителем гр. Армфельта был избран барон Шернваль-Валлен.

До 1876 года Финляндия принимала только более или менее деятельное участие как в русских больших мануфактурных выставках, которые поочередно устраивались в С.-Петербурге, Москве и Варшаве, так и в некоторых международных выставках по русскому их отделу; но местных больших промышленных выставок, которые знакомили бы всесторонне и полно с характером и строем всей финляндской производительности, до 1876 года в крае не было. По временам открывались только общие или местные выставки одних продуктов сельского хозяйства. В шестидесятых годах, в среде местной интеллигенции, возникла мысль об устройстве выставки, но голод, посетивший край, и другие неблагоприятные обстоятельства препятствовали осуществлению этой мысли. Инициатива устройства первой общей финляндской выставки принадлежит некоторым негоциантам и более крупным финляндским фабрикантам, которые были и самыми деятельными её организаторами. Средства (около 400.000 марок) для осуществления этой мысли собраны были по подписке между теми же лицами, а сенат финляндский пришел лишь на помощь частной инициативе, гарантируя покрытие расходов до 150.000 марок, если они превзойдут эту цифру.

Здание было построено в гельсингфорсском городском саду Брунс-парке из одного только дерева. К началу июля все было готово, и финляндцы нетерпеливо ожидали открытия первой общефинской выставки, посредством которой, — по словам местного сенатора Борна, — Финляндия должна вступить в число европейских стран. На торжестве открытия председатель выставочного комитета, сенатор Борн, прочел на шведском языке отчет по устройству выставки. Хор пропел сочиненную местным поэтом приличествующую случаю кантату. Когда прозвучали последние её ноты, граф Адлерберг произнес краткую речь на французском языке, в которой объявил выставку открытой. Раздались звуки «Vårtland», на флагштоках здания взвились флаги и началась пальба из пушек. Итак, русский генерал-губернатор открыл выставку на языке дипломатов и не озаботился тем, чтобы своды её огласились звуками национального русского гимна. Все это как нельзя более характеризует графа H. В. Адлерберга 3-го.

«Выставка изобразила Финляндию страной вовсе не столь бедной в промышленном отношении, как обыкновенно думали, — писал член русского вольно-экономического общества В. Э. Иверсен. — Я слышал от многих иностранных посетителей выставки, что если бы взять любые 8 коренных русских губерний с гораздо большим населением и пользующихся лучшими климатическими и почвенными условиями, то они не могли бы устроить столь богатую выставку из своих местных произведений».

Выставка явилась экзаменом и отчетом нового курса, а не модным оттягивающим пластырем. Выставка имела ближайшей целью развернуть перед её посетителями успехи в «искусствах и промышленности». Отдел изящных искусств полностью отразил художественный уровень края. На нем преобладал пейзаж кисти Мунстергельма, Линдгольма, Оскара Клейна, Хольмберга, Янсона и др. В пейзажной и жанровой живописи финляндцы сделали несомненные успехи. Были между ними действительные таланты, шедшие по верному пути реального воспроизведения жизни. «Но покуда, — писал русский обозреватель В. И. Ассонов, — творчество их ограничивается лишь изображением местной природы и небольших сцен из народного быта, в других же более трудных отраслях живописи, напр. исторической, они себя еще ничем не заявили». Художественный отдел отличался преимущественно поразительно верными пейзажами местной природы.

Другая часть выставки охарактеризована русскими посетителями также очень сочувственно и в пользу финляндцев. Продукты лесоводства, охоты и рыбной ловли занимали весьма видное место и давали понятие о состоянии лесного хозяйства, но в расположении продуктов не было соблюдено надлежащего порядка. По самому свойству страны, рыболовство и охота составляли не только занятие вынужденное и прибыльное, но и предмет развлечения.

Садоводство, огородничество и пчеловодство были мало развиты в крае, в силу климатических условий страны. Целые груды бумаги и картона свидетельствовали о значительном развитии в Финляндии писчебумажного производства. Действительно, уже в 1866 году Финляндия могла отпустить заграницу на 99.000 руб. бумаги и картона, а к 1875 году стоимость вывоза дошла до 733.500 рублей.

Учебные принадлежности и ученические работы были выставлены 456-ю экспонентами! Это показывает большой интерес к важному делу края.

Русские посетители были стеснены при обзоре выставки отсутствием каталога, который был издан только на шведском языке.

«Финская мануфактурная и художественная выставка в 1876 году составила венец того подвига, который совершил финляндский народ и правительство в последние двадцать лет; выставка явилась доказательством их крепости и силы, их мужества и надежды на будущее. Выставка была тоже своего рода сеймом, на котором громко слышался голос народа».

«Небольшой чистенький и скромный городок Гельсингфорс никогда еще не казался таким оживленным, как за последнюю неделю». На рейде сосредоточилась вся броненосная эскадра под флагом адмирала Бутакова и все отдельные учебные отряды. Все это оживило Гельсингфорс и придало ему своеобразный вид. Гельсингфорс принарядился и ожидал Высоких гостей.

Император Александр II был семь раз в Финляндии: три раза будучи Наследником престола (1842, 1851, 1854 г.) и четыре раза императором (1856, 1863 (два раза) и 1876 году). Теперь он приехал в Гельсингфорс вечером 2 — 14 июля, вместе с Императрицей, Наследником престола и Его супругой, со Своей дочерью Марией Александровной, тогда уже герцогиней Эдинбургской, и многими другими лицами царствующего дома. Дождь несколько мешал общему торжеству, но народу всюду было много в движении. Внутренний рейд до острова Лонэ, равно как и все улицы города представляли алели флагов всех цветов и узоров, преобладал, однако, русский. Банк давал 399, 95 за 100 руб.; в гостиницах русский рубль принимали за 4 марки. «Государь постарел, корона была тяжела, война стояла у преддверия государства. Но он увидел, — писал Топелиус, — успехи своей Финляндии за время мирного своего правления. Он увидел искусство техники, которое в трудные времена должно было заменить охваченные морозом снопы полей. Он увидел в рисунках и картинах неожиданно роскошно распустившийся цветок культуры. Его взор просветлел: он увидел перед собой плоды новой жизни, которую он вызвал в Финляндии, и награждением ему была та неподдельная любовь, которая объяла его со всех сторон».

На другой день погода более благоприятствовала праздничному настроению города. Уже в 8 час. утра жители могли видеть Монарха одного, прогуливающегося по Эспланадной улице. Принимая (3-го июля) членов сената, Государь представил им своего Наследника, с пожеланием, чтоб то доверие, которое всегда господствовало между ним и финляндским народом, продолжалось и в царствование его сына.

3-го же числа Император осмотрел выставку. По осмотру её Государь Император и Наследник Цесаревич изволили посетить русскую Александровскую гимназию, в которой собраны были все преподаватели и до ста учеников. Кроме гимназии Его Величество и Его Высочество посетили военный госпиталь. Во время царского обеда во дворце местные певицы Базилье, Фострём и Энгдаль исполнили лучшие номера своего репертуара. Когда Государь и члены Императорской фамилии показались на балконе дворца, при громких кликах ура, студенты пропели на финском языке русский народный гимн, после этого «Наш край» (Vårtland) и, в честь Цесаревны (Дагмары) — датский гимн. Итератор сказал по-шведски — «благодарю». Вечером Итератор, Наследник с супругой и Герцогиня Мария Александровна посетили шведский театр, а на следующий день большое народное гулянье в Тёлеском парке, где опять исполнялись русский и датский гимны и «Vårtland». Отдельный хор составили воспитанники морского училища. — 5-го июля Государь благоволил отправиться утром по железной дороге в Тавастгус, где в лагере Парола произвел смотр, и в тот же день вернулся в Гельсингфорс, а вечером изволил отплыть на яхте «Держава» в Петергоф. Наследник с супругой остались еще на один день.

Посещение высочайшими особами Гельсингфорса оставило по себе заметное впечатление на местных жителях. Надо сказать, писал русский корреспондент, что до сих пор всегда замечался некоторый антагонизм, существовавший между русским и финляндским населением; правда, этот антагонизм не бил так рельефно в глаза наблюдателя, как это замечалось в Остзейском крае, но, во всяком случае, никто не станет отрицать существования некоторой неприязненности финляндцев к русским. Мы нарочно присматривались к отношениям финляндцев к русским за последние дни и должны сознаться, что замечавшаяся неприязненность, по крайней мере, в это время совершенно стушевалась.

Выставка 1876 г. в Гельсингфорсе и типы её посетителей

30-го июля (н. ст.) 1876 года, Шернваль-Валлен писал барону К. фон-Котену: «Ты уже знаешь из газет, что царское посещение превзошло всякие ожидания, что все прошло великолепно, что Его Величество остался чрезвычайно доволен порядком у нас, поведением народа и той радостью Его приезду, которую выражали все лица. Удивлялись также тому такту, с каким выступало общество, студенты, которые явились пропеть «Боже Царя храни» в финском переводе; подано не более трех прошений, и те об определении сыновей в военную службу. Эти три памятных дня доставили Ему такое искреннее удовольствие, что Он еще вчера говорил мне о своем полном удовлетворении. Об этом все говорят, даже в русском обществе. Я имел случай (когда переводил посвященные Ему в Выборге стихи Лагуса) обратить Его внимание на то, что за все виденное Им и признанное хорошим на выставке, мы должны быть благодарны Ему и Его правлению в течении двадцати лет; ибо и локомотивы, и механические работы, произведения из майолики, ткани и пр., все относится к тому времени, а также и успехи школ. От удовольствия у него навернулись слезы на глазах, и он в милостивых словах высказал мне свое удовольствие; народный праздник тоже сошел очень хорошо, публика выказала чрезвычайно хорошее поведение, и требовался лишь один полицейский для поддержания порядка и указания мест. Ни один из этих признаков порядка не ускользнул от него, и он сказал мне, что с момента приезда к границе, он встречал одни лишь веселые лица и что в порыве радости везде протягивали ему букеты из полевых цветов. И Императрица была в восторге в первый раз видеть страну. Дагмаре студенты пропели датский гимн; за такое внимание Его Величество просил ее выйти на балкон в знак благодарности. её благодарение не было слышно, потому что пели, но она аплодировала, и это привело публику в восторг. На все посетители обратили внимание. Если б мне вздумалось привести здесь все лестные отзывы, которые мне пришлось выслушать, то конца не предвиделось бы моему рассказу об удовольствии, достаточно прибавить, что прием вполне удался и что Цесаревна третьего дня еще раз мне выразила свое удовольствие, увидев наш край, который она нашла столь схожим с Данией. Великий Князь Наследник сказал своим родителям, что следует ознакомиться с центром края, чтоб иметь понятие о его красотах. Обещано вернуться, и Наследник намерен купить себе имение в шхерах. Таким образом, успех превзошел все ожидания. Видимо Бог нас хранит, воздадим Ему славу, а мы должны быть довольны».

Выставку посетило до 100.000 человек. Через несколько дней после царского посещения наиболее распространенная газета России поместила передовую статью, в которой значилось: «пребывание в Гельсингфорсе возбудило в жителях живейшую радость. 13 лет прошло с того времени, как Государь в последний раз посетил Финляндию». Со времени сейма 1863 г. Государь совершил ряд великих преобразований на благо своих разноплеменных народов. Далее следует выписка из статьи финляндского писателя: «В течении 13 лет наш общий монарх, без сомнения, неоднократно имел случай познать, как тяжело бремя короны. Но для нас утешительно иметь право высказать убеждение, что по крайней мере Финляндия и её жители не увеличили забот своего повелителя и не способствовали усилению для него бремени этих забот. Финляндия может с чистой совестью, искренно и от всего сердца приветствовать своего Императора и Великого Князя при настоящем его посещении; население в праве питать уверенность, что оно честно стремилось к исполнению своих обязанностей, как граждан своей страны, а также по возможности и тех обязательств, которые вытекают из отношений родины к великой империи. Во все продолжение нынешнего царствования, неизменно наслаждаясь полнейшим внутренним спокойствием, Финляндия употребила это время настолько с пользой для себя, что, — как о том свидетельствует нынешняя выставка, — умела довести развитие земледелия, промышленности и торговли до удовлетворительных результатов, не смотря на суровые почвенные и климатические условия». «Финляндия, — прибавляет «Голос», — действительно доказала свою политическую зрелость в умении пользоваться широкими правами и преимуществами ей дарованного конституционного самоуправления».

Судьба родственных России славянских племен на Балканском полуострове всегда привлекала внимание и сочувствие русского парода и правительства. Из этих племен в 60-х годах сербы, румыны и черногорцы добились некоторой самостоятельности; не такова была участь славян в Боснии, Герцеговине и Болгарии. Здесь турецкий гнёт и произвол царил во всей своей необузданности, вызывая частые отчаянные восстания жителей, доведенных до крайности. В 1874 году вспыхнуло восстание в Боснии и Герцеговине. Пламя его охватило скоро соседние Сербию и Черногорию, Славянские комитеты поддержали инсургентов волонтерами, оружием и деньгами. В ряды сербской армии потянулись тысячами русские добровольцы, и, наконец, командование над ней перешло в руки генерала Черняева. Последовало вмешательство держав Европы.

«По мере развития и осложнения событий, Европа, — замечает князь Гогенлоэ, — начинала терять голову. Англия со страху обезумела, а Италия тщилась выудить что-нибудь для себя из мутной водицы». Наиболее беспокойства и нервности проявила европейская дипломатия в конце 1876 года. В ноябре лорд Биконсфильд держал речь на обеде лорда-мэра, в Гильдхалле Лондона, которая была вызывающего характера по отношению к России. «Англия, — говорил он, — не та страна, которой приходится задуматься выдержать две или три кампании за правое дело». За правое дело Англия сумеет принять борьбу, которая не окончится раньше, чем она не получит удовлетворение. Двадцать четыре часа спустя Монарх России дал свой достойный ответ в речи, произнесенной в Москве, Искреннее желание Императора Александра Николаевича ограничиться нравственным давлением на султана не дало никаких результатов. Общественное мнение Англии склонялось на сторону турок, не смотря на сильную оппозицию Гладстона. В России в набат бил М. Катков. За войну подавал свой голос и русский представитель в Константинополе граф И. П. Игнатьев. Москва была воодушевлена славянофилами, Россия приняла живейшее участие в страданиях её братьев по вере и по происхождению. На поход в Турцию стали смотреть, как на «святое призвание». Миролюбие Императора Александра II оставалось вне всякого сомнения и по всей Европе быстро пронеслось успокоительное его слово, сказанное в Ливадии лорду Лифтусу: «je nirai jamais à Constantinople (Я никогда не пойду на Константинополь)», но ему пришлось считаться со стихийным движением среди его подданных в защиту порабощенных славян.

Турции была объявлена война. По многим причинам Александр II не мог питать никаких иллюзий и решился на этот шаг с большой неохотой. Он отдался внутренним реформам своего обширного царства. Новая система всеобщей воинской повинности не была еще вполне проведена, и армия находилась в переходном состоянии. Равновесие в финансах едва было восстановлено после тяжелой Крымской войны. Перевооружение армии новыми малокалиберными ружьями системы Бердана далеко еще не было окончено. Черноморский флот, восстановленный в 1871 году, не успел возрасти еще в могучую силу. Наличных железнодорожных путей для России было недостаточно. Государь все это сознавал. В его памяти оставались еще свежи печальные события Крымских дней. Он глубоко сочувствовал людским страданиям и с горестью принужден был согласиться на войну. Война эта была начата «не по расчету, не из материальных выгод или честолюбивых политических замыслов, но в силу чувства, заглушающего всякие посторонние побуждения, из чувства христианского, чувства человеколюбия, того чувства, которое охватывает всякого честного человека, при виде вопиющего зла».

Русский план кампании состоял в одновременном нападении на Европейскую и Азиатскую Турцию. Дунайской армией (в 250,000 чел.) командовал великий князь Николай Николаевич; во главе Кавказских войск (60.000) встал великий князь Михаил Николаевич. В апреле 1877 года совершился переход через Дунай у Зимницы против Систово. Передовой отряд генерала Гурко захватил Тырново, перешел Балканы. Генерал Криденер овладел Никополем. Путь к Константинополю был, однако, прегражден Сулейман-пашей. В то же время Осман-паша оттеснил русских из Виддина и занял сильную позицию в Плевне. Положение русской армии оказалось весьма стеснительным. Потребовались большие подкрепления. И только в сентябре удалось взять Ловчу, а в ноябре, после третьего отчаянного штурма, сломить Османа-пашу в Плевне.

В Финляндии все отдавали полную справедливость стараниям Императора достичь решения вопроса мирным путем. О настроении, господствовавшем в Финляндии, можно судить по следующему эпизоду. Доктор И. И. Берг выступил в духовном сословии сейма с весьма красивым и симпатичным предложением. Его петиция гласила: Финский народ в течение 70 лет пользовался покровительством и выгодами присоединения к империи и имел бесчисленные доказательства величайшей заботы его Монарха; при таких условиях финский народ не может остаться равнодушным зрителем совершающегося всемирного события. А поэтому сейму надлежит от имени финского народа сделать пожертвование. Духовному сословию следовало бы, в виду сего, ходатайствовать о Высочайшем соизволении на отпуск из чрезвычайных податей и иных средств, на содержание больных и раненых воинов один миллион марок, которые предоставить потом в распоряжение Его Величества. Эта петиция не была принята в сословии горожан, где 26 голосов высказалось против 14. На долю инициатора предложения, доктора Берга, выпало много суровых суждений за то, что он своей петицией «поставил представителей Финляндии в неловкое положение». С одной стороны опасались ложных толков; с другой — предполагали, что представителям сейма придется прибегнуть к таким мерам, которые со временем могут привести к нежелательным последствиям. Хотя Берг не очень обращал внимания на общественный вихрь, тем не менее, пересуды, которым подверглось его доброжелательное предложение, побудили его выйти из состава сейма. Кончилось тем, что земские чины ассигновали один миллион марок на призрение больных и раненых воинов. Государь повелел благодарить их, а деньги передать в Красный Крест.

Но, помимо этого, Финляндии пришлось принять некоторое активное участие в ходе дел на Балканах. Финский гвардейский батальон, вместе с русскими гвардейскими полками, отправлен был на театр военных действий. С 1840 по 1860 годов л.-гв. финский стрелковый батальон содержался в числе 1000 строевых нижних чинов, а потом состав был уменьшен до 840 человек. Пополнение убыли в его рядах производилось вербовкой или наймом на 6 лет. Перед походом 1877 года нужно было наполнить ряды 240 рекрутами и спешно обучить их необходимейшему в военном деле. После предварительной публикации, вербовка пошла успешно. Желавших поступить на службу было более, чем требовалось. Из офицеров в батальоне 90,5% были учениками Финляндского кадетского корпуса. Батальон содержался на средства Великого Княжества. Но на время похода установлено было, по Высочайшему повелению, чтоб ему ежемесячно выдавалось из походного казначейства по 10.000 рублей звонкой монетой, с тем, конечно, что эта позаимствованная сумма будет пополнена по окончании кампании.

25 августа 1877 года батальон выступил из Гельсингфорса. Государь в телеграмме выразил уверенность, что батальон «в настоящую кампанию, как и прежде, покроет свое знамя славой». Корреспондент венской газеты «Presse», описывая впечатление, полученное им при наблюдении русских войск, отметил: «Но самый чудный вид представляли финны. Только что прибывший сюда финский гвардейский стрелковый батальон шел для прикрытия гвардейской артиллерии. Четыре недели назад эти люди отправились в поход с родины и, не смотря на продолжительный путь, они были так бодры, веселы и довольны, что невольно чувствовалось весело с ними». В Горном Студене Государь с блестящей свитой встретил батальон и повелел ему, при следовании к биваку, играть «финский национальный гимн». Под Горным Дубняком батальон побывал в деле. В его рядах в этот день находилось: 18 офицеров и 806 человек нижних чинов. Упорный бой сказался для финских воинов в потере 119 человек, из коих 24 было убито, а остальные 95 ранены. Все исполнили свой долг с полным самоотвержением. — 22 октября Государь, подъехав к батальону, обнял командира батальона Рамзая и милостиво сказал офицерам: «благодарю вас, господа, вы сделали то, что я от вас ожидал». Нижние чины также удостоились царского спасибо. После того батальону пришлось принять участие еще в нескольких незначительных стычках при деревне Правце, Ташкисенон, Дальным Кимарцем, Враждебной. За верную службу в эту кампанию батальон удостоился получить преимущества старой гвардии. Весь поход батальона продолжался 8 месяцев[16].

С того времени, как заговорили о заступничестве Англии за Турцию, в крепостях Финляндии закипела работа. Началась спешная постройка укреплений и вооружение их. Результаты этой деятельности были наглядны и осязательны. Крепость Свеаборг приведена в такое состояние, что она сделалась почти неприступной. В особенности старательно укрепили остр. Рейган, лежавший ближе всех к Гельсингфорсу. Еще сильнее вооружен остров Скапсланд или Александровский. Но, как известно, не пришлось применить все эти дорого стоящие пушки и батареи к делу. Вместе с приостановкой вооружений расформированы были также управление обороны и крепостная дивизия. Начальником обороны состоял адмирал Бутаков. Благодаря его энергии, заботам и знанию дела, работы по обороне шли успешно. Что касается до крепостной дивизии, то она просуществовала только на бумаге, так как из трех крепостных батальонов формировать полков надобности не предвиделось, хотя начальник дивизии и его штаб были уже назначены.

Много русские сделали крупных и малых ошибок во время кампании и много было неудач. Но рядом с такими фактами, как продолжительное пребывание под Плевной, как неудача второго периода действий передового отряда, — военная история навсегда сохранит память о блистательной переправе через Дунай, о решительных действиях передового отряда по захвату горных проходов, о легендарных боях на Шипке, о сказанном переходе через Балканы, с пленением одной турецкой армии и рассеянием другой, о штурме Карса, о стойкости Рущукского отряда, об обороне Баязета и многих других подвигах. Это целый ряд красноречивых фактов, которые история сохранит в долготу веков, в свидетельство, что наши войска от главнокомандующего до солдата заслуженно добыли военные трофеи. Всегда будет памятна эта война не только в славянском мире, но и в мире любви, света и правды; миллионы освобожденных христиан и их потомки будут вечно вспоминать Царя-Освободителя и русских воинов-крестоносцев, на костях которых создалась свобода дотоле презренных турецких рабов. Осенят себя крестным знамением православные славяне и призовут Божие благословение на тот народ, который кровью своей и достоянием своим завоевал им свободу. «Здравствуйте, братья-славяне, на родной и свободной славянской земле!» — сказал Царь-Освободитель, и его историческое слово не забудется.

Сан-Стефанский договор 19 февраля 1878 года, помимо своей прямой цели — освобождения Балканских славян от позорного турецкого ига, — принес России кое-какие утешительные результаты. Вмешательство Европы, ревниво следившей за успехами России, Берлинским трактатом значительно сузило размеры этих результатов, но все же они остаются довольно значительными. Россия приобрела придунайскую часть Бессарабии и пограничные с Закавказьем турецкие области с крепостями Карсом, Ардаганом и Батумом, обращенным в порто-франко. На Берлинском конгрессе Россия «не сделала торга ни из своих жертв, ни из своих успехов». Русский народ подчинил свои «права победителя высшим интересам общего мира и солидарности народов. Жертвы его принесли плоды, принесут их еще больше в будущем».

На юге гремели орудия и лилась кровь; на севере устроено было культурное торжество в честь мирной науки. В 1877 г. университет в Упсале праздновал свой четырехсотлетний юбилей. Представителями Российской Академии наук были Я. К. Грот и генерал А. В. Гадолин, — знакомые со шведским языком. От петербургского университета поехал известный химик Д. И. Менделеев. Харьков. Дерпт (Юрьев) и др. также имели своих представителей. «Академия желала, — как сказал в своей речи Грот в Упсале, — не только доказать свое давнишнее уважение к заслугам великих ученых Швеции, способствовавших к развитию науки в Европе, но также засвидетельствовать то высокое мнение, которое господствует в русском обществе относительно шведской образованности. Известно, что еще Петр Великий умел ценить общественное устройство Швеции, и что оно послужило ему образцом при учреждении коллегий... Но самым лучшим доказательством того уважения, какое приобрела у нас шведская культура, может служить покровительство, оказываемое нашими великодушными монархами, с самого присоединения Финляндии, законам, нравам и образованности этой страны, которым отдает справедливость всякий, кто беспристрастно судит о них...»

«Пользуясь случаем высказать от имени моих соотечественников искреннейшее желание, — заключил Грот свою речь, — чтобы оба разноплеменные народа севера теснее между собой сблизились, чтобы между ними установился более живой обмен мыслей и знаний, произведений искусств и промышленности»... Столь же тепла была речь представителя Гельсингфорсского университета 3. Топелиуса. «Родина моя не должна остаться без органа на этой трибуне, которая сделалась международной... От своих боргоских могил (недавно скрывших навеки Рунеберга и епископа Шаумана) и от гулких раскатов пушечных выстрелов на Балканах мы пришли к вам — сказал поэт-профессор — порадоваться процветанию Швеции, славе Упсальского университета; мы пришли от народа, трудящегося только над началом своего развития, к народу со старинной историей, старинной культурой, и с честью охраняющему эти сокровища для грядущих поколений. Прекрасная будущность, представлявшаяся вашим и нашим отцам, как марево или далекий сон — время, когда воин вложит свой окровавленный меч в ножны, когда уврачуются раны и человеческий дух будет в состоянии свободно предаться высокому и идеальному подвигу, это время уже 60 лет продолжается в Швеции, под защитой великодушных и просвещенных венценосцев, при содействии полного силы и доблестного народа. Мы благодарим Швецию и Упсальский университет за радостный и увлекательный пример богатого всестороннего развития, которым этот край опередил окружающие его народы и, в частности, наш, имевший честь в течении столетий идти рука об руку со Швецией. Нам, согражданам университетской науки, принадлежит царство духа, не знающее границ и неразделяемое морем, а потому я прошу позволения выразить благопожелание великому общему труду и вашего, и других народов на пользу европейского просвещения и для усовершенствования человечества. Пусть мирные завоевания одного народа всегда будет славой, утешением и благом всех других, и этим-то желанием, в настоящий торжественный час, приветствую я, от имени своих соотечественников, древнюю Швецию и древнюю Упсалу».

Значительный исторический интерес представляет также свидетельство знаменитого Д. И. Менделеева об упсальских днях. «Шведы и вообще скандинавские народы — датчане, норвежцы — хорошие друзья русского народа, — писал он в своей корреспонденции из Стокгольма (от 9 сент. 1877 года). — Они забыли прежнюю вражду. Они ждут от России много хорошего. Знают они, что русский народ питает братское расположение к своим близким северным соседям, понимают, что Финляндия служит звеном нашего сближения, что после освобождения крестьян Россия твердо пошла по пути дальнейшего развития... Скандинавские народы, едва ли не самые просвещенные во всем мире (таков результат статистики и таково мнение многих мыслителей), ждут и ищут случаев теснее сблизиться с Россией не как с сильным соседом, могущим быть полезным при новом столкновении с другими соседями, а как с государством, народ которого должен играть благую роль в успехах цивилизации... В Упсале нашлось много горячих почитателей Тургенева и других русских литераторов». «Король, узнав во мне русского, — продолжает Менделеев, — заговорил по-русски. Это были слова приветствия и радости видеть близость русских и шведских ученых. Затем по-французски, король припомнил тот сочувственный прием, который встретил в России и, прощаясь, опять по-русски, выразил сожаление, что не может свободно говорить на языке дружественного соседнего народа.

Профессора проводили студентов общим, невольно вырвавшимся и повторившимся восклицанием: «да здравствуют упсальские студенты!». (Vive les etudiants d’ Upsala!). С радостью повторяю это теперь еще раз и от души желаю видеть в России такое же свободное выражение народных чувств, какое видел в Швеции».

СЕЙМ 1877 — 1878 ГОДА

XI. Продолжение реформ

«Мне отрадно приветствовать вас словами благодарности, — так начиналась Высочайшая речь, которой повелено было открыть сейм 1877 года. — После тринадцати лет Я посетил в июле месяце прошлого года, с Императрицей, Наследником Цесаревичем, Царевной и Великой Княгиней Марией Александровной, главный город Финляндии, и Мы всюду были встречаемы с непритворной радостью и преданностью. Верноподданнические чувства финского народа и его благородный и честный образ мыслей, о которых постоянно свидетельствовали и донесения генерал-губернатора, доставили Нам истинное удовольствие.

На общей выставке в Гельсингфорсе Мне было приятно удостовериться в преуспеянии промышленности края, и Я соединяюсь с вами желанием видеть плоды этого первого успеха в вящшем развитии благосостояния Финляндии. В пять лет, протекших со времени последнего сейма, страна, благодаря Всевышнему, не подвергалась вновь гибельному неурожаю, вследствие чего её общее экономическое положение восстановилось. Або-Таммерфорсо-Тавастгусская железная дорога сооружена и открыта для движения; кроме того, на счет сумм статного ведомства приобретена построенная частным обществом Ганге-Хювигеская железная дорога, а ныне вам будет сообщено предложение о распространении сети железных дорог на север.

На этом сейме вам будет также передано предложение о введении в крае общей воинской повинности. Я убежден, что руководимые сознанием долга участвовать в защите Отечества, вы, при обсуждении этого вопроса, выразите полную готовность, по своим средствам, принять указываемые необходимостью меры, которые будут вам предложены.

Объявляю настоящий сейм открытым и да благословит Господь труды ваши».

Ответные речи ландмаршал барон фон Борн и архиепископ Бергенгейм произнесли на французском языке, бургомистр Фрей — на шведском, крестьянин Слотте — на финском. Речи были представлены Государю, который, прочтя их, надписал: «Можно публиковать и поручить генерал-губернатору благодарить от Моего имени» (23 января 1877 года).

Дела, поступившие на рассмотрение сейма 1877 года, были многочисленны, сложны и важны. Первое место между ними занимал проект устава о воинской повинности, затем следовала монетная реформа, новая присяга и др.

В связи с переходом к золотой монете стоял вопрос о порядке рассмотрения бюджета земскими чинами. «Изложенный в § 36 сеймового устава конституционный принцип, что новые суммы на пополнение средств казначейства должны быть разрешаемы лишь в случае недостатка постоянных доходов казны, полошил практическое значение после того, как расходы стали превышать постоянные доходы. Бюджетная комиссия сейма составила на следующий финансовый период смету для выяснения размера сумм, которые соответственно действительным потребностям подлежали ассигнованию от сейма на разные предметы. Этот порядок, которым достигалась более правильная система местного хозяйства и ограничивался размер экстраординарного обложения, соблюдался и на всех следующих сеймах».

Изменение формы присяги задумано было духовенством. Собравшийся в 1876 году первый общий церковный собор в Финляндии выразил желание, чтобы при назначении в священническую должность не требовалось присяги на верность службы и верноподданство от лица, пред тем уже принесшего подобную присягу, или же чтобы сказанная присяга мало-помалу была совершенно отменена. По действовавшим законам, как духовная, так и гражданские должностные лица присягали не только при первом определении на службу, но и за тем каждый раз при назначении в новую должность. При рассмотрении этого дела сенат полагал, что присяга на верность службы и верноподданство может быть установлена таким образом, чтобы должностные лица и чиновники, при поступлении на службу, приносили присягу на исполнение всех обязанностей, какие лежат на них по оной или впредь могут быть возлагаемы при производстве или переводе в другую гражданскую должность, а равно, чтобы лица духовного звания, которые при посвящении в духовный сан принесли установленным порядком присягу на верность службы и верноподданство, впоследствии, при назначении их на вакантные священнические должности, не возобновляли таковой присяги.

Составленный согласно с этими воззрениями проект постановления об изменении форм присяги на верность службы, верноподданство и проч. сенат просил утвердить. Генерал-губернатор разделил мнение сенаторов и новый порядок был санкционирован верховной властью. В 1880 году изменили присягу врачей применительно присяги 1877 для должностных лиц гражданского ведомства.

Из остальных сеймовых дел этой сессии обращает на себя внимание петиция, поданная Л. Мехелиным о пересмотре формы правления 1772 года и акта соединения и безопасности 1789 года, или же, по крайней мере, о кодификации всех действующих постановлений, принадлежащих к категории основных законов. Мнение законодательной комиссии по этому вопросу было принято дворянским сословием и горожанами. Но когда дело (21 декабря 1877 года) было доложено в духовном сословии, поднялось противоположное течение. Г. Чильман представил, что посредством этой петиции испрашивается почти новая конституция для финского народа. Профессор Форсман сказал: «Что касается политической стороны этого дела, то несколько рисковало, или по крайней мере не совсем разумно, в настоящее время возбуждать конституционные вопросы, разрешение которых нельзя с уверенностью предугадать». Монтгомери желал более частого созыва сеймов. Мерман, не отвергая пользы более частого созыва сеймов, находил, тем не менее, нежелательным приучать себя сразу производить изменения в основных законах. Должны существовать веские мотивы, чтобы сделать такой важный шаг, особенно когда это касается основных правил представительства края. «То обстоятельство, продолжал оратор, что сейм собирается лишь каждый пятый год, не составляет еще самого большего недостатка сеймового, устава. Гораздо большая непрочность заключается в том, что взаимные отношения между сеймом и правительством столь ненадежны. Как теперь, так быть может еще и впредь, в течении известного времени, на сейм следует смотреть, как на совещательное собрание. Здесь мы составляем законы, но судьба их остается неизвестной».

Сейм кончил тем, что решил просить о сокращении периода между созывами земских чинов.

Дела, поступившие на рассмотрение земских чинов в 1877 году, были столь многочисленны, что не могли быть окончены в обычный срок. После летнего перерыва, осенью, сейм возобновил свои занятия, которые закончились лишь в январе 1878 года.

В 1870 году решено было ввести в империи всеобщую воинскую повинность. Тогда же Высочайшим рескриптом, данным генерал-губернатору Финляндии от 31 декабря 1870 года (12 января 1871 года), Государю Императору благоугодно было объявить, что «по поводу предположения о распространении прямого участия в воинской повинности на все сословия империи, Его Величество соизволил принять в соображение справедливость введения такой же повинности и в Великом Княжестве Финляндском, на место нынешней системы поселенных войск, руководствуясь при этом действующими в Финляндии законами и постановлениями». Для исполнения этой Высочайшей воли в Гельсингфорсе была учреждена особая комиссия из представителей от всех сословий Финляндии, под председательством генерал-лейтенанта барона Индрениуса.

12 февраля 1871 года военный министр, генерал-адъютант Милютин, представил Государю Императору всеподданнейшую записку следующего содержания: «Великому Княжеству Финляндскому даровано Монаршей волей полное самоуправление. Тем не менее, страна эта, присоединенная к России силой оружия, составляет неразрывную часть империи и, следовательно, пользуясь своим управлением местным и своими законами местными, не может однако же домогаться всех атрибутов отдельного и независимого государства.

Необходимая и неопровержимая политическая связь Финляндии с Империей Российской должна выражаться прежде всего в единстве верховной власти, а затем — в единстве управления делами дипломатическими и военными. Никакая часть государства не может иметь своей политики внешней, так же, как и своей отдельной вооруженной силы. Немыслимо предоставить Финляндии особое управление иностранными делами и иметь своих дипломатических агентов. Точно также не следовало бы, кажется, предоставлять ей иметь свою армию, совершенно независимую от общего в империи управления военной частью...

Что касается до самого способа употребления финляндцев на службу, то в этом отношении проявляется существенное и резкое различие во взглядах. В России общественное мнение требует, чтобы финляндцы несли службу наравне с прочим населением империи и сливались с ними в одной армии — русской. Сама же Финляндия разумеет вопрос иначе: она не отказывается нести военную повинность, но с тем, чтобы содержать свои особые войска, не имеющие ничего общего с русской армией. Конечно, масса народа в Финляндии, так же, как и везде, чужда всяких политических тенденций; для неё было бы всего желательнее избегнуть и новой повинности личной, и новых налогов. Но в среде высшего слоя общества, — среди так называемой «интеллигенции», — не только не противятся предполагаемой новой повинности, а, быть может, даже радуются восстановлению финляндских войск, в видах еще большего упрочения автономии Финляндии. Не раз уже в прежние годы были возбуждаемы проекты об учреждении в этой стране особой военной системы, наподобие прусского ландвера. К счастью, проекты эти были отклоняемы. Итак, если в настоящее время признается необходимым допустить существование в Финляндии отдельных войск национальных, то следовало бы, кажется, положить в основание их будущего устройства некоторые условия, обеспечивающие, насколько возможно, общие интересы империи.

Условия эти могли бы заключаться в следующем:

1) «Войска финляндские, так же, как и принадлежащие им склады запасов оружия и все необходимое для устройства их, состоят в заведовании военного министерства и военно-окружного управления.

2) «Состоящие на действительной службе чины финляндских войск подведомы общим военно-судным учреждениям империи.

3) «Генералы, штаб и обер-офицеры из уроженцев Финляндии служат безразлично в войсках финляндских и русских: с другой стороны — в финляндские войска назначаются офицеры из финляндцев или русских, по Высочайшему благоусмотрению.

4) «Строевые уставы, командные слова, снаряжение и вооружение должны быть одни и те же в финляндских и русских войсках.

5) «Войска финляндские, как в мирное время, так и в военное, могут быть употребляемы на службу по Высочайшему благоусмотрению, как в пределах империи, так и за границей».

На записке Милютина имеется собственноручная Высочайшая резолюция: «Главные основания, изложенные в этой записке, совершенно согласны с Моими мыслями».

Выработанный комиссией генерала Индрениуса проект устава был представлен на заключение военного министра. «Вникнув в сущность этих предположений, — отвечал Милютин, — нельзя не прийти к тому заключению, что, с утверждением их, как бы узаконится существование в пределах империи совершенно отдельного самостоятельного войска, которое не будет иметь ничего общего с русскими войсками, т. е. с армией того государства, в политический состав которого входит и Великое Княжество Финляндское. Для собственной своей безопасности Финляндия не может, конечно, нуждаться в организации отдельного финского войска, так как несколько её батальонов ни в каком случае одни не могут служить ей надежной защитой. В действительности пределы Великого Княжества охраняются и будут всегда охраняться военными силами всей империи. А потому финские войска, даже с точки зрения местных интересов, только тогда могут соответствовать своему назначению, когда будут иметь связь с русской армией».

Таким образом, направление, взятое финляндцами в военном вопросе, вполне обозначилось.

Рассмотрев проект комиссии генерала Индрениуса, военный министр в заключении высказал, что «интересы России, в сущности, были бы более обеспечены продлением настоящего безоружного положения края, по крайней мере, до тех пор, пока в населении Финляндии не утвердится сознание в полной солидарности политических и экономических её интересов с интересами России».

Таково было первоначальное движение дела в официальных сферах. В то же время в сферах общественных происходило следующее.

Еще раньше одной из сеймовых комиссий поручено было составить доклад по делу о воинской повинности. Комиссия заявила, между прочим: «Различие языков, нравов, религии, законов и дисциплины, долговременные непогоды, непривычка к русской пище, разнообразие климата, совместная жизнь с народами, с которыми он не желает иметь никакого общений — все это вместе делает финляндца неспособным служить под русскими знаменами и содействовать благу такого разноплеменного государства, как Россия».

В том же направлении работала печать, настолько не воздержано, что цензура в течении одной недели наложила свою руку 4 раза на три периодических издания. Местная печать, желая избавить своих земляков от службы в рядах русской армии, представила финляндцев каким-то избранным народом, какой-то привилегированной особенной кастой не только среди подданных русского государства, но и всех прочих народов. «В наше время, — писал корреспондент «Голоса» (1871, № 40, 9 февраля), — когда даже граждане стран с самыми либеральными учреждениями безропотно и с самоотвержением вступают в ряды защитников отечества, финляндцы не могут это сделать потому, видите, что «разделяют шведский взгляд на несправедливость конскрипции, что свободному гражданину непристойно вступать в казарменную касту и служить в постоянных армиях, где требуется безусловное повиновение и рабская подчиненность». Из этих слов следует, что все эти тяготы военной службы пригодны только для русского человека: один он способен и обязан выносить на своих плечах всю её черную работу, а финляндцы, если заблагорассудят, займут в русской армии офицерские и другие высшие должности. Все эти финляндские речи велись к тому, чтоб доказать необходимость отдельного национального войска, дальнейшая организация которого должна, по их словам, быть предоставлена членам предстоящего в 1872 году сейма».

Между тем уже собиралась назначенная правительством комиссия (генерал-губернатор, финляндский статс-секретарь и его товарищ, генералы Индрениус и Эрнрот, вице-председатель сената, генерал Норденстам, финляндские сенаторы Трапп и Фуругельм и барон Бунсдорф) для предварительного обсуждения экономической стороны вопроса. Корифей гельсингфорсской печати «Helsingfors Dagblad» не без некоторого лукавства выразился о составе этой комиссии: «Члены её без сомнения, примут во внимание желания страны, насколько они известны; но с другой стороны, кажется не подлежит сомнению, что взгляды, существующие в России относительно воинского вопроса, сильно повлияют на ход занятия комиссии».

Продолжая обсуждение вопроса о воинской повинности, газета «Helsingfors Dagblad» (от 9 января 1871 г.) писала: «Нашлись люди, которые, будучи совершенно незнакомы с нашим конституционным исключительным положением, выразили желание, чтоб русский закон о воинской повинности распространился и на нас без дальнейших рассуждений. Но сперва Государь пожелал выслушать мнение об этом финляндского генерал-губернатора графа Адлерберга, министра статс-секретаря барона Шернваль-Валлена и товарища его Пальмрота. На совещании в Зимнем Дворце военный министр стоял за проект введения воинской повинности в Финляндии без спроса у земских чинов. «Но, когда, — по рассказам финляндцев, — генерал-губернатор граф Адлерберг представил Монарху о незаконности такой меры и, вместе с тем, попросил об увольнении от должности, в случае если воинская повинность будет установлена в Финляндии без согласия земских чинов, Его Величеству благоугодно было всемилостивейше повелеть составить проект пропозиции предстоявшему сейму». Таким образом, не финляндец статс-секретарь, а русский генерал-губернатор края выступил против графа Д. А. Милютина проводником финляндского взгляда на военное дело.

Пока проект устава о воинской повинности пересылался по административным инстанциям, печать края продолжала подготовлять общественное мнение в духе своих партий. Домогательства крайнего лагеря местных деятелей выражены были особенно ярко газетой «Викинг» (1871, № 2). «Хорошие стороны воинской повинности ясны: обязанность принимать участие в защите общей страны ляжет равномернее на все классы. Издержки если и будут значительны, то, все-таки, менее, чем при одинаковом числе навербованного войска. Сверх того, военные упражнения способны развивать в народонаселении храбрость и воинский дух, подкрепляемые внутренним сознанием гражданина, что и он, когда настанет час, будет содействовать к защите своей родины. Но не забудем, что все эти преимущества всеобщей воинской повинности имеют только значение для наций, пользующихся решающими голосами в вопросе войны и мира и которым приходится защищать собственную свободу и независимость. Для нашего же народа, не пользующегося подобными правами, вся тяжесть воинской повинности, значительно связывающей свободу гражданина, почувствуется вдвое сильнее. Сражаться за безопасность семьи и дома — прекрасный долг, но весьма неутешительно и крайне прискорбно видеть, как вся молодежь сзывается на брань для безызвестных ей целей и против врагов, враждебность которых ей также неизвестна. Сообразив все эти практические неудобства распространения всеобщей воинской повинности и на наш народ, приходишь к убеждению, что время для подобной повинности для нас еще не настало. Хотя существующая поселенная система также тягостна для народа, но если дополнит эту систему еще системой вербовки, то наши потребности в войске будут совершенно удовлетворены. Для упражнения в стрельбе можно устроить стрелковые общества и ввести воинские упражнения в училищах. Подобным способом Швеция и Англия устроили у себя сильные средства защиты. Отчего же не достигнуть нам, при твердой воле, тех же самых результатов?»

Наиболее влиятельная газета империи того времени — «Голос», не оставила финляндский орган без достойного урока. «Защита отечества везде есть обязанность каждого неопороченного по суду гражданина. Только дух партии может настолько затмить рассудок, что можно дойти до проповедования в печати о несвоевременности воинской повинности в Финляндии, или о том, что молодежь сзывается для безызвестных ей целей. Каждому честному финляндцу, из долгого прошедшего, конечно, должно быть ясно, что, сражаясь с русскими войсками за самостоятельность и величие России, они вместе с тем, отстаивают свою собственную родину, независимо от того, будет ли поприщем действия Северо-западный Край или низовья Дуная».

Существовало правда и иное воззрение на очередной военный вопрос, но с какими оговорками! В крае проявились также течения, благоприятствовавшие общеобязательной повинности, но при том непременном условии, чтобы для Финляндии создано было самостоятельное войско, настолько обособленное от русской армии, чтоб даже командные слова были введены финские. Представителем этих воззрений выступило издание «Kirjallinen Kuukauslehti» (1871). В его статье много поучительного.

«В настоящее время, — писало оно, — мы находимся в довольно странном положении. Сыны народа погрузились в такой безмятежный покой, что в некоторых местностях не умеют даже стрелять из ружья, хотя в других и встречаются довольно хорошие стрелки. Все наше туземное войско состоит из нескольких сотен гвардейцев. В течении 60-ти лет не было у нас ничего похожего даже на пародию артиллерии и кавалерии, а весь наш военный флот в настоящее время заключается в пустой казарме на Скатудене и нескольких лодках, неизвестно где находящихся. Саволакских егерей, бьернеборгскую пехоту и нюландских драгунов встретишь только в сказках и песнях. Ясно, что и от Финляндии требуется та же самая всеобщая воинская повинность, которая вводится в империи, и, — по нашему убеждению — нация, которая хочет сохранить свое самостоятельное положение, рядом с могучим государством, сумеет исполнить требования своей чести и долга. Совершенно естественно также, что от нас ожидается соглашение с тем, что предполагается ввести в России, и справедливость требует, чтоб мы не отказывались подчиниться тому, что не противно своеобразным естественным условиям нашей земли и нашего народа.

Весьма естественно, у нас возникает опасение, что если мы пошлем наших сыновей в военную службу, то их могут при случае, смешать с русским войском и увести в отдаленные части империи, откуда они никогда не могли бы вернуться на родину. Но и относительно этого обстоятельства наши государственные люди, в заключенном на сейме в Борго с Императором Александром I трактате, о нашем присоединении и будущих отношениях к русскому государству, с мудрой попечительностью сумели исходатайствовать обещание, что если Финляндия когда-нибудь будет поставлять войско, то нижние чины и начальство должны состоять из туземцев и это национальное войско не должно быть употребляемо для командировок и военных предприятий вне Финляндии. Это постановление строго исполненное, может показаться несколько несправедливым и, в случае войны, конечно, могут встретиться обстоятельства, которые потребуют отступления от основной мысли. Но когда вспомнишь неслыханное пространство, занимаемое русской империей, когда вспомнишь, что война гораздо реже может возникнуть из-за нас, чем из-за России, и когда, наконец, примешь в соображение, что финское войско и в собственной стране имеет нести особенно важную и почетную службу на пользу России, именно защищать главный город империи с запада, то совершенно справедливым окажется требование, чтоб наше войско не было употреблено иначе, как на самом ближайшем от нас театре войны, а не в Хиве или Армении, или в других, совершенно чуждых нам областях. Необходимо и для всех понятно, что когда обязанность военной службы сделается более общей, при команде должен употребляться только собственный язык страны. Это нам, конечно, не помешает сражаться наряду с русским войском, потому что всем известно, что в сражении команда раздается не вдруг для целой армии».

Когда Финляндия принадлежала Швеции, не было, конечно, и речи о воспрещении шведам поступать в ряды финских войск, а тем более о том, что войска эти не могут употребляться вне пределов Финляндии. Напротив, финляндские поэты и патриоты до сих пор восторгаются тем, что кровь их сынов, под знаменами Густава Адольфа и Карла XII, «текла по пескам Польши, по Лейпцигским долинам и по холмам Лютцена».

Общественное мнение России, выразителем которого являлся орган Краевского «Голос», вновь укорил финляндцев за стремление разделить военные силы империи. «Финляндцы, — писала газета, — не могут не понимать, что речь о самостоятельном финском войске, с финскими офицерами, с финскими командными словами, могла иметь смысл в том единственном случае, если б Россия составляла часть Финляндии, причем само собой разумеется, что и войска из русских местностей должны были обучаться тогда по финскому уставу. При обратной же зависимости от русского военного министерства будет зависеть, куда направить на службу местные контингенты: в центральную ли Россию, на берега ли Вислы, или на Кавказ. Неужели нужно объяснять, что в русском государстве может быть только одна армия, а не две, и все вооруженные силы страны должны руководствоваться одним уставом, одними положениями и быть руководимы одной волей? Мы попытались однажды создать особую армию для бывшего Царства Польского, но всем известно, каких потоков крови и скольких бедствий стоил государству опыт столь своеобразного и расходящегося с указаниями разума устройства вооруженных сил».

Мы не скупились на выписки из финляндских газет, желая этим путем наглядно обрисовать воззрения финляндской журналистики на наше общее с Финляндией дело.

Стокгольмская печать («Aftonbladet») чрезвычайно удивлялась тому, что Финляндия, по-видимому, готова была допустить своим сыновьям проливать свою кровь «за честь, выгоды и прихоти чужого народа». По этому поводу И. В. Снелльман написал. Если при существующем политическом положении Финляндии «солдат не может проливать свою кровь за свободу собственного края, то последствием сего было бы, что Финляндия вообще не должна выставлять ни одного солдата». Он напоминал о том, что Финляндия своим соединением с великой державой ограждена от опустошений войны, что походы России вместе с тем ведутся и для безопасности Финляндии, и что уже это обстоятельство налагает на финляндцев известные обязанности. «Разве Финляндия во время своего соединения со Швецией не несла без ропота свою долю тягостей?» Снелльман указал, наконец, что их собственные требования политической самостоятельности в известной степени обусловливают необходимость основания собственного войска по системе русской защиты.

Сейм 1877 — 1878 годов, в котором находились представители обоих указанных направлений, исходил из того положения, что финские войска не должны быть смешиваемы с русской армией, и, что, — согласно политическому положению края, — это войско может иметь одну только цель: защищать престол Финляндии и родину финнов. Для того, чтобы финское войско отличалось от русского, и чтобы оно служило одной только Финляндии, сейм создал нечто среднее между постоянной армией и милицией с кадрами. Прения по военному вопросу на сейме продолжались несколько дней. Те чувства, которые руководили сеймом, наиболее определенно были высказаны следующими депутатами: «Престол может быть в опасности, как в горах Кавказа, так и на равнинах Польши и у берегов Финляндии, но выводить армии из Финляндии ни под каким условием нельзя», — говорил Эклунд. — «Для финской военной организации не может быть другой цели, кроме защиты собственной страны», — добавил Шауман. «Когда меня спрашивают, желаю ли я принять воинскую повинность для защиты «государства» (Российского), для того, чтобы отстаивать родину другого народа (т. е. русского) и политические интересы других стран (не финляндских), я должен открыто заявить: нет! Мы можем защищать свой край и хотим остаться дома и не оставлять родины», — заявил Р. Гартман. «Всеобщая воинская повинность может быть вменена в обязанность только для защиты отечества и для охраны его интересов»; «собственная защита — в этом все»; «всеобщая повинность не может быть введена для иной цели, кроме защиты родины; под словом «трон» можно подразумевать только законное правительство Финляндии; когда говорится, что защищающее Финляндию финское войско содействует защите империи, то тем самым сказано, что никаким иным образом финское войско не обязано защищать империю», — пояснял проект устава в своих речах Л. Мехелин. «Войско, которое здесь на сейме предполагается, не может быть выводимо из края», — утверждал отставной полковник К. Антель. Такое сплошное отрицательное отношение большинства депутатов к интересам России побудило некоторых финляндцев открыто сделать несколько замечаний, кои, в свою очередь, еще более помогают уяснить истинные стремления представителей финского народа на сейме в 1877 году. «Мы, сыны Финляндии, отстраняем от себя возможность быть употребленными на любом театре войны», — говорил И. В. Снелльман. «В среде дворянского сословия края говорят о чужих интересах, когда дело касается войны за Россию, — не без некоторого сожаления и укора сказал своим соотечественникам граф Кронгельм. — Здесь господа объявляют себя свободными от всякой солидарности с тем государством (Россией), которое более полустолетия охраняло нас от всяких чужеземных нападений. Мать согрела и воспитала ребенка, а он после сего отворачивается, не желая делить её участи». «Исходя из той точки зрения, — сказал генерал Альфтан, — что достоинство и благо страны безусловно требуют, чтобы Финляндия как можно скорее выставила и содержала свое собственное хорошее войско, и в виду того, что случай, представляющийся ныне для получения такого войска на удобных условиях, быть может никогда, более не повторится, я полагаю, что земские чины поступили бы необдуманно, если б упустили этот случай, не приняв, в той или иной форме, основной принцип в правительственном предложении о введении общей воинской повинности... Всю внутреннюю гарнизонную службу, даже содержание караулов у наших тюрем и казначейств, приходилось поручать русским солдатам. Что в этом заключалось, и все еще заключается, некоторое глубокое унижение (djupt förödmjukande) для Финляндии, это, наверное, едва ли захочет отрицать кто-либо, кто чувствителен к значению своего отечества в своих и чужих глазах. Правительственное (русское) предложение о введении всеобщей воинской повинности в Финляндии при таких условиях должно быть всяким приветствуемо с живейшим удовольствием. Представляя стране этим предложением возможность получить свою хорошую военную силу тем самым признают, что подчиненное положение, в каком страна до сих пор находилась, представляется возможным прекратить. С того времени, когда закон будет принят сеймом Финляндии в существенной мере в состоянии будет защищать самое себя, и тем самым содействовать защите империи и её столицы. Я не думаю также, чтобы был в стране какой-либо мыслящий человек, который не считал бы необходимостью для Финляндии обладать хорошей армией». По мнению Монтгомери, один из депутатов (Сильверсван), предлагая свою особую систему организации финского войска, желал в самой организации найти непреодолимое препятствие к тому, чтобы финская армия не могла быть употреблена на что-либо другое, как только на защиту собственного края.

Итак, существовавшие политические воззрения и истекавшие из них новые домогательства были высказаны ораторами сейма 1878 года без всяких недомолвок. Чтобы в самом тексте закона указать сравнительно ограниченную задачу, которую должно иметь организованное на начале всеобщей воинской повинности финляндское войско, по самому существу политического положения края, земские чины дополнили проект устава следующим определением: «Военные силы Финляндии имеют целью защищать престол и отечество и тем содействовать также и защите империи».

Дебаты на первых заседаниях сейма были такого свойства, что дворянское сословие, например, постановило вовсе исключить их из своего протокола.

В систему организации финских войск сейм ввел много особенностей, придерживаясь не русских, а шведско-норвежских образцов и исходя также из ложного воззрения, что Финляндия есть особое государство, соединенное — т. е. состоящее в унии с Россией. Офицерский состав определено было комплектовать из «финляндских подданных». Новые войска подчинялись не командующему войсками округа, а гражданской власти — генерал-губернатору. Чины финских батальонов обязывались присягать «согласно § 18 формы правления 1772 года», т. е. «государству» (Финляндии) и «государственным чинам» (т. е. сейму), и в то же время земские чины отвергли русский проект, в котором говорилось, что воинская повинность вводится «для защиты престола и государства», так как здесь речь шла о России.

Сейм долго рассматривал вопрос, но его внимание более заняла политическая сторона дела и отношения будущих финских воинов к России, чем существо вводимой воинской повинности. Земские чины заметили, что жребий плохой сортировщик призывных; но те большие изъяны системы всеобщей воинской повинности, которые озабочивали тогда уже серьезных исследователей на западе и в России прошли для них незамеченными. Уже при самом зарождении своем идея воинской повинности встречала многих противников. Достаточно назвать Тюрго и Кондорсэ, которые считали эту систему варварской, дающей притом весьма плохих солдат, ибо не может быть хорошим воином тот, кто служит против воли. Принцип этот был единодушно осужден и французским национальным собранием 1789 года.

Правительство назвало новое военное дело «повинностью» и призывало граждан под знамена лишь временно. В этом крылись слабые стороны новой идеи. По убеждению древних, это вовсе не повинность только, а прежде всего — призвание, и только та армия хороша, которая хочет быть армией и остается ею навсегда. Какого вы хотите воинского духа, когда солдат знает, что он гость в полку, что вся его долгая жизнь будет посвящена какому хотите делу, только не военному? Воинский дух, как всякое увлечение, накапливается — и для этого нужно время. Лишь то делается священным в глазах наших, чему — как некоему богу — мы приносим самое великое жертвоприношение — свою жизнь. Всякое случайное дело есть чужое дело, — только постоянное занятие может быть своим. Кому же придет охота втягиваться на два, на три года в профессию, чтобы ее затем бросить?

Центр внимания военных техников сосредоточился тогда на количестве, а не на качестве боевых единиц.

Ко времени введения воинской повинности в европейской литературе накопился обильный материал, на который, однако, не было обращено достаточного внимания земскими чинами. Точно также и в русской литературе не было недостатка в серьезной критике этой идеи. «Современник» еще в 1861 году писал: «Кто из родителей будет благодарить Бога: те ли, у которых дети молодцы по росту и здоровью, или те, у которых дети имеют некоторые недостатки — кривошеи, кривоноги, золотушны? Мать во время набора благословляет судьбу свою за то, что у неё сын малоросл или кривошей. Странное положение общества, в котором родители радуются тому, что их дети уроды!» Киевский профессор финансовой науки Сидоренко в своей обширной диссертации о рекрутской повинности (напечатанной в 1869 г.) представил обстоятельную и всестороннюю критику воинской повинности, которая для финляндцев прошла совершенно незамеченной. «Призывая к военной службе таких людей, — писал профессор Сидоренко, — которые не имеют ни соответственных способностей, ни склонности к ней, и которые могли быть гораздо полезнее в других сферах деятельности, конскрипция нарушает нормальное распределение рабочих сил в обществе еще больше, нежели рекрутские наборы из одних низших классов, и тем гибельно отзываются на производительности страны». «Всеобщая воинская повинность, писал позднее «Вестник Европы», игнорирует различие качеств и способностей, употребляет дорогостоящие силы там, где нужны самые дешевые, и содействует растрате драгоценных достояний народа без видимой пользы для дела. Способ войны последних десятилетий заключался в том, чтобы подавляющим перевесом числа заменить недостаток внутренней прочности и выдержки войск, а чтобы иметь как можно больше войск, приходится сокращать срок службы и делать ее возможной для всех в ущерб боевому характеру армии. Уровень военных качеств понижается ради численности, и вместе с тем росла убыль в народном хозяйстве от ухода работников в солдаты».

Указанных сторон воинской повинности земские чины не заметили. Это показывает, что сейм не был достаточно подготовлен для этого дела и не стоял на выслуге своей задачи, как и вообще многолюдные коллегиальные учреждения не специального характера.

Устав о воинской повинности принят был сословиями большинством 2/3 всех поданных голосов. Ландмаршал барон И. А. фон-Борн телеграммой уведомил графа Адлерберга о принятии земскими чинами устава о воинской повинности. Граф Адлерберг в свою очередь приказал телеграфировать об этом Шернваль-Валлену. Довольный таким исходом дела на сейме, граф Адлерберг представил к орденам депутатов Мехелина и Монтгомери за то, что они «значительно содействовали к решению вопроса о введении в Финляндии всеобщей воинской повинности». Норденстам, поясняя устав о воинской повинности графу Адлербергу, указал, что проект сейма не вполне согласуется с предложением, но утешал графа тем, что земские чины просят Государя по прошествии десяти лет или ранее предложить пересмотреть закон.

Когда представление земских чинов сейма о воинской повинности поступило в статс-секретариат, министр статс-секретарь барон Шернваль-Валлен просил Государя позволить передать его на рассмотрение сената, а затем на заключение военного министра (14 — 26 марта 1878 г.). Государь разрешил» Проект сейма и заключение сената были затем направлены в Петербург, в комитет по финляндским делам, который для рассмотрения этого дела переехал в Гельсингфорс, где и открыл свои экстренные заседания.

Статс-секретариат, препровождая затем на заключение военного министра сеймовый проект устава с мнением сената, ничего не сообщил графу Милютину о ходатайстве сейма и сената придать некоторым положениям устава значение основных законов края. Факт этот установлен теперь вполне определенно и признан даже чрезвычайным сеймом 1899 года. Следовательно, не все дело по уставу о воинской повинности было сполна препровождено на заключение генерал-адъютанту Милютину: главнейший из возникших на сейме, и поддержанных сенатом, вопросов не был вовсе доведен до его сведения. Вследствие этого, очень важное обстоятельство — о конституционном свойстве одной части будущего военного закона — осталось совершенно неосвещенным с русской государственной точки зрения. Генерал-адъютант Милютин смотрел на устав, как на временное законоположение, вводимое лишь на десять лет, которое может легко быть изменено по указаниям практики. Превращение же одной части устава о вотской повинности в основной закон, т. е. включение его в конституцию Финляндии, совершенно пересоздавало это условие, так как для изменения основного закона правительство должно было получить «согласие» всех четырех сословий сейма. Знай все это граф Милютин, он не мог бы остаться при том убеждении, что нужные перемены легко будут внесены в устав, когда в том явится необходимость. Надо помнит, что уже в 1877 году газета «Helsingfors Dagblad», руководившая общественным мнением, находила, что нельзя установить вопроса о воинской повинности, не укрепив одновременно финляндского конституционального положения.

В сокрытии от военного министра столь важного ходатайства нельзя не видеть поэтому известной преднамеренности, особенно, если припомнить, что Милютин высказывался против передачи устава на обсуждение земских чинов. Нет также сомнения в том, что Милютин всем своим авторитетом восстал бы против такого домогательства сейма, как он сам высказался о том впоследствии генералу Куропаткину, во время бытности его в Ливадии 6 декабря 1899 года, Сокрытием же от него ходатайства сейма, министру статс-секретарю легче удалось добиться его согласия на утверждение устава.

Из частного письма графа Д. А. Милютина гофмейстеру и историку К. Ф. Ордину (от 13 марта 1890 г.) мы узнаем немаловажное признание бывшего военного министра Императора Александра II: «Помню только, — пишет граф, — что я действительно представил покойному Государю Императору многие и существенные возражения на составленный финляндской комиссией проект означенного положения (т. е. о воин. повин.), и что Его Величество изъявил согласие на большую часть моих мнений. Не смотря на то, в окончательно утвержденном положении большая часть указанных мной неудобных статей осталась без перемены».

Из писем, коими обменялись Шернваль-Валлен с бароном фон Кетеном, видно, что дело устава находилось в опытных руках Пальмрота. 9/20 июня 1878 года барон Шернваль-Валлен писал фон Котену: «Мне предстоит только доложить для Высочайшей санкции воинскую повинность, и я надеюсь, что она не встретит препятствия в военном министре, которому надлежит предварительно дать свое заключение». В ноябре (18/30) и декабре 1878 года барон сообщал из Флоренции: «Мне надлежало бы немедленно ехать туда (в Петербург) для доклада военного вопроса (о воин. повин.); но Пальмрот знает это дело так же хорошо, как и я, и я предоставляю ему эту заботу» и потому Шернваль спрашивал Государя, соизволит ли Его Величество повелеть ему вернуться на свой пост, или разрешит остаться на юге, так как «дела под руководством Пальмрота идут так же хорошо, как и под моим». Дело о воинской повинности К. Пальмрот послал в Ливадию, прося позволение или лично доложить, или отложить дело, в виду финансовых и законодательных вопросов, связанных с уставом о воинской повинности. Государь надписал: «Отложить до моего возвращения» (9/21 сентября 1878 г.).

Утверждение устава о воинской повинности состоялось 6 декабря 1878 года, но в силу он должен был войти с 1881 года. Между тем на Балканском полуострове разгорелась уже война, и опасались, что тайная союзница Турции Англия произведет диверсии в Балтийском море, а потому Свеаборг усиленно укрепляли. Нужно было подумать и о вооружении финнов. Оружие предполагалось взять «из запасов артиллерийского ведомства». В 1878 году сделано было представление о сформировании в Финляндии 4-х вербованных стрелковых батальонов. Государь положил резолюции: «Быть по сему». «О времени же формирования дам особое приказание» (10/22 мая и 9 июня 1878 г.). Еще раньше представлены были соображения о постройке финских казарм (9/21 марта 1877 г.). Государь повелел: «Дело это отложить до окончательного разрешения вопроса о новой воинской повинности в Финляндии».

В июле 1879 года в морском министерстве возбужден был вопрос о привлечении финляндцев к военно-морской службе. При этом Его Императорскому Высочеству, генерал-адмиралу, стоявшему во главе морского ведомства, — «угодно было выразить мнение, чтобы финляндскому сенату было поручено сообразить, не представляется ли удобнейшим из числа лиц, поступающих в военную службу на основании закона о всеобщей воинской повинности, отчислить определенное количество, преимущественно из людей берегового населения, для морской службы, с образованием из них флотского экипажа в действующем и резервном составе, а затем относительно приготовления для экипажа офицеров из финляндских уроженцев, учредить при финляндском кадетском корпусе особый курс, из которого воспитанники поступали бы в соответственные высшие классы морского училища в С.-Петербурге». Дело кончилось неожиданно упразднением финского кадрового экипажа, без всякой его замены другим экипажем.

В 1881 году сформированы были первые финские батальоны по уставу о воинской повинности 1878 года. Общая численность всех 8 финских батальонов достигала 5.000 человек. Это дало одному сеймовому депутату (Хеккерту) повод сказать, что войска вводились не для пользы, а для вида. Форма для стрелковых финских батальонов была такая же, как у соответствующих войск империи, но погоны и выпушки — голубого цвета[17].

Ссылаясь на короткий срок службы, на запас и особенно на созыв запаса в военное время, когда некогда будет обучать людей, и на незнание языка, сенат просил разрешения произносить команды в войсках на финском языке. Государь надписал: «Требую, чтобы все команды делались, как это и доселе было, на русском языке» (29 января — 10 февраля 1881 г.). Командующий же войсками граф Адлерберг до такой степени во всем следовал в фарватере сената, что даже в данном случае не возразил против явно несообразного домогательства.

Устав был утвержден. Финляндия много выиграла в политическом отношении, так как ожидалось усиление и возвышение патриотизма среди призванных под знамена. Но предстояло еще установить много новых порядков. На страже местных военно-политических интересов продолжала стоять редакция «Helsingfors Dagblad», руководимая бывшим офицером Лагерборгом. Она неустанно взывала к «конституционному образу мыслей» и внушала работникам милиционной экспедиции сената вести реформы «в финском патриотическом духе, не уступающем ни малейшего места для посторонних (русских) влияний». Газета доказывала, что докладчиком по делам финских войск мог быть только финляндец и ни в каком случае не русский начальник штаба финляндского военного округа. Газета допускала только одно исключение в пользу русской власти над финскими войсками, это подчинение их военному министру Швеции. Далее настаивалось на том, чтобы финские войска были расположены внутри страны. Нюландский батальон предлагалось расположить в Гельсингфорсе, так как в этом городе находится большая часть «государственных учреждений», которые нуждаются в охране военной стражей. До тех пор эта обязанность лежала на русских войсках, занимавших в городе караулы. От этой-то «чужой для них службы» и надлежало освободить их. По мнению газеты, русские войска должны убраться, куда им угодно, а финский экипаж, как вербованный, — расформирован. Иначе говоря, финские войска всеми способами обособлялись и выделялись из состава русской армии, и потому-то в печати столь громко велась речь об особом патриотизме финских военных начальников, а один из ораторов сейма сказал, что новая воинская повинность даст массу инструкторов для народа.

Русские, отдававшие себе отчет о происходившем вокруг их военно-организационном движении, обеспокоились настойчивым стремлением финляндцев к новой цели, понимая, что при благодушном отношении наших правящих сфер к Финляндии и полной беспечности и непонимании дела генерал-губернатором, обособленность финских войск могла повести к таким неудобствам, которые со временем в состоянии были создать для России политические затруднения и, во всяком случае, тяжело отозваться на отношениях финляндских войск к русской армии. «И теперь уже, — писал весьма сдержанный корреспондент «С.-Петербургских Ведомостей» (1879, 11 янв., № 11), — при существовании всего только двух военных финских частей в городе, — финского стрелкового батальона и кадрового экипажа, — незаметно никакого общего товарищеского духа, не говорю уже между солдатами, но и между офицерами русских войск и финских. А эти качества в военном деле не последняя вещь. Военные финны держат себя совершенно особняком и свысока относятся к русским военным».

Побуждаемые желанием создать для себя отдельную армию, финляндцы (в июле 1880 г.) хлопотали о созыве комиссии, с целью обсуждения вопроса по сформированию особой финской артиллерии. Однако на означенное ходатайство Высочайшего разрешения не последовало, и «самое возбуждение вопроса о формировании артиллерии для помянутых войск было отклонено». В артиллерии финляндцам отказали, но вскоре русское правительство, никогда не отличавшееся последовательностью в финляндской политике, предложило им сформировать свой кавалерийский полк.

Когда Финляндия, в силу манифеста 4 апреля (н. ст.) 1860 года, получила право на собственную монетную единицу, то историк этого периода пояснял достигнутый успех, не только как признание финляндской обособленности по отношению к России, но так же, как первый шаг, сделанный в том предположении, чтобы при будущих удобных обстоятельствах произведены были остальные шаги в том же направлении. Последовательные финляндцы этого не забыли и при новом подходящем случае двинулись далее по пути финансового обособления.

До 1870 года серебряная денежная единица не вызывала в Финляндии никаких возражений. Но вслед засим, особенно в 1874 и 1875 годах, обнаружилось падение ценности серебра на денежном мировом рынке и многие из тех государств, с которыми Финляндия вела торговлю, перешли к золотой валюте. Быстрые и значительные колебания курса, а также увеличение платежей по займам причинили финляндскому банку и финляндской казне значительные убытки. Сеймовые уполномоченные банка, опираясь на это обстоятельство, возбудили (в начале 1876 г.) ходатайство о том, чтобы впредь в Финляндии основой монетной системы служило золото, а не серебро. Министр статс-секретарь Шернваль-Валлен при первом же докладе поверг дело на Высочайшее благовоззрение. Государь ответил, что такая мера по отношению к Финляндии может быть принята только тогда, когда остальная Россия перейдет к золоту. Сенат оставил поэтому представление уполномоченных банка без рассмотрения.

Финляндцы сознали, что поторопились и потому стали обдумывать, как исправить оплошность. При статс-секретариате Пальмрот и Форсман подосадовали на Шернваля и решено было просить об учреждении особой комиссии для предварительного рассмотрения дела. Не в тон политическим дельцам попал также исправлявший должность генерал-губернатора Индрениус. Сообщая министру статс-секретарю о том, что ответ Государя передан сенату и там заслушан, генерал добавил, что «вопрос о введении в Финляндии золота монетным основанием не возбуждает в крае особенного общего интереса; только в газетах появлялись по временам о том рассуждения, равно и в торговом сословии, которые по-видимому начинают утихать». Ответ Индрениуса был доложен Его Величеству Шернваль-Валленом и, тем не менее, «Государю Императору благоугодно было разрешить сенату назначить особую комиссию для рассмотрения изложенного вопроса, а затем войти по оному с представлением обыкновенным порядком».

Дело было поднято с откоса и поставлено на рельсы и далее оно покатилось уже беспрепятственно. Несмотря на летнее время, вопрос рассмотрели в комиссии и стали просить о передаче его земским чинам. Комиссия остановилась на необходимости перехода от серебра к золоту, как единственному мерилу ценностей и единственному средству изменения тяжелого положения края. Вместе с этим предложено было приравнять «главную монету страны» к одной из иностранных монет, дабы не вводить на всемирный рынок неизвестной единицы. Выбор пал на французский франк. Очевидно, что члены комиссии смотрели на Финляндию, как на отдельное государство, которому предстояло вести торговлю «с иноземными странами». Сенат, невзирая на то, что постановлением 8 ноября 1865 года металлический рубль оставлен законной монетой, дополнил проект комиссии ходатайством об исключении этого рубля из обращения в Финляндии. Это положение особенно развивал сенатор Моландер.

Вопрос направили в министерство финансов. Рейтерн (14 августа) признал, что золото упрочит экономическое положение Финляндии, но в то же время, открыто и определенно не решился высказаться за изгнание русского рубля, т. е. за отнятие у него значения законного платежного знака, в виду Высочайшего постановления (8 ноября 1865 г.), которым этот рубль установлен законодействительной монетой и общей монетой государства, так как серебряная марка составляла лишь подразделение его и соответствовала одной четверти рубля. Тогда к Рейтерну отправился сенатор Моландер и между ними произошел такой примерно разговор: «Вед вы желаете иметь золотую монету»? — спросил министр. — «Да», — ответил сенатор. — «В таком случае оставьте пока серебряный рубль, а впоследствии, когда будет у вас золотая монета, можете представить о неудобствах серебряного рубля и отменить его в результате форс-мажорных обстоятельств». Финляндцы, конечно, поступили так, как научил их русский министр, почему в журнале комитета финляндских дел значилось: «Что касается вопроса об исключении из обращения серебряного рубля, то комитет решил, в виду отзыва министра финансов, об означенной мере впредь до времени совершенно не представлять».

Генерал-губернaтoр гр. H. В. Адлерберг

Генерал-губернатор граф Адлерберг подтвердил наличность обстоятельств, приведенных сенатом в пользу необходимости введения в крае золотой единицы и находил желательным, — в виде дополнения к прежним положениям о чеканке в Финляндии особенной серебряной монеты и выпуске особых кредитных билетов, — разрешение чеканки и золота, так как наличные запасы этого металла вполне обеспечивают осуществление такого предположения, «Быть по сему, — гласила царская резолюция, начертанная 1 — 13 сентября 1876 года в Ливадии, — но с тем, чтобы проект о введении в Финляндии золотой монетной единицы был, предварительно Моего утверждения, рассмотрен в Комитете Финансов».

В резолюции Государя не упоминается о передаче дела сейму, но так как в представлении сената и в журнале комитета финляндских дел говорится о передаче вопроса земским чинам, то утверждение Государем сего журнала было понято, как одобрение всего в нем изложенного, а в том числе и Его согласие на передачу проекта земским чинам. На таком шатком основании вопрос о монетной системе впервые был направлен в сейм, между тем как вся прежняя монетная реформа проведена была без выслушания голоса о ней земских чинов. Сами финляндцы не знали, необходимо ли и полезно ли участие в сем деле сеймовых депутатов. В газетах по этим вопросам высказывались разные мнения. Передача сейму вопроса о монетной системе состоялась в силу §§ 40 и 44 формы правления 1772 года. Несколько раньше в газетах возникла полемика, в которой принял участие еще Лангеншёльд, о праве правительства производить заем без участия земских чинов. Все это свидетельствует о той неопределенности, которая господствовала в умах финляндских деятелей по столь существенному делу, каким являются законы о финансах края.

В комитете финансов вопрос был решен очень просто и быстро. В записке, при которой дело вносилось в этот комитет, министр Рейтерн не коснулся даже вопроса о том, не разрывается ли проектом финляндцев о золотой валюте последняя связь с русской монетной системой, основанной на серебре. Представитель России об этом не заботился. Его более занимали интересы Финляндии. Чтобы охранить их, он вновь предостерегал упорных финляндцев до поры до времени не упоминать вовсе о совершенной отмене обращения серебряного рубля. Со слов одного из участников заседания комитета финансов — товарища министра статс-секретаря Пальмрота — известно, что после оглашения доклада и чтения соображений министра финансов только государственный контролер Грейг заметил: «Если Финляндия желает иметь золотую монету, то пусть вместо серебряного рубля примет русский полуимпериал». На это Даманский возразил, что полуимпериал есть монета неудобная и неприменимая в международных отношениях. Другие члены — Абаза, Заблонский и Моландер — а также председатель комитета — Вел. Кн. Константин Николаевич согласились с Вентерном и дело было окончено».

Император Александр II оставался последовательным: ни одной важной реформы в Финляндии он не хотел производить без заключения соответствующих министров империи. Так действовал Он и в финансовых делах. Когда проектировалось учреждение в Петербурге конторы финляндского банка, Государь повелел запросить министра финансов (29 июля — 10 августа 1858 г.). Когда поднят был вопрос (уже в 1874 г.) об изменении правил выпуска билетов финляндского банка, Государь настаивал: «Спросить предварительно мнение министра финансов» (23 февраля — 7 марта 1874 г.). К сожалению, министр финансов не проявил никакого старания согласовать требования империи с интересами её окраин и заботы Государя не встретили отзвука в сердце лифляндца Михаила Христофоровича Рейтерна, который, принадлежа к либеральному лагерю, сообразно с этим относился к политическим вопросам: польскому, прибалтийскому и финляндскому.

5 апреля 1877 года министр финансов уведомил генерал-губернатора, графа Адлерберга, о том, что, согласно Высочайше утвержденному журналу комитета финансов, можно дать дальнейший ход предложениям сейму, но с тем, чтобы в них не упоминалось о совершенном прекращении обязательного хождения в Финляндии русской серебряной полнопробной монеты.

Чинам сейма были представлены правительственные предложения:

1) о введении в Финляндии золотой монетной единицы и

2) о ценности русского серебра в Финляндии.

Первое предложение заключает в себе следующие главнейшие пункты: в Финляндии вводится золотая монетная единица, вместо существующей серебряной. В Финляндии серебро будет служить разменной монетой. Все обязательства по контрактам должны быть уплачиваемы золотом, исключая суммы менее десяти марок. При уплатах же в казну и размене в финляндском банке, серебро будет приниматься в неограниченном количестве. С 1 января 1878 года, все счеты должны вестись на золото. Русский рубль, а равно русское серебро 84-й пробы, будут служить наравне с финляндским серебром, разменной монетой. Эти высочайшие предложения были приняты на сейме (1877 — 1878 г.) без возражений и изменений.

Государь в это время находился на театре военных действий. Доклады Ему посылались, в главную квартиру армии — в Зимницу на Дунае и затем в Белую. Туда же отправлен был отзыв земских чинов о введении в Финляндии золотой монеты. Государь поставил на общем докладе знак (читал?). Итак, в далекой Болгарии, на биваке в Белой 11 — 23 июля 1877 года Государь утвердил закон о золотой монете Финляндии. Одновременно было издано постановление о том, что казенные кассы обязаны брать при платежах не более 2 р, 50 к. русской серебряной монетой!

«Так заканчивалась, — писал К. Ф. Ордин, — одна из печальных страниц нашей истории», и Финляндия добилась полного обособления своей денежной системы от имперской.

В свое время Рокасовский напоминал о необходимости сохранения тесной финансовой связи Финляндии с Россией. Даже Снелльман признавал справедливость требований единства монетной системы в пределах империи. Но все это забылось или оставалось неизвестным нерадивому к русским интересам генерал-губернатору графу Адлербергу: марку приравняли к франку, и монетное единство в пределах империи было совершенно уничтожено. «Замечательно то, — как передает Снелльман, — что щекотливый вопрос о монетной реформе более поддерживали русские власти, чем те лица, которые стояли ближе к Финляндии». Из русских руку помощи охотно протянули финляндцам председатель государственного совета и комитета финансов Великий Князь Константин Николаевич, финляндский генерал-губернатор, министр финансов статс-секретарь Рейтерн и статс-секретарь Валуев, коим финляндцы и выражали свою признательность[18].

Земские чины 1878 года, по предложению проф. Монтгомери, возбудили ходатайство о сокращении межсеймовых периодов. Когда по этому вопросу запросили мнение сената, голоса разделились: меньшинство полагало поддержать сейм, большинство же основательно усмотрело, что новый сеймовый устав применялся столь непродолжительное время, что опыт не дает для ходатайства никаких серьезных оснований. При этом приняли во внимание, что крестьянское сословие высказалось против частых созывов дорого стоящих сеймов. Генерал-губернатор также не был склонен к удовлетворению ходатайства и просил «отказать в изложенной петиции». Комитет финляндских дел (2 марта 1879 г.) присоединился к большинству сената, подкрепленному начальником края.

Но этим роль комитета в данном случае не окончилась. С Высочайшего разрешения, председатель комитета, барон Шернваль-Валлен, предложил членам его рассмотреть вопрос о том, не окажется ли возможным иным образом достигнуть упрощение производства дел на сейме. Комитет испросил, тем не менее, Высочайшее разрешение представить на благоусмотрение Его Величества свои соображения по столь важному вопросу. Соизволение Государя последовало 22 марта — 3 апреля 1879 года. Сам ли Государь возбудил вопрос об этом поручении, или барон Шернваль сделал это ловкое предложение — неизвестно, но комитет признал необходимым себя оградить Высочайшим повелением. Так возникло крайне -серьезное дело о даровании сейму законодательной инициативы.

При обсуждении в комитете вопроса о праве моций единогласия не было достигнуто. Но заседания велись тайно, без протокола, в виду секретности дела, и потому особое мнение одного члена комитета не было отмечено и барону Шернвалю не представляло труда скрыть это обстоятельство от Монарха. Впоследствии же, когда (в 1884 г.) вопрос перестал быть секретным, все прежние бумаги были подшиты к делу, кроме особого письменного мнения члена комитета, которое исчезло бесследно.

Это особое мнение сводилось к следующему: причину сложности сеймового производства надо искать, во 1-х, в четырехкамерной системе сейма и, во 2-х, в тех двух языках, которые употребляются в его делах. Право законодательной инициативы очень мало способно упростить и ускорить делопроизводство, а между тем, судя по деятельности сейма, можно ожидать представления таких проектов, которые до сих пор отклонялись правительством, например, о рассмотрении бюджета, о высшем суде, о судебном контроле сейма, о свободе печати, о кодификации основных законов, о контроле таможенных сборов, о консульском представительстве, о национальном флаге и о разных политических вопросах. По сим соображениям член комитета охотнее склонялся к более частым созывам сейма, чем к предоставлению земским чинам права моций.

От имени комитета последовала докладная записка на французском языке, в которой испрашивалось для сейма право инициативы. «О разногласии в комитете ни слова не упомянуто и особого мнения будто не существовало», — читаем в записках современника. Государь надписал: «Я желал бы знать мнение князя Урусова об этом».

Второе отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, начальником которого состоял князь С. Н. Урусов, не замедлило (22 января 1880 г., № 53), конечно, ответом, который сводился к согласию с мнением комитета. Здесь необходима маленькая подробность. Финляндец Брун (будущий министр статс-секретарь) состоял в это время товарищем князя Урусова и, после соглашения с Пальмротом (товарищем Шернваля), вероятно составил ответ второго отделения.

Одновременно статс-секретариат вел конфиденциальную переписку по тому же делу с генерал-губернатором. Граф Адлерберг (9 февраля 1880 г.), отношения которого к барону Шернвалю тогда испортились, заявил: «Несмотря на то, что я знаю все достойные уважения стороны финского народа и сочувствую исполнению всех его желаний, и в то же время, не касаясь впечатления, которое могут произвести в империи нововведения, дающие великому княжеству право моций, я осмеливаюсь однако заметить, что утверждение этого права за Финляндией может отозваться неблагоприятно в России, особенно в данный момент, когда некоторые умы возбуждены и могут в нем обрести повод к ропоту, глядя на Финляндию, которая получает новое и значительное право сейма, тогда как Россия никаким представительным правлением не пользуется». Далее в письме графа Адлерберга идет ссылка на барона Норденстама и барона Шультена (бывшего вице-председателя сената), а также профессора Пальмена, из которых первые двое «совершенно отказались от мысли предоставления права моций сейму», а третий, — на вопрос генерал-губернатора, почему сейм так настойчиво добивается права моций, не приобретая в сущности никаких преимуществ, — ответил: «это более вопрос самолюбия, чем правительственного значения; это ставит их страну в положение других представительных правлений и человек, предлагающий закон, хвастается потом получением на него согласия Императора и сейма»... После сего последовала Высочайшая резолюция: «Отложить до более удобного времени» (февраль 1880 г.).

Не прошло и трех полных месяцев, как барон Шернваль-Валлен вновь пишет (3 мая 1880 г.) графу Адлербергу: «Вашему Сиятельству во всякое время в точности известны те обстоятельства, по которым со стороны финляндского управления может оказаться целесообразным вновь повергнуть изложенный вопрос на Высочайшее Его Величества заключение». Министр статс-секретарь убедился, что на сейме существует партия, «стремящаяся к расширению прав земских чинов»; но в то же время он держится воззрения, что почин в дополнении или изменении законов должен принадлежать Монарху. «Применяя это соображение к вопросу о даровании сейму права предложений (motionsrätt), продолжал Шернваль, я полагаю, что своевременное предоставление сейму помянутого права, по личному соизволению нашего возлюбленного Монарха, произвело бы во всем крае в высшей степени благоприятное впечатление, как новое доказательство доверия Его Императорского Величества к Его верноподданному и преданному финскому народу. Нельзя также упустить из вида, что таковая новая милость именно в то время, когда правительство требует от сеймовых сословий новых крайне ощутительных жертв на содержание войска, без сомнения, побудило бы их со своей стороны с готовностью принять на себя требуемые жертвы».

Министр статс-секретарь Шернваль-Валлен

Граф Адлерберг ответил уклончиво: против дарования сейму права моций он ничего не имел, но взять на себя почин представления вопроса Его Величеству отказался (13 — 21 мая 1880 г.). На этом остановилось движение вопроса в царствование Императора Александра II.

XII. Политическая жизнь края

На первых сеймах партий в политическом смысле не было вследствие того, что самостоятельная политическая жизнь, с созывами земских чинов, едва зачиналась в пределах Финляндии. Но вскоре же стали сказываться обстоятельства, которые должны были разграничить группы общественных деятелей. Одни проявили нетерпеливость в проведении реформ, другие недоверчиво встречали всякое нововведение; первые крепко держались скандинавской культуры и шведского языка, вторые находили несправедливым пренебрежение к языку главной массы края. Во время прений по вопросу о периодичности сеймов (в 1863 г.) одни депутаты усомнились в самом праве сейма петиционировать по такому предмету. Это обстоятельство также содействовало образованию двух противоположных партий. Таким образом во взглядах одних депутатов стало выдвигаться консервативное направление, а в других, особенно среди дворянского сословия, возобладали либеральные стремления. Наконец, вопрос о языках, «сводившийся к предоставлению финскому языку в общественной жизни места, соответствующего племенному составу населения», послужил главнейшим поводом и основанием к созданию двух партий. «Спор о языках — говорит г. Немо — есть нечто большее, нежели простая борьба национальностей: это есть классовый спор двух различных слоев общества. Обстоятельства, влиявшие на развитие нашей национальности, сложились у нас так, что работа в пользу финского населения и его прав была вместе с тем работой в пользу народа. Фенноманские стремления направлялись не против говорящего по-шведски простонародья, а против говорящего по-шведски образованного сословия. Наоборот: ревнители шведского языка и шведской культуры имели, прежде всего, в виду защиту старинных прав именно этого образованного класса».

Первое зерно фенноманской партии было посажено в начале тридцатых годов, когда Элиас Лённрот. положил основание «Финскому литературному обществу», из которого впоследствии вышли главные вожди фенноманов — И. В. Снелльман и Ирье-Коскинен. Около того же времени (1839) приват-доцент Арвидссон высказал ту основную мысль, которая до сих пор считается первой заповедью фенноманского политического катехизиса: «Если финны желают когда-либо выступить, как самостоятельная нация, то они должны, прежде всего, отделиться от материнской земли (moderslandet), т. е. Швеции, с которой они чересчур близко связаны любовью и мыслями, чтобы получить возможность думать на свой лад». Новый толчок финскому делу был дан общим национальным движением сороковых годов. Когда закипела политическая жизнь в Финляндии, фенноманы вскоре встретились уже лицом к лицу со своими будущими противниками — шведо(-свеко)манами и викингами, — и под их постоянным натиском фенноманская партия продолжает расти и крепнуть вплоть до наших дней. Местный сенат, руководимый викингами, притеснял все финское; издано было, например, постановление, в силу которого на финском языке разрешено было печатать только книги религиозного характера и по земледелию, причем к первой категории отнесены были исключительно Библия, Катехизис и Псалтирь. Тогда же сенат подумал закрыть финский нормальный лицей в Гельсингфорсе. Стоявший в то время во главе школьного управления барон Котен, говорил, что считает финские классические гимназии совершенно лишними, — довольно с финнов и реальных школ. Профессор Форсман (Ирье-Коскинен) по суду подвергся ответственности за резкую статью (в «Suometar» 1865, № 186) о введении финского языка в суде и администрации. Подобные притеснения чиновно-барской партии вызывали протесты. И вообще требование справедливости побудило многих вступить в лагерь фенноманов, сильный и привлекательный идейной стороной своего движения.

Под воздействием немецкой литературы либерализм стал осуждаться фенноманами, как «преодолеваемое направление времени». Ясно вырисовалась партия, ставившая себе целью победу финского языка, право включение его в законодательство, администрацию, преподавания, общество и во все социальные и гражданские отношения края. Организовавшаяся политическая партия называла себя «национальной», но стала она общеизвестной под кличкой «фенноманов» или фенноманов, которую ей дали противники.

Во главе фенноманского движения стал Иоганн Вильгельм Снелльман. Он явился не только руководителем партии, по одним из виднейших деятелей целой эпохи, обнимающей шести- и семидесятые годы. Жизнь таких людей, как Снелльман, во многих отношениях есть история современного им общества. Без учения Снелльмана многое останется непонятным в программе финской партии. Он поражает своей разносторонностью и кипучей деятельностью. Это типичный свободолюбивый и решительный эстерботниец, которого не смогли сломить никакие неблагоприятные обстоятельства. Он родился на корабле, начал учиться в народной школе, окончил курс наук в германском университете, сидел за прилавком торговой конторы и достиг звания сенатора. «Сам он сделал свою голову», сам он проложил себе путь в высшие административные сферы. Он родился 12 мая 1806 года. Был ректором лицея (гимназия) в Куопио. Став во главе фенноманской партии, он сделал (в 1844 г.) её органом свой журнал «Сайма», задача которой сводилась к возрождению финской национальности. Успех «Саймы», уделявшей много места вопросам народного благосостояния, превзошел ожидания. Воспитательное значение статей Снелльмана было громадно, они будили общественную мысль, вносили жизнь в сонную атмосферу финской журналистики, высмеивали чиновно-буржуазное самодовольство тогдашних финляндцев. Статьи Снелльмана с определенным направлением, с живым разнообразным содержанием, талантливо составленные, не в пример статьям «семи спящих братьев», как Снелльман, в насмешку, называл семь издававшихся тогда в Финляндии газет. Публицистическая деятельность Снелльмана оставила глубокий след в финской жизни.

В 1846 году Снелльман основал, вместе с Лённротом, другой журнал «Litteraturbladet», в котором проводил те же идеи. В 1855 году, он занял кафедру философии в Гельсингфорсском университете. Назначенный вскоре после того сенатором, он явился жарким защитником многих реформ.

Слово его имело громадное значение и до самой кончины своей он оставался предводителем фенноманской партии, выработавшей, под его руководством, либеральную программу, которая отчасти уже осуществлена. Снелльман — это громкий призыв к истинному патриотизму, так как он не упускал случая напомнить образованному классу его обязанности перед родиной. Главнейшие мысли, которые разновременно были высказаны Снелльманом, устанавливали, что шведская культура коснулась лишь так называемого образованного класса, состоящего из чиновников, пасторов, немногочисленного дворянства и, наконец, торгового и промышленного класса; главная же масса населения — «земледельцы» — оставалась почти вне шведского культурного влияния. Образованное сословие не только по языку, но и по вкусам, привычкам, по всем своим симпатиям было в значительной степени шведским. На Финляндию оно смотрело, как на часть Швеции, насильственно от неё оторванную. «Вековая зависимость — писал Снелльман — привела к тому, что в Финляндии нет патриотизма; между образованным классом и народом лежит пропасть: первый не сознает потребности поднять народ до себя, а в народе нет сознания своего достоинства... Правда, со шведских времен у пас образовалось нечто в роде умственной аристократии, но эта аристократия чисто бюрократическая... Мы финны многочисленны; нам необходимо восполнить нашу численную слабость широким распространением просвещения»... В этих словах заключалась программа будущей деятельности Снелльмана и его единомышленников: они призывали интеллигенцию к сближению с народом и к культурному на него воздействию.

В 1863 г. появилась статья Снелльмана «О гражданской и политической свободе», в которой он возвращался к мысли Арвидссона о необходимости порвать тесную связь с Швецией (moderslandet). По мысли Снелльмана, до 1809 г. не могло быть и речи о специальных финских интересах. Лишь после присоединения к России создались в крае сельское хозяйство, промышленность, наука, литература и искусство со своей особой финской окраской, т. е. началось развитие финского народного самосознания.

В капитальном философском сочинении «Учение о государстве» Снелльмана проводится мысль, что человек получает наивысшее нравственное удовлетворение в общественной деятельности. Субъективной нормой этой деятельности служит патриотизм, а объективной — дух национальности; работая для своей национальности, человек работает и для всего человечества. Нет сомнения, что, говоря так, Снелльман имел в виду родину.

«Моя миссия — писал он, — будить от смертного сна финский народ, положенный уже в гроб». И он будил его, «как колокол на башне вечевой». В Финляндии «политика находилась в зимней спячке, цензура положила свою тяжелую руку на литературу, а национальный дух едва проявлял себя». Вообще на страну «троглодитов» (как он называл тогда Финляндию) Снелльман смотрел не без пессимизма.

Финский язык был слишком еще мало обработан и распространен среди образованного класса, почему Снелльман вынужден был писать по-шведски. В финском литературном обществе прения велись до 1850 года также на шведском языке. Одно духовенство в силу практической необходимости, обращалось к народу на понятном ему языке. Не без основания, поэтому, Снелльман говорил, что «нельзя воспитать народ политически, пока в школах и судах господствует чуждый ему язык». Отсюда ясно, что боевым конем Снелльмана сделался вопрос о финском языке и национальном образовании. И то, и другое им отстаивалось с большой эрудицией, энергией и теплотой. Он утверждал, между прочим, что в Финляндии мало читают, потому что пишут не на родном языке. «Образованный класс, благодаря своему шведскому языку, являлся чужим в стране», а это в свою очередь вело к тому, что вся образованность стояла не на национальной основе. Литература — вытверженный урок; образование — произведенный заем. Далее, он настаивал на том, что необходимо финский язык ввести в школу и сделать его официальным, так как он «есть отражение духа финского народа». По мнению умеренных, политическое положение страны требовало, чтобы шведский язык сохранил свое место рядом с финским. Снелльман не сдавался и указывал, что, при господстве шведского языка, в Финляндии нет возможности провести образование вглубь и вширь народа, почему политическому существованию и значению этого народа неизбежно грозит опасность.

Сильную поддержку в борьбе за финские начала Снелльман встретил в генерал-губернаторе графе Берге, который говорил, пародируя известное изречение Вольтера: «Если бы фенномании не было, ее надо было бы выдумать[19]».

Обыкновенно шведоманы козыряли тем доводом, что финны обязаны скандинавам и своей азбукой, и своим евангелием. Снелльман, в свою очередь, заявлял, что «шведы любят в финнах только свою славу» и финнам, чтобы не быть бледной тенью шведов, следует эмансипироваться от скандинавизма.

Если свести к кратким положениям все то главнейшее, что разновременно было высказано представителями фенноманов, то получится следующее: они желают приобщить народную массу к европейской культуре, чтобы таким образом увеличить производительные силы края, как в материальном, так и в духовном отношении. Для этого они хотят сделать язык народа языком литературы, образования и администрации. Народ — по их воззрениям — должен быть движим одним чувством, почему нужен один язык, доступный всем. Фенноманы стремятся создать образованный класс, который бы говорил по-фински. Образование не должно быть монополией высшего класса, и для того, чтобы оно проникло в низшие классы, необходимо признание того языка, на котором говорит народ. Господство одного языка и притом еще языка меньшей части населения Финляндии, т. е. шведского, вопиющая несправедливость и тормоз в деле развития народа. Такая несправедливость по отношению к языку главного населения края опасна также и для политического существования Финляндии: если народ не участвует в устроении общества, он делается равнодушным к будущей судьбе своей родины. Финский народ до тех пор не в состоянии будет выполнить своей исторической задачи, пока язык большинства не станет языком образованного класса; до тех же пор не будет также сознания общности интересов. В малых странах надо поставить дело так, чтобы кандидаты на высшие посты могли вербоваться отовсюду. В Финляндии же большинство служилого сословия — шведы, администрация направляется шведами, законодательные работы заготовляются по-шведски, правосудие отправляется преимущественно судьями из шведов — и все администраторы, законодатели и судьи остаются чуждыми массе народа, почему сильно страдает сознание финляндского единства. Извне могут нахлынуть разные бедствия, тогда, при явной розни, отпор будет оказан недостаточно дружный и сильный. Будущность Финляндии требует единой народной культуры. Следовательно, шведский язык необходимо отодвинуть на второй план. Фенноманы свято чтут завет Арвидссона, который сказал: «Мы не шведы, русскими мы не желаем быть, а потому будем финнами». К этому впоследствии добавили народную поговорку: в Финляндии должен быть один язык — одна душа.

Фенноманы не отвергают благодетельности шведского культурного влияния, но находят, что шведское влияние неизбежно. будет уменьшаться, так как политическое положение страны изменилось, а отдаленность Финляндии от культурных центров не имеет в наше время такого значения, как в XVIII веке. Фенноманы понимают, что им нельзя пока еще обойтись без шведского языка. На шведском языке писали лучшие поэты Финляндии; до сих пор еще местная шведская литература относительно богаче финской.

Главные деятели и ораторы первых сеймов, которые составили затем ядро шведской партии, как-то К. Г. фон Эссен, его двоюродный брат Иоганн Август фон Эссен — публицист, земледелец, а в последствии губернатор, профессор, а потом епископ Ф. Л. Шауман, настоятель прихода в Педерсёре Генрих Гейкель (Heikel), Генрих Боргстрём младший, Эрнст Линдер, Роберт Монтгомери, Г. Бьёркенгейм, гвардейский офицер Роберт Лагерборг и кроме того многие чиновники, помещики, университетские преподаватели, а главным образом дворяне и горожане — все они являлись первоначально горячими защитниками либерализма. Но в строгом смысле эта либеральная фракция не составляла какой-либо партии. У неё не было ни руководителя, ни определенной программы, и выступление её на тогдашних сеймах не характеризуется никаким систематическим поведением. Их объединила лишь общая либеральная тенденция. Их воззрения часто появлялись заранее в газете Августа Шаумана «Helsingfors Tidningar», но собственным их органом был «Helsingfors Dagblad», ответственным редактором которого сначала состоял издатель-финансист О. Г. Френкель, а деятельными сотрудниками: юрист Эдв. Берг, доцент эстетики К. Г. Эстландер, магистр А. X. Чюдениус — национал-эконом, Т. Сёдергольм и Г. Лагерборг, который вскоре принял на себя редакторство.

Многие воззрения Снелльмана, в сущности, были близки к воззрениям «либералов».

В области периодической печати на защиту шведских культурных интересов «от нападений односторонней расовой политики и политики языка», первой в конце семидесятых годов выступила газета «Vikingen». Эта публицистическая затея получила некоторое историческое значение, потому что она представляла из себя знамя, вокруг которого борцы за интересы шведского языка стали группироваться в политическую партию «партию викингов» («Vikingapartiet»). Подробно ей впоследствии либеральная партия по своему публицистическому органу стала называться «партией Дагблада» (Dagbladspartiet). Газеты «Uusi Suometar» и «Morgonbladet» спорили со шведской бюрократией, которая неприязненно относилась к правам финского языка. «Vikingen» сражался против преобладающей силы «чудской расы» («tjudiska» rasen), которая угрожала свергнуть в море поселившихся в Финляндии «шведских колонистов». «Dagbladet» более или менее принимала участие в упомянутых вопросах, но самого опасного врага она усматривала в ультра-русской партии, стремившейся, по её определению, к ассимиляции и правительственным основам абсолютистского характера, а потому ненавидела «петербургские пути» и обходы.

Из «слияния либералов» с крайними представителями шведского элемента «викингами» образовалась политическая партия шведоманов, партия бюрократическая. Шведоманы неохотно признают, что их дело есть классовое дело; они любят надевать доспехи «рыцарей духа». На шведоманской стороне стоит дворянство, более зажиточная буржуазия и чиновничество. Главнейшие отличие либералов от «викингов» заключались в том, что первые были вообще уступчивее в вопросе о языках и не думали об агитации среди шведского населения. Викинги вздумали, — по выражению одного из своих ораторов, — бороться с финским национализмом — национализмом же, но только шведским. Для этого им необходимо было привлечь на свою сторону шведскую часть населения страны. Политические убеждения либералов страдали некоторой неопределенностью. Партия эта состояла, главным образом, из либерально настроенных людей, преклонявшихся пред блеском шведской культуры, но готовых уступить и «справедливым» требованиям фенноманов.

Либеральная партия, собственно, никогда не имела какой-либо организации. С самого начала она была оппозиционной группой. Только 5 декабря (н. ст.) 1880 г. разослана была при газете «Helsingfors Dagblad» программа шведской партии следующего содержания: Финляндия в течение 500 лет была соучастницей правового порядка, основами которого исстари являлись законная свобода, ограниченная королевская власть, народная воля в законодательстве и в деле обложения податей. Правовой порядок временами колебался революциями и приостанавливался реакциями, но все-таки до наших дней сохранился, как лучшая сила в современном общественном строе. Таковую основу не следует бросать. «Мы желаем крепче и основательнее провести конституционную систему в нашей стране. Такое желание, без сомнения, питает каждый, кто сознает глубокое жизненное значение политической свободы. Но государственный строй, который обозначается указанным общим выражением, обнимает целую серию правовых форм и учреждений.

Главнейшие меры для достижения своих целей шведоманы усматривали в следующем:

1) созыв сейма через два, самое большое через три года и право моций для сейма.

2) Законодательство о свободе печати.

3) Расширение власти сейма в области государственного хозяйства в такой мере, чтоб вся изменяющаяся часть расходного бюджета стала в зависимости от решения земских чинов, и чтобы никакое обложение податями не могло быть устанавливаемо одним правительством.

4) Точнейшее определение и ограничение так называемой административной законодательной власти.

5) Преобразование правительственных учреждений в таком направлении, чтоб возможно было достигнуть более целесообразной организации для законодательства и правительственной деятельности в высшей инстанции. Вместе с тем упрощение и децентрализация в механизме управления.

6) Более ясное установление униального положения Финляндии относительно России.

Две первые реформы могут быть установлены посредством специальных законов. Остальные едва ли иначе, как путем пересмотра формы правления и акта соединения и безопасности.

Либеральная партия сознает, — писала она в своем воззвании — программе, — что справедливость и государственная мудрость подсказывают необходимость учредить и субсидировать требуемое число лицеев с финским языком преподавания. Оба языка должны быть равноправны в стране не только в школах, но и в государственной жизни. Шведский язык, понимаемый в скандинавских землях, способствует взаимной связи с жизнью Запада, а также тому, что Финляндия непосредственно в состоянии следить и пользоваться приобретениями культурной жизни упомянутых стран. Отечество и финский народ составляют одно нераздельное целое, не смотря на два языка. В политической или в литературной деятельности можно пользоваться тем или другим способом выражения; но предмет, цель этой деятельности, все-таки благо и преуспеяние всей страны, всего народа. Шведский и финский языки должны параллельно употребляться в стране, и каждый, желающий посвятить себя общественной деятельности, обязан изучить, кроме родного языка, и другой туземный язык. Поэтому в программу (шведоманов) само собой входит установление употребления финского языка в суде и учреждениях, согласно справедливым желаниям и нуждам населения, говорящего по-фински.

Так как шведоманы и фенноманы всегда одинаково дорожили политическими правами Финляндии, то на практике между ними в этом отношении существенной разницы не было. Силой обстоятельств таким образом на первом месте шведоманской программы стала защита шведского языка и шведской национальности. Шведоманы говорили, что их язык, их национальность столь же дороги им, как фенноманам финский язык и финская национальность, и что они не хотят поступиться своей национальностью во имя отвлеченного принципа, выдуманного фенноманами: «один народ, один язык» (yksi mieli, yksi kieli).

Шведская партия потому еще сильно стояла за свой язык, что исходила из положения: шведская «культура» в Финляндии может быть поддержана и сохранена только при господстве шведского языка. Шведская же культура, в свою очередь, необходима для сохранения свободной Финляндии и для противодействия её обрусению. Миссия шведоманов заключается, следовательно, в том, чтобы, при посредстве скандинавской культуры, оберечь край от славянской волны, грозившей если не поглощением его, то разливом по нему. Шведоманы считали себя представителями европейского либерализма. И действительно, они придерживались либеральных взглядов в европейском смысле, отличались веротерпимостью, сочувствовали расширению прав, горячо отстаивали свободу печати и пр.

В высших правительственных сферах положения шведоманской программы найдены были слишком дерзкими. Говорят, что Император Александр II обратил внимание на то, каким образом цензурные власти могли пропустить подобную программу. Полемика, начатая в местных газетах, по поводу программы, в силу распоряжения цензурного управления, держалась в известных пределах. Из нападающих Снелльман занимал первое место. В одной из своих статей он писал: «Быть или не быть Финляндии зависит от того, займут ли финны то место, которое веками занимал шведский образованный класс, потому что речь идет ни о чем другом, как о старинной пословице: «ôtez vous en que je m’y mette»[20].

Снелльман, критикуя в 1880 году программу шведоманов и сводя с ними счеты о заслугах, оказанных обеими партиями финляндскому отечеству, составил перечень деяний своей партии. Финской партии, — по его словам, — край обязан тем, что уже в сороковых годах вспомнили об «основных законах», что тронная речь при открытии сейма 1863 года оказалась полна конституционных обещаний, что Финляндия получила свою монету и т. д. Следовательно, мы в праве вывести, что в работе по отчуждению края от России финны отнюдь не желали предоставить первенства шведоманам.

В возникшей полемике, партии часто не щадили друг друга. Фенноманы называли своих противников притеснителями, чиновно-барской партией, чужеземцами, которых следует без церемонии выгнать в Швецию. Бывали со стороны фенноманов и грубые выходки, свидетельствующие о крайней национальной нетерпимости. Шведоманы в свою очередь называли финских деятелей хитрыми и честолюбивыми «демагогами», преследующими корыстные цели. Борьба партий неоднократно принимала весьма острый характер. Злоба, обвинения, клевета — все пускалось в ход. Друзья родины с горестью спрашивали себя, к чему приведет эта ожесточенная борьба партий? Имелась даже причина опасаться, что само общество погибнет, разделившись на две, спорящих о власти, национальности.

По мнению финской партии, граф Адлерберг, бесчисленными невидимыми нитями общественной жизни совершенно был опутан шведской бюрократией, которая давала тон в главном городе Финляндии. И. В. Снелльман в графе Адлерберге усматривал недруга, как финского языка, так и своего личного врага. Разлад с графом Адлербергом побудил Снелльмана (1868 года) выйти в отставку. Видя общественные верхи занятыми своими противниками, финская партия усилила свою работу в остальных общественных слоях. Партийная организация укрепилась, и дисциплина доведена была до совершенства. Образовалось множество союзов и обществ частью для содержания финских частных школ, театров и других учреждений, частью для того, чтобы в социальном отношении сделать финский язык господствующим и вообще способствовать целям партии. Образовались, — разоблачает своих политических врагов шведоманский писатель, — также тайные общества, которые трудились над такими целями, которые неудобно было обнаруживать, употребляя способы действия, о которых предоставлено судить будущему. Прибегали к различным приемам, чтобы в Петербурге повлиять на решение по финляндским делам. Прибегали к так называемым «петербургским обходам», пока старания партии посадить в сенат кого-нибудь из своих не увенчались успехом. Вожаки партии достаточно испытали, что бюрократия составляла главнейшую государственную власть в общественном положении страны. Поэтому одним из главнейших пунктов финской программы, имевшей в виду социальный переворот, было замещение влиятельнейших мест в чиновничьей иерархии своими сторонниками. С другой стороны и шведская партия не бездействовала. В высшем сословии шведские начала пустили слишком глубокие корни, чтоб их можно было сразу вырвать силой. Шведский язык имел большие преимущества, как в интеллектуальном, так и в деловом отношениях со скандинавским западом.

Юридическая литература о политическом положении Финляндии в первые годы царствования Императора Александра II была крайне немногочисленной. Она почти ограничивалась книгой Б. Лундаля «Руководство к законам B. К. Финляндского», напечатанной в Гельсингфорсе в 1857 году, учебником профессора Пальмена «Juridisk handbok för medborgerlig bildning» (Юридический справочник по гражданскому праву), также изданным в Гельсингфорсе в 1857 году, и исследованием проф. И. В. Росенборга «Om Riksdagar» (О парламенте) (H-fors, 1857). И Лундаль, и Пальмен одинаково признавали Финляндию «провинцией», присоединенной к России по Фридрихсгамскому мирному договору. Росенборг находил, что «Финляндия и Россия состоят отнюдь не только в личной унии, но что существует действительное реальное соединение». «Я формулирую, — писал он, — соединение России с Финляндией следующим образом: Великое Княжество Финляндское составляет часть Российского государства, неразрывно соединено с Российской империей, но управляется по собственным основным законам». Учебник Пальмена являлся наиболее распространенным, ибо «Финское литературное общество» перевело его на финский язык, как «драгоценное пособие для уяснения финским народным массам правового их положения». За этими книгами следовали столь же немногочисленные политические статьи в периодической печати и, наконец, незначительная полемика между Авг. Шауманом и Снелльманом по вопросу о положении Финляндии. Снелльман несколько путался и колебался в своих выводах. Из статей о бюджете, займах, сеймах и т. п. можно наблюсти стремление местных писателей к установлению финляндской государственности, но к цели они пробирались робко и с большой оглядкой. Когда, например, Пальмен заявил, что Финляндия была уступлена России, как провинция, Снелльман опровергал это мнение, но в заключение нашел нужным прибавить: «Не будем хулить и жаловаться; будем прославлять чудесную милость, которая даровала нам хоть какие-нибудь права; будем благодарить Провидение за то, что нам дано, и воспользуемся фактическим положением для всего доброго, к которому оно нас приводит, будем помнить, что наше состояние есть дело наших собственных рук, а поэтому станем лишь — молчать и ждать».

В 1862 году редакция «Русского Инвалида» издала «Обзор современных конституций», составленный известным тогда профессором А. Лохвицким. Ему же принадлежит в этой книге глава о «Политическом, административном и судебном устройстве Финляндии» (ч. I, стр. 228 — 248). Составитель её, очевидно, пользовался только финляндскими источниками и потому приписал Финляндии несколько более прав, нежели она действительно имела. Так, он находил, что «Финляндия сохранила свою конституцию, свои гражданские и уголовные законы, особое войско, финансы и даже имеет особое консульское представительство в русских портах. Она не имеет с империей ни одного общего учреждения, даже Государственный Совет не распространяет своего действия на Великое Княжество». Главное же положение было формулировано Лохвицким так: «Финляндия не есть страна, находящаяся в личном соединении с Россией, на основании европейских трактатов, как Польша. Она по праву есть провинция, принадлежность России, стоящая вне международного права. Но, тем не менее, автономия её очень велика, более, нежели многих государств, присоединенных на личном начале». Попытка Лохвицкого рассмотреть политическое положение Финляндии в научном освещении является едва ли не единственной с русской стороны за описываемое время. Все остальные статьи, касавшиеся того же вопроса, носили публицистический характер. К книге был приложен перевод статьи Снелльмана, основная мысль которой сводилась к тому, что в Финляндии нельзя устанавливать новых налогов без участия сейма.

На заседаниях первого сейма депутатам пришлось коснуться таких вопросов, которые побудили их обнаружить свое политическое credo. Либералы заговорили в таком тоне, что московский патриот и публицист М. Катков вынужден был дать им урок некоторого почтения к России. Но теперь финляндцы имели уже народное представительство, они выслушали речь Монарха, полную конституционных обещаний, и потому держались в вопросе о финляндской государственности столь определенного направления, какого долго после того не видно было в их печати. Взгляды Лохвицкого успели устареть и политическим деятелям после сейма 1863 года они казались уже крупной ересью.

Особой резкостью тона и категоричностью своих положений отличались статьи «Helsingfors Dagblad». «Финляндия, — читаем в ней, — имеет все права, составляющие самостоятельное государство: отдельную конституцию, которая может быть изменена только собственной законодательной властью, состоящей из Монарха и земских чинов. Финляндия есть государство самостоятельное, но вместе с тем соединенное с Россией. Это соединение не есть однако ж инкорпорированное соединение, какое, например, существует между Англией, Шотландией и Ирландией; это не есть также личное соединение, каким было временное соединение Вановера с Англией, ибо соединение Финляндии с Россией не может прекратиться вследствие перемены в престолонаследии, потому что Финляндия соединена с Российской империей, а не с владениями дома Романовых. Это есть реальное соединение, которое основывается, однако же, только на общем престолонаследии. Со дня присоединения всегда существовало различие между русской и финской коронами, между финскими и русскими подданными; с тех же пор Финляндия имела свои собственные, отдельные от русских, таможенные законы, а с 1859 года существует даже между обоими государствами торговый трактат. Со дня соединения финский сейм имел право считаться не «местным сеймом», а «парламентом самостоятельного государства».

«Есть, однако ж, люди, которые напоминая, что мирным трактатом, заключенным 17-го сентября (н. ст.) 1809 года в Фридрихсгаме, Швеция уступила Финляндию России в «полное обладание», полагают, что Финляндия должна находиться при России просто в положении провинции. Но они совершенно забывают, что упомянутым трактатом определяются только отношения Швеции к России, по поводу Финляндии и что этот трактат не имеет ничего общего с теми отношениями, которые установились вследствие добровольного соглашения между чинами Финляндии и Монархом русским. Что такие отношения, если они продолжатся, могут нанести нам ощутительный вред, доказано последней войной в Крыму, которая была единственной европейской войной после 1815 года; то же самое доказывается сверх того и теперешним тревожным положением Европы, а потому мы заметили, что для нас было бы в высшей степени желательно, если возможно, точнее определит я так устроить вышеупомянутые отношения, чтобы подобные случайности были отвращены. А они будут отвращены, если исполнится высказанное нами желание, чтобы нам было предоставлено нейтральное положение, подобное положению Швейцарии или Бельгии, чтобы вместе с тем наши войска были отделены от русских и было нам дозволено иметь свой собственный флаг. У нас нет с Россией общих интересов».

К финляндской окраине русские, начиная с 1809 года, выказали редкое равнодушие. Никто в России, кроме Каткова, не проявил самостоятельного взгляда на финляндские дела, и потому все почти редакции повторяли положения, заимствованные из финляндской печати, которые сводились к следующему трафарету. «Финляндия соединяется с Россией только в личности своего Великого Князя Императора Всероссийского. Эти отношения её к своему Князю были регулированы сеймом в Борго. Она имеет затем свои законы, свое войско, у нее свои таможни, консулы заграницей и в России, свои финансы и т. д. Русские указы для неё необязательны, Государственный Совет империи для неё не имеет значения».

Но после открытия сейма, отношение Финляндии к России силой обстоятельств стало выдвигаться настолько вперед, что волей-неволей русским пришлось обернуться к северной окраине и прислушаться к тому, что там говорилось. Чаще и чаще приходилось учреждениям России иметь дело с финляндскими канцеляриями. И так как не существовало ни одного общепринятого печатного труда, разъясняющего особенности строя и положения. Финляндии, то граф Адлерберг поручил одному из чинов статс-секретариата (B.И. Степанову) составить «очерк устройства правления Великого Княжества Финляндского», испросив на это Высочайшее соизволение. «Очерк» был составлен и отпечатан в 1872 году. Но предварительно он прошел цензуру финляндских сенаторов (Брунёра, Фуругельма и Кнорринга), которые дали графу Армфельту мысль изменить редакцию некоторых положений.

Указание, например, на проект учреждения в 1808 году высшего управления Финляндии они вычеркнули из «Очерка» на том основании, что проект не был опубликован в крае.

«Относительно должности прокурора, — сообщалось в особой записке графу Армфельту, — включено в новый проект, между прочим, предоставленное ему по инструкции право доносить Его Императорскому Величеству о противозаконных распоряжениях сената и генерал-губернатора в случаях, если они, на сделанные им о том замечания, не обратят внимания. На первый взгляд, это может показаться излишним в настоящем «Очерке», но при ближайшем рассмотрении предмета, кажется это упоминание у места, ибо если «Очерк» будет сообщен российским министрам, то это представляет ту особенную пользу, что они убедятся, в какой мере финляндский сенат и генерал-губернатор, хотя и представляющие высшую местную власть, обязаны и подлежат надзору в отправлении местного управления, и что таким образом всякое, хотя бы и случайное вмешательство со стороны российского управления в финляндские дела, всегда безосновательно и противозаконно.

В вопросе о таможенной линии между империей и Финляндией) признано нужным исключить все, касающееся незначительных доходов Финляндии сравнительно с значительными на то расходами, вследствие её автономии, ибо русское управление скажет, что оно признает ограниченные доходы Финляндии, суровый климат, неблагодарную почву, еще более тягостное для страны бремя часто повторяющихся неурожаев и пр., и что, дабы освободить Финляндию от этого, в экономическом отношении, угнетенного положения, оно находит, что в интересах края, для Финляндии было бы всего выгоднее пожертвовать своей автономией и совершенно соединиться с империей, на которой тогда лежала бы обязанность заботиться о благосостоянии Финляндии и из государственного казначейства покрывать её потребности. Равным образом желательно было избежать в «Очерке» цифровых данных в общих и таможенных доходах Финляндии, дабы эти цифры при случае не могли послужить поводом российскому управлению вмешаться в дела управления в Финляндии».

Приняты, следовательно, меры к тому, чтобы ни русские власти, ни, конечно, русское общество не знали: выгодна или убыточна для России финляндская автономия. В «Очерке» был заключительный вывод, имевший целью убедить, что финляндцы не уклоняются от строгой легальности. Из трех его пунктов, последний составитель изложил так: «Никакого нововведения вне установленного порядка и без Высочайшего повеления в Финляндии производимо не было». Редакторы же сенаторы нашли нужным выкинуть слова: и без Высочайшего повеления. «В последнем пункте, — докладывали они, — вычеркнуты слова «без Высочайшего повеления», ибо как слышно, русские министры заявляют, что финляндское управление естественно не дозволит себе самовольно никакого распоряжения без законного основания или Высочайшего повеления; но что многие из тех преимуществ и Высочайших соизволений, коими с течением времени Финляндия умела оградить себя, не принадлежат краю по закону и постановлениям», то есть, другими словами, могут быть также отменены, как были утверждены, единоличной Монаршей волей. Чтобы не дать напоминания об этом праве и об этой возможности, гг. сенаторы пояснили: «По этой причине считается удобнейшим, чтобы помянутый 3-й пункт получил ту редакцию, какая ему дана в новом проекте», то есть без упоминания о Высочайших повелениях. В таком виде «Очерк» и был напечатан.

По отпечатанию его последовал новый всеподданнейший доклад генерал-губернатора, в котором говорилось:

«После присоединения Финляндии к российской империи, некоторые из Высочайших постановлений, обнародованные законным порядком в крае, не быв по-видимому опубликованы в империи, остались в России неизвестными, вследствие чего нередко возникают недоразумения и даже возбуждаются, не только в периодической печати, но и в высшей административной сфере против правительственных в Финляндии распоряжений нарекания в присвоении будто бы себе неосвященных законной силой прав, образовавших течением времени произвольный строй административного механизма в крае. Между тем все распоряжения финляндского правительства, все мероприятия, все действия местной администрации основаны на указанных законами и Высочайшими постановлениями началах. Поэтому я признал необходимым составление полного, хотя и в возможно сжатом объеме, очерка строя правления действующего, на законных началах, в Великом Княжестве».

Граф Адлерберг находил полезным раздать «Очерк» для сведения и руководства: 1) государственному совету, 2) комитету министров, 3) правительствующему сенату, 4) наместникам Его Императорского Величества, 5) министрам, 6) главноуправляющим и 7) генерал-губернаторам. Министр же статс-секретарь желал дать «Очерку» более широкое распространение, но Государь решил «ограничиться распределением очерка только тем лицам, о коих упомянуто в записке графа Адлерберга и только для их личного сведения» (1 — 13 ноября 1872 г.). Причины подобной таинственности и ограниченного распространения «Очерка» остаются неизвестными. Экземпляр в императорскую публичную библиотеку дан, после её ходатайства, доложенного Государю (26 января — 7 февраля 1873 г.).

В толкованиях самих финляндцев политического положения Великого Княжества происходили частые и весьма заметные колебания. Их разъяснения нередко сообразовались с окружающими обстоятельствами и с теми лицами, для которых они предназначались. В этом отношении характерен случай с изданием альбома студентов. Барон Норденстам исправлял должность генерал-губернатора. В конце 1872 года он уведомил министра статс-секретаря, что Нюландское землячество намеревается, по примеру прежних лет, издать брошюру под заглавием «Album», в коей, между прочим, помещена статья «о государственном праве Финляндии». Главное управление по делам печати полагало, что нет законного основания запретить статью. Брошюру напечатали, но выпуск её задержали. «Принимая с своей стороны в соображение, — писал Норденстам, — что эта статья присваивает Великому Княжеству Финляндскому самостоятельность и политическое значение, коим оно в сущности не пользуется, придавая при том некоторым государственным актам смысл, которого они в официальном понимании не имеют, чем направление этой статьи явно противоречит благим намерениям Государя Императора касательно отношений Финляндии к империи, я считаю печатание таковой статьи не только неуместным, но даже вредным». В виду этого Норденстам просил исходатайствовать Высочайшее повеление о воспрещении статьи, которую, кажется, приписывали молодому барону Шультену.

Осторожный граф Армфельт поручил члену финляндского комитета, барону Индрениусу, отправиться в Гельсингфорс для личных объяснений о брошюре. Индрениус (в письме от 4 декабря 1872 г.) сообщил, что барон Норденстам и прокурор Пальмен положительно высказались за запрещение брошюры. К письму барон Индрениус приложил еще промеморию профессора Пальмена, в которой говорилось: «помянутая статья начинается с совершенно ложных данных касательно цели и образа действий Императора Александра I в 1808 и 1809 годах и приходит на основании этих вымышленных и противных истории оснований к таким же ложным результатам. Затем следует ссылка на акт созвания сейма 20 января — 1 февраля 1809 года, начинающийся словами: «по неисповедимым судьбам Провидения и счастливых успехов Нашего оружия Великое Княжество Финляндское навсегда присоединено к Нашей империи». Эти слова по здравому смыслу нельзя соединить с мыслью, что тот же самый Монарх после того заключил с земскими чинами в 1809 году так называемый «unionstraktat», т. е. союзный договор, о самостоятельности уже завоеванной и уже нераздельно слитой страны, а тем более, что трактаты заключаются между Монархами или правительствами, а не между Монархом с одной стороны и собранием народных представителей с другой». После того Пальмен переходит к осуждению воззрения юного автора на кабинетную теорию о Финляндии, как «Suveränstat» — государство самостоятельное — с фантазиями касательно «нашей дипломатии, флага и войска».

Статью запретили. И так, мы видим, что в речах депутатов выборной январской комиссии, ораторов сейма, в газетных статьях говорилось о договоре в Борго, о нейтралитете, своем войске и пр., но когда нужно было по тем же вопросам представить официальное заключение, то все названные мысли и домогательства осуждались, как нелепые. Та же история повторилась с «Очерком устройства правления в Финляндии», в котором выражено, что автономия не имеет ни малейшего характера политической внешней самостоятельности, ибо хотя Великое Княжество управляется особыми законами и учреждениями, оно в отношении внешнего положения «составляет северо-западную окраину российских владений».

Политическое брожение, которое вызвано было новыми воззрениями на права Финляндии и которое небольшой рябью прошло по поверхности общества до открытия сейма 1863 года, не было вполне забыто в правительственных сферах. Барон Рокасовский за время своего генерал-губернаторства не раз докладывал Монарху о лояльности финляндцев, но иностранная печать мешала принять его слова с полным доверием. Только графу Адлербергу удалось представить такие отзывы об общем настроении в крае, что Государь наконец совершенно успокоился. Брожения действительно не было. Но сепаратистские стремления проявлялись весьма заметно, как в периодической печати, так и в деятельности местных администраторов и политиков. В этом отношении особенно выделился 1877 год. Россия занята была Турецкой войной, и едва ли возможно приписать одной только простой случайности, что именно в это время Финляндия вновь издала сборник своих основных законов, её сейм работал над обособлением финских войск от русской армии и приобретением новых прав, её сенат и статс-секретариат спешили с реформой по переходу к золотой валюте, изменена была форма служебной присяги и пр. Финляндский патриотизм и развивавшееся самосознание усиленно работали над возведением своей родины в ранг государства. Для осуществления заветной мечты многого недоставало. В своей исповеди «Helsingfors Dagblad» высказала это открыто. Политические нити сходились тогда в её редакции, составленной из энергичных и смелых либеральных деятелей. В первом же номере за 187 7 год газета созналась, что среди великих мировых событий, когда состоялось присоединение Финляндии к России «униональное» отношение завоеванного края к империи было лишь слегка намечено в тех обещаниях, которыми «обменялись финляндские сословия и Русский Монарх». Отсюда истекали также неточности в торговых и морских трактатах с иностранными державами и в постановке вопроса о консулах. Тоже приходилось сказать о военном деле, о финансовом контроле, о действующих постановлениях по определению налогов (skattbevillningen). Газета находила, поэтому, необходимым новой кодификацией заменить «часто колеблющиеся и сомнительные» положения формы правления 1772 года. Наибольшее же внимание редакция обратила на устав о воинской повинности, проект которого подлежал рассмотрению сейма. На новое положение о военном деле газета смотрела, как на «поворотный пункт» в истории Финляндии и советовала земским чинам воспользоваться случаем для расширения своих прав и исправления замеченных недочетов в политическом положении края.

Если иметь в виду, что указания редакции в главнейших чертах были осуществлены сеймом, то надо признать эту статью «программой», а 1877 год — действительно поворотным пунктом в политической жизни края, так как результаты его посева оказались особенно обильными.

Работа велась дружно и последовательно. Не прошло и двух недель, как та же газета (1877, № 13) приветствовала новое издание Финляндских основных законов («Storftirstendömet Finlands grundlagar jämte Bihang», H-fors 1877), вышедшее с предисловием Л. Мехелина. «Прошло более 50 лет с тех пор, как Финляндия сделалась особым государством, — писала газета, — и никто не подумал о том, чтоб собрать и в виде одного целого издать те акты, на которых основывается наше правовое положение и которые составляют законную норму нашего государственного положения. В таком положении находилось дело в долгий период затишья в нашей конституционной жизни, в период, последовавший за политическими переменами 1809 года. Даже сомнительно, могло ли подобное собрание при тогдашних обстоятельствах получить дозволение появиться на свет».

Современник, — записками которого мы нередко пользовались при обзоре последних сорока лет финляндских событий, — отозвался горячими строками на выход сборника основных законов, понимая их значение и истинное намерение издателя. «Вот вам и цветы сеймового устава! Пройдет еще несколько времени, и вы увидите плоды. Время для этого избрано с намерением перед открытием сейма, ибо если бы генерал-губернатор своей властью и запретил выход этой книги, или начал бы обвинение против редакции в ложном толковании постановлений и введение публики в заблуждение, то это могло б наделать шума и подать повод к толкам и запросам на сейме... Впрочем, в течении нескольких лет газета «Helsingfors Dagblad» и другие проводили в публику те же самые мысли, и генерал-губернатор ничего не предпринимал. Спрашивается после этого, к чему же была издана Высочайше одобренная брошюра об автономии и роздана как бы для вразумления, для просвещения Членов Императорского Дома и высших русских сановников? Теперь оказывается, что она их обманывала, когда публикуются постановления Финляндии с противоположным и толкованием, не согласным со взглядами правительства. О Боже, как больно все это видеть сыну, любящему свое отечество! Те, стоящие на страже н имеющие власть и силу, кто должны бы были охранять, защищать интересы России, не видят, не слышат и не действуют. А тот, кто видит и слышит все совершающееся против России, снедаемый скорбью в бессилии своем, осужден на безмолвие!»

Петербургская печать заметила, наконец, политические ходы финляндцев, сделанные в области реформ и законодательства, и ответила сильным опровержением; но русские администраторы не были обязаны читать газеты, а еще менее считаться с их указаниями. Приводим главное содержание передовой статьи «С.-Петербургских Ведомостей» (17 — 29 апреля 1879 г. № 104), так как в ней выпукло представлена та русская точка зрения на финляндский вопрос, которой придерживались, вплоть до начала XX столетия, те ученые и публицисты, которым было дорого сохранение единой России нерасчлененной, и кроме того, в этой статье подводятся итоги финляндским домогательствам, с точным указанием на соответствующую литературу:

«Финляндская печать успела уже поселить в умах финляндцев и продолжает поддерживать мысль о Финляндии, как о каком-то отдельном союзном с Россией государстве, находящемся в личном или династическом соединении с Россией, последовавшем на основании договора, заключенного между Императором Александром I и финляндскими представителями на Боргоском сейме. Такой образ мыслей обнаружился даже на минувшем сейме при обсуждении вопроса об общей воинской повинности. Все помыслы и стремления финляндцев направлены к тому, чтобы стать в отношении к России в такое же положение, в каком находится Венгрия к Австрии и Норвегия к Швеции, т. е. на равную ногу, как государство. Поэтому какой бы внутренний вопрос в сношениях с Россией ни рассматривался, финляндцы стараются поставить его на международную почву. Говорится ли о какой-либо комиссии, составленной из финляндцев и русских членов, например, о разграничении с русскими губерниями, или по лоцманской части, или о торговых и почтовых сношениях, комиссии эти называются международными (интернациональными) и вырабатываемые ими проекты называются конвенциями. На международных выставках и ученых съездах финляндцы домогаются занимать особое от русских представителей место. В конце пятидесятых годов, на основании сведений, доставленных из Финляндии, она в «Готском Альманахе» явилась даже под особой рубрикой государств. Тогда же в министерстве иностранных дел финляндцы добивались назначения особых консулов из финляндцев в Англии и Франции, необходимых будто бы по торговым сношениям Финляндии и по незнанию финляндцами русского языка, а консулами — шведского или финского языков, а собственно имелось в виду достигнуть особого заграницей как бы дипломатического представительства, хотя бы только по торговым делам, тогда как русские подданные других национальностей обращаются же без затруднений к русским консулам. Наконец эта гельсингфорсская газета завела даже у себя особую рубрику «соседних стран» или государств, т. е. России и Швеции.

Между тем все это совершенно противно историческим фактам и актам. Политическое положение Финляндии определяется: декларацией европейских держав 16 марта 1808 года (Поли. Собр. Зак. № 22.899) манифестом о присоединении Шведской Финляндии к России 20 марта 1808 года (Поли. Собр. Зак. № 22.911); манифестом 5 июня 1808 года (Прибавл. к Улож. Швеции, издан. по Выс. повелению 1827 г. стр. 230 — 232); Фридрихсгамским трактатом 5 — 17 сентября 1809 года (Поли. Собр. Зак. № 23.883). Кроме сего стоит только просмотреть в архиве министерства иностранных дел современную переписку, чтобы убедиться, что Финляндия завоевана, присоединена к России не как государство, а как провинция, область, и находится в соединении не с лицом или династией русского Императора, а с Россией, при том в связи реальной, т. е. она вошла в состав Империи in corpore, неразрывно соединена с ней и должна в политической своей жизни следовать за всеми судьбами России. Никогда и ни в одном акте русское правительство не признавало Финляндии государством. Но Император Александр I, как Самодержец России, даровал Финляндии по милости своей, а не по какому-то небывалому договору, — отдельную от общей администрацию или административную автономию, и то, не по всем частям, принадлежащую к области общей внутренней, а не международной политики. Манифестом 15 марта 1809 года, данным на Боргоском сейме, он не дал Финляндии нового политического положения, а утвердил только в общих выражениях коренные законы княжества, не определяя какие именно. Финляндия была шведской провинцией и ни собственной конституции, ни собственных особых учреждений и постановлений не имела. Поэтому, по здравому смыслу, если и были оставлены ей прежние шведские законы, то, собственно, только такие, которые не противоречат сущности вещей и не противоречат государственным интересам России, завоевавшей Финляндию у Швеции для себя, ради своих интересов, а не для Финляндии, ие для того, чтобы создать из неё особое государство. Следовательно, прежние шведские законы, оставленные финляндцам, должны были потерять свой прежний государственный характер и сделаться провинциальными, местными.

Таким образом, источник всех прав коими пользуется Финляндия, есть самодержавная власть Русского Императора, а не небывалый договор с ним, будто бы выразившийся в акте созвания земских чинов и открытии Боргоского сейма. Император есть Великий Князь Финляндский не по провозглашению на этом сейме, а по факту завоевания и обладания краем, и этот титул, так же, как и прочие великокняжеские титулы, входит в общий титул русского Императора. Император объявляет войну и заключает мир и договор от лица России, а отнюдь не от лица Финляндии, и если бы, например, пришлось уступить другому государству часть Финляндии, то он не стал бы спрашивать по этому случаю мнения финляндцев и их сейма, а поступил бы как повелевают интересы России.

Надо, впрочем, заметить, что сама Россия отчасти виновата в сепаратистских стремлениях финляндцев. Финляндия ныне гораздо более отделилась от России, чем было при Александре I. Учреждение таможенной границы и введение особой монеты (чего финляндцы прежде тщетно добивались и ныне достигли только благодаря содействию русских министров финансов), новый сеймовый устав и учреждение особого войска еще более дают повод финляндцам к сепаратизму и к домогательствам получить особый национальный флаг и дипломатическое представительство, и тогда они достигнут совершенного политического отделения от России.

Все это отчасти происходило оттого, что финляндские дела подобной государственной важности, прошли мимо нашего Государственного Совета».

В «Helsingfors Dagblad» (1879, № 119) появился ответ, в котором говорилось, что декларация 16 марта 1808 года не имеет никакого влияния на политическое положение Финляндии, ибо война только что начиналась; манифест 20 марта 1808 года был лишь средством побудить финляндцев к добровольному отпадению от законного правительства; манифест 5 июня 1808 года являлся уклонением от международных правил. Первую присягу уполномоченных народа нельзя считать действительной. Фридрихсгамский трактат не касался внутреннего порядка вещей в Финляндии. Этот последний был установлен «соглашением» в Борго. Финляндия не должна в политической жизни следовать за судьбами России, Финляндия идет своим путем. Александр I говорил о «конституции», Александр II — о «принципах конституционной монархии». Никакие финляндские дела не принадлежат к кругу ведомства министров империи; Финляндия имеет своего министра статс-секретаря, находящегося в непосредственном отношении к лицу монарха. У Финляндии есть свой трон и т. п. В заключение возражавший писал, что «с того времени, как Катков в 1863 году начал свой поход против окраин, в русской печати от времени до времени производились нападки на Финляндию... Но более всего мы полагаемся на слово великодушного Монарха, гарантировавшего нам наше государственное устройство, — слово, которое не может быть нарушено тем, что какие-нибудь болтуны стараются произвести эффект, проповедуя насилие и недоброжелательство вместо справедливости и гуманности». Под статьей стояли инициалы Л. (Лео) М. (Мехелин).

Приведенные образчики полемики чрезвычайно типичны. Общий характер не прекращавшихся затем словесных схваток отразился в них полностью. В том же духе и направлении они ведутся до наших дней, и это понятно, так как не все еще главные бойцы, начавшие полемику, сошли со сцены.

Общее настроение печати отражалось, конечно, в практической жизни финляндцев, которые все прочнее усваивали воззрение о своей особой государственности. Вдали от глаз начальства, в печати Запада, они коснулись даже вопроса о международном положении Финляндии. В 1880 году в Париже появилась брошюра «Независимая и нейтральная Финляндия» полковника Беккера. Этот финляндский уроженец разжигал разные опасения в своих соотечественниках. «Конституция Финляндии, — писал он, — имеет единственным основанием слово Александра I. Обещание, правда, возобновлялось его преемниками; но если новый монарх откажется подтвердить это обещание, или просто пропустить его, то на основании чего финский народ будет искать своих привилегий?» Затем Беккер пугал финнов политикой панславизма, программа которой сводится к русификации всех окраин империи. Примененная специально к Финляндии, программа русификации выразится в том, что сейм перестанут созывать, а финских депутатов начнут посылать в общий русский парламент, русские станут занимать гражданские должности в Финляндии так же, как финляндцы занимают их в России: Финляндия не будет иметь никакой военной — ни сухопутной, ни морской — силы, а её сыны станут отбывать обязательную службу в русской армии и русском флоте; таможня снимется; бумажный русский рубль вернется в Финляндию; сенат будет распущен или слит с русским... Полное административное и судебное слияние Финляндии с империей явится, затем, лишь вопросом времени.

«Какими же средствами Финляндия в состоянии противиться этому политическому и материальному разорению? — спрашивает автор. — Конечно, финляндцы будут защищаться. За это говорит их прошлое. Весь народ подымется, зная, что в наше время нельзя утопить в крови целую национальность. Но было бы лучше, если бы Австрия, Англия и Германия заступились за Финляндию и создали из неё независимое и нейтральное государство, наподобие Бельгии и Швейцарии. Таким образом, получилась бы гарантия против панславизма на севере».

Надо полагать, что Беккер переусердствовал; «National Zeitung» злорадствовал, и потому гельсингфорсская газета («Morgonbladet») поспешила загладить получившееся впечатление статьей, в которой назвала писание Беккера вредным для финляндских интересов. «Мы в Финляндии не так глупы и хорошо понимаем, что великие державы не пожелают истратить ни единой полушки, ни одного померанского гренадера ради финляндской незначительной страны; мы не пойдем искать себе опоры ни у какой другой державы, кроме России». Более дипломатический орган Лагерборга («Helsingfors Dagblad») уличал Беккера в невежестве, но сделал это так, что попутно старался обосновать государственное положение Финляндии, указывая на то, что Император Александр I воспользовался стремлениями финляндцев конца XVIII века к отдельной политической жизни и потому в городе Борго заключил с их представителями «особый мир», приняв от них присягу, а со своей стороны подписал (15 — 27 марта 1809 г.) конституцию края.

ПОЛОЖЕНИЕ РУССКОГО ДЕЛА В ФИНЛЯНДИИ

XIII. Отношение финляндцев к русским

Сперва два маленьких эпизода. Они сами по себе ничтожны, но, тем не менее, бросают некоторый свет на вопрос об отношениях финляндцев к России. Сгорел город Ваза. Построили новый и ходатайствовали в честь Императора Николая Павловича (в апреле 1855 г.) наименовать его Николайштадтом. Но прошло несколько лет, и те же жители выразили (в 1863 г.) желание вновь назвать его Вазой, в честь шведского короля Густава Вазы, ссылаясь на неудобства, происходившие яко бы при торговле со Швецией. Рокасовский просил Армфельта оставить последнее прошение без ответа.

«Дирекция нового шведского театра сделала распоряжение, которое, как писал финляндский корреспондент в стокгольмскую газету «Nya Dagl. Allehanda» (1860, № 273), если бы было приведено в исполнение, возбудило бы весь город к войне с ней. Она сочла себя вправе, взамен предложенного в чертеже проекта финляндского герба над царской ложей, выставить русский орел колоссальных размеров. К счастью, об этом своевременно проведали и было решено, что ни один финн не переступит порога театра, если орел будет выставлен. Это испугало кого следовало и положено было заменить русский герб буквой А. Кажется, даже граф Берг, узнав какой оборот приняло дело, сразу изъявил свое согласие на подобную замену»...

Описанные уже в предыдущей главе финляндские политические настроения в значительной мере предрешают их отношения к русским. Если финляндцы проявляли стремления к обособлению их края от России, то едва ли можно ожидать от них особого расположения к русской народности. Тем не менее, в общем выводе отношения финляндцев к русским могут быть признаны сносными, хотя и не обходились без некоторых шероховатостей. Главную массу русских в Финляндии составляли, конечно, войска и на отношениях к ним приходится оценивать истинные чувства, питаемые финляндцами к русским. В шестидесятых годах в Финляндии расположена была первая гренадерская дивизия. Финляндцы вообще были несколько предубеждены против русских солдат; объясняется это в известной мере тем, между прочим, что бывшие линейные батальоны 22-й пехотной дивизии комплектовались прежде большей частью штрафованными, которые, конечно, не отличались высокой нравственностью. Когда в июле месяце 1863 года, жители окрестностей Гельсингфорса узнали, что в скором времени прибудут четыре полка гренадер и расположатся на тесных квартирах в ближайших к городу приходах, то неудовольствие их усилилось, хотя эта же дивизия, находясь в Финляндии во время последней войны (1854 — 1855 г.), заслужила всеобщее расположение. Прошло 2^1/2 месяца стоянки гренадер и ни одной истории не случилось; амбары и разные склады, остававшиеся по принятому обычаю открытыми, не были тронуты. Финны сошлись с гренадерами, как утверждал корреспондент «Русского Инвалида» (1863 г., № 234); последние помогали хозяевам работать и вели себя исправно, а за продукты, нужные войскам, деньги оставались у финна. Вообще отношения местного населения специально к русским войскам были спокойные и естественные. Мелкие же недоразумения и пререкания, без которых совместная жизнь едва ли возможна, общего характера этих отношений не портили.

Несколько иначе финляндцы смотрели на русских лиц из образованного класса. Во взаимных отношениях с ними прорывались более резкие черты. В 1865 году в Або произошла «история», о которой генерал-губернатор, барон Рокасовский, писал начальнику Абоской губернии (20 ноября) 2 декабря: «Из вашего письма, а равно из других поступивших на мое имя рапортов, осведомился я, к крайнему своему сожалению, что в городе Або вновь произошли беспорядки, целью коих было поношение и оскорбление чести гг. офицеров, расположенных там русских войск. Свойство этих оскорблений, явно не относящихся к лицу оскорбленных, а напротив того задевающих их национальность, обнаруживает у местных жителей весьма предосудительный образ мыслей и направление, не согласные ни с должными общественными тишиной и спокойствием, ниже с обусловленными политическим положением здешнего края обстоятельствами. Подобные смуты не могут быть терпимы, а потому должны быть положены пределы таковым бесчинствам. Вы уверяете, что образованные и порядочные люди г, Або крайне негодуют и сетуют на эти бесчинства. Таковое уверение не составляет особенного утешения для оскорбленной воинской чести и такому показанию вообще противоречит то обстоятельство, что поименованный вами (Бекстрем) и два его спутника принадлежат к числу служащих. Но если негодование образованных людей действительно имело бы прочное основание, то не трудно будет вам склонить горожан к действительным мероприятиям, воспрепятствующим возобновление бесчинств и смут, подобных настоящим. В этих видах предлагаю заботиться о том, чтобы доброе согласие между Абоскими жителями и чинами русского войска впредь бы не нарушалось, а, напротив того, упрочилось бы. Если же повторяться будут прежние бесчинства, то я вынужден буду принять меры к ограждению воинской чести, и с этой целью расположить в городе такое число войск, что безопасность охраняема будет патрулями в большом составе».

Местные жители пожелали загладить впечатление недостойных членов своей среды и отправили в Гельсингфорс депутацию от горожан, которая представила генерал-губернатору адрес, «с изъявлением скорби и негодования благомыслящих по случаю столкновений», происшедших между тамошними жителями или приезжими и офицерами, расположенных в городе русских войск. Этот адрес граф Армфельт представил Государю, который пометил: «Желаю верить искренности выраженных чувств».

Подобные истории, видимо, повторялись и ранее и позже, но в разных размерах. В январе 1862 года Шернваль-Валлен писал Рокасовскому: «князя Василия Долгорукова озабочивает кошачий концерт в Або. По-видимому, он теперь только получил об этом сведения и при этом крайне неточные. Если Государь в следующий четверг спросит объяснения на этот счет, то граф Армфельт затруднится, что ему отвечать».

Мелкие оскорбления и пререкания не прекратились, несмотря на то, что значительная часть офицерского состава 23-й дивизии, расположенной в финляндском военном округе, заметно ошведилась. В полках 23-й пехотной дивизии служило в офицерских чинах 14% католиков, а финляндцев почти 23%, считая штатную численность офицеров полка в 56 человек. Если сложить число католиков и лютеран, то получим, что во всей дивизии число офицеров неправославных к офицерам православного вероисповедания относилось как 37 к 100. т. е. неправославные офицеры составляли 1/3 общего числа, а финляндцы почти 1/4. В полевой и крепостной артиллериях округа процент этот был несколько меньше, а в штабе округа — даже более половины.

Выходки против православного духовенства повторялись довольно часто.

Особыми обстоятельствами, возбуждавшими толки по всей России, явились предложения о нейтралитете Великого Княжества, в случае войны России с иностранными державами, и нелепая затея политиканов воздвигать памятники в честь героев борьбы 1808 — 1809 годов.

Первое официальное известие о памятниках финским войнам, сражавшимся с русскими в кампанию 1808 — 1809 годах, относятся к 1864 году. Генерал-губернатор Рокасовский дал тогда же соответствующую оценку факту, несомненно, задевавшему русское национальное чувство. От имени начальника края было сообщено Вазаскому губернатору:

«Во вверенной вашему превосходительству губернии отпразднована 2/14 июля сего года скопищем разного звания лиц, в числе более 2 тысяч человек, годовщина поражения русских у Лаппо, причем с особым торжеством открыт воздвигнутый иждивением одного заводчика памятник. Обстоятельное повествование этого празднества, появившееся в «Helsingfors Tidningar», позаимствовано некоторыми другими финляндскими газетами, а затем перепечатывается в иностранных ведомостях, подавая повод к разным превратным толкам и пересудам. Находя таковое отпразднование дела против русских войск, в настоящих обстоятельствах крайне неуместным, и что вы должны были личным влиянием на граждан отклонить подобные действия, а в нужном случае предоставленной вам властью их вовсе запретить, я вынуждаюсь поставить это вам на вид и предлагаю на будущее время, в предупреждение подобных случаев, отнюдь не допускать манифестаций, могущих оскорбить чувство самолюбия и собственного достоинства русских и поколебать водворившееся доброе согласие между жителями одной и той же империи. Равным образом, и в интересах самих финляндцев, предлагаю впредь не допускать печатания в местных ведомостях статей, в каком бы то ни было отношении враждебных русским» (27 июля — 8 августа 1864 г.).

В том же году в газете «Mikkelin Wiikko Sanomia» (1864, № 32) было помещено приглашение к взносам пожертвований на сооружение памятника, в воспоминание бывшего в Поросалми в 1789 году сражения между русскими и финскими войсками. По закону 4 июля 1849 года на повсеместный сбор не имели права без разрешения генерал-губернатора. Рокасовский нашел затею крайне неуместной в настоящих обстоятельствах и вредной для Финляндии манифестацией (август 1864 г.).

Император Александр II не давал разрешения на постановку памятников при Лаппо и Ютас. Граф Армфельт по поводу ходатайств о разрешении поставить памятники на этих местах во всеподданнейшем докладе говорил о том, что означенные сражения имели весьма ничтожное значение, и что, в особенности сельцо Ютас, получило имя лишь благодаря стихам Рунеберга. Государь объявил графу Армфельту свою волю о том, что вообще нужно содействовать тому, чтобы воспоминания о кровавых столкновениях между русскими и финнами изгладились, а не поддерживались постановкой памятников, дающих повод к различным речам. К сожалению, добрый совет Монарха вскоре был забыт, а в Финляндию явились генерал-губернаторы, которые равнодушно отнеслись к домогательствам местных политиканов.

Толки о нейтралитете хотя и не возобновлялись в печати, после шестидесятых годов, но известное влияние на умы они, тем не менее, кажется, успели произвести. Это можно заключить из следующего обстоятельства. В 1877 году в России подъем национального чувства проявился успешным сбором пожертвований на добровольный флот. Предполагали, что и Финляндия примет участие в общем деле обороны империи, но вышло иначе. В мае 1878 года генерал-губернатор сообщил Шернваль-Валлену, что «из полученных через сенат сведений усматривается, что сбор в пользу добровольного флота не может быть принят в Финляндии сочувственно, из опасения репрессалий, которые в случае войны с Англией, всего ближе, могли бы отозваться на финляндском коммерческом флоте и на прибрежных городах, селениях и учреждениях края».

Столь же ярким фактом, освещающим отношения финляндцев к русским, является тяжба о свеаборгских водах. Это дело показывает, до какой степени дошли ненормальность и путаница отношений финляндских административных и судебных властей к русским благодаря тому, что допускалось существование государства в государстве. Каждый знает, что начальник крепости обязан принять все меры, чтобы обезопасить крепость не только в военное, но и в мирное время, от всякого рода лазутчиков и злонамеренных людей, появляющихся вблизи крепостных верков. Для этой цели известное пространство земли и воды, окружающее крепость, находится обыкновенно в ведении крепостного начальства, которое и располагает им, когда и как угодно. Между тем, в Свеаборге финляндцы ограничили крепостное начальство в правах распоряжения водами, омывающими острова, на которых расположена крепость, потому что воды эти, как доказывал местный магистрат, принадлежали городу Гельсингфорсу. О принадлежности вод лет десять перед тем возник между военным ведомством и городскими властями спор. В 1867 году инженерное ведомство, отдававшее до тех пор в аренду омывающие некоторые крепостные острова воды, должно было возобновить контракт с арендатором. Магистрат воспротивился исполнить истекавшие отсюда известные требования военного начальства, заявив, что инженерное ведомство не имеет права отдавать воды в аренду, так как под крепость были отданы шведскому правительству одни только острова, а потому магистрат считает окружающую их воду до сих пор принадлежащей городу. Начальник инженеров нашел такое толкование магистрата неправильным. Он ссылался на то, что при сдаче крепости русским войскам были переданы правительству 10 островов, а в 1819 году военным ведомством куплено еще 24 острова. Следовательно, военно-инженерное ведомство сделалось владельцем этих островов, а потому, по закону 1865 года о рыбной ловле, имеет право и налагать запрещение ловить рыбу на окружающих эти острова водах. Такое возражение опровергалось магистратом. В 1869 году вопрос о принадлежности вод обсуждался в военно-окружном совете, а затем и в военном совете в Петербурге. Кроме того, начальник инженеров по этому делу подал жалобу на Высочайшее имя, чрез финляндский сенат. Военный совет, имея в виду удаление от крепостных верков злонамеренных людей, предписал воспретить рыбную ловлю на расстоянии 200 саж. от берегов крепости. Это постановление финляндские власти не исполнили, как для них не обязательное. На жалобу же начальника инженеров последовал отказ и дело было передано на рассмотрение абоского гофгерихта. Таким образом, с одной стороны, специально-военное дело, а с другой стороны дело, затрагивающее права государства по защите своих владений, было отдано на суд второстепенной гражданской судебной инстанции. Потом, для рассмотрения вопроса учредили смешанную комиссию. Депутаты города Гельсингфорса, считая себя обладателями вод, соглашались уступить их за известное вознаграждение.

Во время войны 1877 — 78 годов, когда военное ведомство хлопотало об усилении вооружения крепости и о защите ею города Гельсингфорса, начальником инженеров снова был возбужден вопрос о приведении в исполнение запрещения военного совета плавать и ловить рыбу в свеаборгских водах; но так как инженерное ведомство вовремя не обжаловало решения комиссии, то сенат ответил, что вопрос этот не может быть решен в его пользу. Таким образом, крепостное начальство, в случае войны, лишалось возможности употреблять меры защиты на водах от лазутчиков, хотя бы в виде рыболовов. Между тем Фридрихсгамский мирный договор 1809 года гласил ясно, что вся страна поступила в полное обладание российской империи. Следовательно, и всякие воды, если они необходимы для защиты государства, принадлежат империи. Право государства на защиту его границ неотъемлемо и уже ни в каком случае не может быть предметом ведения и суждения второстепенной финляндской судебной или административной инстанции. Такие вопросы, как вопрос о свеаборгских водах, могут возникать только в пределах Финляндии. Во всякой другой части государства подобного рода споры немыслимы.

Другая невероятная аномалия установлена в области политических и гражданских прав русских людей, поселившихся на этой окраине империи. Согласно действующим узаконениям, из которых первые относятся к концу пятидесятых годов, юридическое положение русских в Финляндии и финляндцев во внутренних губерниях представляет существенные различия, причем все преимущества склоняются на сторону финляндцев. Русский закон не разграничивает уроженцев империи и Великого Княжества, и финляндцы на всем пространстве империи считаются такими же полноправными гражданами, как и природные обыватели. Наоборот, русские в Финляндии признаются иностранцами и, как таковые, лишены не только политических, но и многих гражданских прав, пока не приобретут так называемых прав финляндского гражданства.

По сеймовому уставу 1869 года, русские уроженцы не получили права участия в выборах и не могли быть избираемы в депутаты, хотя бы и родились в Финляндии, обладали недвижимостью и платили мантальные деньги. Даже в духовное сословие сейма не были допущены представители 50 тысяч православных. Точно также и русские учебные заведения в крае оставались без представительства. Отстранение русских уроженцев от избирательных урн ставило их в положение лиц, лишенных политических прав в чужом государстве.

Финляндцы допускались на имперскую службу военную, гражданскую и духовную. Притом для облегчения им доступа на русскую службу, финляндский университет и лишь недавно закрытый кадетский корпус приравнены к соответствующим русским учебным заведениям. Русские же учебные заведения не были приравнены к финляндским, почему даже финляндские граждане, пройдя курс русских учебных заведений, не принимались на должности в Великом Княжестве и не получали прав по отбыванию воинской повинности.

В отношении чинопроизводства финляндцам также предоставлены большие преимущества, чем русским, ибо в Финляндии не обязательно проходить чины по очереди, а можно сразу получать высшие ордена и чины.

Вопреки смыслу закона 1858 года (т. IX, Зак. о сост.), предусматривающего поступление русских уроженцев на службу в Великом Княжестве, финляндские власти, путем толкований, отрицали в теории за русскими право состоять на финляндской службе; для достижения того же результата на практике были установлены различные стеснительные правила. В отдельных узаконениях оговорены специальные ограничения, как например, по службе полицейской, учебной, в больницах, по занятию должностей сенаторов и заседателей в уездных судах, по постройке железных дорог, по службе на финляндских пароходах и судах, плавающих под русским флагом, по вопросу о государственной службе. Идея полного уравнения финляндцев с русскими проведена по законодательству империи. На разных высших постах, в правительствующем сенате и в государственном совете встречались финляндцы, например, граф Густав и Александр Армфельты, граф Ребиндер, барон Николаи, барон Брун, генерал Норденстам (губернатором), барон Котен (сенатором) и т. д. Мы не говорим уже о военно-сухопутных войсках и русском флоте, где нахождение финляндцев в офицерских списках было явлением совершенно заурядным. Несмотря на это, устав о воинской повинности 1878 года закрыл всякий доступ русским офицерам в ряды финских войск.

Финляндские дворяне и разночинцы, при определении в русскую службу, почитаются наравне с дворянами и разночинцами русскими, причем от них не требуется перечисления в другие губернии империи. Русские же дворяне, перечислившиеся в Великое Княжество, приравнивались к чиновным лицам, но не к финляндским дворянам.

Финляндцам предоставлены все присвоенные вообще русским подданным права по городовому и земским положениям: они могли избирать гласных и быть гласными в городских думах и земских собраниях. По финляндским законам о сельском и городском общинных управлениях, избирательные права, активное и пассивное, принадлежат одним лишь финляндским гражданам, русские же уроженцы этих прав лишены, но привлекаются, тем не менее, к исполнению всех повинностей на общину, наравне с финляндцами.

Финляндцы, проживающие в империи, не стеснены в занятиях либеральными профессиями, имеют право врачебной практики, могут заниматься издательской деятельностью, печатать свои произведения и т. п. Им не только принадлежит право приобретения недвижимых имений в империи, но они даже вполне сравнены с коренными русскими в отношении награждения майоратами за службу в Царстве Польском и в праве на покупку имений в Западном крае. Финляндцы получали у нас даже русские аренды. В русских законах не установлено никаких ограничений по общим гражданским правам финляндцев в империи, как то, по опеке и т. п. В отношении же либеральных профессий для русских установлены в Финляндии значительные стеснения. Так, например, врачебная практика дозволена русским врачам только в узком смысле; они не могут занимать должностей в больницах, на фабриках и т. п. По действующему закону о печати, право печатно выражать и излагать публике свои мысли на финском и шведском языках, по всем предметам человеческого знания, принадлежит одним финляндским гражданам.

Приобретение недвижимого имущества в Финляндии было обставлено для русских, кроме дворян, такими же ограничениями, как для иностранцев, т. е. они могли покупать его лишь с особого Высочайшего разрешения. Некто (коллежский регистратор Фрейбург) купил себе недвижимость в Выборгской губернии и просил дозволение владеть этим имуществом, не имея прав финляндского гражданина. Но, так как он, в то же время не принадлежал и к российскому дворянству, то граф А. Армфельт, сенат и генерал-губернатор просили Государя отказать в такой просьбе. Государь, однако, на это не согласился и надписал: «Не вижу повода отказывать, так как в империи предполагается дозволять и иностранцам владеть недвижимым имуществом» (5 — 17 сент. 1863 г., в Гельсингфорсе). И, несмотря на это, прошло еще почти тридцать лет, прежде чем указанная несообразность была отменена и русским дано было право приобретать недвижимые имения на окраине российской империи.

При условиях, равных с остальными русскими подданными, финляндцы не стеснены ни в какой отрасли промышленной, фабричной, ремесленной и торговой деятельности. Согласно финляндскому постановлению о промыслах 1879 года, право производства промыслов и торговли принадлежит в полном объеме одним только финляндским гражданам, русские же уроженцы, наравне с иностранцами, подвергаются различным ограничениям. Засим, в целом ряде специальных законов принадлежность к финляндскому гражданству ставится, как непременное условие для занятия отдельными видами добывающей, обрабатывающей и обменивающей промышленности. Подобное требование оговаривается в правилах о торговле аптекарскими товарами и ядами, о винокурении, об оптовой, раздробительной и распивочной продаже вина, о торговле солодовыми напитками, об устройстве товарных складов, о судостроении, судовладении и судовождении, о постройке железных дорог. Ограничительные постановления такого же характера существуют в отношении банков, акционерных обществ, сберегательных касс, ссудных учреждений, аукционного промысла и т. п.

Мало того, даже русский закон — положение о казенных подрядах и поставках, производимых в Финляндии — ставит местных уроженцев в гораздо более льготные условия по сравнению с русскими людьми.

Самое перечисление финляндцев в империю производится казенными палатами по простому сношению с финляндской паспортной экспедицией.

Перечисление же русских людей в Финляндию обставлено различными формальностями, смотря по сословию, к которому принадлежал перечислявшийся. Дворяне и чиновники перечислялись по особым Высочайшим повелениям, лица же прочих состояний — по сношению министра статс-секретаря с министром финансов. При этом от лиц второй категории требовалось предварительное шестилетнее пребывание в крае, которое могло быть заменено тысячерублевым взносом.

Когда поднят был вопрос об определении порядка перечисления российских дворян и чиновных лиц из империи в Финляндию, Государь повелел: «Снестись прежде с графом Блудовым, для соображения сих правил с теми, которые существуют у нас для Остзейских губерний». Так гласила Высочайшая резолюция 12 (24) авг. 1857 года. При практическом осуществлении перечислений в правительственных сферах наблюдались колебания и неясность. Так, например, когда управляющий гербовым отделением при департаменте герольдии правительствующего сената, статский советник Кёне, просился о перечислении в Финляндию, Государь надписал: «Так как он об увольнении от службы не просит, то нахожу неудобным перечисление его в Финляндию». (12 — 24 янв. 1860 г.). Другое лицо, состоявшее на службе — капитан Лапенко — получил разрешение перечислиться, причем в Высочайшей резолюции было оговорено: «Да, а подобных просьб от военнослужащих впредь не принимать» (19 — 31 дек. 1880 г.).

Вместе с русскими в Финляндии ограничены в своих правах евреи. По общему правилу, существующему еще со шведских времен, постоянное жительство в крае евреям воспрещено. Им дозволяется лишь приезд на определенный срок. на основании закона 1858 г. о записке по Финляндии отставных солдат и матросов, их жен и детей, в Финляндии ныне проживает около 1,000 евреев. Но дети их, по вступлении в брак или по отбытии воинской повинности в империи, лишаются права оставаться в крае без особого разрешения сената. Еврейки из других местностей, вступившие в брак с евреями, имеющими право жительства в крае, в силу вступления в брак не приобретают означенного права. Евреям запрещено открывать синагоги и держать раввинов. Евреям не дозволяется приобретать недвижимость, производить разведки золота в Лапландии и разработку этого металла.

«Таким образом, — писал исследователь этого вопроса, — Финляндия являет небывалый в истории пример. Около 2^1/2 миллионов жителей финляндской окраины занимают первенствующее положение среди ста миллионов подданных Российского государства. Финляндцы полноправны на всем пространстве этого государства, от Балтийского моря до Тихого океана, где плавали финляндские китоловы, и от Черного моря до дальнего Мурмана, на который финляндцы уже выражают свою претензию. Русский же считается в Финляндии чужеземцем, и притом, как видно из правил о перечислении, чужеземцем наименее благоприятствуемой державы. Права подданных различных держав определяются обыкновенно началом взаимности; бывают, конечно, примеры, когда победители выговаривают себе особые права в побежденной стране, но мы не знаем другого примера, чтобы жители покоренной части государства имели столь несправедливые преимущества над прочими подданными этого государства. Можно даже сказать, что, будь Финляндия независимым государством, русские находили бы в ней защиту в посольстве и консульствах и, несомненно, имели бы те же права, какие имеют финляндцы в империи, ибо в этом состоит самое элементарное правило международного права, на исполнении которого, конечно, сумело бы настоять русское министерство иностранных дел, при общем одобрении всего цивилизованного мира. Итак, финляндцы в империи пользуются решительно всеми правами; на долю же русских в Финляндии достались указанные выше ограничения. Трудно найти сферу человеческой деятельности, где бы русский в Финляндии не встречал неодолимых преград».

Крепость государства зиждется на сознании общности интересов всех её членов, а справедливость требует равноправности в положении подданных. К достижению этих требований всюду шли известными путями, которые определенно намечались правительством. Случайные настроения в подобных обстоятельствах только портили государственное дело. В отношениях же русского правительства к финляндской окраине нельзя наблюсти твердой системы и неуклонного стремления к политическому объединению и государственному равноправию. Вся наша окраинная политика. страдала колебаниями и разрозненностью в действиях, а некоторые существенные мероприятия в Великом Княжестве были направлены в явный ущерб интересам русской народности. Слабость русского национального начала в политике сказывалась почти в каждой новой реформе. Важнейшая наука для правительства — «знать свойства своего народа и выгоды земли своей» — оставалась почти неизвестной в петербургских учреждениях и департаментах. «В России лучше было быть не русским», — сказал давно уже кн. Адам Чарторыжский. Выгоды, извлекавшиеся из национального равнодушия русских, привели, между прочим, к тому, что среди сановников империи наблюдалось иногда «непреодолимое отвращение» к России и «ее главному населению». Император Александр I сделал для поляков более, чем следовало сделать русскому императору: он осыпал их благодеяниями и был расположен к ним более, чем к собственным подданным. Эти достопамятные слова Рыцаря на троне Императора Николая I в известной мере применены к отношениям Императора Александра II к финляндцам. В финляндских реформах его времени «не было ни русского духа, ни русского чувства», главным образом вследствие того, конечно, что финляндские дела ведались исключительно местными дельцами, петербургскими космополитами, или совершенно бездарными представителями России, в роде гр. H. В. Адлерберга.

В истории других государств невозможно наблюсти того, что делалось на финляндской окраине: мероприятиями, утвержденными русским правительством, русские люди или непосредственно удалялись с окраины, или же им ставились серьезные препятствия для прочного там водворения. Мыслимо ли, чтобы английское правительство ставило преграды англичанам в Индии или в других своих колониях? Можно ли себе представить, чтобы прусские власти воспретили пруссакам службу в Эльзас-Лотарингии, или Австрия содействовала удалению немцев из Чехии? Конечно, нет. Между тем утверждение положения о донационных землях привело к очищению Выборгской губернии от русских помещиков, уставом о воинской повинности русским воспрещена была служба в финских войсках; основание русского органа печати в Финляндии было признано «совершенно излишним». Областному финляндскому сейму стали придавать прерогативы государственного учреждения, ландтаг начали превращать в риксдаг, марка из подразделения государственной монетной единицы, равной четвертаку, делается самостоятельной и сравнивается с франком, простой таможенный кордон вырастает в атрибут государства... Понятно, что после этого очередными вопросами оказались: особый финский гимн, свой флаг, свое консульское представительство в иностранных государствах и нейтралитет, в случае войны России с европейскими державами. И весь этот цикл домогательств пройден в краткий период одного царствования и т. п. Вся забота правительства точно была направлена к тому, чтобы на инородческой границе империи никоим образом не возобладал великорусский элемент, чтобы в Финляндии очистить поле для шведской культуры. Как завоеватели, русские скромно теснились назад, к дверям, предоставляя почетный красный угол покоренному. «Казалось бы, великороссы, чьи предки были создателями империи, имеют предпочтительное право на выгоды, извлекаемые из государственности. В числе выгод стоит одна, крайне реальная, — непосредственное участие в составе власти. Почему же — спрашивает русский писатель, — родина моя забывает, что я сын её? За что она предпочитает мне финляндца, поляка или немца? За что такой почет потомству врагов, которые тысячи лет старались вредить России, истощали ее всеми способами? Ведь решительно ничем не доказано, что русские бездарнее инородцев». С таким положением вещей не может, конечно, мириться господствующая народность, если она сколько-нибудь себя уважает и во что-нибудь ценит труды и кровь своих предков. По мере роста самосознания и развития национального чувства, указанные ненормальности будут вызывать все большее и большее число возражений и протестов.

Для определения того, в какой мере финляндцы пользовались лишь частью преимуществ, которые предоставлял им русский закон, некоторым показателем служит деятельность финляндской паспортной экспедиции. В 1819 г. финляндская администрация обратила внимание на значительные убытки казны, а также немалый вред для земледелия и промышленности края, происходившие от того, что в течение предыдущих лет многие финляндские уроженцы, переселившиеся в империю, проживали там, не уплачивая никаких казенных повинностей. Вследствие сего 13-го марта 1819 г. состоялось Высочайшее постановление об учреждении в Петербурге, при статс-секретариате, экспедиции, на которую были возложены надзор за проживающими в империи финляндскими уроженцами, выдача им паспортов за установленные пошлины и сбор следуемых с них казенных повинностей. В 1819 г. из экспедиции было выдано всего 5.600 паспортов. Число их, постепенно увеличиваясь, дошло в 1868 году до 22.770 и, по приблизительному исчислению, можно полагать, что в империи, с включением жен и детей, проживало иногда не менее 40.000 чел. финляндских уроженцев, из которых немного более половины записаны по финскому и шведскому приходам в С.-Петербурге; прочие же находятся в более или менее отдаленных частях империи. В течение 50-ти лет собрано экспедицией всего 2.805.493 руб.

Чтобы кончить печальную историю наслоения ограничений по отношению к русским в Финляндии, необходимо рассказать о гонениях на коробейников.

Карелы частей Архангельской и Олонецкой губ. уже в XVI ст. поставляли для Финляндии главный контингент тех торговцев вразнос, которых еще шведское правительство гнало и заковывало в кандалы, противодействуя их промыслу. Тогда эти торговцы являлись в Финляндию из чужой державы, они исповедовали православную веру, от которой правительство шведов оберегало своих подданных. Несмотря на гонения карелов, отхожий промысел их стал историческим явлением, как необходимое подспорье в тяжелой их борьбе с климатическими условиями и суровой северной природой. Народ Финляндии привык к этим ходебщикам и даже укрывал их от преследования. С дешевыми ситцами, кумачами, платками, пуговицами и разными мелочами, они колесили по всему краю, где их называли laukku или reppu — ryssar (русские с сумками).

Существует немало документальных доказательств крайне жестокого обхождения ленсманов с коробейниками. Ленсман обращался с ними, как в старое время обращались к преступникам: «Что вы за люди и что делаете здесь?» — раздавался его грозный голос, и, не дожидаясь ответа, набрасывался на них с тем оружием, которое оказывалось в руках. Коробейники иногда отбивались, иногда обращались в бегство, причем в порыве бешенства ленсмана случалось кричали: «убивайте проклятых русских, за это вам ничего не будет». Однажды ялик под беглецами опрокинулся, и они очутились в воде. «Не смейте подавать помощи этим злодеям, пусть тонут, проклятые». Но крестьяне не послушались и не только спасли утопавших, но посодействовали их побегу. Для примера мы описали здесь случай, бывший (в июне 1870 г.) в Тавастгусской губ., приходе Луопиойя, в деревне Вехкаярви при ленсмане Круук. Подобный же пример происходил в ноябре 1870 г. в Куопиоской губ., приходе Леппявирта, в деревне Курола.

В 1872 г. коробейников было в Финляндии более 3 тыс. и торговые обороты их доходили до 2-х мил. руб.

Традиции шведов перешли, к сожалению, к шведскому сенату Финляндии и он упорно, подобно стокгольмским властям, ставил препятствия коробейникам из карел, усматривая, что они «увозят барыши в чужую страну» и принадлежат «к чужому народу» несмотря на то, что в финской литературе раздавались голоса в пользу сих торговцев и делались напоминания, что карелы не чужие, ибо они в своей среде сохранили финскую народную поэму «Калевалу».

Ходатайства за карелов подлежащих русских властей и учреждений (наприм., в 1870 г. Архангельский губернатор, в 1876 Общество Содействия Рус. Торговли и промышленности в Петербурге и Московский Биржевой Комитет) не прекращались, но разбивались об упорство финляндских администраторов, не будучи поддержаны нашими генерал-губернаторами, из которых одни были вялыми и плохими администраторами, а в других не было ни капли русской крови.

Из дел финляндского статс-секретариата усматривается, что вопрос о разносной торговле карелов в Финляндии в продолжении многих лет составляет предмет частых сношений министерств империи с финляндскими властями. В 1857 году, по поводу заявления министра государственных имуществ о разного рода стеснениях, претерпеваемых по торговле карелами от начальств финляндских губерний, генерал-губернатор Вел. Кн. Финляндского ответил, что местные власти в точности соблюдают закон, который обнародован также и в империи (Указ Правит. Сената от 29 янв. 1853 года).

Затем в 1862 году, по представлению финляндского генерал-губернатора, финляндскому сенату было поручено дать отзыв по вопросу о правах на производство торговли в Финляндии, которые, сообразно с законами края, могли бы быть предоставлены сельским обывателям российских губерний. В заключении своем сенат полагал предоставить русским сельским обывателям такие же права на производство торговли в Финляндии, какие присвоены коренным жителям края, т. е. разрешить им продавать в разнос только сырые материалы, сельские произведения и проч. Тогда же сенатом было составлено краткое извлечение из действующих в этом отношении правил, для доведения их до всеобщего сведения. Означенный отзыв сената и правила были сообщены министрам финансов, внутренних дел и государственных имуществ для дальнейшего с их стороны распоряжения.

В 1872 году поступило от министра внутренних дел представление Архангельского губернатора о разрешении карелам Кемского уезда заниматься разносной торговлей в Финляндии, а в 1873 г. министром финансов сообщено прошение разных карелов Кемского уезда о Высочайшем разрешении им производить в Финляндии разносную торговлю, по свидетельствам на развозную и разносную торговлю в России, но по всеподданейшему докладу этих дел Государю Императору, при заключениях сената и генерал-губернатора Финляндии, Его Величество повелел оставить как представление Архангельского губернатора, так и означенное прошение Кемских карел без последствий, не смотря на то, что Комитет финляндских дел склонялся к предоставлению карелам разрешения производить разносную торговлю в Финляндии.

Старый и новый дом русской гимназии

Русский театр в Гельсингфорсе

В конце 1879 года министр финансов, С. А. Грейг, еще раз попытался заступиться за обездоленных карел, в виду сообщения Архангельского губернатора, что, — по случаю бывших в 1877 и 1878 годов в Карельском крае неурожаев хлеба и истощения казенных и сельских запасов продовольствия, — население этого края находилось в крайне стеснительном положении и не имело никаких средств к уплате текущих окладов, так как главный источник доходов карелов — разносная торговля в Финляндии — запрещена и к уничтожению её финляндским начальством принимаются строгие меры. Хотя карелы, привыкшие к этому занятию, рисковали еще ходить в Финляндию для торговли, но многие из них дорого платились за это, когда попадались начальствующим лицам: товар конфисковался и, кроме того, разносчики подвергались значительным денежным штрафам. Подобное стеснение торговли карелов в пределах Великого Княжества Финляндского не только лишало их единственного заработка, доставлявшего им средства к жизни и уплате податей, но окончательно расстраивало их благосостояние и не согласовалось с той свободой, которой пользовались уроженцы Финляндии по производству торговли и промыслов повсеместно в империи. Грейг просил министра статс-секретаря, не признано ли будет возможным предоставить карелам те же права, какими по производству разносного торга пользовались местные жители, а последние не подвергались никаким ограничениям в этом отношении в пределах империи.

Финляндцы на этот раз были во всеоружии и дали новый сильный отпор русской власти. Сейм 1879 года только что принял, а русское правительство утвердило новый закон о промыслах, согласно которому право производства промыслов и торговли предоставлено было одним только финляндским гражданам, русские же уроженцы поставлены были в одни условия с иностранцами. Этот же закон сохранил прежнее положение, безусловно запрещающее местному населению Финляндии разносную торговлю с одного двора на другой купеческими товарами в уезде.

Из этого министру финансов предоставлялось убедиться в том, что финляндское управление являлось бессильным помочь карелам, так как не имелось надежды, чтобы будущий сейм (1882 г.) отменил только что утвержденное постановление.

Во время долгих пререканий за многие годы игнорировался закон 1839 года, который был распубликован и в России (И. О. 3., № 12.438), и в Финляндии (Placater VII, с. 243), и давал русским крестьянам право ходить в Финляндию на тех же основаниях, как и во все губернии империи, с тем, чтобы они производили только ту торговлю, которая дозволена иностранцам или сельским обывателям, не имеющим права купечества или мещанства. Постановлением 1879 года о промыслах закон 1839 года был отменен, в порядке одного местного финляндского законодательства, без всякого предварительного сношения с ведомствами империи, которые пребывали в уверенности, что он продолжает действовать, почему и внесли его в устав о паспортах 1880 года.

В мае 1866 года был учрежден «Комитет для устройства духовных дел православного исповедания в Финляндии». Он имел целью возвысить религиозное и умственное положение православных приходов в крае. Председателем комитета был обер-прокурор синода граф Д. А. Толстой, членами состояли сенатор Ник. Ал. Сергиевский, т. с. Батюшков, Куопиоский губернатор сенатор Антель, протоиерей Виноградов и др. Инициатива дела принадлежала Антелю, предложения которого, изложенные во всеподданнейшем докладе, сводились к следующему:

— Учредить для детей православных приходов воскресные школы, преподавание в коих предполагалось производить на финском языке.

— Улучшить положение духовенства, а в духовные пастыри иметь в виду назначать священников, знакомых с финским языком. Возобновить ветхие храмы, соорудить новые и т. п.

Самым деятельным членом комитета, по-видимому, оказался тот же Антель. Он высказал много замечаний и представил проекты о деревенских женских училищах и об учреждении учительской семинарии. «По моему мнению, — писал он, — учителя должны быть избираемы из уроженцев края, исповедующих православную веру, и получать там свое образование. Для таковой цели я предполагал бы учредить особое учебное заведение под названием: «Семинария для образования переходящих приходских учителей в православных приходах в Финляндии». Семинарию эту он находил более удобным устроить в г. Сердоболе (Выборг. губ.). Ее имелось в виду учредить и содержать на средства синода и оставить под его главным надзором.

Так как нужных материалов в достаточном количестве на лицо не оказалось, то комитет командировал капитана генерального штаба Геца для собрания их на месте. Он прекрасно исполнил возложенную на него обязанность и представил много ценных данных. Благодаря ему в 1867 году появилось обстоятельное описание 22 православных приходов в Финляндии. Но, помимо того, Гец составил особую записку, которая дает полное представление о состоянии православных приходов в Финляндии того времени. Несколько извлечений из этой беспристрастно составленной записки вполне обрисуют положение православия в Финляндии за шестидесятые годы прошлого столетия и покажут истинных виновников падения господствующей церкви.

«Современное финляндское правительство, — писал Гец, — наследовав от Швеции религиозную её нетерпимость, полагает всевозможные преграды всему русскому и православному, и церковь наша, только благодаря духу настоящего времени, не подвергается открытому гонению. Но она утратила уже значительную долю той нравственной силы, которая служила когда-то залогом её устойчивости и была твердым оплотом от иноверческих происков. Дошедшее до нищеты и остающееся в невежестве карельское православное население забыло предания своих отцов; убогие храмы, запущенные в настоящее время, и разваливающиеся повсюду часовни служат доказательством, как оскудевает в православных воодушевлявшее их прежде святое чувство.

Хотя правительство наше, в конце прошлого столетия, и обратило внимание на бедственное состояние финляндского православия, но принятых мер далеко еще недостаточно, чтобы уврачевать такие раны, которые нанесены ему постоянным вековым угнетением.

Финляндская православная церковь, составляя меньшинство среди лютеранского населения и находясь под влиянием чуждой ей по духу администрации, не пользуется сочувствием её, ни большинства населения страны, и потому не может обойтись без сильной внешней помощи. Бедное и относительно малочисленное православное население не в состоянии оказать своей церкви необходимой материальной поддержки и, сживаясь с этим грустным убеждением, незаметно впадает в равнодушие. В настоящее время охлаждение к делам церкви дошло до такой степени, что прихожане даже многочисленных приходов готовы скорее отказаться от храма, чем добровольно решиться на какое-либо пожертвование».

Православная церковь в Финляндии, по малочисленности своих членов, и не имея в среде своей ни дворянства, ни образованных людей, не могла иметь влияния на общественный организм края и на гражданское законодательство в Финляндии.

Православная церковь была поставлена по закону в одинаковое отношение к администрации с лютеранскою; но в то же время православную общину не считали за нечто самостоятельное, имеющее свои обязанности относительно своей церкви, как лютеране к своей, и заставляли ее платить оброк лютеранским пасторам. «На основании Высочайшего повеления 1824 года разрешено было всем православным не участвовать в содержании лютеранского духовенства. Но в 1859 году финляндский сенат придумал дать этому вопросу свое объяснение и снова обязал всех тех, кто не записан в ревизию и не считается следовательно финляндским подданным, участвовать в этом взносе и даже распорядился взыскать с них за прошлое время, за которое они платили на содержание православного причта».

И так как православное духовенство определяется в Финляндию из империи, без всякого участия местных административных лиц, и не состоит в подданстве Финляндии, а управляется чуждой властью, то финляндское правительство не признавало православного духовенства своим государственным сословием, а считало его не более как за корпорацию чиновников русского правительства.

«Что это за различие — финляндские и русские подданные, когда каждый финляндец есть подданный русского Государя? Почему лица эти, живущие на финляндской земле, не внесены в ревизию и не пользуются правами наравне с прочими? Они не уроженцы Финляндии, они русские, отвечает швед. Да разве земля, на которой живут эти русские, не куплена ценой русской крови? Разве каждый финляндец и даже швед, в смысле государственного единства, не есть тот же русский?» — заявлял Гец.

«Истинно тяжело видеть угнетенное положение православных, за которыми финляндское правительство не признает права иметь своего особого представителя и даже, от лица общины, не допускает избирать их депутатами на сейм, хотя православное население, простирающееся до 48.000 душ, имеет полное право заявлять свои притязания на политическую равноправность при общем населении 1.700.000 душ.

Вот это то стремление — выделить себя из великой семьи русской, которым заражено все высшее сословие Финляндии, и презрение, с которым оно относится ко всему русскому и православному, составляют гибельное для православных начало, подкапывающееся постоянно и даже незаметно под их интересы. Так, например, по закону православному, священнику предоставлены в его приходе те же права, как и лютеранскому, и правительство финляндское, налагая на него те же административные обязанности, как и на пастора, по-видимому, облекает его одинаковым с последним доверием, между тем, косвенными путями, оно достигает того, что в большей части наших приходов священник поставлен в зависимость от коронного чиновника, и, в действительности, далеко не имеет того значения, как пастор».

«Но мне кажется, — продолжает Гец, — что единственно враждебный элемент всему русскому это шведская аристократическая часть населения, в которой живет еще ненависть, возбужденная вековыми неприязненными столкновениями; шведский язык, а следовательно и литература, шведские законы и скандинавские предания поддерживают ту вражду, которую питали к нам наши соперники на поприще финляндских завоеваний. Странно видеть, что отрасль господствующей в государстве религии угнетается в крае, который связан с этим государством не только единством верховной власти, но и всеми нравственными и экономическими интересами».

«Но с другой стороны нужно сознаться, что и сами асы (русские) не менее виноваты в том, что не сумели удержать за собой ту нравственную силу, которая одна может парализовать всякое неприязненное притязание. Мы беззаботно смотрели, в продолжении целых столетий, на угрожавшую церкви нашей опасность, и только тогда взялись за дело, и то вяло, когда оказались уже результаты медленного, но, тем не менее, заметного её разрушения.

До последнего времени мы не думали ни о распространении грамотности, ни о переводе на понятный для народа язык богослужения; еще менее заботились о подготовлении духовенства для трудной деятельности его в таком крае, где священник должен не только исполнять свои прямые обязанности по служению в храме, но с достоинством стать наряду с просвещенным лютеранским духовенством, как ближайший руководитель народа во всех проявлениях общественной его жизни.

Православные или учились по-фински и читали финские книги с лютеранским направлением, или оставались невеждами, не зная ни финской, ни русской грамоты. Священники наши в свою очередь не знали ни языка, ни жизни своих пасомых, и потому оставались им чужды и оказывались совершенно несостоятельными в отношении к требованиям финляндской администрации. Естественно, что при таком положении дел, должно было неминуемо падать уважение к религии в лице её главнейших представителей, не имевших тех нравственных задатков, которые необходимы для приобретения и удержания за собой почетного положения в чуждой и даже неприязненной общественной сфере.

И так, глубже вникая и ближе присматриваясь к обстановке нашей православной церкви в Финляндии, невольно приходишь к тому грустному заключению, что не одно невыгодное отношение её к господствующей в этом крае религии и недостаток сочувствия к её интересам финляндского правительства приводят ее к тому крайнему положению, в котором находится она в настоящее время. Судьба её зависела и зависит на столько же, и едва ли не более, от самого православного духовенства. Пусть будет оно подготовлено к той обязанности, которая ожидает его в Финляндии; пусть отрешится оно от мертвящих бюрократических строгостей и, проникнувшись духом живой деятельности, ознакомится с местными узаконениями. Тогда оно всегда найдет возможность согласить их с требованиями православия и обратить в пользу своего дела.

Наконец, кто же виноват в убогом состоянии нашей церкви и не в одной Финляндии, как не то же духовенство, которое равнодушно смотрит на процветание монастырей и не укажет им на святое дело поддержания православия в мире».

Антель не оставил замечаний Геца без возражения. «Г. Гецу должно быть неизвестно, — читаем в отповеди Антеля, — что в продолжение всего времени, о котором здесь может быть вопрос, финляндское правительство никогда не вмешивалось в дела внутреннего управления православной церкви в Финляндии и даже не имеет никакого права вмешиваться в это.

Православные не заявляли никаких жалоб на правительство края, ни за преследования, ни за какие-либо другие притеснения. Напротив, финляндское правительство никогда не переставало, коль скоро сие от него зависело, оказывать православной церкви в крае всякое законное содействие и всевозможную помощь. Самым очевидным доказательством сему может служить факт, что уже более сорока лет православное духовенство, а также принты всех городских греко-российских приходов, содержатся правительством края на счет сумм финляндской казны, из которой кроме того отпускались не малые ассигновки и на сооружение православных храмов, тогда как по действующим в Великом Княжестве основным законам приходы беспрекословно обязаны сами содержать свое духовенство и строит свои церкви».

Относительно политических прав православных в Финляндии, Антель заявил, что «вследствие принятых на нынешнем сейме законоположений, православные будут в означенном отношении совершенно равно поставлены с прочими жителями края и следовательно впредь воспользуются правом посылать на сейм своих представителей для охранения своих собственных интересов». Это предположение, как известно, не оправдалось.

«Православным священникам в Финляндии предоставлены в их приходах совершенно те же права, как и лютеранским пасторам, — читаем далее в ответе Антеля. — Сельские же православные принты ни в каком отношении не могут быть сравнены с лютеранскими: православные приходы наделены землей в гораздо меньшей пропорции, нежели лютеранские церкви, да и ту землю не могут обрабатывать приходом, потому что православные приходы малочисленнее лютеранских, к тому же раскинуты на огромных пространствах».

Обложение прихожан оброком может служить средством к обеспечению принтов только в приходах многоземельных и многолюдных, каковы приходы лютеранские, в коих имеется от 10 до 15 тысяч душ. Православные приходы в Финляндии, сравнительно с лютеранскими, гораздо малочисленнее.

Продолжая полемику с капитаном Гецом, Антель горячо старается оправдать финляндцев от взводимого на них обвинения в стремлении к сепаратизму и делает это в выражениях, которые в это время стали уже ходячими и шаблонными в крае.

«Если финляндцы считают собрание сеймов необходимым для сообразного с требованием времени изменения своего законодательства и управления, если они желают сохранить неприкосновенными свои, наследованные от предков, своеобразные гражданские права, если они введением современных реформ стараются упрочить свое самобытное положение в финансовом и торговом отношениях, то все это они делают не по внушению какого-либо шведского влияния или существующего между ними шведского элемента, не по каким-либо сепаратистским стремлениям, и не потому, чтобы были недовольны нынешним политическим положением. Нисколько…

Предоставленная финскому народу возможность беспрепятственно трудиться над своим национальным развитием еще крепче связала узы, соединяющие его с великой и могущественной империей. Финляндцы умеют вполне ценить выгоды нынешнего обеспеченного их политического положения. Они вполне понимают, что интересы их неразрывно связаны с выгодами империи, которым они обязаны честно и по мере сил своих содействовать. Финский народ считает для себя счастьем с непоколебимой верностью и искренней преданностью и любовью исполнить свои подданнические обязанности к возлюбленному Монарху, под могущественную защиту коего они поставлены на веки, и который столь великодушно устроил их положение; в благодарных сердцах они благословляют Провидение, таким образом, установившее нынешний порядок вещей...

Но финляндское правительство не переставало со вниманием следить за греко-российскими приходами; оно нисколько не оставалось к ним равнодушным. Доказательством тому служит то обстоятельство, что именно финляндское правительство донесло Его Императорскому Величеству о жалком положении, в котором находятся православные прихожане в религиозном отношении, и что поэтому именно представлению Государю Императору благоугодно было назначить настоящий комитет, в котором мы теперь участвуем, для устройства духовных дел православных приходов в Финляндии».

Результатом деятельности комитета был проект положения об устройстве православных приходов в Финляндии, утвержденный лишь 5 марта 1883 года.

Описание финляндских православных приходов в шестидесятых годах, составленное капитаном Гецом, показывает, что некоторые из них (напр. Сердобольский) в отношении учебного дела были разделены на округа. В каждом округе обучение детей производилось 2^1/2 месяца, по окончании этого срока местный священник приступал к испытанию детей в их знаниях. При таком порядке обучения, или подвижности школы, очевидно, все прихожане, даже жившие в 50 верстах от церкви и бедные, имели возможность доставлять детей своих в школу. Также практично было устроено в Сердобольском приходе дело призрения бедных, которое в описываемое время подлежало ведению церковного прихода. Ежегодно в октябре месяце священник призывал всех нуждающихся в приходское собрание и здесь происходило распределение бедных по зажиточным семьям, которые обязывались содержать взятого к себе бедного в такой период времени, какой сообразован был с достатком этой семьи. Для разрешения всех этих приходских дел собирались церковные (мирские) сходки, под председательством священника, который по окончании богослужения прочитывал народу все указы и постановления правительства, а также предписания и объявления местных начальств. В некоторых православных приходах (в вильманстрандском, красносельском, новокирхском, куопиоском и кексгольмском) жители отлично говорили по-русски. Замечался также довольно большой % грамотных (как например в гельсингфорсском и Сердобольском приходах). Многие приходы обладали на праве собственности (как юридические лица) церковно-приходским имуществом — участками земли и строениями.

Еще в 1858 году «члены Тайпальского православного прихода, по совершенному незнанию русского языка, просили, чтобы богослужение и церковные требы были отправляемы на финском языке и чтобы на тот же язык были переведены и церковные книги». На эту просьбу, по ходатайству генерал-губернатора, последовало Высочайшее соизволение и затем в 1865 году, по окончании перевода и отпечатании требника, святейшим синодом предписано было во всех сельских приходах Финляндии отправлять богослужение на финском языке. Дело не обошлось без протеста, поданного митрополиту Исидору, так как часть прихожан финского языка вовсе не понимали.

Комиссия по улучшению быта православных приходов оживила интерес к этой важной стороне жизни нескольких десятков тысяч обывателей края. Одну из мер поднятия православия видели в учреждении в Финляндии особой епархии. Это предположение всполошило графа Адлерберга, стоявшего более на страже финляндских, чем русских интересов. Его письмо (от 7 — 19 июня 1869 г.) к обер-прокурору синода, графу Дмитрию Андреевичу Толстому, полно какой-то особой робости и даже явной боязни финляндского протеста.

«Исключительное положение православных обитателей Финляндии, — писал Адлерберг, — имеющих постоянные сообщения с жителями других вероисповеданий, без сомнения, делает весьма желательным и даже необходимым учреждение более приспособленного центрального попечения об их духовной жизни, о сохранении неприкосновенности их религиозных понятий, о надзоре за их нравственностью и, наконец, о ближайшем непосредственном епархиальном наблюдении за самими священно и церковнослужителями, на обязанности коих теперь лежит прописанное попечение.

Принимая однако же во внимание, что в Финляндии лютеранское духовенство пользуется лишь содержанием от своих приходов, что особых сумм на выдачу духовным лицам содержания не состоит, и что с другой стороны, при стесненном положении финансов края, я решительно не признаю возможным обременить статное ведомство Великого Княжества новыми сверхштатными расходами, тем более, что таковая издержка, на предмет для Финляндии совершенно новый, неминуемо возбудила бы неблагоприятные нарекания и несправедливое подозрение между протестантами о каком-либо скрытом умысле правительства учреждением особой православной епархии противодействовать свободному исповеданию местной лютеранской религии и тем самым превратило бы этот односторонний церковный вопрос, — имеющий исключительную цель улучшить неблагоприятные условия, в которых находится местная православная паства, — в вопрос политический, исход которого был бы едва ли не вреднее, чем обстоятельство настоящего невыгодного положения церквей, а потому, разделяя вполне выраженное вашим сиятельством мнение о несомненной пользе образования особой финляндской православной епархии, — с определением местопребывания архипастыря в г. Выборге, где ныне находится духовное правление, — обязываюсь присовокупить, что таковое распоряжение возможно лишь при непременном условии отнесения всех издержек по образованию, содержанию и помещению такового епархиального начальства с соответственным причтом на счет сумм империи». Адлерберг опасался, чтобы «духовное лицо, имеющее встать во главе православной паствы в Финляндии, отнюдь не подавало повода к ложным между иноверцами толкованиям о каких-либо несоответствующих видам правительства стремлениях к пропаганде православного исповедания».

Первый депутат на сейме (1872 г.) православного вероисповедания, крестьянин Семен Ратинен, представил мемориал о том, что его единоверцы в крае не пользуются таким же образованием, как лютеране вследствие того, что на православных священников не возлагается обязанность обучать детей прихожан, как это давно уже делается лютеранскими пасторами. Чтобы быть принятыми в народную школу, необходимо уметь читать по книге, дети же православного вероисповедания в большинстве случаев не подходят под это условие. Для устранения такого неудобства, депутат предложил устроить в православных приходах передвижные детские школы, субсидированные казной. Это предложение было отвергнуто на том основании, что казенная субсидия выдается лишь для высшего народного образования; первоначальное же обучение должно производиться в семье или в общинных начальных школах. «Не по совести и справедливости, — говорили депутаты, — было бы требовать от лютеранских приходов, чтобы они содержали сельские и воскресные школы для обучения первоначальному чтению, и освобождать православные приходы от такой повинности».

В другой раз, на сейме, в сословии горожан, некто Дунаев просил депутатов исходатайствовать предложение о законе, по которому бы за живущими в Финляндии, натурализованными православными, признавались такие же права, как и за лютеранами относительно занятия служебных мест в крае. Его петиция также не была принята сословиями. Комиссия сейма, которой передано было дело, выразила надежду, что, «коль скоро обстоятельства позволят, монарх воспользуется принадлежащим ему правом инициативы, дабы дать согласное с основными законами назначение законодательству о православных в Финляндии».

Итак, две слабые попытки вызвать сейм на помощь православному населению окончились неудачей. Бедным и разрозненным приходилось собственными силами подымать свое положение.

Нелегко также было найти заступника за православие среди административных властей. Давно уже и больно задевалось религиозное чувство русских неуважением финляндцев к обрядовой стороне православия. В 1859 году священник Нейшлотской церкви. Симеон Скворцов, подал «почтительный рапорт» генерал-губернатору, указывая на то, что члены магистрата и герадского суда «дозволяют себе сидеть во время привода к присяге православных лиц». В Ревеле местные власти тоже лютеранского вероисповедания, но они добровольно всегда вставали при раскрытии Святого Евангелия и Святого Креста. В Финляндии же русские подданные не оказывали уважения к православию, ссылаясь на то, что «по смыслу законов во время стояния не может быть заседания». Канцелярия генерал-губернатора, директором которой был лютеранин Моландер, по приказанию графа Ф. Ф. Берга — остзейца, ответила священнику, что «в Финляндии нет закона, предписывающего членам присутственных мест вставать при приводе лиц к присяге». Нет обязательного закона, но существует закон совести, который должен был бы подсказать и графу Бергу, и Моландеру, что каждому надлежит уважать постановления даже чужой религии, а тем более господствующего вероисповедания.

Наибольшее улучшение в жизни православных за это время замечается в умножении храмов и открытии нескольких учебных заведений. В г. Николайштаде — Вазе освящена была новая каменная церковь в 1856 году, о постройке которой ходатайствовал генерал-губернатор граф Берг, а план составил (в 1857 г.) архитектор Сеттерберг. В 1868 году в Гельсингфорсе состоялось освящение нового Успенского собора. Высочайшее соизволение на его постройку испрошено было тем же деятельным графом Бергом, которому обязаны своим возникновением и костел, и немецкая кирка в Гельсингфорсе. Проект собора принадлежит известному архитектору — академику А. М. Горностаеву, выдающемуся и истинно национальному художнику в своей области.

В пределах Финляндии находится несколько произведений его творчества. На Валааме самая значительная и характерная — церковь св. Николая Чудотворца — на Крестовом островке, построена в 1851 году на счет московского купца H. Н. Солодовникова. Это, по словам Стасова, одна из оригинальнейших и талантливейших церквей всего нашего отечества. Другие постройки Горностаева на Валааме: св. Ворота и часовня (1850 г.), церковь в скиту (1849 г.), гостиница для приезжих богомольцев (1856 г.), церковь на Предтеченском острове, кельи на Никольском острове (1857 — 1859 г.), также полны оригинальности, красоты и истинно русского духа.

Успенский собор в Гельсингфорсе. По проекту академика А. М. Горностаева

«Постройка же собора в Гельсингфорсе — это самое обширное и многосложное сооружение Горностаева. Стиль совершенно своеобразный, но, по разным подробностям, он всего более приближается к стилю то новгородской, то суздальской нашей полосы. Ряды узеньких, тоненьких, высоких колонок, перевязанных точно по талии и держащих ряды тонких арок, с глухими массами стен под ними; бесчисленные главки, одни пирамидками, другие луковицами, то круглыми, то конусовидными кровельками, лес золотых крестов, а посреди их всех главный купол, выплывающий из центра их своей чудесной, усеченной, высокой пирамидой, покоящейся опять-таки на целой галерейке длинных тонких колонок, с окнами по средине них, вот из чего состоит это чудесное архитектурное произведение, долженствовавшее быть венцом творчества Горностаева, рядом со «святыми воротами» Троице-Сергиевской пустыни». Но он не дожил до исполнения этого проекта под своим собственным надзором. Возведение Успенского собора закончено было под наблюдением архитектора Варнека (и обошлось в 210 т. р.), В память освящения была выбита медаль с изображением Государя Императора, всевидящего ока и внизу — герба Финляндии[21].

Когда собор достраивался, нужно было назначить образованного священника. Оклад был мал: но Государь начертал: «Впредь до повеления отправить нужно сумму из собственных моих финляндских сумм» (8 — 20 окт. 1868 г.).

Находящиеся в настоящее время в ведении министерства народного просвещения (более 20) русские учебные заведения основывались, начиная с шестидесятых годов, сперва частными русскими людьми, потом финляндскими генерал-губернаторами и, наконец, самим министерством. Финляндские учебные власти и учреждения (духовная экспедиция финляндского сената и главное управление училищ) никакого участия в устройстве этих училищ не принимали. Председатель и члены главного управления училищ русского языка обыкновенно не знали и руководить развитием русского просвещения в крае не могли бы, даже при лучшем их желании. Но такого желания никогда и не было, а, напротив, со стороны финляндских учебных властей обнаружилось явное стремление сократить то немногое, что было сделано раньше для русского просвещения в крае, в первые десятилетия после его присоединения к России. Так, например, до шестидесятых годов в финляндских учебных заведениях, кроме обязательного преподавания русского языка, некоторые предметы (история, география и русская словесность) преподавались на русском языке и при том русскими уроженцами. В шестидесятых годах это было упразднено и даже преподавание русского языка объявлено необязательным. Впоследствии, в семидесятых годах, обязательное его преподавание было, правда, восстановлено, но уже в меньших размерах и значилось в большинстве случаев лишь на бумаге. В городе Выборге до начала шестидесятых годов при местной финляндской гимназии существовало русское отделение, но оно было упразднено по распоряжению финляндского сената.

Таким образом, в период всякого рода центробежных и «либеральных» стремлений, наступила в финляндской окраине такая пора, когда русское просвещение стало совершенно недоступно там людям, переселившимся из коренной России. Ни одной русской школы в крае не было. Негде было научиться русскому языку. На расстоянии нескольких сотен, а иногда даже десятков верст от столицы Русского государства, в крае, приобретенном более полувека назад, попавшие туда, русские люди, забывали совершенно свою народность, родной язык, и свою веру, и, обучаясь в финляндских училищах на шведском и на финском языках, становились не только чуждыми для России, но даже враждебными ей.

К началу царствования Царя-Мученика (1856 г.) русских людей в Гельсингфорсе хотя и насчитывалось 555 человек купцов, граждан и прочих сословий, и 1169 человек военных, однако в городе не существовало ни одной русской школы. Сознание необходимости иметь русскую школу, хотя бы для самого первоначального обучения, нашло, наконец, себе ясного выразителя в лице общего тогда любимца прихожан, протоиерея о. Николая Попова. Купец же Никифор Игнатьевич Табунов своим значительным пожертвованием (в 3 т. р.) содействовал открытию первой школы. Кроме того, состоялось добровольное соглашение прихожан собирать на школьное дело со всех русских православных чиновников по 0,25% с жалованья, а с граждан, домовладельцев и промышленников по 25 копеек со «скатёре». Это постановление было утверждено финляндским сенатом (7 — 19 апреля 1864 г.). На проценты с пожертвованного Табуновым капитала и на «скатёрные» сборы могла уже содержаться, открытая в ноябре 1861 года, в Гельсингфорсе, небольшая школа с двумя отделениями для мальчиков и девочек. Число учеников было ничтожное, но, тем не менее, эта школка сослужила свою службу. Она явилась первенцем русских учебных заведений в Финляндии. Открытие новой школы побудило прихожан впервые начать собираться на общие совещания, что, в свою очередь, положило начало приходским собраниям, из которых впоследствии создалось приходское попечительство. Школа внесла, таким образом, оживление в жизнь прихожан. Купец Н. И. Табунов построил затем для училища дом на принадлежащем ему в городе месте, а генерал-губернатор барон Рокасовский исходатайствовал пособие на начатую постройку.

Энергия русской гельсингфорсской колонии точно была вся израсходована на маленькую народную школу: приход как бы опочил от трудов своих и не выражал дальнейших забот о развитии школьного дела. К счастью, в это время зашевелились в Свеаборге.

В Свеаборгской крепостной артиллерии находился на службе молодой офицер Павел Егорович Кеппен, проявивший большую склонность к педагогической деятельности. В зиму 1867 — 1868 года он подал свеаборгскому коменданту, генералу Алопеусу, записку о беспомощном положении служащих в деле воспитания своих детей. К записке приложен был проект учреждения школы для солдатских детей. Проект этот для своего времени являлся, несомненно, передовым и указывал, что составитель её был знаком с лучшими и рациональными требованиями, которые тогда только впервые стали предъявляться к учебному делу. Проект П. Кеппена устанавливал наглядное обучение, не допускал ни экзаменов, ни поощрений; он предлагал устраивать общие прогулки для детей, вводил отечествоведение, требовал, чтобы детям была объяснена природа Свеаборга и его окрестностей, были преподаны главные положения государственного строя, чтобы детей обучали ручному труду и т. п. Предполагалось, что комендант передаст записку командующему войсками округа и возбудит ходатайство об устройстве школы в Свеаборге. Но надеждам этим не суждено было сбыться.

Тогда П. Е. Кеппен стал искать другого ходатая и нашел его в лице начальника штаба округа, генерала Федора Петровича Веймарна, которому осенью 1868 г. подал новую записку. Эта записка отражает идеи и взгляды современного русского общества в Финляндии, в котором вращался её составитель, и с этой стороны представляет несомненный интерес. Из неё видно, что «целые окружные управления, дивизия, крепостной гарнизон со всеми семейными пребывали в весьма грустных условиях, относительно обучения детей. В Гельсингфорсе, например, на всю массу живущих там русских, имелось одно приходское училище; а в Свеаборге на весь гарнизон — не было ни одной школы!

В Свеаборге в ноябре 1867 года находилось 323 ребенка обоего пола, от самого нежного возраста до 12 лет. На всю эту массу детей в Свеаборге не имелось школы. Обучением офицерских детей занимались несколько личностей, выбравших себе это занятие, как одно из средств существования. Была случайно в Свеаборге школа для солдатских детей. Ее устроил артиллерии капитан Дмитрий Никифорович Барибалов при своей роте; в этой школе, под присмотром названного офицера, хорошие фейерверкеры занимались обучением детей чтению, письму и арифметике. Заботливость капитана Барибалова простиралась далее: он нанимал хорошую швею, для обучения девочек швейному мастерству, а нескольких мальчиков посылал в мастерские — обучаться ремеслам. Но Барибалов уехал и дело его распалось: через два года от него почти не осталось следа.

П. Е. Кеппен нашел, что перерывы и остановки в занятиях детей, а также постоянные перемены учителей, весьма невыгодно отзываются на детях и потому стал хлопотать об учреждении постоянной школы. Его заботило еще одно обстоятельство: в Свеаборге не было занятий, к которым родители могли бы пристраивать своих подрастающих детей. «Что может обещать в будущем молодое поколение свеаборгских жителей, поколение, не приученное к труду, оторванное от земледелия, не знающее ремесел? Не в праве ли мы ожидать, что поколение это значительным процентом увеличит население тюрем? Только школа, и только хорошая школа, может предохранить детей от такого конца и приготовить обществу трудящихся, рассуждающих и честных работников». «Для Свеаборга необходима постоянная школа, как учреждение общественное, как учреждение воспитательное, основанное на рациональных началах». «Вообще, — писал он, — устройство первоначальных и элементарных школ общество берет на себя. В больших обществах это возможно; но свеаборгское общество очень мало, члены его постоянно меняются и ему не под силу завести школу собственными средствами».

«Правительство простирает свои попечения о служащих даже до старания доставить им возможные удобства; так, например, по ходатайству генерала барона Рокасовского, оно утвердило учреждение гельсингфорсского собрания военнослужащих и разрешило выдать этому собранию единовременное денежное пособие». Несколько позже правительство помогло воздвигнуть в Гельсингфорсе русский каменный театр и субсидировать его. Имея эти факты перед глазами, составитель записки настойчиво продолжал: «Школа насущная потребность, неудовлетворение которой тяжело отзывается на обществе. — Думать, что правительство откажет в помощи на такое дело, как устройство школы, это значит оскорблять правительство. Когда жертвуют по 6000 (ежегодно) на театр, то на школу не пожалеют дать по 3000 или по 4000 рублей», так как «школа более, чем что-либо другое, может способствовать преследованию тех целей (сплочения русского общества, поддержания и развития его), ради которых, главным образом, может быть, правительство и приняло такое участие в устройстве в Гельсингфорсе собрания военнослужащих и русского театра». Если правительство действительно ожидает от собрания и от театра сплочения, поддержания и развития русского элемента, то, «да позволено будет заметить, что без школы оба эти учреждения не в состоянии что-либо сделать в области поставляемой им задачи». «Сколько можно встретить в Гельсингфорсе Сидоровых, Десятовых, Ивановых и пр., не говорящих по-русски, православных, исповедующихся чуть ли не через переводчика. А будь школы, и все бы эти Ивановы и пр. остались русскими. Школы нужны, школы, а без них ни театры, ни собрания, ничего не сделают. Стоит прислушаться к толкам, возбужденным устройством театра: говорят много, все соглашаются, что школы нужнее, но никто не решается заявить об этом, кому сие ведать надлежит».

П. Е. Кеппен решился это заявить, проявив тем, несомненно, и гражданское мужество, и горячий патриотизм. Его голосу вняли. Генерал Ф. И. Веймарн принял записку очень сочувственно н предложил её составителю собрать дальнейшие нужные сведения и представить соображения об устройстве русской школы в Гельсингфорсе. Вскоре генерал Веймарн выбыл из края. Прямой связи записки П. Е. Кеппена с возникшими затем русскими учебными заведениями в Финляндии нам не удалось установить; но, во всяком случае, известно, что надобности в дальнейших подачах подобных записок со стороны общества более уже не представилось.

И. E. Кеппен

В 1866 году (19 апр.) генерал-губернатором Финляндии был назначен граф Николай Владимирович Адлерберг 3-й. При нем, 22 октября 1870 года, состоялось открытие русской гимназии в Гельсингфорсе. Она явилась уже истинным «форпостом русской образованности на северо-западе империи». До этого времени русский юноша воспитывался в Финляндии «на почве полнейшего незнакомства с лучшими явлениями русской жизни и литературы», воспитывался в среде, не только иноплеменной и иноверной, но к тому же подчас и враждебно настроенной против того, что для родителей и предков его было дорого и свято. Русский юноша в большинстве случаев покупал свои познания «непомерно высокой ценой, а именно ценой как национального, так и религиозного обезличения». До шестидесятых годов русские легко мирились с таким положением, вследствие слабого развития в них чувства национального самосознания. Но вот, наконец, освящено и открыто было учебное заведение, в котором русские дети могли получать общее образование на родном языке и воспитаться в духе и религии своего народа.

Прибывшие в Гельсингфорс гимназические деятели, благодаря удачному выбору их директора (А. В. Белявского), были одушевлены наилучшими стремлениями и любовью к делу; они мечтали даже, что русская гимназия не только сравняется с туземными шведскими, которые славились солидностью даваемого ими образования, но может превзойти их. «Хотя гимназия существует менее года, писал корреспондент русской газеты, но уже успела зарекомендовать себя с самой лучшей стороны. Мне приходилось слышать от финляндцев, людей в этом деле компетентных, что барон Котен, вице-канцлер здешнего университета, котором также подчинены все учебные заведения края, чрезвычайно хвалит постановку учебного дела в гимназии. В истекший семестр он часто посещал ее, просиживал целые уроки и вел продолжительные беседы с преподавателями.

Ознакомившись таким солидным образом как с составом преподавателей, так и с ходом учебного дела, он впоследствии ставил русскую гимназию в пример финляндским учебным заведениям, почему из тавастгусской гимназии приезжал преподаватель со специальной целью ознакомиться с существующими в русской гимназии приемами преподавания». «О русской гимназии вы услышите со всех сторон самые лестные отзывы. Имена многих преподавателей известны и в русской литературе».

Дело не обошлось без некоторых характерных курьезов. Над русской гимназией на второй год её существования появилось шесть военных попечителей (а в гимназии было тогда только два класса). Они дежурили в гимназии поочередно. Помимо сего явился еще артиллерийский генерал, которого назначили заведовать дисциплинарной и хозяйственной частью гимназии. Этот военный хозяин завел канцелярию, которая, конечно, и «начала писать».

В течение первого двадцатипятилетия 533 ученика выбыло, не окончив курса, а 92 окончило полный курс. При учреждении гимназии в Финляндии прежде всего имелось в виду спасти русское подрастающее поколение от полного «национального и религиозного» обезличения, а затем желательно было дать возможность финляндским уроженцам непринудительно обучать своих детей русскому языку и тем приготовить их к успешному занятию должностей в местном управлении, где незнание государственного языка было весьма ощутительно. Одновременно с этим, путем введения в гимназии обязательного обучения одного из местных языков, шведского или финского, хотели подготовить к поступлению в местные высшие учебные заведения тех русских молодых людей, которые намеревались, по выходе из гимназии, посвятить себя той или другой деятельности в пределах Финляндии. Если бы эта задача была успешно решена и удалось бы совместить в одной программе два указанных требования, то, несомненно, результат деятельности русской гимназии был бы особенно ощутителен. Но этого не удалось достичь, вследствие чего гимназия стала высылать за пределы Финляндии всю лучшую часть русского образованного юношества, не давая ему ни прав, ни возможности служить в учреждениях страны, где оно родилось, и где живет его родня; следовательно, получилось нечто совершенно нежелательное и ненормальное. Объясняется такое своеобразное явление очень просто.

Для поступления на местную службу финляндские власти требуют знания двух языков — шведского и финского, диплома от финляндских учебных заведений, и кроме того, строго придерживаются правила давать должности исключительно своим «финляндским гражданам».

Учебный облик Александровской гимназии выяснился в 1878 году, когда просили для неё об увеличении ассигнований. Государь надписал: «Я полагал бы лучше применить к ней общий устав классических гимназий в Империи» (28 июня — 10 июля 1878 г.).

Основание русской народной школы для мальчиков в городе Выборге относится к 1862 году, когда русские граждане города подали прошение в магистрат об устройстве воскресного училища, с присоединением к нему приготовительного класса для обучения детей. Со стороны просителей определена была ежегодная субсидия в 200 рублей, а в основной капитал они положили пожертвование купца Тиханова в 1.200 рублей. Надзирателем её и вместе учителем наняли отставного писаря Егора Афанасьева. В виду недостаточности денежных средств, дирекция сделала приглашение к добровольной подписке. Школа для девочек существует в Выборге с 1863 года и основана женой коммерции советника Тиханова на собственные средства.

В таком виде обрисовывается время пробуждения в Финляндии русского самосознания. Основание первым русским учебным заведениям было положено; но сейчас же обнаружилось, что значительная часть иногородних русских не могут пользоваться ими, по неимению средств для содержания детей вне места своего постоянного жительства. Бедность многих учеников побудила таким образом поднять вопрос об учреждении в Финляндии постоянного благотворительного общества. За учреждение «Благотворительного Общества», оказавшего весьма существенную услугу родному делу, русское население финляндской окраины обязано вечной признательностью полковнику К. Д. Кондзеровскому и капитану П. Е. Кеппену. Они составили памятку, с изложением основных положений устава, которую и передали, через начальника 23 дивизии K. К. Рейбница, командующему войсками. Общество в принципе признавалось возможным, но устав его, тем не менее, долго оставался на рассмотрении графа Адлерберга и был утвержден финляндским сенатом лишь в ноябре 1871 года. Свою полезную деятельность «Благотворительное Общество» открыло в январе 1872 года, имея капитал в 2 тысячи рублей и 215 членов преимущественно из военнослужащих и купечества.

К. Д. Кондзеровский

Тем же названным умным и энергичным основателям «Благотворительного Общества», а также первым его деятельным членам, обязан своим возникновением и русский детский сад в Гельсингфорсе, открывший свои занятия в 1873 году. Мысль об учреждении этого маленького, но симпатичного и крайне необходимого учебного заведения принадлежит прежде всего капитану артиллерии Павлу Егоровичу Кеппену, который, состоя секретарем «Русского Благотворительного Общества», предложил распорядительному его собранию составить учредительный комитет для устройства детского сада. Предложение П. Е. Кеппена было встречено сочувственно, и заслуженный педагог Александр Александрович Чумиков (бывший редактор-издатель журнала «Боепитание»), желая ознакомить местное общество с системой Фридриха Фребеля, тогда же прочел о ней, в помещении русской гимназии, публичную лекцию, доказывая пользу и значение детских садов. Недостаток в русских учебных заведениях был тем более ощутителен, что западноевропейская цивилизация, господствующая в Финляндии, по своему характеру и направлению всегда являлась антирусской. Интерес к России в крае не был пробужден; отношение к русским, не желавшим ошведиться или офиниться, всегда носило характер некоторой высокомерности; а на православие смотрели, как на религию низшего разряда. При всей своей кажущейся незначительности и при малом месте, отводимом детскому саду в общей системе учебных заведений, на его долю все таки выпадала весьма существенная роль, если принять во внимание, что в его стенах вменялось в обязанность внушить ребенку первые заповеди, первые молитвы и начальные жизненные правила, из которых впоследствии, как из зерна, должны были вырасти и выработаться руководящие начала всей его жизни. Детские сады должны заложить в своих маленьких питомцах прочные основы их будущего нравственного и интеллектуального облика. И эту свою обязанность русский детский сад в Гельсингфорсе выполнил блистательно за первые тридцать лет своего существования. Выбор первой руководительницы сада М. А. Кудряковой был сделан особенно удачно. Она умно и сердечно вела свое маленькое дело и приобрела общее расположение, что и сказалось на её «княжеских» похоронах и в постановке русской колонией над её могилой хорошего памятника.

В 1875 году открыта была Гельсингфорсская Мариинская гимназия.

Особняком стояло юнкерское училище в Гельсингфорсе. В 1825 году генерал-губернатор Закревский обратил внимание на недостаточность познаний в русском языке среди офицеров и унтер-офицеров из местных уроженцев, находившихся в войсках, расположенных в Финляндии. Приняты были разные меры к тому, чтобы они усвоили государственный язык. В 1843 году начальник 21 пехотной дивизии, генерал-лейтенант Мандерштерна, возбудил вопрос об учреждении при штабе дивизии школы подпрапорщиков и унтер-офицеров из вольноопределяющихся. Незнание «российского языка» опять являлось не последним мотивом. Желательно было также открыть детям финляндских дворян и юношам других сословий доступ к военной службе. Мысль эта была поддержана генерал-губернатором князем А. С. Меншиковым и военным министром князем Чернышевым. В сентябре 1845 года состоялось Высочайшее повеление открыть школу, которой стал ведать майор Коновалов. Из финских статных сумм на школу отпускалось по 3^1/2 тысячи рублей ежегодно. Значение школы увеличилось в годы Восточной войны.

Граф Берг улучшил положение школы, исходатайствовав от военного министерства на её содержание еще 3.000 рублей. При нем же издано положение о юнкерском училище войск, в Финляндии расположенных (6 мая 1861 г.). Училище помещалось в доме, приобретенном для военной школы на счет финляндских статных сумм, из которых отпускалось также на отопление, освещение и на содержание юнкеров. Но уже в 187 6 году сенат стал хлопотать о сокращении своих выдач на училище. Граф Адлерберг пытался отстоять полезность и желательность училища, но затем, когда введена была в Финляндии всеобщая воинская повинность, сенат указал, что отпускавшиеся на училище средства нужны будут «на школы для нижних чинов финских войск». Граф Адлерберг сделал еще попытку: на ассигнованные деньги открыть военно-учебное заведение в Выборге, но не был поддержан ни главным начальником военно-учебных заведений, генерал-адъютантом Исаковым, ни военным министром Милютиным. Граф Адлерберг указывал на значение училища, в качестве «весьма заметного проводника в деле сближения двух разнородных элементов населения» — русского и финляндского, — а также на пользу его, «как орудия для привлечения в русскую военную службу финляндских уроженцев». Высочайшее повеление о закрытии Гельсингфорсского пехотного училища последовало 12 апреля 1879 года.

Основание русского театра в Гельсингфорсе было делом графа H. В. Адлерберга. Театру он придавал государственное значение и имел в виду, чтобы сценические исполнения в нем не уступали таковым же в шведском и финском театрах. Театр построен на средства русской казны и обошелся более чем в 700.000 марок. И здесь хорошее дело имело свою комическую сторону. Целью театра ставилось прежде всего, конечно, русское искусство. Театру надлежало, следовательно, знакомить местное общество с драматическими и оперными произведениями России. И что же? «Когда театр был выстроен, то вопреки желаниям общества, в нем стали давать посредственные итальянские оперы, а потом он отдан был на аренду шведскому антрепренеру».

Непоследовательностью и «барскими» капризами отличались все вообще начинания графа Адлерберга. Учредили, например, в Гельсингфорсе русский клуб, по ему придали замкнутый и сословный характер. Купцов в состав членов не допустили; закрыли ход также для русских артистов, хотя некоторые из последних происходили из дворян; изгнали, наконец, отставных чиновников. Вскоре устав переделали, но опять настолько неудачно, что по букве его текста родовой князь не мог попасть в это учреждение. Ко всем подобным изворотам прибегали только для того, чтобы, по прихоти начальника края, в клуб не проникли русские артисты. Но хуже всего, что оттолкнули тогда немногочисленное русское купечество, заставив тем недовольных теснее примкнут к шведскому обществу. Шведы, конечно, приняли купцов и по прошествии некоторого времени все наше купечество оказалось безвозвратно денационализированным.

В постановлениях 1867 и 1871 годов о печати в Финляндии находилось общее определение о том, что издаваемые в Финляндии сочинения на русском языке подлежат узаконениям, действующим в империи. Но касательно периодической печати на русском языке в означенных постановлениях не имелось никаких указаний.

По возбуждении вопроса об издании в Гельсингфорсе газеты на русском языке, генерал-губернатор предложил финляндскому сенату составить проект постановления относительно периодических изданий на русском языке, с предоставлением высшего надзора за ними генерал-губернатору, от которого зависела бы, без предварительного предостережения, отмена разрешения на выпуск подобных изданий. Комитет финляндских дел обратил внимание (27 февраля 1876 г.) на то обстоятельство, что предоставление генерал-губернатору права, по своему усмотрению и без предварительных предостережений, прекращать русские периодические издания, представляется более строгой мерой, чем действующие в сем отношении в империи узаконения и даже введенных в Финляндии правил касательно периодических изданий на шведском или финском языке. Поэтому вступили в переписку с генерал-губернатором.

Граф Адлерберг ответил, что его предположение было вызвано секретным Высочайшим рескриптом от 15 — 27 июня 1869 года, которым генерал-губернатору предоставляется подобное же право в отношении шведской и финской печати в крае, но с тем, чтобы генерал-губернатор доносил Государю Императору о состоявшемся запрещении, с объяснением причин, вызвавших такое распоряжение. Комитет считал невозможным ходатайствовать о Высочайшем утверждении законопроекта в первоначально предположенном виде, так как русские периодические издания подверглись бы в Финляндии более строгим правилам, чем шведские и финские, что — по мнению комитета — подало бы справедливый повод к ошибочным выводам. Комитет желал поставить русское издание в одинаковые условия с местными.

При докладе сего дела Государю, Его Величество положил резолюцию: «Нахожу основание русского журнала в Финляндии совершенно излишним». И, таким образом, мысль о русском печатном органе была похоронена. Русское правительство отвергло содействие ему русского печатного слова. Оно отреклось от сильнейшего орудия проведения своих начал и воззрений на этой культурной окраине империи. Оценка этого факта не будет, вероятно, вызывать двух различных мнений.

Затем, кажется в 1879 году, за дело взялся преподаватель русской гимназии в Гельсингфорсе В. И, Ассонов. Он подал прошение в главное управление по делам печати империи о разрешении ему издавать подцензурное повременное издание «Финляндский Вестник». Главное управление ответило отказом, так как, по её справкам, оказалось, что действия русских законов о печати не распространяются на Великое Княжество Финляндское. Тогда Ассонов направил свою просьбу в финляндский сенат. Сенат, конечно, ответил, что финляндскими законами о печати не предусмотрено издание русской газеты в крае. Ясно, что дело крепко затянуто было с двух сторон мертвой петлей.

И в этом деле, как в других, финляндцы были весьма последовательны. Разомкнуть кольца вовсе не входило в их расчеты. Еще раньше, в шестидесятых годах, они получили возможность пропускать через свою цензуру все русские статьи, касавшиеся Финляндии. Представился случай и статс-секретариат, конечно, воспользовался им и посодействовал недопущению в пределы края русского издания. Таким образом, Россия ставилась в необходимость смотреть на все происходившее в Великом Княжестве чрез финляндские очки. Полезно ли такое одностороннее освещение — ясно для каждого. Цензура статс-секретариата держалась начальнического тона, стараясь иногда читать в душе русского автора. Так как тайник этой финляндской цензуры до сих пор оставался наглухо закрытым для русских глаз, то извлекаем из него несколько строк, показывающих, в каком направлении действовали финляндские литературные контролеры. В сентябре 1860 года, русский цензурный комитет, где председательствовал тогда барон Медем, препроводил в статс-секретариат статью «Политическое, административное и судебное устройство Финляндии», предназначенную для журнала «Русское Слово». Статс-секретариат (27 сент. 1860 г. № 678) ответил, что по содержанию сей статьи не имеется никаких замечаний, «но по цели её, ясно выраженной в заключении, напечатание таковой статьи канцелярия статс-секретариата полагает в настоящее время неудобным». В мае 1861 года в «Москов. Ведомости» поступила статья «Преобразования в Финляндии». Запросили мнение статс-секретариата. Так как статья оказалась извлечением из № 88 газеты «Finlands Allmänna Tidning» то, конечно, препятствий к её напечатанию не встретилось. В «С.-Петербургские Вед.» прислали статью «из Финляндии» (ноябрь 1861 г.). Статс-секретариат ответил, что факты верны, «но рассуждения автора неуместны и потому статья эта может быть напечатана не иначе, как с исключением этих рассуждений или по переделке её автором». В 1862 году статс-секретариат воспретил русскому автору описать поездку товарища министра статс-секретаря в Гельсингфорс. Когда же статьи являлись буквальным переводом из гельсингфорсских газет статс-секретариат их охотно разрешал. В то же время финляндское начальство принимало меры к напечатанию статей своих авторов в русских изданиях. Статья проф. Снелльмана «О праве свободного выражения мнений» была послана Шернваль-Валленом П. Валуеву, с просьбой напечатать ее в русской официальной газете. Этим, вероятно, объясняется, что вообще статьи Снелльмана не раз распубликовывались для наставления русского читателя.

* * *

Высочайше учрежденная в шестидесятых годах комиссия для начертания проекта положения об устройстве быта оружейников и мастеровых Сестрорецкого и Райволаского казенных заводов представила для разрешения этого вопроса пять различных предположений. Одно из них сводилось к присоединению Сестрорецка к С.-Петербургской губернии.

По Высочайшему повелению, означенный вопрос был обсужден военным министром, министром внутренних дел, финляндским генерал-губернатором и министром статс-секретарем Великого Княжества. В отзыве, истребованном по сему заключению, финляндский сенат просил Государя Императора передать вопрос, согласно с финляндскими основными законами, на обсуждение и заключение земских чинов Великого Княжества. Во внимание же к тому обстоятельству, что сейму было бы неудобно предложить прямо безвозмездную уступку части финляндской земли, — хотя на ней и живут только российские подданные, — сенат ходатайствовал, дабы земским чинам было предоставлено, взамен означенной уступки, выговорить для Финляндии какое-либо вознаграждение со стороны империи. При этом сенат всеподданнейше обратил внимание Его Величества на случай, который представляется для сего в уступке Финляндии и финляндским лопарям небольшой полосы земли у Ледовитого моря, к востоку от реки Якобс-эльфа, при заливе Стольбоа, дабы устроить там пристанище для лопарей во время рыбной ловли.

Со своей стороны генерал-губернатор отозвался, что присоединение Сестрорецка к С.-Петербургской губернии не только не причинит Финляндии никакого ущерба, а напротив избавит правительство от многих затруднений и излишних расходов. Так как мастеровые и прочие обыватели Сестрорецкого оружейного завода — российские подданные и совершенно незнакомы с языком и законоположениями Финляндии, то и комитет финляндских дел (9 янв. 1864 г.) полагал, что устройство будущего общественного положения этого населения может быть удобнейшим образом приведено в исполнение присоединением Сестрорецка и его жителей к С.-Петербургской губернии. Комитет при этом держался мнения, что мера эта может быть принята, согласно с основными законами, без выслушания земских чинов Великого Княжества и независимо от вопроса о вознаграждении за отводимую от Финляндии землю.

Доклад по делу привел к изданию особого постановления, в котором говорилось. «По встретившемуся поводу и во внимание того, что мастеровые и прочие жители принадлежащего Российской казне Сестрорецкого оружейного завода, в Кивинебском приходе Выборгской губернии, российские подданные и незнакомы с языком и с законоположениями Финляндии, Мы признали за благо Высочайше повелеть помянутый оружейный завод с ближайшей землей, на пространстве около двадцати квадратных верст, отделить от Выборгской губернии и присоединить к С.-Петербургской, а нынешнюю границу между российской империей и Великим Княжеством Финляндским изменить и, на будущее время, провести от Сестрорецкой речки до Финского залива прямой линией вдоль канала. При этом Мы Высочайше объявляем, что, в вознаграждение за означенную землю, в свое время будут присоединены к Финляндии или прибрежная полоса у Ледовитого моря, к западу от Якобс-эльфа у залива Стольбоа, об отводе которой на пристанища финляндским лопарям уже пред сим возбужден вопрос, или же, по надлежащей бонитировке и оценке, свободные угодья С.-Петербургской губернии, расположенные вдоль границы.

«В связи с сим Высочайше повелеваем русских работников также принадлежащего российской казне Райволаского чугунного завода, в Кивинебском приходе, приписать к Сестрорецку, с предоставлением им права проживать в Райволе по паспортам».

Таким образом, вопрос о Сестрорецком участке был решен просто и определенно. Но после него совершенно запутался вопрос о положении жителей села Райвола.

С упрочением границ (в 1721 г.), русское правительство, в присоединенной к империи местности, стало жаловать незаселенные земли известным лицам и на них выдавать дарственные записи. Новые владельцы земель прибегли к их заселению и стали вывозить принадлежавших им крестьян из разных полос империи. К числу таких вывезенных из Орловской губ. графом Салтыковым принадлежат предки мастеровых села Райвола, графом Чернышевым, из той же Орловской губ., — крестьяне села Красного (Кюрюле) с тремя другими деревнями. В 1820 и 1825 годах эти села с их населением, по учиненным купчим крепостям их владельцами, перешли в собственность артиллерийского ведомства, которое, обретя там Райволоский чугунолитейный и железоковательный завод с русским населением, подчинило его ведению начальства бывшего уже за ним в Финляндии Сестрорецкого оружейного завода, основанного Императором Петром I, вызвавшим сюда с Олонецких горно-литейных заводов мастеровых для образования класса оружейников. Впоследствии оружейники пополнялись солдатами, поступавшими на службу по общим бывшим наборам в империи. По выходе в отставку, они образовали, вместе с потомками прежних поселенцев, оружейников Сестрорецкого завода. Зависимость Райволоского завода от сестрорецкого начальства продолжалась до 1843 года. С этого года он получил полную самостоятельность: командиры были разные; заводы общего ничего не имели, а с тем вместе ничего общего не сохранили их обыватели.

В 1860 году Райволоский чугуноплавильный и железоковательный заводы были переданы артиллерийским ведомством в аренду частному лицу. После изменения границы в 18 6 3 году окончательно порвалась всякая связь между двумя заводами, тем более, что их население всегда представляли собой совершенно разные элементы: оружейники, воспитанники воинской дисциплины, оставались солдатами, а Райволоские мастеровые — были помещичьи люди, крепостные, дворовые. Началась бесконечная путаница по земским делам, школьному вопросу и по подсудности.

В 1874 году уполномоченные от обывателей села Райвола подали прошение Выборгскому губернатору, прося о принятии их в «подданство Финляндии». Возникла переписка с русскими ведомствами, примем министерство финансов (в дек. 1876 г.) признало ходатайство обывателей с. Райвола об образовании из них отдельного общества, с изъятием из ведения Сестрорецкого волостного правления, заслуживающим полного внимания. Но так как названное селение находится вне пределов С.-Петербургской губернии, на финляндской территории, то, писал товарищ министра финансов, казалось бы, что обыватели и в отношении отправления повинностей долиты подлежать действию законов Великого Княжества Финляндского. В виду сего надлежало бы испросить установленным порядком разрешение на исключение с. Райвола из оклада по С.-Петербургской губернии и присоединение его к Финляндии, с тем, однако, чтобы жителям оного, которые не пожелают вступить в число граждан Великого Княжества, было предоставлено право переселиться в империю. Но этим путаница не окончилась. Впоследствии (в 1882 г.) тот же вопрос был неоднократно возобновляем и с ним мы встретимся при обзоре следующего царствования.

Не успокоился также и финляндский сенат. Вследствие петиции земских чинов, он представил свой отзыв о прирезке к Улеоборгской губ. участка земли от Архангельской губ. на берегу Ледовитого океана.

Северная граница Финляндии лишь на несколько десятков верст не доходит до Ледовитого океана. За отсутствием свободного доступа к океану, лопари и северяне лишились источников пропитания. «Не всегда, однако, оно было так. В прежние времена ближайшая в Финляндии прибрежная полоса считалась общей для Финляндии и Норвегии». Пограничный трактат 20 октября 1751 года между Данией и Швецией предоставлял шведским и финским лопарям право пользования берегом и водой у Ледовитого океана. Около Варангер-фиорда был погост (faelleds distrikt), который считался общим. В 1826 году это пространство разделили между Россией и Норвегией. История этого разделения темна и далеко еще не расследована, несмотря на явные нарекания по адресу нашего представителя подполковника Галялина. Трудно установить также, каким трактатом шведско-русская граница отодвинута на восток до теперешней пограничной черты между Финляндией и Россией. Несомненно, что финские лопари лишились при разделе тех прав, которыми они пользовались на основании трактата 1751 г. на берегах Варангера.

Министр государственных имуществ граф Киселев, в декабре 1853 года писал, что вообще было бы весьма полезно, для развития промышленности северного края и доставления жителям больших средств, дозволить финляндским лопарям производить рыбную и тюленью ловлю в российских водах Ледовитого океана, но надо предварительно сообразить дело с действующими постановлениями. Но тут поперек дороги становились не только постановления, но и соображения политического характера. Даже представительница либерального направления в России — редакция газеты «Голос» — восстала против вознаграждения Финляндии за Сестрорецкий участок. «Может ли быть речь о каком-нибудь земельном или ином обязательном вознаграждении за Сестрорецкий участок, когда и вся-то Выборгская губерния была, в 1811 г., отрезана от российской империи и присоединена к Великому Княжеству Финляндскому не в силу каких-нибудь трактатов, а исключительно по благоусмотрению и по воле Императора Александра I», — читаем в «Голосе» (1880 г., № 282). При таком условии газета находила всякое возмещение несправедливым, и это тем более, что «в отмежеванном крае будут введены шведско-финляндские законы; административным языком сделается там шведский или финский, но никак не русский язык; господствующей религией — лютеранская, и в пользу лютеранских пасторов будет с православных установлен налог; в административном календаре православные праздники будут уничтожены и введены лютеранские дни покаяния. О прирезке к Финляндии только западной части Мурмана по меридиану Колы, т. е. наших остатков Варангерского залива и Рыбачьего Острова, едва ли возможен даже разговор, потому что это было бы, с одной стороны, и оскорбительно, и весьма убыточно для всего беломорского населения, а с другой — более чем бесцельно для общегосударственных интересов: прирезка же к Финляндии уездов Кольского, Кемского и части Онежского, может быть, и будет защищаться с точки зрения местных экономических интересов, но подобная защита может представиться затрагивающей честь архангельской администрации и повести к осложнению дела».

«Я был случайно, — рассказывает в своих воспоминаниях К. А. Скальковский, — у графа Лорис-Меликова, у которого брат мой просиживал буквально целые дни, а частенько и ночи. Я рассказал графу о Норденшельде.

«Не люблю я, братец, твоих чухонцев, — сказал граф, — вот и недавно только мне удалось, вместе с Милютиным, отстоять против финляндцев часть Архангельской губернии. Государь обещал Шернвалю и Адлербергу присоединение восточной части Мурмана к Улеоборгской губернии и очень неохотно уступил нашим настояниям».»

XIV. Царский юбилей и кончина Государя

«Юбилей государственного человека составляет уже общественное достояние», а тем более юбилей Государя, царствование которого полно благотворных реформ. Россия и Финляндия отпраздновали ХХV-летие царствования Александра II, но отпраздновали различно, так как результаты протекшей четверти века здесь и там оказались не совсем схожими. 19 февраля 1880 года прошло в России при тревожных обстоятельствах. В Финляндии, напротив, двадцать пятую годовщину вступления Императора Александра II на престол встретили и проводили спокойно и радостно. «Из самых отдаленных концов России, от всех сословий, учреждений и множества отдельных лиц неслись к обожаемому монарху теплые выражения любви, признательности, верноподданнической преданности». В адресе Государственного Совета значилось, между прочим: «Нелегок был путь, пройденный царственным тружеником; немало разнообразных препон дано было ему побороть. Провидению не угодно было умалить славу его деяний удалением от него той тяготы, которая по неисповедимым путям Промысла бывает неразлучна с трудом создания, которая величавее проявляет дух избранников Бога и сильнее привязывает к ним сердца людей. Наряду с успехами и радостями представлялись трудности и ниспосылались печали. Но они не смущали его сердца, не ослабляли и не останавливали воли, благодеющей России». По поводу юбилейного адреса граф П. Валуев записал в своем дневнике: «Но сколько фальши в деле по существу! Какой фальшивый звук во всех восхвалениях, когда результатом двадцатипятилетия — диктатура графа Лорис-Меликова! Какое странное противоречие между текстом и окружающим карету Государя конвоем казаков!.. Мне внутренне было стыдно. Неужели другие не ощущали стыда?»

Можно согласиться, что в истинно великие и направленные на благо России реформы царствования Александра Николаевича проникло много фальши, извратившей основную мысль Законодателя; что дни правления Царя-Освободителя омрачались безумными выходками озверевших террористов, но, тем не менее, заявление графа Валуева излишне подчеркнуто. В Петербурге воздвигнут великолепный храм, история которого связана с именем Императора Александра II. По внешним стенам храма, золотом на камне, высечены главные деяния Александра II. При нем народ русский получил свободу, получил суд «скорый, милостивый и правый», получил школы, получил земское и городское самоуправление, получил равенство относительно военной службы, получил ограничение телесных наказаний и многое, многое другое. Один факт освобождения крестьян — бессмертный памятник Его имени!

«Сорок лет, — говорил М. П. Погодин, — занимаясь русской историей и знакомый, даже ex officio, более других с судьбами отечества, я скажу смело, что освобождением крепостных крестьян начинается новый период русской истории.

Железные дороги, телеграфы, промышленность, пароходство — все это возникло в его царствование. Никогда, даже при Петре Великом, не было такого кипучего подъема сил, таких объемлющих, глубоко захватывающих реформ. А с внешней стороны, какое это было блестящее царствование! Присоединение громадного Амурского и Уссурийского края. Завоевание Кавказа, Завоевание Средней Азии. Возвращение берегов Дуная. Возвращение державных прав на Черном море. Завоевание Батума, Карса и всего Закавказья до Арарата, всего Туркестана до Памира. Перед самой гибелью Императора прогремело геройское взятие Геок-Тепе. В царствование Александра II Россия упрочила за собой Литву и Польшу, освободила Болгарию, завоевала полную независимость Черногории, Сербии и Румынии. Недоставало только деятельной поддержки народной. Недоставало народной верности.

В скромной истории Финляндии нет другого периода, который бы можно было сравнить с периодом царствования Императора Александра II в отношении деятельного и просвещенного сотрудничества Монарха и народа, направленного к развитию общественных учреждений и к поднятию нравственной и материальной культуры страны».

«Каждый день, каждое мгновение в своей жизни человек благодарил и должен благодарить Бога за все добро, которым он, благодаря милосердию Всевышнего, пользуется, — говорил профессор Август Альквист во время университетского торжества (2 марта н. ст. 1880 г.). — Но как в жизни частного человека, так и в жизни целого народа встречаются такие события, когда благодарственное приношение Богу составляет не только долг каждого, но и необходимую потребность, которую самые равнодушные не могут обойти без внимания. Такой момент представляется теперь для нас, да и не только для нас, но и для многих миллионов людей различных религий и разных языков, которые чествуют Русского Царя, Финляндского Великого Князя, как своего властителя. Двадцать пять лет прошло с тех пор, как Александр II принял скипетр над всеми этими странами и все время этот период ознаменовался многочисленными умными, человеколюбивыми и своевременными правительственными распоряжениями, которые имели глубокое влияние не только на плодородные поля России и валуны Финляндии, но и на песчаные степи Азии и отдаленные тундры Севера».

По поводу 25-летия со дня восшествия Его Величества на престол поданы были адресы и в том числе от сената. После доклада последнего Государю, министр статс-секретарь сообщил генерал-губернатору следующие строки, предварительно одобренные Монархом: «В продолжение четверти века убедившись в благонравном образе мыслей населения Финляндии, Его Величество питает надежду, что принятые в это время меры к всестороннему и правильному развитию края на почве законности послужат к благу и преуспеянию близкого сердцу Его Величества финского народа».

«Личность и дела человека, как солнце: они всего виднее не в зените, а при восходе и закате» (А. Кони). Стоит сравнить Финляндию при восшествии на престол Александра II и при его юбилее. Профессор 3. Топелиус приводит перечень важнейших успехов, достигнутых в Финляндии за время царствования Александра II, как красноречивое доказательство счастливых последствий «редкого в истории доверия между монархом и народом». Просмотрим этот перечень.

В 1858 году учреждены первые современные земледельческие школы и посланы заграницу первые казенные агрономы.

В 1859 году издана новая, выгодная для края, таможенная такса, способствовавшая вывозу из Финляндии.

В 1860 году учреждено было ипотечное общество.

В 1862 году основан первый частный банк (Föreningsbanken).

1863 год ознаменовался созывом первого периодического сейма, составившего эру в истории культурного развития края. Кроме того произнесено было слово «конституция».

В 1864 году упразднено домашнее винокурение; введено более свободное деление земли.

В 1865 году издано общинное положение (kommunalordningen); начата монетная реформа, завершенная в 1877 году переходом к золотому фонду.

В 1869 году край получил новый церковный закон.

В 1873 году утверждено новое морское уложение.

В 1874 году основано финское общество народного просвещения.

В 1879 году издан закон о промыслах. В том же году техническая школа в Гельсингфорсе преобразовалась в политехнический институт, который сделался высшим учебным заведением в крае.

В 1880 году вышел первый закон, обеспечивающий права художественной и литературной собственности.

Так говорят события и факты. Названные успехи свидетельствуют о радостном и мирном развитии по всем направлениям. Ни одно из предыдущих царствований не в состоянии сравниться с ним.

Финляндцы могли искренно ликовать и повторить за своим оратором: «чьей только защитой и опорой Он ни был, чьей радостью и славой Он ни являлся!» Топелиус выразил сожаление, что не было осуществлено первоначальное намерение высечь в граните памятника на вечные времена собственные слова Императора: «Никакое деяние с моей стороны не могло поколебать доверие, которое должно существовать между Монархом и народом». «В царствование Александра II Финляндия была растущей, цветущей, счастливой страной».

Тот же автор, оправдывая прошлое, говорил, что русский народ времен Александра I, по весьма естественной причине, «не мог встретить симпатий в Финляндии»; но личные качества Монарха и Его великодушные поступки сломили уже в первом поколении пассивное сопротивление финнов. Преобразования же царствования Александра II, несомненно, приблизили финский народ к обаятельной личности Монарха.

Но столь же несомненно, что часть нововведений отодвинула Финляндию от России. Некоторые современники этих реформ и русские писатели последующего времени, оценивая длинный ряд преобразований с нашей государственной точки зрения, с грустью и не без основания обращали внимание на то, что возобновленный в 1857 году комитет финляндских дел ограничил значение единственного представителя русской государственной власти — генерал-губернатора, что таможенные положения 1859 и 1869 годов дали возможность говорит о договоре между двумя соседними государствами и в то же время высокой стеной разделили Великое Княжество и империю, что русский государственный язык (в 1863 г.) подвергся изгнанию из училищ, что монетная реформа 1865 и 1877 годов порвала связь Финляндии с русскими финансами, что сеймовый устав 1869 года, лишивший русских людей избирательного права, ухудшил их положение в Финляндии, а особые финские войска, несомненно, укрепили сепаративные стремления финляндских политиков. Дело расчленения России началось с таможен. В то время, когда всюду замечалось стремление к соединению разных государств в общие таможенные союзы, Финляндия отделилась от нас чертой и усеяла свою границу с Россией многочисленными таможенными учреждениями. В. А. Жуковский рекомендовал (Арцимовичу) «на небе, распростертом над двумя, соединенными под единой властью, народами, поставить светлую радугу союза» — единения. Реформы времени Александра II в Финляндии этой цели не достигли. Узы окраины с династией укрепились, но общегосударственная скрепа прочности не приобрела.

Финляндцы, приходившие в соприкосновение с Императором, отзывались о нем с восторгом: его доброта и простота обращения совершенно покоряли их. По вопросу о монетной реформе сенатору Снелльману дана была аудиенция в Гельсингфорсе. «Извините, что заставил вас ждать, — были первые слова Государя, когда я вошел, записал он в своих воспоминаниях. — Это было после обеда. Он сидел позади стола, в шинели, вместо халата, покуривая сигару. У другого конца того же стола был поставлен стул. На него указано было мне сесть. Государь говорил медленно, тихо, с красивой вибрацией голоса. Он уверял, что препятствий никаких не будет, и что дело будет решено по желанию в течение трех недель. Когда я прочитываю это, не могу не обратить особого внимания, быть может, будущих читателей. Что такое Финляндия? Какое значение имеют её интересы? Какую фигуру представляет из себя финский сенатор? И особенно моя новоиспеченная персона? Все это перед Самодержцем над 80 миллионами. Он счел себя обязанным лично дать объяснение отказа, вернее отсрочки прерванного, в необычной форме сделанного доклада. Все подобное можно приписать только естественной сердечной доброте и соответствующим ей правительственным принципам», — читаем в воспоминаниях Снелльмана. Впечатление финляндского деятеля в этом отношении совершенно совпало с наблюдением русского ученого. «Трудно передать кротость, благородство и любезность, с какими Государь говорил, — читаем в дневнике академика А. В. Никитенко. — Меня особенно поразило во всем тоне его, в улыбке, которая почти не сходила с его уст, по временам только сменяясь какою-то серьезной мыслью, во всем лице, в каждом слове — какая-то искренность и простота, без малейшего усилия произвести эффект, показаться не тем, чем он есть в душе. В нем ни малейшего напускного царственного величия. Видно, что это человек любви и благости, и он невольно привлекает к себе сердца».

Два обстоятельства сильно омрачали человеколюбивое чувство Александра II: смерть старшего Его сына Цесаревича Николая в Ницце (1865 г.) и революционное движение в империи, сопровождавшееся целым рядом покушений на Его жизнь.

В начале весны 1861 года в Петербурге разбрасывались летучие листки, отпечатанные в тайной типографии, требовавшие независимости Польши и созвания учредительного собрания или земского собора, с целью начертания конституции для России. «Молодая Россия» прямо взывала к бунту, кровавому и беспощадному, ко всеобщей резне, с целью переустройства общества на иных началах и провозглашения в России социальной и демократической республики. Затем выстрел Каракозова (1866 г.) зловещим светом озарил внутреннее положение государства.

Обнаружилось в высшей степени серьезное явление: повальное заражение целого поколения русской учащейся молодежи сперва язвой нигилизма, а затем поветрием социализма. В течение одного 187 9 года было два покушения: бывший студент Соловьев стрелял в Государя в Петербурге, а на Московской железной дороге заложили ужасную мину. В начале 1880 года произошел взрыв в Зимнем Дворце. Когда было сделано первое покушение на жизнь Александра II, финские крестьяне говорили: он бы к нам переселился, мы защитили бы его.

Русский самодержавный строй, на который велись бешенные атаки революционеров и инородцев, был несомненно строем глубоко национальным. Либеральные же стремления последних лет царствования Александра II, несомненно, вели к ограничению самодержавия и к созданию конституционного строя. Когда русское правительство, в эпоху Императора Александра II, передавало в руки общества великие законодательные акты освобождения крестьян от крепостной зависимости, общественного самоуправления и суда присяжных, оно много сделало для того, чтобы в среде русского образованного общества установилось стремление к деловому сотрудничеству совместно с правительственной властью в развитии русской гражданственности. Но пример Финляндии особенно ярко стоял перед глазами у всех и запечатлелся в памяти. Действия правительства в этой части Российской империи вызывали в обществе речи, которые формулировал в своем заявлении русский автор заграничного издания. Он писал: «Если Финляндия, страна, бедно одаренная природой и населенная народом, который, по своему умственному развитию, стоит не выше русского народа, — если Финляндия имеет свое представительное собрание, то какие же могут быть причины, лишающие Россию права на такое же политическое устройство? Неужели русское дворянство менее предано своему Царю, чем финляндские бароны и неужели русский народ не так любит своего Царя, как бывшие шведские подданные финны? Грустно для каждого русского видеть, что завоеванная русской кровью провинция пользуется такими правами и преимуществами, которых не имеет Россия». Русское правительство ввело конституционный строй в Болгарии и тем, признав его превосходство, возбудило парламентарные надежды в самой России. С этим совпало еще понижение престижа русского правительства на Берлинском конгрессе. После Турецкой войны некоторые русские либеральные кружки из земских деятелей вступили в сношения с террористами. «Решено было подать от некоторых земств петицию Государю, с указанием на бедственное положение населения и с просьбой о введении конституционной формы правления».

Длинный ряд губительных неурядиц побудил, наконец, создать верховную комиссию. Призвали графа M. М. Лорис-Меликова. Имелось в виду «положить предел беспрерывно повторявшимся покушениям дерзких злоумышленников, с целью поколебать в России государственный и общественный порядок». Лорис-Меликов взглянул на свое назначение крайне своеобразно. Он находил, что подавить крамолу нужно посредством уступок либералам. Он начал с прокламации, в которой обратился за «поддержкой общества». Он стал искать сближения власти с населением, желая узнать непосредственно от него об общих нуждах; но при этом он смешал политиканствующую интеллигенцию с населением и в результате получилось, что власть стала заискивать перед либералами, которых вообразили «народом» России. Оппозиционные элементы оживились. Кое-где земства откликнулись: они благодарили Лорис-Меликова за то, что он внес прямоту и доброжелательность в отношения между властью и народом.

Вопрос о представительстве в той или в иной форме подымался в это время не только в частных кружках, но и в официальных сферах. В виду приближения двадцатипятилетнего юбилея царствования, граф Валуев находил, что правительственная мера, которая расширила бы общественное участие в делах государственных, могла бы благоприятно повлиять на русское общество и содействовать успокоению умов, возбужденных до крайности безуспешностью усилий правительства к обузданию крамолы. Мысль эту он доложил Государю, напомнив Его Величеству о предположенном еще в 1863 году созвании общегосударственного земского собрания. В том же смысле влиял на августейшего брата и Великий Князь Константин Николаевич, ссылаясь на записку о том же предмете, составленную им в 1865 году. В дневнике Валуева от 9 января 1880 года читаем: «Сегодня был у Государя. Дело идет о моей записке 1863 года с её приложениями. При этом случае Государь прочитал мне исчезнувшую с 1866 года записку Великого Князя генерал-адмирала по приблизительно тому же предмету. Государь притом отозвался, что соберет нас после для совещания. Присутствовавший цесаревич Александр III явно недоброжелателен всякому органическому изменению и всякий «конституционализм» считает гибельным. Явно также, что он весьма неверно осведомлен о настроении в империи, считая конституционные стремления исключительно столичными бреднями. Совещание, собранное по этому вопросу, дало результат отрицательный. Была речь и о бессословности, и о реформах, и о чисто русских, а не заграничных началах, и об английской конституции, и о земстве. Подробного обсуждения не было, потому что Государь с самого начала сказал, что он только ставит вопрос и предоставляет его обсудить предварительно между нами. Цесаревич сказал, что ничего делать не следует, потому что признанные представители сословий будут неудобные крикуны, адвокаты и т. п. Оппозиция цесаревича имела видимое влияние на князя Урусова и Макова. На этом совещание прекратилось».

В первых числах апреля 1880 года граф Лорис-Меликов представил Императору Александру пространный доклад, в котором, отдав отчет в своей деятельности, изложил целую правительственную программу. Он не скрывал, что выражаются желания об учреждении народного представительства либо в формах, заимствованных с Запада, либо на началах древнерусских, либо призывом представителей земства в состав государственного совета. Свое мнение по последнему предмету главный начальник Верховной распорядительной комиссии выразил в следующих словах: «По глубокому моему убеждению, никакое преобразование в смысле этих предположений не только не было бы нам полезно, но было бы, по совершенной своей несвоевременности, вредно. Народ о них не думает и не понял бы их. Самая мера имела бы вид, вынужденный обстоятельствами. Я совершенно убежден, что если бы подобная мера входила даже, в той или другой форме, в великодушные предначертания Ваши, Всемилостивейший Государь, то ныне она была бы несвоевременна и вредна... Я уверен, что если Россия и переживает теперь опасный кризис, то вывести ее из этого кризиса всего доступнее твердой самодержавной воле прирожденного Государя».

Вскоре граф Лорис-Меликов вновь и энергически высказался против организации народного представительства в России в формах, заимствованных с Запада, чуждых русскому народу, способных поколебать все основные его политические воззрения и внести в них полную смуту со всеми её неисчислимыми последствиями. Он отвергал и древнерусское представительство в форме земской думы или земского собора, находя их несоответствующими нынешним понятиям и взаимным отношениям составных частей русского государства и, также, географическому его очертанию, трудно осуществимым и, во всяком случае, небезопасным возвращением к прошедшему. Наиболее практичным осуществлением насущной потребности представлялся ему порядок, уже испытанный в первые годы царствования Императора Александра II. По его мнению, следовало остановиться на упреждении в С.-Петербурге временных подготовительных комиссий, на подобие организованных в 1859 году редакционных комиссий, с тем, чтобы работы их были подвергаемы рассмотрению, с участием лиц, взятых из среды земства и некоторых значительных городов. Государь остановился на мысли о созыве временных подготовительных комиссий. Бумага была об этом подписана Государем утром 1 марта 1881 года, но фанатически ослепленные, гнусные террористы, «в бешенном сумасшествии своем» убили Царя!

Последние дни Царя-Освободителя прошли, — по словам его первого обстоятельного историка С. С. Татищева, — следующим образом. В конце декабря 1880 года счастливая случайность вызвала в Петербурге арест главного вожака шайки, Александра Михайлова, после чего руководство ею и направление её преступной деятельности перешло в руки Андрея Желябова, устроителя мины под полотном железной дороги в городе Александровске и под каменным мостом в Петербурге. В субботу, 28-го февраля 1881 года, Император Александр, по обыкновению говевший на первой неделе Великого поста, причастился св. Тайн вместе со своими членами царственной семьи в малой церкви Зимнего дворца. Утром 1 марта Государь принял доклад министра внутренних дел и, позавтракав в тесном семейном кругу, отправился в закрытой карете в Михайловский манеж на развод, бывший в тот день от л.-гв. Саперного батальона. По окончании развода он поехал в Михайловский дворец, где посетил великую княгиню Екатерину Михайловну.

Заговорщики, рассчитывая, что Государь последует по Малой Садовой, минировали ее. Но он проехал по Екатерининскому каналу. «Метальщики» с бомбами вышли на этот канал, где не оказалось даже полицейских на постах, до такой степени плохо организована была охрана графом Лорис-Меликовым. «Карета быстро неслась по набережной Екатерининского канала и уже миновала Рысакова, когда тот бросил под нее бомбу. Государь повелел лейб-кучеру остановить экипаж и, выйдя из кареты, направился к месту взрыва, близ которого толпа из солдат и народа уже схватили Рысакова. На вопросы обступивших его офицеров, не ранен ли он, Император отвечал: «Слава Богу, я уцелел, но вот», указав при этом на лежавших на мостовой раненых, Государь подошел затем к Рысакову и спросил его, он ли стрелял и кто он такой? Злодей отвечал утвердительно, но назвал себя вымышленным именем. «Хорош»! — молвил Император и, повернув назад в направлении к своей карете, сделал несколько шагов по панели вдоль канала. Второй метальщик Гриневецкий, стоявший, опершись на решетку, бросил свою бомбу в ту минуту, как Государь проходил мимо него, под самые ноги. Произошел второй оглушительный взрыв. Когда рассеялся дым, пораженным взорам присутствующих представилось ужасающее зрелище. Прислонившись спиной к решетке канала, упершись в панель руками, без шинели и без фуражки лежал окровавленный Монарх. Обнажившиеся ноги царственного страдальца были раздроблены; кровь сильно струилась под ним, тело висело кусками, лицо было все в крови, «Помоги», — едва внятным голосом произнес Государь, — обращаясь к лежавшему возле него, тяжело раненому полковнику Дворжицкому. Императора положили на сани полицеймейстера и всего истекающего кровью повезли в Зимний дворец. Государя внесли на руках в кабинет его и положили на выдвинутую посредине комнаты постель. В 3 часа 35 минут пополудни не стало Императора Александра II». Не стало «величайшего благодетеля Финляндии», «августейшего покровителя законов и конституции родины».

«Простой, но верный народ Финляндии нелицемерно разделял те впечатления и чувства, которые в эти дни печали взволновали всех здравомыслящих. По мере того, как весть о несчастье пролетала из края в край, церкви Финляндии наполнялись горюющими и ищущими утешения. Многие частные лица, многие общины и союзы спешили то телеграммами, то адресами и депутациями, то возложением венков на гробнице в Петропавловском соборе выразить свои чувства печали».

Государя оплакал проф. И. О. Крон в финских стихах, а Р. Герцберг — в шведских, которые заканчивались так:

«Родной народ склонись перед гробницей,

Где опочил от всех печалей Тот,

Кто был твоею радостной денницей,

Чья память в сердце финна не умрет»!

Юлий Крон в своем стихотворении высказывает ту мысль, что, живи «Царь-любимец наших скал и вод» в среде финнов,

Он не погиб бы от руки злодея, так как

«мин не пропускает наш гранит упорный,

места для измены нет у нас в сердцах.

Наша крепость «в слабости покорной».

«Чувством не торгует наш народ позорно».

Лучший отзвук финских дум и настроений по поводу безвременно погибшего Монарха находим в строках виднейшего деятеля Финляндии — Снелльмана. Вникнуть в них тем более необходимо, что тут отпечатались воззрения передовых финляндцев на политическое положение их родины, после преобразований царствования Александра II.

«В царствование Императора Александра II финский народ научился верить в будущность. Только теперь мы можем говорить о национальном достоянии, потому что, в течении этих 25 лет, оно, побеждая случайные несчастья края, не только чрезвычайно увеличилось в сравнении с прошлыми временами, но также показало себя в состоянии достигать великих национальных целей. Наши каналы, наши железные дороги, паши банки, наша собственная золотая монета, новые пути, по которым направилось наше земледелие, наша возрастающая мануфактурная промышленность, успехи нашей торговли и мореходства, новые учреждения, обеспечивающие дальнейшее развитие — все это составляет узел крепких корней, из которых вырастет будущность края. Кто слышал десятки лет тому назад, чтоб говорили о частном имуществе, доходящем до миллионов? Кто б думал, что мы теперь употребили почти 80 миллионов на железные дороги и 8 миллионов на выкуп донационных земель? Мысль, что народ Финляндии трудится для своей будущности, указывает на основу всей его надежды, на тот факт, что самые слова «Император и Великий Князь» вписаны в основные законы края и что её основные законы сделались существующим фактом. В новом сеймовом уставе тверже, чем прежде признано право народа на обложение податями, и осуществление сего обложения укрепило ту основу, на которой зиждется финская казна, как фактическое выражение государственной самостоятельности великого княжества.

Существующая воинская повинность, которая выражает собой самостоятельное государственное положение страны, гарантирует вдвойне самостоятельность финской казны. Она теперь так вплетена и зависима от сейма, что едва ли в чем-либо может быть нарушена без его согласия. А потому её будущность теперь зависит лишь от забот и мудрости самого финского народа.

Нельзя забывать, для какой будущности призваны собственный язык финского народа и финское население страны под покровительством Александра II. Вслед за самым печальным нерадением и даже преднамеренным удалением от участия в общечеловеческом образовании, это население получает теперь доступ в учебные заведения страны и его язык прозвучал даже в залах университета. И все, что в жизненном вопросе финского народа совершилось и еще совершится, сделалось возможным, благодаря собственному постановлению Александра II от 1 августа (н. ст.) 1863 года, этого акта эмансипации финского населения страны, который принес ему весть о новой эре. Он также дал простор добровольному, усердному труду, плоды которого уже теперь составляют начало финской национальной литературы, свидетельствующей также о твердой вере в будущность.

Всемирная история не много отметит о судьбах нашего незначительного народа. Но это немногое относится к летописям великой империи и ни одно финское сердце не может относиться равнодушно к сознанию, что царствование Царя-Освободителя займет лучшие её страницы, что имя Александра II будет стоять рядом с именами благороднейших монархов, какие известны всемирной истории. Бог избрал Его, чтобы положить твердую основу для счастливой будущности финского народа.

Правление Александра II для народа Финляндии в самых отдаленных поколениях предстанет днем света и счастья».

* * *

Перемена царствования вызвала изменения в составе администрации. Ушел министр статс-секретарь; вице-президент сената Норденстам доживал свой век; перо выскользало из рук первого публициста Снелльмана. Последние их дни пришлись на новое царствование, но их деятельность относится ко времени Александра II, а потому здесь же уместна и их общая характеристика. Она тем более будет кстати, что в ней сквозят частные итоги пережитого и совершенного за последнюю половину царствования Итератора Александра II.

Дни губернаторствования H. В. Адлерберга также были сочтены и потому его деятельности можно подвести итоги. Скудные итоги! В течение пятнадцати лет он оставался единственным влиятельным представителем русской государственной власти в Финляндии и для русского государственного дела никакой существенной пользы не принес; напротив, в его управление краем осуществлены все те главнейшие преобразования, которые привели к явному отчуждению Финляндии от империи. Прежде всего, как мы видели (стр. 266), в его прошлом не было ничего, что могло бы возбудить надежды на успешное исполнение им своих обязанностей на большом и ответственном посту. Он был сыном русского министра, воспитывался в Пажеском корпусе и пользовался личным высоким доверием Монарха, но ни в чем государственных способностей не проявил. От природы он был одарен весьма умеренно.

В начале, по прибытии в Гельсингфорс, казалось, что он склонен был смотреть на дела края «глазами Катковской партии». В 1867 году пропозиция по вопросу о печати, вследствие его влияния, сделалась менее либеральной, чем предшествующая. Кроме того, вопрос подготовлялся в Петербурге, в комитете финляндских дел, помимо сената.

Благодаря его посредничеству, русская казна приняла на себя одну часть расходов по постройке Рихимякско-Петербургской железной дороги. Вообще первые шаги графа Адлерберга возбудили опасение в финляндских политиках, которые стремились вести свои дела совершенно самостоятельно. Но вскоре опасения рассеялись.

Русскому сановнику, назначаемому на должность финляндского генерал-губернатора, неизбежно представляется на выбор два пути: или действовать вполне самостоятельно, или же следовать указаниям сената п статс-секретариата, т. е. обращать почти исключительное внимание на желания финляндцев. Чтобы избрать первый способ действия необходимо изучить местную администрацию и весьма сложное финляндское законодательство, а также обладать твердым независимым характером и смелостью отстаивать общегосударственные интересы. Граф Н. Адлерберг подобными качествами совершенно не обладал и потому пошел по второму руслу.

«Адлерберг, — писали впоследствии финляндцы, — считал своим долгом, прежде всего, принимать в расчет то, что посоветуют подлежащие лица в Финляндии». «Он постепенно стал с уважением относиться к учреждениям Финляндии и убедился, что генерал-губернатор должен опираться на сенат и сосредоточивать свое внимание на важнейших делах, поступающих на собственное решение Государя. Адлерберг, — по мнению финляндских писателей, — по-видимому, сознавал также, что высший сановник Финляндии, обязанности которого определены исключительно финляндским законом, лучше всего исполняет свой долг и оправдывает доверие Монарха, если он старается преследовать истинные интересы Финляндии, которые при правильном понимании никогда не могут противоречить интересам империи».

Финляндская печать вспомнила, как искусно и прямо граф «умел защищать против русских чиновников и учреждений обособленное положение нашей страны, ограждаемое конституцией и подтвердительными грамотами», как Финляндия находила в нем «твердую опору против редких еще в то время вихрей восточного ветра». В тех случаях, когда некоторые из министров империи обнаруживали поползновение распространить сферу своей власти на Финляндию, Адлерберг выступал против них, напоминая, что закон этого не допускает.

«Великие государственные дела, — писали в финском журнале, — исполнены в те годы, когда граф Адлерберг был генерал-губернатором. Сеймовый устав, золотая валюта, общая воинская повинность, не говоря уже о других делах, относятся ко времени его управления». По участию графа Адлерберга в этих «великих государственных делах» лучше всего и произвести оценку его деятельности. Сеймовый устав 1869 года имел целью определить внутренний распорядок заседаний депутатов края, но местным дельцам удалось включить в него положения, послужившие затем основанием для дальнейших политических притязаний. Граф Адлерберг не понял новых искусных ходов и не протестовал. Напротив, в нем устав встретил «хорошего защитника». В 1869 году, когда страна томилась неизвестностью и беспокойством относительно окончательной судьбы сеймового устава, граф Адлерберг лояльно развеял то колебание касательно его утверждения, какое раньше, как говорят, было у Монарха.

Переход Финляндии к золотой валюте повел к понижению русских ценностей на «гельсингфорсской бирже».

Введение особого устава о воинской повинности грозило созданием под стенами Петербурга солидной военной силы, склонной содействовать защите империи только при известных условиях и на определенной территории. «Известно, что Адлерберг с живым беспокойством следил за прениями земских чинов по этому вопросу, и что он очень неблагосклонно смотрел на значительные изменения, сделанные ими в правительственном законопроекте. Но он дал себя убедить в необходимости изменений. Однажды, докладывавший графу о ходе сеймовых прений по уставу, сообщил, что земские чины согласились признать генерал-губернатора начальником финских войск. Присутствовавший тут случайно русский генерал выразил свое удивление, почему сейм не подчинил финских войск командующему войсками округа. «Разве это не все равно, — возразил граф Адлерберг — войска будут подчинены мне», очевидно выражая тем непонимание различие в значении подчинения войск гражданской или военной власти. «Когда русский военный министр Милютин противился изданию финляндского устава о воинской повинности, выработанного при Адлерберге, то последний сумел рассеять в уме Императора те сомнения, какие питались в этом отношении военным министром, и при помощи того большего доверия, которое имел к нему Александр II, добился того, что устав был утвержден. Надо, следовательно, полагать, что Государь «подозревал, к чему могут повести подобные поблажки», и потому не хотел сперва утвердить ни сеймового устава, ни устава о воинской повинности и если затем сделал это, то, главным образом, по доверию к графу Адлербергу».

И так граф Адлерберг «дал себя убедить» и «с полным доверием предоставлял собственным государственным мужам страны советовать (Монарху) по внутренним делам». «Со временем история, надо полагать, — писал К. И. Якубов в «Московских Ведомостях» (1893 г.), — разъяснит, какие именно побуждения заставляли графа Адлерберга действовать таким образом, почему он, будучи в течение 15 лет единственным и влиятельным представителем русской государственной власти в финляндской окраине России, вместо того, чтобы охранять интересы этой власти и России, вредил им и, пользуясь личным доверием Монарха, проводил реформы, отчуждавшие край от России». Весьма вероятно, что, делая это заявление, Якубов имел в виду те рассказы, которые передавались в Финляндии из уст в уста, о плохих денежных делах графа, о его увлечениях шведской актрисой и тайном участии в одном лопнувшем предприятии, которое пользовалось заказами русской казны. Отнюдь не желая вдаваться в расследование разных слухов, должно, однако, отметить, что престиж его к концу управления краем значительно понизился, несмотря на всю его близость к Монарху. Сперва его берегли и не раздражали противоречиями; для облегчения его труда, ему в 1873 году дали помощника. Но потом всякая финляндская предупредительность по отношению к нему исчезла и некоторые дела упорно проводились вопреки его желаниям. Его болезнь, его путешествия, частые развлечения и старость его правой руки — генерала Норденстама, привели, наконец, к тому, что главное влияние на дела стал оказывать правитель генерал-губернаторской канцелярии д. с. с. Роберт Исидор Эрн, который управлял и распоряжался во всем с бюрократическим полновластием.

Летом 1872 года, во время инспекционной поездки, Адлерберг захворал острым припадком ревматизма и после того население его не видело вне района Гельсингфорса. Граф Адлерберг никогда не стремился, подобно графу Бергу, быть инициатором и руководителем, а довольствовался исполнением менее заметной роли. За такой способ действий он и заслужил главным образом финляндскую признательность.

В сфере же салонно-общественной он ревниво оберегал свое первенство. Несмотря на свою гордость, он поддерживал знакомство с гельсингфорсским обществом и было время, когда много говорили об Адлерберговских вечерах, картежных партиях и «five o’clocks», на которых тон задавала его супруга, вдова русского министра в Стокгольме барона фон-Крюденера, dame du grand monde, хотя тогда уже пожилая, но все еще видная, умная, любезная, светская женщина. В дни своей молодости она считалась одной из красивейших женщин Европы. Дом графа Адлерберга не походил на дом барона Рокасовского. Граф давал балы, но списки приглашенных составлялись по табели о рангах и по «статс-календарю»; за его обедами сидели лишь генералы да сенаторы. Граф Адлерберг вел такой блеск и такой этикет, которые являлись совершенно чуждыми скромным финляндцам. Периодические приглашения графа Адлерберга носили сплошь официальный характер. Сенаторы и другие высокопоставленные чиновники, получавшие «столовые» деньги, обязаны были давать один бал в течение года и несколько больших обедов. Но впоследствии столовые деньги слились с остальными окладами и граф Адлерберг перестал требовать от сенаторов прежнего представительства.

В январе 1876 г. гр. Адлерберг в застольной речи, подводя итоги своей десятилетней деятельности, сказал, между прочим: «При моем прибытии в край, по-видимому, были обо мне того мнения, что я произвольно стану притеснять существующие права и преимущества, лишь для того, чтоб показать 32 свою власть. Дружественные отношения и единодушие, которые господствовали между высшими и низшими служащими и особенно между главнейшей частью населения Финляндии, с одной стороны, и мной, с другой, — освобождают меня все более и более от этого подозрения».

Адлерберг был большой любитель театра. Шведская сцена нашла в нем также горячего покровителя — чему способствовали закулисные обстоятельства. Русский театр в Гельсингфорсе был построен при нем. Его открыли представлениями плохой итальянской оперной труппы. Вышло нечто похожее на то, что произошло в Варшаве, где и графу Коцебу, и генералу Альбединскому указывали на крайнюю необходимость русского театра. Но первый из них находил, что русский язык и русская жизнь слишком грубы, дабы можно было рискнуть показаться с нашим театром «в Европу».

Пользуясь своей близостью к Монарху, граф Адлерберг стал под конец беспокоить Его Величество длинными письмами, в которых дела Великого Княжества, вероятно, не всегда освещались в желательном для финляндцев виде, так как они легко расстались с ним, когда к тому представился удобный случай. Увольнение графа Адлерберга последовало в 1881 году при довольно сухом рескрипте «с благосклонностью».

Судьба дала графу Адлербергу возможность оставить по себе некоторую память в Финляндии, — как он сам выразился в одной речи, — так как при нем не только состоялась постройка русского театра, но окончена была еще постройка православного собора в Гельсингфорсе, основана русская гимназия и открыта женская шестиклассная прогимназия, т. е. созданы были такие учреждения, в которых несколько оживился дух православной веры, русский язык и русское имя.

8-го января (н. ст.) 1876 года скончался граф Александр Армфельт, почти 35 лет занимавший должность статс-секретаря. Его заместителем был назначен (янв. 1876 г.) К. Э. Шернваль-Валлен (1806 — 1890). Товарищем министра статс-секретаря избрали (в 1877 г.) способного и высокообразованного B. К. Пальмрота (1826 — 1880 г.).

Барон Шернваль уже (с 1857 г.) в течение двадцати лет состоял товарищем Армфельта. В новой его должности, в которую он вступил, имея 70 лет от роду, его задача облегчалась тем обстоятельством, что он долго пользовался личным благоволением Императора Александра II, принадлежа также, как и сестра его Аврора Карамзина, к числу приближенных Августейшей семьи. Это высокое расположение он сумел приобрести в то время, когда, по делам Гельсингфорсского университета (с 1841 г.), состоял при Наследнике Цесаревиче. На Великого Князя Александра Николаевича возложены были тогда обязанности канцлера сего высшего учебного заведения края.

«Суждения бар. Шернваль-Валлена о тех или других событиях и личностях, а равно исходившие от него предложения не всегда свидетельствовали о зрелом обдумывании вопроса. Точно также и познания его были еще более поверхностны, чем у Армфельта, что объясняется слишком ранним прекращением научных занятий и поступлением Шернваля на военную службу». Ему было 19 лет, когда он, после двухлетнего пребывания в Абоском университете, поступил в русскую службу, состоя на которой участвовал в походе (1829 г.) против турок в Малой Азии и сражался (1830 г.) с кавказскими горцами. Тогда же он имел случай состоять при штабе Паскевича Эриванского. Отсюда он переведен был в Петербург, где его сестра Аврора Шернваль (потом Карамзина) блистала в высшем свете. Она же ввела его в придворную сферу и высшие Петербургские круги. Оставив в 1837 году военную службу, он назначен был к министру статс-секретарю Ребиндеру для особых поручений. Таким образом, ему, в легкой роли светского человека, удалось ознакомиться и с финляндскими делами, и движением их при русском дворе. Когда Фишера, бывшего правой рукой генерал-губернатора кн. А. С. Меншикова, в 1856 году отставили, то на его место помощником министра статс-секретаря был назначен Шернваль-Валлен.

Не тайна, что он еще при жизни Армфельта деятельно разделял с ним заботы и ответственность по делам статс-секретариата. Чем он в этом отношении проявил себя — неизвестно. Знают только, что своим характером он восполнял нередко характер Армфельта, так как по темпераменту барон Шернваль-Валлен был гораздо более сангвиником, чем его патрон. «Исходя в политических вопросах, по существу, из тех же точек зрения, из которых исходил в своей деятельности Армфельт, он в то же время при обсуждении государственных дел проявлял сравнительно большую решительность, причем в щекотливых случаях, когда Армфельт уже предлагал отложить дело, Шернваль-Валлен безбоязненно обращался к высшим инстанциям с откровенным изложением обстоятельств дела. Такой образ действий Шернваля не однажды оказывал нашему краю неоцененные услуги». Шернваля нередко осуждали за поверхностность и отсутствие детальных познаний. Но быть может, — пишет финляндец, — его легкие светские манеры принесли ему больше пользы при докладах, чем серьезные специальные науки. Перед докладами он старательно изучал необходимые детали и умел вкратце и в приятной форме дать им, если требовалось, нужное объяснение.

Вообще действия барона Шернваль-Валлена признавались справедливыми и в характере его усматривали много рыцарского. Не сомневались в его доброжелательстве даже тогда, когда он ошибался. Сначала он смотрел на так называемую январскую комиссию, как на особенно счастливую развязку в колебавшихся внутренних вопросах страны, и он был далек от мысли, что эта идея будет принята неблагосклонно обществом.

Одним из последних его советов было предложение заместить графа Николая Адлерберга — графом Ф. Л. Гейденом.

Расположение Монарха барон Шернваль сохранил неизменно до кончины своего высокого покровителя. О ласковой простоте, с которой Государь относился к барону, свидетельствует маленький эпизод. Однажды министр статс-секретарь Шернваль-Валлен, приглашенный в Императору, явился получасом ранее назначенного срока. При виде его Император извинился, что принужден заставить его ждать, заметив впрочем, что он в том не виноват.

После кончины Александра II Шернваль-Валлен стремился оставить Петербург, где все ему напоминало об ужасном преступлении, жертвой которого сделался его благодетель. Он подал в отставку и переселился в Гельсингфорс, увезя с собой на память собаку опочившего Монарха.

14-го октября (н. ст.) 1890 года умер бывший министр статс-секретарь Карл Кнут Эмиль Шернваль-Валлен, на 84 году от рождения.

Граф Адлерберг и барон Шернваль-Валлен оставили свои посты и удалились на покой. Два других крупных представителя местной администрации вскоре сошли в могилу. Мы часто называли их; приходится рассказать о них. 8-го июня (н. ст.) 1882 года окончилась выдающаяся деятельность генерала Норденстама. Он медленно таял. Б последние годы в течение нескольких месяцев не являлся на заседания сената, но влияние его на важнейшие правительственные дела не прекращалось. Он родился в Стокгольме (1802 г.), учился в Петербурге, возмужал в лучший период царствования Николая I, закалился на Кавказе в 18-летних боях с горцами. В 1847 году он переселился в Финляндию, оставаясь «царским солдатом прежде всего». В период восточной войны (1854 — 1855 г.) на финском побережье правительство обрело в генерале Норденстаме энергичного начальника штаба. «Любовь к родине, энтузиазм молодости, чувство свободы, человеческое достоинство — все это были пустые слова в его понятиях, в которых гнездились, прежде всего, форма и дисциплина. Но впоследствии, как финское должностное лицо, он честно стал уважать законный общественный строй края и мужественно выражать свой образ мыслей, что понемногу примирило с ним многих из числа тех, которые сначала считались его врагами. Прибыв в Финляндию, он едва ли мечтал о том, что когда-либо выступит перед Монархом в роли докладчика конституционного представительного собрания. Как ландмаршал сейма, он по-военному развязывал узлы, т. е. попросту разрубал их иногда с такой настойчивостью, что самому приходилось раскаиваться в этом. Он до конца остался воином по характеру и бюрократом по убеждениям».

Несколько ранее Норденстама свел расчеты с жизнью краса и гордость финского народа — Снелльман. Он во многих отношениях являлся истинным олицетворением финна. Итог его деятельности, является в некотором роде итогом описанного нами времени. Его ум и рука видны во всех важнейших вопросах этого периода, он часто являлся главной их движущей пружиной. Мунк назвал Снелльмана «главный советник». Это справедливо. Снелльман успел внушить немало своих, мыслей гр. Бергу, гр. Армфельту, барону Шернваль-Валлену, министру финансов Рейтерну и др.

Это обстоятельство дало повод финляндскому писателю шведского лагеря указать на слабую сторону Снелльмана. Несмотря на свои великие качества и свой великий природный патриотизм, Снелльман был немало восприимчив к лести высокопоставленных лиц и слишком легковерен, чтоб иногда не сделаться жертвой слащавой снисходительности, которую Берг умел выказывать, когда ему нужно было подделаться к общественному мнению или смешать карты в игре интриг, в которой он оказался большим мастером. Поэтому Снелльман нередко отступал от свойственной ему объективности (Е. Фуругельм). Другой писатель, также шведоманского воззрения, перечисляя заслуги Снелльмана, говорил: «При помощи тактического искусства графа Армфельта и Шернваля-Валлена, Снелльман, во время лагерного смотра в Тавастгусе, штурмовал все валы и апроши, за которыми засела бюрократия, настроенная против прав финского языка. Вместе с Андреем Гамбургером (Hamburger) он редактировал тронную речь 1863 года, в которой открыто и благородно выражены были монархически-конституционные основы, благодаря которым память об Александре II вечно будет чтима в Финляндии. Как начальник финансов, он со славой довершил, начатую его другом Лангеншёльдом, монетную реформу».

Для этого требовалось много ума, внимания и осторожности. Отметив эти главные деяния Снелльмана, историк Эдв. Берг сильно укоряет главу финской партии за то, что он ставил национальный интерес выше всего, выше даже политической свободы, не проявлял достаточного уважения к народному самоуправлению и был оскорбительно резок к чужим мнениям.

Русская государственная оценка Снелльмана несколько иная. Она в числе его достоинств обязана отметить некоторые правила, которыми руководился глава фенноманов в своей деятельности. Он держался того убеждения, что, как сенатору, и, следовательно, как члену местной администрации, нравственные требования не позволяли ему выступать на сеймах против правительственных предложений, которые обыкновенно подготовлялись в сенате; правила простого приличие воспрещали ему также вотировать и за эти предложения, и тем содействовать им при голосованиях земских чинов. Снелльман находил, что чиновник не перестает быть царским слугой и в тех случаях, когда делается депутатом сейма. Вместе с тем Снелльман признавал, что чиновник вообще не должен иметь права выступать представителем народа на сейме. Другая особенность Снелльмана, которая выгодно выделяла его среди местных чиновников, заключалась в том, что, раз он находил известную прерогативу принадлежавшей Верховной власти, то крепко отстаивал ее и вообще признавал, что на обязанности финляндского сената лежит борьба за права Монарха. «Я полагаю, — говорил Снелльман, — что сенату не приличествует предлагать Его Величеству отказываться от некоторых прав, которые принадлежат Монарху. Я никогда не приму участия в подобном шаге, ибо по моим понятиям долг сената наблюсти, чтобы никто не оказывал неуважения царской власти».

В политических вопросах он был далеко не так либерален, как в вопросах религиозных: он, напр., не придавал значения формам правления, считая, что все они одинаково хороши, раз они соответствуют «духу нации». Он едва ли любил русских, но, понимая глубоко жизненные условия, далек был от огульного их осуждения.

Снелльман — один из крупнейших деятелей Финляндии. В нем были «залежи колоссальной деятельности». На эту деятельность существовал запрос, и он не зарыл в землю своих талантов.

К Снелльману вполне применимы слова русского академика, сказанные об одном нашем симпатичном деятеле.

«Но есть и другие люди — немногие, редкие. В «битве жизни» они не кладут оружия до конца. Их восприимчивая голова и чуткое сердце работают дружно и неутомимо, покуда в них горит огонь жизни. Они умирают, как солдаты в ратном строю, на действительной службе, не увольняя себя ни в запас, ни в бессрочный отпуск, и уже чувствуя дыхание смерти, холодеющими устами еще шепчут свой нравственный пароль и лозунг. Жизнь часто не щадит их и на закате дней, в годы обычного для всех отдыха и квиетизма, наносит их усталой, но стойкой душе тяжелые удары. Но за то ничто из области живых общественных вопросов не остается им чуждым. Вступая в жизнь с одним поколением, они делятся знанием с другим, работают рука об руку с третьим, подводят итоги мысли с четвертым, указывают идеалы пятому... и сходят со сцены всем им понятные, близкие, бодрые и поучительные до конца. Они не «переживают» себя, ибо жить для них не значит существовать да порой обращаться к своим, нередко богатым, воспоминаниям... Их чуждый личных расчетов внутренний взор с тревожной надеждой всегда устремлен в будущее и в их богатой душе всегда найдутся стороны, которыми она тесно соприкасается с настроением и стремлениями лучшей части современного им общества».

Снелльману с многих сторон заявляли признательность за патриотические дела, которые ему удалось провести. Признательность выражали благодарственными адресами и телеграммами из разных городов и мест; благодарность он слышал также от некоторых депутатов сейма. При погребении Снелльмана (1881 г.) Топелиус характеризовал его как пионера с железной непоколебимой волей, как человека с твердым убеждением и уверенностью в правде, как человека, который был необходим в дни перелома, неизбежно наступающего, когда народ перерастает старые формы своего существования и переходит к новым. «Нам нужен был неустрашимый борец, который постоянно шел бы вперед, постоянно был бы готов к схватке, не только против несправедливого, ложного и непригодного в жизни, но и против равнодушия, которое он замечал на широком пространстве. Нам нужен был человек вполне вооруженный знанием, со стальной волей, которую никакие препятствия не могли сдержать, никакие неудачи не могли побороть, так как нужно было ясно проводить главную мысль времени, лежавшую в основе всех вопросов: Финляндия сама по себе, чрез себя и для себя»...

Памятник Императору Александру II в Гельсингфорсе

Примечания

1

В воспоминаниях Филиппеуса допущена неточность; полковник Свенторжецкий был комендантом Роченсальма в 30-х годах, а в апреле 1854 г. он уже умер.

2

О. М. Соловьев. Вести. Евр. 1907, июнь, стр. 468. Как пример иного мнения, также , высказанного умным русским современником, укажем на строки в дневнике А. В. Никитенко (II, стр. 28 от 16 янв. 1856 г.) »В массах сильно недовольны согласием на мир и принятием в нем четырех пунктов. «Драться надо, говорят отчаянные патриоты, драться до последней капли крови, до последнего человека». Некоторые, действительно, так думают и чувствуют, как говорят. Это люди благородные, хотя и недальновидные. Но большинство крикунов состоит из лицемеров, которые хотят своим криком выказать патриотизм. Есть и такие, которые жалеют о войне, как о мутной воде, где можно рыбу ловить и где они действительно ловили ее усердно. Правительство очень умно — слышит эти толки, но не слушается их. Государь своею уступчивостью и своим согласием па четыре пункта доказал, мне кажется, не только благородство характера п свое нежелание бесполезного кровопролития, но и умный тонкий расчет. Хвала и благодарение Александру II, который имел высокое мужество отказаться от голоса самолюбия, в пользу истинных выгод и истинной славы. — Мы видели, каковы наши военные успехи. Хорошо кричать тем, у кого нет ответственности, а Александр II отвечает не только за настоящее, но и за будущее».

3

Кроме этого финляндцы, зная любовь Берга к стяжанию, не скупились на деньги, так 17 Февраля 1855 г. ему назначено было, кроме прочих окладов, 7.000 р. столовых; 14 ноября 1855 г. он получил аренду на 12 лет по 5.000 р., разумеется, от русской казны; а 25 апреля 1856 г. ему дали на представительные расходы по 6.000 р. в год.

4

«Это не что иное, как громкий зуд, в конце концов, у этой гонки нет будущего».

5

Фенномания — финское национально-освободительное движение, направленное на переход образованных слоёв финляндского населения со шведского языка на финский, придание последнему статуса государственного и, в конце концов, на создание мононационального финского государства. Наибольшего подъёма движение достигло в период романтического национализма, во второй половине XIX века (прим. ред.).

6

Правительство слишком высоко, чтобы его поддерживал «Суометар».

7

Вице-Канцлер Мунк горячо заступился за университет и написал гр. Армфельту (18 ноября 1855 г.), что он «не желает быть в зависимости от всяких фантазий генерал-губернатора на счет студентов, коих настроение, как и настроение всего края, лояльное, хотя и взволновано вследствие шпионства». Берг с своей стороны также не жалел красок и сообщал гр. Армфельту, что «Мунк желает привлечь политических агитаторов, приобретая их любовь, но они неизлечимы. Их число не велико». Когда Мунк поехал в Петербург для разъяснения истории, Берг писал гр. Армфельту: «Задайте ему хорошую головомойку и внушите ему, чтобы он лучше слушался того, что я ему говорю».

8

Когда консистория Гельсингфорсского университета приступила к выбору депутатов в январскую комиссию, то также сделала оговорку в протоколе о том, что комиссия не заменяет собою сейма, что она лишь подготовительное собрание, и что депутаты выражают лишь свои личные мнения, не являясь представителями народа.

9

«Я одинаково люблю всех Моих верных подданных - русских, поляков, финнов, ливонцев и других; все они одинаково дороги Мне; но Я никогда не допущу, чтобы у кого-нибудь возникла мысль, что Царство может быть отделено от Империи и существовать без нее. Оно было создано как таковое русским императором, и оно в неоплатном долгу перед Россией».

10

Шведоманы — свекоманы; националистическая партия шведского меньшинства в Великом княжестве Финляндском в XIX веке. Движение зародилось в 1860-е годы в противовес движению фенноманов (прим. ред.)..

11

Мария Линдер (урожденная Мусина-Пушкина; дочь декабриста, сосланного в Гельсингфорс и женившегося там на финляндке, явилась едва ли не первым борцом за права женщины. В 1867 г. она, под псевдонимом Стелла, издала книгу «Женщина нашего времени» (En qvinna af vår tid, karaktersteckning af Stella), в которой выставила борьбу чувства свободы с чувством любви.

12

Пробст — (нем., от лат. praepositus — поставленный над чем-нибудь начальником). В лютеранстве то же, что настоятель или протоиерей.

13

К началу 1871 года в Финляндии «элементарных» учебных заведений было: полных семиклассных — 4, гимназий (двухклассных) — 5, высших элементарных школ — 12, низших — 33, женских школ — 7. Число учащихся было в 1870 — 71 гг.: в учебных заведениях первых трех категорий — 2,575, в учебных заведениях четвертой категории — 2,212, в женских учебных заведениях — 753. В пятилетие с 1871 г. по 1876 г. Финляндская казна израсходовала на школы 2.988.733 марки.

14

В 1-й раз женат в 1820 г. на Сигрид Оксеншерна, дочери шведского литератора при Датском Дворе. Во 2-й раз в 1843 г. в С.-Петербурге на Алине Демидовой — дочери Генерал-майора Николая Демидова и Веры Паниной. «Графиня Армфельт, урожденная Демидова, держала себя от служивших в статс-секретариате, говорит современник, в отдалении, стараясь в первое время снискать расположение финляндцев, но когда они ответили ей равнодушием, то она обратилась к русской родне». Графиня Армфельт (Демидова) говорила мне, рассказывает тот же современник, что муж её оставил записки, но где они — не знает. Она полагает, что записки отосланы для хранения в Швецию к сестре покойной его первой жены г-же Шюрер.

15

Раньше, по представлению Рокасовского, Государь пожаловал гр. Армфельту 6000 десятин земли в Николаевском уезде, Самарской губернии. Эту землю он продал за 60 т. рублей.

16

Выступило в поход 24 офицера и 1090 нижних чинов. Заболело в продолжение всего похода 12 офицеров (50%) и 500 нижн. чинов (48,8%), умерло 2 офицера и 146 нижн. чинов (29,2%). Ранено 6 офицеров (25%) и 94 нижн. чина (8,0%). Убито было 24 нижн. чина (2,7%). Всего убыло 20 офицеров (8,1%), 181 нижн. чин (16,8%).

17

По вычислению «Morgonbladet» наибольшее, что в состоянии была выставить Финляндия — 135,400 чел.=8,000 чел. постоянного войска, 9,300 чел. ополч. I разр. 93,000 чел. 2 разр. Ратник стоил от 700 до 750 мар. в год.

18

Финляндский банк ведет свою деятельность при совершенно иных условиях, чем другие наши кредитные учреждения. Деятельность русских банков лишь в незначительной степени посвящена истинным нуждам внутреннего делового мира. Банк имеет целый ряд отделений в Финляндии. Благодаря децентрализации, Северный финляндский банк является чрезвычайно важным фактором для торговли, промышленности и всякого рода деловых операций своей страны. Благодаря своим солидным операциям, банк имеет довольно большое число клиентов в Петербурге несмотря на то, что учетный процент в Финляндии часто бывает ниже, чем на остальных рынках, и что он для русских клиентов не выгоден по причине низкого курса.

19

С давних пор шведы усвоили себе то высокомерное воззрение, по которому финн отнесен был к низшей расе, бесполезной для культуры. В шестидесятых годах «Абоские известия» хотели сгладить прежнее впечатление и потому писали: «На сколько нам известно, Швеция и скандинавские шведы никогда не оказывали презрения к финнам или их стремлениям. В большинстве случаев приходилось слышать, что они не верят в пользу финского труда, или высказывали сожаление, видя, сколь напрасна мечта о финской национальности, признанной европейской семьей». («АЬо Underrât» 1860, стр. 252).

20

«убирайтесь прочь, пока я не занялся этим».

21

В 1874 г. обвалилась часть скалы под собором Успения п разрушила внизу стоявший мучной магазин. На докладе об этом Государь надписал: «Надеюсь, что оно не будет возобновляться» (16 — 28 апр. 1874 г.).

В 1878 г. возникли некоторые пререкания по поводу покупки Валаамским монастырем земли в Финляндии. «Рассматривая это дело, с юридической стороны не представляется достаточного основания отказать монастырю в утверждении за ним приобретенной им недвижимости в Финляндии. По законам Великого Княжества юридические лица имеют право приобретать недвижимость и владеть ею. По присоединении Выборгской губернии к Финляндии, Валаамский монастырь находится теперь на финляндской территории и следовательно, как юридическое лицо, по законам Финляндии не может быть лишен возможности и права приобретать недвижимую собственность. Находясь на Финляндской территории, он подлежит действию финляндских законов в судебном и административном отношениях и только в духовном отношении подчинен власти, находящейся вне края. Но таковое подчинение не может представить затруднений. Мы видим в других государствах, что католическое духовенство, например, подчинено власти Папы, находящегося даже в другом государстве, и это нисколько не препятствует приобретению им недвижимости; тем более это не должно представлять препятствий в том же государстве, так как Финляндия составляет часть России. Представляют, что существование монастырей в Финляндии противно духу всех финляндских учреждений. Но монастыри существовали прежде и в Швеции, и Валаамский монастырь существовал, когда уже не было там монастырей».

Content

Михаил Михайлович Бородкин
История Финляндии. Время императора Александра II

Предисловие

ДОСЕЙМОВЫЙ ПЕРИОД 1855 — 1863 гг.

I. Окончание Восточной войны и подготовление к преобразованиям

II. Труды в области экономической и комитет по финляндским делам

III. Труды в области духовной и выборная комиссия

IV. Настроение общества и удаление графа Берга

V. Занятия выборной комиссии и польское восстание

СЕЙМ 1863 ГОДА

VI. Сейм 1863 года

VII. Реформы

СЕЙМ 1867 ГОДА

VIII. Голод 1867 года. Сеймовый устав

СЕЙМ 1872 ГОДА

IX. Развитие общественных учреждений

X. Период выставки и Турецкой войны

СЕЙМ 1877 — 1878 ГОДА

XI. Продолжение реформ

XII. Политическая жизнь края

ПОЛОЖЕНИЕ РУССКОГО ДЕЛА В ФИНЛЯНДИИ

XIII. Отношение финляндцев к русским

XIV. Царский юбилей и кончина Государя

Примечания