Сю Фэнг

Забудь меня

Китайская версия «Списка Шиндлера»

«Забудьте меня».

Как можно забыть историю?

Вечерний барабан и утренний колокол

до сих пор эхом отдаются у меня в ушах.

Xu Feng

忘记我 (FORGET ME)

Copyright © 2021 by 徐风 (Xu Feng)

Russian translation rights authorized by Yilin Press, Ltd. through China Educational Publications Import & Export Corporation Ltd. All Rights Reserved

© Голыбина И.Д, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

Телефонный звонок через бездну времен

2002 год, поздняя осень, 16:00 по времени Пекина; 10:00 по времени Брюсселя

Телефон зазвонил ровно в договоренный момент. Мягкий старческий голос произнес в трубке с явственным акцентом провинции Цзянсу:

– Здравствуйте! Это Цянь Сюлин.

– Бабушка Цянь! Как вы? Я работаю на местном телеканале. И мне удалось договориться с вашей семьей, чтобы они устроили этот звонок. Может быть, вы хотите что-нибудь сказать своим односельчанам?

– Односельчанам?

– Ну да, бабушка Цянь. Что угодно, что сами захотите. Все очень скучают по вам и хотят услышать ваш голос и узнать ваши мысли.

– О… Но я всю жизнь провела в разъездах по миру. Больше всего я боялась вновь услышать это слово: «односельчане». И мысли свои я лучше оставлю при себе.

– Вам совсем нечем поделиться с ними?

– Я скучаю по родному городку. И мне хотелось бы вернуться. Но я слишком стара и ездить мне нелегко. Теперь я уже точно не вернусь. Тем не менее я им желаю всего наилучшего.

– Хорошо, бабушка Цянь. И вам всего наилучшего. Если у нас появится возможность, мы приедем повидаться с вами в Бельгии.

– Любопытно. Вы действительно могли бы приехать ко мне?

– Ну конечно, могли бы!

– Ладно. Значит, жду вас в Брюсселе! – сухо усмехнулась она.

Однако нам не удалось договориться о встрече. Всегда находилась тысяча причин, препятствовавших ей. А потом пожилая дама умерла.

И неисполненное желание пришлось отложить на шестнадцать лет.

Глава 1

Жером и истории из бабушкиного родного городка

Есть множество вариантов развития истории, которая едва началась. Мне нравится пословица: если повезет со случаем, ты получишь, чего хочешь.

Однако, если честно, я не осмеливался начать с таких нереалистичных ожиданий.

Была ранняя осень прошлого года, когда я встретился с Жеромом. До того момента я получил немало скрытых предупреждений: когда молишься за того, кто мог бы тебе помочь, помощь порой приходит из мира духов.

«Бездна» – как много смыслов в этом слове! Есть старая поговорка, гласящая, что люди на разных берегах реки мыслят разными способами. И только небесам известно, как это получается.

Тем не менее Жером привез с собой настоящий ключ. Несмотря на то, что тогда он не поделился им со мной, он, по крайней мере, позволил мне сделать маленький шажок вперед. Он позволил мне увидеть первую дверь, которую я мечтал открыть.

Если подумать, судьбы всех людей тесно переплетены. Предположите на мгновение, что всемирно известный фотограф не пригласил бы Жерома поснимать виды древнего города на берегах Желтой реки – тогда я никогда не познакомился бы с ним, а наша встреча отодвинулась бы куда-то в далекое будущее. И мечта, теплящаяся у меня внутри, никогда бы не созрела.

Однако Жером – человек, который все делает по-своему.

Каждый раз, приезжая в Шанхай, он не посылал ни сообщений по мессенджеру, ни электронных писем, чтобы уведомить друзей. По сути, он вообще не пользовался мобильным телефоном.

Время от времени он мог послать открытку. Это не имело ничего общего с любовью к рукописным текстам. Его близкие нетерпеливо ждали у экранов компьютеров, надеясь получить что-нибудь вроде: «Я приехал. Если есть время, можем повидаться». Его их ожидание нисколько не беспокоило. Люди, подобные ему, обладают чем-то вроде интуитивной мудрости. Они следуют за судьбой – куда бы она их ни вела. Возможно, по их мнению, судьба подобна магии? Она может выдернуть двух ничем не связанных людей из человеческого моря и соединить для того, чтобы они вместе прошли какой-то отрезок сурового пути и завязали новый узел отношений.

Кто такой, собственно, Жером? Он – старший сын Цянь Сюлин. Кто такая Цянь Сюлин, спросите вы? Загляните в «Гугл»! Там ей посвящены тысячи страниц.

В тот день мы решили встретиться в городе, на Нанкин-роуд, близ отеля «Хайлун». Жером с женой явились точно вовремя. Поначалу я думал, что старший внук Цянь Сюлин должен выглядеть как китаец. Однако, сидя напротив него, я понял, что он – стопроцентный европеец средних лет.

Очень сложно было по его лицу отследить его происхождение. Обычно для этого достаточно вернуться назад, к истокам, но в случае Жерома приходилось напоминать себе, что кровь – не водица. Так что я представил себе его бабушку – старую седую женщину и один из корней его генеалогического древа.

Сто лет назад, ясноглазой девушкой с жемчужными зубками, она уехала из поместья семьи Цянь под названием Ванг По Паньцяо в уезде Исинь провинции Цзянсу, и долго толкалась в огромной толпе на причале в Шанхае, чтобы сесть на круизный лайнер «Сфинкс», направлявшийся в Европу.

Ее происхождение не было выдающимся. Тот факт, что она получила докторскую степень по химии и физике в возрасте двадцати двух лет, никого не касался за пределами ее ближайшего круга.

Однако, когда ей было около семидесяти, люди из ее родного городка внезапно получили о ней удивительные вести: в тысячах километров от них, в Бельгии, она спасла более ста заложников, став национальной героиней чужой страны.

Событие было слишком значительным, чтобы им пренебречь. Теперь односельчанам было неудобно называть ее дядей Си (люди в Цзянсу обычно заменяют «тетю» на «дядю»). Они всегда считали, что дядя Си – некто вроде знаменитой ученой мадам Кюри. В конце концов, когда дядя Си была молодой, она только о ней и говорила.

Однако Жером сказал мне о ее тогдашних представлениях так: «Возможно, бабушка даже не догадывалась, кем ей суждено стать. Обычно так и бывает, когда события развиваются независимо от наших приземленных планов. В пору нужды происходит божественное вмешательство – оно поставило перед ней препятствия и решительно помешало стать мадам Кюри, несмотря на докторские степени по химии и физике, превратив в управляющую тремя китайскими ресторанами.

Жером много раз приезжал в Китай. Судя по всему, он был любимым внуком бабушки. Его первая «Лейка» была ее подарком. Она хотела, чтобы он взял камеру в Китай и сфотографировал жизнь местного населения и его обычаи. Иногда она громко смеялась над снимками, которые он ей привозил. А бывало, молча уходила на кухню, чтобы не показать слез, струившихся по лицу.

Дедушка Грегори Перлинги был доктором. И очень заботливым человеком. Бабушка всегда говорила, что это его слабость. Однако в нем бушевали греческие гены. Дух противоречия был в нем настолько силен, что выражался даже в отказе менять привычную одежду или пищу и питье. Никто, однако, не сказал бы, что это объясняется его культурной принадлежностью.

За обеденным ли столом, в своей гостиной или на кухне, бабушкина сфера деятельности была крайне ограничена. Никому не нравились ее китайские спринг-роллы или вонтоны. Вафли, печенье, гамбургеры, жареная рыба и стейки – вот что предпочитали ее новые соотечественники. И говорить на родном китайском ей тоже было негде. Ее французский и фламандский были достаточно хороши, но думала она по-прежнему на китайском – с выраженным акцентом провинции Цзянсу. Дома, однако, каждое ее слово имело громадный вес. Детей она воспитывала с истинно китайской строгостью. Если описывать ее методику воспитания одним словом, этим словом будет «сурово».

Жером часто слушал бабушкины сказки – традиционные китайские истории о богине Нуве, починившей небеса, о Чанджи и полете на луну, похищении колокола, пока все закрыли уши, захвате корабля, где находился волшебный меч, о взгляде на небо со дна колодца, об услуге, оказанной отшельником, и много о чем еще. От ее сказок у него словно вырастали крылья, а сердце рвалось вверх, к голубым небесам, перелетало континенты и океаны, следуя за ее мудрыми древними пословицами. Сказать, что с детства Жером проникся китайской культурой будет, конечно, преувеличением. Однако в первый раз, когда он приехал в Шанхай, бабушка велела ему прежде всего купить карту города. Она сказала, что это город, где она выросла. Она обожала его. Бабушка хотела, чтобы Жером прошел по каждой линии на карте собственными ногами – а не проехал на автомобиле. Каждый раз, когда улица заканчивалась, Жером помечал ее на карте красным. Спустя три месяца у него накопилась целая груда мятых, исчерканных красным карт, а еще тысяча фотографий, которые он собирался ей показать.

«К сожалению, ты не добрался до места моего рождения. Это маленькая деревенька на берегах Тайху». Ей не удалось скрыть разочарования, сквозившего в голосе. «Ну ничего. Может, глядя на другие фото, я и сумею не заснуть».

Слова бабушки ледышкой легли на самое дно его сердца. А потом однажды он понял, что ее родина, та деревня на берегах Тайху, где она появилась на свет, является живой частью ее. Это место составляло значительную часть бабушкиной истории, ускользавшую от него, – ее детство и раннюю юность. И теперь он вернулся в Китай, чтобы побольше узнать о ее родных местах.

Пока мы разговаривали, он казался таким мечтательно-сосредоточенным, что можно было подумать, будто Жером слышит, как волны Тайху бьются о берег близ крошечной деревеньки. Сквозь их шум до него доносился смех детей, игравших на пляже. Он слышал звуки бабушкиного детства.

Во время нашего обеда в отеле слово «родина» превратилось в подобие закуски – нет, не закуски, а главного блюда, и даже не одного, а целой их череды.

Глава 2

Древний мост судьбы

Если посмотреть на этот мост издалека, в свете заходящего солнца, он похож на скелет динозавра. Некоторые называют его горбом Ванг По.

Название, «Ванг По», восходит к одной старой женщине – правда, отнюдь не к свахе из истории о Золотом Лотосе. В китайском народном эпосе есть тысячи персонажей, подобных ей. Они семенят повсюду на крошечных ножках-лотосах, перемещаясь между рисовыми полями и огородами, где растут овощи. Вообще, жизнь у них самая обычная – они просто ведут домашнее хозяйство да исполняют повседневные обязанности. А потом вдруг совершают поступок, который производит переворот в их деревенской общине, и их имена становятся легендой на веки веков.

Ванг По была благочестивой, добродетельной женщиной, и при рождении носила имя Янши. Она славилась своими изысканными вышивками. Еще ее называли Королевой Ян. Муж ее умер молодым, и она блюла свое вдовство, в одиночку растя их единственного сына. Однажды мальчик свалился в реку и утонул. Она столько плакала, что едва не ослепла. Однако, по истечении траура, она решила сделать так, чтобы над рекой, шедшей вдоль главной улицы деревни, появился мост. Возможно, причина заключалась в том, что часто, проходя по берегу реки, она видела детей, которые ехали в школу – им надо было пересечь реку на пароме. Наверное, ей казалось, что и ее сын где-то среди них, а может, она боялась, что и эти дети, подобно ему, исчезнут в набегающих волнах.

Паром был ненадежным – люди боялись переправляться на нем, когда шел дождь или дул ветер, когда капитан болел или днище протекало. Дожидаясь своих детей, люди мучились тревогой.

Многие видели, как Ванг По перебирала своими крошечными ножками по берегам реки, уходя далеко в поле, пока ее силуэт не растворялся на горизонте. Куда она ходит, гадали они. Никто не знал этого наверняка. Иногда она пропадала на долгое время, а потом, непогожим вечером, возвращалась с тяжелым заплечным мешком по темной улочке в родную деревню. Кто-то рассказывал, что ее видели в соседних деревнях, где она просила подаяния. Вдова, конечно же, отрицала эти предположения. На самом деле она уходила в деревни, где у нее не было знакомых, и там рассказывала людям, как ее сына поглотили речные воды. Чем дальше, тем больше история обрастала подробностями, и вот, в самом конце, она сообщала, что задумала строительство нового моста, и по лицу у нее струились слезы. А потом вдова заявляла, что собирает пожертвования на это самое строительство.

Никто никогда не узнал, сколько пожертвований она собрала, прося милостыню за пределами деревни. Однако спустя всего несколько лет арочный мост из белого известняка дугой перекинулся над бурным потоком, окруженный шелковичными деревьями и полями цветущего рапса. В древних архивах не осталось записей о взносе Ванг По на строительство моста, однако по всей округе о ней ходили легенды.

Практически в любом поколении в любой далекой деревушке ходит какая-нибудь история, служащая людям вдохновением и утешением. Поднимались и падали династии, шли столетия, но Ванг По не канула в бездну времен. Память о ней увековечена в самом камне моста. В Древнем Китае то был способ выражения общественной признательности. Постройка может быть уничтожена, однако она навсегда останется в человеческой памяти. Кто может заткнуть людям рты? Да, их можно лишить пищи, но истории, которые вылетают из этих ртов, не поддаются ничьему контролю.

Однако присвоение мосту имени Ванг По не стало кульминацией ее истории. Впоследствии она сформировала характер всего региона.

Будущие поколения скептически относились к легенде о вдове. Постройку моста приписывали семье Ян – какое отношение имела к нему Ванг По? Исследователи предложили кое-какие объяснения. В период Небесного царства Тайпин (1851–1864) повстанцы и армия поймали и казнили правителя востока Яна Сюцина. Потом они перебили всех представителей семейства Ян – резали, резали и резали! Естественно, Ян По решила сменить имя на Ванг По.

Они говорили, что Ванг По так и не дожила до окончания строительства моста. Ходили слухи, что она вознеслась на небо в ту самую ночь, когда две половины моста сомкнулись. Местные жители утверждали, что ее останков так и не нашли – только лужу крови у постели в ее полуразвалившейся хижине и кровавые пятна на одеяле. Кто-то видел пару старых матерчатых туфель на берегу реки. Все сразу поняли, что это означает: она отправилась на поиски своего сына.

Даже более века спустя Ванг По, семеня ножками-лотосами, продолжала жить в местных сказках. К сожалению, мост ее оставили разрушаться под воздействием стихий. Бесконечные войны приносили в некогда процветающий Цзяннань одно бедствие за другим. Голодающему народу оставалось лишь надеяться, что Ванг По восстанет из старинных легенд и починит мост своего имени.

В родной деревне Ванг По жила семья Цянь. Главу семейства звали Цянь Шэнсян, и некогда он приложил немало усилий к тому, чтобы поступить в университет – сдать императорские экзамены. В ходе этих экзаменов требовалось написать сочинение, и он написал про то, как Ванг По построила мост. А еще поклялся, что первое, что сделает, добившись успеха, – станет выделять большую часть своей ежегодной зарплаты на восстановление и поддержание моста в надлежащем состоянии. Школьником Цянь Шэнсян каждый день проходил по этому мосту, направляясь в город. Мост был свидетелем его тяги к учению. Однако Шэнсян не рвался, как остальные его однокашники, получить должность в суде. Нет, он вернулся к себе в деревню, где унаследовал от деда поместье, чтобы поставить сельское хозяйство там на научные основания. Он любил землю, любил сельские пейзажи, знал тяготы фермерской жизни и заботы крестьян. Он хотел не только вспахивать поля, но также взращивать души и разум людей. Изучая старинные книги, он познал тайные махинации, лежащие в основе государственного управления. Тогда-то в нем и зародилось острое отвращение к политике с ее подводными течениями. Вскоре его любимым чтением стали сборники поэта Тао Юаньмина, которые он неизменно держал возле своей постели.

Чтобы проследить корни семьи Цянь, придется пройти долгий, очень долгий путь. В родовом замке Цянь есть часовня Цянь Лю – с его портретом и мемориальной табличкой. В период Пяти Династий и Десяти Царств (900–960 н. э.) Цянь Лю владел большим имением в уезде Лин близ Ханчжоу – прародине Южного Китая. Раньше, в конце династии Тан, Цянь Лю последовал за Дун Чангом – вместе они боролись с повстанцами и защищали свой дом. В результате Цянь Лю дослужился до поста военного губернатора. Когда же Дун Чанг обратился против императора Тан, Цянь Лю призвали, чтобы он усмирил Чанга, от которого некогда получил губернаторский титул. Своим натиском он оккупировал тринадцать префектур из двух восточных провинций, составлявших на тот момент центр Ханчжоу. Одна за другой правящие династии этих провинций (Тан, поздняя Лян, поздняя Тан) награждали его титулами короля Ю, короля Ву и короля Ву Ю. Он правил 41 год, построил свой величественный родовой замок, посмертно получил титул Великого короля-воина и был похоронен в усыпальнице короля Цянь.

Его род продолжался, разрастаясь в разных направлениях, и одним из его потомков был Цянь Шэнсян, переехавший в северный Чжэцзян и обустроившийся в старинном поместье Ян Сиань. Это налагало на него определенные обязанности. В роду велись генеалогические книги, и поддержание их считалось долгом следующих поколений. Славу своего великого родоначальника, Цянь Лю, семья Цянь Шэнсяна старалась скрывать. И не только из опасений показаться тщеславными, но и чтобы самим не испытывать разочарования при виде царящей вокруг разрухи.

Цянь Шэнсян выбрал погожий, ясный весенний день, чтобы устроить первый фейерверк в честь постройки моста Ванг По. В деревне существовал давно укоренившийся обычай: каждое благое деяние называлось в честь его вершителя, чтобы имя это не было забыто. Кто-то предлагал переименовать мост Ванг По в мост Шэнсяна, но Цянь Шэнсян категорически отверг это предложение. Он не собирался и уничтожать каменную табличку на опоре моста. Не то чтобы ему не хотелось увековечить свое имя, просто он считал, что это будет бесчестно по отношению к человеку, которого он так превозносил в своем сердце: к Ванг По.

Цянь Шэнсян во многом отличался от других людей. Например, он не имел множества любовниц, как было принято в те времена, не курил одну папиросу за другой и не злоупотреблял алкоголем. К сожалению, здоровый и почтенный образ жизни не подарил ему долголетия. Он скончался в 43 года – в том самом возрасте, когда мужчина только подходит к главным своим свершениям. Новая могила на семейном кладбище Цянь стала последним прибежищем ученого студента Цянь Шэнсяна, безвременно ушедшего из жизни. Она же была свидетельством того, что не существует прямой связи между добрыми делами и удачей или долголетием.

Цянь Сэнсун был вторым сыном Цянь Шэнсяна. Из всех членов семьи Цянь Сэнсун был самым эрудированным, мудрым и трудолюбивым, не говоря уже о ценной способности поддерживать человеческие отношения и блюсти карму, одновременно придерживаясь принципов разумного управления, внушенных ему отцом. От последнего он отличался, однако, куда большим вниманием к роли культуры в личном развитии.

Они с женой произвели на свет трех сыновей и двух дочерей. Всех детей в семье очень любили, но больше остальных Сэнсун выделял младшую дочь, Сюлин. Она была не только самой сообразительной, но обладала и множеством талантов. В три года она наизусть рассказывала стихи Тана и блестяще владела каллиграфией. В сезон цветения Цянь Сэнсун частенько брал ее крошечную ручку в свою ладонь, и вместе они шли по дорожкам между зелеными полями и любовались бегом воды, стоя на мосту Ванг По.

Почему Ванг По уходила из деревни, чтобы собирать деньги в чужих краях? Почему люди в собственной деревне не помогали ей? Сюлин так занимал этот вопрос, что она лишалась аппетита, представляя себе, что Ванг По до сих пор бродит где-то, прося подаяния.

Сюлин указывала пальчиком на большую кучу риса у них в сарае: «Почему мы просто не отдадим это все Ванг По?!»

Глава 3

Родовое имение семейства Цянь

Почему же они не поделили рис между Ванг По и бедняками вроде Ванг По? В определенном смысле это была проблема.

В китайских деревнях, на севере или на юге, на каждого богатого человека приходилось по меньшей мере несколько сот бедняков. Вечный голод делает лицо бледным, а глаза прозрачными. Считается, что бедняки работают за богачей – богачи наживаются за их счет. Позднее мы узнали, что это называется эксплуатацией. В действительности отношения между богачами и бедняками никогда не были столь холодными, особенно в Чжэцзяне. Со времен южной династии Сон (1127–1279) и до сих пор там действовала система долгосрочной аренды. По ней арендатор получал право возделывать хозяйские земли на постоянной основе. В этом заключалась суть их отношений. Однако, если уж говорить честно, пока фермер возделывал земли хозяина, тому невыгодно было этого фермера разорять. И даже если арендатор не выплачивал аренду, хозяин ничего не мог с ним поделать. В общественном устройстве деревни власть землевладельца была ограничена многочисленными традициями, в частности из-за того, что его арендаторами являлись преимущественно родственники. На Новый год землевладелец приглашал арендаторов к себе и вручал подарки, а повседневная их жизнь мало чем отличалась, вне зависимости от статуса. Разница, если и была, заключалась в образовании. Если изучить их быт пристальнее, станет ясно, что богачи жили отнюдь не в роскоши, а бедняки тоже не были лишены определенного комфорта.

Из-за громкой славы, которую Цянь Шэнсян заслужил, починив мост Ванг По, заслуги его сына Цянь Сэнсуна не казались особенно серьезными. По сравнению с отцом, он гораздо больше времени просиживал за книгами. У него определенно имелась склонность к наукам. В их провинциальной деревне это делало его белой вороной. Он часто наезжал в город, чтобы участвовать в каких-то собраниях, суть которых ускользала от его односельчан, и дружил с людьми, головы которых были набиты совершенно новой терминологией. Если вспомнить, какие тогда были времена – 1919 год, по окончании националистской эры, – станет ясно, что из города он привозил в деревню отнюдь не только модные товары. Именно тогда зародилось культурное движение 4 мая. Цянь Сэнсун ходил в город через поля, и его худая фигура вырисовывалась на фоне садящегося солнца. Иногда он добирался туда на моторной лодке. Осенью ему нравилось стоять на корме и глядеть, как удаляется и бледнеет берег под гигантским куполом небес. При себе у него всегда были книги. Никто не знал, как эти книги и фермерство соотносятся с образом жизни, который он вел дома.

Цянь Сэнсун участвовал в благотворительной организации – был президентом местного Общества хранителей каллиграфии. Как ясно из названия, в организацию входили поклонники рукописных текстов. Свою задачу они понимали так: ни один листок бумаги с надписью на нем и никакие инструменты для письма нельзя выбрасывать. Будь то старая газета или просто крошечная записка, ее необходимо тщательно хранить. Он самолично ходил по деревне, собирая в каждой хижине образцы, и затем отправлял их в местный архив на хранение.

Даже безграмотные крестьяне, неспособные прочесть ни иероглифа, питали почтение к родному языку. Такая неявная система ценностей веками влияла на повседневную жизнь людей в мирном Чжэцзяне.

Приближаясь к среднему возрасту, Цянь Сэнсун внезапно решил открыть в деревне школу. Естественно, бесплатную. Каждый ребенок в деревне, богатый или бедный, должен был посещать ее и учить иероглифы. При воплощении своей несколько утопической идеи Сэнсун столкнулся с кое-какими трудностями – его безграмотные односельчане считали образование роскошью и не стремились к нему. Хотя все помнили о благодеяниях многих поколений семьи Цянь, им казалось, что школа в деревне – что-то вроде лестницы в небо. Некоторые боялись, что другие станут над ними смеяться, если у них возникнут проблемы при чтении вслух. К тому же это отсрочит время, когда ребенка можно отправить работать в поле. Однажды Цянь Сэнсун заглянул к своему старинному арендатору, чтобы узнать, почему его одиннадцатилетний сын не посещает уроков. Фермер ответил: «Ему уже одиннадцать. Я не могу больше кормить его бесплатно. Пора ему выходить в поле и трудиться, как трудится скотина». Цянь Сэнсун вышел из себя. Он поставил фермеру ультиматум: либо тот немедленно выплачивает долг по арендной плате, либо отправляет сына в школу.

Школа разместилась в родовом замке семьи Цянь. Обычно это место тщательно охраняли – двери замка открывались только на Новый год, когда фермеры приходили за подарками, или в другие большие праздники. Теперь же дверь стояла широко открытая, а за ней, в просторном холле, разместился класс с двадцатью учениками из всех социальных слоев. Цянь Сэнсун считал это главным своим достижением. Члены семьи замечали, что нимб над его головой сиял теперь еще ярче, когда он стоял посреди своего пшеничного поля во время осенней жатвы.

Господин Гао был учителем, которого Цянь Сэнсун пригласил преподавать в его школе за плату в виде шести чашек риса в месяц. Несмотря на миниатюрное сложение, он отличался звучным голосом. Рядом с ним люди ощущали прилив вдохновения. Когда он читал вслух, его раскатистый голос прорывался даже сквозь толстые стены родового замка семьи Цянь. Он летел над бескрайними полями. Цянь Сэнсун высоко ценил господина Гао, поскольку тут умел преподавать разные предметы ученикам разного уровня подготовки одновременно. Иными словами, он мог в одном классе, с помощью своих методик, заниматься несколькими предметами, да еще с детьми разного возраста и способностей. Все это происходило в обстановке старинного особняка, в деревушке провинции Чжэцзян, далекой от науки. Господин Гао начинал уроки с рассветом и работал в поте лица, поскольку питал огромное уважение к своему ремеслу. Без сомнения, то был результат высоких ожиданий, которые возлагал на него Цянь Сэнсун. А возможно, влиял на него и красный конверт, который Цянь Сэнсун вручал ему в приватной обстановке – всегда плотно набитый. Слушая, как дети декламируют стихи, Цянь Сэнсун духом возносился на небеса.

Если бы нам удалось попасть на один из уроков в родовом замке и оглядеться, мы наверняка заметили бы маленькую девочку, сидящую в первом ряду. Это была любимая дочь Цянь Сэнсуна, Сюлин. Временами она сидела тихонько, временами оживлялась. Господин Гао с самого начала был к ней расположен больше, чем к остальным. Девочка была подвижная, разговорчивая и довольно дерзкая. Однако он быстро привык относиться к ней по-особому из-за ее выдающегося ума. Она с легкостью могла вскочить на ноги и ответить на любой вопрос, который господин Гао ей задавал. Если сравнить его метод обучения с лестницей, то в случае Сюлин можно сказать, что она перепрыгивала с этажа на этаж, отталкиваясь бамбуковым шестом.

Это казалось господину Гао поразительным. Цянь Сэнсун привозил из города книги, содержавшие куда более углубленные сведения по сравнению с теми, что он давал детям в школе, и Сюлин тайком от отца читала их, таская у него с ночного столика или из-под подушки. Правда, семья об этом знала. Цянь Сэнсун был довольно строгим отцом, но что касается чтения, он никогда не ограничивал детей. Естественно, он старался хранить «Золотой лотос», «Историю о камне» и «Роман Западной комнаты», а также другие подобные вещи, вне досягаемости дочки.

Попробуем нарисовать картину детства и юности этой девочки-вундеркинда из китайской деревеньки, Цянь Сюлин. Она была храброй, острой на язык, открытой, жизнерадостной, необыкновенно умной и всегда готовой прийти на помощь другим. Вне всякого сомнения, нельзя недооценивать влияние, которое оказала на нее учеба в многолюдном классе домашней школы в родовом замке Цянь. Школа, однако, не могла удовлетворить аппетита Цянь Сюлин к знаниям. Очень быстро она устала от уроков господина Гао. Хотя она никогда не позволяла себе задремать или еще как-нибудь помешать другим, господин Гао не раз замечал, что она потихоньку читает популярные романы, пока он страстно толкует очередную главу изучаемого текста. Однажды он велел ей встать и наизусть прочесть «Древние мудрости» Чжуге Ляна. Цянь Сюлин прочла их на одном дыхании, не пропустив ни слова, а потом застенчиво спросила господина Гао: «Рассказать мне еще «Новые мудрости»? Господин Гао был поражен: «Мы же их еще не проходили! Ты правда можешь их рассказать»? Мгновение спустя Цянь Сюлин уже декламировала:

Император понял, что Шу Хан и Цао Чжи не могут существовать бок о бок. Монархии невозможно процветать без того, и он приказал своим военачальникам пойти и покорить Цао Чжи силой. Из-за положения императора и способностей его офицеров с самого начала было ясно, что они выступают против врага, превосходящего их. Но если не выступить, это приведет к падению императорского царствования. Оставалось либо сидеть и ждать смерти, либо идти и сражаться. В результате монарх отправил войска, которые также не колебались.

Военачальники получили приказ, потом погрузились в сон и поели без воодушевления. Чтобы добраться до севера, надо было сначала устроить кампанию против юга. Поэтому на пятый месяц они перешли Люшу и вступили на голые равнины. Пищи не хватало, и солдат кормили раз в два дня. Военачальники и о себе забыли тоже, думая лишь о том, как защитить монарха, власть которого была под угрозой, пока он находился в Шу. И так они преодолели множество препятствий, чтобы исполнить его желание. Возникали, однако, и споры насчет его плана. По совпадению враг испытывал трудности, поскольку недавно подавил восстание на западной границе и боролся также с вторжением Су Ву на востоке. Искусство войны гласит, что нужно пользоваться слабостью врага и пускаться в атаку. Наступил подходящий момент, чтобы совершить нападение. О том, что произошло далее, я сейчас же торжественно сообщу.

Мудрость древнего императора сравнима с солнцем и луной. Опыт монаршего стратега был обширен, а его планы – всеобъемлющи, однако и с ними армии пришлось преодолеть немало преград. Много было убито и ранено, прежде чем удалось добиться мира. Теперь его величество нельзя сравнить с великим предшественником, и его стратеги – не ровня Чжугэ или Шэньпину. Думал он измотать противника в войне, чтобы одержать победу над ним, а потом установить мир во всей стране. Этого-то и не понял его советник…

Шок постиг господина Гао в середине 1920-х годов, погожим солнечным утром. Самым суровым голосом, какой себе может позволить деревенский учитель, он сообщил Цянь Сэнсу, что если он хочет, чтобы его маленькая принцесса раскрыла свой потенциал, ее надо как можно скорее отослать из родового поместья Цянь. Ей надо ехать в город – и не в маленький городок, вроде Исиня. Как минимум, ей следует отправиться в Сучжоу, да-да, в Сучжоу, где она продолжит учебу и у нее откроются бескрайние возможности для будущего.

В этот момент на сцене появляется новый персонаж. Это человек, с которым Цянь Сэнсу подружился в старом городе, некий Ву Сичжэн. Семья Ву была самой уважаемой в старом городе, а Ву Сичжэн – ученым с высочайшей репутацией в конце периода Цинь. Они с Цянь Сэнсу сразу же сошлись – рыбак рыбака видит издалека, как они сами говорили. И это оказалось не просто случайное знакомство, продлившееся год или два. Семья Ву владела более чем половиной всех магазинов на улице Гинко в старом городе. А вокруг него ей принадлежало около тысячи му плодородных земель. Ву приглянулись деликатные, хоть и провинциальные манеры его друга Цянь Сэнсу и то, что он не напускал на себя ученого вида. У Ву Сичжэна был сын, Ву Чонгхи, того же возраста, что любимица Сэнсу. Однажды, выпивая, они договорились поженить детей, когда те подрастут. То, что дети не были знакомы между собой и между ними могло не возникнуть любви, нисколько их не беспокоило. Оба считали: воля родителей и слово свахи с древних времен являлись основой крепкого брака.

Школьные успехи юной Сюлин стали частой темой разговоров Цянь Сэнсу и его друга, Ву Сичжэна. По мнению Сичжэна, Сюлин была еще слишком юной, и ее следовало отправить сначала в среднюю школу для девочек, и только потом в Сучжоу. Цянь Сэнсу считал, что тут отчасти проявляется личный интерес Сичжэна. Он знал, что Ву Сичжэн уделяет большое внимание будущей невестке, а если она приедет учиться в город, то окажется в непосредственной близости от его дома. С точки зрения Ву Сичжэна, ей следовало и дальше потихоньку учиться, заниматься логикой, усваивать хорошие манеры – это будет очень кстати. Но если она сразу уедет в Сучжоу, то окажется вне сферы влияния семьи. Случись что, и трудно будет вновь взять власть над ней. Примерно так думал и Цянь Сэнсу. Честно говоря, он тоже не хотел отпускать Сюлин слишком далеко. В конце концов, она его дочь. Хотя их дружба с Сичжэном основывалась отнюдь не только на брачных планах в отношении детей, слово джентльмена обязывало. Он не хотел упустить такой шанс из-за собственного нечаянного просчета.

Ву Сичжэн был попечителем уездной средней школы для девочек. По правилам на нем лежала ответственность за отбор учениц, проходивших в школу без экзаменов. Однако Цянь Сэнсу настоял на том, чтобы Сюлин приняла участие в довольно большом конкурсе и сдала экзамены перед поступлением. В результате его возлюбленная дочь успешно поступила в школу, став по результатам конкурса первой.

Документов, относящихся к периоду обучения Цянь Сюлин в школе, найти не удалось. Однако есть кое-какая информация в генеалогической книге семьи Цянь. Там упоминаются влиятельные люди, с которыми она встречалась. В том числе – ее старший двоюродный брат, Цянь Чжолунь. Чжолунь был гораздо старше Сюлин – ему уже исполнилось двадцать три года. Хотя технически они принадлежали к одному поколению, разница в возрасте заставляла Сюлин смотреть на него скорее как на отца. Чжолунь, конечно, не был столь же строг, как ее отец, однако он очень заботился о своей любимой младшей сестренке. В то время семья Цянь Чжолуня переехала из их старого дома в деревне Ванг По на улицу Академии у северных ворот уездного городка. По выходным Цянь Сюлин часто убегала из общежития для девочек при школе, чтобы поужинать в доме у «старшего брата» Чжолуня. Чжолунь учился в Военном университете, и Сюлин нравилось слушать его рассказы и анекдоты про военную школу. Ее кумиром на тот момент была не легендарная строительница моста Ванг По, а ученая с другого конца света по имени мадам Кюри. Чжолунь некогда увлекался историей древнего борца со злом Чжоу Чу, но теперь был без ума от французского генерала Наполеона. Из Военного университета ему нелегко было вырываться домой, однако, как только появлялась возможность, он стремился насладиться их редкими совместными ужинами и мелодичным голоском Сюлин, всегда присутствовавшей на семейных собраниях. Они, например, по очереди тянули соломинку и рассказывали стихи Тана – наградой служила первая ложка жареного сладкого картофеля или дольки плодов гинко. Сюлин радостно восклицала: «О, я переела, больше не могу!» Был у нее и еще один кузен, Чжулу. Он славился своими розыгрышами. Тогда Чжулу учился в местной школе. На каждом ужине он устраивал какую-нибудь шутку или представление с переодеванием, от которых гости сгибались пополам от смеха.

Однажды Чжолунь купил в старом квартале Нанкина журнал со статьей про мадам Кюри. Он обернул его в подарочную бумагу и преподнес Сюлин. Он не догадывался, что журнал не только порадует сестру, но и изменит ход ее будущего. Однажды она обратилась к Чжолуню, желая обсудить серьезный вопрос: она хочет поехать в Сучжоу учиться. Она слышала, что средняя школа для девочек в Сучжоу находится среди новеньких мостов и древних улиц старого города. Само здание выстроено в классическом стиле, характерном для Сучжоу. Говорят, там прекрасная атмосфера, а школьная форма очень красивая.

Завершила она все это решительной фразой: «И я нисколько не боюсь!»

Чжолунь засмеялся. Таковы были все в их семье Цянь. Он согласился лично пойти и переговорить с дядей Сэнсуном от ее лица. У него было одно характерное движение – пальцем он указывал на кончик своего языка. Когда Чжолунь был ребенком, у него на языке появились язвы, и деревенский врач заявил, что язык придется отрезать. Многие его поддержали – да этот лекарь гений! Однако без языка что за будущее ждет ребенка? Удивительно, но Господь обратил свой взор на мальчишку с язвами на языке, и доктор Янг, врач из Шанхая, преподававший в университетском госпитале, спас ребенку язык. После выздоровления Чжолунь обрел потрясающую дикцию и стал выражаться изысканно и красноречиво. Однажды он пошутил в присутствии брата и сестер, что единственным разочарованием в его жизни будет не раскрыть в полной мере потенциал собственного языка.

Никто не знал, как Чжолуню удалось убедить дядю Сэнсуна, однако после того визита Цянь Сэнсун дал свое согласие. Отец Сюлин не стал противиться ее внезапному порыву. Единственное, что он ставил ей в вину, – то, что она не пришла поговорить с ним сама. Возможно, Цянь Сэнсуна покорил юношеский задор племянника, Чжолуня. А может, дело было в том, что и сын Ву уезжал учиться. Цянь Сэнсун не хотел, чтобы его дочь уступала в учености будущему жениху.

Позднее Сюлин обнаружила у отца на рабочем столе свиток, только что написанный Чжолунем:

Века почестей завоевываются достижениями в науках.

Ее отец высоко оценил каллиграфические способности Чжолуня. Хотя его племянник пошел по военной стезе, у него осталась душа ученого, и он ежедневно упражнялся в рисовании иероглифов, никогда не порывая связи с каллиграфией. В его писаниях прослеживалось сходство с манерой Ванг Юхуна, а по мастерству и тщательности исполнения они никак не выдавали его возраст, хотя и отличались юношеской свежестью.

Отец написал Сюлин письмо. Он хотел отвезти дочь в город, с визитом к Ву, на улицу Гинко. Просто свозить в гости. Честно говоря, он хотел заранее дать Сюлин понять, что она станет членом семьи Ву. Однако она резко отклонила его предложение, объяснив это тем, что юноше и девушке не стоит знакомиться преждевременно. К тому же она еще не вступила в брачный возраст, и ей нечего делать в чужом доме.

Прежде чем отправиться в Сучжоу, Цянь Сюлин в последний раз вернулась в поместье Цянь. Она вышла из восточных ворот старого города, миновала деревянный мостик, прошла через крошечную рыбацкую деревню на озере Санлидун, потом мимо храма Вули направилась на восток, и через несколько километров добралась наконец до расшатанного моста Ванг По. Мы не знаем, о чем она думала, стоя там и наблюдая за тем, как воды реки медленно катятся к востоку.

Возможно, она размышляла о своем будущем. Старое поместье Цян вырисовывалось на фоне неба, и в душе ее царила безмятежность. Что бы ни ждало ее, она не верила, что полностью оторвется от родных краев. Туманные романтические фантазии проносились в ее голове. Торопливые шаги не могли угнаться за юными мечтами. Несмотря на приподнятое настроение, она вдруг испытала укол неописуемой грусти.

Она явилась официально попрощаться с господином Гао, всячески поддерживавшим свою ученицу. Внезапно Сюлин расчувствовалась. Господин Гао стал очень худым, а беспрестанный кашель и выступающие скулы заставляли беспокоиться о его здоровье. Пока он говорил, на лбу у него выступили капли пота. Господин Гао по-прежнему вел уроки в бесплатной школе при поместье, которая теперь носила название Всеобщей Академии. Ее отец молчал – но не так, как раньше. Сюлин думала, что дело не только в грядущем расставании: похоже, он чем-то обеспокоен. Что будет с ней, когда она вылетит из родительского гнезда? Никто не мог этого знать. Помолвка с сыном семейства Ву была грандиозным событием в ее жизни. Однако она стремилась к независимости, и блестящий ум уже начинал давать свои плоды. Добросердечная и скромная мать Сюлин редко высказывала свое мнение в их большом доме. Она походила на гусеницу шелкопряда, которая только и знает, что трудиться над бесконечной нитью. Мать переговорила с ней наедине, сказав, что ее отец уже несколько дней не может спокойно спать. Что-то говорит ему, что его дочь ждет необыкновенная судьба – не как у других людей. Если она хочет лететь, никто не станет мешать ей.

– Лин, ты правда хочешь лететь? – Мать обняла ее со слезами на глазах.

– Я вернусь, мама, в знак уважения к тебе и к отцу.

Однако десятилетия спустя, вспоминая о том дне, она сказала: «В конце концов, я написала эссе о том, как в юности уехала из Исиня. Я чувствовала себя как птичка, взлетающая в небеса. Рассчитывая когда-нибудь вернуться, я уже мечтала о том, чтобы изменился весь мир, и я вместе с ним».

Глава 4

Река Хуанпу, одна ты меня понимаешь

В документальном фильме, снятом Татьяной, сестрой Жерома, мелькает старое фото. Это групповой снимок женской баскетбольной команды университета Датун, сделанный в республиканский период, в шестой месяц восемнадцатого года. На снимке – хорошенькие девушки в спортивной форме по моде того времени. Они стоят ровно в линию. Их нежные личики застыли на пленке полвека назад. Фотография уже желтеет, но все девушки узнаваемы. Третья слева, с круглым лицом, улыбающаяся, не разжимая губ, это Цянь Сюлин.

Но почему она не поехала в Сучжоу? Что она до сих пор делает в Шанхае?

Если считать по календарю, восемнадцатый год республиканского периода – это 1929-й. Цянь Сюлин на этом снимке должно быть семнадцать лет. Она уже закончила обучение в школе для девочек в старом Сучжоу, на что у нее ушло всего два года вместо трех. Перескакивать через классы было для Цянь Сюлин не в новинку. Просто сказать, что она отличалась тягой к науке, значит пренебречь ее редкостным трудолюбием.

Бледно-голубая футболка с длинными рукавами, темно-синие шорты, короткая стрижка-каре, спортивные туфли и название школы белыми буквами на груди – таковы были модные стандарты для девушек-студенток после периода 4 мая. Надевая длинные юбки, Цянь Сюлин прятала за ними стройную фигуру, но мысли свои она сдерживать не собиралась. Позднее она подарит фотографию своей внучке Татьяне. И это будет единственный ее снимок, имеющий отношение к Сучжоу.

На заднем плане видна высокая труба и фабрика рядом с ней. Фабрика стоит на берегу реки. Река чиста. Так выражаются мощь и противоречия индустриальной цивилизации и старого Сучжоу. Не совсем понятно, что это за фабрика. Для новых женщин периода 4 мая, таких как Цянь Сюлин, поднимающиеся в небо заводские трубы символизировали одновременно науку и цивилизацию. По сравнению с пагодой Хуку, садом Скромного Правителя или горой Небесная Лестница и другими историческими достопримечательностями такой фон лучше передает дух времени. Девушка на фотографии выглядит спокойной; лоб до бровей закрывает челка. На ней свободный кожаный жакет и трикотажная юбка. На ногах лаковые туфли на высоких каблуках. Если сравнить это фото с теми, где она младше и еще живет в маленькой деревушке в Чжэцзяне, становится ясно, насколько Цянь Сюлин оторвалась от своих деревенских корней. Все ее существо пронизано духом современности.

Фотография предсказывает то, что должно было произойти с ней в будущем. Она была образцом прилежания и добродетели. Получала наивысшие баллы по математике. На экзаменах в средней школе для девочек провинции Сучжоу никто не мог соперничать с ней. Но самое главное – Сучжоу и Шанхай находились близко друг к другу. А международная азиатская столица открывала перед людьми огромные возможности. Настоящий рай для мечтателей и искателей приключений.

Старший брат Цянь Сюлин Чжулу уже учился на факультете металлургии в шанхайском университете Джао Тонг. Младшая сестра оставалась в его тени, несмотря на то что отлично училась и была первой во всем. К тому же Сюлин знала о дальнейших планах брата: он будет сдавать экзамены, чтобы в десятке лучших поступить в Бельгии в Лёвенский католический университет.

Далекая Европа! В то время в сердце Цянь Сюлин по-прежнему царил ее давний кумир – мадам Кюри. С тех пор как Чжолунь подарил ей журнал со статьей о достижениях мадам Кюри, Сюлин тщательно следила за всеми новостями о ней. Каждый раз, когда ее имя появлялось в прессе, Сюлин брала ножницы, вырезала заметку и вклеивала в свой альбом. Она знала, какие материалы мадам Кюри опубликовала за прошлые годы и в чем состояли ее достижения. В глубине души Сюлин мечтала стать ближе к мадам Кюри… а потом еще ближе, и еще.

Цянь Сэнсуну приходилось оплачивать сразу двоим детям образование в Шанхае. Это было для него нелегко. В Чжэцзяне в 1920-х годах происходили беспорядки, повстанцы сражались между собой, да к тому же год за годом выдавался неурожайным, так что вокруг царила разруха. Тем не менее решимость Цянь Сэнсуна выучить своих детей нисколько не поколебалась. В семье его ближайшего друга и будущего родственника, Ву Сичжэна, имелось трое студентов университета, и все учились за границей. Он наблюдал за тем, как Ву Сичжэн акр за акром продавал свои плодородные земли в окрестностях города, чтобы платить за учебу своего младшего брата Ву Дайю и племянника Ву Чонлена во Франции. Третьим был его сын, Ву Чонгхи, нареченный Сюлин, который недавно сдал экзамены в Лёвенский университет.

Сюлин хотела вместе с братом Чжулу поехать учится в Лёвен. Чжулу первым заговорил об этом с их отцом.

Брат и сестра часто ссорились, но когда доходило до серьезных вопросов, между ними воцарялось полное понимание.

Некоторое время Цянь Сэнсун не мог принять решения. Все упиралось в стоимость обучения. Один подготовительный год в Лёвене стоил тысячу серебряных долларов. Это была по-настоящему крупная сумма. В старом Исинье месячная зарплата офицера полиции равнялась паре серебряных долларов. На эти деньги можно было содержать большую семью. Цянь Сэнсун поддерживал решение сына ехать учиться за границу, отчасти следуя примеру своего друга Ву Сичжэна. Однако, что касается Сюлин, у него имелись некоторые опасения. Дочь – драгоценнейшее сокровище матери и отца, зачем ей уезжать в такую даль от них? Почему она не может остаться и продолжать учебу в Китае? К тому же Сюлин предстояло рано или поздно стать членом семьи Ву. Сэнсун измучился от тревоги и постарался просто изгнать неприятные мысли у себя из головы.

Учась в Китае, Сюлин легко справлялась с любыми препятствиями. Она без усилий сдала экзамены в подготовительный класс университета Джао Тонг. Университет этот был частным и очень известным. О нем ходила пословица: на севере – Нанькай, на юге – Джао Тонг.

Она смотрела, как пассажирские пароходы, пуская из труб дым, медленно причаливают к берегу реки Хуанпу. С них спускались люди всех цветов кожи. Цянь Сюлин представляла, как худая пожилая дама идет по сходням прямо к ней. У дамы седые волосы, высокий лоб, ясный взгляд под светлыми бровями и жесткая линия губ – именно такой она тысячи раз вставала перед мысленным взором Сюлин. Это была мадам Кюри.

Внезапно Сюлин поняла, что стала к ней гораздо, гораздо ближе.

Часто она стояла на берегу реки и просто перебирала мысли у себя в голове. В модных кафе на набережной это почему-то не получалось. Размышлять – таково было ее хобби. Ей казалось, что только волны реки Хуангпу понимают ее. И ведут с ней беседу.

Она всегда пристально следила за деятельностью мадам Кюри. В тот год знаменитой ученой исполнилось шестьдесят два. Осенью одному китайскому студенту, выпускнику факультета физики из университета Цинхуа, по имени Си Сийян, выпала удача стать учеником мадам Кюри. Она пригласила его к себе в исследовательскую лабораторию, заниматься изучением радиационной химии. Вот ведь счастливчик! Его пример вдохновил Сюлин: «Отлично, братец Си! Ты прокладываешь путь для младшей сестры, которая тоже попадет к мадам. Я последую за тобой!»

В тот год еще один китайский студент, Чжен Дачжан, получил от мадам Кюри приглашение в лабораторию. Ее дочь, Ева Кюри, даже приехала в Китай с визитом и написала статью под названием «Интервью из воюющего Китая». Она писала о Чан Кайши и его конфликте с Гуаньси, о захвате Китайско-Восточной железной дороги Чжан Сюэляном, о генерале Cун Чжэюане, о Сун Лянчане и его двадцати семи солдатах, сражавшихся с Чан Кайши, а также о начале войны между Чан Кайши и северными войсками Фэн Букси. А потом о последствиях, которые война имела для китайского народа.

В конце статьи Ева Кюри упоминала о том, что мадам Кюри глубоко уважает своих китайских студентов и очень беспокоится об их судьбе.

Ей было посвящено всего пару строк, однако они пламенными воззваниями запечатлелись в сердце Цянь Сюлин.

Пока поступали хоть какие-то новости о мадам Кюри, Цянь Сюлин ни на минуту не расставалась с ее образом.

Например, Ван Вейки, переводчик с китайского, по возвращении на родину рассказывал о лекции, которую мадам Кюри читала в Парижском университете так:

Когда она говорит, голос ее течет, подобно спокойной реке. В нем есть музыка – он похож на звуки органа, уносимые далеким ветерком. Она выражается очень точно, но без экстравагантности, изысканно, но доступно. Ее слова весомы, но не подавляющи. Она может взять физическую формулу и перенести ее в воображаемый мир, похожий на детскую сказку.

Эти добавления в «Альбом мадам Кюри», который вела Цянь Сюлин, подталкивали ее к новым мечтам о встрече с ученой дамой в далекой Европе. Девочка, предававшаяся им, уже готовилась воплотить свои планы в жизнь.

По сравнению с характером Сюлин в младшей школе, она теперь стала еще более активной и дерзкой. Она любила спорт – в первую очередь баскетбол. Несмотря на невысокий рост, она бегала очень быстро и прыгала очень высоко. Люди называли ее «София на переднем фланге». Она с радостью участвовала в любых соревнованиях. Ее отличало психологическое равновесие; она стабильно получала высшие оценки по математике, а также по английскому языку, письменному и разговорному. И учителя, и одноклассницы восхищались ею.

Однажды Сюлин получила письмо от отца, в котором он просил, чтобы она приехала домой на выходные. Сюлин показала письмо Чжулу. Чжулу состроил гримасу: «Скорее всего, это чтобы встретиться кое с кем! И ты наверняка знаешь, с кем именно». Сюлин призадумалась, и неловкость отразилась на ее лице. «Знаю. Но времена меняются, так ведь? Разве мы не хозяева своей судьбы?»

Эти слова прозвучали из самой глубины ее души. Они напугали Чжулу.

Цянь Сюлин не подчинилась требованию отца вернуться в те выходные в старое поместье Ванг По Цянь, однако она послала ему ответное письмо.

В письме она объясняла, что приближаются выпускные экзамены в школе, и сейчас она не может отлучаться. А еще впервые упоминала о своей мечте стать одной из учениц мадам Кюри. Она хотела поехать в Бельгию вместе с братом, Чжулу, и учиться в университете Лёвена.

Цянь Сэнсун испытал острое разочарование, когда узнал, что дочь не вернется на выходные домой. В те самые выходные Ву Сичжэн собирался приехать в поместье семьи Цянь вместе с сыном, Ву Чонгхи, так что отец действительно подстроил ей ловушку. Ву Чонгхи уже был зачислен в Лёвенский университет в Бельгии и приехал на зимние каникулы повидаться с семьей. Хотя лицом мальчик не вышел – по мнению Цянь Сэнсуна, – у него был вид культурного, образованного человека. Он казался очень закрытым и мало говорил, а если и произносил пару слов, то весьма неловко. Похоже, он обещал стать настоящим ученым, с головой погруженным в науку.

Цянь Сэнсун видел Ву Чонгхи еще ребенком, но и теперь нашел его вполне подходящим кандидатом на роль жениха для дочери. Юноша был честный, разумный, очень вежливый. Единственное, чего ему не хватало, – это отцовского красноречия и остроумия.

За ужином Цянь Сэнсун заговорил о том, что Чжулу и Сюлин оба хотят учиться в Лёвенском университете в Бельгии. Ву Сичжэн одобрил их план. Он вообще поддерживал стремление Сюлин к учебе. Если она сдаст экзамен, они с Чонгхи смогут видеться каждый день. И прекрасно позаботятся друг о друге. Немного выпив, он предложил даже помочь семье Цянь с оплатой образования за рубежом: «Тогда под крышей дома Ву будет четверо заграничных студентов!»

Цянь Сэнсун максимально вежливо отклонил его предложение.

В покровительственных словах Сичжэна вовсе не было злонамеренности. Однако Цянь Сэнсуну с его прямотой сельского жителя и независимостью не годилось принимать подаяние – даже от близкого друга. Пусть Сюлин предстояло войти в семью Ву, пока что она была дочерью семьи Цянь. Если богатые Ву продают свои земли и собственность, чтобы оплатить обучение детей за рубежом, почему Цянь не могут сделать то же самое?

Одно ему было ясно: если они хотят ускорить помолвку между Сюлин и Ву Чонгхи, нет ничего лучше, чем отправить Сюлин учиться в Бельгию вместе с ним.

Придется оставить разногласия в прошлом. Нельзя препятствовать желанию Сюлин ехать в Бельгию, раз это может помешать развитию отношений между детьми. Ву Сичжэн сказал: «Так ты не только не хочешь дать дочери деньги, чтобы учиться за рубежом и находиться рядом с моим сыном, но и мне не позволяешь этого сделать? Чего же ты добиваешься?»

Друзья быстро могут стать врагами. Ситуация грозит опасностью.

Надо продать землю. Вот к какому решению пришел Цянь Сэнсун.

В обычных условиях сохранение каждого сантиметра наследственных земель – главная обязанность добродетельного сына. И оплата образования детей – единственная причина для их продажи, которую общество не только одобрит, но и всячески поддержит, сколь бы печально это ни было. Пожалуй, такой поступок даже послужит примером другим, к вящей славе Цянь Сэнсуна. Он был искренне убежден, что в мире духов его достойные и священные предки одобрят это решение.

С этого момента все пошло по-другому. Цянь Сэнсун не только согласился, но и начал всячески подталкивать Сюлин к тому, чтобы уехать в далекие страны. Ей надо держать экзамены в Лёвенский университет. В письме к дочери он словно невзначай упомянул о Ву Чонгхи, который уже учится там, – юноша, мол, очень умный, и она сможет к нему обращаться, если возникнут проблемы.

Сюлин внимательно, несколько раз перечитала письмо. Наконец, она поняла, что в нем главное: «сын семьи Ву». В последние годы отец все чаще заговаривал о нем. Похоже, он напоминал дочери: не забывай, что он – твой будущий муж. Будучи девушкой современной и образованной, она всегда относилась к этой помолвке с юмором. Однако с течением лет мысль о ней начинала ее раздражать. Она ведь даже никогда не видела этого человека! Кто он такой? Какого он роста? Красив или нет? Да уж… Хотя Сюлин и вступила в возраст, когда девушки мечтают о любви, ее воображаемый избранник разделял с ней художественные и научные увлечения и был далек от образа, описываемого отцом.

Естественно, она не могла знать о том, что дома, в родном городке, отец и Ву Сичжэн уже подняли бокалы с домашним саке в честь будущих ухаживаний сына семьи Ву за ней в университете Лёвена, их свадьбы, прекрасных детей и тому подобного. Пока что ее простая жизнь строилась вокруг учебы, и она понятия не имела, что замыслил отец. Что творится у старика в голове? Она действительно этого не знала.

Перспективу учиться в Шанхае она больше не рассматривала, твердо решив держать экзамены в Лёвенский университет. Теперь все ее усилия были направлены на изучение английского и французского языков. В свободное время Сюлин играла в баскетбол, а еще репетировала маленькую роль в школьном спектакле по «Двенадцатой ночи» Шекспира, но в уме постоянно повторяла французские и английские слова.

И тут ее старший кузен, Цянь Чжолунь, приехал в Шанхай по официальному делу и пригласил Сюлин и Чжулу поужинать с ним в скромной харчевне близ храма Чен Хуан.

Никто в семье не мог себе представить, что Чжолуня ждет такой быстрый взлет. Лучший выпускник военной академии, он быстро поднялся от сержанта до командира батальона, завоевав уважение старших по званию. Во время Северной экспедиции отличился во многих сражениях. Несмотря на молодость, получил назначение в штаб армии и стал заместителем главы департамента, получив погоны контр-адмирала. Ходили слухи, что он был у главнокомандующего в фаворе и стал в штабе одним из главных советников. Благодаря ему штаб командования превратился еще и в разведывательный центр.

Цянь Чжолунь прибыл в Шанхай в командировку. Принимающая сторона придавала большую важность его визиту. Его принимали с почестями, и все было устроено с помпой; Чжолуня поселили в самом роскошном отеле. Контр-адмирал, пускай и молодой, считался фигурой выдающейся. Однако вечером он отказался от всех приглашений, переоделся в гражданское, нанял рикшу и потихоньку сбежал по одной из аллей Сада Июань. Таверна называлась «Желтое вино», и именно им там пахло. Они заказали хрустящие овощи, нежирную тушеную свинину, нежную свежую рыбу-горбыля, пожаренную на сковороде, и маленькие вонтоны в курином бульоне – любимые блюда Сюлин и Чжолуня. Глядя, как его младшие кузены набивают рты, Чжолунь искренне хохотал.

Сидя там, с Чжулу и Сюлин, он отдыхал душой. Ему нравилось слушать, как они рассказывают о разных пустяках; сам он почти не говорил. Ему претило демонстрировать свое превосходство или изрекать избитые афоризмы. Он немного выпил, отчего пришел в благодушное настроение. Они страстно обсуждали разные вопросы – хотя позднее, по прошествии лет, не могли вспомнить, какие именно. Когда настало время расходиться, Чжолунь подарил каждому свои фотографии в военной форме с собственноручной подписью. Фотограф сопровождал его во всех поездках. В лице Чжолуня было спокойствие, свойственное молодости. Он казался довольным, но хранил достоинство. Уходя, Чжолунь напомнил Сюлин, что она может обращаться к нему в любое время, по любому поводу.

В том же году, в туманный ноябрьский день, Цянь Сюлин и ее старший брат Чжулу сели на круизный лайнер «Сфинкс», плывущий в Марсель, во Францию. Франция находилась совсем близко от Бельгии. Вдвоем они выбрали лучший корабль из всех, обслуживавших линию в то время.

Судно отходило от берега, но Цянь Сюлин не ощущала грусти. Она знала, что в ее жизни начинается новая глава. Даже чувства у нее были новыми. Стая крикливых морских чаек носилась по небу, а потом постепенно растворилась в густом осеннем тумане. И тут Сюлин вдруг заплакала. Словно невидимая рука коснулась ее души, заставив запомнить эту картину на всю жизнь.

За день до ее отъезда из дома к отцу приходил незнакомец. Отец не нашел в его визите ничего странного – он даже пригласил незнакомца к себе в кабинет, хотя обычно принимал гостей в салоне. Комната Сюлин была по соседству. Снедаемая любопытством, она подошла к приоткрытой двери кабинета и заглянула внутрь. Мерцающий свет лампы придавал сцене ощущение нереальности. Она немного постояла за дверью и все поняла.

Отец только что продал шесть гектаров земли.

Это был самый плодородный участок из всех, принадлежавших их семье, возле озера. Приливный луг называли так потому, что вечерние приливы на озере Тай орошали землю своими парами. Днем солнце подсушивало влажную, как губка, почву, и этот цикл повторялся ежедневно, так что там родились и хрустящий редис, и липкие сладкие корни лилии, и всякие прочие овощи. Земля была прекрасная и богатая.

Отец любил этот участок больше всего и постоянно о нем говорил.

Каждое слово, которое он произносил теперь, словно молот ударяло Сюлин прямо в сердце. «Если бы не надо было платить за учебу дочки за границей, я не продал бы землю и под страхом смертной казни!»

Шепотом отец с незнакомцем торговались насчет цены. В конце концов незнакомец бросил последнее слово: «На самом деле я покупаю участок не для себя. Я действую от лица другого человека. Цену я и так уже поднял, но если вы, добрый господин, не желаете продавать, мне, наверное, лучше просто уйти».

Сюлин видела, как исказилось у отца лицо. В свете закатного солнца оно на мгновение стало мрачным и суровым.

Она заплакала, и как ни пыталась унять слезы, они все текли и текли. Всю ночь Сюлин не могла заснуть. Ее любимым родителям пришлось заплатить дорогую цену, чтобы отправить ее в заграничный университет.

На следующий день она зашла к отцу в кабинет пожелать ему доброго утра. «Папа, я обещаю всегда почитать тебя».

Отец улыбнулся с нежностью и теплотой. Лучи солнца проникали сквозь резные деревянные ставни цвета бронзы. В этом теплом свете улыбка замерла у него на лице, ласковая и мягкая, словно шелк, и воспоминание о ней Сюлин хранила всю оставшуюся жизнь.

Сначала ей показалось, что сейчас отец заговорит о «сыне семьи Ву», может, даже поставит условие – она поедет учиться в Бельгию, только если согласится выйти за него замуж. Но отец и словом не упомянул о браке. Однако это не рассеяло подозрений Сюлин. Она знала, что отец ценит доверие и честь выше самой жизни. Брак дочери был для него причиной постоянных тревог.

Вполне ожидаемо Чжулу сказал ей, что перед самым отъездом отец наказал ему способствовать общению между Сюлин и сыном семьи Ву, чтобы их отношения развивались.

В день отъезда отец специально ушел в город по делу. Он не дал ей никаких наставлений. Возможно, ему больно было сознавать, что дети уже сами все понимают и что его наставления им не нужны. Конечно, ему не хотелось показывать, насколько он расстроен. Когда отцу, суровому снаружи и мягкому внутри, приходится наблюдать за тем, как его дети покидают родительское гнездо, никто не даст гарантий, что он не расплачется.

Всхлипы матери напоминали скрип вертящейся прялки. Напоследок она сказала Сюлин: «Старайся искренне почитать своих родителей. И прими сына семьи Ву».

Сюлин была потрясена до глубины души. Она не могла в это поверить. Только теперь она поняла, что для поколения ее матери и отца честь, доверие и обещания стоят превыше жизни.

Она ответила матери, что подумает об этом, когда доберется до Бельгии. В конце концов, как можно обсуждать столь серьезный вопрос, когда она даже не встречалась с этим юношей? Однако себе она пообещала приложить все усилия к сближению – так, словно обещала кому-то помочь с трудным делом. Но внутренний голос твердил: «Я не стану подписывать чистый лист бумаги, дорогие мои мама и отец».

Время похоже на приливы и отливы: волны день за днем набегают на берег, превращаются в пар, а тот поднимается к самым высоким горам и спускается в самые глубокие долины.

На палубе было полно народу. Люди махали руками в сторону уходящего берега. Одни утирали слезы, другие жизнерадостно подпрыгивали. Постепенно контуры набережной растворились в дымке, и для Сюлин началось путешествие на запад.

Глава 5

У Мориса амнезия – к счастью, у нас есть Баста

«Пожалуйста, сообщите господину Сю из родного города бабушки, что я нашел единственного дожившего до сих пор заложника из тех, кого бабушка спасла много лет назад. Ему сейчас 103 года. Господину Сю лучше поторопиться. Да убережет его Господь!»

Это было электронное письмо, которое Жером с женой отправили его родственнику, господину Сю, в Шанхай, спустя три дня после возвращения в Бельгию.

За ужином в отеле «Хайлун» у Жерома появились ко мне первые проблески доверия. Изначально они с женой собирались вернуться домой в Чикаго, в США. Слава небесам, он еще находился в Шанхае, когда один из членов семьи сообщил ему новость.

У старшего внука Цянь Сюлин возникли какие-то проблемы в связи с семейным наследием, и ему срочно требовалось узнать мнение Жерома по этому поводу. Ему надо было скорей лететь в Бельгию. Иногда возможность прийти на помощь приносит благо нам самим. Новость свалилась на меня, словно неожиданный подарок. Я изо всех сил уцепился за нее. Сказать, что я ликовал, и то было бы слишком слабо. Тем не менее одновременно у меня внутри поднималась тревога. В ночь после того, как я узнал новость, мне приснилось, что 103-летний спасенный заложник скоропостижно скончался. Когда я проснулся, сердце у меня колотилось, а в ушах эхом отдавалась молитва за здоровье господина Мо.

«Прошу, позвольте мне обратиться к вам хотя бы так, господин Мо. Вы должны дождаться меня. Обещаю, когда-нибудь я уверую по-настоящему». Мне показалось, что в воздухе раздался старческий голос, произнесший обещание. Более того, я ощущал, что рядом, в мире духов, витает и призрак пожилой дамы, которая руководит ходом событий. Она заставила своего внука Жерома ехать и искать того выжившего, Мо, а его самого – терпеливо ждать. Она знала, что найдется представитель младшего поколения из ее городка, который подчинится ее призыву вернуться в Бельгию и провести поиски.

11 октября 2018 года – небо чистое. Китайцы, муж и жена, вошли пешком в Экоссинн, маленький городок в семидесяти километрах от столицы Бельгии, Брюсселя. Мы с женой оба несли видеокамеры, чтобы сделать драгоценную съемку. Мы прошли по тихим улицам и оказались возле вокзала Экоссинна, где договорились встретиться с Жеромом. В девять утра он прибыл туда на поезде. Рядом с нами стоял пожилой джентльмен – высокий, седоволосый, с румяным лицом. Взгляд его был сосредоточен на пассажирах, сходивших с поезда. Жером шагнул из вагона, нагруженный фотографическим оборудованием. Пожилой мужчина подскочил к нему, сияя от радости, и распахнул объятия.

Совпадение стольких судьбоносных моментов было удивительным. Мужчину с румянцем звали Реймонд Мьюэк. Жером представил его нам, и Реймонд приветствовал нас кивком головы. Потом он повез нас на машине в дом престарелых в пригороде. По дороге Жером мне рассказал, что учился с дочерью мистера Реймонда в одном классе в старшей школе. Они не теряли связи все эти годы. Однажды, когда они болтали по интернету, он упомянул, что его бабушка, Цянь Сюлин, помогла когда-то спасти несколько заложников. Та немедленно вспомнила, что ее отец, кажется, упоминал об этом и говорил, что в доме престарелых в Экоссинне до сих пор живет человек, которого его бабушка помогла спасти. Жером тогда пропустил ее слова мимо ушей, решив, что это не может быть правдой. Однако бывшая одноклассница справилась у отца, а потом послала Жерому электронное письмо: «Жером, так и есть. Один человек, которого спасла твоя бабушка, жив до сих пор. В этом году ему исполнилось 103 года. Определенно Господь хранит его».

Только представьте, какие чувства Жером испытал, когда новость подтвердилась. Он сказал мне, что, как фотограф, едва удержался от того, чтобы немедленно помчаться в Экоссинн и заснять 103-летнего старика на пленку.

Любопытно было, однако, откуда мистер Реймонд узнал, что этот человек, едва не ставший жертвой холокоста, до сих пор жив.

Жером объяснил, что мистер Реймонд – местный похоронный агент. В таком маленьком городе, как Экоссинн, он один занимается организацией всех похорон: отвечает за религиозные ритуалы, выбор участка на кладбище, погребение и связанные с ним процедуры.

«Поэтому он знаком со всеми, кто живет в доме престарелых».

Произнося это, Жером невинно улыбнулся. Знакомая подспудная многозначительность внезапно промелькнула в выражении его лица – словно призрак бабушки. Добрая душа, столь заметная на фотографиях Сюлин, явно отражалась в улыбке ее внука. Мне показалось, что мы с Жеромом знакомы куда ближе, чем было на самом деле.

Оказалось, что мистер Реймонд носит куда более высокий титул, однако о нем Жером не сказал.

Сердце у меня отчаянно забилось, стоило нам вступить в холл дома престарелых. Это было на редкость спокойное место – настолько спокойное, что сам воздух в нем, казалось, застыл. Старики сидели на диванах и креслах, и их приглушенные разговоры не нарушали общего ощущения покоя. Время от времени медсестра в белом халате проходила через холл; в туфлях на резиновой подошве она не издавала ни звука, словно плыла по облаку. Один из стариков неподвижно сидел в инвалидной коляске, не шевеля ни мускулом. Он был похож на статую, но, когда я подошел, внезапно поднял руку в приветственном жесте. Это меня поразило.

В дальней, небольшой, но чистенькой квартирке на втором этаже нас встретил старик с блестящей лысиной и оживленным выражением лица.

Ясно было, что мистер Реймонд у него – частый гость. Он подошел ближе и наклонился к старику, ласково поцеловав его. Жером уже устанавливал свое съемочное оборудование. Медсестра средних лет, крепко сложенная, вошла в комнату. Ее звали Баста. Она заговорила внятно и громко, не стесняясь сразу перейти к делу. Через переводчика я узнал, что 103-летнего мужчину на диване зовут Морис. Он был мэром Экоссинна почти двадцать лет. Даже на этой должности он никогда не пользовался автомобилем. И на совещания в Брюссель тоже ходил пешком. Я не мог в это поверить! Судя по всему, то была одна из причин его долголетия. Вероятно, в те времена, когда Цянь Сюлин спасала заложников, он не представлял из себя ничего выдающегося, однако упорство и стремление выжить привели к тому, что он прожил дольше всех остальных из ее длинного списка.

Пришло время ему рассказать свою историю. Жером уже снял крышку с объектива камеры. Сестра Баста выпалила все, что знала о нем, подобно пулемету, и я почувствовал, что она испытывает особое удовлетворение – люди из Китая пролетели почти 5000 километров, чтобы взять у нее интервью. Дальше она склонилась к Морису и прошептала ему на ухо имя Цянь Сюлин. Выражение лица Мориса, против наших ожиданий, не изменилось. На нем не было ни удивления, ни радости. Вместо этого он лишь дружелюбно улыбнулся. Он спокойно принял в подарок фарфоровую шкатулку, которую я ему привез, послушно поставил ее на столик и сел перед камерой Жерома, чтобы тот сделал несколько фотографий. Однако на имя Цянь Сюлин Морис практически не отреагировал. У него слегка дрогнули уголки рта. Ответил он крайне тихо. Баста забеспокоилась. Она еще раз, погромче, повторила имя ему на ухо. Казалось, Морис пытается что-то вспомнить. Возможно, события прошлого были для него слишком далекими – словно воздушный змей, поднявшийся высоко в небо. У старика просто не было сил, чтобы тащить его вниз, на землю. Ему явно было нелегко – усилия не приносили плодов. Туманное предчувствие горького разочарования повисло в тишине комнаты. Секунда проходила за секундой, минута за минутой. Атмосфера начинала сгущаться. Морис извинился передо мной и покачал своей большой головой, а потом уронил ее на грудь.

Сестра Баста решительно измерила ему давление, бормоча слова утешения. Потом она сказала нам, что состояние Мориса сегодня не очень. Он явно забыл те события из прошлого. В его возрасте забывчивость неудивительна. Однако его воля к жизни просто потрясающая. Вполне вероятно, завтра он вспомнит те времена.

На лбу у меня проступил пот. Внимательный собеседник сразу же заметил бы, что за моей холодностью таятся бурные эмоции. Мы зашли в прискорбный тупик. Старый Морис выглядел утомленным. Одно я знал наверняка: сейчас он не ответит ни на один вопрос касательно Цянь Сюлин.

Возможно, звук ее имени, отдавшийся в ушах, заставил его вспомнить эту знакомую незнакомку. Казалось, он понял, о ком идет речь. Однако он не мог представить себе ее лица. Он как будто искал ее образ в накрепко запертом ящике, замок которого покрылся ржавчиной. И сколько бы он ни пытался, замок не поддавался. Жизнь оказалась для него слишком долгим странствием. Некоторые остановки на пути уже стерлись из памяти. Старый изношенный экскаватор изо всех сил старался откопать что-нибудь в ее руинах, но только поднимал пыль, свидетельствующую о бесполезности любых попыток.

Что же, пришло время ему отдохнуть и успокоиться. Обращение к памяти стало для старика чем-то вроде грома на горизонте, повергнув его в пучину усталости.

– Он утомился. Дадим ему немного отдохнуть.

Слова сестры Басты вдохнули в нас надежду: если Морис отдохнет, он еще сможет восстановить в памяти обрывки прошлого. Вот только кто знает, когда произойдет это чудо?

По спине у меня пробежал холодок. Похоже, удача нам изменила.

Однако Жером сохранил лицо. Он сказал, что, по его мнению, Морис уже стоит на пороге вспоминания. Наверняка какая-нибудь сила из мира духов поможет ему переступить через этот порог и рассказать свою историю.

Мистер Реймонд любезно спросил меня, не может ли помочь чем-то еще.

Я поспешно вытащил фотографию из кармана рубашки и спросил его:

– Как мне найти этого Жана Дюжардена?

Мистер Реймонд поглядел на фото и с сожалением вздохнул, показав три пальца:

– Три года назад он умер от инфаркта.

Сердце у меня упало.

Мистер Дюжарден был некогда мэром Экоссинна. Он приезжал в Китай с визитом, посещал провинцию Исинь и там познакомился со многими односельчанами Цянь Сюлин. Каждый раз, когда звучало ее имя, он повторял: «Если бы не матушка Цянь, меня бы здесь не было».

В своей стране он имел некоторое влияние. По его инициативе Экоссинн стал побратимом Исиня. В тот же период делегация из Исиня приезжала с официальным визитом в Экоссинн. Он принимал китайских гостей на банкете в собственном доме.

Мой друг, господин Чу, служивший секретарем в правлении провинции и входивший в состав делегации, сказал мне, что, прежде чем ехать в Бельгию, мне обязательно надо разыскать этого добросердечного Жана Дюжардена.

Однако я начал не с того. Глубокое ощущение потери терзало меня.

В тот вечер мы ужинали вместе с Жеромом. За едой он рассказывал о том, что никакие почести, полученные за долгую карьеру фотографа, не приносили ему больше радости, чем встреча со 103-летним стариком, спасенным его бабушкой. Потом он сказал, что иногда вдохновение вспыхивает от столкновения с чем-либо неожиданным. Китайцы, муж и жена, внезапно появившиеся в поле его зрения – о да, жизнь дала ему подсказку! Для него открылась дверь, которую он давно искал. Значение этого события было куда больше, чем съемки нового фильма. Со вздохом он поведал, что большую часть жизни потратил на ожидание будущих событий. Все мы редко оглядываемся назад. Магия пленки заключается в том, что на ней запечатлена сама жизнь, которая таким образом становится незабываемой. Он спросил меня, чувствую ли я, как писатель, то же самое?

Я полностью с ним согласился. Жером имеет все основания быть довольным. Как фотограф он делает снимки, которые приносят ему удовлетворение. Он использует специальное освещение, помогающее ему, например, воссоздать историческую атмосферу. Тень большой головы Мориса, его морщинистое лицо с отрешенным выражением подчеркивали образ столетнего старика, пожившего слишком долго. От этого и отталкивалось зрительское воображение. С другой стороны, писательство – метод экспрессии, требующий собственных слов Мориса. Ему придется использовать голос, чтобы выразить свои мысли и чувства. Даже если это пустой разговор и бессмысленные слова, они все равно выразительней, чем молчание. Хотя история распорядилась так, что он оказался одним из заложников, спасенных Цянь Сюлин, это лишь один из аспектов его личности. Как персонаж книги, он должен использовать язык, чтобы подвести нас к этому историческому моменту.

Жером отлично умел поддерживать беседу и прекрасно понимал, что я чувствую, хоть я и старался скрыть разочарование. Он утешил меня, сказав, что надо верить в Божью волю – Он не допустит, чтобы столь преданная душа канула в безвестность.

За ужином Жерому позвонили. Это был мистер Реймонд. Жером встал и испустил глубокий вздох, осенив себя крестным знамением. В тот вечер скончался еще один 95-летний житель дома престарелых.

Этот звонок вызвал у меня острую тревогу.

Жером советовал пока съездить в какое-нибудь другое место, а не торчать в Экоссинне – возможно, в Лёвенский католический университет? Университет имел огромное значение для его бабушки.

– Вы знаете там кого-нибудь? – спросил я.

Он пожал плечами, а потом с улыбкой покачал головой.

– Господь нам поможет, – заверил он меня.

Ужинали мы в китайском ресторане. Нам хотелось выказать свою благодарность Жерому, поэтому мы заказали целый стол разных блюд. Жером охотно принял наш символический жест. Однако ел он немного – зато постоянно предлагал нам то одно, то другое. Для иностранца такая демонстрация дружеских чувств была нехарактерна. На середине ужина он поднялся и куда-то вышел. Мы подумали, что ему понадобилось вымыть руки. Однако он использовал обычный китайский прием – заплатил за ужин, прежде чем мы закончили.

Для социального взаимодействия в западном обществе это – редкое проявление. Мы заранее договорились, что я плачу за еду. Вопрос был не в деньгах. Жером примерил на себя роль китайского патриарха. Он явно глубоко усвоил влияние своей бабушки. Он не утаивал его, а, наоборот, гордился. Он сказал, что в пять лет уже умел есть палочками. В четвертом классе пригласил одноклассников на обед в бабушкин ресторан. Она обучала его китайскому этикету и правилам поведения.

Главным результатом этого ужина стал новый маршрут, предложенный нам Жеромом: мы собрались посетить Лёвенский университет и попытать удачи там. Здесь, в Экоссинне, наши изначальные надежды развеялись от известия о смерти Жана Дюжардена. Не имело смысла оставаться в городе и ждать, пока старый Морис что-нибудь вспомнит. Возможно, мы откроем для себя новые возможности, посетив университет и попытавшись отыскать там следы Цянь Сюлин.

Наш переводчик господин Пенг Фей был из Шэньяна. Он поддержал наш план. Лёвенский университет был ему хорошо известен. Он поднял практический вопрос, который меня, однако, поставил в тупик: университет занимает практически весь старый город – это более тридцати колледжей, разбросанных по разным кварталам.

– Мы не знаем, откуда нам начать, так как же мы найдем следы Цянь Сюлин?

Неужели импульсивная поездка в католический университет Лёвена станет еще одной ошибкой на нашем пути через Бельгию? В любом случае я считал, что путь открывается лишь идущему. Вот доберемся до места и решим, что делать дальше. Даже если нам предстоит вкусить поражение, его вкус не будет сильнее всех прочих.

Пора было прощаться с Жеромом. Он собирался улетать назад в Чикаго, в США. Жером сказал мне:

– Поддерживайте связь с медсестрой Мориса, миссис Бастой. Как только он что-нибудь вспомнит, она первым делом позвонит Реймонду.

Потом неизменно внимательный Жером спросил нашего переводчика, господина Пенг Фея, какой у него телефонный номер. Сам он не пользовался мобильным телефоном, поэтому сказал господину Фею, что перешлет его номер Реймонду по электронной почте.

Иными словами, если телефонный номер Реймонда вдруг появится на экране мобильного господина Пенг Фея, это будет означать, что произошло чудо.

Удивительно было, как Жером с легкостью все организовал. Когда настало время расходиться, он протянул ко мне обе руки и крепко обнял, спросив, не может ли еще чем-нибудь помочь.

Глядя, как он уходит, я испытал пронзительное чувство одиночества.

Глава 6

Лёвенский католический университет: Цянь Сюлин ждет в аудитории

Колокол на соборе Святого Петра звонил долго и протяжно, приковывая наш слух и призывая к спокойным размышлениям. С деревьев павловнии, росших вдоль улиц, медленно облетали листья, кружившиеся по воздуху под звуки колокола. Старинная телега медленно проехала по выметенной аллее. Подковы лошади звонко цокали по темным от времени мостовым. Это напоминало какую-то средневековую зарисовку в закатном свете. Стайка толстых голубей цвета пепла взлетела в небо с крыши, крытой красной черепицей, и дугой разошлась за дальним горизонтом. То был традиционный спокойный бельгийский вечер поздней осени. Столики рядами стояли на тротуарах возле кафе. Люди с улыбающимися довольными лицами сидели за вечерним чаем и кофе, явственно наслаждаясь. Пятна солнечного света на их лбах неожиданно резонировали с блеском мощеных улиц. Пускай то не была панорама старого города с высоты птичьего полета, я все равно ощущал пульс его жизни в изгибах аллей.

Однако, быстро шагая по бульварам и улицам старого Лёвена, я чувствовал, как прежняя решимость постепенно растворяется в каком-то незнакомом тревожном чувстве. Каждое более-менее высокое здание на каждом бульваре являлось частью университета. Группки студентов выскакивали из аудиторий на старинные улочки, катились на велосипедах, представлявшихся им инструментом освобождения. Велосипедисты накатывались волнами, и их юношеский задор рассеивал мрачное ощущение от старых, обветшалых особняков, а за собой они оставляли шлейф молодого возбуждения.

Мы свернули в тихий переулок и случайно наткнулись на еще одно старинное, торжественное, высокое здание колледжа. На стенах у него не было табличек, только выбитые в камне арабские цифры привлекали взор: 1425. Значит, какой-то мастер вырубил их 600 лет назад. Глядя на них, я невольно подумал о глубокой связи веков. Китайское название университета довольно длинное: Фламандский Лёвенский католический университет. 1425-й был юбилейным годом католической церкви. Папа Мартин V распорядился основать университет 9 февраля того года. Большинство профессоров было приглашено из Парижского университета, Кельнского университета и Венского университета. Великий мыслитель и ученый XVI века Эразм Роттердамский преподавал в Лёвенском университете. В 1517 году он основал три филологических колледжа, где занимались изучением еврейской, латинской и греческой литературы, отчего университет Лёвена превратился в гуманитарный центр своего времени.

Для китайца атмосфера – это главное. Кто читает лекцию и кем основан колледж – все это добавляет месту атмосферы. Какой пользоваться ручкой, с какой кафедры читать – даже из какой чашки пить чай, все это способствует созданию определенного флера. Он передается от поколения к поколению. Если записать историю Лёвенского университета на пергаменте старинным пером, атмосфера того времени будет передана в ней куда лучше. Даже Адриан, отличавшийся творческим началом, тоже некогда преподавал здесь; философ Липсиус был профессором университета много лет; основатель научной традиции Лёвена, математик Фризиус, воспитал в университете множество будущих ученых, как и картограф Меркатор, изобретатель метода рисования карт, который применяется до сих пор; ботаник Додунс и отец современной анатомии Везалий оба учились и преподавали там. Сейчас люди редко вспоминают о них. Их философские изречения и математические формулы больше не изучаются в аудиториях. Вместо этого Отец Время расставляет холодные каменные статуи среди теплых живых людей. Только в подписях на этих монументах и можно найти сведения о жизни и достижениях покойных. В их лицах, источенных стихиями, мы пытаемся отыскать то, что заставит наше неповоротливое воображение погрузиться в глубины минувшего.

В каком колледже училась Цянь Сюлин? Нам было известно лишь, что она поступила на факультет химии. Где же это здание располагалось тогда? Бродя по университетскому городку, мы чувствовали себя все более и более потерянными, словно погода внезапно ухудшилась. Мы понятия не имели, где искать следы Цянь Сюлин. Время от времени мы забредали в какой-нибудь загадочный и молчаливый особняк с его спокойной, умиротворенной атмосферой, сразу же отпугивавшей посторонних. Наш переводчик, господин Пенг Фей, предложил пойти в секретариат и попытать удачи там.

Естественно, мы не представляли, где этот секретариат находится. На лбу у господина Пенг Фея выступил пот. Он останавливал на улицах людей и просил указать нам путь. Пешком мы пропетляли через несколько кварталов и подошли к относительно небольшому старинному зданию.

«Здесь нет крепостных стен в традиционном смысле этого слова. В любой дом можно свободно заходить – никто ничего у вас не спросит. Это сделано специально, ради ощущения свободы. Однако фото- и видеосъемка у нас запрещены». Это строгое правило сообщила нам, улыбаясь, симпатичная молодая девушка на стойке информации университета. Мы, нагруженные фотографическим оборудованием, почувствовали себя так, будто нас поймали с поличным.

В здании было два длинных коридора с прикрытыми дверями. Иногда кто-то выходил из них, практически беззвучно, и дверь захлопывалась за ним. Опять же, беззвучно. В дальнем конце холла находилась украшенная бронзовой чеканкой спиральная лестница, которая вела на второй этаж. Весь особняк напоминал гигантскую аудиторию; темно-красные кресла были похожи на семечки граната в водах озера. Кафедры выглядели торжественно и чинно. Перед рядами кресел с высокой спинкой, обитой натуральной кожей, возвышалась роскошная полированная трибуна с резными цветами по бокам. Везде царила скрытая, приглушенная элегантность.

Но какое отношение это все имело к Цянь Сюлин?

В тот момент я задумался об историческом значении картины, открывшейся моим глазам. По нашим источникам, вступительная церемония Цянь Сюлин проходила в этой самой аудитории. В тот день она надела голубую кипао с белыми вышитыми цветами и темно-красный кардиган. В руках она держала толстую тетрадь; рядом сидели ее однокурсники. При поступлении на подготовительное отделение Сюлин легко сдала устные и письменные экзамены, поскольку отлично знала французский. Знакомые говорили, что эта сдержанная, но очень веселая азиатская девушка не могла скрыть оживления, когда доходило до опроса. Те, кто оказывался с ней в одном лекционном зале, обязательно замечали ее. Она была не из тех студентов, кто ждет, пока их спросят, а, наоборот, искала возможности высказаться. Нет, она не хвасталась своими знаниями, просто мысли у нее в голове бежали так стремительно, что опережали преподавателя. Обычно она садилась возле окна, и к концу занятия лицо у нее было красное, а с кончика носа стекал пот, будто она только что пробежала гонку на пять километров.

Азиатка неизменно улыбалась всем, с кем сталкивалась на занятиях. Если присмотреться, можно было заметить две крошечные морщинки в уголках ее рта. Она всегда казалась счастливой, будто никакие проблемы ее не касались. В действительности все было совсем не так. Никто не обращал на нее внимания за пределами классов, когда ее одолевала растущая тревога. И дело было всего лишь в китайском юноше, который ей не нравился, – ее суженом, Ву Чонгхи. Такая нелюбовь словно горькое лекарство: даже если от него есть польза, то его почти невозможно проглотить – не говоря уже о том, чтобы глотать всю жизнь! Нет, лучше уж умереть!

Сейчас самое время рассказать о первой встрече Цянь Сюлин и Ву Чонгхи. В день, когда они с братом Чжулу прибыли в Марсель, Ву Чонгхи стоял на причале. Непонятно откуда он узнал, на каком пароходе они прибывают. По пути они попали в шторм, задержавший корабль на несколько дней в Тихом океане. Когда Сюлин спускалась по сходням, то в толпе едва не потеряла брата. Однако она быстро заметила, как какой-то высокий юноша отвел его в сторону. Он держал в руках маленькую деревянную табличку с китайскими иероглифами: «Добро пожаловать, госпожа Цянь Сюлин и господин Цянь Чжулу». Цянь Сюлин ощутила теплоту внутри, когда прочла эту надпись.

Он выглядел куда полней, чем при их случайных встречах давным-давно в деревне. Она пробежала глазами по мрачному лицу юноши, державшего табличку. Внезапно ее сердце пронзила тонкая острая игла – она поняла, кто это такой. Она не питала на его счет надежд, потому не испытала и разочарования. Но когда Сюлин взглянула на него еще раз, инстинктивное чувство отторжения затопило все ее существо. В тот самый момент все и решилось.

Когда юноша заговорил, ей в глаза бросились его крупные белые зубы на темном удлиненном лице. Он выглядел немного смешным – ничего похожего на тощего подростка из Чжэцзяна. Он держался спокойно, но губы у него тряслись, словно ему тяжело было говорить. Возможно, юноша перенервничал. Бесстрастными глазами он не осмеливался взглянуть на нее.

Она сослалась на морскую болезнь, чтобы вежливо отклонить приглашение Ву Чонгхи на ужин. Она понимала, что он проторчал на пристани два дня, чтобы встретить их с братом. Несмотря на все недостатки, он был искренен. Что такого, если они поужинают вместе? Но сколько она ни старалась, сколько ни заставляла себя, каждый раз у нее изо рта вырывались слова отказа. Она видела разочарование у него на лице. Этого она и ожидала. Чжулу не собирался и дальше это терпеть. Он отвел ее в сторону и тихо, но твердо сказал: «Что ты делаешь? В семье Цянь себя так не ведут! Ты должна слушаться меня!»

Ей пришлось сесть с ними вместе в экипаж. Крыша экипажа была старинная, из толстого золотистого бархата, а подлокотники – из бронзы, тщательно натертой и блестящей. Лошадь зацокала по мостовой, и по всей улице разнеслось эхо. Сюлин вспомнился «Грозовой перевал» Эмили Бронте.

Садясь в экипаж, Чжулу намеренно помедлил, надеясь, что Сюлин и Ву Чонгхи окажутся бок о бок. Он собирался сесть в другую карету и ехать за ними следом. Сюлин подчинилась его приказу. Когда Ву Чонгхи неловко уселся рядом с ней, до нее долетел слабый запах мужского одеколона. Сюлин затошнило. Ее нервы были напряжены, желудок сжимался. Ей с трудом удалось подавить рвотный позыв. Ву Чонгхи просто сидел рядом. Холодное выражение его лица вызывало у Сюлин ощущение, что она играет в какой-то комедии. «Наверняка он добрый человек, но мне не подходит», – думала она. И это не изменится – первая же встреча на чужой земле подтвердила ее убежденность.

У их старого возницы была растрепанная борода в форме звездочки аниса, а на голове – черная шляпа. В перерывах между взмахами кнута он вежливо заговаривал с ней. Французский мешался у него с фламандским, и Сюлин с трудом его понимала. Время от времени она поглядывала на Ву Чонгхи. Сначала он молчал, потом стал переводить для нее и завел с возницей разговор. Французское произношение у него было точным, но немного бездушным. Украдкой он бросил взгляд на Сюлин, но выражение ее лица ничего не выдавало. Старик провез их по центральной площади старого города и мимо главного собора, после чего свернул на аллею, вдоль которой располагались пивные. Сюлин учуяла густой аромат пива. Он заставил ее мысленно вернуться на золотистые поля, простирающиеся до самого моста Ванг По. Запах пшеницы, витавший в воздухе, обладал для нее непередаваемым очарованием – он пьянил всех фермеров, обрабатывавших эти поля. Она представила своих отца и мать в тысячах километров от нее – как они волнуются, возлагая внешне оправданные и справедливые надежды на них с братом. Но… Она не хотела больше об этом думать. По ее мнению, можно было пойти наперекор чему угодно, кроме собственного сердца и искренних чувств.

В приветственном ужине не было ничего особенного. Хоть он и отличался изобилием и тщательно продуманным меню, Цянь Сюлин с трудом могла потом вспомнить тот вечер. Ву Чонгхи изучал экономику. Он был прилежным студентом, однако не умел выражать свои мысли и тем самым не смог завоевать пару очков на свой счет в глазах Сюлин. В то же время он был почтительным сыном. Ожидания родителей обоюдоострым мечом нависали над ним. Честно говоря, с первого раза, как он увидел Сюлин, она понравилась ему. Девушка отличалась изяществом и деликатностью. У нее были все замечательные качества женщины из Цзяннаня, включая идеальный вкус, очевидный несмотря на юные годы. Она выглядела очаровательно. Единственным минусом была ее молчаливость – она почти ничего не говорила, словно холодная далекая луна на горизонте. Он поделился своими впечатлениями с отцом в подробном письме, которое сразу же отправил домой. Отец подтвердил, что Цянь Сюлин – его нареченная, их помолвка давно решена, но ей, словно рису, еще надо приготовиться и созреть. Нельзя стесняться и отступать – наоборот, он должен пользоваться любой возможностью, чтобы продемонстрировать ей свою мужественность.

На деле вышло совсем по-другому. После их первого совместного ужина Ву Чонгхи ни разу больше не выходил на люди с Цянь Сюлин. Они не только учились в разных колледжах, но и жили в разных частях города. Он хорошо понимал, почему так произошло. Она утверждала, что очень занята, и при случайных встречах они держались просто как знакомые. Он чувствовал, что она отталкивает его. Когда Сюлин была не в аудитории и не у себя в общежитии, то сидела за книгами в библиотеке. Он обратился к ее брату, Чжулу, надеясь, что тот поможет наладить между ними связь. Он даже написал ей записку с приглашением на свидание и передал ее через Чжулу. Однако Чжулу в ответ передал ему от сестры извинение: она никак не может прийти. Если бы Чжулу честно сказал, что Ву Чонгхи не нравится его сестре, их помолвке пришел бы конец. Однако Чжулу тянул, надеясь, что Ву Чонгхи продолжит ухаживания, тем самым загоняя юношу в мучительное безнадежное положение.

Мысли Цянь Сюлин днем и ночью занимало лишь одно – как сдать экзамены и войти в число лучших студентов Лёвена. Тем не менее она не могла забыть о проблеме, связанной с женихом. Отец в своих письмах высказывался очень прямо, спрашивая ее, что между ними происходит. Тон его становится серьезным – она понимала, что в Китае на него давит семья Ву Чонгхи. Сюлин приходилось хорошо думать над ответами. Ей совсем не хотелось разочаровать отца. В конце концов она решила быть с ним откровенной и честно рассказать о своих чувствах: помолвка была ошибкой, она ничего не испытывает к Чонгхи. Она надеялась, что отец расторгнет помолвку от ее имени.

Отправив письмо, она в душе продолжала сильно тревожиться. Наверняка отец разгневается, когда его прочтет. Однако лучше короткая боль, чем долгая – нет смысла тянуть и дальше.

С братом, Чжулу, она этого не обсуждала, хотя обычно он выступал посредником между ней и отцом. С этим делом она хотела разобраться сама.

Теперь следует упомянуть неизбежный вопрос оплаты обучения Цянь Сюлин. «Очень дорогое» – понятие довольно расплывчатое. Один год учебы стоил 14 тысяч бельгийских франков – тысяча серебряных долларов в республиканских деньгах. Чжулу уже являлся полноправным студентом факультета металлургии. Его обучение обходилось еще дороже. В конце каждого месяца дети Цянь с нетерпением дожидались денежного перевода, приходившего по почте. Иногда деньги задерживались, и им приходилось выскребать последнюю мелочь, чтобы как-то продержаться. Собственно, так жили практически все китайские студенты за рубежом. Однажды дети Цянь потратили все свое содержание, а перевод никак не приходил. Цянь Чжулу пошел к Ву Чонгхи и занял у него сто франков. Цянь Сюлин узнала, что он сделал, и набросилась на брата. Чжулу отвечал, что Чонгхи – один из них. Тогда Сюлин взорвалась: «Если ты правда так думаешь, то я лучше умру с голоду!»

Наконец перевод пришел, а с ним и письмо от отца. Цянь Сюлин с тяжелой душой распечатала тоненький конверт. Обычно отцовские письма бывали длинными, с пространными наставлениями и рассуждениями, и свои мысли он выражал крайне витиевато. Но на этот раз письмо ограничивалось одной страницей. Она быстро пробежала ее. Каждый иероглиф дышал крайним разочарованием и сожалениями. Она явственно видела, насколько разгневан и расстроен был отец – наверняка он чуть не плакал.

Последние строки письма ее потрясли: «Это смехотворное решение свидетельствует о твоей неблагодарности и непокорности. Ты пренебрегла указаниями отца, предпочтя пойти по собственному пути. Освой ты хоть тысячу свитков со своими науками, какой тебе будет от этого прок? А вот твой отказ навлек позор на твоего отца и всю семью, поэтому смени свое решение и исправь эту ошибку. Либо можешь сразу бросать учебу и ехать домой, потому что отец слагает с себя обязанность платить за твое образование».

Руки у него явно тряслись от гнева, когда он это писал. Последние иероглифы были неровными. Сюлин представила, как дрожали у отца углы рта, когда он заканчивал письмо.

Сразу же после этого Чжулу получил телеграмму из старого города в Цзяннане:

«У вашего отца тяжелый инсульт».

И Чжулу, и Сюлин почувствовали себя так, будто небо обрушилось на них.

Некоторое время эти простые, неискушенные брат с сестрой не знали, что им делать. Сюлин то и делала, что плакала. Если цена ее решения – жизнь отца, то лучше она сама умрет. Но разве смерть – не слишком простой и глупый выход? Ее жизнь на земле только-только началась. Она знала, что это решение обойдется ей недешево. Но по любым человеческим ценностям предать самого себя – самое страшное, что только можно сделать. Люди должны быть верными своим чувствам и держаться за них. Более того, в Европе любви предоставлена свобода, и такие детские помолвки, заключаемые родителями, кажутся просто смешными. И раз уж Сюлин сделала решительный шаг, брат тоже не видел причин не поддержать ее.

В конце концов Чжулу решил попросить освобождение от занятий и поехать в Китай, чтобы поговорить с отцом.

Сначала Сюлин хотела ехать с ним. Она знала, что некоторые вещи, сказанные ею самой, повлияют на отца больше. Однако затем Сюлин передумала. Если вернуться домой, двери в новую жизнь, распахнувшиеся для нее, могут захлопнуться навсегда. Самое страшное в отцовском письме – то, что он грозит не платить больше за ее обучение. Но здесь как раз и сказался упорный характер Сюлин. Она не собиралась сворачивать с избранного пути, и главной причиной тому была близость к мадам Кюри.

Месяц спустя Чжулун вернулся из Китая. Новости, которые он привез, оказались еще хуже, чем Сюлин ожидала. Отец был тяжело болен. Отчасти его состояние было результатом давления со стороны семьи Ву. Собственно, семьи Ву и Цянь полностью рассорились. Многолетняя дружба, казавшаяся столь крепкой, закончилась полным разрывом всех связей из-за отказа от помолвки. Цянь Сюлин показал письмо дочери Ву Сичжэну. Сичжэн, всегда отличавшийся культурным обращением, внезапно как с цепи сорвался, назвав это позором и унижением. Как он будет смотреть в лицо родным и друзьям? На самом деле, положение Цянь Сэнсуна было нисколько не лучше, чем у Ву Сичжэна: он расстался с двумя детьми, отправив их учиться, да еще и поссорился с лучшим другом. Оба они играли важную роль в местной общине, и их дела находились у всех на виду.

Была одна подробность, которую Чжулу не осмелился рассказать сестре. Удар у отца случился во время визита в дом Ву. Они разругались, и отец выбежал из дома, но, спускаясь по каменным ступеням, внезапно пошатнулся и упал прямо на одного из каменных львов, украшавших крыльцо. А потом рухнул почти замертво.

Итак, поступок Сюлин стал причиной скандала между их семьями. Однако не единственной – выяснилось, что покупателем тех семи гектаров плодородной земли был не кто иной, как Ву Сичжэн.

Изначально он собирался подождать до свадьбы Ву Чонгхи с Цянь Сюлин, а потом преподнести контракт на покупку семи гектаров земли в качестве свадебного подарка Сюлин от семьи Ву. Он надеялся, что молва о его славном поступке распространится далеко за пределами города. Но теперь, когда помолвка была расторгнута, Ву Сичжэн решил, что его инвестиция обесценилась, в гневе рассказал об этом всем знакомым и заявил, что любой, кому нужна земля, может ее забирать. Он продаст ее за бесценок. Эта жертва восстанавливала его в глазах людей с моральной точки зрения, но в действительности сильно затрудняла положение Ву Сичжэна. Он лишался последнего пути отхода. Зато его противнику грозило общественное осуждение.

Тем не менее все в деревне понимали, кто действует против Сэнсуна, – наверняка за этим стоит Ву Сичжэн. Драма с продажей за бесценок каких-то спорных земель вызвала многочисленные слухи. Если тут не обошлось без Ву Сичжэна, то это настоящее оскорбление с его стороны! Судя по всему, дочь Цянь нарушила брачное обещание, но сделать это она могла лишь с молчаливого согласия отца. Долгие годы она даже не виделась с женихом. Каждый раз, когда заходил разговор о помолвке, члены семьи Цянь старались перевести его на другую тему. Настроение у Цянь Сэнсуна было чернее ночи, но он не обращал на это внимания. Больше всего его оскорбило то, что дочь разорвала помолвку с сыном Ву, не имея никаких других претендентов на ее руку. Конечно, она сейчас далеко от родины, но вопрос отнюдь не решен. Он должен постараться ее переубедить. Тем не менее новость о тайной покупке земли стала для него тяжелым ударом. Он никак не ожидал от Ву Сичжэна подобного вероломства. Поженятся их дети или нет, Сэнсун хотел остаться чист в глазах соседей. Он постоянно об этом думал, и сердце его холодело.

Сюлин плакала и терзалась чувством вины за болезнь отца, уверенная в том, что ей ничем не искупить совершенного преступления. Однако немного поразмыслив, она поняла, что в любом случае не смогла бы себя заставить смириться с отцовскими требованиями. Даже если это означало бы ее смерть, она не вышла бы замуж за человека, который ей не нравится. Сокурсники замечали, что ее обычно улыбающиеся глаза стали опухшими и красными, а на светлую кожу и веселое личико, словно грозовая туча, легла черная тень. Ей не с кем было поделиться своей историей, и боль терзала ее сердце.

Однако Сюлин быстро собралась и взяла себя в руки. Два факта были для нее очевидны: во‐первых, Сюлин не уступила давлению отца и семьи Ву, и во‐вторых, ей необходимо добиться стипендии по программе репараций.

Так называемые «Боксерские репарации» являлись выплатами западным державам за бойню на китайской земле в 1900 году. Правительство династии Цин годом позднее подписало «Боксерский протокол». Одна-единственная репарация равнялась 450 миллионам серебряных монет. В число Великих держав входила и маленькая Бельгия. Хотя она отправила на войну всего лишь один эскадрон из десятка или около того солдат, завоевания Бельгии были непропорционально огромными. В целом они составляли 8 484 345 серебряных монет.

Деньги эти были спрятаны. Западные страны скрывали их, понимая, что поступили несправедливо. Иногда случается и так.

Однако время шло, и около 1925 года США, Россия, Франция, Англия, Бельгия, Италия и другие державы решили вернуть деньги. Некоторые из этих стран, чтобы спасти лицо, стали приглашать китайских студентов учиться за рубеж, выделяя на это средства из репараций. Тем самым они стремились восстановить ущерб, причиненный молодому поколению китайцев. Учебная программа росла и ширилась.

Бельгийское правительство также постаралось спасти свою репутацию, построив на деньги от репараций самый роскошный в мире железнодорожный вокзал в Антверпене, а оставшиеся средства отправив в фонд стипендий для китайских студентов, учащихся за рубежом. Конечно, сначала студентам надо было выдержать серьезный экзамен. В случае успеха они получали стипендию, которая покрывала стоимость обучения и первоочередные житейские потребности. Внезапная перемена в судьбе Цянь Сюлин заставила ее об этом вспомнить, но может, то была и работа невидимых духов? Она обожала сдавать экзамены. Со времен учебы в родовом замке, а потом в Сучжоу и в Шанхае, экзамены были ее лучшими друзьями. Она училась, не жалея сил, и результаты экзаменов ни разу ее не разочаровали.

Экзамены она сдала. Из всех студентов подготовительного отделения Сюлин была единственной, за кого платило государство. Позднее она говорила, что это было самое сложное испытание, какое она когда-нибудь держала, с самыми суровыми условиями, с какими ей приходилось сталкиваться. Больше двух часов она отвечала на вопросы на бланке, длинном, как зимний шарф. Она писала так яростно, что рука у нее сначала дрожала, а потом ее свело судорогой. Сюлин казалось, что она переходит горное ущелье над стремительным потоком. Выйдя из аудитории, она испытала удивительное облегчение. Сюлин поглядела на голубое небо и внезапно услышала знакомый голос, словно слетевший к ней сверху. Голос добрался до нее, проник прямо в уши: «Умница, девочка!» Слезы ручьями хлынули у нее по лицу – это был голос ее дорогого отца. Сюлин была убеждена, что, несмотря на разрыв помолвки, отец по-прежнему любит ее столь же глубоко, как она всегда любила его. Ничто не могло этого изменить. В пору нужды, в трудный момент своей жизни, она вновь услышала его голос. Ни за что она не поверила бы, что это лишь плод ее воображения.

Она представляла, как ее отец, Цянь Сэнсун, переживает страшнейшую пытку в его жизни. Однако со своим ограниченным опытом она никак не могла понять, почему отец и Ву Сичжэн, связанные десятилетиями дружбы, вдруг разругались из-за обычной свадьбы. Чжулу объяснял ей, что честь семьи зависит не от одного человека, а от репутации всех членов громадного клана. Старейшины семьи Ву ни при каких обстоятельствах не допустят, чтобы позор за разорванную помолвку лег на самое почтенное семейство в старом городе Цзяннане. Общественное мнение поддерживает Ву Сичжэна в его требовании объяснений от семьи Цянь. Сэнсуну остается лишь сложить оружие и просить прощения, а семья Ву имеет полное право называть его человеком без стыда и совести.

Ву Сичжэн оказался нетерпелив. В сгущающейся атмосфере он поторопился продать семь гектаров земли, и не для того, чтобы унизить Цянь Сэнсуна, а чтобы показать людям – он сделал все, пошел даже на жертвы, лишь бы брак состоялся. Однако его поступок глубоко уязвил Цянь Сэнсуна, словно подожженный фитиль бомбы. Взрыв в небе заставил мужественного и уважаемого Цянь Сэнсуна рухнуть на землю. Лучший друг вонзил кинжал ему в спину, когда он был беззащитен. В лавочках возле моста Ванг По говорили, что Цянь Сэнсун совершенно разбит. Просто подняться с постели и сделать пару шагов ему и то тяжело. Господин Гуо, самый знаменитый в округе врач, частенько ездит в поместье Цянь на своей моторной лодке.

Хотя доктор никому ничего не говорил, по его нахмуренному лицу люди понимали, что состояние Цянь Сэнсуна ухудшается. Когда наступила зима, от болезни скончался господин Гао, и школа в родовом поместье Цянь была временно закрыта. Люди считали, что и сам Цянь Сэнсун долго не протянет. Они шептались о том, что он угасает безвременно, раньше положенных лет. От этого вся деревня пала духом. Люди тосковали в пелене холодных туманов и серого света ранней зимы, окрасившей древнее поместье в унылые, безрадостные тона.

Бродя по коридорам Лёвенского университета, мы с женой постепенно начали чувствовать себя запертыми в лабиринте. Слава небесам, моя жена, дойдя до конца коридора, выбралась в просторный двор, где стояло высокое старое дерево, о которое можно было опереться и отдохнуть. Когда жена подняла голову, перед ней на оконном стекле одной из аудиторий материализовалось видение. То было знакомое черно-белое фото, висящее на стене. Она воскликнула:

– Поверить не могу! Это Цянь Сюлин!

Жена оказалась права. Это был тот самый знаменитый снимок молодой Цянь Сюлин. Она выглядела очень хорошенькой, со слегка подвитыми волосами и тонкими бровями. Легкая улыбка в уголках рта придавала ее лицу такое выражение, будто она читает в человеческих душах. Лоб казался чуть более выпуклым, чем обычно у девушек-азиаток. На ней был облегающий жакет в китайском стиле с яркими цветочными узорами, придававший девичьему силуэту плавность.

Она обращалась к нам с портрета, словно говоря: «Ура! Самое время! Я рада, что мои соотечественники наконец-то явились!»

Рядом с ее снимком висели и другие. Наверное, это были фотографии выдающихся студентов университета. Мы не стали разглядывать их, а скорее позвали нашего переводчика, господина Пенг Фея, и вместе пошли к дверям кабинета, где висело фото Цянь Сюлин. Дверь была закрыта. Внутри звучали голоса: кто-то негромко разговаривал. Я попросил Пенг Фея постучать. На мгновение он заколебался. Возможно, прожив долгое время в Бельгии, он стал слишком чувствителен к местным правилам и обычаям. Я повторил мою просьбу, и он наконец набрался смелости постучать в дверь. Она слегка приоткрылась. Мужчина средних лет с вьющимися волосами и в очках высунул голову в щель и спросил господина Пенг Фея, что ему нужно. Господин Пенг Фей произнес несколько предложений, и мужчина покачал головой, отклоняя его просьбу. Господин Пенг Фей добавил еще несколько слов. Мужчина пожал плечами и впустил нас.

Потихоньку господин Пенг Фей объяснил мне, что сначала мужчина отказал ему – шли лекции, и в кабинете все были заняты. Однако господин Пенг Фей не сдался и объяснил: мы – пара из родного города Цянь Сюлин в Исинье, в Китае. Мы хотим всего лишь взглянуть на ее фото, а потом сразу уйдем. Услышав это, мужчина согласился.

Кабинет был относительно небольшим. Там стояло три рабочих стола, за ними сидели мужчина и две женщины. Все они смотрели в экраны компьютеров, занятые работой. Женщины даже не оторвались от экранов. Я вытащил мобильный телефон, включил видеосъемку и начал снимать. Мужчина поцокал языком и тихонько что-то пробормотал. Я спросил господина Пенг Фея, что он сказал. Господин Пенг Фей ответил, что тот пошутил: съемка в университете запрещена, но раз уж сам Господь привел нас сюда, кто он такой, чтобы нам запрещать. К тому же мадам Цянь Сюлин принесла университету Лёвена немалую славу. Почему бы не пойти на уступку ее соотечественникам.

Нам напоминали, что правило, о котором нас уведомили на стойке информации, распространяется на всю территорию университета. Фото- и видеосъемка везде в кампусе запрещены.

Господин Пенг Фей сказал, что этот кабинет и есть офис администрации. Мужчину, который нас впустил, звали Маркус Уайли. Похоже, он был тут главным.

– Прошу извинить мою настойчивость – конечно же, я здесь не просто для того, чтобы сделать несколько фото и снять видео. Сначала я хочу узнать, действительно ли Цянь Сюлин училась в этой аудитории; кроме того, мне интересно, есть ли тут мемориальная комната или какой-либо другой памятник в ее честь.

На первый вопрос Маркус Уайли ответил, что точной информацией не владеет. Однако с определенной долей уверенности может сказать, что она училась здесь. То, как он взвешивал слова, выдавало в нем авторитетного профессора, который не собирается поддаваться натиску слишком настойчивого репортера. Он сказал, что эта аудитория, пожалуй, самая старая в колледже. Более того, некогда она относилась к факультету химии. Когда Цянь Сюлин училась в университете Лёвена, студентов на факультете было совсем немного. Из Азии – всего четыре, а Цянь Сюлин – единственная девушка среди них. Вне всякого сомнения, то была истинная колыбель мировой науки. На стенах висели снимки наиболее выдающихся выпускников химического факультета.

– Конечно, Цянь Сюлин – исключение. Она была потрясающая, удивительная. Никто на всем факультете не мог потягаться с ней на экзаменах. Но ученой она так и не стала. И это большое разочарование.

На второй вопрос Маркус Уайли лишь пожал плечами, развел свои длинные тонкие руки и мягко сказал несколько слов в адрес господина Пенг Фея.

Господин Пенг Фей перевел их нам:

– В Бельгии, будь вы монарх или знаменитый ученый, никто не станет устраивать мемориальную комнату. Наша нация не склонна превозносить отдельную личность. Из Лёвенского университета вышло немало знаменитых выпускников, и наивысшей почестью считается повесить портрет на стене аудитории, где они учились.

Слова Маркуса доказывали, что Цянь Сюлин действительно когда-то училась в этом кабинете.

Меня охватил неописуемый восторг. Если я добрался сюда, то смогу унести с собой частичку ее души.

Каждый камень под нашими ногами, каждая старинная люстра, свешивающаяся со сводчатого потолка коридора, перила лестниц, отполированные до блеска, – все внезапно обрело в моих глазах связь с Цянь Сюлин.

И вдруг по тихому коридору разнеслось эхо шагов. Вот ее модные туфельки винного цвета, вот матерчатый рюкзак с вышивкой, который так нравился однокурсникам, – свисает с ее плеча. Стрижка-боб, густо-черные ресницы, улыбка, похожая на полумесяц, белоснежный жакет, подчеркивающий округлые зрелые бедра. Такой она девяносто лет назад сидела в первом ряду аудитории, с мирным взглядом и сосредоточенным выражением. Стремительно писала в тетради карандашом, и ногти без маникюра порхали над страницей. Ходила повсюду с улыбкой, говорила ласковым тоном, как все в Цзяннане. А если пела, то сразу привлекала внимание – не самой песней, а прочувствованным исполнением.

Вся история ее учебы, с 1929 по 1934 год, была впоследствии сведена к нескольким общим фразам. Причем весьма расплывчатым. Они внушали читателю восхищение, но им недоставало теплоты и индивидуальности. Например, в двадцать два года она получила докторскую степень по химии, а вскоре после этого еще одну, по физике. Это было огромное достижение, однако для университета она осталась одной из студенток, и, казалось, никто особо этому не удивился. Упоминания о ее выдающемся уме и трудолюбии казались банальными. Однако была одна деталь, относящаяся к осени 1931 года, которая свидетельствовала о ее упорстве. Вот только как преодолеть пропасть времен, чтобы до конца оценить этот факт?

Однажды в лаборатории ее наставник мистер Уилсон случайно упомянул о том, что посещал в Париже Институт радия, основанный мадам Кюри. Двадцать тамошних научных сотрудников очень гордились тем, что работают под началом мадам Кюри. Вне всякого сомнения, мистеру Уилсону повезло, что он смог с ней переговорить.

Цянь Сюлин набралась храбрости и спросила, не сможет ли он и ее познакомить с мадам Кюри, пусть хотя бы через письмо. Профессор Уилсон ответил: «Мадам очень занята, и ей уже за шестьдесят, поэтому она не в лучшей форме. Думаю, не стоит ее беспокоить». Цянь Сюлин настаивала: «Я обожаю ее с самого детства. Если вы сможете договориться для меня о встрече с ней, хотя бы на одну минутку, это будет для меня событием всей жизни». Профессору Уилсону нравилась эта студентка из Азии – даже ее настойчивость. Он подумал, что отказать будет неловко, тем более что Цянь Сюлин – выдающаяся студентка. Поэтому он сел и написал рекомендательное письмо. А затем, в одно погожее воскресное утро, Цянь Сюлин с другой студенткой, Ху Геменг, села на поезд до Парижа, Франция. Про Ху Геменг известно лишь то, что она была подругой и однокашницей Цянь Сюлин. По прибытии в Париж они прямо отправились в Институт Кюри. Там их ждало разочарование: один из ее любезных сотрудников сообщил им, что мадам Кюри уехала в Варшаву, в Польшу. Здание Радиевого института было недавно достроено; сейчас ее ждали, чтобы провести церемонию открытия. Однако никто не знал, когда именно она вернется. Мадам Кюри держала свои планы в секрете и сама занималась организацией поездок.

Прочитав рекомендательное письмо профессора Уилсона, сотрудник позволил им заглянуть к ней в кабинет. Впустить их в лабораторию он не мог, потому что ключ от нее был у мадам Кюри. Они сделали совместное фото в кабинете знаменитой ученой. Много лет спустя Цянь Сюлин подарила этот пожелтевший снимок своему внуку в подтверждение той обидной истории.

Она развернулась и вышла из кабинета мадам Кюри, не зная о том, что другой возможности повстречаться с кумиром ее детства ей не представится. Тогда Цянь Сюлин была уверена, что еще вернется и повидается с ней. Опечаленные, они возвращались обратно в Бельгию, и стук колес поезда казался Цянь Сюлин мрачным и тяжелым.

Глава 7

Скорей зовите извозчика

Неизбежно эмоциональные проблемы Цянь Сюлин стали заметны для окружающих.

Конечно, мужчины пытались ухаживать за ней. В свежем воздухе над университетом Лёвена так и витали юношеские гормоны. Среди прочих знакомств, о которых потом напишет Сюлин, был некий Ги Лицзян, студент-медик, повсюду ходивший за ней. Она упоминает и о других ухажерах, среди которых собиралась выбрать себе суженого. Однако в документальном фильме, снятом внучкой Цянь Сюлин, «Моя бабушка – герой?», есть довольно трогательная сцена, где исполнительница главной роли в сериале «Китаянка под прицелом гестапо», Ку Цинь, беседует с Цянь Сюлин в ее гостиной. Ку Цинь подбирает свои серебристые волосы и игриво спрашивает Цянь Сюлин:

– Так что же, матушка, муж гонялся за вами или вы гонялись за ним?

На лице у Цянь Сюлин мелькает улыбка, и она загадочно пожимает плечами.

– Так-так! Значит, это вы сделали первый шаг?

Цянь Сюлин гордо кивает головой с коротко стриженными волосами и фыркает: «Угу!»

То был редкий момент, когда Цянь Сюлин чувствовала себя беззаботной и влюбленной. Мы возвращаемся в кампус Лёвенского университета, в 1932 год. Цянь Сюлин – лучшая студентка факультета химии, и ее имя знают все в его аудиториях и коридорах. Ее часто можно видеть снующей между стеллажей старинной, монументальной и царственной библиотеки. Ей вслед шепчут восторженные слова. Хотя обычно поклонников ждет отказ, у них, по крайней мере, всегда есть возможность завести с ней разговор, ловя каждое ее слово. Цянь Сюлин старается не смотреть на то, как выглядит человек, ее больше волнует, что она чувствует по отношению к нему. Если кто-то ей нравится, она не стесняется подойти первой. Нечего, как обычные азиатские девушки, ждать, пока к тебе явится принц на белом коне.

На сохранившихся с университетских времен немногочисленных фото Грегори Перлинги выглядит изысканным и утонченным, как человек с поистине джентльменской кровью. Русские и греческие гены, унаследованные от матери и отца, подарили ему голубые глаза, всегда глядящие с сочувствием. Невозмутимость, приобретенная за время учебы на медицинском факультете, и деликатность манер как будто не соответствуют юному возрасту. Первые воспоминания о нем относятся к вечеринке, на которой Цянь Сюлин заметили танцующей со студентом-медиком. Они танцевали вальс. Когда музыка стихла, они внезапно куда-то скрылись. Десятилетия спустя нашелся снимок их двоих, бродящих по сосновому лесу. Внучка Цянь Сюлин Татьяна обнаружила его в семейном архиве. Цянь Сюлин явно хотела, чтобы ее потомки видели, как она была счастлива. Грегори Перлинги поджидал ее у лаборатории, приносил букеты бордовых роз с капельками росы и ее любимое лакомство, хрустящие горячие вафли. Мало кто знал, что они встречались до того. Нет, никаких предварительных договоренностей – лишь случайная встреча, которую может устроить один Бог.

В ленивый воскресный вечер Цянь Сюлин бродила по городу, заходя в лавочки. На углу, возле маленького бара, ее внимание привлекло скопление людей. Она подошла посмотреть. Пожилой мужчина упал на тротуар. Незнакомый юноша склонялся к нему – он делал старику искусственное дыхание. Лицо у старика было белое как снег, губы посинели. Те, кто его знал, утверждали, что это бродяга, который слоняется возле бара и подбирает объедки. Лицо юноши вспотело, так он старался вдохнуть в бродягу жизнь. Кто-то из студентов сказал, что он с медицинского факультета. Его звали Грегори Перлинги. При виде упавшего человека он не запаниковал, а весь сосредоточился и напрягся. Он протолкнулся через толпу не для того, чтобы поглазеть – его привлекли возгласы, свидетельствовавшие о том, что человек на земле на грани жизни и смерти, но его, наверное, еще можно спасти. Время шло, старик так и лежал с закрытыми глазами, но вдруг его правая рука чуть пошевелилась. Потом он наконец распахнул глаза и издал глухой стон. Один из зевак воскликнул: «Он жив!»

В ту минуту Грегори явилось нечто вроде божественного предзнаменования. Он отер со лба пот, обернулся и увидел встревоженное лицо Цянь Сюлин – впервые в жизни. Не задумываясь, он приказал ей: «Скорей зовите извозчика!»

Цянь Сюлин вздрогнула. Она и сама не помнила, как пробралась сквозь толпу, чтобы остановить извозчика посреди дороги. Тем не менее она ощущала себя избранной – ведь ей приказал искать извозчика человек, который только что спас другому жизнь. Она собиралась поехать с ними вместе, чтобы помочь в больнице. Сюлин уже чувствовала себя ассистенткой этого спасителя. Однако в экипаже не хватило места для троих. Студент-медик поглядел на нее, придерживая старика руками. Внезапно в душе у Сюлин вспыхнуло странное чувство. Когда этот юноша склонялся над стариком и делал ему искусственное дыхание, он был так спокоен и уверен – выглядел одновременно бесстрастным и взволнованным. Впервые в жизни мужчина по-настоящему привлек внимание Цянь Сюлин. Она чувствовала мужскую силу в его крепких руках. Она не знала его имени, но была уверена, что они еще встретятся.

На следующий день его фотография висела на доске почета университета. Талантливый студент-медик с третьего курса спас жизнь бродяги на улице. На западе врач для людей – чуть ли не ангел, спустившийся с небес. Она запомнила его имя – Грегори Перлинги.

Они частенько сталкивались друг с другом по пути в библиотеку. Она поздоровалась с ним первой, упомянув о том дне, когда он спас человека. Сюлин не пыталась скрывать своих теплых чувств к нему. Она держалась спокойно, нисколько не напористо. Он внимательно ее выслушал, дав девушке насладиться моментом. Он был немного застенчив – говорил мягко и вежливо. Не тараторил. Идя с ним плечом к плечу, она поняла, какого он огромного роста – не меньше двух метров. Ей приходилось задирать голову, чтобы говорить с ним. Сюлин нисколько не стеснялась того, что она, как все азиатки, такая миниатюрная. Тем не менее с тех пор, покупая обувь, она старалась выбирать туфли на каблуках. В душе она посмеивалась сама над собой, но от каблуков не отказывалась.

Обычно она засиживалась в библиотеке допоздна. Ей всегда везло: даже ненамеренно, когда библиотека закрывалась и персонал расходился, она замечала Грегори со стопкой книг под мышкой. Его высокий худой силуэт сразу выделялся в толпе. Они тихонько беседовали, постепенно отделяясь от остальных. Однажды, когда они расставались, Грегори мягко сказал: «То, как ты смотришь на меня, просто очаровательно. Такую улыбку невозможно забыть».

Слова не особо изобретательные, однако, прозвучав из его уст, они обожгли ее огнем – несмотря на ласковый тон.

Цянь Сюлин сама пригласила его на прогулку в сосновый лес за университетом. И ей показалось, что от их первого сладкого поцелуя по соснам пробежал трепет, словно их коснулся легкий бриз.

Цянь Сюлин рассказала брату Чжулу про Грегори. Он не казался ей иностранцем – между ними не было никакого культурного барьера.

Она не упомянула о том, что ей вообще было все равно, из Китая он или нет. Главное – их взаимное притяжение и страсть, слияние двух сердец.

Постепенно они начали повсюду ходить за руки. Их роман не столкнулся ни с какими препятствиями, никто не преследовал ее и не уговаривал порвать с Грегори. Чжулу юноша тоже очень понравился. Единственное, что его удивило, это старомодные манеры и молчаливость. Сюлин ответила: «Хм, я даже не заметила. Когда мы с ним вдвоем, он болтает без умолку». Дальше брат и сестра взялись решать, сообщать ли родителям на другом конце света.

На самом деле семья уже все знала.

Ву Сичжэн сообщил новость Цянь Сэнсуну. Его сын, Ву Чонгхи, упоминал о ней в одном из своих писем: Цянь Сюлин нашла себе кавалера, иностранца. Ву Сичжэн пришел в такое негодование, что едва ли не плевался огнем. Он поспешил в поместье Цянь, собираясь обрушить на Сэнсуна град оскорблений, но нашел того в постели, совсем больного. Оскорбления пришлось придержать.

Цянь Сэнсун поднялся в кровати и впервые в жизни прошептал слова: «Прошу прощения».

Каждое слово было для него словно капля пролитой крови. За всю жизнь Цянь Сэнсун ни разу никого не подвел. Никогда не был никому в тягость. Он сидел в подушках перед своим старым другом, едва сдерживая слезы. Две семьи, некогда связанные крепчайшими узами дружбы и брачными планами, теперь стали смертельными врагами. Он страдал от сложившейся ситуации настолько, что едва не покинул этот мир.

В документальном фильме, снятом Татьяной, «Моя бабушка – герой?», есть сцена, где Цянь Сюлин вспоминает, как они с Грегори Перлинги познакомились и влюбились друг в друга.

Их отношения продлились пять лет. Она закончила общий курс и продолжила учиться дальше, получив докторскую степень по химии и по физике. Иными словами, их роман никак не помешал ей добиваться поставленных целей. Грегори готов был ее ждать. Примерно тогда же она еще раз поехала во Францию, в лабораторию мадам Кюри. К сожалению, ее снова там не оказалось. Кто-то из сотрудников сказал: «Если бы вы приехали вчера, то смогли бы ее увидеть. Но сегодня рано утром мадам уехала в США». Для Цянь Сюлин разочарование от этой упущенной возможности стало куда более горьким, чем от ее первого, наспех организованного визита. Похоже, сама судьба не хотела, чтобы она увиделась со своим кумиром. Китайцы часто винят злую судьбу, когда что-то идет не так. У потомков семьи Цянь есть другое объяснение: к тому времени мадам Кюри уже перевела свою лабораторию в Соединенные Штаты. И когда Сюлин поехала туда, здание было абсолютно пустым.

4 июля 1934 года мадам Кюри скончалась во Франции. Она дожила до 67 лет. Узнав эту новость, Сюлин рыдала так, что едва не охрипла. Мадам Кюри похоронили в семейной усыпальнице в Со, близ Парижа. Этот маленький незаметный городок вскоре стал священным местом для всего мира. Сюлин с однокурсниками посетили небольшое тихое кладбище с усыпальницей, заваленной цветами, где покоилась мадам Кюри. Они возложили на ее могилу букет белоснежных калл, в знак поклонения и скорби. Очень, очень долгое время Сюлин не могла заставить себя оттуда уйти. Одна лишь молитва помогла ей примириться и отказаться от плана, который она держала у себя в голове столько лет.

Все ее мечты рассеялись в дым. Стоя у могилы мадам Кюри, Сюлин внезапно осознала подлинные масштабы ее успехов и достижений. Да, жизнь – борьба, но и мир огромен. Никто не может гарантировать, что ты не сойдешь на другую тропу с той, по которой шел изначально. Пускай в мире не будет другой мадам Кюри, все равно надо работать и исполнять свой долг – как она.

Глава 8

В мечтах о Гуаньшане

Тогда она не знала, насколько значительно смерть мадам Кюри скажется на ее будущем. Постепенно перед Цянь Сюлин начали вставать новые вопросы – например, продолжать учебу в Бельгии или возвратиться в Китай. Мадам Кюри ушла, лишив Сюлин поставленной цели. Она всегда хотела стать ближе к мадам Кюри, но ее лаборатории больше не существовало. В результате в душе Сюлин неожиданно поселилась ностальгия. Как будто духи потянули за невидимую нить, заставив ее снова мечтать о возвращении в родной дом, к матери и отцу.

Грегори был хорошим человеком. Он любил слушать, как Сюлин рассказывает китайские легенды про мост Ванг По в родном городке и про моторные лодки, летящие по рекам. Он так ее любил, что ее рассказы о Китае его завораживали. Поэтому, когда она предложила вернуться после свадьбы в Китай, он без колебаний согласился. Потомок греков и русских, он был убежденным последователем греческой православной церкви. Большинство китайцев же – буддисты. Однако это не имело для него значения. Они с Сюлин считали, что сила любви превыше всего – религий, теорий, традиций и тому подобного. Никакая церковь в мире не разрушит истинную любовь.

Однако было нечто, что они не могли игнорировать. Цянь Сюлин решила вернуться, но для этого требовалась помощь Чжолуня. Все это время они обменивались письмами. Чжолунь одобрил ее желание вернуться в Китай и даже поговорил о ней с одной крупной научной организацией: Институтом по исследованиям рака в Шанхае, который основало националистское правительство. В Институте сказали, что рады будут принять у себя Грегори и ее. Сюлин всегда искренне любила Шанхай. Ей казалось, там идеально уживаются восточная сентиментальность и западная цивилизованность. Ее описания великого Шанхая были столь вдохновенными, живыми и красочными, что совершенно очаровали Грегори, который никогда раньше не покидал Европы.

По канонам православия Цянь Сюлин и Грегори венчались в церкви – той самой, где отец Грегори проработал несколько десятилетий. На свадебной фотографии, сохраненной Цянь Сюлин, запечатлена идиллическая сцена – сердце у нее таяло, когда они с Грегори обменивались кольцами. Ей понравилась строгая простота венчальной церемонии. Однако, когда Грегори ее поцеловал, перед ней предстало лицо ее отца, обремененного тысячами тревог, и матери, подавляющей рыдания. Цянь Сюлин вздрогнула, но тут же расслабилась под ласковым взглядом Грегори, направленным на нее.

После свадьбы ее наставник, мистер Уилсон, рекомендовал ее в химическую лабораторию Лёвенского университета на должность техника. Спустя год она получила повышение, став ассистентом профессора. Она отлично ладила с коллегами, проводя большую часть времени и питаясь в кампусе. Грегори заканчивал интернатуру в госпитале Лёвена. Он был очень занят, но звонил ей каждый день. Время от времени он садился на извозчика и приезжал повидаться с ней. По выходным они навещали родителей Грегори. У него была большая семья. Мать Грегори была высокая, крупная, разговорчивая русская дама. Она готовила великолепную запеканку с говядиной и картофелем. Его отец, греческий эмигрант, служил в церкви органистом и любил выпить. В молодости он поехал в Россию на заработки и вступил в оркестр, приписанный к большому собору. Они играли на похоронах и свадьбах, где спиртное лилось рекой. И вот он познакомился с высокой стройной русской девушкой. Они влюбились, обвенчались, вернулись в Грецию, а потом обосновались в Бельгии.

Его отец до сих пор продолжал целыми днями торчать в церкви. Для жизнерадостного органиста с беззаботным отношением к жизни спиртное было главной любовью. От выпивки его нос стал красным и издалека бросался в глаза. Тело было под стать разросшемуся носу – отец рано растолстел.

Доходы органиста были не слишком высоки. Поэтому время от времени он нанимался на подработки, но там приходилось много трудиться за гроши. За обучение Грегори платил его брат, учитель в церковной школе. Семья, тем не менее, была дружная, и в ней царила любовь. Правда, Сюлин сразу бросилось в глаза, что они не богаты. Они с Грегори стремились к независимости и собирались помогать его родителям деньгами. Их первое жилье – комнатка не больше семи квадратных метров – находилось в пригороде. Места там было совсем мало, однако им удалось вместить железную раму для кровати, два стула и простой умывальник. В доме, этажом ниже, был дворик, выходящий на юг, с садиком. В выходные по вечерам Сюлин с Грегори любили сидеть там. Воздух был напоен ароматами роз и лаванды, и они чувствовали себя самой счастливой парой в мире.

Но вдруг здоровье Сюлин пошатнулось. Какие-то проблемы с желудком – ее постоянно преследовала тошнота. Потом ей показалось, что она простудилась. Грегори, со своим медицинским образованием, сразу поставил диагноз: похоже, Сюлин беременна. Они обратились в госпиталь, где Грегори работал. Анализы подтвердили, что Грегори прав. Он скакал от радости, осыпал поцелуями любимую жену и благодарил ее за то, что она подарит ему чудесного ангелочка. Сюлин, однако, отнеслась к беременности странно. Она испугалась – они к этому еще не готовы. Она плакала, сознавая, что появление на свет ребенка полностью изменит их жизнь. Тоска по дому снова захлестнула ее. После новости о беременности эти слова, «вернуться домой», постоянно вертелись у нее в голове. Она искала поддержки у брата, Чжолуня, рассказывая ему о своем положении и своих чувствах. Однако он не отвечал.

Она ждала долго – месяца два или три. Наконец письмо от Чжолуня пришло. Конечно, он ее поздравил. Но ей показалось, что в его словах притаилась грусть. Чжолунь всегда философски относился к трудностям. Он был молод, и его карьера находилась на взлете. Хотя он занимал не самые главные посты, но всегда находился при власти. Это означало, что многие ему завидовали. Письмо оказалось коротеньким, и в нем брат сообщал ей печальную новость: его переводят. Он больше не принадлежит к сильным мира сего. Он не объяснял, что именно произошло. Лишь просил временно не писать ему. Когда он узнает, где окажется в результате, то обязательно ей сообщит.

Интуиция говорила Сюлин, что с ее старшим братом, Чжолунем, произошло нечто серьезное.

Она отправила ему еще три письма с вопросами, но Чжолунь не ответил. Сюлин знала, что он больше не стоит в своей прежней военной части, но продолжала писать ему на тот же адрес. Она надеялась, что сослуживцы перешлют ему почту.

Позднее Сюлин узнает, что ее брат пережил настоящую трагедию.

Глава 9

Небеса спасают жизнь

Все началось с того, что однажды Цзянь Чжолунь побывал на секретном военном совещании.

Опираясь на данные из надежного источника, националистская армия Гоминьдана планировала окружить и уничтожить верхушку Коммунистической партии. Стратеги были уверены, что только божественное вмешательство может теперь спасти коммунистов от гибели. На том совещании присутствовало лишь несколько высших военных чинов. Чжолунь находился там как самый доверенный секретарь генерала Чан Кайши и стенографировал все выступления, с начала до конца. Собственно, совещание продолжалось недолго.

Когда Чжолунь вернулся домой, его ждали двое одноклассников, с которыми он не виделся несколько лет. Оба были из его родного города. Когда-то они очень дружили. Одного из них звали Сон Чжухон. Они ходили вместе купаться. Однажды у Чжолуня в воде свело ногу, и он стал тонуть. К счастью, Сон Чжухон был рядом и хорошо плавал, он вытащил Чжолуня из воды. Другого друга звали Лю Сичжао. Они хорошо знали друг друга. В детстве у него была кличка Лю Большие Штаны. Чжолунь рад был видеть их обоих.

Весь вечер они пили, вспоминая старые добрые времена, с самого детства и до сегодняшнего дня. Чтобы поддерживать веселье, требовалось много вина. Главной слабостью Чжолуня было то, что у него всегда развязывался язык, если он многовато выпивал. Все, что он таил в своем сердце, он тут же начинал высказывать вслух. Очень скоро две бутылки старого вина из Лучжоу опустели, и они решили послать кого-нибудь из домашних купить еще. На помощь пришел старший сын в семье, Цянь Кесянь – он принес им вина. Как и мать, он обычно следил, чтобы Чжолунь не напивался. Однако на этот раз сын повел себя по-другому – внезапно он притащил целый ящик вина, а потом притворил за собой дверь. Трое старых друзей откупоривали бутылку за бутылкой, чокались бокалами и болтали до тех пор, пока утро не заглянуло в окна.

Среди тем, которые они обсуждали, была война националистов с коммунистами, а также хаос, который она вызывала. Чжолунь доверчиво открывал друзьям великие планы Гоминьдана, а потом проболтался, что через несколько дней Коммунистическая партия будет обезглавлена. Двое его друзей с виду не проявили к этой новости никакого интереса. Оба утверждали, что больше интересуются бизнесом, чем политикой, в которой почти не разбираются. Чжолунь многословно поведал им все, что знал, считая, что оказывает друзьям честь такой откровенностью.

Он уже и не помнил, когда в последний раз столько пил – наверное, много лет назад. Он не знал, сколько выпил, но с каждым бокалом все больше терял контроль над собой и над тем, что рассказывал. Словно в тумане двое друзей задавали ему вопросы о военных делах. Чжолунь ничего не заподозрил – подумаешь, обычное любопытство. Они как будто нарочно вели его по заранее продуманному пути к бездонной яме, где царила темнота. Что было в конце, он полностью забыл.

На следующее утро его разбудил срочный телефонный звонок. Чжолуня вызывали в ставку главнокомандующего. Генерал Чан Кайши был в гневе, его крик гремел по всему коридору. Сослуживец отвел Чжолуня в сторону и прошептал ему на ухо несколько слов. Лицо Чжолуня побелело как снег. Кто-то их выдал. Безупречный план националистов по уничтожению коммунистов провалился.

Внезапно Чжолунь вспомнил двух одноклассников, с которыми засиделся допоздна. Утром, когда он проснулся, то спросил про них. Но родные сказали, что те ушли еще затемно.

Это было словно удар в живот. Шатаясь, Цянь Чжолунь прошел по коридору в кабинет главнокомандующего. Теперь он вспомнил, как друзья выспрашивали у него военные подробности, пока они пили в эту ночь. В мгновение ока Чжолунь протрезвел. Он забыл, что успел рассказать, но теперь все до последнего слова встало у него в памяти.

Чжолунь ощутил пронзительный укол чувства вины. По его телу пробежал озноб, спина покрылась холодным потом. Он увидел перед собой лица двоих друзей. Похоже, их отправили к нему специально, с заданием. То, какие последствия это будет иметь для Чжолуня, их не беспокоило. Им было наплевать и на собственные жизни – они беспокоились лишь о Коммунистической партии.

Чжолунь понял, что попал в дьявольскую ловушку.

Сначала он молил генералиссимуса о прощении, объясняя во всех подробностях, что случилось прошлым вечером. Генерал Чан Кайши успокоился и задал Чжолуню несколько вопросов о его одноклассниках. Потом он велел ему вместе с охраной ставки начать по городу поиски.

Сначала Чжолунь думал, что генералиссимус прикажет казнить его на месте. Или, по крайней мере, посадить в камеру смертников.

Однако тот лишь сказал:

– Ципей, тебе не нужно беспокоиться. Раньше твоих одноклассников не ловили и не допрашивали, так что это не считается. Я очень доволен твоим признанием.

Ципей было прозвище Цянь Чжолуня. Генералиссимус любил придумывать своим приближенным такие прозвища – он никогда не называл их настоящими именами. Так между ними создавалось нечто вроде особой связи. Например, Дайли он всегда звал Юоном, а Сенсена – Сису.

Новость о предательстве распространилась, по мнению Чжолуня, не слишком широко. Вокруг него никто ничего не знал. Если ему повезет, он еще успеет поймать своих одноклассников и искупить совершенный проступок. Однако при этой мысли в сердце у него вспыхнул настоящий пожар. Да, он совершил преступление. Эти двое пришли к нему домой, разрушили его жизнь, и ушли так, словно ничего не случилось.

Проблема заключалась в том, что теперь, когда первая тревога отступила, Чжолуню вовсе не хотелось ловить их, чтобы расквитаться за свой грех. Даже если они члены Коммунистической партии, это не отменяет того факта, что они были друзьями – а Сон Чжухон даже спас ему жизнь!

В жизни мужчины главное – честь. Генерал Чан высоко ценит его. Он дал Чжолуню высокий пост и зарплату. Он был милосерден и проявил снисходительность. Но у уступчивости Чжолуня тоже был предел. Он знал, что должен делать.

Чжолунь понял, что совершил огромную ошибку. В последнее время жизнь его текла слишком гладко, теперь настало время для бурь и штормов. Если генерал Чан все узнает, это будет означать для него смерть. Однако есть у него и свои расчеты. Он отвечает за детей: правда, старший, Кехун, уже поступил в армию и служит заместителем командующего батальоном в армии Гоминьдана; второй, Кесянь, учится в университете – он у них самый умный. Суна и Юна, две младшие дочери, такие веселые и забавные! А больше всего он беспокоился о двух младших сыновьях, Сянхуне и Сянконе. Они еще совсем малыши. Но такова уж жизнь: получая одно, неизбежно упускаешь другое. Где-то выигрываешь, где-то теряешь. Когда надо было принимать решение, Чжолунь не колебался и не оглядывался назад.

Он молился о том, чтобы двое его одноклассников успели сбежать. Вспоминал Сон Чжухона в детстве. Тот был страшным озорником. Однажды сунул водяную змею в пенал учителю в частной школе. А Лю Большие Штаны мастерски карабкался по стенам и всех одолевал в кулачном бою. Он залезал к людям на крыши и забивал им дымоходы. Чжолунь намеренно тянул с отдачей приказа о поисках и только поздно вечером позвонил в охранную службу ставки. Трубку взял главный следователь. Он сказал Цянь Чжолуню, что они уже обыскали весь город – еще утром, – но никого не нашли. Очевидно, подозреваемым удалось сбежать. Главный следователь был в курсе всех деталей, и Чжолунь с трудом сохранил бесстрастный тон.

Сердце у него сжалось – это было так в стиле генерала Чан Кайши! Одним неверным шагом Чжолунь сам загнал себя в ловушку. Теперь его положение было куда более опасным, чем утром. Он вернулся к себе в кабинет, но замки там уже сменили. Его ключ больше не отпирал дверь. Чжолунь пришел в ужас. Он взял в соседнем архиве бумагу и быстро написал генералу письмо с признанием, а потом попросил кого-то срочно доставить почту.

А дальше сел и стал ждать наказания.

В ту ночь его посадили в военную тюрьму. До утра он просидел в чистой одиночной камере. Прошло три дня, но никто так и не явился за ним. Чжолунь знал, что так обычно и бывает. В большинстве случаев, если предательство было доказано, преступника казнили на месте, не давая возможности раскаяться. Если же доказательства были недостаточными, его на три месяца запирали в камере. Без посетителей заключенный чувствовал себя полностью отрезанным от мира. Дальше наступал эмоциональный срыв, и он уже сам хотел рассказать о том, что совершил.

Однако Чжолуню повезло больше. На четвертый день ареста в камеру вошел охранник и заговорил с ним. Он приказал Чжолуню умыться и прополоскать рот, а потом отвел на встречу с посетителем.

Чжолунь вспомнил, что в тот день должен был проводить с Сон Мейлин, женой Чан Кайши, урок каллиграфии. Мадам Чан сначала изучала каллиграфию под руководством самого генералиссимуса. Он унаследовал свой стиль у знаменитого каллиграфа Лю Гонквана и писал решительными, четкими штрихами. Она переняла у него эту манеру, как хорошая жена. Но очень скоро перегнала своего учителя.

Генерал Чан был очень занят, и у него не всегда находилось время на занятия каллиграфией с ней. Ему нравилось, как пишет Чжолунь. Оба были людьми культурными и утонченными, но без педантизма. Однажды генерал обратился к Чжолуню: «Ципей, я хочу, чтобы ты учил мою жену писать иероглифы». Чжолунь понимал, что отказаться будет невежливо, поэтому он с почтением подчинился. Мадам Чан оказалась понятливой ученицей, очень сообразительной и с отличными манерами – все это отражалось в ее стиле. Он учил ее писать «Классику духовного полета» и «Предисловие к мудрым учениям». Если она делала шаг вперед, он охотно ее хвалил. Если совершала ошибки, обводил их кружком. Если иероглифы выходили немного принужденными или неаккуратными, он сначала подбадривал ее, и только потом переходил к исправлениям. Мадам Чан считала его стиль обучения приятным и эффективным. Она постоянно пела дифирамбы Чжолуню в присутствии мужа. Позднее в дневнике генерала Чана нашли следующую запись: «В каллиграфии моя жена делает значительные успехи. Я очень доволен».

Сначала он думал, что увлечение мадам Чан каллиграфией – всего лишь способ времяпровождения. Он не предполагал, что она отнесется к занятиям столь серьезно. Если он давал ей домашнее задание, она выполняла вдвое больше. Иногда, когда государственные дела заставляли ее переносить занятие, она непременно просила у него извинения. И никогда не пропускала уроков без причины.

Он пришел к мадам Чан в комнату для свиданий. Они тепло приветствовали друг друга. Рассевшись по местам, оба некоторое время хранили молчание. Мадам Чан определенно знала о сложившейся ситуации. Она хотела его защитить. Она упомянула о том, насколько уязвлен ее муж. Если он не может полагаться на свое самое доверенное лицо, Цянь Чжолуня, то кому же вообще тогда верить?

Чжолунь слушал ее, и слезы бежали у него по лицу.

– Я подвел генералиссимуса. И вас тоже подвел. Я заслуживаю тяжелейшего из наказаний.

Мадам Чан остановила его:

– Сейчас не надо этого говорить. Муж ничего не сделает вам. Я сказала ему, что вы не предатель. «Если он пришел к тебе и признался, а ты его казнишь, то кто осмелится сказать тебе правду и кто останется верен тебе? К тому же, – сказала я ему, – если ты его казнишь, кто будет учить меня каллиграфии?»

Голос ее при этих словах потеплел, хотя она держалась по-прежнему холодно и отстраненно. Она сидела, повернувшись лицом к противоположному окну. Чжолунь видел ее силуэт в ярком свете и остро выступающие скулы.

Слезы продолжали течь, на лице выступил пот. Он чувствовал, что жизнь его висит на волоске.

Мадам Чан рассказала о том, что прошлым вечером ее муж вспоминал кое-какие подробности Северной экспедиции.

– Вы были одним из тех, кто сопровождал его всю дорогу в ад и обратно. Вы трудились день и ночь во время Северной экспедиции, планируя военные операции, и сражались с врагами за железную дорогу в Лонг-Хое и Пиньяне. Фронт был широким, и бои продолжались много месяцев, прежде чем прекратиться. Эти события из прошлого мой муж не забудет никогда.

Чжолунь склонил голову и долго ничего не отвечал. Одинокая слеза упала в чернильницу.

– Больше всего мне запомнилось, как я хотел сопровождать генералиссимуса в Хайкоу, когда бои закончились. Он не позволил мне, сказав, что я должен вернуться домой и позаботиться о семье. Когда мы расставались, он подарил мне свое фото. Он надписал его собственной рукой: «На память моему товарищу и брату Ципею». Я до сих пор всегда ношу это фото с собой.

Мадам Чан слушала, промокая слезы в уголках глаз шелковым носовым платком.

Потом она повернулась и взяла со стола кисть из волоса хорька. Положила перед собой чистый лист бумаги и написала две строчки:

Тому, кто видел океан, эти воды кажутся жалкими.

Тому, кто видел облака на горе Ву, эти небеса кажутся мрачными.

Она поглядела на свои иероглифы и добавила: «Господин Ципей, это лучшие строки, которые вы когда-либо написали. Я запомнила их».

В тот момент он понял, что опасность миновала. Он не стал сдерживаться и низко поклонился ей. А потом, воспользовавшись возможностью, сказал, что не заслуживает работать бок о бок с генералиссимусом. «Вместо того чтобы сражаться со мной вместе, лучше бы он назначил меня инструктором в военной школе». Это наказание Чжолунь пережил бы, да еще и принес бы пользу, обучая молодежь. С его военным опытом он мог посвятить себя взращиванию молодых и талантливых солдат.

Мадам Чан поглядела на него:

– Муж знает, что с вами делать.

Три месяца спустя Чжолуня официально освободили из тюрьмы. Однако никакого письменного назначения он не получил. Устно же ему было приказано сопровождать группу немецких военных консультантов, инспектировавших войска националистов по стране.

Вот как случилось, что Чжолунь оказался среди надменных немцев и познакомился с неким генералом Александром фон Фалькенхаузеном. Он возглавлял группу немецких военных консультантов. А если говорить честно, то являлся личным военным консультантом Чан Кайши. Задача консультационной группы состояла в том, чтобы помогать китайским войскам в продвижении по стране, реформировать, обучать и направлять их. Фалькенхаузен был экспертом по Китаю. В 1900 году, в двадцать два года, он оказался в Китае в составе войск альянса восьми стран. В то время у него было звание лейтенанта. Спустя тридцать лет он вернулся в Китай в ранге генерала. Он был искренне убежден, что знает страну лучше, чем многие китайские военные в том же звании. Хотя китайцы с тех пор и отрезали волосы, которые раньше собирали в хвосты, мышление у них осталось где-то в феодальной эре. Армия Чан Кайши казалась ему китайской древностью: без дисциплины, пронизанная коррупцией, с оружием, далеким от совершенства. И как с такими войсками побеждать в сражениях?

Фалькенхаузен был резким и беззастенчивым – прямо выкладывал все, что было у него на уме. Он обладал богатым военным опытом. Чан Кайши высоко ценил его. Однако в отношении военных реформ в период борьбы и кризиса их мнения расходились. В доме, построенном столетие назад, жили новые поколения обитателей – как можно сказать, что его надо реконструировать, а потом просто снести? Да, реконструкция – дело сложное. Надо вносить небольшие изменения в обычный ход дел. В тот момент главной опасностью, о которой думал Чан Кайши, был не так называемый «враг снаружи», а подозрительный «враг внутри» – Коммунистическая партия.

Фалькенхаузен любил выпить и поохотиться, его западный стиль игры в шахматы также был неплох. Целыми днями он посиживал в красивом дворике в старом городе в Нанкине. Они с Цянь Чжолунем понравились друг другу с первого взгляда – словно сама судьба свела их. Оба всю жизнь прослужили в армии, и оба любили выпить. После того трагического инцидента Чжолунь собирался раз и навсегда отказаться от спиртного – он принес клятву небесам. Но теперь, когда он сопровождал Фалькенхаузена, выпивка снова вошла у него в повседневную привычку. Пока они объезжали с инспекциями войска, вино лилось рекой. Все личные заботы, неудачи и препятствия отступали в алкогольном тумане, за рюмками, полными до краев. Фалькенхаузен обнаружил, что генерал Чан послал солдат, чтобы присматривать за ними. Чжолуню приходилось быть очень осторожным, когда он говорил или строил планы, где бы они ни находились.

Тут не было ничего неожиданного. Он хорошо знал стиль генерала Чана. Генерал боялся, что никогда больше не сможет полагаться на него. Одно то, что Чжолуню сохранили жизнь, уже было подарком небес. Однако, обретя поддержку и получив доказательство лояльности со стороны Фалькенхаузена, Чжолунь был глубоко тронут.

Однажды в Шаньси полководец Ян Синьшань отправил своего заместителя сопровождать Чжолуня и Фалькенхаузена в восхождении на гору Вутай, одну из Четырех Священных Гор. Во время молитв в тамошних храмах было принято жечь благовония. Фалькенхаузен не мог сдержать смеха при виде Цянь Чжолуня, покорно жгущего благовония и простирающегося ниц. Бог и Бодхисатва во многом были похожи. Оба являлись духовными порождениями человеческой души. В кармическом мироустройстве все вещи были, по сути, иллюзорными. Когда они спускались с горы Вутай, Чжолунь получил телеграмму. Ему приказывали спешно вернуться в ставку и занять пост заместителя начальника военного комитета по делам персонала.

Это почетное назначение на мгновение внушило ему трепет. Но он быстро расслабился и почувствовал, что тревоги прошли. Военный комитет по делам персонала занимался личными делами военнослужащих, а пост был скорее номинальным. Находящийся в юрисдикции комитета по военным делам, комитет по делам персонала проверял биографии всех солдат. На двадцать четвертом году Республики, после перехода к Новой Армии, все официальные звания и посты слегка переменились и распределялись по новой схеме. Официальные военные должности выделялись теперь комитетом по делам персонала с учетом срока службы, опыта, образования, исполнительности и других факторов. Сначала комитет по делам персонала проверял будущего назначенца, и только потом он мог получить высокий пост в националистском правительстве. В отсутствие исключительных обстоятельств этот пост у него уже нельзя было отобрать, а рабочие обязанности – изменить.

Тем не менее назначение заместителем главы комитета было достаточно почетным. Оно демонстрировало, что генерал Чан по-прежнему назначает своих приближенных на высокие посты. Однако все в армии знали, что так называемые комитеты по делам персонала полностью зависели от слова генерала Чана. Комитет был номинальным органом, далеким от настоящей войны и сражений. В лучшем случае он исполнял функции контроля. С виду пост казался достойным, но в действительности назначение было бессмысленным.

Генерал Чан восстановил Чжолуня в правах, и он снова чувствовал себя влиятельным человеком. Лошадь радуется, когда мула колотят. Те, кто понимал систему новой организации, удивлялись. Поставьте себя на место главнокомандующего: если ваш подчиненный совершил величайшее преступление на земле, стоит ли проявлять к нему снисходительность?

Однако он знал, что прощение генерала Чана является одновременно и наказанием. Чжолунь не терял бдительности и ни в коем случае не думал, что этим все и закончится. С той самой ночи, когда он, пьяный, совершил предательство, жизнь его совершила резкий поворот на темный и туманный путь. Пока что катастрофы не произошло. Но если она грядет, ее никак не избежать.

В тот день Фалькенхаузен откупорил бутылку своего любимого бренди, чтобы поздравить Чжолуня. Он сказал ему пару теплых слов в форме немецкой поговорки: хотя тень всегда будет идти за ним следом, необязательно, чтобы она затмевала путь перед ним.

Глава 10

Облака проплывают мимо – как они могут быть столь спокойны?

Она ждала письма от брата, Чжолуня, но тот не отвечал. Вместо письма пришла телеграмма: скончался ее отец.

В тот день ее преследовали дурные знаки – не такие, как у обычных людей, вроде подрагивания правого века, а какой-то необъяснимый сердечный трепет. Утром она проснулась и, прибирая комнату, нечаянно разбила вазу из богемского хрусталя, которую подруга подарила ей на свадьбу. Она не знала, что может произойти, но воображение Сюлин сразу разыгралось. Она несколько раз напомнила Грегори, прежде чем тот пошел на работу, чтобы он был осторожен. Когда пришла телеграмма, почтальон попросил ее расписаться. Она увидела, что телеграмма из Китая, и сразу поняла, что там написано. Сердце ее заколотилось еще быстрее – тук-тук-тук. Когда слова «Ваш отец скончался» предстали перед ее глазами, громкий звук, похожий на взрыв, вспыхнул в ее мозгу – Сюлин не могла ни заплакать, ни даже вздохнуть. Ей показалось, что что-то застряло у нее в груди. Она выбежала из комнаты и бросилась по улицам и аллеям к пустой площади, где при виде горизонта, затянутого облаками, вдруг громко разрыдалась.

Новая боль, какой она никогда не испытывала ранее, разрывала ей сердце, доходя до самых костей, пронизывая все тело. Каждая клеточка ныла.

Слезы текли, словно прорвалась плотина, годами сдерживавшая потаенную скорбь. Для Цянь Сюлин то был самый долгий и болезненный плач, какой она когда-либо себе позволяла.

Все, что происходило с ней после отъезда из Китая, вызывало у Сюлин смешанные чувства по отношению к отцу. Она испытывала не просто смесь вины и сожалений, а постоянную грызущую тоску, сопровождавшую любые воспоминания. Ей казалось, что ее отказ подчиниться приказу отца заставил его дух и тело постепенно сдаться болезни. Его так называемая болезнь проходила по другую сторону планеты от нее. Иными словами, независимость и свобода, которыми Сюлин наслаждалась, в конце концов повлекли за собой смерть ее отца – как жертву. По этой причине она была виновата в отказе выполнять дочерний долг. Хотя она часто испытывала теплые чувства к отцу и матери, она нисколько не компенсировала им все те блага, которые от них получила. Ее проступок был все равно что бурные воды Янцзы – способен заполнить все книги мира. Наверняка старейшины Цзяндуня тоже считали, что жить эту жизнь очень нелегко.

Она ненавидела семью Ву. Старый самодур Ву Сичжен – он ведь казался таким воспитанным господином! Но когда дошло до помолвки детей, он не проявил ни гибкости, ни терпимости. Интересно, что он почувствует, стоя над телом былого друга?

Сюлин в ту ночь никак не могла заснуть. В голове у нее, не умолкая, звучал голос: наши родители, которые качают нас в колыбели и находят нам женихов и невест, тоже ведь обыкновенные люди, мужчины и женщины, которые прошли через жизнь с ее победами и поражениями. Можно ли пренебречь ими, если две семьи ставят свою честь на то, чтобы мы достигли в своем терпении совершенства? В ее глазах такое совершенство походило на глубокое ущелье. Последуй она такой судьбе, не упала бы она вниз головой в бездонную яму?

Три дня она ничего не ела, три месяца соблюдала строгий траур. То была старая традиция, и она вспоминала, как ее блюли в деревнях в Цзяннане по умершим родственникам. На седьмой день после смерти отца она утром и вечером воскуряла благовония и возносила молитвы. Конечно, полностью соблюсти китайские ритуалы было затруднительно – ей не удалось найти ни бумажных денег, ни золотой фольги. Грегори принес ей пару свечей. В альбоме он отыскал семейное фото всех Цянь и попросил техника в фотолаборатории переснять оттуда портрет ее отца, увеличить и вставить в рамку, чтобы получилось памятное изображение покойного. Фотографию он поставил на импровизированный алтарь, устроенный Сюлин. В те дни, что бы она ни делала, Грегори всегда находился рядом, незаметно помогая ей. Он напомнил Сюлин, что надо послать ее семье денег. Бессонными ночами Сюлин писала Чжолуню при свете свечи письма, полные раскаяния и мучительных мыслей о том, как она поступила с отцом. Она просила Чжолуня сжечь ее письма на отцовской могиле.

Следующее письмо от Чжолуня пришло уже после того, как Сюлин произвела на свет своего старшего сына, Тимоти. Наконец-то долгое ожидание окончилось.

Чжолунь не описывал подробно свои новые обстоятельства, просто упоминал, что пока опасность миновала. Он ушел из командования армии и теперь занимает пост в Комитете по делам персонала. Он занимается управлением и экзаменует офицеров. Главная его обязанность, однако, сопровождать и координировать работу консультационной команды немецких военных, которые должны реформировать и обучать националистские войска. Он отправил Сюлин свою фотографию в форме, сделанную генералом. Лицо Чжолуня на ней выглядело величественным, однако свет в его глазах потух. В них сквозили грусть и сожаление. Сюлин было жаль его, но она не знала, стоит ли ответить словами утешения. Чжолунь не упоминал о тяжелых внутренних терзаниях, но Сюлин по его почерку видела, что он в гневе, который подавляет с трудом.

Внизу правого уголка фотографии было написано каллиграфическим шрифтом:

На другой фотографии Чжолунь и этот генерал Фалькенхаузен были сняты перед храмом на горе Вутай. Она не знала, почему он решил отправить ей это фото. Чжолунь шутливо упоминал в письме, что Бодхисатва с горы Вутай был милостив к нему. Мимоходом он сообщал, что германский генерал – отличный профессиональный военный и преданный друг.

В конце письма Чжолунь советовал Сюлин как можно скорее упаковать вещи и вернуться в Китай, а там обратиться в Институт исследований рака в Шанхае.

Получив письмо Чжолуня, она немедленно приняла решение ехать домой. К сожалению, у отца Грегори опять начались проблемы с сердцем, и он едва не умер. Хотя у Грегори было еще три брата и сестры, он не мог покинуть отца в такой критический момент, тем более что сам был врачом, а не только любящим сыном. К тому же, Китай ведь так далеко!

Сюлин и Грегори несколько дней не отходили от постели его отца. Однажды больной неожиданно повернулся к ней и сказал:

– Вчера мне приснилось, что корабль, на котором вы с Грегори плывете в Китай, утонул в Тихом океане. Наверное, сам Господь послал мне этот сон. Прошу, лучше не уезжайте!

Сюлин с Грегори переглянулись. Они правда хотели поехать в Китай, считая свое решение непоколебимым. Некоторое время она активно готовилась к отъезду домой, и Грегори собирался последовать за ней. Сон, который увидел отец Грегори, не лишил Сюлин решимости. Еще в детстве отец ей повторял: «Сны подчиняются нам». У дня есть мысли, у ночи есть сны. Старик просто не мог вынести мысли, что Сюлин и Грегори увезут его внука далеко в Китай.

Она сказала Грегори:

– Твоему отцу приснилось, что наш корабль утонул. Однако в Китае это хорошая примета. Сон означает, что наше путешествие пройдет гладко.

Грегори закрыл лицо руками и спросил:

– Дорогая, как ты можешь быть так уверена, просто потому что так думают в Китае?

Цянь Сюлин ответила:

– Я верю в провидение. Эту уверенность дает мне мой народ. Это всемогущая сила, как ваш Господь.

Они уже забронировали билеты на корабль, но перенесли дату отъезда, потому что Грегори надо было перед отъездом закончить кое-какие дела, и это неизбежно сказалось на их планах. Интересно, эти океанские лайнеры, «Сфинксы», некогда плававшие до Китая, по-прежнему обслуживают маршрут? В таком случае, надеялась Сюлин, ничто не помешает им вернуться на ее родину. Грегори знал, что эти лайнеры имеют для нее особое символическое значение.

Выяснилось, однако, что океанские лайнеры «Сфинкс» уже сняты с эксплуатации, и их заменили «Вискаунты», новые и роскошные. Суда даже третьего класса очень комфортабельные. Цянь Сюлин сказала: «Тогда мы поплывем судном четвертого класса. Так мы сэкономим немного денег». Грегори не согласился: «Нет, мы поплывем третьим классом. Ниже опускаться нельзя. Деньги мы еще заработаем».

В то время постоянно ходили слухи о вторжении японцев в Китай. Каждый день они читали европейские газеты. Ситуация была угрожающей. Что-то грозное могло вот-вот случиться. Желание Цянь Сюлин вернуться на родину уже не имело значения – оно точно не являлось весомым аргументом для отъезда. Грегори притих и тоже начал колебаться. Как и ожидалось, утром 4 августа по радио передали страшную новость: «Японские войска вчера вторглись в Шанхай. Первый выстрел войны наконец прозвучал».

Новости продолжали поступать. Китайская армия яростно сопротивлялась. Кай Тинхи, Си Цзинян и сотни отважных героев обороняли склады Сихань. Пятнадцатилетняя девушка, Янь Хуймин, под артиллерийским обстрелом принесла китайский флаг солдатам в Сихане. Глаза всего мира были направлены на нее. Японцы начали бомбардировки, и улицы города превратились в кровавые реки, а небеса вспыхнули огнем. По реке Сучжоу плыли трупы. Шанхай утонул в море огня.

Приходили новости и о членах ее семьи. Чжулу бежал на Тайвань, где теперь работал инженером в компании, обслуживающей оборудование для добычи угля. Ее мать вместе с семьей и родственниками скрывалась в южной части Исиня, на горе Чангджу. Чжолунь снова вернулся в армию: стал главой департамента транспорта при обороне Нанкина. Шанхай пал, в столице начался кризис, и более 100 тысяч человек собралось на узком берегу реки в Сягуане. Все суда были отданы войскам для перевозки солдат, мужчины записывались в добровольцы. 100 тысяч человек стояли на берегу, взывая о помощи. Они не могли переплыть реку. В результате многие попрыгали в воду, совершив самоубийство, чтобы не мучиться от холода под снегом и дождем и не умереть от голода и лишений. Как командующий департаментом транспорта, Чжолунь следил за событиями, и сердце у него обливалось кровью. Было решено, что два судна, «Яннань» и «Янчжу», отданные в распоряжение департамента транспорта, не должны попасть в руки захватчиков и их надо отвести от пристани. Чжолунь обратился к командованию за разрешением использовать их, но долго не получал ответа. Когда настал критический момент, он самостоятельно принял решение погрузить на них беженцев, чтобы перевезти через реку. Два военных парохода день и ночь циркулировали от одного берега к другому – одна поездка занимала около двадцати минут. Трудность состояла в том, что людей было слишком много, однако им удалось перевезти все 100 тысяч беженцев через Янцзы.

Впоследствии командование обвинило Чжолуня в самоуправстве. По военным законам его отправили под трибунал. Чжолунь признал свою вину и написал прошение об отставке, чтобы вернуться к гражданской жизни с женой и ребенком. Однако, когда он уже уезжал, еще более высокий военный чин вынес свое решение, наградив Чжолуня орденом Почета четвертой степени.

Сюлин очень переживала за брата. У него было доброе сердце. Он был хорошим мужем и отцом. Когда настал критический момент, он взял на себя ответственность и не оставил себе отходных путей. Члены семьи Цянь, как в науках, так и в военном деле, отличались пламенным сердцем. Окажись Сюлин на его месте, она поступила бы так же. Но Китай с его горами находился далеко, а океаны были огромными и бескрайними. Она могла лишь слать письма и тревожиться, а еще, втайне, погружаться в тоску. Тем не менее сердце ее так и стремилось к Китаю – Сюлин думала, что, будь она в Шанхае, то уж точно не стала бы прятать голову в песок, подобно страусу, перед иностранным вторжением. Грегори мог бы поступить в военный госпиталь, чтобы помогать солдатам, раненым на фронте. А сама Сюлин? Что же, она стала бы медсестрой и бинтовала им раны.

Чжулу, добравшись до Тайваня, написал ей. Хотя письмо в основном посвящалось семье и родным, каждая буква была для нее бесценна. Ее другой брат, Чжухай, остался в Шанхае искать работу; он сообщал: «Японцы отыскали отца Чжолуня, нашего дядю, и предложили ему пост марионеточного губернатора. Когда Чжолунь узнал об этом, он высказался резко против, грозя обратиться в газеты и порвать все отношения с отцом. Чтобы не принимать предложения, дядя сначала притворился больным, а потом, с помощью людей, которых тайно прислал к нему Чжолунь, ушел в горы, наверняка избежав пули».

Все это не казалось Сюлин странным. Члены семьи Цянь всегда вели себя так.

Ее сыну, Тимоти, было уже четыре месяца. Поскольку она всегда мечтала вернуться в Китай, то выбрала мальчику китайское имя Ханхен. Она обещала Грегори, что если они доберутся до Китая, то мальчик будет носить это имя, а фамилия у него останется Цянь. Она и для Грегори нашла китайское имя: Ги Лисян. По ее мнению, оно напоминало «Грегори» на французском. Грегори отнесся к ее выбору равнодушно. Он считал, что имена и фамилии – всего лишь символы; если ты кого-то любишь, то проживешь с ним счастливо до самого конца.

Цянь Сюлин сказала:

– Ну что же. Вернемся мы домой или нет, с этого дня я буду звать тебя Ги Лисян.

А потом прошептала ему на ухо с насмешкой:

– А поскольку ты уже старый, я буду звать тебя Старый Ги.

У Грегори имелись опасения насчет долгого путешествия в Китай. Он не знал, есть ли там греческая православная церковь, которую он мог бы посещать, и какие неудобства ждут его, иностранца, в Шанхае, хоть тот и считается вполне благоустроенным городом. Он был консерватором до мозга костей – своим долгом Грегори считал содержать семью и растить детей. Слова его дорогой жены вдохнули в него уверенность: рядом с человеком, которого любишь, жить можно где угодно. Грегори не стремился стать самым честным и разумным мужем на земле. В нем были врожденная заботливость и терпимость, благодаря которым Сюлин всегда чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире.

Сразу после получения новостей Сюлин начала тревожиться. С ноября месяца все лайнеры до Шанхая были отменены. Их билеты на 18 ноября оказались бесполезными.

«Такова воля небес».

Отец Ги Лисяня оправлялся после болезни. Его нисколько не печалила перемена планов сына и невестки – скорее, наоборот. Узнав, что они никуда не уезжают, он сразу выздоровел. Хотя врач запретил ему употреблять спиртное, в счастливые моменты он подносил пустую бутылку, пахнущую крепким алкоголем, к носу и нюхал ее. Даже запах внушал ему радость. Мать Грегори, русская по происхождению, словно заботливая наседка, носилась за внуком. Она заранее приготовила ему одежду и пеленки. Детское белье и одежда Грегори были тщательно отглажены и переданы мальчику, так что теперь ей казалось, что она вернулась назад во времени. Рождение Тимоти подняло дух всей семьи Перлинги. Отмена рейсов до Шанхая лишь изредка обсуждалась за семейным столом. Отец считал, что война – настоящее проклятие. Он не хотел, чтобы его сын и невестка, и уже тем более маленький внук, отправлялись в далекую страну, объятую огнем, пусть даже это и невесткина родина. Зачем это нужно? Тысячи людей умирают там каждый день!

Более того, Китай, по мнению семьи Перлинги, по-прежнему находился в Средневековье, хотя и был полон чудес. Мужчины там носили длинные волосы, собранные в хвост, а женщины до сих пор бинтовали ноги (хотя невестка это отрицала, говоря, что традиция бинтовать ноги канула в прошлое). Европейская пресса продолжала называть Китай «азиатским сумасшедшим». Безусловно, все это оказывало влияние на Перлинги. Хотя все доверяли Сюлин и любили ее благодаря мягкому характеру и тяге к учению, ее страна была охвачена пожаром и никак не могла считаться пригодной для жизни.

В этот печальный период чувства утраты и безнадежности у Сюлин прорвались бурным потоком. Временами он лишь щекотал ее пятки, но бывало, ей казалось, что он вот-вот поднимется выше головы и затопит ее. За обеденным столом у Перлинги Китая в разговоре касались редко. С тех пор как она поняла, что не сможет вернуться на родину, вкусы ее изменились. Воспоминания о домашней пище в Цзяннане всплывали откуда-то из самого нутра: легкий свежий суп из потрохов, креветки с пастой из бобов и семян чили, жареные гребешки, яичные роллы с начинкой из красной фасоли, маленькие вонтоны с орехом и прочие сытные блюда, которые они шумно поедали на Новый год, – все возбуждало ее аппетит. Живя одна, она могла иногда посвятить время кухне, чтобы немного себя побаловать. В семейном доме Перлинги пахло борщом, картофелем или хлебом. Она могла к этому приспособиться, но временами желудок, привыкший к китайской еде, говорил ей приготовить что-то самой, чтобы не сойти с ума.

Она могла учить своего новорожденного сына китайскому, но где бы он использовал его? Властная бабушка русского происхождения хотела, чтобы ее внук вырос православным христианином, и потому настаивала на крещении. К ее удивлению, Грегори не сопротивлялся. Сюлин решила промолчать. По примеру мужа, она предпочитала плыть по течению, но в душе очень сожалела. Ее сын не станет настоящим китайским господином. И его будут знать только под именем Тимоти.

Сказать, что ее чувства объяснялись одной ностальгией, значит ничего не объяснить. В действительности она страдала депрессией – той неотступной тоской, которую невозможно подавить, потому что она разрастается в острое отчаяние.

Шла война, и невозможно было предсказать, что ждет их впереди. Счастливые дни рассыпались, словно жемчужины по полу. Сколько ни старайся, все их не соберешь. Чжолунь был на фронте – никто не знал, где именно. Недавно он пережил горе: умерла его старенькая мать. В то время он прятался где-то в горном ущелье. Семья целыми днями жгла лампы в память о ней. Он не мог приехать попрощаться с матерью. Если бы он еще успел повидаться с ней, спросить, как она себя чувствует, это утешило бы его. От мыслей о ее смерти потаенная рана открывалась у него в душе.

Грегори заметил, что его жена изменилась: мягкая, сердечная «азиатская красавица» превратилась из веселого говорливого ручейка в грозную волну карибского урагана. В своем отчаянии и беспомощности она внезапно стала крайне упрямой. Целыми днями могла не есть, так беспокоилась за Чжолуня.

В конце концов спокойный ритм повседневной жизни помог ей немного прийти в себя.

Темперамент Сюлин всегда стремился к равновесию, даже в период перепадов настроения, поскольку от природы характер у нее был мягким, как шелк. В конце концов, ей столько пришлось пережить: совсем молоденькой она переехала с одного края земли на другой и считала, что такова ее судьба. Молодые никогда не колеблются. Хотя больше ее не преследовал образ мадам Кюри, Грегори всегда был рядом. Она знала, что ее место возле любимого.

Но главное, она не хотела осложнять жизнь своим детям. У нее не было права тащить четырехмесячного младенца в страну, кишащую солдатами, лишать его детства, прятать в бомбоубежищах и подвергать ужасам войны. «Значит, так суждено». Из всех слов, которые говорил отец Грегори, она запомнила только эти.

Однажды к ним пришел старик с круглым торчащим животом. Это был друг мистера Перлинги, отец Стефан. Он явился из какого-то далекого городка на французской границе под названием Эрбемон. Из его долгого путаного рассказа постепенно выяснилось, что он прошел пешком более двухсот километров, отделявших Брюссель от Эрбемона, тихого и провинциального.

«Если вы переберетесь в Эрбемон, то сразу станете там знаменитостями. С вами будут обращаться, как с королевскими особами, приближенными к императору. И к вашей жене, само собой – все тамошние женщины будут завидовать цвету ее лица. Поверьте, в Эрбемоне нет ни одного плохого человека».

Красноречие отца Стефана было убедительным, однако Грегори поднял вопрос, который тот не продумал заранее: «Я слышал, что все жители Эрбемона – католики. А мы – православные христиане. Не станет ли эта разница в вере преградой между нами?»

Отец Стефан перекрестился и ответил: «В Эрбемоне почитают все религии. Фанатиков у нас нет. Все очень дружелюбные и гостеприимные».

В результате Эрбемон стал следующей остановкой на жизненном пути семьи Грегори и Цянь Сюлин.

– Почему ты боишься этих людей, католиков? – спросила мужа Цянь Сюлин.

– Дорогая моя Лин! Давным-давно католическая, протестантская и православная церкви были едины. Все веровали в Иисуса Христа. Но постепенно между ними возникли разногласия, так что они превратились в непримиримых врагов.

Грегори рассказал ей о крестовых походах, которые начал папа Урбан II и которые продолжались двести лет. «Папа Урбан II созвал собор в Клермоне, во Франции, и повелел всем взяться за оружие и идти сражаться, чтобы отвоевать у неверных «Гроб Господень». Потом он объявил, что всем, принявшим участие в крестовом походе, будут отпущены грехи, а души тех, кто погибнет, прямиком вознесутся в рай. Главными врагами крестоносцев были последователи ислама. Потом их врагами стали другие некатолические ветви христианства. В том числе и восточная православная церковь».

– В Китае у нас есть буддизм и даосизм, но их последователи всегда жили бок о бок в гармонии. В старшей школе учитель объяснял нам, что буддизм воспитывает сердце, даосизм воспитывает тело, а конфуцианство воспитывает мир. Девочкой я читала старинную китайскую классику, «Сон о красных поместьях». До сих пор помню, что там говорилось о буддийском монахе и священнике, исповедовавшем даосизм, которые трудились вместе. Между ними не возникало никаких разногласий.

– Хм… «Сон о красных поместьях» – красивое название. Значит, эта книжка часто оказывалась у тебя под подушкой?

– О да. Если мне не спалось, я доставала ее и читала пару страниц. Ее персонажи были моими друзьями.

Сюлин рассказала мужу, что в китайской философии особое внимание уделяется тому, чтобы «два пути шли рядом, а не наперекор друг другу». На одной горе могут стоять и буддийские храмы, и пагоды дао – они сосуществуют в мире.

Они надеялись скоро уехать в Эрбемон. Он не казался им ни глухим, ни далеким. Влюбленных отличает самоуверенность – они считают, что любовь сама ведет их по жизни. Куда бы они не направились, их ждут края, истекающие молоком и медом.

В Цянь Сюлин крепло желание стать медсестрой. Женщина с докторской степенью по химии и физике наверняка разберется и с медициной. Она ни в коем случае не считала, что работа медсестрой при муже будет для нее унизительна. Мужчина прокладывает путь, женщина следует за ним – так и должно быть. У них с Грегори общая система ценностей. Когда ты рядом с любимым, трудишься, чтобы прокормить семью, то неважно, где вы и чем занимаетесь – ваша жизнь прекрасна.

Глава 11

Посланник Господа

У нашего переводчика, господина Пенг Фея, зазвонил телефон. Было солнечное погожее утро три дня спустя после нашего отъезда из Экоссинна. Звонил мистер Реймонд. Пока господин Пенг Фей разговаривал, улыбка, подобно гигантской хризантеме, расцветала у него на лице.

– К господину Морису вернулась память. Сегодня он только и говорит, что о мадам Цянь Сюлин.

От этой внезапной новости все мы возликовали. Мчась по дороге назад в Экоссинн, я непроизвольно поднял голову и поглядел на высокий бескрайний горизонт. Улыбка Цянь Сюлин словно спустилась к нам с небес и осенила нас теплотой.

– Вы из родного города Цянь Сюлин? Просто невероятно! Поверить не могу! Столько времени прошло. Значит, вы до сих пор ее помните. То есть, я имею в виду, все, кто участвовал в тех событиях, умерли, включая мадам Цянь. Как несправедлив мир – столько людей ушло, остался я один.

Вступление Мориса было слегка многословным и туманным. Однако говорил он уверенно, и это внушало надежду. Он уже повернул ключ в двери, за которой стояли воспоминания.

– Удивительно, что вы приехали сюда с другого конца света. Что вы надеетесь узнать? Сестра Баста не раз спрашивала меня, как Цянь Сюлин спасла нам жизнь.

– На самом деле мы сначала не знали, что за этим стоит она. Только когда нас освободили, люди сказали мне, что ангел с небес помог нам. Я был одним из тех людей на знаменитом фото с 96 освобожденными заложниками. Вы видели его? Я пятый в четвертом ряду, возле длинного мистера Митчелла. Да-да, это я.

– Если быть точным, выжил 91 человек. Еще пятеро погибли в концентрационных лагерях. Это сестра Цянь нас спасла. Она была знакома с командующим гестапо – кто бы мог подумать. Мне жаль, что я не участвовал в Сопротивлении. Не потому, что я трус, знаете ли. В те дни нелегко было оставаться мирным горожанином. Почему нас, 96 человек, арестовали? Потому что четверо эсэсовцев нашли радиостанцию, принадлежавшую Сопротивлению, в одном из домов нашего городка. В том доме они целую ночь допрашивали всех арестованных.

– Члены Сопротивления окружили дом. Началась ужасная перестрелка. Четверых эсэсовцев подстрелили. Трое погибло, но одному удалось бежать. Потом из Брюсселя прибыло подкрепление – немцы окружили весь Экоссинн. В ту страшную ночь немецкие солдаты носились по городу и арестовывали всех без разбора. Четверых они расстреляли, а остальных 96 задержали. В прессе сообщалось только о 96 задержанных, но никто не говорил про четверых невинных, которых убили первыми. Вы обязательно должны о них написать. На следующее утро, перед городской ратушей, они объявили, что если жители города не выдадут членов Сопротивления, они будут расстреливать по пять заложников каждые шесть часов.

– До сих пор помню того немца, эсэсовца, который стоял перед ратушей и обращался к толпе в изысканных выражениях. Он говорил, что членам Сопротивления следовало бы надеть настоящую военную форму и вступить в честную борьбу – танки против танков, пушки против пушек, – а не вести свои подпольные трусливые операции, подкрадываясь, как тать в нощи. Он сказал: «Вы смешиваетесь с мирным населением и думаете, что так вас не поймают? Ну хорошо. Очень хорошо! В таком случае вы все становитесь нашими врагами. Мои слова могут прозвучать резко, но я обещаю, что, когда вам вынесут приговор, пощады не будет. В то же время, если вы не доведете до этого, мы еще можем расстаться друзьями. Небо тут такое синее, а девушки особенно красивы и романтичны. Наверняка у вас есть отличные бары – говорят, они великолепны!»

– Как все вы знаете, Сопротивление отступило, но не слишком далеко. Жизни 96 заключенных волновали партизан. Добрый Господь постоянно напоминал им о нас, и они сразу же бросились к мадам Цянь. Она была единственной, кто мог спасти арестантов.

– А вы знаете, что мадам Цянь уже спасала людей в прошлом? Но об этом мы узнали гораздо позже. На тот момент ее муж жил в 160 километрах от Экоссинна, в городке Эрбемон. Одному небу известно, зачем она поехала в это крошечное заброшенное место. Оттуда рукой подать до Франции. Ах да, теперь я вспомнил – ее муж открыл там клинику.

Воспоминания Мориса временами были совершенно ясными, временами немного путаными. Слова то вылетали у него изо рта, прямые и острые, как стрелы, то заплетались и повторялись, словно старая лодка, качающаяся на поверхности туманного моря, которая сбилась с курса и вот-вот уйдет на дно.

Сестра Баста зашла померить ему давление, потом дала таблетку валиума. Старик подчинился ей, словно дитя, и улыбнулся нам, извиняясь. Сестра Баста сказала, что от радости давление у него немного поднялось, может быть, мы ненадолго его оставим?

Морис занервничал; я слышал, как забилось у него сердце. Сестра Баста заверила нас, что беспокоиться не о чем, очень скоро он успокоится.

Я воспользовался передышкой, прошел по коридору к окну и остановился, чтобы привести мысли в порядок. Вопросы множились у меня в голове, разрастаясь, словно ветви дерева, в разные стороны. Траектории их были загадочными и пересекались между собой. Как мне коснуться их, не нарушив исторической последовательности событий? Придется положиться на удачу и, безусловно, проявить немалое терпение. Темный туннель прошлого уже начал открываться нашим взорам. Хотя официальная история была изучена и хорошо известна, я больше доверял рассказу 103-летнего старика. Пускай большинство деталей повторялось, его слова имели эмоциональную силу, поскольку произносились очевидцем.

Начать следует с Эрбемона, ведь не приди помощь оттуда, жителям Экоссинна вряд ли бы так повезло…

Тон мистера Мориса стал спокойным и уверенным. Больше он не волновался. Взгляд его был решительным и властным. Опасность того момента давно осталась позади, и он не собирался привлекать к себе внимание, а просто и размеренно рассказывал свою историю. Упоминание об Эрбемоне словно сдернуло пыльное покрывало с его памяти.

Невозможно точно описать, каким был Эрбемон 80 лет назад, если вы не жили там. Историю не сфабрикуешь, но ее можно рассказывать разными способами – из общего зернышка правды прорастают крылья воображения рассказчиков.

Среди старых фотографий мы наткнулись на одну с простым трехэтажным домом, который, хотя и был выше, не особенно выделялся на фоне остальных. Его ненавязчивый и дружелюбный вид объяснялся, прежде всего, тем, что с 1937 года в нем жила очаровательная семья. В ней было три человека. В воздухе витали запахи лекарств и спирта, а здание в целом выглядело чистеньким и уютным. У доктора Грегори всегда висел на шее стетоскоп, отлично сочетавшийся с его бородой. Несмотря на молодость, Грегори казался умудренным опытом, что внушало уверенность пациентам, обращавшимся к нему. И потом, там была очаровательная и деликатная медсестра, его жена, умевшая совсем не больно делать уколы – похвальный навык. Когда она наклонялась, чтобы воткнуть иглу, пациент слышал, как она задерживает дыхание. Ее ласковая речь сама по себе была лекарством – кажется, все образованные женщины-азиатки обладают этим свойством.

«Я не совсем поняла слово, которое вы употребили. Но это нормально для меня, не беспокойтесь. Да, важность улыбки – раньше я об этом не думала. Но ведь улыбка ничего не стоит – почему же мне не улыбаться?»

Звук улыбки – вот как доктор Грегори называл свою жену в разговорах с жителями деревни. Получив в Лёвенском университете две докторские степени, по химии и физике, она стала медсестрой в деревенской поликлинике в Эрбемоне, но не делала из этого драмы. Она всегда была веселой, и неважно, касалось это книги или человека, с которым она встречалась, ей хотелось добраться до их сути. Однако она редко демонстрировала свои знания. Обычно женщины болтливы. Но она, проходя мимо стайки сплетничающих кумушек, вежливо здоровалась с каждой по имени и, не останавливаясь, продолжала свой путь. В ее гибкой фигуре таился особый шарм. Она обладала сдержанной, благородной красотой. Грегори любовался женой. Он клялся, что заведет с ней пятерых детей в их крошечной деревушке у самых небес.

Пейзажи Эрбемона отличались живописностью. В документальном фильме Татьяны «Моя бабушка – герой?», мы видим великолепные деревенские картины: пологие холмы с бегущими по ним ручьями. Собственно, этот край очень походил на родину Сюлин близ моста Ванг По. Такие же рощи, кустарники, лужайки, поля и виноградники, сливающееся в гармоничное целое. А еще лаванда и ирисы, словно ненамеренно попавшие к Татьяне в объектив.

Естественно, когда Тимоти исполнилось два, на свет появился его брат, Кутси. Отец сам принимал роды. Когда младенец издал свой первый крик, заполнивший весь дом доктора Грегори, деревенские жители поспешили к нему с поздравлениями. Ближайшая соседка, миссис Абата, голландка с добрым сердцем и объемистым животом, принесла Сюлин одеяло из чистой новозеландской шерсти. Миссис Абата страдала астмой, и когда ей бывало худо, Сюлин навещала ее на дому, чтобы сделать укол. Ее семья имела в городке большое влияние. Ее муж был начальником местного железнодорожного вокзала, а сын Роджер любил подраться. В ночь, когда Сюлин рожала, миссис Абата не отходила от ее постели. В забытьи Сюлин шептала что-то неразборчивое: «Маленький вонтон, больше бульона, добавить лук и кориандр». Ее муж тоже не понимал этих слов. Но он объяснил миссис Абате: «В мечтах Сюлин всегда возвращается в родные края. Греховно будет разбудить ее ото сна».

Грегори знал, что если Сюлин разговаривает во сне и он не понимает, что она говорит, это значит, что она вернулась в родной город. Ее одолевала тоска по родным и друзьям, донимала ностальгия. Внезапно она рассмеялась, а потом заплакала. Грегори тихонько промокнул платком слезы в углах ее глаз и вздохнул, представляя себе, в каких загадочных землях она сейчас находится. Честно говоря, это его беспокоило.

Однажды Тимоти вернулся домой словно в воду опущенный. Обычно он подолгу играл с ребятишками в деревне. Мог, конечно, прийти и с синяком под глазом. Грегори и Цянь Сюлин не расстраивались – мальчишки, что с них возьмешь! Надо учиться давать сдачи, говорили они. Но на этот раз вид у Тимоти был мрачный. Он сказал матери:

– Они смеялись надо мной. Называли китайчонком!

Кто «они»? Население деревни было простое и бесхитростное – так кто же мог обидеть малыша? Цянь Сюлин обняла сына и заплакала вместе с ним. Грегори тревожно расхаживал взад-вперед по комнате. Позднее он услышал, как жена ласково объясняет ребенку:

– Это правда. Мама из Китая. И мама очень гордится Китаем, потому что это удивительная страна. Там живет множество людей, таких же, как мама. Тебе они бы понравились. Ты знаешь, где находится Китай? Когда станешь постарше, я отвезу тебя туда. Там есть огромные горы, есть Янцзы и Желтая река, и очень много вкусных блюд. Родной город мамы – Цзяннань, и там еще красивее, чем в Венеции.

Грегори заглянул жене в глаза и увидел в них искры счастливых слез. Уложив сына, Сюлин потихоньку поднялась, подошла к окну и вздохнула. Она простояла так несколько минут, вглядываясь в ночную темноту. Она не шевелилась, пока Грегори не обнял ее сзади. Она опустила голову ему на грудь, но ничего не сказала.

В этом богом забытом уголке планеты Сюлин старалась поддерживать связи с большим миром, и поток писем постоянно циркулировал между Западом и Востоком. Чжулу переехал в Тайвань, обосновался там и сделал карьеру – недавно его повысили до поста заместителя главного инженера угольной шахты. Достижения брата Чжолуня тоже были выдающимися: он стал главой Комитета по делам персонала целой провинции. Однажды Чан Кайши явился в его Комитет с инспекцией. Он взял первую попавшуюся папку и стал расспрашивать Чжолуня о некоторых генералах и высокопоставленных офицерах. Чжолунь немедленно ответил на все вопросы. Словно этого было недостаточно, он знал имена, происхождение, историю карьеры и достижения всех активных служащих националистской армии в ранге выше полковника. Он мог рассказать о них что угодно, без единой ошибки. Генерал Чан одобрительно покивал головой и вскоре отбыл.

В письме к Сюлин он упоминал о том, что генерал Фалькенхаузен уезжает из Китая из-за заключения альянса между Италией, Германией и Японией. Они подписали Тройственный пакт, и по его положениям Адольф Гитлер потребовал, чтобы инспекционная группа Фалькенхаузена вернулась в Германию и помогала теперь японским войскам. Чжолунь также упоминал, что генерал Чан высоко оценивал заслуги Фалькенхаузена, и, когда они прощались, подарил ему картину знаменитого художника Сю Бехона, учившегося в Европе, – картина называлась «Кошка на скале». Он также подарил ему свое любимое полотно «Плачущая ива» художника поздней эпохи Цин, Чен Сихина. Генерал Фалькенхаузен был в восторге от подарков.

Конечно, было нечто, чего Сюлин не могла знать, – важнейшая деталь, которую Чжолунь намеренно от нее скрыл. В ночь перед отъездом Чжолунь с Фалькенхаузеном выпивали вместе. На этот раз они не напились, хотя и употребили достаточно. Фалькенхаузен заявил: «Генерал Цянь, у меня есть для вас подарок. И этот подарок – история, которую я собираюсь вам поведать».

История в действительности состояла всего из одного предложения, но каждое слово в нем имело огромный вес: та операция военного Комитета – захват верхушки Коммунистической партии, – была ловушкой. Генералиссимус просто проверял преданность своего окружения.

Первой реакцией Цянь Чжолуня был шок. Некоторое время он сидел, не двигаясь. До сих пор он предпочитал верить, что все, связанное с «этой историей», только верхушка айсберга. Качества, в которых генерал Чан достиг совершенства, являлись одновременно его ахиллесовой пятой. Теперь Чжолуню ничего не оставалось, кроме как смириться с тем, что он только что узнал.

«Он не всегда правильно обращается с людьми. В будущем это ему аукнется. Он не любит тех, кто одарен по-настоящему. Те, кто умеет мыслить самостоятельно, кажутся ему опасными. Он предпочитает льстецов и подхалимов».

Так выразился Фалькенхаузен. В ту ночь они еще долго сидели за столом. Чжолунь говорил мало, однако на лбу у него блестел пот. Фалькенхаузен знал, что человеческая жизнь в военное время непредсказуема – возможно, уже завтра ей наступит конец. Но он нисколько об этом не жалел и радовался, что сохранит воспоминания об их крепкой дружбе.

Цянь Чжолунь запомнил слова Фалькенхаузена. Он признал, что подарок, который тот ему преподнес, куда ценнее картин, подаренных генералом Чаном, – гораздо, гораздо ценнее.

Цянь Сюлин прочла письмо Чжолуня и начала волноваться: если Фалькенхаузен будет теперь служить в японской армии, он может выдать секреты, которые узнал у китайцев.

Она сразу же написала ответ, выразив свои опасения.

Чжолунь ответил: «Не о чем волноваться, сестренка. Он этого не сделает. Ты должна знать, что генерал Фалькенхаузен – настоящий джентльмен. Он как высокая гора, как текущая вода, как подлинный мудрец из китайской культуры. Поверь мне, что даже среди нацистов есть те, кто сохраняют собственное достоинство и сострадание к другим людям».

Пусть это и кажется утопией, но когда на планете идет война, пусть даже далеко от нас, ее ход ощущается повсюду, витает в воздухе и влияет на нашу повседневную жизнь. Радиоприемник в доме доктора Грегори играл не только его любимую классическую музыку, которую объявляла диктор-женщина, но и международные новости и репортажи, озвученные диктором-мужчиной, о тревожных событиях, происходивших день и ночь.

Под натиском германской армии с ее бомбардировщиками и танками Роттердам в Нидерландах уже сдался, чтобы избежать полного разрушения.

15 мая 1940 года на рассвете радио Берлина передало специальное сообщение из офиса высокопоставленного военачальника Нидерландов. Роттердам сдался, а вместе с ним и вся голландская армия. Королева Вильгельмина и члены правительства сели на военные корабли, отплывавшие в Лондон.

Отец Стефан услышал новости и тут же бросился в клинику доктора Грегори. Когда у него сильно поднимался уровень сахара в крови, колено его опухало и болело. Доктор Грегори в тот момент занимался другими пациентами. Отцу Стефану нравилось слушать его комментарии относительно текущей политической ситуации. Обычно Грегори был немногословен, даже молчалив, особенно что касалось чужих дел. Но если разговор заходил о международном положении, он становился чуть ли не другим человеком и оживленно комментировал происходящие события.

Он предсказывал, что Бельгия тоже очень скоро сдастся. Голландия так уже сделала, поэтому судьба Бельгии, Франции и Англии предрешена. Хотя войска альянса неплохо сражались с начала войны, большая часть французских элитных легионов – первого, седьмого и девятого, – а также девяти дивизий под командованием англичанина Уильяма Готта, уже сомкнулась с бельгийскими войсками и окапывалась у реки Диль. По этой линии, проходящей через Антверпен и Лёвен, всего в ста километрах от фронта, силы союзников превосходили силы наступающей германской армии. Однако одна операция за другой демонстрировали, что они не соперники немцам. Те использовали свои отработанные методы, устраивая точечные атаки. Их войска отличались умелостью, напором, гибкостью и мощью ударов.

Немцы наступали от границы Германии через Арденны. Их военачальники, разделив армию на три колонны и растянув их на сотню километров за Рейном, быстро теснили союзников по территории Бельгии в сторону Ла-Манша. Бельгийцы были обречены. На них надвигалось мощнейшее войско. Одна плохая новость следовала за другой.

Всего через несколько дней, 28 мая, бельгийский монарх, король Леопольд III, объявил о капитуляции. Доктор Грегори услышал эту новость по радио. Он присел на диван и долго не шевелился, словно превратившись в ледяную статую. Он не обладал провидческим даром, но в сердце был искренним патриотом. Хирургический скальпель никак не мог считаться оружием, но он чувствовал, что король своим решением его предал. Молодой монарх однажды уже уступил британо-французскому альянсу, заняв глупую нейтральную позицию, а когда узнал, что Германия готовится перейти границу и начать военные действия, то отказался восстановить первоначальный союз. Только после того, как Адольф Гитлер развязал войну, он наконец, в последнюю минуту, обратился к Британии за помощью. И вот опять, в момент поражения, он оттолкнул Англию и Францию и открыл ворота своей страны, позволив немцам беспрепятственно войти в столицу. В первый же день под руководством изобретателя теории «блицкрига» генерала Гейнца Гудериана немецкая армия сократила количество самолетов бельгийских вооруженных сил со 171 до 91. Господи! Даже воробьев перестрелять было бы труднее!

Ситуация становилась опасной – радио только об этом и говорило, и газеты подтверждали информацию. Грегори сильно волновался. Эрбемон находился совсем близко к французской границе. Отец Стефан, жалуясь на боль в сердце, сообщил ему: «Французы на нашей границе готовы войти в Бельгию и сражаться с немцами. Они уже практически тут. Со своими флагами и трубами. Наша армия должна Сопротивляться завоевателям!»

Доктор Грегори питал к французам определенное предубеждение. Отец Стефан неловко спросил, когда, по его мнению, немцы войдут в Эрбемон. Что они станут делать: всех перебьют, а женщин изнасилуют? «О Господи! Молю, пощади нас!»

Доктор Грегори ответил, что все возможно.

«Неужели мы станем рабами иностранной державы?» Лицо его азиатской красавицы окаменело, в глазах застыл ужас.

Он знал, что она имеет в виду: если уж им грозит рабство в Европе, можно с тем же успехом вернуться в Китай.

Доктор Грегори по натуре умел приспосабливаться. И хорошо знал свою жену. Обычно, когда его азиатская красавица заговаривала о чем-то серьезном, она слегка наклонялась к нему, словно чтобы лучше слышать. Он же разводил руками, будто говоря: я тебя понимаю. Сделаем, как ты хочешь.

Однако всякий раз, когда заходил разговор о возвращении в Китай, Сюлин чувствовала, что в действительности такая вероятность стремится к нулю. Все морские маршруты были перекрыты. Невозможно было предсказать, когда поплывет какое-нибудь одиночное пассажирское судно, а на все запросы приходил уклончивый ответ. Франция, Англия, Голландия и другие соседние страны были охвачены войной и не могли выйти из нее. Осталось ли еще на земле какое-нибудь безопасное место? Связь с Институтом рака в Шанхае Сюлин потеряла из-за войны Сопротивления. Теперь каждый жил своей жизнью, и если происходило несчастье, оставалось только молиться. Война диктовала отношения между странами, диктовала даже время, когда семьи садились за обед. Да, ей подчинилась даже самая обычная жизнь.

В 1943 году война дошла и до бельгийского Эрбемона. Все знали, что это должно случиться – словно по неумолимой воле судьбы. Когда вооруженные эсэсовцы вступили в городок, тихий Эрбемон сразу же сдался. Расположенный на границе с Францией, он успел повидать немало солдат с оружием. Но однажды отец Стефан явился в клинику доктора Грегори крайне возбужденным. У него не только сахар взлетел до небес – он уже несколько дней не мог заснуть и испытывал головокружение. Доктор Грегори выписал ему лекарства. Но главное, зачем он явился – обменяться соображениями о войне. Отец Стефан взял рецепт, не спеша уходить. Он не ждал новых предписаний, а хотел переговорить с Грегори о текущих событиях. Суровым тоном Грегори сказал, что больше не слушает новости по радио, потому что они стали похожи на грязный использованный носовой платок. Каждый день одни и те же старые призывы. Отец Стефан перекрестился и наклонился к его уху: «Люди из Сопротивления не обращались в клинику за лекарствами или лечением?» Он рассказал доктору, что причина, по которой немцы отправили подразделение СС в Эрбемон, – взрыв на железной дороге вблизи городка.

Движение Сопротивления действовало преимущественно по ночам. Под покровом темноты его бойцы прокрадывались в Эрбемон. Грегори ответил на вопрос отца Стефана молчанием. В последнее время он пребывал в мрачном настроении. Каждый день на войне погибали люди. Разговорами ничего нельзя было изменить. И это сильно сказывалось на его состоянии. Он проклинал войну и ненавидел немцев за нее. Тем не менее он не хотел, чтобы она влияла на жизнь его семьи, и потому предпочитал держать рот на замке. Его понятливая жена тут же вступила в разговор – поблагодарила отца Стефана за то, что принес им новости. Она сказала, что ее муж ни для кого не представляет угрозы и что клиника занимается только медицинскими вопросами.

Уходя, отец Стефан оставил у них газету, «Саутерн Пост». Когда Сюлин прибирала в комнате, то нашла ее. Раньше она сразу бы ее выкинула, но тут, по неизвестной причине, вдруг поднесла к глазам. На первой странице крупными буквами было напечатано знакомое имя: генерал Фалькенхаузен. Внезапно он стал немецким вице-губернатором Бельгии. Его фотография в газете была недостаточно четкой, но лицо она узнала. Она вытащила снимок, который прислал Чжолунь – они были там вместе, – и сравнила с газетным фото. В газете Фалькенхаузен выглядел холодным и отстраненным. Загнутые книзу уголки рта выдавали пережитый горький и трудный опыт. Сердце у нее упало – она подумала, что друг ее брата стал их оккупантом, то есть врагом номер один в глазах любого бельгийца. Она не преувеличивала. Война всегда превращает невозможное в возможное. В столь суровые времена невозможно делать прогнозы – даже правители, которые вроде бы все контролируют, могут в любой момент пасть и сами стать пленниками.

Мадам Абата пришла к Сюлин за советом. Ее сын Роджер собирался жениться – будущей невестой оказалась дочь отца Стефана. Пара решила, что церемония состоится весной. Соберется вся деревня. Она хотела узнать мнение Цянь Сюлин насчет того, как лучше переделать комнату сына и что подарить невесте на свадьбу. С ее точки зрения, эта утонченная женщина из Азии должна была знать толк в подобных делах.

Бог хранил Сюлин: китаянка, даже родив двоих детей, оставалась тоненькой, как юная девушка. Она по-прежнему выглядела великолепно в своем платье кипао. Женщины в деревне завидовали ей, но по-доброму: она была хорошим человеком с сострадательным сердцем и всегда приходила на помощь другим. Конечно, Сюлин дала мадам Абате несколько отличных советов и даже выбрала шелковое покрывало в качестве подарка молодоженам. Оно было зеленое, как трава весной. Если поднести его к свету, становился виден тканый рисунок с зелеными листьями лотоса. Пара уток-мандаринок летела на этими элегантными жаккардовыми узорами. Мадам Абата была в восторге.

«Это работа самого Господа! О боже мой!»

Сюлин сказала, что покрывало с ее родины, из деревушки в Цзяннане, в Китае. Там, насколько хватает глаз, простираются зеленые сады шелковичных деревьев. На них выращивают гусениц шелкопряда, которые трудятся день и ночь. Мастерицы ткнут из шелковых нитей великолепный шелк. По китайским обычаям пара мандаринок – символ любящей и верной супружеской пары, которая до конца остается вместе.

Очень скоро, однако, к Сюлин в панике прибежал отец Стефан. Что-то случилось с женихом его дочери, Роджером. Эсэсовцы арестовали несколько человек по обвинению во взрыве на железной дороге, которую патрулировали той ночью. А ведь он – сын начальника станции! Вся деревня мечтала погулять на его свадьбе. Местные жители пришли в ужас, узнав о том, что Фалькенхаузен подписал приказ казнить Роджера через повешение. Оказывается, он уже давно исполнял поручения бойцов Сопротивления. Сыну начальника станции было гораздо легче подорвать железнодорожные пути, чтобы поезд с боеприпасами сошел с рельсов и загорелся.

Доктор Грегори проявил неожиданное хладнокровие. В ночь перед арестом Роджера к нему в клинику зашел немецкий лейтенант. Его имя было Кейтель. Что-то странное появилось у него на шее. Доктор Грегори за двадцать минут удалил воспалившуюся родинку. Лейтенант высоко оценил его мастерство, однако у него не было денег, чтобы заплатить. Доктор Грегори вежливо отказался от предложенной в качестве оплаты пачки сигарет. Он сказал, что лейтенант может уходить, не заплатив. Все очень просто – каждый, кто обращается за помощью, это его пациент – даже безжалостный убийца.

Доктор Грегори считал, что Роджер должен был понимать – за сотрудничество с Сопротивлением рано или поздно придется расплачиваться. Он восхищался мужеством этого внешне беззаботного паренька. Но и сожалел тоже – ведь теперь двум семьям вместо свадьбы предстояло проводить его на виселицу.

Сюлин, напротив, отреагировала очень горячо. Такой молоденький, вся жизнь впереди – и надо же было, чтобы он ввязался в это опасное дело! Все его принципы. Под незрелой внешностью таился настоящий герой!

Новости наводили на жителей деревни ужас – сам Фалькенхаузен подписал приказ! Сюлин смотрела на объявление, и сердце у нее колотилось.

Теперь она испытывала к Фалькенхаузену совсем не те чувства, чем в тот день, когда впервые увидела его имя в газете. Ей сильнее, чем когда-либо, хотелось верить, что вице-губернатор – истинный друг Чжолуня.

Она помнила слова из его письма: «Он – настоящий джентльмен».

Тут мы подходим к моменту, о котором неоднократно писали и рассказывали: к первому человеку, спасенному Цянь Сюлин.

И если вы уже знаете подробности этой истории, то можете пропустить оставшуюся часть главы.

На мой взгляд, когда наша героиня решила спасать других, она отдавала себе отчет, что может столкнуться с преградами, которые хорошо себе представляла.

Вряд ли она колебалась в своем стремлении спасти тех, кого сможет, зато совсем не знала, что представляет из себя бывший друг Чжолуня, вице-губернатор. Действительно ли он такой хороший человек?

Она никак не могла быть в этом уверена. Однако Сюлин чувствовала, что если не попытается выручить Роджера, никогда не сможет спокойно спать по ночам. Это все равно что стоять по другую сторону улицы и смотреть на ребенка, который громко плачет. Сможете вы проигнорировать плач и просто пройти мимо? Нет, у нее не было выбора, спасать или не спасать его.

Сначала она никому ничего не сказала, даже Грегори. Просто тихонько, одна, пошла на почту и составила текст телеграммы, взвешивая каждое слово. Она хотела, чтобы Чжолунь немедленно связался с Фалькенхаузеном и попросил отменить казнь.

Она была почти уверена, что ее просьба будет исполнена. Иными словами, если Чжолунь может помочь, то точно сделает это. Она уже решила, что постарается лично увидеться с генералом. И обязательно спасет Роджера.

В предыдущих рассказах об этой истории не упоминалось о том, как было потеряно ответное письмо от генерала Цянь Чжолуня, отправленное авиапочтой. Вернувшись из инспекционной поездки на линию фронта, Чжолунь неожиданно получил телеграмму от своей младшей двоюродной сестры. Со свойственной ему решительностью он тут же отправил в Бельгию срочное письмо другу, генералу Фалькенхаузену. Отправил, даже не задумываясь. И сразу о нем забыл. На тот момент дело показалось ему не особенно значимым.

Сюлин ничего об этом не знала. Почта в военное время часто задерживалась. Мы тоже не можем сказать, почему Цянь Сюлин не получила от Чжолуня ответной телеграммы. На сердце у нее было тяжело. Однако она не собиралась отказываться от своих планов. Сюлин считала, что в любом случае надо попытаться. Вся проблема была во времени: до казни Роджера оставались считаные дни.

К тому же ей надо было как-то уговорить своего мужа, Грегори. Обычно это не представляло проблемы. У Грегори было доброе сердце, однако он придерживался консервативных взглядов. Китайцы сказали бы, что он – человек принципа, но не пренебрегает и собственными интересами. К аресту Роджера он отнесся довольно безразлично – уж точно новость его не потрясла. Он как будто знал, что это произойдет. Сюлин считала, что ее муж переменился – стал трусливей и опасливей. Поэтому поначалу она показала ему копию телеграммы, которую послала Чжолуню. А потом – фотографию Чжолуня с Фалькенхаузеном и его письма, которые прочла мужу слово за словом. Читая, она старалась сохранять решительное и спокойное выражение лица.

Сюлин предполагала, что Грегори, пусть мягко, воспротивится ей. Скажет что-нибудь вроде: «Брат же не ответил на твою телеграмму. Как ты можешь быть уверена, что он обращался к немецкому генералу и что этот генерал вообще помнит его?»

Однако Грегори лишь встретился с ней глазами и ответил: «Дорогая, если ты уже решила, то так и делай. Чем я могу помочь?»

Да, у Грегори были свои устоявшиеся ценности. Но раз уж его жена приняла решение, ее все равно не переубедить. Иногда он отчетливо читал это в глазах своей азиатской красавицы.

Мнение Грегори на тот момент имело огромное значение для Цянь Сюлин. Она решила взять их старшего сына, Тимоти, с собой, а младшего, Кутси, оставить с Грегори. В западной культуре о матери с ребенком принято заботиться – так ей будет безопаснее.

Она прошла к дому Роджера. При ее появлении мадам Абата заплакала. Немецкие солдаты забрали ее мужа на допрос. Когда Цянь Сюлин открыла ей свой план, мадам Абата уцепилась за него, словно утопающий за соломинку. Шок в ее выплаканных опухших глазах внезапно превратился в чистые слезы благодарности.

Заглянул к ним и отец Стефан. Он очень торопился и был весь в поту. Роджеру оставалось каких-то три дня. Отец Стефан решил прибегнуть к старому методу: составить «петицию», под которой подпишется вся деревня, чтобы спасти будущего зятя. Теперь он бегал из дома в дом, собирая подписи.

Когда он узнал о плане Цянь Сюлин, это показалось ему чем-то вроде притчи из Библии. Он верил в проявление Божьей силы. Отец Стефан настоял на том, чтобы положить Библию к Цянь Сюлин в чемодан. Он знал, что эта утонченная азиатка – не христианка, однако Господь наверняка поддерживал ее на ее пути.

Было 12 марта 1943 года, день рождения Цянь Сюлин.

Доктор Грегори провожал жену на вокзал. По традициям того времени ему следовало купить ей букет красных роз, но они несли на руках детей, поэтому романтике пришлось уступить место спешному прощанию. К счастью, они успели позавтракать вместе, съев по куску пирога. Сюлин сложила ладони в молитвенном жесте и загадала желание над мерцающими свечами.

В действительности, пока Цянь Сюлин торопилась в Брюссель, ответная телеграмма Чжолуня добралась до почты в Эрбемоне. Хотя она ничего о ней не знала, ее вера в Чжолуня не ослабла. Временами ее охватывала нервозность – стоило ли вот так, без предупреждения, ехать к генералу Фалькенхаузену? В наскоро собранном чемоданчике лежало следующее: подписанная фотография их с Грегори; письмо, написанное собственноручно Чжолунем, с его оценкой Фалькенхаузена; фотография Чжолуня с Фалькенхаузеном перед храмом на горе Вутай; петиция отца Стефана об освобождении Роджера с подписями более чем 300 жителей Эрбемона; обращение отца и матери Роджера, подписанное мэром.

Что касается Библии, которую потихоньку подложил ей отец Стефан, Цянь Сюлин несколько раз открывала ее и прочитывала страницу-другую. Чтение оказалось достаточно интересным. Литературный стиль был изящным, истории – трогательными. Но, читая Библию, она не могла избавиться от воспоминаний о господине Гао из ее детства, который учил их читать «Дао де цзин» в семейном поместье Цянь. Когда кто-то старший твердит тебе, что перед тобой истина, невозможно не задуматься о ней. За окнами поезда расстилалась чернота, и мысли Сюлин уносились за горизонт.

Ниже следует небольшой рассказ о встрече Цянь Сюлин и Фалькенхаузена. Добиться встречи оказалось сложно. По утвержденной процедуре ей следовало сначала обратиться в китайское посольство в Бельгии, а затем подать заявление на имя германского вице-губернатора страны. Однако такие заявления подавались сотнями, и никто не знал, получит он аудиенцию или нет. Все решило вовремя упомянутое имя Цянь Чжолуня. В документальном фильме «Моя бабушка – герой?» Сюлин сама рассказывает о тех событиях перед камерами:

– Сначала генерал согласился встретиться в выходные, потому что у него было множество дел. Но я не могла медлить, ведь на кону стояла жизнь Роджера. Я попросила секретаря повторить мой запрос, указав, что младшая сестра генерала Цянь Чжолуня срочно просит его о встрече по неотложному делу. Тогда же он получил срочную телеграмму от Чжолуня. Он сдвинул нашу встречу на два дня и назначил ее на среду, в замке Шефера, в пригороде Брюсселя.

Замок Шефера находился в нескольких десятках километров от столицы, в березовом лесу. Рядом лежала мирная речная долина с холмами, покрытыми густым кустарником. Рано утром и вечером в долину опускался туман. Среди берез стоял элегантный загородный особняк еврейского банкира. Видимо, он назывался замком Шефера по фамилии владельца. После начала войны там обосновался один из главных офисов немецкого вице-губернатора.

Сюлин с трудом подавляла охватившие ее чувства. Проходя последние сто метров до дверей кабинета Фалькенхаузена, она откровенно паниковала. Не способствовали улучшению настроения и постоянные окрики охраны. В воздухе витал странный запах, от которого тяжело было дышать. На пороге кабинета Сюлин все-таки совладала с собой: в конце концов, она пришла повидаться с другом ее брата.

И вот она оказалась в кабинете генерала Фалькенхаузена. Мебель там была на удивление скромная. Единственное, что привлекло ее внимание, – гигантская военная карта на стене. На полке с ней рядом лежали два отполированных старинных ружья.

Генерал разговаривал по телефону. Спина у него была прямая. Военная форма подчеркивала стройную фигуру.

Наконец он развернулся и вежливо приветствовал ее кивком.

Его лицо показалось ей красивым, хоть и усталым. Глубокие морщины в уголках рта придавали ему возраста.

На беглом французском она сказала этому суровому и властному генералу, что она – младшая двоюродная сестра Чжолуня, Сюлин.

Потом подождала его реакции, задержав дыхание и стараясь успокоить колотящееся сердце.

Фалькенхаузен подошел к ней и окинул взглядом с головы до ног. На ней было старенькое синее пальто с капюшоном – обычная зимняя униформа в сельской Бельгии. Волосы коротко подстрижены. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что перед ним идеал азиатки.

Сюлин встретила его взгляд – взгляд старшего, влиятельного человека. Атмосфера потеплела. Он хрипло дышал, подбородок его был плохо выбрит. Поскольку он стоял совсем рядом, Сюлин ощущала его запах.

– Вы очень похожи. Я имею в виду, вы с генералом Чжолунем. Я очень рад получить от него привет. Бог свидетель, нам с ним никогда друг друга не забыть. Вы, вероятно, этого не знаете, но время, которое мы провели вместе, было для меня самым счастливым в жизни – мы столько выпивали!

Он взял со стола визитную карточку и протянул ей. Сюлин аккуратно ее взяла. Они перешли к дивану и присели. Он налил ей чашку чаю, приготовленного секретаршей. Сюлин заметила, что чашка европейская, с эмалью – цветы и листья ириса плавно перетекали через бортик. Если бы эмаль исполнял китайский мастер, это имело бы большое символическое значение.

Она вытянула губы трубочкой. Чай был английский, черный, чуть горьковатый, но очень ароматный.

Они беседовали, словно давние соседи.

Когда она выложила перед генералом документы об освобождении Роджера, у него в глазах промелькнуло удивление. Он взял одну из фотографий и внимательно поглядел на нее: «Мои навек утраченные дни в Китае».

Потом он задал ей вопрос: почему она решила жить в Бельгии? Цянь Сюлин ответила односложно: «Такова моя судьба». Потом она быстро сменила тему, вернувшись к Роджеру. Ситуацию она изложила четко, поскольку много раз репетировала в уме. Когда она сказала, что Роджер собирается жениться, Фалькенхаузен ее перебил, спросив, сколько у нее детей.

– Двое. Оба мальчики. Простите, генерал, мой старший сын приехал со мной. Сейчас он у одноклассника. Он очень чувствительный мальчик, но он знает, что мама скоро вернется.

Фалькенхаузен, казалось, заинтересовался.

– А у вас есть с собой его фотография?

На мгновение Цянь Сюлин заколебалась, но потом вытащила из-под платья на груди золотой медальон с яшмой. Внутри была миниатюрная фотография всей их семьи.

Фалькенхаузен надел очки, отчего стал похож на доброго дедушку. Он внимательно изучил снимок. Потом заметил, что Тимоти больше похож на отца, но у Кутси глаза в точности как у матери.

– Вас, Цяней, узнаешь сразу. Знаете почему?

Цянь Сюлин улыбнулась и покачала головой.

– И у вас, и у вашего брата говорящие глаза.

Он сказал, что главным плюсом пребывания в Китае для него была дружба с Цянь Чжолунем.

Но Цянь Сюлин заметила, что он снова отклоняется от темы. Несколько раз она пыталась навести разговор на Роджера, но Фалькенхаузен продолжал вспоминать свои впечатления от Китая.

Время шло медленно. Секретарша периодически заходила в кабинет и шептала что-то генералу на ухо, передавала ему полученные телеграммы или просила подписать какой-то документ. Он подписывал все со скоростью молнии, но у Цянь Сюлин возникало ощущение, что он вообще не помнит о своей гостье.

В конце концов он заметил в ее глазах тревогу. И прошептал тихонько:

– Езжайте домой и ждите новостей. Я сделаю, что смогу.

Сюлин сглотнула – слова застряли у нее в горле. Она хотела напомнить ему, что времени совсем не остается и дата казни Роджера уже близка.

Она бросила взгляд на рабочий стол Фалькенхаузена, заваленный стопками бумаг. Наверняка все они очень срочные. Он нетерпеливо поднял трубку телефона, который звонил не переставая.

Из замка Шефера она уезжала в полной растерянности. Вся деревня Эрбемон ждет от нее новостей. «Сделаю, что смогу», услышанное от Фалькенхаузена, это отнюдь не обещание. Возможно, сегодня последний день Рождера перед казнью. Его жизнь висит на волоске – ему потребуется все везение на свете. Если она не достигнет цели, завтра их городок погрузится в траур.

В час дня она появилась на окраине Эрбемона – усталая, в пыли, Сюлин вела Тимоти за руку. Нет, ее не встречала разгневанная или восторженная толпа. Городок выглядел как обычно. Солнце озаряло дома, легкий ветерок шевелил верхушки деревьев. Площадь, где объявляли городские новости, стояла пустая. Лишь несколько воробьев скакали по выщербленной мостовой.

У Сюлин возникло предчувствие – Роджер спасен.

На самом деле казнь была назначена на двенадцать часов пополудни. К десяти площадь заполнилась народом. Однако время шло, а немецкий автомобиль для перевозки пленников так и не появился, и никто из властей к людям не вышел. Отец Стефан так разволновался, что лицо у него стало багровым; он утверждал, что отсутствие новостей – уже хорошая новость. Он вскоре убежал, чтобы попытаться что-нибудь разузнать.

Новости быстро распространялись по городку. Теперь его сердцем стала не площадь, где обычно собирались все жители, а крошечная клиника доктора Грегори. Люди толпились на первом этаже – они надеялись услышать рассказ Цянь Сюлин из ее собственных уст. Миссис Абата, с лицом, залитым слезами, и ее убитый горем муж, начальник железнодорожной станции, держали друг друга под руку и вопросительно заглядывали в лицо Сюлин. Она испытывала к ним глубокое сочувствие. Она утешила супругов, сказав, что очень скоро все должно выясниться. И тут раздался голос отца Стефана, который кричал с улицы: «Роджер в безопасности! Казнь ему заменили на исправительные работы!»

Миссис Абата крепко обняла Сюлин. Парень едва не лишился жизни, но в последний момент спасение все-таки пришло. Толпа, собравшая в клинике, ликовала.

От счастья Сюлин не смогла сдержать слезы. В этот миг она чувствовала себя победительницей. Потом она вспомнила про Чжолуня. В руках она держала запоздалую телеграмму из Китая. Сюлин сказала всем, что в действительности Роджер обязан своим спасением ее двоюродному брату, она лишь выступила в роли посредника. Отец Стефан перекрестился: «Вы – наш ангел! Если бы не ваша храбрость, милостивая длань Господа не простерлась бы над нами!»

С того дня клиника доктора Грегори стала привлекать огромное количество людей. Они приходили издалека и останавливались перед маленьким зданием. Эти люди не нуждались в медицинской помощи – они лишь хотели собственными глазами увидеть элегантную Богиню Востока, о которой ходили легенды. Некоторые приходили в слезах и обращались к Цянь Сюлин с просьбами спасти их близких, схваченных немцами. Жизнь этих пленников тоже висела на волоске, и она одна могла им помочь.

Доктор Грегори очень беспокоился из-за внезапной известности жены. В стране ежедневно арестовывали сотни людей. Более того, многих из них казнили. Невозможно было выручить каждого, кто попал в лапы к врагу.

Доктор Грегори приходил к выводу, что Эрбемон больше не подходит им для жизни, хотя они и заслужили симпатии горожан.

Цянь Сюлин тоже волновалась. Одиночный акт милосердия – спасение Роджера – изменил всю ее жизнь. Она не привыкла к такому количеству поклонников, разговоров и внимания. К тому же новообретенная слава шла вразрез с намерениями, которыми она руководствовалась изначально. После успешного исхода дела ее мирный дом перевернулся с ног на голову, и она винила в этом себя. Нередко ей казалось, что в глазах мужа она совершила ошибку. Она знала, что постоянная нервотрепка не по вкусу Грегори с его молчаливым сдержанным характером. Она утешала его, говоря, что скоро все пройдет.

Однако тут разразилась новая катастрофа. Один из четверых эсэсовцев, оставленных для надзора над Эрбемоном, внезапно исчез. Немцы окружили городок. Тот самый лейтенант Кейтель, которому Ги Лисян удалял воспаленную родинку, вышел на городскую площадь и объявил, что жители должны немедленно выдать убийцу, иначе он устроит лотерею и с ее помощью будет отбирать для казни одного человека каждые шесть часов.

Это означало, что даже семья доктора Грегори теперь под угрозой смерти. На Эрбемон надвигалось бедствие невиданных масштабов.

Естественно, все бросились к Цянь Сюлин.

Когда они с Грегори впервые услышали новость, то пришли в ужас. Цянь Сюлин схватила свою сумочку и принялась копаться в ней в поисках визитной карточки Фалькенхаузена. Принимая ее, она даже не заметила на обороте его собственноручной подписи.

Когда карточку увидел доктор Грегори, его реакция была подобна океанскому цунами. Возможно, эта карточка спасет весь Эрбемон? Однако его жена окажется в еще большей опасности. Она и так уже стала публичной фигурой – Господи Боже! – даже знаменитостью. А ведь они совсем не этого хотели. Грегори не любил повышенного внимания, жизни под прицелом настороженных взглядов. Но если его жена не возьмет дело в свои руки, как им избежать катастрофы?

Придется ему смириться.

Они с Цянь Сюлин собрались проведать его бывшего пациента, лейтенанта Кейтеля. Доктор Грегори взял с собой мазь и рулон бинта. Он должен был сделать вид, что явился с обычным осмотром – проверить ранку на шее больного. Та действительно немного воспалилась, но ничего серьезного он не заметил. Доктор Грегори, не спрашивая лейтенанта, смазал ранку антибактериальным средством и наложил свежую повязку. В кабинете распространился легкий запах ментола. Однако эта услуга не смягчила отношения лейтенанта к доктору и его жене. Он сказал, что лотерея, победителя которой ожидает смерть, – это старинное развлечение, которому он намерен сегодня же предаться.

Естественно, он надеялся, что доктор Грегори пришел сообщить имя убийцы, а не слушать про лотерею. Лейтенант не обратил внимания на хрупкую женщину, стоявшую возле двери. Она была азиатской внешности; когда женщина полезла к себе в сумочку, лейтенант решил, что она собирается вытащить оттуда тюбик помады. Вместо этого у нее в руках оказалась визитная карточка. Лейтенант прочитал, что там написано – Святые небеса! Генерал Фалькенхаузен, вице-губернатор Бельгии! Вот его собственноручная подпись. Откуда карточка могла попасть к жене деревенского доктора в этой глухомани? Ее спокойствие и изысканные манеры подтверждали, что карточка оказалась у нее не случайно и что она вряд ли станет объяснять лейтенанту, где ее взяла. Последовал такой диалог:

– Лейтенант. Этот телефон – наверняка прямая линия с Брюсселем, я права?

– Хм… этот? Мадам, я не имею права это обсуждать.

– Напрасно. Вы лишаете себя возможности лично побеседовать с генералом Фалькенхаузеном.

– Да что вы, мадам! И в каких же вы с ним отношениях?

– Боюсь, это не в сфере вашей компетенции, лейтенант, уж простите. Если не хотите мне помочь, я обращусь к кому-нибудь другому.

Доктор Грегори, молчавший все это время, с юмором заметил:

– Кто знает, может, генерал пригласит вас в Брюссель на ужин с индейкой.

Парочка уже развернулась, чтобы уходить, но лейтенант их остановил.

Он вынужден признать, что телефон действительно обеспечивает прямую связь с Брюсселем, однако звание не позволяет ему пользоваться линией – по крайней мере, звонить генералу Фалькенхаузену лично. Но через телефонисток и секретарей они, возможно, сумеют дозвониться.

– Давайте попробуем, да поможет нам Бог.

Лейтенант начал набирать номер. Постукивая по трубке, он прочистил горло. На звонок ответили – однако трубку взял не генерал Фалькенхаузен и даже не один из его секретарей. В лучшем случае какой-то дневальный в коммуникационном центре замка Шефера.

– Вы не могли бы связать меня с кабинетом вице-губернатора?

В ответ прозвучали короткие гудки.

Лейтенант обрадованно пожал плечами и рассмеялся:

– Ну что же, я сделал все, что мог. Единственный способ связаться с генералом – сесть на поезд и явиться к нему в Брюссель на ужин с индейкой. Передайте ему мои наилучшие пожелания. А теперь нас ждет лотерея.

Он глянул на свои карманные часы и поморгал голубыми глазами:

– До начала остается каких-то пару часов. Думаю, вначале будет особенно захватывающе… Если, конечно, Господь не пошлет вам пару крыльев, чтобы слетать прямиком в замок Шефера.

Им надо было еще раз попытаться дозвониться до замка.

Сюлин спросила лейтенанта, можно ли ей попробовать самой. В нерешительности он потер шею и оглядел стоящую перед ним супружескую пару. Он искренне не понимал, почему эти люди так рвутся побеседовать с вице-губернатором. Через пару секунд лейтенант принял решение. Хотя он никогда не видел генерала Фалькенхаузена, ему неоднократно попадалась его уверенная броская подпись. Он хотел еще раз взглянуть на его визитную карточку, которую Сюлин держала в руках. Да, подпись была та самая. Лейтенанту стало ясно, что он не может отказать в просьбе друзьям вице-губернатора.

Никто не смог бы этого объяснить, но когда трубку взяла Цянь Сюлин, звонок немедленно прошел – гудки звучали громко и ясно. Через несколько минут меланхоличный голос телефониста в замке Шефера ответил с другого конца линии. Цянь Сюлин вежливо поздоровалась с телефонистом по-французски и сказала, что она друг генерала Фалькенхаузена. Ей хотелось бы связаться с ним по этому номеру – он сам написал его на визитной карточке, которую ей дал. Она добавила, что генерал упоминал о телефонистах замка Шефер – они, мол, самые сообразительные и достойные во всей армии. Поскольку дело срочное, она просит напрямую переключить ее на кабинет генерала.

– Благодарю, мадам! Это самое приятное, что я слышал с приезда в Брюссель. У вас очаровательный голос. Желаю вам удачи.

Последовали еще гудки, а потом линия переключилась на кабинет Фалькенхаузена. К сожалению, никто не взял трубку.

Телефон продолжал звонить. Сердце Цянь Сюлин отчаянно забилось в груди.

Ей опять ответил телефонист – в кабинете никого нет.

– Да-да, сэр. Но дело очень, ОЧЕНЬ срочное, и мне просто необходимо переговорить с генералом. Прямо сию минуту.

Она и сама слышала, как взволнованно звучит ее голос.

Оператор оборвал связь.

– Удача – как погода. – Лейтенант Кейтель пожал плечами. – Только что было вёдро, а вот уже и дождь.

Цянь Сюлин, однако, не собиралась сдаваться. Она взяла трубку и снова набрала номер.

– Мадам, это опять вы! – В тоне у телефониста сквозило нетерпение.

– Если бы генерал знал, как отчаянно мне нужно с ним поговорить, он волновался бы еще сильней, чем я.

На другом конце линии воцарилось молчание. Время тянулось невыносимо медленно. Ладони Цянь Сюлин начинали потеть. Муж глядел на нее во все глаза.

Внезапно в трубке послышался кашель, а потом что-то на немецком: «Раз решение уже принято, чего они хотят от меня?»

Она возликовала. Говорил генерал Фалькенхаузен! Судя по всему, он обращался еще к кому-то у себя в кабинете.

Она крепко сжала в руке трубку, словно опасаясь, что та выскользнет. Потом негромко представилась, боясь, что он уже забыл ее, и добавила: «Младшая сестра вашего друга из Китая, генерала Цянь Чжолуня».

Генерал тяжело дышал – похоже, у него была простуда. Видимо, он удивился, услышав ее, но спросил:

– Почему вы звоните мне вот так?

Цянь Сюлин поняла вопрос в том смысле, что звонок через телефониста – ненадежный способ. В его голосе она уловила тень недовольства.

Она объяснила, что дело не терпит отлагательства и ей ничего не оставалось, кроме как позвонить ему. Потом сказала, что пропажа одного из солдат грозит карой всем жителям городка – а их более тысячи человек! Это же абсурд. В мире слишком много игр, и превращать человеческую жизнь в ставку на лотерее жестоко и недопустимо.

Генерал спокойно выслушал ее. Время от времени он покашливал, потом спросил, где находится Эрбемон. Она не сразу сообразила, что ответить, поскольку ее познания в географии были ограниченными. Однако она помнила, что городок стоит на границе с Францией.

Возбужденная, она передала трубку лейтенанту Кейтелю.

Лейтенант сначала не хотел отвечать, но Цянь Сюлин твердо сказала, что генерал требует объяснить, где расположен их город.

Лейтенант Кейтель, дрожа, взял трубку. Он весь напрягся, лицо его покраснело. Они говорили на немецком. Кое-какие слова Сюлин поняла – в частности «исполняйте» и «следуйте приказу».

Лейтенант Кейтель, обливаясь потом, выдавил улыбку. Он проводил Грегори с женой до дверей и сообщил им, что все решено – он последует приказу вице-губернатора.

Доктор Грегори не преминул вернуть ему шуточку: «Лейтенант, тогда мы сами приглашаем вас на ужин с индейкой у меня в клинике. Думаю, стряпня моей жены вполне удовлетворяет вашим стандартам».

Лейтенант ответил: «Сначала вы подлечили мне шею, а теперь хотите ублажить мой аппетит? Наверняка индейка будет потрясающая, но я не уверен, что смогу вырваться сегодня. Уж постарайтесь сохранить ее для меня, и кормите пока как следует, чтобы была упитанная, доктор».

Они подшучивали друг над другом, словно старые приятели. Однако Цянь Сюлин все еще казалась лейтенанту встревоженной.

В тот вечер на центральной площади Эрбемона сотни людей собрались вокруг праздничного костра. Трагедия обошла городок стороной, и люди торжествовали. Начались танцы под аккордеон. Отец Стефан отправился за четой Перлинги. Главная дверь клиники была заперта, свет в доме потушен. Их соседка миссис Абата сказала, что за ними недавно прислали телегу из ближайшей деревни – там у женщины начались преждевременные роды и она могла умереть. Миссис Абата забрала к себе их двоих детей, обещав за ними присмотреть: «Хороших людей сейчас днем с огнем не сыщешь. Они – ангелы, посланные нам с небес», – заметила она.

Глава 12

Улица заложников: Морис передает эстафету памяти Реймонду

Если честно, память у Мориса оказалась просто удивительная. Рассказывая о том, как Цянь Сюлин спасла жителей Эрбемона, он словно за руку провел нас через все пережитые тревоги и опасности. Однако нередко он погружался в собственные воспоминания и с редким упорством отказывался отвлечься от них. Временами в его тоне сквозила боль, а выцветшие глаза быстро мигали, и тогда он ненадолго замолкал. Он являлся одним из знаменитых 96 спасенных заложников. Его, вместе с остальными, арестовали внезапно, и он едва не погиб в немецком концентрационном лагере, где заключенных заставляли тяжело работать и подвергали пыткам.

Санитарные условия там были ужасны. В Келамай-Платц на 1200 человек приходилась всего одна уборная. Изначально она была рассчитана на десять детей. Зимой все остались без теплой одежды и обуви. На работы приходилось отправляться босиком. Питание было таким скудным, что все ходили голодными. Добавьте сюда тяжелый труд и недостаток отдыха, и станет ясно, почему заключенные умирали сотнями.

Впервые он услышал про Цянь Сюлин, когда их везли в концентрационный лагерь на немецком корабле. Они уже смирились с тем, что их ждет смерть, которой был проникнут сам воздух. Однако, к счастью, Цянь Сюлин их выручила. Тогда он подумал: «О, миссис Цянь, что же вы за богиня?»

Когда закончилась война, он с девяноста другими выжившими вернулся домой. Еще пятеро погибли от болезней и несчастных случаев в концентрационном лагере. Первое, что они сделали по возвращении, – договорились о встрече с миссис Цянь Сюлин. Она была еще совсем молодая, очень красивая и обаятельная.

С этого момента «улица заложников» стала регулярно возникать в рассказе Мориса.

Но что значило это название? И где эта улица располагалась?

Морис прошептал имя: Реймонд Мьюэк.

Он сказал: «Реймонд отведет вас на улицу заложников. Остаток истории должен рассказать он. Его отец был одним из руководителей Сопротивления. Это он проехал ночью сто шестьдесят километров на машине, чтобы разыскать миссис Цянь Сюлин в Эрбемоне».

Изначально миссис Цянь никак не была связана с Экоссинном. И там никто ее не знал. Однако новость о спасенных в Эрбемоне разлетелась по округе словно лесной пожар и достигла Экоссинна и ушей его перепуганных жителей.

Мы последовали указанию Мориса и отправились на поиски мистера Реймонда. На улицах крошечного Экоссинна почти не было людей. Дом мистера Реймонда находился на углу скромной боковой улочки. Ворота во двор стояли распахнутые настежь. Стоило нам войти, как мы увидели мистера Реймонда в строгом костюме и кожаных туфлях – он шел нам навстречу. Судя по его виду, он собирался по делам. Он сказал нам, что скончался один старик и ему надо быть в часовне, организовывать похороны. Потом глянул на часы и добавил, что полчаса у него есть. И повел нас показывать свою коллекцию оружия времен Второй мировой войны.

Коллекция занимала три небольших комнаты. Там выставлялись оружие и амуниция производства разных стран: пулеметы, винтовки, пистолеты, шлемы, пули, артиллерийские снаряды, гранаты, мины, штыки, кинжалы, радиопередатчики, телефоны, плащи, накидки, знаки отличия, эполеты и т. п. На пыльном подоконнике стоял манекен солдата в форме с мертвыми глазами. В коллекции насчитывалось более трех тысяч единиц оружия и боеприпасов – и как только правительство позволило ее хранить?! Реймонд улыбнулся: в Бельгии хранение оружия не запрещено. Музей открыт для посещения, коллекцию он унаследовал от отца. Тот потратил большую часть своих сбережений и заработков, скупая оружие времен Второй мировой. А для этого объездил все страны, участвовавшие в войне, европейские и азиатские.

– Изначально в намерения отца входило собрать и выставить эти предметы, чтобы его внуки и вообще следующие поколения никогда не забывали, какой катастрофой для человечества является война. Когда он умер, я продолжил его дело. Теперь моя дочь с мужем помогают мне.

Он подтвердил, что его отец, Реймонд Кейт, был одним из руководителей Сопротивления во время войны. Он подвел нас к размытому черно-белому фото: «Смотрите, это мой отец вместе с Цянь Сюлин».

Высокий, довольно плотный мужчина средних лет беседовал со скромно одетой Цянь Сюлин. Она была в стеганой хлопчатобумажной куртке – в традиционном китайском стиле. Однако лица обоих людей на фотографии казались озабоченными. Тут было и глубинное взаимопонимание, и словно сожаление о чем-то. Из всех фотографий Цянь Сюлин, которые нам попадались, эта была чуть ли не единственной, где она не улыбалась. Судя по выражению лица Реймонда, фотограф застал их врасплох. Вероятно, они обсуждали какое-то серьезное дело.

Дальше он отвел нас в полуразвалившийся сарай в левом углу двора. Мы прошли мимо ветхих военных автомобилей и артиллерийских пушек. Он указал рукой на старый армейский джип: «Глядите, это гордый скакун маршала Роммеля. На заводе выпустили всего пять таких». Потом он потянул за громадную маскировочную накидку из парусины, и из-под нее показался ржавый насквозь «Шевроле».

«Это на нем отец с двумя своими бойцами ездил в Эрбемон за Цянь Сюлин».

Мы, потрясенные, замерли на месте, и по лицу Реймонда расплылась довольная улыбка. Но тут же он посмотрел на часы. Похоже, он собирался сказать, что церковный колокол вот-вот зазвонит и ему необходимо поспешить.

Следующая встреча, на которой Реймонду предстояло рассказать нам остаток истории, была отложена на два дня с момента нашего визита в музей Второй мировой войны, но нам хотелось как можно скорее узнать все подробности. Собственно, ход событий был известен. В книгах и статьях неоднократно писали о ночных поездках Цянь Сюлин за сотни километров, в которых она, рискуя жизнью, спасала других людей. Однако сердце у меня все равно трепетало от предвкушения.

Улица заложников: это название было немного туманным и непонятным, когда впервые прозвучало 15 мая 1943 года. Удобства ради позвольте мне временно переключиться на историю отца Реймонда, которого я прозвал для себя Старым Реймондом. Будучи руководителем отряда подпольного Сопротивления, он неоднократно оказывался лицом к лицу со смертью. Пули свистели возле его уха, но ни один волосок не упал с его головы. Он опасался, что рано или поздно удача ему изменит.

Был один удивительный случай, когда офицер СС открыл по нему огонь со спины, но его товарищ тут же расстрелял офицера из пулемета. На поле боя такие события не привлекают особого внимания. Бог войны жесток, и надо иметь громадное мужество, чтобы обратить его в бегство. Однако когда четверо эсэсовцев ворвались в дом, где находился передатчик партизан, вся улица, где он стоял, содрогнулась от ужаса.

Немецкий солдат, обнаруживший передатчик, устроил серию ночных допросов с владельцем дома. Когда Старый Реймонд об этом узнал, он переоделся пастухом и лично отправился на место событий. Если передатчик окажется в руках немцев, это будет означать смертный приговор для членов его отряда. Он приказал окружить дом и уничтожить эсэсовцев, находившихся в нем. Численность нападавших вдвое, а то и втрое превосходила силы немцев. Как вспоминал Старый Морис, трое эсэсовцев были убиты, но одному, младшему лейтенанту, удалось сбежать. Он переоделся и сел в ночной поезд до Брюсселя. Рано утром следующего дня он вернулся с большим отрядом немецких солдат. Они окружили Экоссинн и провели обыски в каждом доме, на каждой улице. К этому моменту бойцы Старого Реймонда уже скрылись, однако распространилась новость об аресте 96 ни в чем не повинных людей, преимущественно молодежи. Старый Реймонд счел это провалом своей операции. Чтобы исправить положение, нужно было спасти арестованных.

Тогда-то и появилось название «улица заложников», как нельзя лучше передающее ощущение надвигающейся катастрофы. Немецкая армия возвращалась к своим излюбленным играм: если через указанное время Сопротивление не выдаст убийц, немцы будут казнить столько-то людей каждые несколько часов. Новость опубликовали во французской газете «Светоч», которую читали немецкие солдаты по всей Бельгии. Обычно подобные статьи выглядели так:

«20 октября. Британские и русские войска наняли трусливых убийц, чтобы разделаться с нашими офицерами под Нантом. Убийц еще предстоит поймать. Я отдал приказ казнить 50 заложников в качестве компенсации за преступление… Если убийцы не будут выданы до 23 октября, мы казним еще 50 заложников».

Подобные объявления развешивали на улицах населенных пунктов по всей стране, включая самые глухие деревушки. Кровожадность немцев росла в ответ на действия отрядов Сопротивления; дошло до того, что за убийство одного немецкого солдата собирались казнить сотню заложников. Вот что писал Адольф Гитлер в секретном внутреннем документе:

«Наши враги ни при каких обстоятельствах не подлежат защите по Женевской конвенции. Если после необходимого допроса мы на некоторое время можем оставить их в живых, впоследствии их непременно надо казнить».

(«Взлет и падение Третьего рейха», Том 2)

С учетом ограниченного времени и огромного количества арестованных ситуация становилась критической. Да, немецкие палачи не мудрствовали. Но таковы реалии войны.

Старый Реймонд страшно тревожился, поскольку у него до сих пор не было внятного плана. Кто-то из его людей шепнул ему на ухо имя Цянь Сюлин. Сначала он отказался обратиться к ней за помощью, потому что расстояние от Экоссинна до Эрбемона составляло 160 километров по прямой. Ситуация на дорогах была опасная, все проселки в горах разбомбили, и те стали непроезжими. Но главное, у них не было бензина. В условиях оккупации торговля бензином в Бельгии находилась под строгим надзором. Однако кто-то сказал, что сможет раздобыть литров пятьдесят. Еще один человек обещал достать двадцать литров.

Взгляд Старого Реймонда просветлел. Он отбросил сигаретный окурок и приказал как можно скорей набрать сто литров бензина, пусть это будет стоить его бойцам жизни. Позднее он с несколькими друзьями потихоньку вывел из укрытия старый «Шевроле». Бензин удалось найти – но далеко не сто литров. Старый Реймонд запрыгнул на водительское сиденье, двое его бойцов уселись сзади. Треск мотора разорвал ночную тишину. Выехав за пределы городка, машина как сумасшедшая помчалась по черным дорогам. Долетев на бешеной скорости до Эрбемона, они постучали в двери клиники доктора Грегори. Старый Реймонд глянул на часы – была полночь.

В домике было на удивление тихо. Доктор Грегори с женой уже спали; они подумали, что кому-то срочно требуется медицинская помощь. Доктор набросил кое-какую одежду и спустился вниз. Однако трое мужчин, вошедших в клинику, выглядели подтянутыми и суровыми. При них не было оружия, но в самом их виде таилась угроза. Он с первого взгляда понял, что эти люди явились прямиком с поля боя. Они выглядели в точности так, как изображали бойцов Сопротивления на плакатах: с мрачными лицами, оборванные, нервно озирающиеся по сторонам, – и стояли настолько вплотную к нему, что слышно было, как урчит у них в животах.

У доктора Грегори была редкая способность воспринимать все происходящее с ним с полным спокойствием. До этого к нему обращались только больные – или их родственники. По привычке он спросил: «Кому нужен врач? Раненые есть? Или вам нужны лекарства? В любом случае я готов помочь».

Однако глава маленького отряда, Старый Реймонд, ответил: «Простите, доктор. В лечении мы не нуждаемся. Нам надо поговорить с вашей женой».

Это рассердило доктора Грегори.

– Мне очень жаль, сэр, но моя жена спит. Пожалуйста, приходите завтра. Спокойной ночи.

Жестом он указал им на дверь.

Старый Реймонд извинился. Он понимает, как выглядит их вторжение. Далее последовало объяснение, уже более сердечное и искреннее: они приехали аж из Экоссинна. Немцы взяли в заложники 96 человек – мирное население, в основном молодежь. Примерно через десять часов их будут казнить по одному.

Доктор Ги Лисян перебил его: «Я очень вам сочувствую, но как, по-вашему, моя жена может вам помочь? Да, раньше она спасла несколько человек. Когда кого-то в округе хватали немцы, семьи арестованных обращались к Цянь Сюлин. А она – к немецкому генералу. Так она спасла врача, учителя, железнодорожного рабочего…»

Всего несколько дней назад ей удалось выручить соотечественника из Китая, Лю Ценсяня. Он был капелланом церкви в Брюгге. Священник обладал писательским талантом и любил посылать материалы для публикации в газеты и журналы. Однако с недавних пор он начал выступать против немцев, чем и навлек на себя кару. Эсэсовцы арестовали его и собирались расстрелять. Его жена миссис Лю не знала, где услышала про Цянь Сюлин, но как-то вечером она, изможденная, приехала в Эрбемон и обратилась к ней за помощью. В ту ночь Цянь Сюлин сопровождала ее в Брюссель на последнем поезде. Удивительно, но ей удалось спасти мистера Лю. Говорили, она приехала всего за десять часов до назначенной казни.

Все это казалось удивительным. Однако помогать другим – лишь душевный порыв Цянь Сюлин, а не постоянная ее работа; уж точно она не обязана это делать. Более того, сейчас она на шестом месяце беременности… В безлунную ночь ехать в такую даль – нет, он не видит для этого никакой возможности. Он не отпустит жену в ее положении. Это бессмысленно и жестоко.

Доктор Грегори изложил свои соображения весьма эмоционально, и лица его собеседников омрачились. Внезапно он проникся к ним сочувствием и добавил, вздохнув: «Спаси вас Бог! Я ужасно чувствую себя от того, что не могу вам помочь».

Он развернулся и увидел жену, стоящую на площадке лестницы.

Лицо Грегори выдало его потрясение. Значит, она знает, что происходит. Она плавно двинулась вниз по ступенькам, медленно опуская одну ногу перед другой, словно несла тяжелую поклажу. Она встала перед Старым Реймондом и сказала: «Хорошо. Я поеду с вами».

Старый Реймонд уставился на нее недоуменным взглядом, не сходя с места. Он разглядывал эту молоденькую женщину – такую хрупкую, с выступающим животом и бледным личиком. Но блеск в ее глазах говорил сам за себя. В нем было не преходящее сочувствие, а подлинное сострадание, идущее прямо из ее сердца, словно один из заложников – член ее семьи.

Старый Реймонд и его сопровождающие вышли из клиники и молча ждали ее снаружи. И для супругов, и для них то был решающий момент.

В доме Цянь Сюлин обернулась и поглядела мужу в лицо. Голос ее был очень мягким, но в тишине ночи слова звучали резко.

– Я знаю, что ты тревожишься за меня, но со мной все будет в порядке. Ты пока отдохни и позаботься о детях. Я очень скоро вернусь.

Доктор Грегори заплакал, как дитя. Он обнял жену:

– Ты не можешь! Не можешь! Ты же знаешь, я доктор. Ни одной беременной женщине я не позволил бы пойти на такой риск – Господи! Двести километров по тряским горным дорогам! Да сам Господь не поможет тебе там.

Цянь Сюлин прижалась к его груди, подняла голову и сказала:

– Дорогой, ты знаешь, какие твои слова, сказанные однажды, мои самые любимые? «Скорей зовите извозчика!»

Она повторила его возглас на улице близ университета Лёвена, когда он пытался спасти бездомного, упавшего в обморок. Сюлин объяснила, что впервые в жизни тогда увидела настоящего героя. Никем она раньше так не восхищалась, а с того момента точно знала, что образ этого героя всегда будет жить в ее душе.

– Если я не сделаю все, что могу, то никогда не буду жить как прежде. Я не могу пойти наперекор собственному сердцу.

Он ничего не ответил. Они обнялись и поцеловались, а потом доктор Перлинги поднялся по лестнице, взял саквояж первой медицинской помощи и протянул его жене. Он предупредил ее, что при малейшей опасности ей следует принять лекарство.

Он проводил жену до дверей и усадил в «Шевроле», а потом еще раз сбегал в дом и принес ей одеяло. На мгновение они со Старым Реймондом встретились глазами. Старый Реймонд крепко его обнял:

– Не беспокойтесь. Обещаю вернуть вашу жену в целости и сохранности.

В позднейших интервью говорилось, что когда Цянь Сюлин уезжала, она сказала мужу: «Если что-то случится, то только с двумя людьми – с ребенком и со мной. Но добавь сюда тех, кого мы можем спасти, – а это девяносто шесть жизней!»

В документальном фильме своей внучки, Татьяны, «Моя бабушка – герой?», Цянь Сюлин сама рассказала о событиях той ночи:

«Тогда я не очень задумывалась – просто если могла что-то сделать, то шла и делала. Спасение других – дело срочное, и нельзя раздумывать или бояться. И увлекаться расчетами нельзя. Каждая жизнь бесценна».

Каждому случалось когда-то бояться, но во время войны приходится подавлять в себе страх. Надвигающаяся катастрофа может укрепить дух человека, пробудив в нем совесть, доброту и мужество. Однако даже когда у нас на глазах творится легенда, начало ее не бывает величественным и впечатляющим – все начинается с обычных мелких событий.

Старому Реймонду предстояло решить проблему с бензином на половине обратного пути. Они остановились в придорожном отеле. В подвальном помещении нашлось двести литров припрятанного топлива. Владелец отеля был членом Сопротивления. Старый Реймонд обратил внимание на то, как спокойно держалась Цянь Сюлин всю поездку. Она сидела с прикрытыми глазами и казалась спящей, несмотря на тряску. Его поразило, какой безмятежной она выглядит даже в такой тревожный момент. Он не мог знать, что в действительности Цянь Сюлин погрузилась в мечты. Она представляла себе, что плывет с отцом на моторной лодке в ближайший город. В зарослях камыша у берега ей привиделись белые цапли. Они взлетели и промчались мимо, к середине озера. И тут прогремел взрыв. Крылья одной из цапель дрогнули. Эта сцена поразила Цянь Сюлин. Она вскрикнула и пробудилась от дремы. Старый Реймонд сидел рядом с ней, держа спину прямо. Он негромко сказал: «Мадам, мадам, все хорошо. Прошу, отдохните еще».

Старый «Шевроле» с трудом преодолевал дорогу, хоть и был доверху заправлен бензином. Двое бойцов Старого Реймонда, по счастью, некогда работали автомеханиками. При свете фонариков они наскоро чинили машину. Был момент, когда она заглохла и не хотела заводиться. Они дотолкали «Шевроле» до пологого склона холма, двигатель кашлянул и наконец завелся.

Больше всего из того бесконечного ночного путешествия Сюлин запомнилось, что ее ребенок впервые пошевелился. Хотя это была уже третья беременность, движения плода она ощутила впервые. Ее охватило радостное возбуждение – и тревога, от которой никак не получалось отделаться. Она схватила одеяло, которое дал ей муж, и прикрыла им живот. Каждый раз, когда ребенок шевелился, он говорил со своей матерью. А она слушала. Внезапно Сюлин почувствовала себя виноватой, и слезы потекли у нее из глаз. Обеими руками она гладила живот и утешала малыша: «Дорогой мой, мама здесь, она тебя защитит. Спасибо, что поехал со мной в путешествие. Когда ты немного подрастешь, я все тебе о нем расскажу. Ты наверняка согласишься, что это было прекрасно!» Она тихонько шептала эти слова, но тут ощутила слабость, и вся покрылась потом. Ладони у нее и до того были мокрые. Она неосознанно уцепилась за медицинский саквояж, который дал ей доктор Перлинги. Однако не открыла его. Она обхватила живот обеими руками и тихонько спросила Старого Реймонда: «Сколько нам еще ехать?»

По общеизвестным данным, Цянь Сюлин прибыла в Экоссинн рано утром следующего дня. Новость о ее приезде быстро распространилась, и люди со всей округи вышли на улицы, чтобы приветствовать ее и выразить ей свою признательность. Ее официально встретил даже мэр Экоссинна.

Однако, по воспоминаниям Реймонда Мьюэка, их приезд выглядел не так.

Такого и не могло произойти: ситуация была критическая, Экоссинн находился под контролем немецкой армии, и движение Сопротивления не могло допустить, чтобы новость о приезде мадам Цянь Сюлин распространилась и вокруг нее собралась толпа. Никто не должен был ее видеть, пока все не решится. Люди понимали это и сидели по домам, словно ничего не случилось.

От Экоссинна до замка Шефера было примерно двадцать километров. Они приехали туда около четырех утра. На дороге стоял утренний туман, отчего настроение у них было тревожным. Броневики и танки проезжали мимо один за другим; повсюду были расставлены блокпосты. Теперь в машине сидели только Старый Реймонд и Цянь Сюлин. Она сама так распорядилась. Чтобы беспрепятственно преодолевать блокпосты, им пришлось заранее отрепетировать свои реплики. Визитная карточка генерала Фалькенхаузена, которую Цянь Сюлин держала в руках, успела сильно истрепаться. Однако охранники сразу узнавали его подпись. В двух километрах от замка Шефера машину Старого Реймонда остановила военная полиция. Они приказали припарковать «Шевроле» на обочине дороги. Старый Реймонд смотрел, как Цянь Сюлин забирается в немецкий автомобиль. Капитан, который ее увел, был немногословен. Старый Реймонд обратил внимание, что даже его шофер вооружен. Военный джип медленно покатил в сторону замка, и сердце у Старого Реймонда сжалось. Позднее он описывал эту сцену своему сыну так:

«Она выглядела совершенно спокойной. Даже немного шутила с полицейскими, пока нам задавали вопросы. Все они обращались с ней уважительно. Собственно, она уже проезжала там несколько раз. Некоторые узнавали в ней друга генерала Фалькенхаузена, но она этим не злоупотребляла. Сама ее личность была такая, что ей не требовалось прибегать к славословиям и как-то приукрашивать себя».

Однако на деле положение было гораздо более угрожающим. Даже Цянь Сюлин удивилась такому повороту событий: генерал Фалькенхаузен едва уделил ей минутку.

Конечно, причина была не в его занятости и не в том, что она приехала в неудачный момент. Просто он столкнулся с крайне серьезной проблемой.

Что касается генерала Фалькенхаузена, люди знали его лишь как немецкого генерала и главнокомандующего немецкой армией в оккупированной Бельгии и Северной Франции. Китайская писательница Чан Ювен в своей книге «Игра с дьяволом» пишет о посещении родного города Фалькенхаузена, Нассау. Она собрала множество ценных сведений для своего проекта. Основываясь на данных книги Чан Ювен, я попытался разобраться в особенностях личности генерала Фалькенхаузена.

В действительности он выступал против войны. Он горячо любил мир и ценил каждую человеческую жизнь. Он тянулся к добру и свободе. Эти убеждения красной нитью прошли через всю его деятельность во время Второй мировой. Он не мог смириться с бойней, которую устроила Германия. Когда-то Адольф Гитлер сказал, что последний немецкий рабочий, с биологической точки зрения, в тысячу раз превосходит любого богатого еврея или славянского аристократа. Фалькенхаузен не был согласен с его взглядами. Он считал все нации и расы в мире равными. Его сильно разочаровали террор и грабежи, которые его сослуживцы устраивали на оккупированных территориях. Однажды на совещании высокопоставленных военачальников Адольф Гитлер сказал: «Когда нам попадается что-то, в чем Германия испытывает нужду, приказывайте солдатам бросаться, подобно псам, на добычу и отбирать ее, а потом доставлять в Германию».

В ответ Фалькенхаузен мысленно выругался: «Бесстыжий грабитель!»

С самого начала он участвовал в деятельности тайного антигитлеровского общества. Вместе с главой штаба германских войск генералом Людвигом Беккером Фалькенхаузен участвовал в заговоре против Гитлера. Оба этих немецких генерала, не чуждые моральных ценностей, сразу поняли, что Адольф Гитлер – кровожадный убийца. Война разразилась по причине его стремления стать во главе всего мира, а не только Германии. Вот почему за четыре года на посту вице-губернатора Бельгии генерал Фалькенхаузен не исполнял приказы о казнях, которые отдавал Адольф Гитлер, а вместо этого организовал достаточно гуманный административный режим и старался максимально соблюдать интересы бельгийского народа.

Итак, теперь мы знаем, что готовность Фалькенхаузена помочь Цянь Сюлин основывалась не только на личной дружбе, но вырастала из внутреннего чувства справедливости и морали. Порой ему приходилось нелегко, но судьба всегда находит способ связать два сердца искренними узами, даже если их разделяют тысячи километров гор и морей. Ее родственные отношения с Цянь Чжолунем тронули его сердце, заставив вспомнить о снисходительности и доброте.

К тому же младшая сестра Цяня отличалась удивительным очарованием. Ее изысканные манеры свидетельствовали о достойном воспитании и о происхождении из образованной и культурной семьи. В ее прекрасных глазах читалась твердость и в то же время сострадание ко всему человечеству. Для Фалькенхаузена не могло быть зрелища чудесней. Он восхищался обаянием сестры Цянь Чжолуня. Глядя на нее, этот пожилой человек чувствовал, что в мире еще осталось место красоте.

Ее приезды и попытки спасти жизни других людей были для него настоящим даром. Она сообщала ему, где очередной невинный человек рисковал стать жертвой несправедливости. Хотя он очень рисковал, отдавая приказы о помиловании, в душе он чувствовал, что поступает правильно. Тем не менее, чтобы защитить мадам Цянь, он не выдавал своих подлинных чувств и держал с ней некоторую дистанцию, иначе за нее взялось бы гестапо. Если случится трагедия, как он посмотрит в глаза своему доброму другу, генералу Цянь Чжолуню?

Естественно, антивоенная деятельность Фалькенхаузена вызывала недовольство Адольфа Гитлера – Геббельс и Геринг неоднократно его критиковали, заявляя, что он некомпетентен, не подчиняется главе государства и может оказаться предателем Третьего рейха.

Поэтому к генералу Фалькенхаузену приставили несколько секретных агентов для наблюдения. Они были сотрудниками гестапо, тайной государственной полиции. Все носили высокие звания и занимали важные посты, но внешне подчинялись приказам Фалькенхаузена. Любые его действия тщательно фиксировались в их тайных отчетах. Каждый день на стол Адольфу Гитлеру ложилась толстая стопка телеграмм.

Тем временем высадка союзнических войск в Нормандии прошла с успехом, и ход войны в Европе резко изменился: Германия оказалась на пороге поражения. На жизнь Адольфа Гитлера неоднократно покушались его собственные подчиненные, выступавшие против войны. Ему пришлось усилить контроль за своим окружением. Фалькенхаузена вызвали в Берлин, где он подвергся резкой критике и угрозам от самого Гитлера. Ясно было, что его дни у власти сочтены. Гестапо в любой момент могло получить от фюрера приказ доставить его в Берлин и предать военному трибуналу.

Вот какова была ситуация, когда Цянь Сюлин в очередной раз приехала к Фалькенхаузену с просьбой освободить большое количество заложников – хотя бы не тысячу одного, как в «Арабской ночи».

В этот раз врожденное упорство пригодилось ей особенно. Хотя секретарь Фалькенхаузена отказал ей в просьбе увидеться с генералом, она села в приемной на диван и не хотела вставать. Она настаивала, что приехала по неотложному делу, очень важному для генерала, и что не сойдет с этого места – они могут ее убить прямо тут. Она была вся в поту, но продолжала говорить со свойственной ей азиатской деликатностью и женственностью. В конце концов секретарь подчинился и сказал, что генерал встретится с ней, но не сейчас. В лучшем случае он сможет принять ее через двадцать четыре часа. Она решительно покачала головой и ответила: «Вы не можете определять цену человеческой жизни! Через час несколько невинных человек казнят». Глаза ее расширились, и она чеканным тоном добавила: «Каковы бы ни были последствия, я должна немедленно повидаться с генералом, даже если это означает мою смерть!»

Смерть в те суровые времена никого не шокировала. Над ней даже могли посмеяться. Но секретаря тронула отвага этой маленькой женщины. Он знал, что генерал высоко ценит дружбу с ней, поэтому развернулся и прошел в секретную комнату для совещаний. Там проходило срочное и тайное собрание. Нескольким генералам, выступавшим против войны, грозил арест и экстрадиция в Германию. Они собрались, чтобы обсудить, как избежать опасности, но в первую очередь чтобы спланировать убийство Адольфа Гитлера. Только так можно было спасти Германию.

Секретарь потихоньку, чтобы не мешать, прошептал генералу на ухо, что Цянь Сюлин приехала повидаться с ним и готова пойти ради этого даже на смерть. Генерал был поражен. В результате череды поражений в немецкой армии воцарился хаос. Эсэсовцы отправили в замок Шефера целый взвод охраны. В то утро угроза для Цянь Сюлин была особенно велика. Он подумал, что, не будь дело действительно срочным, Цянь Сюлин с ее воспитанностью ни за что не стала бы требовать встречи даже ценой смерти.

Он поднялся и минуту спустя вошел к себе в кабинет. Секретарь ввел Цянь Сюлин – лицо ее было бледным. Она выглядела совсем больной. Обычно кожа у нее светилась; сегодня же она казалась белой как снег. В глазах застыла тревога и усталость.

Не удержавшись, он подскочил к ней и воскликнул: «Дитя мое! Почему вы приехали в такой час?»

Цянь Сюлин постаралась как можно проще изложить суть дела: «Девяносто шесть невинных людей могут быть казнены по истечении следующего часа. Бойня вот-вот начнется. Это обычные мирные жители. Они ни в чем не виноваты, генерал, и вы должны любой ценой их спасти!»

Фалькенхаузен что-то забормотал себе под нос. Цянь Сюлин казалось, что время тянется ужасно медленно. Она чувствовала, что генералу приходится принять трудное решение – как никогда раньше. Он заметно постарел, уголки рта опустились, на подбородке торчала небритая щетина. Он оглядел кабинет, и Цянь Сюлин почудилось, что в воздухе витают призраки. Она не знала, что гестапо стоит буквально за дверью, возможно, их даже подслушивают и решают, не арестовать ли генерала Фалькенхаузена прямо сейчас, раньше срока.

– Хорошо. Я сделаю все, что в моих силах.

Она почувствовала, что эти слова дались ему нелегко.

Передавая ему список с именами заложников, она увидела, как потемнели его глаза. Приглушенным тоном он сказал ей, что попал в отчаянное положение. Гестапо охотится за ним, он полностью утратил их доверие. Тем не менее он постарается помочь.

Потом он велел ей немедленно уезжать из замка и больше не пытаться встретиться с ним. Расчувствовавшись, он сказал Цянь Сюлин на прощание:

– Вряд ли я задержусь здесь дольше сорока восьми часов.

Мгновение генерал помолчал, потом добавил:

– Когда снова увидите брата, передайте Цянь Чжолуню мои наилучшие пожелания.

Он махнул рукой:

– Уезжайте!

Внезапно Цянь Сюлин разразилась слезами. Она стояла на месте, не двигаясь.

– Уезжайте! – повторил он.

Она почтительно ему поклонилась. Потом развернулась – немного неловко. Фалькенхаузен это заметил и остановил ее.

Ей неловко было признаваться, что она беременна третьим ребенком и уже на шестом месяце.

Грустные глаза Фалькенхаузена вдруг просветлели. Обрадованный, он подошел к ней и развел в стороны руки, а потом его лицо снова погрустнело:

– Как вы могли говорить о смерти… когда просили о встрече со мной? Кто дал вам право распоряжаться жизнью нерожденного ребенка?

Он разволновался; губы его дрожали.

– Я прошу прощения, генерал. Я страшно тревожилась, и, по сути, у меня не было выбора. Если бы я этого не сказала, ваши подчиненные не пустили бы меня к вам.

Слезы навернулись у Фалькехаузена на глаза. Он прошептал ей на ухо, что она должна прожить хорошую жизнь и позаботиться о ребенке, который скоро родится. И все эти люди, заложники, которых они спасли, тоже должны жить хорошо. Он проводил ее до дверей, где произнес слова, которые она помнила спустя много десятилетий: «Будьте счастливы!»

Она знала, что это, возможно, их последнее прощание. Слезы катились у нее по щекам. Она понимала, что замок внезапно превратился для генерала в могилу. Она оплакивала Фалькенхаузена, которого грозила поглотить эта каменная дыра. Гораздо позже, в документальном фильме «Моя бабушка – герой?», она описывала те события следующим образом:

«В те времена я не представляла себе, в какой сложной ситуации оказался генерал. Гестапо могло арестовать его в любой момент, отправить к Адольфу Гитлеру в Берлин и отдать под трибунал. Судьба генерала висела на волоске. Тем не менее он успел отдать приказ о замене смертной казни для 96 заложников на исправительные работы.

Фалькенхаузен оказался прав в своих опасениях. Спустя несколько дней, 14 июня 1944 года, Адольф Гитлер отдал приказ о его увольнении с поста. Генерал лишался всех положенных ему почестей и наград.

Из замка Шефера генерала увезли на бронетранспортере под надзором гестапо. Однако внутренне он был спокоен, поскольку предвидел подобный исход. Последнюю надежду генерал возлагал на некоего Клауса фон Штауффенберга, полковника германской армии, которому предстояло подложить бомбу, замаскированную под рабочий портфель, в кабинет Адольфа Гитлера. В кабинете стоял длинный дубовый стол, за которым Адольф Гитлер проводил ответственные совещания. Окажись бомба у него под стулом, история могла изменить свой ход и по-другому перетасовать колоду. К сожалению, от взрыва погиб не Гитлер, а полковник Брандт, случайно переставивший портфель ближе к себе».

Глава 13

Та самая улица

Запись рассказов Мориса была прерывистой, но он дал нам много ценных сведений.

Впервые он увидел Цянь Сюлин не вместе с остальными заложниками на празднике в честь возвращения домой из немецкого концентрационного лагеря, а на церемонии присвоения одной из улиц в Экоссинне ее имени – улица Цянь Сюлин. Находясь в концлагере, Морис с другими арестантами обсуждали, что за богиня могла спасти им жизни. Они представляли, какой она может быть. Один из них, художник по имени Катья, неоднократно брался за карандаш и обрывок газеты, чтобы набросать в промежутках между текстом ее портрет. Он рисовал высокую стройную белокурую девушку с большими глазами, которая умела скакать на лошади, стрелять из пистолета и одновременно обладала выдающимся умом и элегантными манерами. Без сомнения, образ этой свободолюбивой богини укоренился в сердцах всех спасенных ею заложников. Он дарил им надежду в суровых и бесчеловечных условиях лагерной жизни. В тот день, когда миниатюрная азиатка с застенчивой улыбкой предстала перед ними, Морис с товарищами сразу кинулись к ней, выкрикивая приветствия, осыпая цветами и пытаясь обнять. Глаза ее наполнились слезами. Будь она мужчиной, ее непременно начали бы качать, подбрасывая в воздух.

Морис не запомнил, произнесла ли мадам Цянь какую-нибудь речь по тому случаю. Однако он не считал это важным. Главное, что правительство Экоссинна впервые в истории решило присвоить одной из улиц города имя иностранки. Так, войдя в анналы истории, улица Цянь Сюлин связала эту женщину с городом, со страной и со всей планетой, стремящейся к миру.

Тут Морис немного замялся. Он точно помнил, что в тот день подарил мадам Цянь букет гвоздик. Она с радостью приняла их, а потом глубоко вдохнула их запах, поблагодарив его. И сказала: «Вы много страдали, но теперь все позади. Ваше будущее столь же прекрасно, как цветы, что вы мне подарили».

Узнав, что она – доктор наук, химии и физики, но теперь работает у мужа в клинике медсестрой, Морис с товарищами изумленно покачали головой и поцокали языком, ощутив к ней еще большее уважение.

Морис запомнил также, что король и королева Бельгии прислали ей поздравительную телеграмму. Ее наградили титулом «национального героя», к которому прилагалась почетная медаль с ленточкой. В празднике принимали участие представители властей и местные знаменитости, а также сотни жителей со всей округи. Морису показалось, что мадам Цянь старается избегать внимания прессы – ее рослый муж исполнял при ней функции телохранителя.

К счастью, в музее оружия Второй мировой войны Реймонда Мьюэка сохранилась драгоценная кинохроника, на которой можно видеть, как улыбается Цянь Сюлин на церемонии в ее честь. Она выглядела вполне здоровой, очень женственной, с волосами, собранными в пучок. Оператор явно обратил внимание на ее улыбку: несколько минут камера задержалась на ней. Потом она медленно развернулась всем своим изящным телом, держа в руках цветы и приветствуя людей, собравшихся поздравить ее. Какой-то юноша отчаянно проталкивался через толпу, чтобы положить еще цветы к ее ногам, однако его случайно сбили с ног. Он вскрикнул. Доктор Грегори, стоявший рядом с женой, пробился к юноше и отвел его в сторону, прижимая к себе. Цянь Сюлин засмеялась. При этой сцене – словно снятой по сценарию – у нее на щеках появились глубокие ямочки. Улыбка еще долго оставалась у нее на лице, подчеркивая красоту и очарование этой женщины.

В тот день мэр городка начал свою речь следующими словами:

«Мы собрались сегодня здесь, чтобы от имени правительства Бельгии и граждан Экоссинна выразить свою признательность доктору Грегори Перлинги и мадам Цянь Сюлин, присвоив этой улице имя мадам Цянь. Она проявила выдающееся мужество, когда спасла 110 наших сограждан, бойцов Сопротивления и мирных жителей. Наш город всегда будет об этом помнить. При всей изобразительной силе французского языка, нельзя найти подходящих слов, чтобы описать ее характер. Зато в нем достаточно слов, чтобы выразить ей наше искреннее восхищение».

(21 июля 1945 года «Экоссинн Уикли», мемориальное издание)

Газета «Экоссинн Уикли» в те времена выходила большими тиражами. На первой полосе ее красовался девиз: «Две трети Экоссина подписаны на нашу газету, всегда верную фактам. Никакой лжи – про любые времена и события». В городском музее Экоссинна сохранился и текст речи, которую она произнесла тогда же, 21 июля 1945 года. Соответственно, речи Цянь Сюлин и мэра прозвучали на одном и том же мероприятии. После него этот текст еще раз публиковался в зимнем издании 2008 года литературного и исторического журнала, в статье, посвященной кончине Цянь Сюлин:

«Дамы и господа,

Здравствуйте!

Ваши слова полны признательности ко мне. Я от души благодарю вас за теплый прием и за эти чудесные воспоминания. Они искренне меня тронули. Мне тоже хотелось бы выразить вам свою глубочайшую признательность.

Сегодня я вернулась в Экоссинн, чтобы отдать долг уважения заложникам, которых взяли из вашего города, и невинным жертвам. Я с облегчением вспоминаю теперь о том, с каким тяжелым сердцем приехала сюда чуть больше года назад. Я считаю громадной привилегией возможность выразить уважение жителям этого города, особенно тем, кто столкнулся с жестоким обращением со стороны германской армии. Вместе с вами я приветствую героев, павших в борьбе за свободу и независимость нашей страны.

Когда я стояла перед главой оккупационного правительства и просила за этих невинных заложников, то понимала, что выступаю от лица всех людей, жизнь которых оказалась в руках самого жестокого из диктаторов. Я взяла на себя такую ответственность. И если вы считаете, что их драгоценные жизни были спасены благодаря мне, то и я получила свою награду: хоть я и не рассчитывала ни на что подобное, я испытываю теперь глубокое удовлетворение от того, что исполнила свой священный долг. С момента, когда я впервые вступила на бельгийскую землю, я всегда высоко ценила духовные качества вашего народа: его сердечность и искренность. Благодаря им я чувствовала себя одной из вас.

Война заставила меня еще раз восхититься патриотизмом и мужеством бельгийцев. Я искренне восхищаюсь героями, бесстрашно боровшимися за свободу страны.

Жители Экоссинна выбрали 21 июля этого года для праздника памяти и благодарности. Это лишнее свидетельство патриотических чувств правительства города и всех его жителей. Я, со своей стороны, глубоко это одобряю.

С моей точки зрения, ваше приглашение – еще одно подтверждение дружественности бельгийского народа. Я люблю вашу страну и считаю ее своим вторым домом».

Этот небольшой отрывок проникнут глубокими эмоциями. К сожалению, более 70 лет текст речи скрывали от публики. Хотя бельгийское правительство провозгласило Цянь Сюлин «национальным героем», она продолжала считать себя китаянкой. Бельгия, которой она восхищалась, оставалась для нее «вторым домом».

Много лет спустя Морис стал мэром Экоссинна. За его почти двадцатилетний срок на этом посту «улица Цянь Сюлин» расширилась и удлинилась по меньшей мере втрое. Он был еще и выдающимся рассказчиком. В нужный момент он извлекал из кармана памятную фотографию военной эпохи; история, которую он рассказывал, постепенно становилась все длиннее и длиннее. Фотография со знаменитыми 96 заложниками заставляла всех, кто ее видел, испытывать сожалению, что мадам Цянь Сюлин там нет. Ведь без нее этих людей не было бы в живых.

Служба на посту мэра принесла Морису немало разочарований. Например, ему не удалось выкупить тот дом, где нашли рацию, отчего и произошел захват заложников – он хотел превратить его в мемориальный зал. Звучит невероятно, но мы, обойдя множество памятных мест в Экоссинне, так и не попали туда.

Мы прошли по улице Цянь Сюлин трижды. Она не была особенно удаленной, но и, вопреки утверждениям китайской прессы, располагалась отнюдь не в центре Экоссинна. Нет, улица проходила не в пригороде, но не будь там таблички с названием, мы ни за что не отличили бы ее от остальных улочек в округе. Она не длинная – не более двух километров. По обеим ее сторонам стоят частные домики. Они достаточно удалены друг от друга. Можно сказать, что это тихое место – по крайней мере, там нет оживленного дорожного движения. Нет и никаких знаменитых деревьев, посаженных вдоль нее. Никто специально за ней не ухаживает, если не брать в расчет обычный ремонт по городским стандартам. В этой улице нет ничего примечательного – хотя, возможно, это лишь мое предвзятое суждение, основанное на нашей, китайской, системе ценностей.

Проходя по улице Цянь Сюлин, я испытывал настоящий шквал эмоций. Если считается, что Запад против культа личности, при котором люди превращаются в объект поклонения, то почему же во всех городах, на площадях и в парках стоит столько памятников историческим персонажам, на которые приходится смотреть, задрав голову? Невероятно, что подвиг Цянь Сюлин отошел на задний план европейской истории. Будь она бельгийкой, память о ней поддерживали бы куда активнее. Я до сих пор не могу избавиться от ощущения несправедливости в ее отношении.

Мистер Реймонд был все время занят. Помимо того, что он является похоронным агентом в маленьком городке, он также играет и выдающуюся общественную роль. Поскольку он не мог отвлекаться, то познакомил нас с местным краеведом, преподавательницей латыни по имени Мавурни и ее мужем-тайцем, Сю Джареном, которые и сопровождали нас по Экоссинну.

Осенним вечером, когда солнце заливало пустые улицы городка, Мавурни с мужем провели нас по нескольким скромным маленьким улочкам к той самой, о которой столько говорили Морис и Реймонд: улице заложников. Она была самая обычная. Неширокая. Не будь там на углу таблички на французском языке, я вряд ли увидел бы в ней что-то примечательное. Тем не менее, ее история связана с 96 заложниками.

Первым вопросом, который я задал, было: «Неужели правительство действительно никак не может выкупить дом?»

Мавурни посвятила нас в некоторые детали. На церемонии в тот год, когда мэрия Экоссинна присвоила улице имя Цянь Сюлин, мэр подарил Сюлин памятный подарок: древнюю китайскую бронзовую курильницу эпох Северной и Южной Династий. Ее украшала тонкая гравировка, очень изысканная и красивая. Поговаривали, что мэр заплатил за подарок из собственного кармана. Ходили также слухи, что другой богатый горожанин, тронутый поступком Цянь Сюлин, купил эту старинную курильницу, а потом передал ее городскому правлению для подарка. Как бы то ни было, мэрия не платила за покупку. Она не учитывалась в городском бюджете, и за нее нельзя было получить компенсацию.

Мавурни объяснила, что в Бельгии правительство не обладает неограниченной властью. Оно – лишь инструмент, исполняющий волю налогоплательщиков. Это налогоплательщики дают своему руководству работу. У правительства нет права идти против них и расходовать их деньги без согласования – в том числе на покупку дома. Честно говоря, у правительства и не было таких средств, а если бы и были, владелец не желал продавать дом. Более того, даже если бы владелец согласился на продажу, в бюджете не было статьи «покупка дома для преобразования в мемориальный зал». За местным правительством – мэрией – внимательно надзирают национальный парламент и собственные избиратели. Правительство собиралось повесить на дом мемориальную табличку, где говорилось бы, что там произошло. Однако наследники владельцев сочли, что это причинит им неудобства, и не дали своего согласия. В результате правительство повесило табличку на улице, неподалеку от того дома.

Второй вопрос, прозвучавший из моих уст, был: сколько всего человек спасла Цянь Сюлин?

Последовал четкий и определенный ответ: цифры высечены на мемориальной доске из черного гранита при входе в городской музей Экоссинна. Там всего две строчки:

300 (общее количество смертей в Экоссинне во время Второй мировой войны);

110 (общее количество заложников, жизни которых спасла Цянь Сюлин).

Никаких объяснений, только цифры.

Мавурни сказала, что в глазах местных жителей голые цифры производят большее впечатление. Когда история рассказывается в цифрах, у людей не создается ощущения, что их пытаются в чем-то убедить или предложить собственное толкование.

Я ответил Мавурни, что в литературе все наоборот. Она вся посвящена душевным движениям и тонкостям, стоящим за цифрами, – она отражает эстетические переживания, связанные с фактическим материалом.

Мавурни принужденно улыбнулась. Она считала, что даже в документальной литературе всегда есть привкус выдумки, потому что писатель делает упор на некоторые факты в ущерб остальным.

Мавурни пыталась доказать свою точку зрения, водя нас по музею Экоссинна. Естественно, музей находился в процессе переезда, и его экспонаты были разбросаны в беспорядке. Научный сотрудник, крупный мужчина лет семидесяти по имени Рюэль, рад был слышать, что двое китайцев из родного города мадам Цянь приехали, чтобы побольше узнать о ней. Он сделал для нас исключение, позволив распаковать несколько запечатанных коробок. В одной из них лежал экземпляр бельгийской газеты «Саутерн Дейли» от 1945 года, так называемая «Ретроспектива». Все ее материалы были посвящены спасению 96 заложников, а одна статья – непосредственно Цянь Сюлин:

Со стороны она казалась обычной женщиной. Миниатюрная, как все азиатки, она и одевалась в традиционном китайском стиле. Она не хотела отказываться от своих национальных традиций, хоть и не делала на них упора. Даже не будь при ней восьмилетнего сына, никому не пришло бы в голову, что это и есть национальная героиня. Когда она взошла на трибуну для получения высшей государственной награды в Бельгии, то от застенчивости сильно нервничала, чем заслужила еще больше аплодисментов. Люди толпились вокруг нее, считая настоящей богиней, явившейся на их собрание.

Моим третьим вопросом было: «После той славы, которую она заслужила во время войны, когда она уехала из Эрбемона? Она жила потом в Экоссинне?»

Мавурни решительным тоном ответила, что мадам Цянь никогда не жила в Экоссинне, хотя и поддерживала с городом тесную связь вторую половину своей жизни. Что касается славы, она Цянь Сюлин совсем не волновала. Люди с внутренней уверенностью в себе, соприкоснувшись с чужими ценностями и убеждениями, по-прежнему остаются сами собой. Тем не менее в глухом Эрбемоне мадам Цянь тоже не осталась.

Так прошел мой второй день в Экоссинне. Когда мы только приехали в Брюссель, я скорей побежал в книжный магазин в центре города. Мне хотелось купить одну из биографий Цянь Сюлин или хотя бы книгу о ее подвигах – даже если бы те занимали лишь часть страницы. Девушка-продавщица долго копалась в компьютерной базе данных, а потом, извинившись, сказала, что книг по этой теме у них нет. Я, однако, не сдавался. Я настаивал, чтобы она продолжала искать. Продавщица пригласила другого сотрудника, более опытного – управляющего или вроде того. Результат был тот же – книг у них нет. Я спросил, знают ли они, кто такая Цянь Сюлин. Мужчина кивнул головой: «Она получила звание национального героя и медаль Почета. Но это было очень давно». По его лицу я понял, что он извлек эту информацию из самых глубин памяти. Девушка все это время стояла с безразличным выражением.

Иными словами, хотя Цянь Сюлин удостоилась звания национального героя, про нее не написали книг и не издали биографий – то есть никакой писатель не пожелал взяться за перо, чтобы рассказать бельгийцам об их национальной героине.

Не знаю почему, но мой ум тут же обратился к многочисленным статуям исторических фигур на площадях и в парках. Все это время я искал для себя ответа на вопрос: эти статуи на площадях и в парках – это ведь и есть культ личности, разве не так? Иначе зачем их ставят?

Глава 14

Узкие врата в небо

Так куда же отправилась Цянь Сюлин, покинув Эрбемон?

Я задал Мавурни этот вопрос, когда мы уезжали из Экоссинна. Она мгновение поколебалась, потом выбрала наиболее общий ответ: «Так или иначе, в Китай она не вернулась, а осталась в Бельгии. Это совершенно точно».

Мавурни скромно призналась, что сама никогда не была в Китае и имеет слабые представления об этой древней азиатской стране. Однако, исходя из того, что ей известно, мадам Цянь Сюлин не вернулась в Китай. И у нее были на то причины.

Собирая материалы, мы узнали, что у Цянь Сюлин имелось не так много вариантов для переезда.

Конечно, они могли вернуться в Брюссель. Он был столицей страны, и там находились самые лучшие больницы. Доктор Грегори был еще совсем молод. Он должен был сознавать, что, живя в деревне и работая в местной клинике, растрачивает свои таланты впустую. Один из его однокашников уже руководил хирургическим отделением в престижном госпитале в Брюсселе. Он мог занять там высокий пост – ему открывались отличные перспективы. Доктор Грегори не очень беспокоился о том, сможет ли одеть и прокормить семью. Его тянуло к знаниям.

Цянь Сюлин поначалу больше всего хотела вернуться в Китай. В 1946 году война Сопротивления закончилась, но гражданские войны продолжались. Коммунисты и националисты сошлись в битве не на жизнь, а на смерть, и финал ее был непредсказуем. Потихоньку Цянь Сюлин поехала в Китай, где в Шанхае встретилась с семьей – в том числе с матерью. Потом отправилась в Нанкин, чтобы навестить двоюродного брата, Цянь Чжолуня. Она хотела узнать его мнение по беспокоившему ее вопросу. Настроение у Чжолуня было подавленным по сравнению с временами их молодости. Собственно, теперь он стал пессимистом. Прямо на вопрос Сюлин он не ответил, но по его состоянию она смогла заключить, что ситуация складывается не в пользу националистов.

На тот момент Цянь Чжолунь являлся главой министерства обороны одной из провинций Китая и по-прежнему отвечал за личный состав. Однако теперь он находился в чине генерал-лейтенанта. Его товарищи по военной академии Гу Чжутон и Чен Ченг тоже стали генералами. Цянь Сюлин, конечно, понятия не имела, что его беспокоит. В ответ на ее вопрос Цянь Чжолунь что-то пробормотал про себя, а потом написал на листке бумаги отрывок из поэмы Ли Шимина, «Проезжая мой старый дом».

Повозка останавливается у моего старого дома, предшествуемая пением птиц.

Пуст двор, дорожка расчищена, мох на дорожке пророс.

В старом пруду до сих пор бьет ключ, старые деревья покрыты весенними цветами.

Когда я уезжал на войну, то верил, что весь мир – мой дом.

Внезапно ей стало ясно, что Чжолунь имел в виду. Война повергла весь мир в хаос. Теперь она шла к концу, и Чжолунь предвидел смену общественного строя, но не мог заявить об этом напрямую. Она вернулась в Шанхай, где еще раз увиделась с братьями и сестрами. Один из старших братьев позднее вспоминал об их тогдашнем разговоре:

Она спрашивала нас, кто, в конце концов, придет к власти: националисты или Коммунисты? Я сказал: «Подумай сама: кого на земле больше, богачей или бедняков». Она ответила, что, конечно, больше бедняков. Я сказал: «Тогда тебе должно быть ясно. Коммунисты выступают за бедных, и бедные следуют за ними. Большинство людей поддерживает Коммунистов, отсюда можно сделать вывод, кто придет к власти в стране».

В Шанхае она услышала от кого-то из родственников, что Коммунистическая партия, захватив власть, не станет миндальничать с капиталистами и землевладельцами – это называется «классовая борьба».

Она спросила: «А что, если кто-то владеет лишь небольшим кусочком земли? Он все равно считается землевладельцем?» Никто не знал ответа на ее вопрос. Однако все сходились в одном: слово «землевладелец» относится не только к тем, кому принадлежит земля, а ко всем, у кого есть какая-нибудь собственность. Эти люди автоматически становятся врагами народных масс.

Слишком долго Цянь Сюлин прожила вдали от родной страны. Она больше не разбиралась во внутренней политической ситуации. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. По возвращении в Бельгию она приняла мучительное решение: пока что они остаются здесь. Страна быстро восстанавливается от последствий Второй мировой войны, жить уже становится легче. Все, от короля до бродяги, знают, кто она такая. Честь и достоинство – это, конечно, не роскошь, однако достаточная почва для строительства нормальной жизни. К тому времени у нее было уже четверо детей. Домашнее хозяйство занимало все ее свободное время.

«Когда я уезжал на войну, то верил, что весь мир – мой дом».

Эти строки поселили скорбь в ее сердце.

Нельзя недооценивать и заново пробудившуюся у нее старую мечту: возвратиться в университет Лёвена, стать профессором, проводить исследования, сотрудничать с мадам Кюри. Мечты молодости никуда не делись – просто временно отошли на второй план. По возможности она хотела еще раз попытаться их реализовать.

Итак, они решили всей семьей перебраться в Брюссель. Цянь Сюлин устроилась в Лёвенский университет преподавателем. За время работы в клинике Эрбемона они не скопили много денег; в военные годы нельзя было требовать достойной оплаты за лечение. Грегори был немногословен, но добр, и эта доброта проявлялась в его отношении к пациентам. В деревне их очень полюбили, и когда супруги Перлинги уезжали, их провожали со слезами на глазах.

Отец Стефан хотел устроить для них на прощание большой праздник, однако они не согласились. На вокзал они ехали на телеге, вместе со своим нехитрым багажом. Когда они впервые оказались в Эрбемоне, у них был только один ребенок, теперь же в телеге восседала большая семья. Они увозили с собой часть мебели и основное медицинское оборудование.

Миссис Абата проплакала несколько дней. Клиника доктора Грегори играла в ее жизни особую роль. Спасительница ее сына, мадам Цянь, стала ей близкой подругой, с которой они делились всем. Не так давно Роджер вернулся из германского концентрационного лагеря, и тут же состоялась пышная свадебная церемония, на которую собралось все население городка. Грегори с женой были почетными свидетелями. В тот день, когда Цянь Сюлин уезжала из Эрбемона, все – включая Роджера и его молодую жену – пришли на железнодорожную станцию проводить ее. Процессию возглавлял, конечно же, отец Стефан. Он, правда, был в тот день сильно расстроен и постоянно что-то бормотал себе под нос. Никто не мог разобрать его слов. Когда поезд начал набирать ход, у него из глаз потекли слезы. Он прикрыл руками лицо и поспешно отвернулся.

И приезд, и отъезд четы Перлинги прошли очень тихо. Люди, узнавшие об этом, спешили на старенькую платформу вокзала, надеясь успеть попрощаться с ними.

Доктор Грегори обратился в банк и взял крупный заем, чтобы купить дом в Брюсселе. Дом был неплохой, хотя и скромный. Он нанял детям няню-голландку. Цянь Сюлин каждое утро садилась в электричку и ехала в Лёвен читать лекции. Иногда она возвращалась лишь поздно вечером, когда дети уже спали. Доктор Грегори брал много ночных смен. Без него дом казался ей лишенным жизни. Тяжелая работа никогда не пугала Цянь Сюлин. Она даже любила быть всегда занятой. Будь ее жизнь более монотонной, она быстро возмутилась бы ее банальностью и бессмысленностью. Ее всегда больше интересовал внутренний мир людей, а не внешняя роскошь. А потом наступил день, когда важное сообщение в газетах снова перевернуло жизнь Цянь Сюлин с ног на голову. Она словно почувствовала, что еще одна дверь захлопнулась у нее перед лицом.

Германский военный преступник, генерал Фалькенхаузен, был подвергнут экстрадиции и доставлен в Бельгию, чтобы предстать перед судом. При виде газетных заголовков сердце у Сюлин сжималось.

Ранее она неоднократно обсуждала с Грегори, куда мог внезапно бесследно пропасть немецкий генерал. Каждый раз, когда журналисты брали у нее интервью о спасении заложников, она без колебаний называла имя генерала Фалькенхаузена. Война всегда влечет за собой расставания. Для нее генерал Фалькенхаузен был, в первую очередь, старшим другом и уважаемым человеком. Их личные встречи в те суровые времена были запечатлены на скрижалях ее сердца, а его поведение и убеждения сказались на ее характере. Если бы не он, ни о каких спасенных не было бы и речи.

Постепенно до нее начали доходить известия о Фалькенхаузене, неизменно привлекавшие ее внимание. Сама того не заметив, она стала одним из экспертов по его вопросу. При каждой возможности она упоминала о ключевой роли генерала Фалькенхаузена в ее спасательных операциях.

Министерство юстиции. Верховный суд. Тайское посольство в Бельгии. Немецкая тюрьма Сент-Алена. Она неоднократно посещала все эти учреждения, не имевшие никакого отношения лично к ней. Цянь Сюлин задавала их сотрудникам неудобные вопросы. Но ведь она – национальная героиня! Ей никак не откажешь в приеме. И постепенно судьба Фалькенхаузена после 1944 года, словно головоломка, начала складываться и, вместе со всеми тяготами и страданиями, проясняться для Цянь Сюлин.

30 июля 1944 года 66-летнего генерала Фалькенхаузена посадили в концентрационный лагерь в Германии… Хотя он был к этому готов, нахождение в переполненной тюрьме стало для него шоком. Осаждаемый полчищами клопов, блох и тараканов, он дошел до предела. Полгода он голодал и находился в полной изоляции. Целью такого психологического давления было довести заключенного до нервного срыва.

30 мая 1945 года Адольф Гитлер совершил самоубийство, и история перевернула новую страницу.

Тем временем генерала Фалькенхаузена перевели в итальянскую тюрьму в Южном Тироле. Он и сам не мог вспомнить, сколько тюрем сменил за последние годы. Вокруг гремели взрывы, рвались снаряды – любой профессиональный солдат понял бы, что происходит нечто серьезное. Генерал Фалькенхаузен знал, что его жизнь близится к концу, ведь те, кого не убили сразу, становились легкой добычей для терпящей поражение армии. Охранники тюрьмы получили приказ – не оставлять в живых ни одного свидетеля нацистских преступлений. Однако скорость продвижения союзнических войск нарушила их планы.

4 мая 1945 года в Южном Тироле из тюрьмы Шарддорф американскими солдатами была освобождена группа заключенных. Охранники, надзиравшие за ними, уже готовились их уничтожить. Александра фон Фалькенхаузена доставили в Бельгию на допрос как военного преступника. Он дожидался суда в тюрьме, где провел следующие несколько лет.

Вот каким образом Фалькенхаузену и другим заключенным удалось выжить.

Во «Взлете и падении Третьего рейха» автор сообщает следующую деталь: когда американские солдаты захватили тюрьму, они понятия не имели, что там сидят высокопоставленные военные из Третьего рейха, выступавшие против Гитлера. К счастью, там был офицер Рэндольф, также дожидавшийся суда. Ранее он участвовал в попытке покушения на Гитлера, закончившейся неудачей. В ходе обстрела американской артиллерией германского суда ему удалось сбежать и спастись. Он подтвердил американцам, что заключенные в тюрьме – офицеры высокого ранга, боровшиеся против Гитлера. В их числе находился и Фалькенхаузен.

Люди вроде Фалькенхаузена сталкиваются со смертью чаще, чем мирные обыватели. За многолетнюю карьеру профессионального военного – участие во вторжении в Китай, помощь националистам в борьбе с Коммунистами, консультирование японцев в их азиатской экспансии, и, наконец, службу вице-губернатором оккупированной Бельгии, – убийства, реки крови и груды трупов стали Фалькенхаузену привычны. Очевидно, чувствительность у него притупилась или стала избирательной, но гуманность никуда не делась – совесть в нем все еще была жива. Честность и справедливость, свобода и братство – эти несокрушимые убеждения по-прежнему текли у него по жилам вместе с кровью.

О многом в своей жизни он жалел. Его неоднократно грабили, дом его сгорел. К счастью, у генерала была любящая жена, однако у них не было детей. Он очень хотел их иметь, но Бог не наградил их потомством. Его супруга, Вейд Каупер, редко видела мужа. В его отсутствие во время войны она перенесла болезнь, потребовавшую ампутации. В конце концов эта же болезнь привела к ее смерти в сельской больнице в далекой стране.

21 марта 1948 года, после тюремного заключения, продолжавшегося три года и восемь месяцев, за которое его неоднократно перевозили то в Германию, то во Францию или Голландию, Фалькенхаузен, враг № 1, был доставлен в Брюссель, столицу Бельгии. Его заключили в одиночную камеру в тюрьме строгого режима Сент-Алена в ожидании приговора бельгийского суда.

Вся боль, ненависть и страдания, вызванные потерей близких, пали на голову этого «вице-губернатора», совершившего чудовищные преступления во время нацистской оккупации Бельгии. Со всех сторон неслись призывы к его казни, один громче другого.

Чан Ювен, «Игра с дьяволом»

* * *

В это же время Цянь Сюлин изо всех сил старалась предотвратить казнь главного военного преступника, хотя и понимала, что это будет трудней, чем по лестнице взобраться на небо.

Можно подумать, что и в этой ее деятельности духи помогали Цянь Сюлин. Она написала брату, Цянь Чжолуню. В то время он с войсками националистов отходил на Тайвань. Однако в центральном Комитете правительства Чан Кайши не оказалось сотрудника с таким именем. Номинальная позиция, на которую его назначили когда-то, дала Чжолуню почувствовать себя изгоем – многие в то время оказались в подобном положении. Психологически он был к этому готов и примирился с судьбой. Но Цянь Сюлин узнала об этом гораздо позднее. Чжолунь стал мрачным, как никогда. Предчувствие подсказывало ей, что с братом творится неладное; Цянь Сюлин оставалось лишь молиться за него.

В письме она сообщила брату о положении Фалькенхаузена, излив на бумаге свои переживания. Чжолунь ответил сразу же. Он был потрясен, но ничего не мог сделать – Чжолунь выражал надежду, что она постарается помочь немецкому генералу, оказавшемуся за решеткой. Новость об его аресте он сообщил Чан Кайши. Говорили, что Чан Кайши отправил сто тысяч долларов Фалькенхаузену через посольство Тайваня в Бельгии. Одному небу известно, получил ли он их.

Итак, Цянь Сюлин решила добиваться свидания в тюрьме. Она знала, что это будет трудно. Тем не менее воля ее была тверда. Доктор Грегори никак не высказывался по этому вопросу. Он знал, что если его азиатская красавица что-то решила, никому не заставить ее свернуть с избранного пути. Тем не менее он не думал, что бельгийское правительство сохранит Фалькенхаузену жизнь. У них с женой было молчаливое соглашение: когда один решал что-то сделать, другой не мешал ему. Даже если ответом было молчание, его следовало воспринимать как поддержку.

Цянь Сюлин собралась с силами и обратилась в дипломатическую миссию правительства Чан Кайши в Бельгии. Сначала на ее обращение не отреагировали. Но она пришла снова и убедила одного из руководителей миссии, который знал, кто она такая, обсудить дело генерала. Тот сказал, что на это потребуется время. В конце концов, посольство – лишь гость в чужой стране, оно не в том положении, чтобы выдвигать требования, и может лишь обращаться с просьбой. Прошла неделя – новостей не поступало. Цянь Сюлин решила, что не может и дальше ждать. Она постаралась как следует все обдумать. У нее были и собственные проблемы – у ее энергии тоже имелся предел. Она по-прежнему ежедневно ездила на работу и часто задерживалась там допоздна. А дома ее ждали дети. Она помнила слова отца, которые тот часто повторял: «Нельзя жечь свечу с обеих концов». Но главной своей задачей на тот момент она считала спасение Фалькенхаузена. И время истекало. Ледяной угрожающий призрак виселицы становился все ближе.

Поначалу должность преподавателя в университете Лёвена полностью ее устраивала. Она обожала интеллектуальную атмосферу своей альма-матер, к тому же там она впервые испытала любовь. Однако вскоре она столкнулась с фатальной дилеммой: там царил вездесущий, хотя скрытый и трудноразличимый, дух ксенофобии.

Она была ассистентом профессора. Закончила диссертацию, много занималась опытами. Но не получала повышения. Несмотря на научную деятельность, для нее не открывалось новых возможностей. Она участвовала в крупных исследовательских проектах и потому не могла подавать заявки на собственные гранты. Статус национальной героини на положении в университете никак не сказывался. Похоже, ей не могли простить ее китайского происхождения. Несмотря на то, что с 1839 года, когда был подписан знаменитый Лондонский договор, Королевство Бельгия официально поддерживало нейтральный статус, там царили те же настроения, что и в других европейских столицах. Женщина из Китая, ставшая профессором в католическом университете Лёвена, входившем в десятку лучших университетов Европы, была таким же сказочным персонажем, как принцессы из Тысячи и одной ночи.

Доктор Уилсон, ее наставник, уже вышел на пенсию, и мог лишь тактично выразить свои сожаления – он ничем не может ей помочь. Либо она останется аутсайдером, либо решит двигаться вперед самостоятельно. Но куда ей ехать? Никто не мог ей этого сказать.

Так Цянь Сюлин оказалась на распутье. Либо она продолжит борьбу и постарается добиться того, чего больше всего хочет, либо сдастся на волю судьбы.

И вот она отказалась от Лёвенского университета. Больше не надо было садиться в поезд ранним утром и мчаться в кампус на работу. Все силы она направила на то, чтобы устроить встречу с Фалькенхаузеном. И добилась разрешения. Она навела порядок в своих мыслях и поехала в старую и страшную немецкую тюрьму Сент-Алена.

Тюремное начальство устроило для их свидания с Фалькенхаузеном отдельный кабинет, но Цянь Сюлин не одобрила такой план. Она предпочла бы встретиться с ним в его камере. Ей хотелось знать, в каких условиях его содержат. Она волновалась также, что их разговор могут подслушать или прервать. По ее мнению, в камере было безопаснее.

Начальство согласилось. Позднее Цянь Сюлин узнала, что благодаря вмешательству Цянь Чжолуня посольство Тайваня в Бельгии обратилось к бельгийскому правительству с просьбой хорошо обращаться с этим заключенным. Однако на тот момент тюрьма еще не получила соответствующих указаний.

Сюлин заранее знала, что Фалькенхаузен будет не в лучшей форме, но когда она увидела его, то была потрясена его ужасающим видом. Конечно, нельзя ожидать от заключенного, сидящего в тюрьме уже долгое время, бодрого настроения. Однако он был похож на ходячего мертвеца, скорчившегося в углу мрачной камеры. Фалькенхаузен поглядел на нее запавшими, безжизненными глазами, похожими на черные дыры. Когда-то этот человек казался таким крепким! Что же произошло с ним теперь?

Цянь Сюлин схватилась за голову. Она едва могла дышать.

Фалькенхаузен больше походил на живой труп.

Кто же эта молодая женщина, сидящая напротив него? Она принесла с собой какой-то свет, озаривший каждый сантиметр его камеры. Его душу словно омыли чистой водой. Мрачный затхлый воздух рассеялся. Онемевшая душа генерала начала пробуждаться. Наконец он осознал, что женщина напротив – мадам Цянь!

Он попытался встать с истлевшей циновки.

– Почему вы здесь, мадам Цянь? – изумленный, спросил он.

– Генерал, я пришла повидаться с вами.

Она наклонилась, помогая ему подняться. Его рука, холодная как лед, была похожа на мертвую кость. Суставы выпирали, словно рога, из-под тонкой кожи, покрытой коричневыми пятнами.

Слезы потекли у Сюлин по щекам.

Она помогла генералу сесть на стул, который тюремный охранник поставил для нее. А сама встала напротив. «Генерал, сколько же вы перестрадали!»

После этого простого приветствия в голове у нее вдруг наступила пустота. Она напрочь забыла все слова, заготовленные заранее. Душа ее была полна грусти. Никогда раньше она не оказывалась в подобной ситуации.

Она открыла пакет с фруктами и закусками, которые ей разрешили принести. Аппетитные ароматы заполнили воздух. Фалькенхаузен несколько раз втянул их носом.

– Генерал, прошу, поверьте моим словам – усилия, приложенные вами для спасения бельгийских заложников, не забыты. Пусть эта мысль поддерживает вас. Я буду часто приходить вас навещать.

Фалькенхаузен не верил собственным ушам:

– Мадам Цянь, благодарю вас! Я ведь умирал уже тысячу раз – для меня все кончено. Я знаю, как работает тюремная система. Благодарю вас, но вам не стоит возвращаться.

Голос у него был слабый. Однако после слов Цянь Сюлин глаза генерала постепенно начали оживляться.

– Нет, генерал! Вы должны жить. У вас есть полное право продолжать жизнь. В свое время вы поддерживали меня, и сейчас просто обязаны оставаться в живых. Все эти люди, которых вы спасли, – они живы и здоровы. Они хотят видеть вас. Они хотят, чтобы и вы спаслись, как они, и снова обрели свободу. Вы способствовали тому, чтобы на земле воцарился мир.

Из темных провалов его глазниц покатились слезы. Он всхлипнул, отвернувшись от нее.

Цянь Сюлин передала Фалькенхаузену привет от Чжолуня и сказала, что его старый друг, Чан Кайши, некогда правивший Китаем, а теперь удалившийся на остров Тайвань, тоже думает о нем. Она подняла вопрос о ста тысячах американских долларов, которые тот отправил генералу. Фалькенхаузен недоуменно уставился на нее. Потом дыхание его участилось; впалая грудь заходила ходуном, словно лодка на волнах.

Время, отпущенное на свидание, истекло. Словно от укола морфина, настроение у Фалькенхаузена повышалось на глазах. Он встал и проводил Сюлин до двери.

Пока они прощались, к нему явно вернулось прежнее достоинство, сгорбленная спина распрямилась. Зрелище глубоко тронуло Цянь Сюлин. Вернувшись домой, она рассказала Грегори обо всем, что видела в тюрьме. Грегори в ответ лишь пробормотал: «Чудо, что ты еще вернулась. Но это у нас в порядке вещей».

Как его следовало понимать? Цянь Сюлин расстроилась. Неужели муж считает, что такой прекрасный человек, как Фалькенхаузен, недостоин справедливости и правосудия?

Доктор Грегори скрестил на груди руки, сохраняя многозначительное молчание. Возможно, в душе он и его азиатская красавица не так уж различались. Он знал, что Фалькенхаузен – хороший человек. Но, как мужчина, он предпочел бы, чтобы его жена не тратила столько сил на другого мужчину, даже если тот годится ей в отцы. Вряд ли кто-нибудь еще в стране готов был встать на сторону врага № 1 – риск был слишком велик. И общественное мнение обратилось против него.

В глазах доктора Грегори надежды, которые питала его азиатская красавица, были не просто неоправданными, но и опасными. Его не удивила неудача жены в университете Лёвена, ведь он и сам неосознанно чувствовал, что потолок научной карьеры для женщины ниже, чем для мужчины. Раз перспективы для повышения нет, лучше уж ей взять на себя традиционную роль домохозяйки – возможно, родить еще одного ребенка. В конце концов, они хотели иметь пятерых детей.

В семейных отношениях Цянь Сюлин обычно полагалась на мужа. Однако в принципиальных вопросах проявляла большую, чем он, смелость и решительность. Когда наступал подобный момент, Перлинги предпочитал отступить в сторону, пойти на компромисс – и не потому, что хотел отсидеться, а потому что нуждался в спокойствии, чтобы обрести понимание.

Цянь Сюлин составила для себя план: провести пресс-конференцию, где она расскажет журналистам, как Фалькенхаузен участвовал в освобождении заложников; поехать в Экоссинн и Эрбемон, разыскать заложников, спасенных Фалькенхаузеном, и попросить их подписать петицию; написать статью, где будут перечислены ее аргументы в поддержку Фалькенхаузена, и опубликовать ее в самой влиятельной в Бельгии газете. А также нанять адвоката, который будет защищать Фалькенхаузена на процессе.

Для всего этого ей требовалась не только энергия, но и деньги.

Сбережений у супругов было немного. В основном они тратили средства на детей. Каждый месяц Грегори отправлял значительную сумму своим стареющим родителям. Цянь Сюлин предлагала обратиться к родне в Китае, но всякий раз, когда они с Грегори обсуждали финансовый вопрос, он отвечал лишь: «Нет-нет. Об этом ты не беспокойся».

Он подшучивал над ней: «Твоя фамилия значит «деньги». Так что ж нам тревожиться, что их не хватит?»

Цянь Сюлин снова поехала в тюрьму Сент-Алена, чтобы посетить генерала Фалькенхаузена. Она выслушала его рассказ об участии в тайной антигитлеровской организации в Германии. Они неоднократно планировали покушение на фюрера. Он сказал ей, что противостоял Гитлеру с 1933 года. В то время организации в прямом смысле еще не существовало. Однако несколько высокопоставленных военных собирались в секретном порядке и обсуждали возможность избавиться от дьявола, толкающего Германию на край бездны.

Она словно вступила вместе с ним в темное подземелье со страшными чудовищами, ураганами, водоворотами и штормами, волны которых грозили потопить любое судно. Визиты в тюрьму пролетали в мгновение ока. Каждый раз Цянь Сюлин казалось, что он только начал рассказывать свою историю, когда их время истекало.

В результате этих недосказанностей набросок статьи для газеты получился таким, что его сложно было опубликовать. Постоянные поездки туда-сюда утомляли Сюлин. Однако внутри у нее звучал голос, шедший как будто даже не из сердца, а откуда-то с небес, который настаивал на том, чтобы она продолжала бороться за Фалькенхаузена. Голос был честный, убедительный, громкий и неутомимый в своей настойчивости. Каждое слово и предложение гремели, словно барабаны, отдаваясь у нее в голове. Она боялась, что не сможет сдерживать этот голос. Сюлин спешила домой и запиралась в кабинете. Она стала рупором этого голоса, считая, что он выражает высшую, небесную справедливость. Она не верила в Бога, но в тот момент была уверена, что во вселенной существует такая справедливость, и что она может побороть любое зло.

Сюлин не помнила, сколько дней она писала, но черновик статьи занял целую стопку страниц. О себе она на это время забыла совсем. После тщательного редактирования она сократила статью до 3000 китайских иероглифов. Издатель газеты, мистер Стафф, напомнил ей, что статья не должна быть слишком длинной. Свои слова он проиллюстрировал примером: «Если вы пишете про одежду, не надо начинать с посадки хлопка».

Статья должна была выйти в газете под заголовком «Герой антивоенного движения – генерал Фалькенхаузен спасает заложников».

Она была решительно настроена бороться за Фалькензаузена. Статью она передала в газету и стала прикидывать, что самое страшное может случиться с ней – вдруг и она окажется в тюрьме или будет отвержена обществом? Люди ополчатся против нее, будут высмеивать, даже оскорблять. Однако она была к этому готова.

Они с Грегори поговорили начистоту. Она спросила его: «Что самое плохое может со мной произойти, если я защищаю Фалькенхаузена?»

Грегори ответил риторическим вопросом: «Значит, вот что ты решила? И не оставляешь себе путей для отступления? Или сомнения все-таки есть?»

Цянь Сюлин тут же возразила: «Нет, назад я не поверну».

Грегори взял ее за руку.

– В самом худшем случае вернемся в Эрбемон и откроем клинику.

Его добродушные серо-карие глаза светились ласковым светом. Под их взглядом Цянь Сюлин ощутила в себе прилив новых сил.

Наконец газета опубликовала ее статью. Правда, Сюлин была недовольна, что несколько важных подробностей и деталей – например, связь Фалькенхаузена с антигитлеровской организацией – оттуда вычеркнули.

Она позвонила издателю, мистеру Стаффу, чтобы выразить свое разочарование. Он закончил Лёвенский университет в один год с ней и был выпускником факультета массовой информации. Они познакомились там на вечеринке.

Мистер Стафф оскорбился – он и так сделал все, что было в его силах. Если бы не его вмешательство, статью сократили бы еще сильнее, а то и вообще не пропустили бы в печать.

За этими словами он скрывал простой факт: главный редактор газеты был несогласен с позицией автора статьи. Их газета, стараясь быть объективной и нейтральной, публиковала разные мнения, но поскольку речь шла о враге № 1, руководство не могло не принимать в расчет убеждения своей аудитории.

Позднее он рассказывал, что после выхода статьи на редакцию обрушился шквал отзывов. Некоторые были раздраженными, некоторые – холодно-сатирическими. Некоторые читатели даже требовал встречи с мадам Цянь, собираясь преподать ей урок.

Все это не стало для нее неожиданностью. Цянь Сюлин говорила: «Ничего… я не боюсь тех, кто не согласен со мной. Скорее, меня пугало, что статья вообще останется незамеченной».

Грегори вернулся домой с работы и весь вечер молчал. Обычно он вел себя совсем не так. Цянь Сюлин сразу поняла, что с ним что-то произошло. Грегори ничего не умел скрывать: его мысли были написаны у него на лице. Она догадалась, что молчание мужа связано со статьей, которую она опубликовала. Однако Сюлин продолжала держаться как ни в чем не бывало. У Грегори была отличительная черта – если он хотел поговорить, то не мог удержаться, но если не хотел, из него и слова было не вытянуть.

Тем не менее вечером, уже в постели, когда Цянь Сюлин потянулась погасить свет, Грегори понял, что дальше сдерживаться не может. Он сжал руку своей азиатской красавицы: «Лин, давай вернемся назад в Эрбемон!»

Она прижалась к его широкой груди и мягко ответила: «Дорогой, ты считаешь, что давление на нас стало слишком велико?»

Грегори отреагировал не сразу. Но потом сказал, что просто тоскует по их прежней жизни в Эрбемоне.

Цянь Сюлин впоследствии узнала о ситуации с начальником госпиталя, где Грегори работал, – человеком по имени Коэн Неллис, торакальным хирургом. Грегори его обожал. Во Вторую мировую войну четверо членов его семьи погибли одновременно при налете немецкой авиации. Когда он узнал, что ту статью написала жена Грегори, то, неожиданно для самого себя, вызвал того на разговор. Коэн много работал и сильно уставал, потому дал волю своим чувствам и наговорил немало неприятных вещей. С начала до конца Грегори молчал, отчего Коэну стало неловко. Наконец Грегори ушел, бросив на прощание:

– Уважаемый господин начальник, и что я теперь должен сделать? Пригласить жену, чтобы вы обсудили это с ней? Должен вам сказать, я не уверен, что вы выйдете победителем.

Он церемонно поклонился – что делал крайне редко – и вышел из кабинета. Вернувшись к себе, он схватил бумагу и ручку и написал заявление об увольнении. Оно тут же легло на стол начальнику госпиталя.

Секретарь начальника, рыжий юноша с веснушками, сильно нервничая, прибежал к Грегори и сообщил от лица Неллиса, что их конфронтация ограничивается лишь затронутой темой и никак не затрагивает выдающейся работы Грегори и его достойнейшего поведения. Коэн Неллис был полностью удовлетворен его работой и подписывать заявление об увольнении не собирался.

То был один из редких моментов, когда осторожный и сдержанный доктор Грегори показал норов. Собственно, при его характере это могло считаться настоящим бунтом. С точки зрения Цянь Сюлин Брюссель являлся их линией фронта. Она не могла уехать. Могла лишь по достоинству оценить поступок мужа. Она сказала ему также, что не стоит слишком раздражать своих противников.

В действительности начальник госпиталя не так уж расходился с ними во мнениях. Просто все вокруг яростно ненавидели Фалькенхаузена. В Китае есть старая поговорка: «Если прыгаешь в Желтую реку, не надейся вылезти чистым». Сделать из невинного человека козла отпущения – один из самых распространенных приемов в истории. Конечно, стоило бы сосредоточить гнев на нацизме, а не на одном военном преступнике. Цянь Сюлин не боялась ожесточенной оппозиции. Даже наоборот, потенциальный конфликт ее возбуждал.

Совершенно неожиданно к ней явилась гостья. Поначалу Цянь Сюлин не приняла эту женщину за сорок всерьез. В то время люди часто загорались желанием повидаться с ней лично – преимущественно для того, чтобы высказать свое возмущение. Порой такие встречи оказывались смешными, порой на визитера находил молчаливый ступор, являлись и настоящие невротики, заявлявшие, что не могут спокойно спать по ночам. Они не допускали и мысли о том, что старого немца можно простить и отпустить на свободу, словно это им предстояло стукнуть молотком судьи и вынести ему приговор. Потом, заметив, что уже долго жалуются, они вдруг осыпали Сюлин проклятиями.

Однако этот визит оказался совсем другим. Нельзя сказать, что женщина была миловидная; кроме того, ее внешность не выдавала, богата она или нет. Одежда на ней была самая обычная, а когда она улыбалась, на ее лице становились заметны приметы пережитых тягот – морщинки и темные круги под глазами. Она держалась с деликатностью и достоинством. Двигалась и говорила она размеренно и сдержанно.

Она была высокая, стройная, и представилась сразу, как вошла в двери. Звали ее Сисера Уинтер – родилась в 1906 году, вышла замуж в мае 1926-го, позже развелась. Благодаря антинацистской деятельности в период Второй мировой войны она получила звание национального героя и медаль Почета. Вместе со всей своей семьей она до глубины души ненавидела нацистов. Однако, прочитав статью Цянь Сюлин, была глубоко тронута чувством справедливости генерала Фалькенхаузена, выходившим за рамки национальностей и этносов. Во время войны ее саму арестовало гестапо, и один из ее знакомых разыскал генерала Фалькенхаузена, чтобы просить о ее освобождении.

К удивлению Сисеры, в игре имелись и другие участники, причем замешанные очень серьезно. Однако узнала она про них, только прочитав статью Цянь Сюлин. В первый момент Сюлин была потрясена. Она недооценила силу своих слов – неудивительно, что все эти гуманисты так гордятся собой!

Сисера Уинтер сразу приступила к делу, сказав, что влюбилась в генерала Фалькенхаузена. Женщина средних лет при первой же встрече с незнакомым человеком призналась в том, что влюблена в немецкого военного преступника. Никакие табу ее не сдерживали; на удивление, ее рассказ не показался собеседнице пошлым. Любовь была тому причиной или пережитые несчастья, но ее не волновало мнение других людей, равно как и почет, слава и тому подобное. Она сказала, что если его выпустят из тюрьмы, она последует за ним хоть на край света. Да-да, когда она закончила читать статью Цянь Сюлин, то уже полностью слилась с ним духовно.

Цянь Сюлин приняла гостью благосклонно. Ее откровенность сразу сократила дистанцию между ними. Пока Сисера рассказывала о себе, Сюлин размышляла, сколько самых чудесных историй начиналось с простого движения сердца.

Так было и в этом случае. Судьба генерала Фалькенхаузена глубоко потрясла миссис Сисеру Уинтер. Она отложила газету, изменившую ее жизнь, и почувствовала желание немедленно посетить генерала в тюрьме. К сожалению, она не обладала таким высоким статусом, как Цянь Сюлин. Первая попытка добиться свидания окончилась провалом. Тюремные охранники прогнали ее от ворот. Сидя возле тюрьмы, Сисера думала, что это, конечно, не парк, куда можно свободно купить билет и прогуливаться, сколько вздумается. Однако она не видела для себя другого пути. Она продолжала ходить, но изысканно приготовленные блюда, которые она приносила с собой, постоянно ей возвращались.

Во второй и третий раз у нее ничего не получилось. Чуть позже охранник, жалея ее, потихоньку ей помог. Он позволил Сисере оставить часть этой восхитительной аппетитной еды. Конечно, не больше десятой доли ее попало в руки Фалькенхаузена. Ему не сообщали, кто его благодетельница, но передачи поступали и поступали, вызывая у Фалькенхаузена недоумение. Никогда в жизни он не подумал бы, что какая-то бельгийка, с которой они ни разу не встречались, ходит у стен тюрьмы туда-сюда. Конечно, раньше он имел успех у женщин, однако нынешнюю ситуацию следовало бы описать, скорее, как луч света, ниспосланный ему с небес всемилостивым Господом.

– А вы знаете, сколько генералу Фалькенхаузену лет? – спросила ее Цянь Сюлин словно невзначай.

Сисера Уинтер тут же выпалила:

– Я вижу, на что вы намекаете. Мой бывший муж всего на два года старше меня. Но взгляды у него просто средневековые.

По выражению лица Сисеры Цянь Сюлин поняла, что возраст для нее – не проблема.

– А ваша семья поддерживает вас?

Подсознательно Цянь Сюлин немного за нее волновалась.

– Нет, ни один из них. Но и это не проблема тоже. Я даже смерти не боюсь. Ведь если бы не генерал Фалькенхаузен, меня уже в 1943 году не было бы в живых.

Она говорила очень откровенно – без околичностей. Смотрела прямо в глаза острым и пристальным взглядом. Удивительно было, что женщина с ее жизненным опытом по-прежнему могла ощущать любовь, да еще столь страстную и непреодолимую. Возможно, то было отчасти неудовлетворенное желание – кто знает! Цянь Сюлин переполняли эмоции.

В конце разговора она положила в руки Сюлин толстый конверт.

– Я доверяю вам. Можете открыть его и прочитать, если хотите.

Выражение ее лица было спокойное и уверенное. Сюлин почувствовала, что эта женщина так и будет стоять возле тюрьмы, ожидая появления Фалькенхаузена, и не уйдет оттуда без него.

– Не беспокойтесь. Я доставлю его нетронутым и передам генералу лично в руки как можно скорее.

Сюлин прижала письмо к груди. Она была искренне тронута.

Холодная реакция Фалькенхаузена изумила ее. Он сказал Цянь Сюлин, что в последнее время ему в тюрьму поступают передачи – пища и даже белье (самое странное, что оно приходится точно впору!) Когда Цянь Сюлин все ему объяснила, он внезапно вскочил на ноги и выкрикнул:

– Я не хочу видеть эту женщину! Скажите ей, чтобы прекратила!

Лицо у него было ледяным, словно у древней статуи. Цянь Сюлин понимала, что он имеет в виду. Ему вот-вот вынесут смертный приговор. Ждать его – тратить время понапрасну. Это навело Цянь Сюлин на мысль, что самая печальная тьма ничто по сравнению с привычкой к тьме, а самая страшная тьма – это отказ видеть во тьме свет.

Она ничего не сказала генералу в ответ. Но немного позднее вытащила письмо, спрятанное в нагрудном кармане, и протянула ему.

Фалькенхаузен на минуту заколебался, принимая письмо, словно там был ответ на мучившую его загадку.

Конверт он распечатал с трудом. Письмо было длинным, на нескольких страницах, написанное аккуратным почерком. Он читал медленно, временами прерываясь, чтобы перевести дух.

– Обычные фантазии, – пробормотал он, прикрыв глаза.

Он выглядел человеком, слишком долго просидевшим в темноте. Когда внезапно включается свет, такому человеку больно открыть глаза.

– Она очень искренняя. Похожа на вас – тоже прошла через испытания жизнью и смертью.

Цянь Сюлин тактично намекнула генералу:

– Будет очень хорошо, если вас поддержит кто-то еще, правда ведь?

– Я и без того многим обязан женщинам в своей жизни. Я и подумать не могу о том, чтобы причинить боль еще одной, находясь практически на смертном одре.

Голос его уже не звучал так слабо, и дышал он глубже и сильнее. Лицо генерала оставалось бледным и мрачным, но в глазах уже загорелся свет. Цянь Сюлин обдумала его слова и поняла их совсем наоборот. Да, в стоячую воду нет смысла бросать камни – волн не получится. Зато океан способен порождать настоящие валы, когда на нем поднимается шторм.

Ясно было, что генерал Фалькенхаузен постепенно возвращается к жизни.

Он по-прежнему всхлипывал, но это не имело значения. Медленно он взял себя в руки. Хотя он не хотел больше ничего слышать об этой чепухе, Цянь Сюлин не стала обижаться. Она напомнила ему, что эта женщина все время думает о нем и ходит у стен тюрьмы, что она не просто одна из тех, кого он спас, но еще и серьезный свидетель его защиты. Она готова на все, чтобы донести до мира правду о нем, о его антивоенной деятельности и о заслугах перед народом Бельгии.

Цянь Сюлин по-новому теперь смотрела на появление Сисеры Уинтер – мало кому из женщин удавалось встретить кого-то, способного по-настоящему тронуть их за душу. Сисера Уинтер сама вернулась к жизни, вырвалась из лап смерти навстречу новому счастью. Душа, казавшаяся ей мертвой, ожила и хотела оживить другую душу, стоявшую на смертном пороге. Что это, если не взаимное спасение?

Фалькенхаузен медленно выдохнул, выпуская наружу годы разочарований и переживаний, теснивших ему грудь, поглощавших жизненные силы и превращавших его в ходячего мертвеца. Он испытывал прилив новой энергии. Эта энергия наполняла тесную тюремную камеру, скапливаясь над головой, словно облако.

Тело его расслабилось.

– Простите, можете мне помочь открыть окно?

К сожалению, крошечное окошко в стене камеры находилось слишком высоко, чтобы Цянь Сюлин с ее миниатюрностью могла до него дотянуться. Возможно, его вообще не полагалось открывать, и потому окошко расположили на такой высоте.

– Хм… до сегодняшнего дня я и не замечал, что в камере есть окно! – сказал генерал, немного смущенный.

Когда она собралась уходить, он еще раз напомнил:

– Прошу, больше не заговаривайте со мной об этой женщине, ладно?

Цянь Сюлин поняла, что Фалькенхаузен пытается сказать: когда его первая жена умерла, он похоронил свои чувства вместе с ней.

Тем не менее их встреча оставила у Цянь Сюлин ощущение подлинного удовлетворения.

Когда они снова встретились с Сисерой Уинтер, Цянь Сюлин торжественно пересказала ей прошедшее свидание. Она не хотела преувеличивать «успех», достигнутый ею, но тем не менее дала Сисере некоторую надежду. К счастью, Сисера была не из тех, кто легко сдается. Она знала, что встретится с трудностями, и умела хранить достоинство. В конце концов, речь ведь шла о Фалькенхаузене – настоящем, честном человеке. У Сисеры было время и, главное, было терпение. С того момента, как она вошла в дом Цянь Сюлин, она не видела для себя другого пути.

Следующей ключевой фразой стало: «Судебное заседание начинается».

С сентября 1950 по январь 1951 года, в течение четырех месяцев, Верховный суд страны провел 56 таких заседаний по делу Фалькенхаузена.

Противоречия раздирали бельгийскую нацию. Большинство голосов в пользу казни Фалькенхаузена звучало столь громко и убедительно, что все остальные тонули на их фоне.

С другой стороны, голос в защиту Фалькенхаузена был негромким. Если не склониться к нему ухом, его сложно было уловить. Его не хватало, чтобы убедить аудиторию. Однако, когда маленькая азиатка начинала говорить, весь зал замирал в молчании.

Королевская чета, премьер-министр, советники сверху и обычные жители Брюсселя снизу – все знали, что эта китаянка получила звание национальной героини и медаль Почета. Они закипали от гнева, когда видели, сколько усилий она прикладывает для оправдания немецкого военного преступника.

А больше всего раздражало то, что ситуация была непонятная. Шум поднимала только одна сторона. И ее представители, щелкая зубами, в своей ненависти к общему врагу требовали отмщения. Герои, жертвы и члены их семей, букмекеры, политики, спекулянты, прислужники бывшего марионеточного режима стремились воспользоваться возможностью и обелить свои имена. Если Фалькенхаузена не казнят, не обратится ли гнев и жажда мести против них?

В целом население некогда вассального государства нацистов предпочитало думать, что у него еще есть порох в пороховницах и что теперь они встанут во весь рост и поднимут страну из руин. Им требовалась гильотина, чтобы принести искупительную жертву и утвердиться в своем достоинстве, мужестве и альтруизме.

Однако нельзя же было использовать эту гильотину, чтобы отрубить голову человеку, который вырывал заложников из лап смерти, иначе его казнь ляжет новым позором на бельгийскую нацию.

Цянь Сюлин подхватила эту мысль и использовала ее в защите Фалькенхаузена. Доктор Грегори считал ее подход слишком экстремистским. Ей следовало немного приглушить риторику. Однако Цянь Сюлин настаивала на своей точке зрения. В голове у нее словно звучал колокол. И это был не сигнал тревоги, а похоронный звон по несчастному, с которым обошлись несправедливо.

Избранная Цянь Сюлин линия защиты отнюдь не являлась просто выражением ее личного мнения. По каждому пункту она приводила доказательства. Сюлин специально поехала в Экоссинн и отыскала там всех до одного заложников, спасенных Фалькенхаузеном. По ее просьбе они подписали общую петицию. Она также съездила в Эрбемон, где семья Роджера торжественно добавила и свои подписи в защиту Фалькенхаузена. Имелись и другие выжившие, чьих имен она не помнила, – они сами приходили к ней и говорили, что готовы свидетельствовать на суде. «Если хорошего человека, который нас спас, несправедливо отправят на смерть, это будет позор для всей Бельгии и для нас лично!»

День финального заседания стремительно приближался. Цянь Сюлин и Сисера Уинтер получили разрешение вдвоем посетить тюрьму. Сюлин видела, что Сисера нервничает, словно юная девушка, которая раньше никогда не влюблялась, идущая на первое свидание. Она неуверенно брела следом за Цянь Сюлин. У них проверили документы, обыскали, а затем передали надзирателям, что к заключенному пришли посетительницы. Когда Сисера прошла по холодным каменным ступеням, свернула в длинный коридор, похожий на туннель, и наконец вступила в темную камеру с низким потолком, у нее случился настоящий шок. Сердце ее заколотилось, все тело затряслось, она мгновенно вспотела. Потом замерла на месте. Сначала Цянь Сюлин испугалась, но потом взяла ее за руку и помогла прислониться к стене. Она уже хотела звать на помощь, но Сисера Уинтер остановила ее. Она немного успокоилась и сказала: «Я внезапно словно вернулась в прошлое, в тот кошмар, где каждая минута была наполнена пыткой. Все здесь точно такое же, как там, где меня держали».

Она сказала, что не может встретиться с Фалькенхаузеном в этот день. В своем текущем состоянии она только напугает его.

– Но генерал вас ждет! Его предупредили, что вы придете. Давайте немного отдохнем, а потом пройдем к нему. Можем отложить встречу на полчаса. Охране я все объясню.

– Нет-нет. Я действительно не в лучшей форме. Пожалуйста, помогите мне уйти. Обещаю, в следующий раз все будет нормально.

С видом утопающего она хватала ртом воздух. Сисера крепко сжала пальцами руку Цянь Сюлин, в ее глазах читались беспомощность и ужас.

Цянь Сюлин подхватила ее под руку и вывела из тюрьмы. Даже за воротами воздух показался им тяжелым. Кожа у Сисеры была тонкая, как бумага, и ледяная на ощупь. Обычно разговорчивая – даже напористая, – эта женщина на глазах у Сюлин превратилась в слабую и хрупкую. Удивительно было наблюдать за такой трансформацией.

Когда Сисера оборвала визит в тюрьму, Цянь Сюлин вдруг стало ясно: когда-нибудь Сисера Уинтер и генерал Фалькенхаузен уйдут отсюда вместе. Оба они неоднократно смотрели смерти в глаза, но было у них еще что-то общее, отличавшее их от остальных людей и освещавшее их отношения. На тот момент Цянь Сюлин еще не могла сказать, что это, но уже представляла себе, как эти двое, взявшись за руки, движутся к свободе по мирной, процветающей земле. Для Сюлин это было бы одной из главных побед и радостей в жизни.

Десятилетия спустя племянник Цянь Сюлин, Цянь Сянхе, сын Цянь Чжулу, вспоминал:

«Моя бабушка редко об этом говорила, но однажды упомянула все-таки, как она защищала генерала Фалькенхаузена. Она тогда готовилась к худшему, предполагая, что может лишиться звания национального героя или даже попасть в тюрьму. Однако ее это нисколько не пугало. Она говорила: «Если Фалькенхаузена казнят, значит, весы Фемиды сломались. Я – человек, который живет своими убеждениями. Если лишить меня их, я превращусь в ходячего мертвеца».

* * *

Перед вынесением приговора никто не мог с уверенностью сказать, что будет с Фалькенхаузеном. Но у всех были подозрения и догадки. Затянувшийся судебный процесс уже начал утомлять публику. Кроме того, крайне редко в истории Бельгии генерала страны-захватчика отправляли на казнь. Если сохранить ему жизнь, это одновременно восстановит дух нации и поможет залечить ее раны.

Атмосфера в зале суда полностью изменилась. Там собралось множество людей, множество новых лиц. Говорили, что они приехали из Экоссинна, Эрбемона и других городков. В инвалидном кресле сидел старый священник – ему нелегко было добраться до столицы, однако он настоял на том, чтобы присутствовать, и теперь держал в руках плакат в поддержку Фалькенхаузена, подписанный «отец Стефан». Кресло катил перед собой молодой мужчина – его зять Роджер.

Когда ввели Фалькенхаузена, публика почти не обратила на него внимания. Он действительно не производил особого впечатления: по мнению большинства, Фалькенхаузен превратился в развалину, борющуюся за последний вздох. Он дрожал, идя на место подсудимого. Потом сел и прикрыл глаза, не двигаясь, словно медитировал. Позднее он говорил Цян Сюлин, что в тот день чувствовал себя просто отвратительно. Он уже видел перед собой петлю виселицы. Предыдущие судебные заседания мало-помалу лишили его силы воли и уверенности, приглушив тот слабый огонек, который еще горел у него в сердце. Будь что будет! Он боялся не смерти, а того, что бельгийцы не узнают, что он сделал. Только об этом он сожалел бы, покидая этот мир.

Люди в зале суда, игнорируя затянувшиеся выступления, не сводили глаз с желтолицей черноволосой белозубой азиатки, мадам Цянь. Ее рослый муж сидел рядом с ней. Он выглядел подтянутым и собранным, но лоб его блестел от пота. Цянь Сюлин сидела с прямой спиной, по центру команды защитников. На ней был черно-белый жакет и традиционная китайская заколка в волосах. Папка у нее в руках распухала от документов. Публика заметила, что ее уверенность основана преимущественно на содержимом этой папки, хотя с начала процесса она почти не открывала ее. Показания шли из самого сердца Цянь Сюлин, а папка играла скорее декоративную роль.

Верховный судья вызвал миссис Грегори Перлинги, Цянь Сюлин, со стороны защиты, для последней речи. Публика смолкла, словно зачарованная. Не имело смысла рассказывать этим людям сказки: они прошли через войну, и какими бы фантастическими ее сказки ни были, аудитория осталась бы глуха к ним. Цянь Сюлин прекрасно это знала.

Поэтому она предпочла тон рассказчика, который вместе со слушателями возвращается в тот момент, когда генерал Фалькенхаузен спас 96 заложников. Сюлин объяснила, что генерал Фалькенхаузен рисковал собственной жизнью, подписывая помилование для заложников, судьба которых висела на волоске. Гестапо подслушивало переговоры в его кабинете, и он об этом знал, но не колебался ни секунды.

– Я видела тени агентов возле его кабинета. Потом я узнала, что у них был личный приказ Гитлера об его аресте. Генералу следовало бы спасать свою жизнь, но я собственными глазами видела, что он оставался на посту до последнего момента, бесстрашно и благородно.

– Он сказал мне, что я не должна его благодарить – это он благодарен храбрым бойцам Сопротивления. С 1933 года он участвовал в антигитлеровской организации. То, ради чего заложники рисковали жизнью, было и его целью тоже.

Она зачитала вслух петицию, подписанную спасенными заложниками. Когда она называла очередное имя, этот человек поднимался со своего места в зале суда, чтобы все его видели.

После чтения все свидетели по очереди прошли мимо Фалькенхаузена, с почтением ему кланяясь.

Цянь Сюлин была потрясена. Этого они не планировали. Такого шествия никто не мог бы срежиссировать.

Фалькенхаузен не сдержал эмоций и заплакал.

Журналисты бросились фотографировать его, вызвав некоторый беспорядок, так что приставам пришлось сдерживать их натиск. Часть публики аплодировала, правда без особого энтузиазма. Верховный судья был тронут. Лица присяжных заливала краска – эмоции бывают заразительны.

Сцена получилась сентиментальной, но не в духе голливудского кино – скорее, это была документальная современная бельгийская сага. Люди начали вспоминать, что пока их собственное правительство пряталось в Англии, им приходилось как-то избегать казней. В то же время генерал оккупационной армии, пренебрегая собственными интересами и безопасностью, неоднократно выручал мужественных бойцов Сопротивления.

Сначала они думали, что в суде Фалькенхаузен будет вести себя как бывший немецкий рейхскомиссар Нидерландов Артур Зейсс-Инкварт, отправленный на виселицу, – плакать и молить о пощаде. Однако события приняли неожиданный оборот: доказательства в его пользу оказались не только надежными и достоверными, но и неопровержимыми. Эта женщина, доктор наук, Цянь Сюлин, не изучала юриспруденцию, но сумела представить их так, что ей нечего было возразить.

Судья объявил перерыв на пятнадцать минут.

Систера Уинтер не сводила глаз с генерала Фалькенхаузена. Ей очень хотелось подойти к нему и передать носовой платок, налить стакан воды. Хотя судья никому не позволял приближаться к подсудимому, Сисера все равно наслаждалась аурой его присутствия. Сердце у нее отчаянно колотилось, кровь стремительно бежала по венам. Выступление Цянь Сюлин, появление свидетелей, их поклоны в адрес генерала – все это было похоже на волны, одна выше другой, которые растапливали застывшее сердце Фалькенхаузена и заново пробуждали в нем желание жить.

Один из свидетелей предложил, чтобы Сисера Уинтер тоже выступила с финальным заявлением. Тон ее был мягким и спокойным, отнюдь не таким, какого ждут от свидетелей на процессе по делу военного преступника; скорее он напоминал тон артистки, читающей сонеты Шекспира. Обычно она говорила совсем не так. Никто не знал, сколько она готовилась к этой речи. Она обнажала свои чувства вместо того, чтобы скрывать их. Она вслух выражала восхищение своим спасителем, подчеркивала, что генерал Фалькенхаузен подарил ей вторую жизнь, одарил светлом и теплом, дал мужество, чтобы продолжать жить. Оправдательный приговор и освобождение генерала Фалькенхаузена – единственный способ доказать справедливость правосудия в цивилизованном мире.

«…Когда меня освободили из тюрьмы, я на время погрузилась в пучину тоски. Я даже думала о самоубийстве. Единственное, что помогло мне преодолеть эти чувства и снова стать самой собой, это влияние этого человека, протянувшего мне руку помощи. Сначала я считала, что его имя для меня лишь символ, олицетворение спасительной руки Господа. Я никогда не думала, что он – такой же запутавшийся и страдающий, подвергается тому же бесчеловечному отношению, что и я ранее, и все равно продолжает стремиться к жизни. В прошлом я решила, что если буду жить счастливо, это станет лучшей наградой для моего спасителя и лучшей благодарностью с моей стороны. Но после того, как я узнала, в какой он ситуации, каждый новый день, когда мой спаситель страдал, становился для меня пыткой. Раньше я никогда его не видела, но представляла, каким он может быть. Сегодня в суде мы наконец встретились. Да, он вызывает жалость! И если суд собирается приговорить его к смерти, то справедливость и правосудие в этой стране ничего не значат. Я обращаюсь к суду – Ваша Честь, уважаемые присяжные, – с просьбой: в случае, если подсудимого приговорят к казни, позволить мне занять его место. Я хочу еще раз напомнить вам, ясно и четко, что этот человек дал сотням других второй шанс и должен быть признан невиновным».

Она разрыдалась и не смогла закончить выступление. Сисера оперлась о барьер трибуны; по лицу у нее текли слезы.

Глаза Цянь Сюлин тоже наполнились слезами. Она смотрела на генерала Фалькенхаузена, лицо которого блестело в дневном свете. Пока Сисера Уинтер говорила, он постепенно все сильнее выпрямлял сгорбленную спину.

Зал взорвался аплодисментами. Присяжные, долго сидевшие с суровыми непроницаемыми лицами, внезапно преобразились. Один из журналистов, освещавших процесс, Ставо, так писал об этом в «Свидетеле в зале суда»:

«В тот день в суде присяжные добавили физическое движение в свой репертуар: аплодисменты в адрес миссис Перлинги, мадам Цянь Сюлин, и свидетельницы защиты миссис Сисеры Уинтер. Дело это оказалось для них непривычным – раньше они никогда не аплодировали в суде. Однако видно было, что их душевный порыв совершенно естественный, судя по раскрасневшимся лицам. Они выглядели так, будто выходят из роскошного театра после на редкость убедительной шекспировской постановки, которая полностью их покорила».

Когда в заседании был объявлен перерыв, Сисера Уинтер подбежала к Цянь Сюлин и принялась извиняться. Ей показалось, что она перетянула на себя одеяло и отвлекла внимание от Цянь Сюлин.

– Но я этого не хотела! Я поддерживаю вас – просто мне так хочется выручить его!

Цянь Сюлин ее обняла:

– Глупенькая, ничего вы не перетянули! Вы покорили присяжных! Вы видели слезы на лице у генерала?!

На следующий день во всех брюссельских газетах появились фотографии из зала суда. Помимо плачущего Фалькенхаузена там были портреты двух женщин: Цянь Сюлин и, поменьше, Сисеры Уинтер.

О Цянь Сюлин написали так:

Она достойно выполнила свою роль исполнительного продюсера. Легко справилась со сценарием, тщательно подготовленным судьей, и спокойно управляла ритмом всего представления. Прибытие свидетелей придало ее аргументам неопровержимую убедительность. Но последний гол забила не она – самые удивительные 145 секунд слушания заняло выступление незнакомки, некой Сисеры Уинтер, когда-то приговоренной к смерти, которую генерал Фалькенхаузен также спас своим вмешательством. Ее показания явились мощным аргументом в поддержку линии защиты, выстроенной мадам Грегори Перлинги.

Ожидание приговора превратилось для них в пытку.

Цянь Сюлин и Сисера Уинтер были настроены оптимистично. Хотя слушания длиной в один месяц и двадцать семь дней поначалу шли не в пользу Фалькенхаузена, надежда на оправдательный приговор оставалась.

Фалькенхаузена приговорили к двенадцати годам принудительных работ.

Звонок поступил от Сисеры Уинтер. Она простудилась, у нее был насморк, и голос звучал хрипло. Хотя приговор оказался не особенно тяжелым, они все-таки надеялись на другое.

Сначала они думали, что Фалькенхаузена оправдают и освободят. Однако у процесса были подводные течения, на которые Цянь Сюлин не могла повлиять. Нациям свойственно отстаивать свою честь так же, как отдельным людям. Королевство Бельгия не могло допустить, чтобы захватчик был признан невиновным и отпущен на свободу, не говоря уже об ущербе, который его страна причинила во время оккупации. Часть ответственности все равно ложилась на него. Голоса государственных чиновников звучали уверенно и убедительно – они этого не допустят. В результате судебные власти приняли их в расчет и приговорили генерала к двенадцати годам тюрьмы. По мнению суда, то была справедливая расплата. Как перенесет 73-летний Фалькенхаузен 4380 дней и ночей в темной и мрачной тюремной камере, знал один Господь.

Цянь Сюлин приговор крайне расстроил. К ней снова пришла Сисера Уинтер. Она только что навещала генерала Фалькенхаузена. Сисера стала своего рода знаменитостью – в Брюсселе теперь ее знали, а в тюрьме относились гораздо снисходительней, с учетом всех обстоятельств. Она рассказала, что Фалькенхаузен держится молодцом, вопреки ее опасениям. Он ест трижды в день – несколько кусков хлеба с икрой и колбасой. В тюрьме его стали кормить лучше. И разрешают читать газеты.

– Дождаться не могу, пока он выйдет. Мы состаримся с ним вместе. Я ему говорю, что он должен проходить тысячу шагов ежедневно, когда бывает на прогулке. Я тоже буду. С этого самого дня я начну бегать, иначе чем же мне заняться в ожидании?

Цянь Сюлин сочувственно смотрела на Сисеру, пока та делилась новостями. Она заметила, что на Сисере спортивный костюм и обувь для бега. Сисера казалась особенно энергичной. Как все-таки люди влияют друг на друга – для Сисеры Уинтер в жизни наступила вторая весна!

Цянь Сюлин была рада. Даже доктор Грегори признавал, что это успех.

Две недели спустя Цянь Сюлин решила навестить Фалькенхаузена вместе с мужем. Они собирались кое-что ему передать: полотенце, мыло, зубную пасту, белье и пр. На всякий случай Грегори захватил также лупу. Но когда они уже выходили, зазвонил телефон. Сисера Уинтер воскликнула в трубку:

– Его отпустили!

А потом разразилась счастливыми слезами.

Как такое могло произойти? Они глядели друг на друга, гадая, не сошла ли Сисера с ума.

Вместе супруги поспешили в тюрьму Сент-Алена. Знакомый охранник сказал Цянь Сюлин:

– Наша очаровательная страна заключила мир с Германией, так что немецкий генерал, которого вы навещали, уже на свободе.

Слезы хлынули у Цянь Сюлин из глаз. Она обняла Грегори:

– Дорогой, прошу, скажи, что это не сон!

Глава 15

Люди приходят, когда не нужно, и уходят, когда не нужно

Им пора было уезжать. Фалькенхаузен и Сисера Уинтер собирались сначала в Висбаден, столицу региона «черный лес», а потом в деревню Шонфилд. Там была похоронена первая жена Фалькенхаузена, Уэйд Купер. Сисера Уинтер заготовила для нее свежие цветы и саженец вечнозеленой ели. Они хотели воздать ей дань памяти и рассказать, что случилось после ее смерти.

Последней остановкой на их пути должен был стать родной город Фалькенхаузена, Нассау, в Германии.

Во время прощания Грегори заметил, как грустна его азиатская красавица. Он изящно склонился к ее уху и прошептал: «Мы должны быть счастливы! Мы ведь и представить не могли более счастливого результата. Старик на свободе, да еще и нашел новую любовь. Похоже, Господь проливает на него свою благость», – подмигнул он, глядя на мелкий дождь, сыплющийся с небес.

– Ты ревнуешь?

Она поглядела на него и ответила полушутя:

– Если честно, то да, немного… Но я все равно очень рада за них.

Цянь Сюлин лучезарно улыбнулась.

Провожать Фалькенхаузена и Сисеру Уинтер в тот день приехали Грегори, Цянь Сюлин и их младшая дочь, Ядана – очаровательная девочка смешанной расы со светлой кожей и золотыми волосами. Как только Фалькенхаузен ее увидел, он сразу подхватил малышку на руки и носил ее за собой, поверяя ей свои секреты, пока не пришло время садиться в вагон.

Сисера отвела Цянь Сюлин в сторону:

– Он обожает детей. Как жаль, что у него нет своих! Он просил меня передать вам, что вы должны родить еще ребенка – вы с доктором Грегори планировали иметь пятерых.

Цянь Сюлин рассмеялась. Оглянувшись, она увидела, что Грегори с Фалькенхаузеном тоже шепчутся о чем-то. Потом генерал поднял руку и показал пять пальцев. Грегори хохотнул в ответ.

Цянь Сюлин поняла, что они обсуждают.

Она помахала вслед удаляющемуся поезду и тихонько сказала:

– Будьте счастливы, добрые люди.

В этот же день она написала Чжолуню длинное письмо. Она предполагала, что он рад будет узнать об освобождении Фалькенхаузена. Однако прошло две недели, а ответа не было. Потом Чжолунь внезапно позвонил ей по международной связи с Тайваня. Он сказал, что в его семье произошел серьезный инцидент.

Что же случилось?

В апреле 1949 года Цянь Чжолуню неожиданно позвонила вторая жена Чан Кайши, Сон Мейлин. Сначала она болтала с ним о разных повседневных мелочах, а потом приступила к главному:

– Мой старичок говорит, что когда мы прибудем на Тайвань, я должна буду продолжить уроки с господином Ципеем. Нельзя относиться к каллиграфии так легкомысленно, как я в последнее время.

Цянь Чжолунь вспомнил их совместные занятия – как давно это было! И только тут до него дошел подлинный смысл ее слов.

Он был всего лишь вице-адмиралом – довольно незначительное звание. Почему же Леди лично ему звонит? Очевидно, потому, что считает его своим должником. А еще потому, что Чан Кайши боится, как бы «красные», Коммунисты, не перетянули его на свою сторону. Вот он и попросил жену позвонить ему, зная, что Чжолунь воспримет ее звонок как знак Почета и одновременно предупреждение.

Им предстояло ехать на Тайвань, и Леди надеялась, что Чжолунь открыто выразит свою позицию.

Во время разговора Чжолунь заверил ее в своей преданности и сказал, что и сам перевезет на Тайвань всю семью, несмотря на туманные перспективы в будущем, без колебаний и сожалений.

Хотя Фалькенхаузен и рассказал ему подробности давней уловки, объяснив, что «утечка» не имела серьезного значения, Чжолунь предпочитал думать, что тот ошибся. В конце концов, он был на стороне Чан Кайши много лет и предполагал, что генерал не сомневается в его верности.

Что касается личной ситуации, то у Чжолуня было четверо сыновей и две дочери от двух жен. Его старший, Кехун, уже довольно давно служил в националистской армии, и в 1948 году получил звание полковника. Второй сын, Кесянь, закончил факультет журналистики в университете Фудань и работал в газете «Последние новости», также принадлежавшей армии националистов. Сейчас он находился на Тайване, где сотрудничал с Центральным новостным агентством. Его жена Ван Ючжун некогда была его коллегой; она тоже родилась в китайской провинции Исинь.

Вторая жена Чжолуня была родом из Сучжоу; она родила ему двух дочерей, которых он обожал. Сослуживцы всегда завидовали тому, что у него полон дом детей.

С мая 1949 года армия националистов последовательно оставила сначала Шанхай, потом Циндао и Фучжоу. США официально заявили о выводе войск из Китайской Республики. Дальше армия ушла из Гуанчжоу, а потом, в октябре, из Сямыня. Знаменитые полководцы Чан Кайши терпели поражение за поражением; армии пришлось оставить северо-запад и юго-запад Китая. В декабре Чжолунь вместе с правительством был вынужден укрыться в Тайбее.

Размещение в Тайбее стало для такого количества военных большой проблемой. Благодаря чину вице-адмирала Чжолунь получил от министерства обороны большой дом, который выглядел достаточно просторным, но с учетом численности семьи этой площади им не хватало. Некоторые генералы тайно обращались к местным жителям и покупали дома у них. Граждане Тайваня жили бедно, и жилье стоило недорого. Земля в пригородах столицы продавалась еще дешевле. Высокопоставленные военные приобретали себе участки и строили собственные дома, что, по сравнению с покупкой готовых, было выгоднее. Чан Кайши, узнав об этом, пришел в ярость. Цянь Чжолунь знал, насколько главнокомандующий чувствителен к подобным вещам. При любом случае он неоднократно подчеркивал, что они вот-вот вернутся на континент – а его генералы тем временем обустраивались и пускали корни на Тайване! Чтобы сохранить мир в семье, Чжолунь, хотя и с трудом, убедил домашних временно примириться с тяготами и остаться в переполненном доме, предоставленном министерством обороны. В их с женой спальне там помещалась только небольшая кровать и ночной столик; спальня размером не превышала пары квадратных метров.

Однажды к нему пришел пожилой подчиненный. Глубоко вздыхая, он рассказал, с чем сталкиваются младшие офицеры: «Это невыносимо! Нашим семьям, которые последовали за нами с континента, буквально негде жить. Они вынуждены рубить бамбук и обмазывать его глиной – они называют это «бамбуковые кости и глиняная кожа», – а потом покрывать свои хижины листами оцинкованной жести. Из-за постоянных дождей она сразу ржавеет, и ржавчина сыплется в тарелки, из которых мы едим! Жены и дети теснятся в одной комнате с дверью и без окон. Летом такой дом похож на пароварку, а в сезон муссонов приходится закрывать дверь, рискуя задохнуться».

Цянь Чжолунь пересказал родным его слова, чтобы те знали, с чем сталкиваются остальные. По сравнению с условиями жизни этого человека их дом был почти дворцом. В то же время Чжолунь понимал, что боевой дух его солдат падает.

На одном совещании военного ведомства, когда Чан Кайши осыпал проклятиями генералов, купивших себе дома и земли, он внезапно обратился к Цянь Чжолуню:

– Товарищ Цянь Чжолунь вынужден кормить двадцать ртов, все они живут в тесноте в доме, который им выделило министерство обороны, но он ни разу не пожаловался. В нем жив дух Академии Хуанпу, он сознает революционные нужды и предпочитает спать на голом полу и пить уксус вместо вина, лишь бы…

Цянь Чжолунь встревожился. Пот заструился у него по спине.

После совещания его старый однокашник генерал Чен Ченг, служивший тогда премьер-министром Тайваня, сделал еще один намек:

– Брат Ципей, хотя Председателя одолевают тысячи забот, он все равно не забывает о тебе!

Чжолунь понял, что он имеет в виду, но не подал виду. Вице-адмирал, прослуживший Китайской Республике 24 года, он за пятнадцать лет не получил ни одного повышения. Оглядываясь назад, легко было установить причину такого отношения. Незадолго до эвакуации на Тайвань в министерстве обороны проводились большие кадровые перестановки. Чжолунь получил должность начальника отдела командного персонала. Спустя много лет его старший сын, Цянь Кесянь, писал в своей газете, в статье «Жизнь моего покойного отца, Цянь Чжолуня»:

«В первый день третьего месяца тридцать девятого года Республики, после кадровых перестановок, президент назначил его начальником отдела командного персонала. В ходе подготовки к отвоеванию континентальных территорий он должен был изучать военную тактику японцев, принципы мобилизации и японские приемы ведения военных действий на основе архивных документов и планов, после чего ему предстояло сформулировать стратегию мобилизации китайских войск и выработать соответствующие распоряжения.

Иными словами, дел у него было немало. Однако все знали, что его основной обязанностью является поиск возможностей для Чан Кайши отвоевать назад континент. Должность Чжолуня казалась номинальной, не будучи таковой, и в то же время его главная задача была невыполнима».

Кехун вступил в армию много лет назад и дослужился до звания полковника, что можно было расценивать как успех. Дома он показывался нечасто. Кесянь, второй сын, журналист, много разъезжал по работе, но имел достаточно свободного времени. Он мог заглянуть домой, чтобы выпить с отцом чаю и поболтать о том о сем. Нередко он упоминал о событиях на континенте, и эти рассказы тревожили Чжолуня.

Однажды речь зашла о его однокласснике, Сон Чжохуне, том самом, который некогда спас Чжолуня из реки, а потом пришел ночью вместе с другом и выведал тайные сведения. Он занимал пост заместителя главнокомандующего одной из армий Коммунистов; позднее он погиб в сражении при Тайюане. Другой одноклассник, Лю Сичжао, по прозвищу Лю Большие Штаны, стал членом дипломатической миссии, военным атташе, где-то в Восточной Европе.

Цянь Чжолунь немного удивился этим упоминаниям. Двое одноклассников, некогда явившиеся к нему в дом, были членами Коммунистической партии. Пустив в ход свои аналитические способности, он начал сопоставлять: как это им удалось узнать, когда он вернется, дождаться его появления, а потом, воспользовавшись старой дружбой, напоить и заставить выболтать все секреты, которые их интересовали, и запросто уйти?

Кесянь также рассказал отцу о том, что случилось с высокопоставленными военачальниками, которые вместо эвакуации с континента перешли на сторону Коммунистов: Чен Цянем, Чен Мингеном, Тао Чжуи, Доном Циву и другими. Сын в красках расписывал, что они наконец «прозрели», что с ними очень хорошо обращаются, и что они получили руководящие посты в Коммунистической партии.

Отец и сын были очень близки. В разговорах с Кесянем Чжолунь не соблюдал никаких предосторожностей, но тут внезапно почувствовал, что сын заговаривает с ним на заранее обдуманные темы и подталкивает к чему-то.

Очевидно, он намекал отцу, что тому стоит вернуться на континент и присоединиться к Коммунистической партии. Кесянь хотел, чтобы отец понял: Коммунисты хорошо обращаются с теми лоялистами, которые переходят на их сторону, вне зависимости от того, что они делали или говорили ранее.

Взять Тайвань для Коммунистов было все равно, что выловить рыбу из бочки. Когда они это сделают – лишь вопрос времени.

Подобные разговоры продолжались несколько недель.

Чжолунь понимал, что за его сыном стоит кто-то еще. Очевидно, невестка, Ван Ючжун. Она тоже была журналисткой. Они редко вдвоем бывали дома. Она работала куда больше его сына. По отношению к Цянь Чжолуню она держалась заботливо, как дочь, и очень любила собственных детей. С другой стороны, говорила она совсем мало. Голос у нее был мягкий, а слова редкие, как золото. Она никогда не рассуждала на общие темы, но если уж говорила, то всегда получалось, что дважды два четыре, и никак иначе.

Чжолунь спросил сына, как ему удалось найти себе такую надежную и преданную жену.

Кесянь ответил, что они познакомились в колледже. Это была судьба. Он сразу понял, что женится на ней.

Судя по его тону, их отношения нисколько не походили на обычные для него романы, когда он преследовал какую-нибудь девушку; скорее, брак инициировала другая сторона.

Казалось, они искренне любили друг друга – как брат и сестра. Цянь Чжолунь всегда чувствовал, что его невестка куда более зрелая, чем его сын.

Однажды они с Кесянем крепко выпили. На столе стояли закуски и хорошее старое вино. Кесянь все болтал о том, что творится на континенте. И тут Чжолунь спросил его напрямую:

– Коммунисты послали тебя уговорить отца перейти к ним?

Кесянь, казалось, заранее знал, что этот вопрос будет задан. Его ответ удивил Чжолуня:

– Вообще-то, отец, тебе раньше следовало понять, что это я тогда напоил вас с Сон Чжухоном и Лю Сичжао.

Цянь Чжолунь резко оттолкнул чашку, и вино пролилось на скатерть.

– Я так и знал! Я совершил преступление против своей партии, против своей страны! Ты, отвратительный червяк! Ты разрушил мою репутацию и мою карьеру!

Судя по их крикам, они могли схватиться за оружие; по крайней мере, точно наступил момент звать на помощь. Однако, хотя слова были резкими, лица их не выражали ярости – разве что освобождение.

– С этого дня я не буду скрываться от тебя, отец. Я – член Коммунистической партии. Я вступил в нее в первый год колледжа. Подумай, почему Чан Кайши потерпел поражение? Потому что его партия, его правительство и его армия пронизаны коррупцией и действуют вопреки воле народа!

– Не смей читать отцу наставления!

– Более того, отец, так называемая «утечка» много лет назад была фикцией от начала до конца. Не более чем старый прием Генерала – он всеми способами проверял свое окружение на верность, и ты стал очередной его жертвой.

– Хватит!

Цянь Чжолунь уставился на сына, до костей пронизанный разочарованием. То небольшое подозрение, которое Фалькенхаузен «подарил» ему на прощание, теперь подтверждалось членом Коммунистической партии.

Он перевернул чашку и встал. К счастью, он находился в собственном доме.

Отец и сын выложили карты на стол и расстались на плохой ноте.

Тем не менее и после этого, если Кесянь задерживался по ночам, Чжолунь просил кого-нибудь из членов семьи пойти его поискать. Их посиделки за выпивкой или чаем происходили под покровом ночи, когда все остальные в доме засыпали.

Раньше, если Чжолунь не мог заснуть, он включал лампу и читал или упражнялся в каллиграфии. Но теперь, когда занавес между ним и сыном упал, он в тревоге дожидался его возвращения домой. Подсознательно он опасался, что с сыном что-то произойдет, и в глубине души надеялся, что тот еще что-нибудь расскажет о людях и событиях, которые интересовали Чжолуня.

Переходить на чужую сторону он не собирался. Но ему надо было многое обдумать. В одном они сходились – планы Чан Кайши отвоевать континентальный Китай были пустыми мечтами и основывались на его излишней самоуверенности. Американцы утратили веру в него. Если Коммунисты захотят захватить Тайвань, они легко это сделают.

Имелся еще один момент, который он признавал: партия Гоминьдана была насквозь коррумпирована, а боевой дух армии сломлен. Как, скажите на милость, они станут сражаться?

Однако Чжолунь много лет поддерживал Чан Кайши. По крайней мере до инцидента с «утечкой» генералиссимус высоко его ценил. Однако сердце Чан Кайши всегда было беспокойным. Теперь же он впал в неистовство.

Предать своего главнокомандующего, перейти на сторону врага – с точки зрения морали и совести это было для Чжолуня немыслимо.

Как-то вечером его невестка вернулась домой раньше мужа. Она принесла большую сумку с продуктами. Войдя в дом, она сразу отправилась на кухню. Переговорив с Чен Ма, одной из служанок, она сказала, что хочет сама приготовить ужин из блюд провинции Исинь.

Вернулся Кесянь – он нес в руках лампу.

Ужин был роскошным – в традициях их родной кухни. Невестка приготовила речные мидии с тофу, и Чжолуня удивило, что они, живя в непосредственной близости от океана, покупают речных мидий. Также она подала суп из маринованных ростков бамбука из Алисяня. Ростки отличались от тех, что собирают в Исинье. Они были нежнее, свежее на вкус – в Исинье бамбук жестковат. Свинину она купила из Чжинхуа в провинции Чжэцзян и приготовила ее в горчичном соусе. Он похвалил ее навыки нарезать мясо – тонко, словно вермишель из бобов. Яства одно за другим услаждали их рты и желудки.

Семья сидела вокруг лампы, наслаждаясь ужином, который привел их в более приподнятое настроение, чем обычно. За столом невестка палочками подкладывала еду свекру в тарелку, спрашивая: «Как вам нравится – соли не слишком много? Похоже на кухню Исиня?» Когда она смеялась, смех звучал искренне и тепло, словно никакого отчуждения между ними никогда не было.

Наконец Цянь Чжолунь отложил палочки и вздохнул:

– Родная земля питает свой народ. С тех пор как я пошел в армию, мне редко удавалось посетить родной город. Запах нашей пищи преследовал меня во снах. Эх, если бы можно было вернуть время назад!

Ючжун поглядела на него и улыбнулась:

– Не говорите так, отец. Пословица гласит: каким бы высоким не выросло дерево, листья его падают к корням. Здоровье у вас по-прежнему отличное. Будем надеяться, что вы еще вернетесь вместе с младшим поколением семьи на родину ваших предков.

Она кивнула Кесяню, и тот поднялся, чтобы провозгласить тост.

В этой дружелюбной атмосфере вполне естественно было выпить рюмку-другую. Однако, опустошив три бокала, Кесянь отставил бутылку:

– Отцу следует пить осторожнее. Избыток алкоголя вреден для его здоровья.

Опыт и изощренный ум подсказывали Цянь Чжолуню, что сегодня все карты будут выложены на стол. Маневры его оппонентов были не оригинальны. Разыграть семейную карту, побаловать желудок, пробудить ностальгию – да, тактика неплохая. Но все эти пословицы – листья падают к корням и тому подобное, – кого они хотят обмануть? Алкоголь тоже появился на столе не зря. Чжолунь ожидал, что главный разговор произойдет за чаепитием.

Он ничего не имел против, лишь просчитывал дальнейшие ходы сына и невестки. Эти двое детей все еще были слишком наивны и чересчур на него напирали. Он считал, что их семейные узы нерушимы – сын и дочь не причинят ему вреда, в этом Чжолунь был уверен. Однако было и о чем пожалеть: как это он вырастил в своей семье члена Коммунистической партии? Что касается роли невестки, она была еще более настойчивой, чем его сын. Возможно, это она спланировала и тот визит двух школьных друзей, чтобы выведать тайны националистов, зная, что семейные узы много значат для Чжолуня и он никогда не причинит вреда другу, не говоря уже о члене семьи.

Раньше он не мог такого представить, но разговор с ним повел не сын, а невестка, Ван Ючжун.

Она была не только членом Коммунистической партии, но и старше по рангу, чем Кесянь.

Говоря со свекром, она называла его отцом и сохраняла родственный, семейный тон. Муж сидел с ней рядом, но он не произнес ни слова.

Она представляла Коммунистическую партию. Говорила серьезно, но с теплотой. Сказала, что партийное руководство на континенте тщательно расследовало деятельность Цянь Чжолуня в прошлом. Его считают героем Северной экспедиции и выдающимся военачальником войны Сопротивления против японцев. Хотя все эти годы он был на стороне Чан Кайши, народная кровь не обагрила его рук. Когда-то давно, рискуя жизнью, он отказался выслеживать двоих одноклассников, связанных с Коммунистической партией. Более того, при падении Нанкина в ходе войны Сопротивления он снова пошел на риск и приказал использовать два военных судна для перевозки беженцев через реку. Он спас жизни ста тысяч человек. Во время войны Сопротивления он решительно воспрепятствовал тому, чтобы его отец занял пост главы марионеточного правительства японцев. Цянь Чжолунь всегда вел себя, как истинный патриот и мужественный воин.

– Моя партия относится к вам с глубочайшим уважением. Мы искренне надеемся, что вы вернетесь на континент, к своему народу.

Глаза Ючжун блестели, когда она это говорила. Голос звучал уверенно – она будто чеканила каждое слово.

Цянь Чжолунь вздохнул и спросил Ючжун, был ли Кесянь членом Коммунистической партии, когда они познакомились, или это она подтолкнула его туда вступить? Секунду поколебавшись, Ючжун ответила, что все было не так, но она действительно вступила в партию раньше него. Хотя какое это имеет значение?

Цянь Чжолунь задал ей следующий вопрос:

– Если я не соглашусь – если вы не выполните приказа, – ваша партия вас накажет?

Ючжун засмеялась:

– Отец! Мы уверены, что вы, в конце концов, пойдете с нами одним путем.

Хотя они и не достигли согласия, атмосфера была довольно приятная. Мирный семейный вечер прошел прекрасно. Но около десяти часов вечера домой вдруг вернулся Кехун. У него был свой ключ, и он беззвучно отпер им дверь. Он был невысоким и ходил очень тихо; никто не заметил, как он вошел. И вот, откуда ни возьмись, Кехун возник на пороге маленького кабинета.

При других обстоятельствах никто не усмотрел бы в этом ничего особенного – Кехун такой же член семьи. Ему следовало бы пододвинуть себе стул, выпить чашку чаю и идти дальше по своим делам. Однако на этот раз никто ни сказал ни слова, когда он вошел. Его встретили холодными, напряженными взглядами, словно незваного гостя. Атмосфера была ледяной. Он сразу это почувствовал. Запинаясь, он попытался сказать отцу, младшему брату и невестке, что завтра уезжает в командировку, и потому заглянул взять кое-какие вещи.

Его объяснение прозвучало неубедительно. С тех пор как его повысили до полковника, он жил отдельно, в новом просторном доме. И перевез туда все вещи еще полгода назад.

В целом братья, Кехун и Кесянь, неплохо ладили между собой. Однако разная работа стала поводом для отчуждения между ними. Кехун всегда сильно зависел от общественного мнения. И не отличался особой отвагой. Ему советовали стать учителем, однако он записался в армию, и, пройдя через все опасности, дослужился до полковника. Кесянь же был подвижным, изобретательным, в детстве обожал драться на мечах и рос с мечтой стать журналистом. Цянь Чжолунь видел, что амбиции его сыновей различаются, и мнения расходятся по самым разным вопросам. Хотя внешне они держались как друзья, в действительности между ними было мало общего.

Ван Ючжун заварила еще чайник улуна и пригласила брата, Кехуна, присесть и выпить чаю. Однако Кехун отказался. Они обменялись парой шуток, и он поспешно ушел.

В прошлом у них находилось о чем поговорить. Но на этот раз он держался отстраненно.

Цянь Чжолунь почувствовал, что творится неладное. По городу ходило много слухов о разгуле «бандитизма и шпионажа».

Не прошло и трех дней, как Кесянь с женой были арестованы.

Они отправились на свадьбу друга в один из самых знаменитых ресторанов Тайбэя, и туда ворвалась группа переодетых военных, которые и произвели арест.

Цянь Чжолунь, узнав об этом, был потрясен, но не удивлен. Он сразу подумал о Кехуне – как тот поздним вечером вошел в его маленькую библиотеку.

Раздумывать было некогда – он немедленно позвонил Чен Ченгу. К его удивлению, услышав объяснения Чжолуня, Чен Ченг ответил отказом. Он сказал, что больше не является командующим местным гарнизоном – его сняли с должности. Звание «президента» – чисто номинальное.

Чжолуня словно окатили ледяной водой. Никогда раньше старый друг не вел себя с ним так. Возможно, его тревожит что-то, чем он не может поделиться? Цянь Чжолунь сдержал возмущение и позвонил мэру Тайбэя, Ву Гуочжену.

Они находились с мэром в приятельских отношениях. Ву Гуочжен некогда учился в США и отличался прямотой в разговорах. На посту мэра Шанхая Ву неоднократно помогал Чжолуню улаживать кое-какие личные дела.

Когда Чжолунь закончил говорить, Ву Гуочжен заверил его, что не имеет никакого отношения к аресту.

Он предупредил Цянь Чжолуня, что вся разведка теперь подчиняется «кронпринцу» Чан Чингуо, сыну Чан Кайши. Тайбэй находится под юрисдикцией Пен Менджи. Пен – всего лишь вице-адмирал. Хотя ему поручено командование тайваньским гарнизоном, он не осмелится пойти наперекор «кронпринцу». Под давлением обстоятельств он уже обращался к Чан Кайши: сказал, что не чувствует в себе сил взвалить на плечи подобный груз, и рекомендует другого отличного командующего, талантливого и способного Чан Чингуо.

Чан Кайши всегда стремился преобразовать свою службу разведки, слив разные ее ветви в единый «Комитет политических действий». Пенг Менджи просил об отставке, и это сыграло на руку Чан Кайши – он назначил главой разведки Чанг Чингуо. Приняв от Пенг Менджи соответствующие полномочия, тот сразу переименовал Комитет в «президентский департамент по специальным вопросам информации». Хотя Комитет был невелик, власть его распространялась на весь партийный и государственный аппарат, особенно на разведывательное управление, которое теперь полностью подчинялось Чанг Чингуо.

Сердце Цянь Чжолуня упало. Он понял, что произошло нечто ужасное.

За много лет, проведенных бок о бок с генералиссимусом Чаном, он успел хорошо узнать «кронпринца».

В то время в прессе активно освещались раскрытые Чан Чингуо «Три скандала в Коммунистической партии»: Хон Гуоши оказался инициатором внутрипартийного заговора, Ю Тай, возглавлявший крупную торговую компанию, подрывал китайскую экономику, а Ли Пен и Ван Шень являлись советскими шпионами. Газеты сообщали о ежедневных казнях. Боялись все – от фермеров до бизнесменов, политиков и солдат. Любой неосторожный шаг мог привести к смерти.

В правительстве понимали, что «кронпринц» наделен практически неограниченной властью. Его «борьба с тигром» в Шанхае еще не изгладилась из общей памяти. Однако с тех пор многое изменилось. Тогда они сталкивались с очевидными противниками, теперь же враг находился внутри. Никто не мог вмешиваться в сферы, которые «кронпринц» контролировал.

Чжолунь поразмыслил и понял, что помочь ему способен только один человек.

Он позвонил в резиденцию Чан Кайши в Шилине и попросил Сон Мейлин. Предыдущий адъютант ушел в отставку, новый сказал, что Леди сейчас нет в Тайбэе. На вопрос, где она, он ответил, что точно не знает. Похоже, ее бывший «учитель каллиграфии» считался теперь человеком с подмоченной репутацией. После переезда на Тайвань Сон Мейлин занималась пейзажной живописью под руководством Хан Чжунби, а Чен Манкин учил ее рисовать цветы и растения. Уроки каллиграфии она не возобновила, и прежний контакт между ними был потерян.

Тем не менее, просматривая список звонков, Сон Мейлин вспомнила своего недавнего друга и согласилась встретиться с Чжолунем на следующий день, в чайном домике на озере Солнца и Луны.

Это озеро находится в 240 километрах от Тайбэя. Цянь Чжолунь поехал туда один, без шофера или охранника. Выехал он в три часа утра. Пробираться по мокрой горной дороге было тяжело. Некоторые участки были совсем негодными, и колеса увязали в липкой грязи. Ему приходилось вылезать из кабины и толкать машину, пачкаясь все сильней и сильней.

Как только он добрался, то сразу перешел к делу – попросил Леди вмешаться и спасти его сына и невестку.

Она расспросила его о том, что случилось, потом встала и пошла к телефону. Она старалась выглядеть довольной, но стоило ей повесить трубку, и лицо ее омрачилось.

– Это дело полностью в руках Чингуо, – сказала она, ничего больше не добавив.

Руководство националистской партии знало о сложных отношениях Леди с Чан Чингуо. Дело было не в старых счетах или отсутствии кровного родства – просто естественное неприятие мачехи со стороны 13-летнего тогда подростка. На тридцать седьмом году Республики Чан Чингуо вступил в Шанхае в «борьбу с тигром» – кланы Сон и Кон схлестнулись там в битве за превосходство, яростно сражаясь друг с другом и не желая отступать. Чан Кайши вмешался, спася честь и репутацию жены. Дома Сон и Кон сложили оружие, а воинственному Чан Чингуо пришлось свернуть свою кампанию и удалиться с поля боя.

Леди дала Цянь Чжолуню совет:

– Обратитесь к старику. Вы его давний подчиненный. Может, он и накричит на вас, но хотя бы поможет.

Сказать это было для Леди нелегко. Она не интересовалась политикой и занималась в основном благотворительностью и гуманитарными проектами. Они оставались с ней друзьями, но не переходили границ. Цянь Чжолунь понимал, насколько весомы сказанные ею слова.

Однако добраться до Чан Кайши оказалось нелегко. Обстоятельства изменились, и он часто переезжал с места на место. Цянь Чжолунь не знал, как связаться с ним, чтобы просить об услуге. Однако ради спасения сына и невестки он был готов на что угодно – даже рискнуть собственной жизнью.

Его выручил Ву Гуочжен, объяснивший ситуацию Чан Кайши за Чжолуня. Это был отважный поступок с его стороны. Все знали, что отношения между Ву Гуочженом и Чан Кайши стали напряженными. На посту мэра Шанхая Ву неоднократно высказывался не в пользу «борьбы с тигром» Чан Чингуо. Он считал, что тот слишком напирает и торопится. И не собирался скрывать свой враждебный настрой и разочарование, особенно после того, как у него отобрали пост мэра! Чан Кайши уважал его за то, что он некогда учился в США и до сих пор имел контакты в высших кругах американской власти. В то же время Ву никогда не пытался сформировать собственную клику, оставаясь верным Чан Кайши. В результате тот всегда прислушивался к его мнению и рекомендациям.

Ву Гуочжен был истинным другом Чжолуня; он немедленно обратился к Чан Кайши. На той встрече ему показалось, что ситуация еще может повернуться к лучшему.

Теперь сам Чжолунь встретился с генералиссимусом. Тот с первых слов начал его упрекать. На диалекте Нингбо он проклинал Чжолуня – «ты маленький засранец!» Чан Кайши был в гневе. Он возмущался тем, что Чжолунь неправильно воспитывал своих детей, жалел розги и портил их, ругал его за то, что тот так вяло исполнял свои обязанности в предыдущие годы. Его разум ослабел и сбился с пути, он отстранился от партии и народа и тому подобное.

– В доме вице-адмирала годами жили двое членов Коммунистической партии – это же немыслимо! Случись такое в старые времена, твою семью казнили бы, а собственность изъяли у всех до девятого колена! Тебе надо запереться в одиночестве и как следует обдумать все, что произошло, а не носиться тут, как идиоту!

Слова звучали резко, но Цянь Чжолунь ощущал облегчение. Все, кто был близок к Чан Кайши, знали, что он симпатизирует своим приближенным генералам и министрам. Как Дай Ли в старые времена, в свои ранние годы Чан легко мог переходить от спокойной беседы к ругательствам и упрекам – даже тычкам и ударам! Дай Ли называл это «привилегиями». А вот если Чан внезапно становился чересчур вежливым и официальным, обращаясь к подчиненному с преувеличенным уважением, это означало близкий конец.

Чан сказал ему «не носиться, как идиоту». Однако это означало, что дело уже решено, и потому нет смысла продолжать борьбу. С другой стороны, вдруг он имел в виду, что больше не контролирует ситуацию?

На следующий день адъютант Чан Кайши сообщил Чжолуню новости. Ему позволено посетить специальную тюрьму Ма Чан Дин близ зоопарка в Тайбэе, где находятся невестка и сын. Также он передал личное послание от Председателя: «Надеюсь, Ципей поставит верность превыше семьи и сможет убедить двух преступников публично покаяться и перевернуть новую страницу. Они должны также выдать состав своей организации, и тогда им сохранят жизнь».

В глазах у Цянь Чжолуня потемнело. Он едва не упал.

Только тогда он понял, что единственной «привилегией», которую он получил от Чана, была возможность навестить сына и невестку в последний раз перед казнью. Чтобы они остались в живых, им следовало выполнить два условия. И он прекрасно знал, что ни сын, ни невестка ни за что не «покаются» и не «выдадут состав своей организации».

Мало того, за этим могут последовать и новые несчастья. Если он не убедит их пойти на предательство, казнят не только их – жизнь всех членов семьи окажется под угрозой.

Руки у него похолодели, ноги подкосились. Хотя в прошлом он бывал под обстрелами и бомбардировками, его никогда особенно не тревожило, останется он жив или умрет. Но теперь на кону стояли жизни не только сына и невестки, а всего их семейного клана.

Кехун в последнее время совсем не заглядывал домой. Чжолунь звонил ему, но дома кто-нибудь отвечал, что он сейчас не может говорить. Позднее выяснилось, что с того дня, как были схвачены Кесянь и Ючжун, Кехун находился под домашним арестом.

Существовала вероятность, что Кехун невиновен – это не он выдал брата и невестку. Но существовала и другая – возможно, власти посадили Кехуна под домашний арест специально, чтобы его защитить.

Чжолунь был расстроен и сбит с толку. Никогда за свою военную карьеру он столько не волновался.

Выходя на улицу, он заметил каких-то подозрительных типов, слонявшихся поблизости. Он понял, что за ним следят…

Ему позволили провести с сыном совсем немного времени. Хотя прошло всего несколько дней, Кесянь был весь избит. На коже запеклась кровь, глаза запали, словно две пещеры.

Ему нелегко было изложить сыну два условия Чан Кайши. Он постарался, чтобы его слова звучали мягко и сдержанно, но Кесянь лишь холодно рассмеялся в ответ, не дав отцу закончить: «Отец, мы с тобой думаем по-разному, но ты сам не захотел бы иметь такого сына, который предал свою партию».

Цянь Чжолунь знал, что их разговор прослушивается.

– Тебе надо подумать про своих сына и дочь! Речь не только о твоей жизни!

Кесянь криво улыбнулся:

– С самого вступления в организацию мы с Ючжун знали, что наши жизни нам больше не принадлежат.

Больше им нечего было друг другу сказать. Никаких убедительных аргументов Чжолунь придумать не мог. Все члены семьи Цянь унаследовали от предков их решимость и стойкость, упорство, замаскированное под вежливость.

Он сдержал слезы и глубоко вздохнул.

– Сын мой, твой отец подвел тебя и Ючжун. Я не могу спасти вас!

Кесянь внезапно рухнул на колени и разрыдался:

– Отец, нам никогда не расплатиться с тобой за твою доброту! Прошу, позаботься о наших детях! Это мы тебя подвели. Пожалуйста, береги себя!

Он поднял сына с колен и в последний раз крепко обнял. Кесянь дрожал всем телом. Теплоту этого тела Чжолунь запомнил навсегда.

Свидание с Ючжун проходило в небольшой комнате для совещаний. Там стоял диван и журнальный столик. На нем был приготовлен чай. Ясно было, что в тюрьме знали о ее высоком ранге и важности для Коммунистической партии.

В комнату она вошла, слегка пошатываясь. Очевидно, ее тоже пытали, но внешне следы пыток были менее заметны. Цянь Чжолунь сознавал, что у властей есть на ее счет определенные ожидания.

Они заговорили о семейных делах. Мыслила она как всегда четко – знала, что времени у них немного, и хотела сообщить Цянь Чжолуню то, чего он мог не знать: например, в каком банке находятся их с Кесянем сбережения, где хранится чековая книжка, где – документы на страховку, кто из друзей им должен и кому должны они и т. п. Она боялась, что он может забыть дни рождения детей, поэтому лишний раз с ним их повторила.

Потом дошла до собственных матери с отцом: она просила Чжолуня сообщить им, что с ней случилось, и передать ее сожаления – обидно, что они не свиделись перед смертью еще раз.

Она надеялась, что и ее родители возьмут на себя часть обязанностей по воспитанию детей, лишившихся матери и отца.

Чжолунь слушал ее, и слезы потоком лились у него по щекам.

Может, ему еще удастся ее переубедить?

– Отец, у меня к вам есть последняя просьба: если когда-нибудь вы вернетесь на родину, отвезите туда наш прах!

Последними ее словами было:

– Отец, и в следующей жизни я останусь вашей невесткой!

Потрясенный, он ничего не ответил.

Чжолунь понимал, на что она намекает. Оба они знали, что их разговор прослушивается, но она пыталась подтолкнуть его к возвращению на континент.

В соседней комнате столпились офицеры прослушки – они ждали, чтобы он попробовал убедить ее выдать членов Коммунистической партии.

Но он ничего не сказал. Он понимал, каковы будут последствия, но все равно не собирался обращаться к ней. Раз он не может им больше помочь, нельзя добавлять еще переживаний сыну и невестке на пороге смерти.

Тогда он в последний раз увидел улыбку Ючжун – прекрасную, как всегда.

На следующий день ему сообщили, что Кесянь и Ючжун были казнены на рассвете в тюрьме Ма Чан Дин.

Тюремное начальство холодно потребовало, чтобы он явился забрать их тела.

То был его шестьдесят третий день рождения.

Пока Цянь Сюлин спешно добиралась в Тайбэй, это уже случилось.

Она хотела увидеть обоих братьев, Чжулу и Чжолуня.

Чжулу поехал с ней в госпиталь навестить Чжолуня. Они встретились не дома, а в больнице – после похорон сына и невестки Чжолунь слег.

Семья его сына разрушилась; у них было двое сыновей и две дочери. Старшему было двенадцать, младшей – всего шесть лет.

Встреча при таких обстоятельствах вызвала потоки слез с обеих сторон. Однако Чжолунь уже восставал из пучины своего горя. Он старался собраться, хотя и понес страшную потерю. Тем не менее она его не сломила.

Разум его был ясным и острым, как всегда. Но его терзала бессонница.

Сюлин варила дома у Чжолуня рисовую кашу. Клала ее в термос и возила брату в больницу. Она добавляла туда маринованные овощи и сушеную морковь; солила кашу жена Чжолуня. Это был обычный завтрак в их родном городе, где они росли. Он ел густую липкую кашу и жевал хрустящую сушеную морковь – вкус был в точности как дома. Она сидела рядом с Чжолунем и рассказывала про разные семейные дела.

Подавленные чувства сидели глубоко у него в сердце. Когда рядом никого не было, Чжолунь поверял свои мысли Сюлин, надеясь, что она поможет с ними разобраться.

Сюлин не раз замечала тени, мелькающие за дверями. Она переходила на диалект провинции Исинь, но все равно чувствовала, что этого недостаточно. В результате она решила усадить брата в инвалидное кресло и спуститься с ним вниз, на прогулку в больничный сад.

Погода в Тайбэе круглый год влажная, небо серое, и даже осенью жара стоит, как в разгар лета. Кажется, захвати воздух в пригоршню, и сможешь выдавить из него капли воды.

Чжолунь заговорил о той ночи, когда Кехун внезапно появился дома. Это казалось ему загадкой. Он спросил их прислугу, Чен Ма, но она разнервничалась и ответила, что рано легла тогда спать. Сейчас Чжолуню казалось, что Кехун мог подслушивать их разговор, стоя за дверями библиотеки. Возможно, входя к ним, он уже все знал.

Кехун посвятил свою жизнь службе в армии и никогда не брал взяток. Верность стране он ставил выше верности членам семьи.

Если их действительно выдал Кехун, на весь род ложится позор. И что теперь с ним случится? Вдруг националисты сочтут, что он поступил неправильно?

В любом случае семья Цянь не хочет больше терять никого из своих членов.

Цянь Чжолунь пребывал в полном отчаянии.

Теперь он рассказал Сюлин, как мэр Ву Гуочжен пошел на риск и явился его проведать. Он советовал как можно скорее изгнать эти события из памяти и больше не пытаться понять, кто в чем виноват.

Вдруг это намек?

Некоторое время Сюлин молчала, потом ответила так:

– На мой взгляд, братец, не надо тебе выяснять, где сейчас Кехун. Не думай об этом и не беспокойся больше. Мы в семье Цянь не ругаемся между собой, не говоря уже о том, чтобы идти друг против друга. Я буду молиться, чтобы Кесянь и Ючжун воссоединились в другой жизни. И ты успокойся – они не будут одиноки. А у тебя есть внуки, о которых надо позаботиться. Это и станет лучшей данью памяти Кесяня и Ючжун.

Произнеся это, она расплакалась.

Глава 16

Свиток с пейзажем на стене

16 октября 2018 года мы вернулись из Экоссинна в Брюссель.

Как было запланировано, мы прибыли на улицу Сент-Альберт, в дом 72, планируя посетить Цянь Сянхе, племянника Сюлин, и ее внучатого племянника Цянь Вейцзяня.

Первым вопросом, который мы задали, был следующий: почему, добившись для генерала Фалькенхаузена оправдания в суде в 1950-х годах и добавив еще славы к титулу «национальной героини», она не воспользовалась возможностью вернуться в Лёвенский университет и исполнить свою мечту стать второй мадам Кюри? Мы знали, что она постаралась избежать общественного внимания и предпочла открыть ресторанчик с несколькими своими китайскими друзьями. Иными словами, стала «леди-босс». Но почему?

Цянь Сянхе оказался седовласым джентльменом 82 лет от роду, профессором Государственного университета Тайваня и международным экспертом по добыче нефти и газа. Он был сыном Цянь Чжулу. Его отец вместе с сестрой, Цянь Сюлин, учился в университете Лёвена. Однако это было больше полувека назад. В семье Цянь Сянхе единственный унаследовал его академическое призвание. После того как Чжулу окончил университет, он вернулся в Китай, а потом перебрался на Тайвань. Когда Сянхе прошел начальный курс в Тайваньском государственном университете, отец предложил ему исполнить его несбывшуюся мечту: стать сначала студентом палеонтологического факультета университета Лёвена, а затем получить магистерскую и докторскую научные степени. Он исполнил просьбу отца и получил докторскую степень. Его тетя Цянь Сюлин присутствовала на церемонии – в собственной мантии доктора наук. Ему показалось, что ее это событие впечатлило даже больше, чем его самого.

Цянь Сянхе объяснил открытие ресторана следующим образом:

В 1951 году по рекомендации своего наставника, доктора Уилсона, тетя Цянь начала работать в Научно-исследовательском институте ядерной инженерии в Брюсселе, учрежденном ООН, где занимала должность химика-исследователя. Она отлично справлялась с работой и написала несколько значимых научных статей. Однако на втором году она забеременела, была вынуждена уволиться и снова стала домохозяйкой. Когда женщина возвращается к домашнему очагу, ей трудно от него оторваться. Что же до открытия ресторана, из-за ее известности в Бельгии многие китайские эмигранты обращались к ней за помощью. Некоторые из них жили очень тяжело и просто просили денег. Она мучилась от того, что не могла помочь им всем.

В то время в семье работал только ее муж. С пятерыми детьми расходы все росли. Она познакомилась с китайской супружеской парой из Аньхоя, неким отцом Ченом и его женой, которые переехали в Бельгию из Франции. Оба были гурманами и часто готовили для Сюлин. Вскоре они убедились, что она сама отлично готовит блюда исиньской кухни; госпожа Чен специализировалась на аньхойской. Как-то раз в дружеской беседе кто-то предложил им вместе открыть китайский ресторан. Эта идея вдохновила тетю Цянь – если они откроют ресторан, она сможет есть китайские блюда ежедневно! К тому же у нее появится возможность помогать китайцам, а иностранцев угощать китайской кухней. Однако главное, что ею двигало, – это перспектива каждый день приносить домой немного денег. Этим новым доходом она станет делиться с китайскими эмигрантами, столкнувшимися с трудностями за границей.

По воспоминаниям Цянь Сянхе, в конце 1950-х на тихой улочке Сен-Ламбер в Брюсселе появился ресторан под названием «Конфуций». Снаружи он ничем особенно не выделялся, а изнутри был немного тесноват. Вывеска «Конфуций» была написана каллиграфическим шрифтом – черно-серым, ясным и четким. В глаза бросался лишь портрет Конфуция в его мантии, обведенный золотом. В день открытия стояла теплая погода, и на праздник приехало множество народу, в первую очередь из Экоссинна – явился даже Роджер из Эрбемона со своими детьми. Скорее всего, там находились и Морис, и старый Реймонд, не говоря уже о тех, кто был запечатлен на фото с 96 заложниками, друзья из Китая и пастор Лю Ценсянь.

Интерьер ресторана был оформлен в китайском стиле – в холле на посетителя взирал со стены улыбающийся Бог богатства, а под его портретом стоял столик с курильницей. Цянь Сянхе упомянул, что курильницу и портрет подарил Цянь Сюлин его отец, Чжулу. Большой свиток на стене производил огромное впечатление. Сюлин говорила, что в прошлом в каждом заведении имелись собственные сокровища, и что свиток – душа этого места. Без него они не сумели бы открыть свой ресторан.

Поначалу Цянь Сянхе не мог вспомнить имен партнеров Цянь Сюлин по ресторану. Он знал только, что они происходили из Аньхоя и некоторое время жили в Париже, после чего перебрались в бельгийский Антверпен, где отец Чен служил в церкви. Похоже, для китайских эмигрантов за рубежом имелось лишь две возможности: стать священником, если ты достаточно красноречив, или открыть ресторан. Где еще смогут иностранцы отведать их вкуснейших изысканных блюд? А ведь за границей многие любят китайскую кухню.

Как-то раз в «Конфуции» Цянь Сянхе ел знаменитый пахучий тофу миссис Чен. Это было удивительное блюдо: она выращивала на тофу плесень, которая была похожа на тонкие белые волоски. Потом она жарила тофу в раскаленном масле. Он вспоминал, как волновался доктор Грегори – говорил, что от испорченных продуктов бывает расстройство желудка. Однако все попробовали тофу, и ни у кого не возникло никаких проблем. В следующий раз, когда миссис Чен готовила свой пахучий тофу, доктор Грегори тоже попробовал кусочек. «Неплохо», – заметил он.

Это блюдо стало одним из фирменных в «Конфуции».

Когда-то давно, на родине, Цянь Сянхе пробовал пахучую рыбу-мандаринку, также блюдо из Аньхоя. Для него надо взять лучшую рыбу-мандаринку, засыпать солью и заложить в керамическую емкость с крышкой на 6–7 дней. Дождаться, пока появится запах, затем обжарить в густом маслянистом красном соусе, добавив имбирь и побольше вина. В процессе готовки блюдо пахнет просто отвратительно, зато на вкус оно великолепно. Цянь Сянхе рассказывал, что однажды его тетка спросила миссис Чен: «Где в Бельгии можно найти рыбу-мандаринку?» Миссис Чен в ответ лишь улыбнулась и рассказала, что в Антверпене продают очень похожую рыбу. Они пошли на продуктовый рынок и отыскали там разновидность леща. Рыба была плотная, со свежим ароматом. Они стали использовать ее вместо мандаринки, и вкус получался практически неотличимым.

Конечно, объяснил Цянь Сянхе, успех «Конфуцию» принесли не столь экзотические блюда, как рыба-мандаринка, а более приземленные: кантонская тушеная утка, цыплята, хрустящие креветки в рисовой панировке, тушеный голубь и еще несколько традиционных яств Цзяннаня, которые отлично готовила Цянь Сюлин.

Больше всего она любила так называемое «первое по-цзяннаньски». Вообще, это блюдо называлось «первым по-исиньски». В Бельгии люди праздновали только Рождество, но Цянь Сюлин очень любила праздник Нового года. Когда она была маленькой, это первое всегда подавали на новогодний стол. В детстве Цянь Сюлин считала, что оно одинаковое во всех домах.

В этом блюде каждый мог найти себе что-то по вкусу. Его готовили помногу, с разными вариациями, и подавали в большом котле или кастрюле. Как только блюдо ставили на стол, в доме сразу ощущался Новый год.

Цянь Сянхэ слышал, как его тетка говорила, что блюдо называется первым не только по порядку подачи, но и потому, что в него идут первосортные ингредиенты – мясо и овощи. Оно нравилось всем и создавало в доме атмосферу семейственности и уюта.

Туда входило множество продуктов: жареная свиная кожа, свиная грудинка, свиные уши, рыбные шарики, почки ягненка, черные грибы, мелкие сушеные креветки, бамбуковые ростки, морской огурец, зеленый чеснок – все смешивалось в глубоком котле.

Все это, за исключением ростков бамбука, можно было найти на брюссельских рынках. Естественно, главным был костный бульон – он задавал вкус блюда. Для него требовалось также самое чистое, отжатое вручную, кунжутное масло.

Бамбуковые ростки можно было заменить грибами. Большие грибы на брюссельском рынке обладали свежим вкусом и нежной текстурой. Готовая свиная кожа там не продавалась. Ее следовало сначала высушить на солнце, потом обжарить во фритюре. Попав в кипящее масло, свиная кожа раздувается в большую шкварку. Затем ее вытаскивают, остужают и замачивают в холодной воде, пока она не станет мягкой и тягучей. Далее ее режут на тонкие полоски и жарят снова, так что внутри образуются воздушные пузырьки. Когда такую кожу добавляют в блюдо, она впитывает все вкусы и раскрывает их, попав на язык, – нежная и слегка упругая.

Рыбные шарики тоже приходилось готовить самим. Для этого рыбу очищали от костей, разминали обратной стороной кухонного ножа, добавляли специи и бросали в кипящий бульон, чтобы получились маленькие шарики. Делать это следовало быстро, чтобы сохранилась нежная текстура.

Сначала Цянь Сюлин готовила это блюдо в одиночку. Ей особенно нравилось выбирать ингредиенты и варить костный бульон. Она словно возвращалась в химическую лабораторию и проводила исследование. Каждый этап процесса имел свои трудности и представлял определенный интерес. В дальнейшем блюдо готовили под ее руководством, а Цянь Сюлин давала советы, если у нее находилось время.

Конечно, миссис Чен очень гордилась их блюдом. «Первое по-исиньски» оправдало свое название, еще как! И не только соотечественники из Исиня приходили попробовать его. Вот почему название блюда изменили на «первое по-цзяннаньски».

Цянь Сянхе вспоминал, как приезжал в Брюссель по выходным, когда в школе не было уроков. Первое, что он делал – отправлялся в ресторан «Конфуций» пообедать, а потом возвращался туда после закрытия поболтать с теткой.

Тетя Цянь всегда питалась очень просто и ела только два блюда: маленькие вонтоны и спринг-роллы. Вонтоны она делала сама и отваривала в костном бульоне. Спринг-роллы начиняла сырыми овощами и морковью, которую тоже нарезала собственноручно. При этом она напевала себе под нос. Никому бы и в голову не пришло, что эта домохозяйка – доктор наук по физике и химии.

Открывая ресторан, они наняли только одного повара, гонконгца, родом из Гуандуна. Все звали его мистер Уит. Он специализировался на кантонской кухне: его утка была неподражаема, а жареные голуби со специями выше всяких похвал. С кухней Цзяннаня он справлялся неплохо, но не так, как Цянь Сюлин. Возможно, дело было в том, что он относился к этим домашним блюдам с легким презрением – они не годились для праздничного стола и могли служить разве что перекусами для членов семьи. Цянь Сюлин, однако, говорила: «Это именно тот домашний вкус, к которому я стремлюсь». Она настаивала на том, чтобы мистер Уит готовил блюда Цзяннаня со всем старанием и ценил так же, как она – все эти клецки, вонтоны и прочие закуски.

Однажды двое китайцев, эмигрировавших в Голландию, пришли к ним в ресторан и заказали исключительно блюда цзяннаньской кухни. Про ресторан они узнали от друзей – добрая слава разлетается быстро. Один из них был из Уцзиня в Цзянсу, по соседству с Исиньем. Другой из Тайцана в Сучжоу, еще одной провинции, где говорили на диалекте Ву. Акценты у них были похожие, и вкусы тоже. Пока они болтали о том о сем, им на стол поставили исходящую паром кастрюлю с первым по-цзяннаньски, пахнущую гребешками и кунжутным маслом, аромат которого так и ласкал ноздри. Один из них, седоволосый, внезапно прослезился: «Точно так же пахли блюда, которые мама готовила мне, когда я был маленьким».

Цвет и запах – все было идеально. Гости разделались с первым в мгновение ока. Цянь Сюлин в качестве комплимента угостила их жареными спринг-роллами: один был с мясом и овощами, второй – просто с нарезанной полосками морковью. Они наелись до отрыжки и сидели умиротворенные, довольные, словно наигравшиеся дети. В ресторан вошел еще один посетитель. Он был лысый; войдя, он не произнес ни слова. Закончив есть, он попросил ручку и написал на салфетке несколько слов. Цянь Сюлин хлопнула по лбу ладонью – как она могла забыть о гостевой книге? Она быстренько отправила одного из служащих купить книгу.

Оказалось, что лысый мужчина был литератором. Он хотел оставить «Конфуцию» небольшое стихотворение. Его фамилия, по совпадению, была Кон, и происходил он из Шаньдуна – возможно, являлся одним из потомков Конфуция. В стихотворении было две строчки, которые особенно тронули Цянь Сюлин и миссис Чен, пробудив в них ностальгию:

В чужом городе я почувствовал вкус дома.

Мое сердце вернулось в Цзяннань, ощутило материнскую доброту.

По воспоминаниям Цянь Сянхе дела в ресторане «Конфуций» шли отлично – поток гостей не иссякал и место считалось популярным. Однако это продолжалось недолго, возможно, около двух лет, после чего ресторан пришлось закрыть. Очевидной причиной было отсутствие дохода. Они теряли деньги.

Всю жизнь Цянь Сюлин, старшая дочь в семье, занималась наукой – она не была приспособлена к ведению бизнеса. Когда они открыли ресторан, друзья стали заходить к ней и отнимать у нее время, а брать у них деньги казалось Цянь Сюлин неловким, поэтому большинство из них угощалось в «Конфуции» бесплатно. Миссис Чен тоже плохо разбиралась в бизнесе, но, наблюдая за тем, как беззаботно относится к делам Цянь Сюлин, она испытывала тревогу. Несколько раз они пытались это обсудить. Сюлин говорила, что когда она была молода и жила в Китае, рестораны, открываясь, несколько дней работали бесплатно или со скидкой, чтобы привлечь клиентов. Ее друзья приезжают издалека, чтобы поддержать их, многие привозят подарки. И как, спрашивается, ей брать с них деньги?

Время шло, и проблемы постепенно накапливались. Место, которое они выбрали в Брюсселе, не было удаленным, но находилось отнюдь не в оживленном центре города. Клиенты относились не к самым обеспеченным слоям. Зал был небольшим и вмещал недостаточно посетителей.

Еда в «Конфуции» стоила дешевле, чем в похожих ресторанах, – Цянь Сюлин настаивала на том, чтобы не повышать цены. Она не хотела ввергать в расходы клиентов, которые приезжали издалека – в основном это были ее соотечественники, которым за границей жилось нелегко. Со своей желтой кожей и черными волосами они выглядели, как старые друзья из родного городка, и приветствовали друг друга со слезами на глазах. Они просиживали в ресторане весь день, не спеша уходить, а Цянь Сюлин развлекала их разговорами. Некоторые из них посвящали ее во все подробности долгих лет эмиграции и тяжелого труда, необходимого, чтобы выжить. Цянь Сюлин сочувствовала их ситуации; их рассказы трогали ее. Иногда она не могла удержаться от того, чтобы не дать им немного денег – само собой, обедали они за счет заведения. И пока так продолжалось, прибыли у ресторана появиться не могло.

Может быть, Цянь Сюлин и миссис Чен делали слишком большой упор на «китайский элемент», отпугивая тем самым иностранцев?

Пожалуй, нет. По мнению Цянь Сянхе, иностранцы все равно были в ресторане частыми гостями.

Однако Цянь Сюлин точно преувеличивала в своих представлениях важность «китайского элемента», особенно в своей приверженности кухне Цзяннаня. Хотя соотечественники высоко ценили ее стряпню, бельгийцам такая еда казалась экзотической. Европейцы предпочитали высококалорийные блюда – куриные тефтели, бифштексы, красное вино, кофе и тому подобное. В «Конфуции» подавали и их тоже, но стейки мистера Уита не шли ни в какое сравнение с его тушеной уткой.

Была и еще причина закрыть ресторан – финансовые отношения между Цянь Сюлин и миссис Чен. Поначалу они не представляли, как взяться за дело. Большую часть капитала обеспечила Цянь Сюлин. Но когда дошло до раздела прибылей, ожидания миссис Чен оказались для Цянь Сюлин неприемлемыми. Сюлин была не из тех, кто станет ссориться с друзьями из-за денег, но ресторан терпел убытки – весьма прискорбное обстоятельство. Цянь Сюлин какое-то время молчала, но потом подняла этот вопрос, и их партнерство было расторгнуто.

Тем не менее Цянь Сюлин и миссис Чен не поссорились. Миссис Чен с мужем решили вернуться в Париж и поселиться вместе с детьми. Им требовались деньги на переезд и обустройство. Цянь Сюлин вынула часть стартового капитала и подарила подруге – легко пришло, легко ушло. Сюлин очень ценила ее помощь и сожалела о расставании.

Свиток с пейзажем, украшавший ресторан, когда-то был подарен отцом племяннику Сюлин, Цянь Сянхе. Однако когда ресторан перешел в другие руки, новый хозяин потребовал ничего оттуда не увозить, включая две гостевые книги, полные подписей и хвалебных отзывов.

Цянь Сюлин считала, что подвела племянника. Она сказала Цянь Сянхе: «И что нам делать? Ведь свиток подарил тебе отец! У нас дома есть свитки с каллиграфией кое-каких известных мастеров. Пойди посмотри на них и выбери себе один. Считай это компенсацией за пейзаж».

Цянь Сянхе, конечно, отказался. Что такое свиток по сравнению с заботой, которую тетка проявляла к нему?

По его мнению, тетка всегда обращалась с ним, как с собственным сыном. Когда наступали выходные, она приглашала его к ним и вкусно кормила. Когда он поступил в университет Лёвена, все его однокурсники получили гранты: самый больший равнялся пяти тысячам долларов, а самый маленький – трем. Цянь Сюлин узнала об этом и помогла ему в поисках финансирования. Она обратилась к старому однокашнику за границей, добившемуся кое-какого влияния. Проблема с грантом была решена.

Однако тетя Цянь посоветовала ему просить самую малую допустимую сумму, 2500 долларов. Она не объяснила почему. Позднее Сянхе разговорился с однокурсником о своей тетке. Тот сказал: «Твоя тетка просто такой человек: не хочет иметь больше, чем другие. Ей комфортнее довольствоваться малым».

Цянь Сюлин поднимала вопрос со свитком еще не раз. Почему-то она переживала по этому поводу.

К нашему удивлению, занимаясь историей ресторана «Конфуций», мы внезапно наткнулись на одну из старых гостевых книг.

18 октября 2018 года в своих записках я отметил следующее:

Сегодня господин Пенг Фей повел нас на ту улицу в Брюсселе, где находился первый ресторан, который Цянь Сюлин с подругой открыли вместе, «Конфуций».

Портрет Бога богатства приветствовал нас у входа, в точности как при Цянь Сюлин. Под ним стоял старинный столик эпохи Мин из желтого ясеня со слабой патиной. На столике мы увидели курильницу для благовоний в форме золотого бруска. На нем скопился пепел, несколько палочек продолжали дымиться. Голубоглазая женщина, иностранка, встречала гостей. Владелица, лет сорока, была с Тайваня. Она тепло приветствовала нас и заварила нам улуна. Мы заказали несколько блюд: жареную лапшу, зеленые перцы с картофелем и яичный суп с томатом. Мы хотели заказать и «первое по-цзяннаньски». Официант-вьетнамец не понял нашей просьбы. Мы заказали спринг-роллы, но и тут он покачал головой. Тушеная свинина? Тут он закивал: «Да-да!»

Мы огляделись и увидели других гостей, сидевших по двое-трое; в основном это были иностранцы. Заказы их были простыми: чашка кофе, несколько кусков кекса, небольшой бифштекс или жареная рыба. Я не заметил никого, кто ел бы холодные закуски или стир-фрай.

Это больше не был настоящий китайский ресторан. Возможно, он стал смешанным, чтобы удовлетворять запросам основной массы гостей и оставаться на плаву.

Мы поискали тот свиток с пейзажем, который раньше висел на стене. Заведение украшали колокольчики в европейском стиле; там не было белоснежных стен, необходимых для китайской живописи. На стенах кое-где висели третьесортные абстрактные картины маслом.

Неожиданно мы наткнулись на заднюю дверь, выходящую в небольшой дворик. Там рос высокий старый клен. В его тени стоял круглый глиняный стол с табуретом. На столе стоял чайный прибор в стиле Исиня. Чайник отличался великолепным качеством. Определенно его давно не использовали для заваривания чая. Он служил просто украшением. На дне чайника имелась бронзовая табличка. Чайник выглядел скромно и непритязательно. Наверняка его сделал такой же «старый мудрый мастер», как в сказке про «Старика, сдвинувшего гору» – это над ним смеялся случайный прохожий.

Судя по глазури на столике и табурете, я пришел к выводу, что это изделия фабрики «Чжунью» из Исиня, в провинции Цзянсу. Это открытие удивило меня – кому пришло в голову везти их так далеко через моря и горы?

Внезапно я вспомнил один исторический факт: в начале XVI века Вест-Индская компания доставила на одном из своих кораблей груз ценной китайской керамики в порт Амстердама. Более трех тысяч глиняных изделий проделали огромный путь. Керамические столики, табуреты и т. п. преодолели бурный океан и достигли другого конца света. Ими активно пользовались; керамический чайник и керамический столик, на котором он стоял, показались мне идеальной парой.

Во дворике тоже висели колокольчики и стояли качели. Мне хотелось верить, что эти трогательные символы оставила по себе Цянь Сюлин. В короткие перерывы она выходила сюда и отдыхала, а может, принимала гостей. В светлые ночи листья клена рассеивали по земле лунные блики, вдыхая чувство покоя в ее сердце, томящееся тоской по родине.

Кажется, у меня разыгралось воображение…

В ожидании еды мы разговорились с хозяйкой. Мы спросили ее, не знает ли она, кто был первым владельцем ресторана. Без промедления она гордо заявила: «Ну конечно! Цянь Сюлин!»

Мгновение спустя она вернулась с толстой книгой в черной обложке. «Это гостевая книга, которую она оставила тут много лет назад. Изначально книг было две. Говорят, в одной расписался представитель правительства, который приглашал сюда друзей. Поскольку он оставил в книге несколько слов, адресованных лично Цянь Сюлин, ее купил антиквар. Сама Цянь Сюлин ее ни за что бы не продала. Но я не знаю, кто был продавцом».

Этот приятный сюрприз словно упал на нас с неба. Мы быстро раскрыли толстую книгу. Каждую страницу защищала прозрачная пленка. Среди прочего там было короткое стихотворение, оставленное пожилым китайцем-эмигрантом:

На чужой земле я встретил вкус дома,

Полный дивных ароматов.

Через весь мир устремляется моя мысль,

Словно стрела, что преследует орла,

парящего в воздухе.

Слава «Конфуцию», возглашаю я,

И белые облака над головой мне вторят.

Китаец из Сингапура Чен Ванли

Перелистывая страницы, мы разглядывали записи на английском, французском, немецком, японском, корейском языках – китайских было не так уж много. Это перевернуло мои первоначальные представления о ресторане. Я быстро сделал несколько снимков и отправил их моему другу-полиглоту.

Одна запись была особенной. Автор шариковой ручкой нарисовал американский флаг. Под ним он изобразил азиатку с длинными волосами, а рядом – поднятый вверх большой палец и подпись «USA.L.».

Наверняка какой-то гость из Америки нарисовал комикс в честь прекрасной женщины, которую встретил в ресторане. Может, этой женщиной была Цянь Сюлин? Этого я не знал. Однако автор явно пребывал в отличном настроении. Американский флаг являлся контрастирующим фоном; кулинарные шедевры, которые гость отведал, пробудили в нем вдохновение – в этом сомневаться не приходилось.

Иными словами, посетители ресторана «Конфуций» приезжали со всех уголков земли, и большинство из них было иностранцами. Думаю, объяснялось это тем, что большинство китайских эмигрантов приезжало с пустыми руками, надеясь на лучшую жизнь за границей. Все они были простыми рабочими, и мало кому удавалось добиться успеха. Поход в ресторан они воспринимали как роскошь. Иногда они могли себе такое позволить. Тем не менее, когда китаец, оказавшийся на чужой земле, видел имя «Конфуций» на вывеске, это было все равно что европейцу увидеть имя Иисуса или Шекспира. Любопытство заставляло их заглянуть внутрь и попробовать тамошние блюда.

Именно поэтому Цянь Сюлин и выбрала название «Конфуций». За границей мало какое имя лучше олицетворяет Китай – другие просто не подошли бы.

Мой друг начал один за другим отправлять мне переводы записей из книги.

Один японец написал:

Я из далекой Японии,

До которой тысячи миль.

Живу в Европе, чужой стране.

Каждый день тоскую по жене дома.

Я попробовал вкусы моей родины,

И как они были чудесны.

Этот знакомый запах,

Никогда мне его не забыть.

Период Сёва, 43-й год, Брюссель

Фуюки Шорио

Стихи дышали искренностью и страстью, а также содержали кое-что для меня новое: этот джентльмен попробовал вкусы родины. Иными словами, в «Конфуции» подавали и блюда японской кухни.

Дальше вставал вопрос с датой. 43-й год периода Сёва – 1968. Это гораздо позже, чем запомнилось родственникам из семьи Цянь. Я сделал вывод, что Цянь Сюлин выполняла роль домохозяйки при муже и детях более десяти лет.

Запись корейца:

Привет! Я из Кореи – Янг Гук.

Впервые увидев эту прекрасную женщину в ресторане, я решил, что моя мама тут. Я ем и пою – как же я счастлив!

Желаю вам процветания.

Была там и запись на немецком, всего одна строчка:

Азиатская богиня!

С любовью из Германии, Бавария

Эрих и Иоганна

По этим кратким записям можно судить об успехе и отличной репутации «Конфуция». Не только качество блюд и обслуживание привлекали клиентов в ресторан – главным было обаяние его хозяйки. Невозможно себе представить, что ресторан закрылся из-за убытков.

Однако, по воспоминаниям Цянь Сянхе, его тетка со всей серьезностью заявила ему, что «Конфуций» закрылся, потому что не приносил прибыли.

Возможно, существовало другое объяснение: Цянь Сюлин открыла ресторан, потому что хотела зарабатывать и откладывать деньги. Однако она не относилась к нему как к бизнесу. Она была решительной и упорной – в том числе в своем сочувствии к соотечественникам. Она могла пойти наперекор кому угодно, кроме друзей и собственного сердца.

Вот почему «Конфуций» раз и навсегда закрыл свои двери.

Глава 17

Как измерить морские воды?

Что было дальше?

Она открыла новый ресторан.

Если оценивать положение Цянь Сюлин на тот момент, она легко могла бы добиться высокого общественного статуса. Однако она решила уйти на вершине славы.

Управлять рестораном было нелегко, но это нравилось Цянь Сюлин. Каждый день ставил перед ней новые задачи. Именно такого выхода для своей энергии она всегда искала, желая одновременно отдалиться от общества и помочь ему забыть, кто она такая. Сначала она отказалась от собственности, которой владела. И постаралась сделать так, чтобы воспоминания о ней, отпечатавшиеся глубоко в людских сердцах, постепенно померкли. Она хотела жить свободно, плавно двигаясь по течению, словно облака – без границ.

Она изменила местоположение ресторана – теперь он находился на оживленной улице, выходящей на большую площадь в центре Брюсселя. Название она тоже выбрала другое: «Элеганс».

Означало ли это, что Цянь Сюлин полностью сменила стратегию? Судя по новому названию и размещению бизнеса, Цянь Сюлин стала более ответственным боссом. Она прислушивалась к советам, которые давали ей друзья. Название – «Элеганс» – пользовалось тогда популярностью. Когда Цянь Сюлин в юности училась в Шанхае, ей нравилось тамошнее настроение и атмосфера. На Бунде в Шанхае имелась и улица Элеганс, и кантонский ресторан «Элеганс», и «Элеганс-отель» и так далее. Ей казалось, что во всех приморских городах Гонконга, Тайваня и Макао есть рестораны и улицы с этим названием. С тех пор слово «элеганс» всегда казалось ей знакомым. Она решила, что у китайцев, бывавших в разных уголках мира, это слово вызовет приятные ассоциации.

Площадь, где находился ресторан, была одной из самых оживленных в деловом квартале Брюсселя. Там стояло множество прекрасных средневековых особняков. Куда ни кинь взгляд – повсюду открывались величественные виды. Первые этажи занимали небольшие магазины, между которыми циркулировали посетители. Найти место в этом дорогом квартале считалось настоящей удачей. Например, возле самого известного образчика средневековой архитектуры, здания городской ратуши, располагался ресторан «Лебедь». На его двери красовалась табличка: «Здесь однажды обедал Карл Маркс».

Чтобы открыть тут ресторан, Цянь Сюлин потребовался боевой дух и амбициозность. Но они были у нее в крови. Она справилась.

Нам удалось отыскать место, где находился «Элеганс», – на улице за «Лебедем». По размеру он был немного меньше «Конфуция». От «китайского элемента» Цянь Сюлин полностью отказалась – кухня была исключительно европейской. И никакого заднего дворика, залитого солнцем. Из-за соседства с оживленной площадью в помещении пришлось задействовать каждый сантиметр.

Теперь ресторан превратился в пекарню. Когда мы туда зашли, пекарь как раз вытаскивал из печи свежие вафли. От их сладкого запаха у нас сразу потекли слюнки. Мы купили себе по вафле – их протянула нам бельгийка, стоявшая за прилавком. Пекарь с улыбкой напомнил, что вафли надо есть горячими. Если честно, эти свежеиспеченные вафли из пекарни на углу улицы в Брюсселе перевернули мои предыдущие представления о вафлях. Они были потрясающе вкусными! В момент слабости я затолкал свою в рот почти целиком, не откусывая.

Полагаясь на перевод господина Пей Фенга, мы стали спрашивать о ресторане «Элеганс», который находился здесь ранее. Пекарь покачал головой. Он ничего не знал о нем. Я упомянул о Цянь Сюлин. Он повернулся к низенькому пожилому мужчине – видимо, хозяину – и пробормотал пару фраз. Тот тоже никак не отреагировал.

– У вас не осталось гостевой книги от прежних владельцев?

– Хм… Простите, нет. Мы о них ничего не слышали.

Мне пришла на память строчка из поэмы династии Тан: «Бессмертный Дао улетел на своем желтом журавле, оставив Желтую Журавлиную Башню пустой».

По воспоминаниям потомков семьи Цянь, Цянь Сюлин и с этим рестораном продержалась недолго – один или два года. Причин его закрытия они не знали.

Некоторое время мы постояли в пекарне. Мы пытались представить себе, сколько народу она могла вместить – не более пяти или шести столиков. Арендная плата наверняка была высокой, но и бизнес должен был процветать. За входной дверью ресторана в обе стороны разбегались ряды уличных столиков. Наверняка места внутри всем не хватало. Посетители могли присесть, выпить горячего кофе или холодного лимонада, поболтать, наблюдая за прохожими. Смотреть на людей, которые проходят мимо, поглощенные собственными делами, – это поистине отдельное удовольствие.

Потом из дверей появлялась хозяйка с очаровательной улыбкой и приветствовала гостей. Если заговорить с ней, она обязательно отвечала, и ты чувствовал себя частью семьи. Она прекрасно понимала других людей. Иногда у нее с посетителями возникал языковой барьер, но блюда и обслуживание в «Элегансе» доказывали, что еда куда важнее, чем язык, – по крайней мере, в этом месте. Иными словами, тут царила теплая атмосфера, а кухня еще усиливала ее.

Когда Цянь Сюлин открыла ресторан «Конфуций», она сразу заявила, что если клиенту не понравится еда, с него не будут брать деньги. Из первого ресторана она не забрала с собой ничего, кроме этого правила. Но была ли в «Элегансе» гостевая книга, как в «Конфуции»? Мне хотелось верить, что была и что за каждой записью в ней стояло радостное событие. К сожалению, до нашего времени эта книга не дожила, утонув в бездне забвения.

Конечно, открытие «Элеганса» не являлось конечной целью Цянь Сюлин. Она оседлала волну, надеясь выйти в открытое море. Венцом ее карьеры в ресторанном бизнесе стало открытие третьего заведения, «Нефритовый источник». Это произошло приблизительно в 1971 году.

В более широком контексте, Китай с Бельгией тогда установили дипломатические отношения. Дверь, запертая давным-давно, наконец открылась.

Сердце Цянь Сюлин наверняка забилось сильнее, когда она увидела пять звезд на красном государственном флаге, развевающемся над воротами посольства Китая в Бельгии. Хотя она мало что знала о Коммунистической партии и хотя всю жизнь не участвовала в политическом движении, на душе у нее наверняка лежала тень. Личная судьба человека не могла быть в ее глазах полностью связана с судьбой его родной страны. Но при виде нового государственного флага она не могла остаться равнодушной. Даже получив бельгийское гражданство, Цянь Сюлин продолжала считать Китай своей родиной.

Однажды в «Нефритовый источник» пришла группа дружелюбных китайцев. Это были служащие из китайского посольства. Один из них оказался ее односельчанином из провинции Цзянсу. Все они обращались к Цянь Сюлин, называя ее Старшей Сестрой. От этих слов у нее на глазах выступили слезы – соотечественники пришли к ней в ресторан. Они знали о ее влиянии в Бельгии, восхищались мужеством и бесстрашием, которые она проявила, спасая заложников. Позднее они высказали свое восхищение также ее скромностью и независимостью. Она и не догадывалась, что один из гостей, чуть старше ее самой, – первый посол Китая в Бельгии, господин Ли Лянби. Он искренне поблагодарил ее и пригласил возвращаться в родной город, как только она захочет. Он также упомянул о восстановлении дипломатических отношений между Китаем и Бельгией – теперь у нее будет гораздо больше посетителей-китайцев. Посол Ли пошутил: «Старшая Сестра, вам придется расширяться, а то не хватит места для всех ваших соотечественников!»

Подробности следующего переезда неизвестны, однако Цянь Сюлин опять сменила местоположение ресторана, перенеся его на самую знаменитую улицу Брюсселя, Тервюрен – аналог Вангфуцзиня в Пекине. Наверняка это было как-то связано с визитом работников посольства в «Нефритовый источник». С этого момента китайское посольство стало для нее духовным наставником. Это – факт.

Вскоре после открытия в ресторан вошла седоволосая дама лет шестидесяти с худым лицом. Она искала Цянь Сюлин.

Как назло, Цянь Сюлин только что вышла за покупками. Женщина сказала, что охотно подождет. Она заказала закуску и медленно, с удовольствием ее съела.

Это была старая подруга Цянь Сюлин, Сисера Уинтер.

Как только Цянь Сюлин увидела ее, они кинулись друг другу навстречу и крепко обнялись. Сколько же времени прошло с их последней встречи?

Когда обе успокоились, Сисера Уинтер рассказала, что генерал Фалькенхаузен скончался. Он дожил до почтенного возраста 88 лет. В последние годы большую часть времени он посвящал размышлениям о прошлом и плохо спал по ночам. Хотя он удалился от общества, ум его не угас. С перерывами он писал мемуары – вышло более 20 тысяч слов. Там описывались культурные традиции немецкого народа, его идеология и особенно причины, по которым Германия породила такое чудовище, как Адольф Гитлер. Размышления причиняли ему боль. Тем не менее он говорил: «Боль можно оценить, когда она уже прошла. Тут-то мы и находим ее источник».

Книга называлась «Мемуары после войны». Официально она не была опубликована, но у Сисеры имелась рукопись с подписью Фалькенхаузена на обложке. Сисера передала рукопись Цянь Сюлин.

– Он был совершенно спокоен, подходя к концу жизни. Сказал, что я должна поблагодарить вас еще раз.

Сюлин держала в руках толстую папку и не могла выговорить ни слова, настолько чувства ее переполняли. Она не знала, что ответить. Сисера сказала:

– Вы должны прочитать это очень внимательно.

Ей казалось, что дух Фалькенхаузена продолжает жить в этих страницах.

Сюлин спросила Сисеру:

– Вы собираетесь вернуться и жить в Бельгии?

Сисера покачала головой с решительным выражением:

– Я поеду обратно в Германию и закончу свои дни в его родном городе. Семья до сих пор не может меня простить за то, что я сделала, не говоря уже о том, чтобы примириться со мной. После моей смерти меня похоронят рядом с ним – мы навсегда останемся вместе.

Цянь Сюлин вздохнула:

– Вы совсем не изменились за все эти годы. Я восхищаюсь вами.

При расставании Цянь Сюлин предложила дать ей немного денег, но Сисера отказалась. Цянь Сюлин сказала:

– Возьмите! Это от чистого сердца – вы сняли груз с моей души. Теперь мы обе постарели и нуждаемся в деньгах. Если вы не примете мою помощь и у вас не найдется других источников средств, я буду очень расстроена.

Она проводила подругу до дверей. Еще долго после их встречи ее душа была не на месте. Она знала, что в этом мире есть хорошие люди, несущие в себе свет, но встречи с ними никогда не бывают долгими. Она верила, что генерал Фалькенхаузен скончался без страданий, потому что Сисера Уинтер находилась рядом с ним. Если бы не она, он точно не закончил бы свои мемуары. Это очень радовало Цянь Сюлин. Возможно, его знакомство с Сисерой Уинтер – достойнейшей из женщин, – пускай и в зрелые годы, было благодатью, ниспосланной ему Господом.

Какое же значение имело название ресторана, «Нефритовый источник»?

Цянь Сюлин однажды сказала племяннику, Цянь Вейцзянь, что это название, хотя и кажется обычным, в действительности по-настоящему китайское. Нефрит символизирует достоинство и чистоту души. А источник – это неиссякаемый родник, который, хоть и мал, продолжает бить вечно.

Цянь Вейцзяня можно считать первым выходцем из семьи Цянь, по-настоящему укоренившимся в Бельгии – и произошло это в основном благодаря руководству его тетки, Цянь Сюлин:

«В конце 1970-х связи Китая с остальным миром упрочились, и значительно выросло количество иностранных туристов. Тетя Цянь приехала в Шанхай повидаться с родными. В то время мы не имели понятия о ее положении в Бельгии. Мой дед был братом тети Цянь. Их беседы обычно проходили вдалеке от наших, детских, ушей. Однажды тетя Цянь спросила меня, не хочу ли я поехать к ней в Бельгию и поработать в ее ресторане. Она хотела, чтобы я таким образом освоился в ресторанной индустрии, а потом открыл собственное заведение. В основном, так поступали все китайцы за границей. Я тогда работал на химическом заводе с трехсменным графиком – отупляющий механический труд. Я очень обрадовался возможности поехать за границу, к тете Цянь. Однако и я, и мои родители были уверены, что на получение визы потребуется не меньше года».

Цянь Вейцзянь и не предполагал, что буквально через месяц получит приглашение на собеседование из бельгийского консульства в Шанхае. Сразу после собеседования ему дали зеленый свет! Процедура оформления визы прошла в кратчайшие сроки.

Ему показалось, что все в посольствах и консульствах хорошо знают и глубоко уважают Цянь Сюлин – это ощущалось при любом упоминании ее имени.

Он не мог представить, что, приехав в Брюссель, найдет ресторан тети Цянь на главной улице города, Тервюрен – всего в пятиста метрах от памятника Независимости, аналога пекинского монумента народным героям. Улица была широкая, оживленная, полная народа. «Нефритовый источник» располагался на идеальном месте, чтобы делать в нем деньги. Ко входу в ресторан вела арка, обрамленная цветами с обеих сторон. Вывеска была в официальном стиле, как на стеле династии Тан – элегантная и утонченная. Сразу за дверью начинался холл с панно, инкрустированным слоновой костью. Там определенно ощущался китайский дух. Дальше находилось семь или восемь отдельных кабинетов и общий зал. Цянь Вейцзянь никогда бы не подумал, что «Нефритовый источник» – такой успешный бизнес. Ресторан всегда был полон, и тот вечер не стал исключением. Обычно клиентов обслуживало четверо официантов, но вскоре их число выросло до восьми. Времени на отдых совсем не оставалось. По выходным в ресторане яблоку негде было упасть. Толпы клиентов сидели за уличными столиками, дожидаясь, пока освободится место внутри и его заново накроют. На субботу-воскресенье им приходилось приглашать двух или трех помощников официантов. В первый день Цянь Вейцзяня на работе Цянь Сюлин отправила его помогать на кухне. Она заставляла его осваивать все премудрости ресторанного дела, начиная с правильной нарезки продуктов. На кухне трудилось четверо поваров. Их возглавлял шеф-повар, тайванец по имени Питер Чен. Его утка по-пекински была непревзойденной. Многие клиенты приходили в ресторан только ради нее. Регулярно случалось так, что блюдо заканчивалось. Питер Чен был очень высокого мнения о себе. С другими он разговаривал заносчиво, но с Цянь Сюлин был, наоборот, подобострастным. Он повторял, словно мантру: «Только если Старшая Сестра мне прикажет».

Со временем Цянь Вейцзянь узнал, что между ними кое-что произошло. Прежде чем перейти в «Нефритовый источник», Питер работал поваром в другом ресторане – очень знаменитом. Однажды ему потребовалось срочно уехать по делу на Тайвань, а предупредить босса перед отъездом он забыл. Все происходило в выходные, и в ресторане планировался большой свадебный обед, который устраивал для своей дочери престарелый богатый китаец. Они забронировали сразу восемь столов. Когда наступил решающий момент, Питера Чена нигде не могли найти. Владелец носился по ресторану, названивая своему шеф-повару по телефону. Питер уже приземлился в Тайбэе. Как такое могло произойти? Его босс чуть не упал в обморок от потрясения. Ему пришлось спешно нанять какого-то второразрядного повара, который приготовил обед плохо. Старый китаец пришел в ярость и отказался платить. Репутации ресторана пришел конец. Владелец подал на повара в суд, требуя возмещения убытков, но того не было в стране – а юрисдикция суда не распространялась на Тайвань. Однако Питеру запретили въезд в Бельгию.

Цянь Сюлин ничего об этом не знала. Она только слышала от других, что утка по-пекински у некоего Питера Чена получается потрясающей. Она выяснила, что он вернулся на Тайвань, позвонила ему и спросила, не хочет ли он стать шеф-поваром у нее в «Нефритовом источнике». Питер Чен сказал, что не может вернуться в Бельгию – на границе его не пропустят. Цянь Сюлин ответила: «Это не проблема. Я с ними переговорю». В результате Цянь Сюлин позвонила в консульство. Как только там узнали, кто к ним обращается, ей ответили, что никаких проблем не будет и Питер может возвращаться. Вот как Питер Чен снова оказался в Брюсселе.

Питер Чен проработал в «Нефритовом источнике» всего пару дней до того, как его прежний босс узнал об этом. Он тут же явился в ресторан с целью разоблачить Питера и выяснить, какую роль Цянь Сюлин сыграла в этом деле. До того момента Цянь Сюлин понятия не имела о том, что между ними произошло. Но что же она могла поделать? Цянь Сюлин настояла, чтобы Питер извинился перед предыдущим боссом и компенсировал его потери. Если у него нет денег, она может ему занять – собственно, она готова была оплатить издержки из собственных средств. В конце концов Цянь Сюлин извинилась сама, поскольку действительно ничего не знала.

Вот что заставляло Питера Чена вести себя тише воды ниже травы. Ресторан его бывшего босса закрылся. Он не смог дальше работать с подмоченной репутацией. Босс снова пришел к Цянь Сюлин и попросил дать ему работу – любую, лишь бы можно было прокормиться. Цянь Сюлин назначила его кассиром. Сначала он был доволен, но позднее старые обиды выплыли наружу, он стал жаловаться в присутствии клиентов и сильно влиял на других сотрудников. Цянь Сюлин пыталась успокоить его, говоря, что если он захочет открыть новый ресторан, она его поддержит. Ее снисходительность была поистине неслыханной.

Персонал в «Нефритовом источнике» трудился не покладая рук. Отчасти это объяснялось личным обаянием Цянь Сюлин, но главную роль играла система распределения доходов. Сразу по приезде Цянь Вейцзянь узнал, что работники получают оплату ежедневно. У Цянь Сюлин было правило: все деньги подсчитываются, складываются по стопкам, а потом дожидаются, пока Цянь Сюлин их распределит. Она брала счеты – щелк-щелк-щелк – и вычитала свою долю, процент за износ и плюс к капиталу. Все, что оставалось, распределялось между сотрудниками в зависимости от должности, стажа работы и исполняемых обязанностей. Тем, кто работал у нее больше трех лет, полагалась доля в бизнесе.

Она считала, что если человек проработал с ней больше трех лет, он уже практически член семьи и имеет право на часть дохода. Деньги распределялись в присутствии всего персонала, без всякой секретности. Только представьте себе, как ее сотрудники возвращались домой после долгого рабочего дня с полными кошельками – кого бы это не устроило?! Да, трудились они тяжело. Но все ощущали, что работают на самих себя. Цянь Вейцзянь сказал, что обошел весь Брюссель, но ни в одном другом ресторане, большом или маленьком, не нашел похожей системы оплаты.

Цянь Сюлин создала свободную и дружескую атмосферу, где ко всем относились с уважением. Сама она неизменно улыбалась. Никто никогда не видел ее с недовольным лицом или нахмуренными бровями. Весь персонал помнил ее присказку: улыбка ничего не стоит.

Она всерьез разгневалась лишь однажды, да и то ненадолго.

Дело снова касалось бывшего босса Питера Чена. После прихода в «Нефритовый источник» он вечно жаловался и возмущался – очевидно, потому что больше не являлся начальником. Цянь Сюлин понимала, что он чувствует, и регулярно давала ему выходные. Она даже платила ему больше, чем другим работникам. Однако ему и этого было мало. Однажды в присутствии остального персонала он прямо заявил, что этих денег ему недостаточно, и добавил, что птица-феникс, даже сидящая на земле, не то же самое, что курица.

Это произошло после закрытия, когда персонал делал в ресторане уборку. Цянь Сюлин тут же созвала общее собрание. Поначалу она старалась сохранять спокойствие. И когда он закончил говорить, даже не рассердилась. Просто сказала: «Так что, по-вашему, я должна сделать? Говорите. Сколько вы хотите, чтобы я вам платила?»

Бесцеремонный бывший начальник внезапно предъявил такое требование, что остальные сотрудники в голос расхохотались.

Цянь Сюлин хлопнула по столу и вскочила на ноги, не в силах дальше сдерживаться: «Пойдите пройдитесь по Брюсселю и спросите, как Цянь Сюлин обращается со своими сотрудниками! Я хотела помочь вам и надеялась, что вы это оцените. Мы оба китайцы, и нам обоим нелегко. Но ваше поведение и поступки меня разочаровали. Если я выполню ваше требование, это будет несправедливо по отношению к остальным нашим братьям и сестрам здесь».

Стоило ей замолчать, как весь персонал разразился аплодисментами.

Цянь Сюлин считала, что если отвечать добром на зло, это причинит добру ущерб. Если баланс будет нарушен, ее ресторан покатится по наклонной.

Она потребовала, чтобы этот человек немедленно ушел.

Он сразу испугался. Сказал, что больше ничего не будет просить – пусть только она даст ему еще один шанс.

Она лишь манула рукой: «Простите, я не провожу вас до двери».

С течением времени «Нефритовый источник» стал неотъемлемой частью пейзажа на улице Тервюрен. Для брюссельца получить приглашение на ужин в «Нефритовый источник» считалось особой честью. Будь то высокопоставленный чиновник или средний обыватель, все приходили от ресторана в восторг. Каждый элемент в нем был выверен: кухня, атмосфера, обслуживание. Цянь Сюлин ежедневно приходила на работу за полчаса до начала обеда. Она лично инспектировала каждый сантиметр кухни, отдельных кабинетов и общего зала.

Она обращала внимание на все: как стоят цветы, как расставлена мебель, везде ли царит безупречная чистота. Когда приходил важный клиент, она встречала его у дверей. Если она кого-то не знала, то старалась познакомиться, а после спрашивала, как гостю понравились блюда. Тем, кто приходил с детьми, она присылала на стол детский обед в подарок. Для тех, кто оказывался в ресторане в первый раз, одна закуска или суп были за счет заведения. В такой атмосфере все ощущали себя желанными гостями.

Клиенты, которые знали, кто она такая, приводили с собой гостей и рассказывали им, как Цянь Сюлин во время войны спасала заложников. Гости останавливали ее и спрашивали, правда ли это.

Цянь Сюлин в ответ лишь улыбалась: «Пусть прошлое останется в прошлом. Если хотите знать, их спасал мой двоюродный брат. Это он был знаком с генералом Фалькенхаузеном. И они вдвоем спасали заложников. А я лишь выступала посредником».

Однажды немецкий журналист, обедавший в ресторане, попытался ее расспросить про ту историю. Она ответила: «Это было сто лет назад. Я уже ничего не помню. Да я и не сделала ничего особенного. Вот если бы вы шли по улице и увидели, что ребенок упал, – вы наверняка бы подошли и подняли его. Тут то же самое».

Цянь Вейцзянь видел, что его тетка старается избегать представителей прессы. Она не хотела, чтобы они подогревали интерес к былым событиям, и надеялась, что ее вообще больше не будут упоминать. Она говорила Вейцзяню: «Зачем все это ворошить? Если тебя будут спрашивать, отвечай, что ничего не знаешь».

Когда в ресторане становилось немного свободнее, она ела свой обед – обычно вместе с мужем, доктором Грегори. К тому времени он уже вышел на пенсию, и его вкусы значительно трансформировались под влиянием его азиатской красавицы.

Обычно их главным блюдом были маленькие вонтоны и жареные яичные роллы. Цянь Вейцзянь считал, что доктор Грегори – очень хороший человек. Он был сдержанный, высокого роста, очень худой, вежливый и аккуратный. В ресторан он неизменно приходил в строгом костюме с галстуком. Цянь Сюлин говорила, а он слушал и улыбался. Он редко перебивал жену. Со стороны она казалась более властной, чем он.

С возрастом Цянь Сюлин постепенно перешла на овощи. Свои вонтоны она начиняла овощами и креветками. Цянь Вейцзяню запомнилось, что больше всего она любила готовить блюда родной кухни: жареную капусту и проростки бобовых. Она сама выращивала их; овощи она сдабривала тофу и черными древесными грибами.

Дом Цянь Сюлин в то время находился совсем рядом с «Нефритовым источником». Достаточно было пересечь улицу, пройти несколько минут пешком, и вы оказывались на месте. Семья жила в большой квартире на восьмом этаже дорогого жилого комплекса. Перебравшись в Брюссель, Цянь Вейцзянь ежедневно провожал дядю и тетку домой после работы. Тетя заваривала для них кофе в большом кофейнике, а потом подолгу занималась с племянником французским языком. Она настаивала, чтобы он учился скорее, иначе ему трудно будет освоиться в Бельгии. Так продолжалось около года. Иногда она прерывалась и рассказывала истории из своего детства. Вспоминала об отце – ей казалось, что она сильно его разочаровала. В такие моменты слезы начинали течь у нее по лицу. Вейцзянь считал, что она очень добрая и заботливая, идеальная мать семейства.

У Цянь Сюлин с Грегори было пятеро детей. Все они имели собственные семьи. Один из детей стал врачом, другой открыл художественную галерею, остальные занимались бизнесом. Кто-то добился большого успеха, кто-то – более скромного. По мнению Цянь Вейцзяня, любимцем Цянь Сюлин был ее старший внук, Жером. Однажды она подарила ему на день рождения фотоаппарат «Лейка». Каждую среду, когда школьники расходились после занятий, Жером звонил своей бабушке и приводил несколько друзей в ресторан на обед.

Жером научил своих одноклассников есть палочками и заказывал им фирменные блюда «Нефритового источника», словно ресторанный завсегдатай. Цянь Вейцзянь помнил, как детям нравилось там есть. Когда приходил Жером, Цянь Сюлин казалась особенно счастливой. Она очень заботилась о маленьких гостях, которых он приводил. Болтая с ними, она будто возвращалась в собственное детство. Однажды в группе оказалась застенчивая девочка по имени Маша. Цянь Сюлин тут же постаралась ее развеселить: послала одного из официантов ресторана за канцелярским набором, который подарила девочке.

Наедине Цянь Сюлин говорила Вейцзяню: «Никто из моих внуков не чувствует связи с Китаем, за исключением этого. Я с малых лет угощала его китайской едой и учила есть палочками. Я рассказывала ему китайские народные сказки. Теперь он любит китайскую еду, а значит, позднее полюбит и сам Китай».

Как-то раз один из давних китайских друзей Цянь Сюлин, Чжань Чжусянь, привел в ее ресторан всю свою семью. Старый Чжань был из Шанхая и прожил в Бельгии несколько десятилетий. Его сын и внук совсем не говорили по-китайски. Старый Чжань только вздыхал: «Без языковой среды невозможно заставить наших детей говорить на китайском. А если ты не говоришь на китайском, то как можешь считаться китайцем? Еще два поколения, и они напрочь забудут о своем происхождении».

Эти слова взволновали Цянь Сюлин. Она ответила: «Почему бы нам не открыть собственную китайскую школу? Пусть наши сыновья и дочери, растущие за рубежом, знакомятся с традиционной китайской культурой – чтобы не забывать о своих корнях».

Цянь Сюлин расспросила своих китайских друзей, и практически все отвечали, что второе и третье поколения их семей полностью отчуждены от китайской культуры.

Все они одобрили идею с открытием китайской школы.

И снова Цянь Сюлин с головой погрузилась в работу. Она всегда приводила свои планы в жизнь, сколько бы усилий для этого ни требовалось. Еще несколько обеспеченных китайцев, объединившихся вокруг нее, решили, что она должна стать первым директором зарубежной китайской школы. Они нашли для школы здание, получили необходимые разрешения, наняли квалифицированных преподавателей и административный персонал, закупили мебель и учебные пособия, обустроили классы. Цянь Сюлин надзирала за всем; Цянь Вейцзянь часто сопровождал ее и видел, что повсюду ее встречают с уважением. Он спрашивал тетку, почему все эти люди охотно идут ей навстречу. Она в ответ только улыбалась: «Откуда мне знать? Наверное, просто потому, что в мире много хороших людей».

Вейцзяню особенно запомнился один их с теткой разговор. Он спросил ее:

– Почему ты решила открыть школу? Потому что хочешь заработать больше денег?

Цянь Сюлин объяснила, что в молодости хотела быть похожей на мадам Кюри, но ее судьба сложилась по-другому. Много раз она хотела вернуться в Китай, чтобы трудиться на благо родины, но такой возможности ей не представилось. Теперь, став старше, она больше не придавала географии особого значения, поскольку сознавала, что является китаянкой до мозга костей. Родина навеки в ее сердце и придает ей сил. Она хочет открыть китайскую школу, чтобы слышать китайскую речь и видеть вокруг больше китайцев. При виде китайских ребятишек ее душа наполняется радостью. Будет огромным достижением, если новые поколения китайцев, родившихся за границей, сохранят связь со своими корнями и продолжат растить своих детей в китайских традициях.

– Кроме того, чем еще мне теперь заниматься?

По словам Цянь Вейцзяня, глаза тетки в тот момент были наполнены слезами.

Что касается денег, то Цянь Сюлин говорила, что в человеческой жизни погоня за деньгами и их трата не кончаются никогда. Когда зарабатываешь деньги, надо тратить их на то, что тебе нравится – например, открыть китайскую школу. Именно школа подарила ей больше всего радости с момента приезда в Бельгию.

Она была словно сгусток энергии, постоянно перемещалась по городу туда-сюда. Достаточно было в ресторане упомянуть о китайской школе, и она тут же оживлялась и начинала сыпать новостями, а лицо ее вспыхивало энтузиазмом. В один период она вообще редко появлялась в ресторане. Все свои силы она направляла на китайскую школу. Спустя некоторое время все уже говорили, что ее можно найти в трех местах: в ресторане, в школе или на пути между ними.

Однажды она пришла в ресторан необычно счастливая. Цянь Сюлин сказала, что ее школу посетил культурный атташе китайского посольства. Он сказал им много ободряющих и вдохновляющих слов. Посольство прислало школе множество книг, включая «300 поэм династии Тан», «300 песен», «Дела мудрецов», «Китайский словарь династии Хан», «Сон о красных поместьях» и так далее. Она сказала, что эти книги вернули ее во времена молодости: «Я выросла на них!»

Мои записки с интервью 20 октября 2018 года:

«Я приехал в Бельгию около двух недель назад. Моя туристическая виза заканчивается.

Наконец-то я смог взять интервью с новым мэром Экоссинна, мсье Шарве. Ему около сорока лет, он высокий и крепкий, с густой бородой. Длинноногий, в потрепанных джинсах. Выглядит как игрок в баскетбол. Сначала он был заместителем председателя школьного профсоюза, потом пошел в политику. Его другом был влиятельный предприниматель Ньюер, также хорошо знакомый с Реймондом Мьюэком, который возглавлял местный департамент экономического развития. Он и помог мсье Шарве, который внезапно одержал верх над девятью другими претендентами и занял пост мэра. Оппозиция, правда, была против и устраивала пикеты на центральной площади. Сначала мсье Шарве отказывался от интервью, но потом Ньюер вмешался и убедил его поговорить с нами.

С первого момента мне показалось, что этот человек еще не привык к положению мэра. Он выглядел немного потерянным и равнодушным. Постоянно потирал ладони, поглядывал на часы, словно заставляя меня поторопиться.

Я задал ему единственный вопрос:

– Есть ли еще в Экоссинне люди, которые помнят Цянь Сюлин? И что вы собираетесь сделать, чтобы распространить славу о ее подвиге?

Мсье Шарве ответил честно:

– Я – уроженец этого города. С самого детства я помню рассказы отца про Цянь Сюлин, которая спасла заложников. Сейчас мало кто из молодежи хотя бы слышал ее имя. Однако это не означает, что она забыта. Ее поступок останется в истории. На мой взгляд, когда один человек спасает другого, это и в обычной жизни кажется огромным подвигом. А мадам Цянь в военное время спасла больше ста человек – это же невероятно! Я планирую внести упоминание о мадам Цянь в учебные пособия для школьников, чтобы они знали, каким удивительным человеком она была и как в далекие времена совершила подвиг, который мы не должны забывать.

В подарок мэру Шарве я привез чайник из Исиня. Он же подарил нам кофейную кружку, обернутую в красивую бумагу, и сказал:

– Экоссинн – романтический город. Многие молодые люди приезжают сюда на свадебные церемонии и медовый месяц.

Оглядываясь назад, могу сказать, что больше всего жалею о том, что нам не удалось встретиться со старшим сыном Цянь Сюлин, Тимоти. Мы попросили Цянь Вейцзяня связаться с ним, надеясь, что он уговорит Тимоти, но тот постоянно придумывал отговорки, чтобы избежать встречи.

Цянь Вейцзянь полагал, что Тимоти ни разу не был в Китае и не имел представления о нем. Когда в 2002 году канал CCTV демонстрировал сериал «Китаянка под прицелом гестапо», Тимоти сильно рассердился, что многие факты, показанные там, не соответствовали действительности. С Вейцзянем они связи не поддерживали; Тимоти дистанцировался вообще от всех китайцев.

На тот момент ему было 83 года.

Однако Цянь Сянхе поделился со мной подробностями одного их разговора с Цянь Сюлин, состоявшегося много лет назад. Когда они еще жили в Эрбемоне, Тимоти сильно задело слово «китайчонок», брошенное кем-то в его адрес. Сколько Цянь Сюлин его ни утешала, это воспоминание темной тенью лежало на его детской душе. Любые упоминания о Китае стали для него неприятны. Тимоти рос, наблюдая за многочисленными родственниками и знакомыми, которые обращались к его матери за помощью, жили у них в доме, работали у матери в ресторане и в поте лица добывали себе хлеб. Ему казалось, что мать обращается с ними лучше, чем с членами семьи, и это сильно его огорчало.

Цянь Сюлин воспитывала детей в строгости – соответственно азиатским традициям. Однако ее дети учились в западных школах и колледжах и усвоили западный образ мышления. В результате произошел бунт. Все это вызвало у Тимоти настороженность и холодность по отношению к Китаю».

Глава 18

Прах к праху, пепел к пеплу

«Дорогая Сюлин,

Ты все знаешь из моих предыдущих двух писем. Вот уже три месяца меня преследуют боли и лихорадка – болезнь затягивается, и выздоровления пока не предвидится, о чем я глубоко сожалею. В прошлом декабре твоего брата уволили из армии, отобрав все почести, и отослали домой. Теперь я в Таоюане, вдали от всех дел. Отойти от некоего человека – это словно пересечь пропасть. Правительство продолжает свою работу. министерство финансов назначило меня своим консультантом в государственную компанию, производящую ткацкие станки. Должность чисто номинальная, мне не приходится ходить на работу каждый день. Зарплаты хватает на скромное существование. Как же это мучительно!

Я пережил немало боли, душевной и телесной. Одна ты, моя дорогая сестра, знаешь об этом. С прошлого года мы с женой перешли в христианство и постоянно посещаем церковь. Постепенно перед нами открывается свет. Наше горе и радость зависят только от воли небес. Желаю тебе и твоему чудесному мужу, Ги Лисяну, супружеского счастья и здоровья!

Твой брат Ципей

13-й год Республики, 15 мая»

Письмо было написано в 1954 году. По нему можно судить о душевном состоянии Цянь Чжолуня и его взглядах в последние годы жизни.

Из письма ясно, что он вышел в отставку. Слова о «скромном существовании» дают понять, что зарплату на посту, куда его назначило министерство финансов, он получал совсем небольшую. Под «определенным человеком», безусловно, имеется в виду Чан Кайши. Он не смог отправить своего друга на смерть – вероятно, и Сон Мейлин сыграла тут значительную роль. Чан Кайши знал, что Цянь Чжолунь оплакивает своего сына и невестку. В жизни любого человека такая утрата стала бы трагедией. Ненависть, вызванная их казнью, наверняка и привела к расколу – это понятно даже тому, кто не знает всей ситуации. Чжолуня лишили военных привилегий и оставили ему лишь скудное жалованье. И это после многих лет преданной службы! Очевидно, переход в христианство был вызван душевными муками, которые Цянь Чжолунь пытался как-то облегчить.

Письма от родных были для него словно луч солнца, согревающий заледеневшее сердце. Переписка между братом и сестрой никогда не прерывалась. Пожелтевшие страницы рассказывают о событиях повседневной жизни, протекавшей в необыкновенные времена. Их письма служат источником воспоминаний для многочисленных потомков.

5 декабря 2018 года. Записи с интервью:

Официальный визит в Тайбэй.

В два часа на четвертый день, Тайбэй 101, первый этаж, кафе «Данте».

Наконец-то мне удалось договориться о встрече с внуком Цянь Чжолуня, Цянь Юсянем, сыном его дочери, Шен Юцзянем, и уже совсем старым Цянь Сянханем, вторым по старшинству сыном Цянь Чжолуня.

У меня было множество вопросов к потомкам генерала Чжолуня.

Во-первых, часто ли Цянь Сюлин бывала на Тайване в 1950–1960-х? А когда она встречалась со старшими кузенами, часто ли они упоминали о спасении заложников в Бельгии?

Цянь Юсянь был седой, за семьдесят лет, но крепкий и с румянцем на лице. Когда его отца, Цянь Кесяня, и мать, Ван Ючжун, казнили, его старшей сестре было двенадцать, ему самому десять, его младшему брату восемь, а младшей сестре – всего шесть лет.

На мой вопрос он ответил так:

«Раньше я и не слышал о том, что тетя Сюлин спасала заложников в Бельгии. Раньше – это до сериала на CCTV. Тогда никто из нас об этом не знал. Конечно, мы в то время были совсем маленькие. Наша тетя приезжала на Тайвань повидаться с нашим дедом. Они говорили между собой, не в нашем присутствии. Но и мой дед тоже ничего такого не упоминал. Думаю, им это не казалось чем-то особенным – все равно что руку поднять. Вот они и не говорили, и нам тоже не рассказывали».

Цянь Сянхань был младшим братом Цянь Сянхе, второго сына Цянь Чжолуня. На момент интервью ему перевалило за восемьдесят. Он был старшим в семье – на поколение старше Цянь Юсяня.

«Тетя Цянь приезжала в Тайбэй повидаться с моим отцом и дядей Чжолунем. Я, в основном, присутствовал при их встречах. Собираясь, они много беседовали, рассказывали про свои семьи, детей и старых друзей из Исиня, их родины. Я никогда не слышал ни одного упоминания про заложников. Вряд ли мой отец или дядя Чжолунь о них говорили».

«Иными словами, если бы не сериал по CCTV про «Китаянку под прицелом гестапо», потомки семьи Цянь никогда бы и не узнали, что их тетка Цянь Сюлин спасла тех заложников».

Это легко объяснить тем, что она не считала свой поступок подвигом. Многие люди из ее поколения жили ради страны, отказывались от семей и детей, жертвовали собственными жизнями и жизнями всего клана. Поэтому спасти человека, на их взгляд, было все равно что встретить приятеля и попросить об услуге. Что тут особенного?

Таково было и мнение Шен Юцзяня. Детские годы он провел бок о бок с дедом, Цянь Чжолунем. Ему запомнилось, что когда тетя Сюлин приезжала к ним, разговоры велись преимущественно о детях – ее собственных и всех остальных.

Каково же было душевное состояние Цянь Чжолуня в последние годы жизни?

В материалах о Чжолуне, которые переслал нам Цянь Юсянь, была статья, написанная старшим сыном Чжолуня, Цянь Кехуном, под названием «Жизнь моего отца». В ней он упоминает и о его последних годах:

«Отец, в свои последние годы, и моя мачеха стали ревностными последователями Иисуса. Каждое утро и вечер они отправлялись на молитву, посещали религиозные собрания, проповедовали Евангелие и участвовали в благотворительных мероприятиях. Отец покончил с курением, выпивкой и прочими подобными привычками. Он питал глубокую любовь к родному краю. Везде, где он оказывался, от Нанкина до Чунцина, он поддерживал контакты с соотечественниками и устраивал кружки выходцев из Исиня. Отец единолично основал в Нанкине «Зал Цветущей Сливы И Синя». После переезда на Тайвань они с Чан Юлином, Си Шахоном и другими бизнесменами организовали в Тайбэе «Общество друзей Исиня» и стали публиковать “Городские новости Исиня”. Каллиграфию для издания выполнял отец».

Потомки господина Чжолуня много рассказывали о пожилом сгорбленном, худом мужчине, который ходил под зонтиком под горячими безжалостными тайбэйскими ливнями, постепенно исчезая из виду на фоне зеленых зарослей. Его волосы, некогда темные и густые, поредели и поседели. Взгляд утратил былой свет. На обращения других людей он теперь реагировал медленней, хотя с прежней теплотой; его некогда прямая спина сгорбилась, исказив силуэт. Круг его друзей неуклонно сужался, однако он не унывал. Курение и выпивка больше его не интересовали, но от чая он не отказался. Живя в одиночестве, он пил кипяток. Дома всегда ходил в старой одежде. Писал друзьям письма и клал их в конверты, склеенные из обрывков использованных. Друзья, с которыми он поддерживал отношения, знали о его простых привычках: «Три точки, по которым проходит линия». Из своего дома он перебрался в христианскую часовню в Зале друзей Исиня.

Он намеренно отстранился от бывших сослуживцев – старался ничего о них не знать, не расспрашивал и не ассоциировал себя с ними. Все свои физические и психологические силы он направлял на те вещи, которые ему нравились.

Когда человек стареет, многие вещи перестают казаться ему важными. Со временем он сошелся с некоторыми знакомыми из Исиня и постоянно вспоминал о старых добрых временах. Отношения Тайваня с Китаем к тому времени были прерваны, обе стороны держали оружие наготове и практически не обменивались никакой информацией. Иногда друзья из Исиня собирались и делились теми крохами сведений, которые имели, о родных городках. Даже эти крохи, туманные и спорные, были лучше, чем ничего.

В Нанкине Чжолунь возглавлял Общество друзей Исиня. Собрания общества проходили в просторном классическом сквере на улице Цветущей Сливы в старом городе. Оживленная атмосфера города и интересное общение надолго сохранились в его памяти. Во время войны Сопротивления они перебрались во временную столицу Чунцин, где общество возобновило свою деятельность, по-прежнему под надзором и по инициативе Цянь Чжолуня. Когда они прибыли в Тайбэй, ностальгия стала сильнее. Им удавалось время от времени собираться и вспоминать о былых временах, мечтая вернуться на континент.

Благодаря Чжолуню Общество друзей Исиня в Тайбэе постепенно строилось и росло. Всего за год его охват значительно расширился. Архитектура зала, которое общество для себя построило, не вписывалась в классический стиль Нанкина, но зато он предоставлял желанное убежище от городского шума – там был сад со старыми соснами и зарослями бамбука, между которыми вились дорожки и где царил полный покой. Чжолунь взял на себя обязанности генерального директора и запустил газету «Городские новости Исиня», где исполнял также функции главного редактора. Он полностью отдавался работе, и это помогало не отчаиваться и приносило утешение.

Шен Юцзянь вспоминал, как время от времени дед обзванивал старых знакомых и просил написать статью для газеты. Он говорил, что издавать газету – все равно что управлять рестораном: нужно учитывать множество элементов, чтобы бизнес шел успешно. «Городские новости Исиня» выходили около года, прежде чем закрылись. Не хватало корреспондентов, поэтому поток публикаций иссяк. С этим ничего нельзя было поделать. Он был вынужден писать сам: взял себе псевдоним Периметр и вел собственную колонку, «Мемуары о родине». Много писал о революции и процессе восстановления старого города Исиня. Язык его отличался ясностью, а содержание статей – фактологической точностью. В колонке был раздел, посвященный преобразованию Исиня в период Синьхайского восстания, в котором он сам, еще юношей, принимал участие:

«Мой родной город находился на стыке провинций Сучжоу, Чжэцзян и Аньхой. Эта полоска земли окружена с одной стороны горами, а с другой – водой; она всегда становилась жертвой бандитских захватов и вторжений. Истерзанная этими бедствиями, моя земля породила множество талантливых и выдающихся людей. Чтобы исправить ситуацию и защитить народ, они попросили Сю Гона написать письмо господину Чан Хуанхи с просьбой стать их предводителем и придумать стратегию самообороны. Господин Чан Хуанхи некогда сдал императорские экзамены и занимал официальный пост при дворе. После службы в чужих краях он вернулся домой, чтобы отдохнуть, и не интересовался военными делами. Однако, с учетом обстоятельств, он великодушно откликнулся на призыв и взял на себя тяготы командования, создав Ассоциацию поддержания мира и Войска поддержания мира, в чем ему помогли другие местные борцы, готовые воевать, чтобы защитить свой дом.

Студенты, учившиеся за границей, получив диплом, возвращались и вступали в Войска поддержания мира. Все эти ассоциации и организации встречались в пустом зале на улице Ист-Перл. Их обучал военный инструктор по имени Ву Юмо, которому помогали Чен Хонцзянь и Цянь Чжолунь. Эти образованные молодые люди рады были возможности послужить родине и получить подготовку. Они объединялись в группы и тренировались. После целого дня занятий они патрулировали город. Тем временем бизнесмены закупали для них в Шанхае оружие и военную форму. Всего за месяц Ассоциация поддержания мира стала сильным и влиятельным военным подразделением, отвечающим за защиту родной земли».

Стиль письма Чжолуня был простым и одновременно тонким, доступным для понимания, непретенциозным. Всего он написал более 60 статей с размышлениями о родном городе, в том числе «Чжу Чу обезглавливает дракона», «Ву Чжису и Си Чжуну», «Национальный герой Лю Сянсень», «История стел на горе Гуо» и тому подобное. Для него процесс написания превращался в путешествие по родине. Кроме того, пересматривая свои материалы, он немного приободрялся.

Его младший кузен Чжулу тогда был шахтером и искал работу. Ему приходилось кормить двенадцать ртов. Часто Чжулу приходил повидаться с Чжолунем. Иногда Чжолунь что-нибудь узнавал от него о родном городе. Они с Чжулу садились обедать и вспоминали старые добрые времена на континенте.

В свободное время Чжолунь занимался каллиграфией. Он считал это баловством, но друзья видели в его каллиграфии подлинное искусство. Его иероглифы были официально признаны в Тайбэе. Он берег чернила, словно золото, никогда не расходуя их зря. Получить от Чжолуня свиток с каллиграфией считалось большой честью. Ю Юлен оценил его иероглифы, сказав, что его «Два Короля» впитали стиль прославленных мастеров эпох Мин и Цин – они острые, но плавные, экономные, но изящные. Его стиль отличался свободой, был расслабленным, но контролируемым, утонченным, но не перегруженным, и производил впечатление «внезапной встречи с честным и искренним старым другом».

Обсуждая каллиграфию с друзьями, Чжолунь часто демонстрировал собственные уникальные представления о ней. В «Городских новостях Исиня» как-то было опубликовано его стихотворение в честь древних каллиграфов. Вот как он анализировал Чена Банцзяо:

«Чен Банцзяо обладал уникальным пониманием каллиграфии. Он считал, что каллиграфия начала эпохи Цин увлекательна и красива, что она впитала влияния Чжао Менфу и Дон Цихана. Однако немного позднее все взялись изучать каллиграфию династии Тан. Они просто имитировали ее стиль, но хотя иероглифы и были похожи, они не обладали отличительными чертами и духом У Юнхина и Ю Синана (знаменитых каллиграфов поздней эпохи Тан). Поэтому каллиграфия приняла исторически неверный оборот, лишившись своей мощи и одухотворенности. Хотя критика Чена Банцзяо в ее адрес была предвзятой, в ней имелось и зерно правды. Из имитации чужого стиля вырастают новые проблемы. Чен Банцзяо был человеком трезвым, и его каллиграфия была усвоена культурой, внедрена не только в светский, но и в церковный обиход. Его стиль назывался «шестичастным» и напоминал каллиграфию Чжин Донхина (каллиграфа и художника династии Цин, также включившего Чен Банцзяо в список «Восьми мастеров Янцзы»). Его метод лакировки выглядел по-настоящему новаторским, был неповторим и уникален».

Однажды, когда они с Чжулу сидели за чаем, Чжолунь сделал странное замечание:

«Прошлого не вернуть, а будущего мы не знаем. Единственное, что есть у человека, – настоящее. Любой, богач или бедняк, живет лишь сегодня – не завтра и не вчера. Единственное, что можно отнять у нас, – сегодняшний день. Если понимаешь это, тебе нечего терять и нечего выигрывать. Долгая жизнь в сто лет или короткая жизнь и преждевременная смерть, чем они, по сути, отличаются?»

Чжулу, недоумевая, спросил: «Брат, что ты имеешь в виду?» Чжолунь слабо улыбнулся, но объяснять не стал.

Позднее Чжулу понял, что тот примирился со своими мыслями. Они изменили его настроение, постепенно сделали равнодушным к окружающему миру – у него не осталось ни сожалений, ни воспоминаний о былых достижениях.

На следующий день его внуку, учившемуся в пансионе, позвонили из дома. Дед серьезно заболел, ему надо срочно ехать в госпиталь ветеранов войны.

До этого они с дедом виделись нечасто. Ему было 10, когда казнили его мать и отца. Он запомнил, как в дом внесли два гроба и фотографии родителей в черных рамках. Ему стало страшно, и он заплакал, обхватив голову руками. Дед подошел к нему и обнял всех детей, заливавшихся слезами.

Позднее они с сестрами и младшим братом уехали жить к бабушке и деду по материнской линии, а к другому деду приезжали только на праздники, например, на Новый год. Он помнил добрые глаза и теплые слова деда, но между ними всегда оставалась дистанция. Позднее он узнал, что за его дедом постоянно велась слежка. Они не могли жить вместе, и потому отдалились друг от друга. Помимо семейных причин, дед поступил так, чтобы не подвергать детей опасности.

В тот день он сдавал последний школьный экзамен. Быстро дописав страницу, он помчался в госпиталь и вбежал к деду в палату. Тот лежал на кровати с отсутствующим лицом; к его телу шли трубки. Когда Чжолунь увидел внука, его губы растянулись в улыбку. Собравшись с силами, он громко позвал медсестру и потребовал вытащить трубки. Он хотел есть.

Оказалось, что дед не ел уже несколько дней. Приезд внука пробудил в нем остатки жизненной энергии. Для этого потребовалась встреча с близким родственником. Он отказывался испускать последний вздох, дожидаясь своего часа.

Внук взял тарелку и стал кормить Чжолуня супом. Он видел, что тому тяжело глотать. Потом дед сделал паузу, вдохнул поглубже и прошептал внуку на ухо: «Маленький Шен, как ты похож на отца!»

При этих словах крупные слезы побежали из его затуманенных глаз. В грусти он несколько раз отворачивал голову.

Сегодня я возвращаюсь в мой вечный дом – счастливый и довольный, счастливый и довольный.

Преданно служите и терпеливо ждите Его – покойтесь с миром, покойтесь с миром.

Это были последние строки, которые написал дед, – строфа из сочиненной им поэмы. У поэмы было потаенное значение, которое Шен понял позднее. Чжолунь знал, что после его смерти генерал Чан пришлет со своими людьми свиток со стихами. Такой сомнительной почести удостаивались после смерти все его подчиненные. Чжолунь потребовал, чтобы у него на могильном камне были написаны только его собственные стихи.

Такова была его последняя воля.

Смог ли он полностью избавиться от груза, лежавшего на душе? Вряд ли. Даже в последние минуты жизни его преследовала тревога.

5 марта 1967 года Цянь Чжолунь скончался в Тайбэе от диабета и сердечного заболевания, осложнившегося тромбоэмболией. Он прожил 77 лет.

7 декабря 2018 года. Записи с интервью:

Мы пошли в магазин купить свежих цветов в сопровождении Цянь Юсяня, потом поехали на кладбище посетить могилу Цянь Чжолуня. Она находится в окружении других захоронений. Мы перешли дорогу и миновали усыпальницы других высокопоставленных военных периода Республики: могилу Сяньхе, могилу Чен Ченга, могилу Ян Сиханя, могилу Ян Чжянаня… Повсюду там были красивые кустарники и цветы, разбросанные по склону зеленого холма. Горный ветерок шевелил зелень, и белые цветы покачивали головками, словно облака, летящие над горами.

Мы в пояс поклонились его могильному камню и возложили цветы. Могила была максимально простая, без усыпальницы или мавзолея, лишь простой обломок гранита, лежащий на земле. На нем, с обеих сторон, были выгравированы строки из той самой поэмы. Они выглядели особенно значительными и впечатляющими на фоне бело-зеленого гранита. Нам ничего не оставалось, как горестно перечитывать их еще и еще.

Посыпался мелкий дождик, принеся прохладу. За его шумом мы слушали, как Цянь Юсянь объясняет:

Дедушка хорошо знал Чан Кайши. Он знал, что Чан пришлет со своими людьми свиток с большой элегической поэмой. Понимая это, он написал собственную, чтобы ее выгравировали у него на могильном камне. Как и предполагалось, на второй день после смерти деда пришли люди из президентского дворца и принесли свиток, собственноручно написанный Чаном. Однако старейшины рода Цянь дали им понять, что дед сам написал для себя поэму. Это был грандиозный протест. Посланцы Чан Кайши ничего не сказали, просто положили свиток и удалились.

– А что было на свитке? Вы его сохранили?

– Нет, его выбросили давным-давно.

Насчет слежки, продолжавшейся до конца его жизни, дед, по мнению Цянь Юсяня, не знал. Однако он вообще утратил связь с внешним миром – тот больше его не волновал. Тем не менее власти следили не только за ним, а и за всеми его потомками, практически без исключений. Дети Цянь Кесяня в первую очередь попали под наблюдение. Когда Цянь Юсяню было уже за сорок, тридцать лет спустя после казни родителей, к нему неожиданно явился незнакомец, представившийся офицером службы госбезопасности. Незнакомец сказал, что с этого дня Цянь Юсянь и его брат Цянь Ухен освобождаются от слежки.

Оказывается, что та страшная глава их жизни продолжалась целых тридцать лет!

Больше всего Цянь Сжолунь сожалел, что моих мать и отца казнил Чан Кайши. Он много думал об этом в последние годы жизни и даже оставил кое-какие записи по этому поводу. На пороге смерти он предал свои мысли огню. Он счел, что его записи могут причинить нам вред. Насчет моих матери и отца – Коммунистическая партия подтвердила, что они стали жертвами диктаторского режима. Можете зайти на сайт, посвященный площади Безымянных мучеников в Пекине, и посмотреть. Среди более чем полутора тысяч тайных агентов Коммунистической партии, погибших на Тайване, вы найдете имена моего отца, Цянь Кесяня, и моей матери, Ван Ючжун. В мавзолее мучеников революции есть могильный камень в честь моих матери и отца, но их имена выбиты на нем не вместе, поскольку их гравировали по фамилиям.

Говорил он спокойно, поскольку события прошлого давно миновали, оставив в душе лишь небольшую горечь.

Я тут же схватился за мобильный телефон, чтобы зайти на сайт площади Безымянных мучеников – это одна из страниц, поддерживаемых политическим отделом Народной армии освобождения Китая. Действительно, я нашел там имена Цянь Кесяня и Ван Ючжун – в группах 32 и 38.

Глава 19

Неоплатный долг

Однажды, ни с того ни с сего, она сказала Жерому, что хочет поехать в Китай.

В том году ей исполнилось 66 лет. Она не выглядела на свой возраст и оставалась все такой же энергичной. На вид ей нельзя было дать и пятидесяти лет.

Да, она полетит в Китай и посетит свой родной город. Звучало это просто, но лететь ей предстояло целых двадцать часов. На то, чтобы преодолеть их, потребовалось почти полвека. Сколько раз она мечтала вернуться! Но тогда было не время осуществить мечту. Цянь Сюлин проделала большой путь. Теперь у нее на билете было написано: «3 мая 1979 года». Этот день имел для нее особую ценность.

В прошлом она неоднократно думала о том, как бы поехать в Китай. Ностальгия держала ее словно туго натянутая нить – не позволяла ни приблизиться, ни отдалиться. Из своих мысленных блужданий Сюлин всегда возвращалась опустошенной и разочарованной.

Поедет ли Грегори с ней?

Он как следует поразмыслил и сказал, что подождет следующего раза. Наверняка им еще представится такая возможность.

Когда все было решено, у Цянь Сюлин вдруг возникло тягостное предчувствие. За прошедшие полвека в мире многое изменилось. Она научилась справляться с трудностями, но Грегори был другим. Его представления о Китае сформировались под влиянием ее рассказов. Эта далекая страна казалась ему прекрасной, как цветок, и драгоценной, как нефрит.

Узнав о ее предстоящем отъезде, друзья из китайского посольства решили помочь Сюлин с финансами. Они быстро проделали все необходимые процедуры. Раньше она не раз говорила о том, что хочет съездить в Китай, но друзья в посольстве отговаривали ее, напоминая, что политика государства еще «не настолько открытая». Однако в 1978 году они подтвердили, что путь свободен. В Китае произошли большие перемены, и она может туда поехать.

Она имела представление о событиях в Китае. В прессе активно обсуждались происходившие там изменения. Заявления о «реформировании и открытости для мира» через Тихий океан дошли до Бельгии. Цянь Сюлин заметила, что даже настроение и внешний вид сотрудников посольства претерпели перемены.

Готовясь к отъезду, она мысленно постоянно возвращалась к старому мосту Ванг По – каким она его знала давным-давно. Он представал перед ней, укрытый тучами под проливным дождем. Ее отец, мать, братья и сестры по одному подходили к ней. Сюлин чувствовала, что начинает стареть.

Друзья в посольстве одобрили ее решение. Но по законодательству они должны были уведомить о ее перемещениях соответствующие органы. Властям требовалось знать номер ее рейса, аэропорт прибытия, подробный маршрут следования. Ей не позволили остановиться у родных или друзей – только в жилье, специально одобренном для иностранцев. Он хотела в первую очередь посетить Исинь, но поскольку это был провинциальный городок, такого жилья там не нашлось. Она не могла остаться там с ночевкой – ночевать следовало в Шанхае. Ей было трудно с этим смириться, и она делала отчаянные запросы в посольство. Она просто обязана хотя бы раз переночевать там – иначе какой смысл вообще ехать?

В посольстве ей помогли добиться, чтобы китайское министерство иностранных дел сделало для нее исключение. Ей разрешили остаться в Исинье на одну ночь, указав пансион, где ей позволялось переночевать.

Сначала она полетела в Шанхай, где встретилась с семьей двоюродного брата Чжохая. Дальше один из племянников проехал с ней по городу. Полдня они провели на озере в Ханчжоу, а потом на автобусе добрались до Линьаня. Она хотела воздать там почести останкам их предка, Цянь Лю. Это была также мечта ее старшего кузена, Чжолуня. Как-то раз он серьезно заболел, и она полетела на Тайвань его навестить. Он поделился с ней многими своими мыслями, в том числе мечтой посетить могилу Цянь Лю в Линьане. Он много слышал о Цянь Лю, но ни разу не был в месте его упокоения. А ему так хотелось бы воскурить в его честь благовония! Чжолунь произнес тогда слова, которые она запомнила навсегда: «Мне никогда туда не вернуться». Если у нее появится возможность поехать в Китай, она должна вспомнить о Линьане и посетить мавзолей их предка, чтобы воздать ему почести и воскурить благовония на его могиле.

Когда они добрались до Линьаня, никто не мог им сказать, где находится могила Цянь Лю. Сюлин обратилась в местное историческое общество, где ее принял директор, тоже по фамилии Цянь. Он оказался еще одним потомком Цянь Лю. Она спросила об их знаменитом предке, и между ними завязалась оживленная беседа. В этом крошечном городке не было общественного транспорта, поэтому директор вызвался сам отвезти ее на место. Он сел на свой старенький шаткий велосипед и усадил Цянь Сюлин на багажник. Впервые в жизни она путешествовала таким образом, но прыгнула на велосипед без колебаний: «Тут вполне удобно!»

По пути она оглядывала городок. Его торговые кварталы казались оживленными, и хотя дома были серыми и унылыми, а люди ходили в мрачных черно-белых одеждах, ароматы с рынка неслись аппетитные. Директор Цянь проводил ее к мавзолею короля Цянь. Ее глазам предстали руины – груды обломков и мусор, скопившийся за десятилетия. Директор Цянь объяснил, что тут пронесся ураган и у властей пока не дошли руки до расчистки.

Цянь Сюлин лишилась дара речи. Директор прошептал ей на ухо, что сохранение мавзолея – дело непростое. Однако со временем все наладится.

Сюлин пошла в близлежащую лавочку, чтобы купить курительные палочки и зажечь их перед могилой.

Директор Цянь, удивленный, спросил ее: «Зачем вам две палочки, вы же здесь одна?»

– Это за моего старшего кузена, – ответила Сюлин.

Она поднесла руки к лицу в молитвенном жесте, шепча про себя слова благодарности. Слезы текли у нее по лицу.

Директор Цянь отвел ее также к могиле Цянь Вангмао, где она тоже увидела несколько ценных реликвий. Теперь она знала, почему в мире Ханчжоу и Сучжоу называются «небесами человечности на земле». Все украшения и тонкие ремесленные изделия там были изготовлены по приказу ее великого предка, Цянь Лю. При нем Западное озеро было увеличено в три раза. Там сохранились великолепные природные пейзажи, хотя ради этого пришлось приложить немало труда. Теперь озеро являлось национальным культурным достоянием. Сады в Сучжоу посадил его сын – по настоянию отца. На их культивацию ушло много лет. Позднейшие поколения об этом уже не помнили.

На древней стеле разными шрифтами были написаны цитаты из изречений Цянь Лю:

«Пусть род этот живет за прекрасными стенами города, где растут сосны и клены, посаженные его предками. Да процветает семья, основавшая это королевство. Да будут его дети и внуки править вечно».

Груз упал с души Сюлин – словно луч солнца пробился сквозь грозовые тучи. Теперь она убедилась, что память способна преодолевать время и передаваться следующим поколениям.

Больше всего ей хотелось ступить на землю родного города. Сердце у нее быстро колотилось. За окнами машины расстилались поля – золотые, темно-зеленые, фиолетовые. Она знала, что это цветет рапс, пшеница, а дальше – лотосы, головки которых она собирала и, жареные, подавала к столу. Они так замечательно пахли!

К югу от пяти горных хребтов, отрезанный от родины и семьи, я тосковал всю зиму и весну.

Подходя к деревне, я ощутил покой, но не смог заговорить с человеком, направлявшимся ко мне.

Эти строки из поэмы династии Тан читал им когда-то господин Гао. Поместье семьи Цянь давно разрушилось. На подоконниках проросла трава, которая теперь склонилась под ветром навстречу Цянь Сюлин.

Как и планировалось, ее встретил внучатый племянник по имени Чжацзи. Она знала, что не так давно ему пришлось сменить фамилию. Имя он тоже придумал другое. Но в сердце у него ничего не изменилось. Он по-прежнему принадлежал к клану Цянь. И в семье его продолжали называть Чжацзи.

На тот момент Чжацзи работал начальником бухгалтерии отеля в Исинье. Он был единственным членом семьи Цянь, устроившимся на государственную должность. Одной из причин тому являлась, безусловно, смена фамилии. Ради Сюлин он прибегнул к своим связям и на неделю получил в пользование минивэн от местного хозяйственного магазина. К сожалению, тот был совсем старый и нуждался в ремонте, не говоря уже о бензине. Чжацзи сумел всего за неделю починить минивэн и раздобыть 200 литров топлива.

На встречу с Сюлин Чжацзи выехал рано утром и погнал минивэн к пещерам Шан Юань. Приезд Цянь Сюлин был огромным событием для всей семьи. Господин Чжацзи помнил его во всех подробностях даже спустя 30 лет:

«В два часа дня я остановил машину на парковке перед главным входом в пещеры Шан Юань и встал рядом с табличкой «Тетя Цянь Сюлин». Примерно полчаса спустя женщина средних лет – на вид около пятидесяти, – одетая очень нарядно, подошла ко мне. Волосы у нее были завиты крупными волнами, на лице – легкий макияж. Ее кожа казалась необычно светлой, на губах была помада. В начале мая погода стояла еще прохладная. На женщине было длинное темно-зеленое платье с золотой вышивкой, на груди – бриллиантовая брошь, на ногах – чулки и светлые туфли на высоких каблуках. В Китае так никто не одевался. Улыбаясь, она приблизилась ко мне и сказала на чистом исиньском диалекте: “Ты, наверное, Чжацзи!” Я назвал ее тетей, и она крепко меня обняла, не говоря больше ни слова. Я заметил слезы у нее на щеках.

Когда мы въехали в город Исинь, Цянь Сюлин внезапно заметила, что хотела бы пройтись пешком и посмотреть, какие изменения произошли в старом центре. Чжацзи не предполагал, что ее появление произведет фурор. Самой оживленной в городе была улица, идущая от моста Тайхи до отеля Исинь, и вокруг Сюлин там собралась толпа. Их маленький городок еще не открылся для мира. Улицы там были узкие, но это придавало им уюта. Никогда в Исинье не появлялась женщина в сверкающих украшениях, свободно бродящая сама по себе. Любопытные зеваки преследовали Сюлин по пятам.

Она улыбалась и здоровалась с изумленными людьми. Даже когда особо настойчивые заглядывали ей прямо в лицо, она лишь улыбалась в ответ и протягивала руку для рукопожатия. В результате все остались от нее в восторге; многие сочли, что в городке снимается кино, а она – знаменитая актриса Бейянь. Другие утверждали, что она – Ван Данфень! Чжацзи громко объяснял: «Она не актриса, а китаянка, живущая за границей. Она из нашего Исиня! Пожалуйста, пропустите нас».

Цянь Сюлин спросила Чжацзи, сохранилось ли здание школы, которое раньше находилось в километре к югу. Когда они проходили мимо одной улочки, Сюлин внезапно остановилась и сказала: «Здесь был северный вход в Классическую Академию. Здесь жила семья Чжолуня, в доме номер 5. Он еще на месте? Кто там теперь живет?»

Она задавала один вопрос за другим. Чжацзи не мог ответить на все. Иногда у него и правда не было ответов. Похоже, тетка это поняла и перестала спрашивать.

Они подошли к высокому бетонному мосту в центре города. Сюлин огляделась по сторонам, немного поколебалась, а потом все-таки спросила: «Это мост Цзяо? Он был самым высоким арочным каменным мостом в мои времена. Его украшали каменные львы. Мы забирались на них и играли».

Чжацзи ответил: «Его взорвали, а потом восстановили во время Культурной революции».

Она поглядела на реку: «И река обмелела. Раньше вода в ней была прозрачная. Такое ощущение, что ее расширили».

Их поездка была восхитительной и в то же время бесспорно печальной. С остановками они прошли до отеля Исиня. На первом этаже их встретил просторный, ярко освещенный холл. Стены там были украшены транспарантами с политическими лозунгами, красными лентами и флагами. Чжацзи сказал, что это самая большая гостиница в городе, с самыми высокими стандартами. Однако частных банкетных залов здесь нет. Их праздничный ужин с родными пройдет в южной части холла, на первом этаже, за большим круглым столом, вмещающим двенадцать человек.

Настало время Цянь Сюлин встретиться с родственниками. При виде их настороженных лиц она от неожиданности залилась слезами. Родня по привычке называла ее дядей Си. Молодежь – тетей.

В общем столпотворении, пока все знакомились между собой, Сюлин внезапно разглядела в лицах многих племянников и племянниц сходство с их родителями. Это сильно тронуло ее. Подарки из-за границы растопили лед и вызвали поток восторженных восклицаний. Радостные возгласы перемежались с печальными новостями о кончине многих родных. Из старшего поколения семьи Цянь в живых никого не осталось. Цянь Сюлин мало знала об их судьбах в последние годы. Но и об обстоятельствах смерти спрашивать не решилась. Из братьев и сестер ее поколения некоторые уехали из городка, а другие, по той или иной причине, преждевременно покинули этот мир.

В основном на встречу пришли племянники и племянницы. Поначалу они вели себя сдержанно. Когда надо было рассаживаться, стало ясно, что места за столом всем не хватит – они еле-еле втиснулись на расставленные стулья. Официанты с трудом пробивались к столу, чтобы поставить блюда. Чжацзи обсудил ситуацию с управляющим гостиницей, и тот распорядился выделить им банкетный зал на втором этаже. Всей толпой они поднялись наверх. Цянь Сюлин улыбалась: «Почему мы переходим? Мне и тут понравилось». Все члены семьи Цянь помогали таскать стулья. Но их движения казались автоматическими, отрепетированными. Хотя ужин продолжался на полчаса дольше запланированного, Цянь Сюлин приходила в восторг от каждого подаваемого блюда. Учуяв аромат «первого по-исиньски», она воскликнула: «Именно так оно и должно пахнуть!» На глазах у нее выступили слезы.

По воспоминаниям Чжацзи, блюда для того банкета были приготовлены с максимальным тщанием. Их шеф-повара, выдающегося мастера, звали Ю Чжулен. Когда важное лицо приезжало в Исинь, готовить приглашали только его. В тот день он проявил все свое умение, отобрав лучшие сезонные ингредиенты для местных блюд по просьбе Чжацзи. Подача его не очень интересовала, зато качество блюд было отменным. Он подал «Свернувшегося дракона и глупого тигра», креветки в соусе гинко, кисло-сладкую рыбу-мандаринку – традиционные исиньские яства. Для готовки он использовал только исиньскую керамическую посуду белого цвета, которую наполнил проростками бамбука, маленькими сушеными грибами, кусочками курицы и т. д. Бульон оказался крепким, но не жирным – в нем была и курица, и сушеные гребешки, и ветчина, и сушеные креветки. Почти целый день котел простоял на медленном огне. Жареный угорь и суп из рыбных шариков были свежими на вкус, густыми и ароматными. Проростки чеснока с бобами сверкали нефритовой зеленью и хрустели во рту, перенося Цянь Сюлин во времена ее юности. Каждый раз, когда подавали следующее блюдо, она сначала любовалась им, а потом безошибочно провозглашала название. Она пробовала все без исключения и бесконечно восхищалась. Последним повар подал суп из рыбных голов. Для него он использовал большой керамический котелок, налив туда молочно-белый суп с ярко-зеленым лемонграссом, черными грибами-«ушками» и ростками бамбука. Вкус был потрясающим. Если бы такой суп подали в Бельгии, он прогремел бы на весь Брюссель!

Примерно на середине обеда Цянь Сюлин встала и попросила дать ей бумагу и ручку, чтобы она могла записать все блюда, которые попробовала, а потом приготовить их у себя в ресторане. Чжацзи заранее припас для нее меню, а теперь передал тетке. Она взяла его с улыбкой и быстро положила к себе в сумочку. Потом, в конце ужина, достала меню снова. Она выразила желание видеть шеф-повара, а также посетить кухню.

Чжацзи позвал Ю Чжулена в обеденный зал. Цянь Сюлин поклонилась ему: «Мастер Ю, ваша еда была потрясающей. Я провела вдали от дома много десятилетий. Этот ужин заполнил многолетний провал в моем сердце».

Ю Чжулену было лишь немного за тридцать, и он не привык получать от старших подобные комплименты.

Она спросила, сколько мастер Ю получает в месяц.

Немного подумав, он ответил: «32 юаня».

Цянь Сюлин ответила: «Как вы смотрите на то, чтобы поработать в моем ресторане в Брюсселе? Я буду платить вам по 3000 юаней в месяц».

Ю Чжулен испугался. 3000 юаней равнялось десятилетней зарплате в Китае. Он не знал, где находится Бельгия – только то, что она далеко, где-то в Европе. Однако раньше он никогда не покидал столицы провинции. Но тут же он подумал о практической стороне дела и, не удержавшись, выпалил: «Звучит заманчиво, но я еще не отработал свои двенадцать лет на государство».

«На государство?» – Сюлин была удивлена.

Чжацзи ей объяснил. Она все поняла и ответила: «Об этом не беспокойтесь. Я позабочусь о вашей пенсии и страховке. Всю ответственность я беру на себя».

Люди в Китае понятия не имели, что означает «пенсия» или «страховка».

Ю Чжулен весь вспотел. Он спешно извинился перед Цянь Сюлин и сбежал к себе на кухню.

В тот день Сюлин пришлось пожалеть не только об отказе шеф-повара Ю от ее предложения. Она не понимала, почему всякий раз, когда заходит разговор о мосте Ванг По и старом поместье Цянь, практически все уговаривают ее не ездить туда. Родные в один голос твердили: на дороге ведутся работы, машине там не проехать. Она отвечала: «Что же, тогда возьмем лодку». В детстве она часто ездила в город с отцом на моторке под соломенной крышей, любуясь пейзажами по берегам реки. Сюлин просила Чжацзи как можно скорее забронировать им лодку. Однако он сказал, что река разлилась и на лодке тоже не проплыть. Цянь Сюлин заметила испуг на лицах родных, но не поняла, чем он может объясняться. Она спросила их, но они утверждали, что никакой особой причины нет. Однако все испытывали некоторую неловкость. Казалось, они и хотят что-то сказать, но вынуждены придержать языки. Сюлин возмутилась – почему все тут так сложно?

Она приехала на родину, чтобы побывать на могилах отца и матери, а также остальных предков. «Мне казалось, что все они ждут моего возвращения!»

Чжацзи был сообразительным юношей; когда они остались с теткой наедине, он сказал ей:

– Тетя, это ваш пробный визит на родину. Наша страна сейчас в процессе реформ, мы открываемся миру. Жизнь в Китае налаживается. В следующий раз, когда вы приедете, мост Ванг По уже будет отреставрирован, и я непременно отвезу вас и туда, и в ваш старый дом.

Позднее Цянь Сюлин узнала, что организация ужина с родными была весьма непростой задачей. Всех их заранее предупредили, что они могут и что не могут с ней обсуждать. Относительно моста Ванг По и поместья Цянь было заявлено, что туда иностранцам ехать нельзя. Вынужденные подчиниться властям, родные отклонили ее просьбу.

Восемь лет спустя, когда Цянь Сюлин снова ступила на родную землю, она увидела, насколько Китай изменился за это время.

Дороги стали шире, здания – выше, одежда – ярче и наряднее. Но главное, изменилось выражение на лицах людей. Былая тревожность и напряженность на лицах родных и жесткость представителей власти ушли в прошлое. Все стали мягче и снисходительнее. Семейные новости тоже радовали: многие ее родственники сдали экзамены в колледж, кто-то стал директором фабрики или другого предприятия, кто-то руководил торговой сетью, учился в университете или занимал государственные посты. Все были чем-то заняты. В тот раз она привезла с собой Грегори, как и обещала раньше. Грегори пребывал даже в большем восторге, чем сама Цянь Сюлин. Обычно молчаливый, он вдруг стал разговорчивым и расспрашивал обо всем. По вечерам ему даже приходилось принимать снотворное, иначе от возбуждения он не мог заснуть. С первого момента знакомства с Грегори – высоким, худым, очень обаятельным и ученым человеком – китайские родственники Сюлин проникались симпатией к нему. Его звали дядей Си, что очень ему нравилось. Ко всеобщему изумлению, он тоже мог немного говорить по-китайски, выходя за рамки обычных «здравствуйте», «спасибо» и «очень вкусно». Он говорил, что его китайское имя – Ги Лисян.

Цянь Сюлин, посчитав на пальцах, сказала, что выбрала для него это имя пятьдесят лет назад. Если бы не войны и другие исторические перипетии, он мог бы уже стать настоящим китайцем.

Как ни странно, на этот раз ее визит был «санкционирован официально». Поначалу она об этом даже не знала. Но в этом путешествии Цянь Сюлин получила массу внимания, и встретили ее по первому разряду.

За встречу отвечал департамент по делам эмиграции при правительстве провинции Исинь. Туда пришел секретный документ из министерства иностранных дел; в письме говорилось, что в министерство поступил официальный запрос из китайского посольства в Бельгии. Некая Цянь Сюлин, китаянка, проживающая за рубежом, собиралась в следующем месяце посетить Исинь. Целью ее поездки был осмотр достопримечательностей. Она являлась «национальной героиней» Бельгии и спасла во время Второй мировой войны более ста заложников. Благодаря этому в Бельгии она снискала большую славу, особенно среди китайских эмигрантов. В документе сообщалось, что правительство Исиня должно встретить ее максимально дружественно и обеспечить беспрепятственное перемещение.

В результате правительство отправило машины, чтобы встретить ее, приставило к ней государственного служащего, который устроил в ее честь праздничный обед, и специального экскурсовода. Оно также занималось планированием поездки, бронированием отелей и прочими практическими вопросами.

К подобному вниманию Цянь Сюлин не привыкла. Ей показалось, что первый визит в Исинь больше соответствовал ее представлениям о возвращении на родину. Она лишь хотела повидаться с друзьями и родными и никого не собиралась обременять.

Ее проинформировали, что от предложений правительства лучше не отказываться. Только при его содействии она сможет осуществить свои планы.

Конечно, она собиралась посетить мост Ванг По и старое поместье семьи Цянь. Начальник отдела эмиграции дал свое согласие и даже сказал, что сопроводит ее туда лично. Друзья и родственники в частном порядке сказали, что это следует расценивать как большую честь.

На рассвете под осенним дождиком их с Грегори отвезли на минивэне к мосту Ванг По. Они вылезли из автомобиля и ступили на влажную землю. Прошли мимо недавно установленных мачт освещения и поднялись на мост. С полей уже сняли урожай, и стерня лежала мокрая, словно истекала соком. Сладкий запах риса по-прежнему витал в воздухе. Бескрайние сжатые поля притягивали взгляд. Краем уха Сюлин уловила слабый птичий крик, в котором словно соединились голоса всех предыдущих поколений: вздохи ее отца, жалобы матери, рассказы мистера Гао, даже звук шагов ее братьев и сестер. Она застыла на месте, не в силах сделать шаг. Взгляд ее был спокойным, но внезапно она почувствовала, что то была ее прошлая жизнь, больше не связанная с настоящей.

Грегори слышал рассказы своей азиатской красавицы про мост Ванг По тысячу раз. Но они все равно нравились ему. Каменный мостик был похож на хромого старика. По обеим сторонам разросся камыш. На ветру от соцветий разлетался во все стороны белый пух. Зрелище было потрясающее. Грегори спросил: «Лин, что это за растение?» Сюлин ответила: «Камыши». В этот самый момент из-под арки моста выплыла лодка – ее толкали вперед одним рулевым веслом, которое издавало слабый шорох. Грегори этот звук показался прекрасным – он идеально вписывался в мягкий шелест реки. По обеим берегам шли дорожки, создающие четкий графический узор.

Цянь Сюлин заговорила: «Когда-то я плавала тут на лодке с отцом. Лодка была меньше этой, но очень быстрая. Мы добирались на ней до города».

Грегори сказал, что эти края напоминают ему Эрбемон. Однако в Эрбемоне не было такой красивой реки. «Ты никогда не рассказывала про реку. Нам надо было приехать сюда гораздо раньше!»

Последние слова заставили ее сердце пропустить удар.

Чувства, которые охватили ее при входе в деревню, оказались более приятными, чем Сюлин ожидала. За пятьдесят лет поместье Цянь пришло в запустение, но сама деревня по-прежнему выглядела симпатичной и гостеприимной. Там появились новые дома – маленькие, но с высокими крышами. Такой прогресс радовал; старые постройки на их фоне выглядели ветхими и заброшенными. Звуки голосов, собачий лай, пение птиц – все казалось Цянь Сюлин знакомым.

Ее охватили ностальгические настроения. Кое-кто из стариков узнал Цянь Сюлин. Они обнимали ее и не хотели отпускать, отчего сердце у нее билось сильнее. Она не могла произнести ни слова. Глиняные дороги, ступая куда, ты не сразу можешь вытащить ногу, очаровали Грегори. Его кожаные ботинки облепила грязь, однако он искренне наслаждался. Он говорил, что хотел бы открыть клинику в этой деревне и лечить простых крестьян. Сюлин отвечала ему, а сама тревожно искала глазами ворота своего старого дома. Ей хотелось поглядеть на поместье, однако она не могла его найти.

– А где наш дом?

В растерянности она обводила окрестности взглядом.

Родственники, сопровождавшие ее, объяснили, что за последние десятилетия в деревне произошли перемены. Часть старых домов пришлось снести, а их фундаменты использовать под новые постройки, часть была уничтожена, и там разбили поля. Их поместье превратилось в рисовые плантации.

На минуту она поддалась грусти. Ей хотелось задать вопрос о могилах родителей, однако она не решилась. Они прошли по узкой улочке до забора. Там стояли какие-то постройки. Один из племянников указал ей на полуразрушенный ветхий дом: «дядя Си, посмотри! Это часть поместья, которую еще не снесли».

Сюлин подняла голову и пригляделась. Наконец, она узнала старый отцовский кабинет.

Изначально в их доме было три внутренних дворика. Кабинет располагался справа от второго дворика, а рядом с ним – комната хозяйки. Однако все остальные стены разрушились. Если бы ей не указали на этот дом, она ни за что не узнала бы его, даже если бы простояла рядом целый день.

Маленький отцовский кабинет был сердцем их поместья. Столько решений, включая ее отправку в Бельгию на учебу, были приняты в нем!

Однако теперь он превратился в склад местного кооперативного хозяйства, и там хранились удобрения, химикаты и тому подобное. Дверь была заперта. Сторожа нигде отыскать не удалось. Цянь Сюлин заглянула внутрь через незастекленное окно.

То, что она увидела, причинило ей боль. «Идемте», – решительно сказала она.

Слова прозвучали чересчур громко.

Ее сопровождающие изменились в лице. Судя по их молчанию, они жалели, что туда пришли.

Сюлин упрекала себя за эту внезапную вспышку.

В конце концов, кто она такая? Обычный дезертир, который так и не вернулся домой, случайный турист, проезжающий мимо. Эта деревня и дома в ней пережили вместе со страной множество перипетий, процветание и упадок. За бурей всегда следовало солнце. Она же укрылась от бурь. Люди на родине тем временем жили, трудились, боролись – без ее участия.

Она сожалела о том, что время нельзя обратить вспять, нельзя вернуться назад на несколько десятилетий. Когда-то она совершила побег. Ничего уже не изменишь – это осознание острой болью отозвалось у нее в сердце.

В угнетающем молчании они с Грегори покинули деревню. Сразу после поездки Сюлин обратилась к начальнику отдела эмиграции, сопровождавшему ее. Она хотела купить участок земли, чтобы установить там монумент в честь предков семьи Цянь.

Ее запрос был немедленно удовлетворен. За дело взялся Рабочий Фронт, осуществлявший координацию проекта. Через сутки Цянь Сюлин снова вернулась в поместье Цянь. Она остановилась на участке, расположенном на южном склоне холма, который на тот момент принадлежал местному фермеру. Поскольку при ней находились представители властей, фермер решил поторговаться, и ему предложили хорошую цену. В тот же день начались работы по установке монумента. На нем она хотела поместить фотографии матери и отца, а также других предков. Если от кого-то не осталось фотографий, их заменили предметами личного обихода – портсигаром или наперстком. Старый каменщик помог Сюлин выбрать подходящий камень. Уже ночью на нем начали выполнять гравировку с именами предков, расположенных по старшинству. Когда памятник был готов, Сюлин пригласила родных отдать дань памяти мертвым.

И только тогда она упала на землю и громко разрыдалась; слезы потекли потоком, словно река Янцзы.

По пути обратно Сюлин сказала Грегори, что подобную боль испытывала лишь дважды в жизни. Первый раз – когда ее отец покинул этот мир. Она жила на другом конце света и не могла приехать. Слезы облегчили ее душу и примирили с потерей.

Она достала из кармана небольшой флакон и наполнила его землей с могилы, а потом сунула обратно, не сказав ни слова.

Ее племянница, Цянь Танья, рассказывала о тех событиях:

«В дяде Си всегда была жесткость. Если она принимала решение, то добивалась его выполнения – как с постройкой мемориала Цянь. На все у нее ушло каких-то пару дней, от начала до конца. Когда мемориал был готов, ее настроение заметно улучшилось. Она принялась рассказывать нам о своих детях в Бельгии. Она очень радовалась. Но ни разу не упоминала о заложниках, которых спасла. Мы понятия не имели, что в Бельгии она является «национальной героиней».

Ее внучатый племянник, Чжацзи, вспоминал:

«К нам, представителям молодого поколения, она обращалась с вопросом, не хотим ли мы посетить ее в Бельгии. Молодежи не стоит засиживаться дома – надо ставить перед собой большие цели. Теперь, когда страна открыта, вам надо поездить, посмотреть на остальной мир. По ее мнению, нам следовало приехать к ней в Бельгию и поработать в ресторане. Поучиться готовить, а потом открыть собственное заведение. Можно открыть не ресторан, а небольшой ларек с едой навынос – это тоже приносит деньги. Тогда они вернутся в Китай уже опытными предпринимателями. Конечно, многие мои родственники позднее приняли ее предложение. «Нефритовый источник» превратился в подобие академии, где растили новых шеф-поваров и владельцев бизнеса».

Когда памятник был готов, представители властей пригласили Цянь Сюлин и Грегори посетить расположенную в деревне фабрику, где производилась огнеупорная одежда. По пути один из чиновников упомянул о том, что его отец учился в поместье Цянь вместе с Сюлин. Они были дальними родственниками. Он кое-что рассказал о поместье: «В период Культурной революции его считали чуть ли не осиным гнездом. Поместье снесли, а в оставшихся помещениях разместили склады. Кто знал, что мир так изменится?» Казалось, его мысли где-то блуждают. Порой он словно смеялся сам над собой, пытаясь объяснить, что произошло. Цянь Сюлин молча слушала его. Управляющий фабрикой проводил их в мастерские и показал, что там производят. Посмотреть было на что. Сюлин восхищалась: «Я и не думала, что в нашей деревне появится производство такого размаха – это же удивительно!» Чиновник объяснил ей, что подобные фабрики строятся повсеместно. Никто больше не сидит дома и не теряет времени впустую.

Они прошли в кабинет директора фабрики. Сели на кожаный диван и выпили чаю. Директор показал им огромную грушу и, смущаясь, сказал: «Я послал подчиненного купить фруктов, но сейчас продают только груши».

– Надо же! Какая гигантская! – Цянь Сюлин рассмеялась.

Она повернулась к Ги Лисяну и объяснила:

– Есть китайская традиция, которой ты не знаешь: груши нельзя делить, нельзя резать на куски.

– И что мы будем делать? – спросил Грегори, всплеснув руками.

– Ты здесь впервые, поэтому удостаиваешься чести съесть грушу целиком.

Грегори ответил:

– Почему бы нам не нарушить традицию и не разбить древнее заклятие? Разрежем ее и съедим, и тогда каждый получит немного сладкого. Хорошо?

Невероятно! Обычно молчаливый Грегори вдруг разразился таким потоком цветистых слов! Цянь Сюлин искренне удивилась.

В результате полукилограммовую грушу разрезали на восемь частей.

Все съели по кусочку и сказали, что она действительно сладкая.

Глава 20

Моя бабушка – герой?

4 сентября 2000 года в газетах Экоссинна появилось сообщение о присвоении мадам Цян Сюлин титула «Почетный гражданин города».

В том году ей исполнилось 88 лет.

Многое произошло с тех пор, но события имеют свойство забываться. Только те, что оставили отпечаток в сердце, остаются надолго.

Весной 1995 в возрасте 86 лет умер Грегори. Рассудок его немного помутился, он много чего не помнил. А когда наступало просветление, испытывал постоянную боль. Цянь Сюлин понимала, что Грегори уйдет первым, и нашла для него место, чтобы упокоиться в мире и дожидаться ее. Она постоянно слышала его зов. «Дорогой мой, я знаю», – отвечала Сюлин.

Спустя полгода скоропостижно скончался их сын Николя. Ему был всего 51 год.

Человеческая жизнь конечна. Если умираешь рано, умираешь. Если живешь долго, все равно умираешь. Так Цянь Сюлин успокаивала себя. Смерть уже разделила ее со многими дорогими людьми. Учиться жить рядом, а потом прощаться – вот суть земного существования. Но когда уходили родные, Цянь Сюлин чувствовала, что с ними уходит по частичкам и ее душа.

В Экоссинне ее помнили, и ей это было приятно. Каждый раз, наведываясь туда, она навещала старых друзей. Новый мэр, Рон Дюталье, неоднократно обсуждал с ней возможность официального награждения титулом «Почетный гражданин города». Он называл ее «матушкой», опуская даже фамилию «Цянь». Если бы она не спасла его отца во время войны, он бы даже не родился. В этом мэр был прав, но Цянь Сюлин смотрела на вещи по-другому. Старея, она все меньше стремилась обсуждать события прошлого, отчасти потому, что действительно забыла множество деталей.

В поездке на торжественную церемонию ее сопровождал старший сын Тимоти. Он стал выдающимся врачом, переняв эстафету у отца. В Экоссинне их встретили очень тепло. Тем не менее Цянь Сюлин отказывалась понимать, почему такое количество людей все еще хранит память о ее былых поступках. Если какие-то события записаны в истории, они становятся ее неотъемлемой частью. Если не записаны, о них забывают. Это нечестно. Но и мир вообще устроен нечестно. Сколько людей боролись за справедливость, даже отдали жизни за нее. Им и следовало отдавать должное. В отличие от этих людей, чьи имена должны быть запечатлены в анналах истории, Цянь Сюлин предпочитала, чтобы ее забыли – полностью и навсегда.

То же самое она сказала и на церемонии. Все лишились дара речи, потом зааплодировали. Немногочисленные еще живущие заложники, вдовы, сыновья и дочери умерших бросились обнимать ее, благодарить, фотографировать.

Мэр Дюталье настоял на том, чтобы для вручения таблички почетного гражданина Цянь Сюлин села – табличка была тяжелая. Он наклонился и вручил ее Цянь Сюлин.

Этот момент запечатлели фотокамеры – Цянь Сюлин сидит на стуле, а Рон Дюталье в поклоне вручает ей награду.

Рон Дюталье сказал:

– Сегодняшний день останется в истории. В Экоссинне уже есть улица вашего имени, теперь к нему добавится «добродетельная». Вы знаете, что в Бельгии принято к некоторым именам добавлять это слово. Оно выражает почтительность и уважение. «Добродетельные» – такими мы считаем вас и господина Грегори Перлинги.

С тех пор официальным названием улицы стало: улица миссис Грегори Перлинги, добродетельной Цянь Сюлин.

Тимоти смотрел на те события по-другому. Он искренне гордился матерью. Многие не понимали, зачем помнить события, случившиеся много десятилетий назад. Сам он был доктором. Спасение умирающих и лечение больных являлось сутью его профессии. Возвращение пациента с порога смерти считалось рядовым делом. Никто не запоминал, скольких людей он спас, и сам он не придавал этому значения. Поэтому Тимоти особенно гордился тем, что его мать удостоилась такой чести.

Он чувствовал, что сама Цянь Сюлин не видит тут никакого успеха. Скорее, она стеснялась. Ей казалось, что исторический момент давно миновал, что любой, оказавшийся на ее месте, поступил бы так же. Она никогда не обсуждала военные времена с детьми, его братьями и сестрами, вместе этого предпочитая рассказывать им сказки. О том, как их мать спасала заложников, они узнали от чужих людей. Сама Сюлин всегда хотела, чтобы окружающие забыли об этом.

Тимоти не понимал мотивов ее скрытности.

Когда они уезжали из Экоссинна, Рон Дюталье помог Цянь Сюлин сесть в машину. Он шепнул ей на ухо: «Матушка, я очень скоро еду в Китай, посмотреть ваш родной город».

Цянь Сюлин ответила: «Непременно поезжайте. Мои соотечественники очень гостеприимные и дружелюбные. Увидите сами, когда побываете там».

Она помахала собравшимся в окошко, прощаясь с толпой, окружившей автомобиль; слезы текли у нее из глаз. Они немного отъехали от города, и все это время она бормотала что-то себе под нос. Тимоти притормозил на обочине и повернулся к матери. Наконец-то он разобрал ее слова: «Дорогие мои друзья, прошу, забудьте меня».

Тимоти был потрясен. Почему она так говорит?

Он спросил ее: «Мама, может, вернемся на ту улицу и посмотрим таблички?»

Он имел в виду таблички с новым названием улицы Цянь Сюлин, куда уже добавили слово «добродетельная».

«Нет. Едем», – ответила она.

Сюлин запрокинула голову и прикрыла глаза, чтобы немного успокоиться. Больше она ничего не сказала.

Тимоти казалось, что в последние годы, особенно после смерти мужа и сына, она становилась все более молчаливой и задумчивой.

Мэр Рон Дюталье вернулся из Китая с новостями для Цянь Сюлин. Он сообщил ей, что Исинь и Экоссинн стали городами-побратимами. Он бесконечно восхищался ее родной кухней: «Матушка, как вы могли уехать из такого чудесного места? Там так красиво, а еда настолько вкусная, что я просто не мог оторваться!»

Она отвечала: «Я страшно жалею, что покинула родину. И ничего не сделала для нее». Она также рассказала мэру, что ее племянница Танья возглавляет в городке одежную фабрику. Цянь Сюлин хотела попробовать продавать ее одежду в Бельгии. Если мэр заинтересуется, она рада будет привлечь его к сотрудничеству.

– Я подумаю об этом, матушка, – пообещал он.

Госпожа Цянь Танья до сих пор хранит три письма, которые прислала ей «дядя Си». В одном из них говорится:

«Дорогая Танья,

Я только что получила твое письмо. Большое тебе спасибо! Спустя две или три недели после моего возвращения я послала тебе большой каталог рисунков для тканей и два каталога с образцами европейских юбок. Ты их получила? Там тысячи разных узоров. Довольно странно, что с тех пор я не получала от тебя вестей. Некий господин Син сейчас едет в Китай, и я взяла на себя смелость просить его передать тебе еще журналы по дизайну одежды. Дай мне знать, когда получишь их. И напиши, пригодились ли они тебе и сможешь ли ты использовать узоры для своих тканей.

Я хочу помочь в налаживании торговли между нашей родиной и Европой, но у меня совершенно нет такого опыта. Я не представляю, с чего начать. Например, европейцы любят керамику Дин Сян из Исиня. Если бы открыть здесь магазин, какие изделия из Исиня мы могли бы продавать? Мне очень хотелось бы по возможности установить прочные связи с родным городом.

Один мой знакомый, очень успешный бизнесмен, ведет дела исключительно с Китаем. Он часто заглядывает ко мне в ресторан. Он помог многим бельгийцам наладить деловые отношения с китайцами. Я попробую обсудить с ним свою идею. Правда, я не знаю, как к этому подойти. Может, просто заговорить о керамике из Исиня и импорте одежды? Если будут новости, я тебе сообщу.

Приближается лунный Новый год. Желаю тебе и всей твоей семье счастливого Нового года. Пусть все ваши надежды сбудутся.

С любовью,

Тетя Сюлин».

Цянь Танья вспоминала, как хотела вместе с Цянь Сюлин наладить контакты с Бельгией и продавать свою одежду в Европе. Сюлин обратилась к коммерческому советнику китайского посольства, и тот написал Цянь Танье письмо, где говорилось о том, как делать бизнес в Бельгии, насколько важно внимание к деталям, какие требуется соблюсти требования и так далее.

Вскоре после этого делегация из Исиня прибыла в Экоссинн с ответным визитом к мэру города. Они заехали и в Брюссель, навестить Сюлин. Все говорили на исиньском диалекте и обращались к ней «матушка Цянь». Они показали ей фотографии строительства, развернувшегося в ее родном городке. Она спросила: «Это же горный источник Исиня? Я не сразу разобралась – очень он похож на Западное озеро в Сучжоу».

В тот день она выглядела особенно счастливой.

Однажды к ней приехала писательница из Китая, Чан Ювен. Когда Сюлин узнала, что та заняла 100 тысяч юаней, чтобы совсем одной поехать в чужую страну, не зная языка, только ради написания книги, то сжалилась над ней. Они сразу подружились. Позднее канал CCTV экранизировал книгу Чан Ювен в виде сериала, добавив туда собственных подробностей. Съемочная команда приезжала в Бельгию, что создало немало неудобств. Сначала Цянь Сюлин испытывала неловкость: все это давно осталось в прошлом, зачем сейчас его ворошить? Многое она и правда не помнила. Однако, говоря о старшем кузене, Цянь Чжолуне, она высказывалась ясно и пространно. Почетную стену в ее доме украшали его каллиграфические свитки. Комментируя стиль каллиграфии Чжолуня, Цянь Сюлин подчеркивала его уникальность: говорила, что он чистый, броский и наглядный. Казалось, в свитках все еще живет его дух, дух человека высокой культуры. Для самой же Сюлин слова «я и правда давно забыла» стали настоящей мантрой.

Очень скоро сериал оказался на бельгийских телеэкранах. Он стал настоящим хитом. Соседи по дому подходили к Цянь Сюлин и спрашивали: «Неужели вы та самая азиатская богиня, которая спасала заложников?» Журналисты сражались за возможность взять у нее интервью. Тихая жизнь Цянь Сюлин оказалась под угрозой. Она написала в СМИ письмо, отказываясь от дальнейших интервью. И больше с журналистами не встречалась.

В одном из выступлений в бельгийских СМИ режиссер телесериала поделился своим мнением:

– Слишком мало людей знало ее историю. Она была словно Оскар Шиндлер – еврей, который спас огромное количество других евреев и тем прославился. Однако Цянь Сюлин спасала бельгийцев, а не китайцев. И хотя бы по этой причине заслуживает большего общественного признания. Ее подвиг имел более серьезное международное значение, чем Шиндлера.

В сериале есть моменты, с которыми члены семьи Цянь не согласны. Главное – там ни разу не упоминается Цянь Чжолунь. По их мнению, без его участия ничего бы не получилось. Даже сама Цянь Сюлин была сильно разочарована его отсутствием.

Хотя показ сериала доставил ей немало неприятностей, «дядя Си» признавалась, что не очень расстроена. По ее мнению, съемочная группа воспользовалась своим правом на творческий подход. Они поставили перед собой определенные цели и следовали им. Она говорила: «Это всего лишь крошечный эпизод в моей жизни. Прошлое – это прошлое».

Возможно, она знала и понимала, что ни один художник не станет намеренно лгать или искажать действительность. Просто со временем становятся неизбежными компромиссы, и художники прибегают к ним, сожалея в душе. Когда история рассказана, ее не переделаешь. Лучше уж так, чем просто оставить ее в безвестности. Вчерашние события помогают людям находить путь в жизни, исправлять ее и возвращаться к своим истокам.

Однажды внучка, Татьяна, сопровождала Сюлин на прогулке.

– Бабушка, почему они захотели снять про тебя фильм?

– Потому что во время Второй мировой войны одна китаянка воспользовалась дружбой между ее кузеном и немецким генералом, чтобы спасти заложников-бельгийцев, выступавших против войны.

– А ты помнишь, как все это было?

– Не помню…

Да, многое она действительно не помнила. Она хотела, чтобы и другие обо всем забыли. Ей очень не нравилась одна фраза, «никогда не забывайте». Почему нет? Как можно никогда не забывать? Это же мучительно – так невозможно жить! Если не получается забыть, отпусти. Просто наслаждайся моментом и освободи свою короткую жизнь от всех тягот и препон.

Внучка Сюлин, Татьяна, стала режиссером-документалистом на одном из бельгийских телеканалов. Со временем члены семьи Цянь даже жалели, что когда-то пробудили у нее интерес к тем событиям. Она решила, что ее долг – рассказать подлинную историю своей бабушки. Она снимала на пленку их беседы. В 2004 году вместе со съемочной группой несколько раз посещала Китай. Они снимали интервью с потомками клана Цянь и их близкими. В поисках материала побывали и в Исинье. Там, глядя с моста Ванг По на поля цветущего распса, Татьяна поняла, чем вдохновлялась ее бабушка, – вид был таким же чистым и бескомпромиссным, как и характер Цянь Сюлин.

Правда, путешествие принесло и разочарования. Прежде чем снимать поместье Цянь, съемочная группа решила посетить семейный мемориал. Но тут оказалось, что памятника больше нет. Могильный камень раскололи на три части. Весь участок был замусорен. Как такое могло произойти?

Дело в том, что деревню затронула земельная реформа. По новому распоряжению правительства могилы, расположенные по отдельности, следовало перенести на общественные кладбища в строго установленные сроки. Власти деревни предупредили одного из племянников Цянь Сюлин о необходимости переноса. Однако он был уже очень стар и болен, а потому попросту об этом забыл и не передал сообщение остальным членам семьи. Земельная реформа была очень масштабной и проводилась в сжатые сроки.

Деревенское правление не прислушивалось к жителям. Всех предупреждали: «Опоздаете и останетесь с пустой могилой». Иными словами, правительство само сносило памятники, если этим не озаботились члены семьи. Так был разрушен и мемориал семьи Цянь. Позднее мы узнали, что могильный камень раздробили на фрагменты. То есть он не раскололся сам по себе. Несколько старых рабочих из деревни должны были собирать камни и свозить в кучу, потом владельцам разрешалось их забрать. Но камень семьи Цянь был толстым и тяжелым, так что рабочие не справились с ним. Не знаю, чья это была идея, но они раскололи камень кувалдой. Прежде чем осколки увезли, появились члены семьи Цянь.

Все это рассказал Татьяне бывший сотрудник деревенского правления, пожелавший остаться анонимным. По его мнению, вся земельная реформа была большой ошибкой.

Однако Татьяна засняла и другого служащего, действующего, который высказался так:

«Удаление могил – часть земельной реформы. Это политика государства. Не надо жаловаться, что могильный камень раскололи на три части. Другие могилы заливали цементом – некоторые даже взрывали динамитом! Это коснулось даже людей с куда более высоким социальным статусом и престижем, чем ваша семья».

Тем не менее семье Цянь тяжело было это принять. Разрушение и перенос могил шли вразрез с традиционной культурой. Как можно раскопать старое захоронение – это же оскорбление духов предков! Еще хуже разрушать памятники. Обычно в Китае любая политика основывалась на традициях. Если бы кто-нибудь объяснил, чем вызваны такие преобразования, причем в дружелюбных и понимающих выражениях, может, они бы и смирились.

Однако политика проводилась насильственно и вызвала значительное недовольство. В семье Цянь разрушение памятника восприняли как «полет птицы, прерванный стрелой». Служащий самого низкого уровня прислал им типовое уведомление. Однако этот документ не произвел на них впечатления – старые традиции довлели над ними гораздо сильнее. «Постарайтесь видеть картину в целом», – твердили власти, отвергавшие все требования и просьбы.

Сериал про Цянь Сюлин стал популярным как в Китае, так и за рубежом. Представители деревенского магистрата посетили Цянь Сюлин у нее дома, в Бельгии. Недавнее происшествие они ничем не могли оправдать. Кто-то сваливал все на деревенских каменщиков. При оплате в сорок юаней в день они не могли таскать такие тяжелые камни. Поэтому и раскололи его на части. Человек, с которым я говорил (он пожелал остаться анонимным), утверждал, что старые фермеры в действительности прекрасно понимали значение семьи Цянь. Деревенские старики блюли традиции – они ни за что не разрушили бы мемориала.

С первого момента, как Татьяна вступила на китайскую землю, и в особенности в родном городе бабушки у нее сложилось очень хорошее впечатление о Китае. Ей понравилось дружелюбие китайцев, их культура и чудесные виды, которыми невозможно насладиться сполна. Ее захватил неведомый доселе восторг. Только разрушение семейной могилы и мнение представителя властей, которого она интервьюировала, подорвали это впечатление, вызвав острую ярость. Китай был незабываем, но ее чувства к нему оказались противоречивыми.

Вот почему в своем фильме она задавала вопрос: «Моя бабушка – герой?» По ее мнению, люди и вещи в истории не остаются. О них забывают.

Она поняла, что хотела сказать своим фильмом людям: ее бабушка Цянь Сюлин в действительности не была героиней мирового значения. Она была просто добрым и порядочным человеком. Пока другие обсуждали ее подвиг, она предпочла как можно скорей о нем забыть. Она никогда не хотела, чтобы ее связывали с прошлым или ставили на пьедестал, раздувая значение ее поступков.

Она искренне просила, чтобы ее забыли и не запечатлевали ее имени в камне.

«Происшествие с могилой» хранили в секрете от Цянь Сюлин. Все в семье Цянь придерживались молчаливого соглашения о том, что ей, престарелой и со слабым сердцем, лучше о нем не знать.

Однако в фильме Татьяны сохранились кадры с шокирующим зрелищем разоренного памятника и объяснениями официального лица, уверенного в своей правоте. Этого фильма ее бабушка не видела. Однако как-то раз ей попался на глаза небольшой фрагмент. Потрясенная, она смотрела, как потомки семьи Цянь курят благовония и возлагают приношения на руинах памятника, а потом грустно удаляются прочь.

Очень, очень долго она не говорила ни слова, а потом, все так же молча, смахнула слезу.

Из комода она достала флакон с землей, которую зачерпнула когда-то с могилы. По крайней мере, его у нее не могли отнять.

С начала и до конца она никак не комментировала тот инцидент.

В 90 лет ее здоровье начало быстро ухудшаться.

Она занималась тайцзи, пела, гуляла пешком, болтала с внуками. Ей нравилось рассматривать старые фотографии. За каждой из них стояла целая история. Когда она начинала рассказывать эти истории, слушателям казалось, что она переносится в дом своего детства, где по-прежнему посвистывает прялка ее матери.

Сотрудники китайского посольства следили за ее судьбой и часто ее навещали. В один из дней рождения ей прислали из посольства большой букет цветов, торт и открытки с наилучшими пожеланиями.

Ей нравилось напевать старинную песенку:

Лети-лети, как птичка, лети,

Лети медленно, лети туда,

Куда я смотрю, подняв голову,

Лети, а потом возвращайся,

Медленно спускайся вниз.

Лети-лети, как птичка, лети.

Эта песня есть и в фильме Татьяны – ее поет Цянь Сюлин. Кто та легкая птичка, о которой говорится в стихах? Может, она сама? И она стремится улететь высоко в небо? Улететь Сюлин не могла, но сил петь про беззаботную птичку ей пока хватало. В эти редкие моменты сердце ее трепетало, словно легкие крылышки, порхающие в воздухе.

Потом неожиданно, в один день, дети отправили ее в дом престарелых в пригороде Брюсселя. До нас дошли разговоры о том, что между детьми возникли споры о наследстве «дяди Си». Они продали ее апартаменты. Правда, подтвердить или опровергнуть эти сведения нельзя. С тех пор у нее редко бывали посетители, а состояние здоровья продолжало ухудшаться. Один из внучатых племянников временами привозил ей маленькие вонтоны. Она по-прежнему очень их любила.

Однажды в субботу внучатая племянница Цянь Сюлин, Цянь Тонгхи, приехала из Франции, где училась, чтобы навестить тетку в доме престарелых на бульваре Отон в пригороде Брюсселя:

«Она сидела спиной к двери в желтом кресле с высокой спинкой и подлокотниками, которые не давали ей упасть. Ни разу за свои двадцать лет жизни я не видела никого столь же одинокого.

Визит явственно доставил старой даме удовольствие. Она была в фиолетовой блузке с цветочным узором, седые волосы тщательно причесаны. Цянь Сюлин сильно похудела, но все еще выглядела привлекательной. Она улыбнулась мне. Это была самая теплая улыбка, которой меня когда-либо встречали. Мой дядя, который тоже пришел, как обычно, принес ей миску маленьких вонтонов, которые сам приготовил. Аппетит у нее оказался куда лучше, чем я думала.

Я увидела в ее комнате грифельную доску, на которой по-французски было написано: «Пожалуйста, приносите фрукты, и, если можно, маленькие вонтоны и иллюстрированные журналы».

На столике стояли фотографии родных в рамках, в том числе снимок, сделанный на церемонии вручения медали «Национальный герой».

На стенах висели портреты детей в юности. При виде того, как эта женщина, некогда выступившая против гестапо, прожившая почти целое столетие, теперь возвращалась к исходной точке, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы».

Племянник, Цянь Сянхе, вспоминал о последних годах тетки так:

«Дом престарелых был среднего, если не низкого, уровня. Дети сначала сказали ей, что ее апартаменты нуждаются в ремонте, а она пока – недолго – побудет в доме престарелых. Однако спустя несколько месяцев я заглянул ее навестить и предложил покатать на машине. Когда мы проезжали мимо дома, где она жила, Цянь Сюлин спросила: “А сколько еще будет продолжаться ремонт?” Я ответил: “Какой ремонт? Про ремонт я ничего не слышал”. Она поняла и ничего больше не сказала – вообще ни разу не подняла этот вопрос. Моя тетка была такая. Говорила, только если было что сказать, и никогда не болтала просто так».

1 августа 2008 года Цянь Сюлин скончалась в Брюсселе, Бельгия, прожив 96 лет.

Похороны ее были простыми и торжественными. Гроб был покрыт флагом Бельгии. Среди присутствующих находились представители муниципалитета Экоссинна, потомки спасенных ею бойцов Сопротивления, дети спасенных заложников, представители бельгийского правительства и посольства Китая в Бельгии.

9 октября 2018 года я записал в своем блокноте:

«В сопровождении Цянь Вейцзяня и его жены мы прошли на кладбище Веземби-Опен в пригороде Брюсселя, чтобы воздать почести Цянь Сюлин.

Кладбище большое, просторное. Была поздняя осень, но листья еще не опали. Мы шли через длинные ряды могил. Некоторые были роскошными, как настоящие произведения искусства, другие простые и строгие. Могила Цянь Сюлин находилась в дальней части кладбища. Меня поразила простота памятника – он оказался меньше даже средних памятников на кладбище, без всяких украшений. По бокам не было дорожек; памятник был зажат между соседними участками. Возложив на могилу цветы, я огляделся по сторонам, проникнутый глубокой грустью. Могила предназначалась для троих. Господин Цянь Вейцзянь сказал, что в самом низу похоронен сын Цянь Сюлин. Выше – ее муж, и на самом верху она сама.

На памятнике на французском языке было выбито три имени и даты жизни:

НИКОЛЯ Д. ПЕРЛИНГИ

1944–1995

ГРЕГОРИ Д. ПЕРЛИНГИ

1909–1995

И ЕГО СУПРУГА ЦЯНЬ СЮЛИН

1913–2008

Я всегда думал, что там будет эпитафия или статуя сидящего Будды, или что-то еще в этом роде. Пускай там было бы хотя бы некоторое пространство вокруг. Но нет, ничего…

Однако там была Цянь Сюлин. Господин Цянь Вейцзянь сказал, что она не хотела роскошной могилы. Не хотела, чтобы о ней написали хвалебные слова. О ней слишком много говорили при жизни, и в конце она хотела отстраниться от любой помпы. Достаточно того, что она, ее муж и их сын упокоятся вместе.

Я долго стоял там, не говоря ни слова. Меня душили эмоции. Я вспоминал звонок из-за океана 16 лет назад: «Вот я и приехал. Добрый вечер, матушка Цянь».

«Ладно. Значит, жду вас в Брюсселе», – усмехнулась она. Мне показалось, что ее голос звучит у меня в ушах.

Я поклонился ее могиле и нечаянно уронил на нее одну-единственную слезу.

Дул свежий ветерок, шевеля листья одинокого клена. В ярком солнечном свете они казались алыми, как кровь».

Эпилог

Жером ступает на бабушкину землю

Жером снова прилетел в Китай.

11 декабря 2019 года, как мы договаривались, я приехал в Шанхай встретить его. Он надеялся посетить родной город бабушки и посмотреть, каково там жить.

Он побывал в бабушкиной деревне на озере Тайху. Ему очень там понравилось. Он рассказывал: «Вчера мне снилась бабушка. Она мне сказала: «Когда приедешь туда, обязательно поклонись могиле предков».

Поклонение требовало соблюдения особого ритуала. Когда Жером вступил в деревню, там образовалась целая процессия, которая следовала за ним по пятам – она была еще больше, чем при первом визите его бабушки.

Когда в деревне в унисон залаяли собаки, он почувствовал себя особенно счастливым. Словно почетная стража оповещала всех о его прибытии. Знаменитый на весь мир режиссер, он восхищался стилем этой деревни: простыми крестьянскими домиками с террасами, где был разложен немудреный скарб. Ему хотелось сфотографировать все вокруг, ничего не упустить. Он специально привез с собой ту самую «Лейку», которую бабушка подарила ему много лет назад.

Это немного смутило членов семьи Цянь, сопровождавших его. Многие из них сторонились камеры. Тем не менее все наслаждались теплыми солнечными лучами в разгар зимы. Он подумал, что прошел ровно 91 год с тех пор, как его бабушка уехала в Бельгию на учебу.

Потом они подошли к удивительно красивому кладбищу. Он увидел фамильный памятник, который бабушка распорядилась поставить всем предкам Цянь. Этот памятник стал данью уважения ее воле. Члены семьи Цянь плакали, наблюдая за тем, как Жером поклоняется могиле.

Кладбищенский сторож, местный житель, ненавязчиво предложил им выбрать на кладбище живописный участок, чтобы поставить на нем памятник госпоже Цянь Сюлин. Так люди, которые хотели бы поклониться ей, смогут это сделать, а она обретет место последнего упокоения.

Жером пошел посмотреть участок. Он располагался на зеленом склоне холма, и там тек небольшой ручеек. Участок был тихий, достаточно большой, затененный деревьями с обеих сторон. Трава на нем, казалось, дышала под ярко-синим небом.

Жером торжественно объявил, что обсудит вопрос с памятником со старейшинами семьи, а также своими братьями и сестрами. Через пару недель от него пришло электронное письмо:

«От лица всей семьи Перлинги, удостоившей меня такой чести, я сообщаю, что мы согласны на предложение установить памятник в честь нашей бабушки Цянь Сюлин. Он будет стоять в ее красивейшем родном городе. Я искренне признателен за такой дар.

Жером Перлинги»

Он сказал, что надеется вскоре вернуться в Исинь и пожить там какое-то время. Ему хотелось сделать как минимум 300 фотографий местных жителей, а потом устроить фотовыставку в бабушкиной деревне.

«Да, – твердо сказал он, – я вернусь».

1 июня 2019–28 февраля 2020 года

Написано в парке Минчжо, Исинь

1–8 марта, отредактировано

6 апреля 2020 года, отредактировано

Послесловие

Забыть – легко ли это?

Я писал эту книгу девять месяцев, а потом оставил ее «созревать». С начала до конца процесс занял у меня шестнадцать лет.

Сначала я не осмеливался и думать, что напишу целую книгу на эту тему.

Нет, я не сомневался, что из биографии Цянь Сюлин получится монументальный исторический труд. Однако когда историю часто рассказывают, она словно сжимается – ее можно суммировать всего в паре предложений. При жизни Цянь Сюлин не любила, когда ей уделяли повышенное внимание, и скрывалась от прессы. В Бельгии о ней не написали ни одной книги, не говоря уже о подробной и достоверной биографии. В течение долгого времени никто вообще не знал, кто такая Цянь Сюлин. Потом она стала знаменитостью – в первую очередь благодаря сериалу, который в 2002 снял канал CCTV.

Однако семья Цянь была им недовольна. Вероятно, из-за ограниченного доступа к историческим ресурсам там не упоминалось имени двоюродного брата Цянь Сюлин, Цянь Чжолуня. Семья считала, что без него история лишалась достоверности – сюжет рушился. Естественно, члены семьи предпочли никак не высказываться на этот счет. Однако справедливость всегда торжествует, демонстрируя свою мощь следующим поколениям. Если бы я не написал книгу, это обязательно сделал бы кто-то другой.

Приняв решение написать книгу, я пообещал себе не идти на компромиссы там, где дело касается исторической правды. Прежде чем приступить к работе, я прочитал книгу «Игра с дьяволом» наставницы Чан Ювен, где имелась глава про Цянь Сюлин. Автор упоминала в ней Цянь Чжолуня, справедливо отводя ему главную роль в тогдашних событиях. Я был очень признателен ей за это. Я несколько раз созванивался с наставницей Ювен по телефону. Она обещала мне всестороннюю поддержку и позволила цитировать отрывки исторических материалов из ее книги.

Мои собственные интервью внезапно открыли для меня новые сюжетные линии, выходящие за рамки спасения заложников. В частности, это были подробности биографии Цянь Чжолуня и его детей, о которых до тех пор никто не знал, – история сама по себе душераздирающая. Проведя интервью в Бельгии и на Тайване, я почувствовал, что набрал все необходимые фундаментальные материалы для написания книги. Но даже написав ее, я по-прежнему ощущал, что сказал не все – хотя не пожалел сил на работу.

За эти шестнадцать лет я часто размышлял об упущенной возможности встретиться с Цянь Сюлин в Бельгии. Из-за тогдашних ограничений я не смог поехать в Бельгию и снять интервью с ней. В 2002 году наставница Чан Ювен побывала у Цянь Сюлин; ее визит совпал с днем рождения пожилой дамы. Я тогда лишь побеседовал с ней по телефону, о чем до сих пор жалею. Однако я не ожидал, что буду так терзаться тем, что не поехал и не увиделся с Цянь Сюлин.

Второй документальный фильм о ней был снят в 2018 году, когда мы с женой находились в Бельгии и проводили интервью. Мы использовали портативные видеокамеры. До тех пор мне не приходило в голову, что я действительно смогу превратить историю Цянь Сюлин в книгу. Больше всего мне хотелось побывать в ее доме, в городке, где она спасала заложников, на улице ее имени, а потом поклониться ее могиле. Все время я вел съемки, чтобы сохранить воспоминания об этой поездке.

Важно помнить, что из-за языковых ограничений я столкнулся с определенными трудностями. Я не знал ни слова на фламандском, поэтому при пересечении границы в аэропорту Брюсселя таможенники отвели меня в крошечную «комнату для допросов», заставив почувствовать себя арестованным преступником. Прошло более часа, и никто не заглянул ко мне; звонить по телефону я тоже не мог. Я сказал жене, что каждое новое начинание всегда сталкивается с препятствиями. «Все будет хорошо».

Когда исторические данные, давно погребенные под слоем пыли, начали постепенно открываться для меня, я решил, что кто-то сверху мне помогает. Достаточно вспомнить Жерома, знакомство со 103-летним Морисом, упоминание Цянь Юсяня о страшном секрете его деда, Цянь Чжолуня, обнаружение множества печатных материалов – события незапланированные и невероятные. Однако они происходили, и их череду нельзя было остановить.

Мне повезло получить поддержку семьи Цянь в процессе работы над книгой: мне помогали племянница Цянь Сюлин, мадам Цянь Танья, ее племянник господин Цянь Сянхе, господин Цянь Сяньян, ее внук господин Жером, ее внучатый племянник господин Цянь Вейчжун и вся его семья, господин Цянь Вейцзянь и его жена, ее внучатый племянник господин Лючжи (Чжацзи), внук Цянь Чжолуня господин Цянь Юсянь и его внук господин Шен Юцзянь. Мадам Татьяна, внучка Цянь Сюлин, хоть мы и не встречались лично, своим документальным фильмом «Моя бабушка – герой?» предоставила мне подробный источник информации и мотивации. По этой причине я хотел бы поблагодарить и ее. Члены семьи Цянь оказались на удивление щедрыми и терпеливыми. Они обращались со мной так же, как сама Сюлин и Чжолунь с их родными и знакомыми, что глубоко меня тронуло.

В Бельгии я благодарю за поддержку господина Мориса, госпожу Басту, медсестру; директора Музея памяти Второй мировой войны господина Реймонда Мьюэка; бывшего главу музея Экоссинна господина Луэрса; мэра Экоссинна господина Арве; историка и исследовательницу Второй мировой войны госпожу Мавурни и господина Сю Чжалена; а также господина Пенг Фея. В Исинье я выражаю благодарность госпоже Шен Сянхон, господину Чу Хонбао, госпоже Хунбо, Цянь Чжимину, господину и госпоже Сю Сянфен, господину Сяо Тао, госпоже Дай Юн, Чан Ичжи, Тан Вей, Ву Дару, Сун Тону, господину Фу Чжанлону и другим, кто поддержал меня в написании книги и съемках документального фильма, а также в сборе необходимых материалов.

Путь к публикации рукописи оказался тернистым. В конце концов издательство «Юлин Пресс» согласилось выпустить книгу, и мы подписали контракт. В результате этого сотрудничества моя сбивчивая рукопись «О чем не знают в Цзяннане» увидела свет, а мы с «Юлин Пресс» стали добрыми друзьями.

Наконец, я хочу поблагодарить мою жену, госпожу Сю Мейин. Во время моих интервью в Бельгии и на Тайване она вела съемки, записывала аудио и расшифровывала мои короткие записки. Она ни разу не пожаловалась – таков уж ее благословенный характер. Теперь она не в восторге от моего «успеха», поскольку не хочет, чтобы я переутомлялся. Тем не менее в последний день интервью в Бельгии, после череды напряженных съемок, это она, а не я, свалилась больной.

В нашем далеком рабочем путешествии она смогла своими глазами увидеть, сколько крови и пота автор тратит на книгу. Единственное, о чем она попросила, – больше не доводить себя до переутомления.

Я ответил, что для писателя самое страшное не «переутомление, а неспособность писать».

Когда он пишет, то не страдает.

11 апреля 2020

8 августа 2020, отредактировано

Content

Сю Фэнг
Забудь меня
Китайская версия «Списка Шиндлера»

Пролог Телефонный звонок через бездну времен

Глава 1 Жером и истории из бабушкиного родного городка

Глава 2 Древний мост судьбы

Глава 3 Родовое имение семейства Цянь

Глава 4 Река Хуанпу, одна ты меня понимаешь

Глава 5 У Мориса амнезия – к счастью, у нас есть Баста

Глава 6 Лёвенский католический университет: Цянь Сюлин ждет в аудитории

Глава 7 Скорей зовите извозчика

Глава 8 В мечтах о Гуаньшане

Глава 9 Небеса спасают жизнь

Глава 10 Облака проплывают мимо – как они могут быть столь спокойны?

Глава 11 Посланник Господа

Глава 12 Улица заложников: Морис передает эстафету памяти Реймонду

Глава 13 Та самая улица

Глава 14 Узкие врата в небо

Глава 15 Люди приходят, когда не нужно, и уходят, когда не нужно

Глава 16 Свиток с пейзажем на стене

Глава 17 Как измерить морские воды?

Глава 18 Прах к праху, пепел к пеплу

Глава 19 Неоплатный долг

Глава 20 Моя бабушка – герой?

Эпилог Жером ступает на бабушкину землю

Послесловие Забыть – легко ли это?