Михаил Чуркин

Сквозь тайгу к океану

Лишь тот достоин жизни и свободы,

кто каждый день за них идет на бой.

И.-В. Гете

Выступление в Хабаровске

Они напали перед рассветом. Им удалось бесшумно снять часовых, и первым, кто их встретил, был дремавший, сидя на тумбочке, дневальный. Увидев вбежавшего японского солдата, он удивился, но поступил по уставу, заколол «самурая» штыком и поднял тревогу. Парень даже успел загнать патрон в патронник и выстрелить в толпу ломившихся узкоглазых «чертей», но тут же был поднят на длинные плоские штыки винтовок «арисака».

Добровольцы среагировали мгновенно. Из спального помещения казармы зачастили револьверные и винтовочные выстрелы, ударил пулемет Льюиса. Коварные вояки частично были скошены огнем, а те, кто не попал под пули, выскочили и залегли неподалеку от входа в казарму.

Ох, чуяли сердца солдат 1-го Хабаровского добровольческого полка Народной республиканской армии Дальневосточной республики, что дело кончится провокацией или резней. Так оно и вышло. И сколько ни орал и ни матерился командир первой роты чех Робличка, требуя, чтобы винтовки ставили в ружейные шкафы или в пирамиды, солдаты республиканской армии посылали его куда подальше и продолжали класть винтовки и карабины рядом с койками на пол, а револьверы, перед сном, совали под подушки. Казармы, занятые японцами, находились неподалеку, в трехстах метрах, поэтому дэвээровцы спали полуодетыми. Это и спасло большую часть республиканцев от лютой смерти или позорного плена.

Конный разведэскадрон, в котором служил Арсений и его дружок Гришка, располагался в глубине казармы, поэтому им удалось, распахнув окно, первыми спрыгнуть на газон.

– Уходим из города кто как может, – кричали следующие за ними бойцы.

Арсений и Гришка Лапин кинулись со всех ног к конюшне. Слава богу, микадовы дети не добрались сюда. Взнуздав Чалого и Барсика, друзья поскакали вон из города. Мчась наудалую, они слышали повсюду трескотню выстрелов. Шальные пули рикошетили от стен домов, изредка попадая в окна. Позади ухнули разрывы нескольких гранат. Из какого-то проулка навстречу им вышли трое японских солдат. Патруль, заметив мчавшихся на них галопом всадников, растерялся, но затем унтер-офицер выкликнул какую-то команду и солдаты, взяв винтовки наперевес, выбежали на дорогу.

– Рубай! – крикнул Гришка и выхватил шашку из ножен.

Вместо этого Сенька выдернул из кобуры свой офицерский наган-самовзвод и на скаку выстрелил в унтера. Краем глаза он видел, как Григорий, почти без замаха сделал выпад и ударил стоявшего на его пути солдата шашкой, метясь в голову. Удар достиг цели, однако японец успел подставить цевье винтовки, и это спасло ему жизнь. Тем не менее он получил глубокую рану и, обливаясь кровью, упал на колени.

Добравшись почти до окраины города, они остановились, чтобы перевести дух.

– Я поехал к себе в деревню, – заявил Григорий, – отсижусь там, отосплюсь. Давай, Сенька, со мной, у нас девчата веселые, погуляем на славу!

– Нет, – ответил Арсений, – я подамся на пристань, оттуда скоро пароход отходит. Доберусь до условного места встречи, это в тридцати верстах выше по течению Амура. Командир эскадрона говорил, что если начнется какая заваруха, то встречаемся там.

– Ну, как знаешь, – огорчился Гришка. – Я тогда, пожалуй, проведаю своих и тоже, через несколько дней, туда нагряну.

– Что ж, прощай, дружище, – Арсений протянул руку.

– Не прощай, а до свидания, – Гришка от души стиснул ладонь товарища.

Японский экспедиционный корпус нарушил нейтралитет по приказу своего командования, решившего, что к власти в руководстве Дальневосточной республики (ДВР) приходят коммунисты. Остатки белой армии и казачьи атаманы не могли повлиять на этот процесс. Тогда интервенты, заручившись их поддержкой, решили совершить военный переворот. Единственным препятствием для осуществления этого плана являлась армия и милиция Дальневосточной республики. Действуя в духе традиционного восточного коварства, японская военщина неожиданно нанесла удар. Интервенты действовали, как всегда, подло, без объявления войны и предъявления каких-либо претензий. Шитый белыми нитками нелепый предлог, звучавший как «защита японских граждан», которых на территории России, от Владивостока до Иркутска, насчитывалось чуть больше тысячи, не выдерживал никакой критики. Своей основной цели – уничтожения Дальневосточной республиканской армии и отрядов милиции – воители Страны восходящего солнца не добились. Они лишь рассеяли бойцов-республиканцев, но дальневосточники, подобно шарикам ртути, вновь сливались в одно целое, и японцы даже не предполагали, какого противника обрели в лице разгромленных, но не сломленных воинов молодой республики.

Незадолго до этих событий в отношениях между солдатами ДВР и японскими военнослужащими стала нарастать напряженность. Дальневосточники всячески задирали и подначивали заморских солдат. Те в ответ, неумело и смешно коверкая слова, матерились, но до потасовок и драк дело не доходило. Еще вчера с веселой песней эскадрон, где служил Арсений, шагом ехал по улицам Хабаровска.

…пташечка… канареечка —

Жалобно поет, —

задорно выводил запевала.

Раз, два – горе не беда, —

подпевали кавалеристы.

И вдруг, заметив идущую по улице монахиню, какой-то озорник выкрикивает:

– Юная монашка – сына родила!

– Прекратить ерничать! – приказывает командир эскадрона.

По улице движется группа японских солдат.

– Эй, раскосый сын микады, а табе чаво здесь надо?! – не унимается балагур.

Японцы опасливо отодвигаются от края тротуара к стене дома.

Другое дело, американцы и канадцы, среди которых было много выходцев из России и славянских стран. Однажды Арсений стал очевидцем того, как трое японских солдат стали приставать к русской девушке. Сначала они крикнули ей вслед:

– Эй, барысня, барысня!

А когда она обернулась, один выкрикнул:

– Уроп тою мац!

И солдафоны покатились со смеху.

– Дураки малахольные, – сказала девушка в ответ и хотела идти дальше, но солдатне понравилась шутка, и они, окружив ее, стал орать ругательства, толкать ее и кривляться.

Арсений был одет в гражданское платье, и его вмешательство могло кончиться плачевно, но тут из-за угла вывернули двое здоровенных американских солдат.

– Вот хеппенд? – воскликнул один.

– От же падлюги, чого причапылысь к дивчине! – рассердился другой. – А ну, пушт эвей!

Японцы оскалились как злобные собаки. Им было обидно, что эти «союзники» вмешиваются в их развлечения. Они стали что-то кричать американцам и стаскивать винтовки с плеч. У каждого из янки на поясе висела кобура с пистолетом, но они не стали использовать оружие. Вместо этого первый боксерским ударом в челюсть свалил одного из солдат. Второй, не мешкая, обрушил свой тяжелый кулак на макушку другого патрульного. Японец рухнул без сознания. Последний из «шутников» отскочил в сторону и передернул затвор винтовки. Тут уж успел вмешаться Арсений. Он рванул ствол «арисаки» вверх. Грянул выстрел, но пуля ушла в небо. Арсений сбил солдата с ног и вырвал из его рук оружие.

Рассвирепевшие американцы стали тузить маленького солдатика не на шутку и наверняка вышибли бы из него дух, но тут вмешалась девушка.

– Господа, господа, оставьте его, неразумного, – закричала она.

Джентльмены в фетровых шляпах великодушно согласились. Один из них пожал Арсению руку:

– Молодец хлопче.

– А то ж як? – усмехнулся Сеня.

– О, ты знаешь украиньску мову? – обрадовался американец.

– Тай мы ж к батьке приихалы с Каменец-Подольской волости. Когда он у Порт-Артуре служил, – ответил Сеня.

– А мой диду, тай батько з Полтващины в Северние Американскии штаты у 1890 роки приихалы, – улыбнулся солдат. – Земляки, значит.

Он перевел слова своему товарищу, который не понимал русский и украинский язык.

Тем временем двое японцев стали приходить в себя.

– Господа, – сказала девушка, – надо уходить, а то другие патрули набегут, беды не оберешься.

Американцы забросили винтовки японских солдат за забор, и вся компания покинула место стычки. По дороге познакомились. Потомка украинских эмигрантов звали Ник, хотя по рождению он был наречен Николаем – Мыколой, второй американец представился как Тонни. Девушку звали Варей. Она долго приглядывалась к Арсению и потом заявила, что знает его.

– Откуда? – удивился Сеня.

– А вы у моего папы работали приказчиком. Он скотопромышленник Петр Анисимович Бадаев.

– Так вы младшенькая его дочка Варюшка! – обрадовался Сеня. – Я тоже вспомнил вас. Когда я оставил службу у вашего папаши, вы только в гимназию идти собирались.

– Да, это я.

Вот и сейчас Арсений держал путь к дому Бадаева.

– Куда ты, – замахал на него руками Петр Анисимович. – С боевым конем, с карабином. Меня ж японцы порубят, если увидят.

– А куда мне деваться, – рассердился Арсений, – забирай Барсика и спрячь карабин. Ружье, если хочешь, выкинь, а мне c таким багажом не уйти.

– Лошадь-то, что – продать или содержать? – спросил купчина.

– Распоряжайся как знаешь, только на махан[1] не продавай. Он все-таки товарищ боевой, хотя вредный и норовистый.

Бадаев попричитал немного, но коня увел в конюшню и спрятал в чулан карабин с шашкой. Арсений оставил себе только наган. Он знал, что Анисимыч не подведет, поскольку промышленник в прошлом многим был ему обязан.

Дело в том, что когда Сеня в шестнадцать лет от роду поступил к Бадаеву на службу, он сразу же пришелся ко двору. Прежний приказчик был вороватым лукавцем и к тому же частенько запивал горькую. Бакалейный магазин Петра Анисимовича оставался без приказчика, и приходилось за прилавок становиться самому хозяину, потому что его жена была женщиной хворой и неспособной к торговому делу. Арсений, с его четырьмя классами гимназии и любовью к чтению книг, был для скотопромышленника и купца Бадаева просто находкой. Он скоро понял, что этот ловкий паренек честен и трудолюбив, и полностью доверял ему ведение денежных счетов и кассу.

Арсений быстро сдружился с сыном Бадаева Геннадием, которого близкие звали просто Гешкой. Геннадий был слабохарактерным нервным пареньком. Он рано начал курить и попивать винишко. Кроме этих грехов, его страстью были азартные игры. Он постоянно носил с собой колоды карт и частенько проигрывал свои карманные деньги, после чего вновь клянчил их у отца.

Сеня был на год младше Гешки, но три года беспризорных скитаний закалили его. Он имел огромный жизненный опыт и боевую закалку по части уличных драк, что и доказал Гешке в первой же стычке. Получив оплеуху в ухо и удар в челюсть, Гешка полез бороться, но и тут подножкой был повержен наземь и вскоре оказался на лопатках. Мир был восстановлен, и ребята в знак примирения выкурили по папиросе, тем самым, подобно американским индейцам, зарыв топор войны. Вообще-то Гена был парнем добрым, но не имевшим надежного друга. Сеня вскоре стал для него непререкаемым авторитетом. Вместе они бегали в кино и цирк, вместе лупили уличных мальчишек-недругов из соседних дворов.

Помимо непутевого Гешки у купца были две дочери. Старшую звали Лизой, а младшенькую Варюшкой. Лиза была статной волоокой барышней. На год старше брата, она также доставляла изрядные хлопоты родителям. Задумчивая и кроткая в обычной жизни, Лиза порой менялась, словно в нее вселялся бес. Она могла убежать из дома и пропасть на несколько суток. Вначале родители чуть с ума не сходили, но через день-другой, она, кроткая и безропотная, вновь приходила в дом. Подобное случалось не чаще двух-трех раз в год. Особенно бегала Лиза по весне. Чего только ни делал отец, чтобы приструнить Елизавету, запирал ее в комнате, приставлял к ней крепкую бдительную служанку, но все напрасно. Лиза сбегала, проявляя при этом удивительную изобретательность и ловкость. Родители не хотели предавать дело огласке и не обращались в полицию. Вот и приходилось Арсению выискивать эту деву по разного рода притонам и прочим сомнительным заведениям, а найдя, буквально вырывать ее из лап хмельных купчиков и уголовников. Пару раз он даже попадал в опасные переплеты, но неизменно забирал Лизу и доставлял домой, к великой радости родителей. Отец дважды хотел выдать замуж свою блудливую буренку, как он называл Лизу, но та всякий раз отвергала кандидатуры женихов, на долгое время замыкалась в себе, была тиха как лесное озеро, но в один прекрасный миг шлея попадала ей под хвост, и она вновь пускалась в бега.

Если Генка мечтал стать карточным шулером, то Лиза, как понял Сеня, была просто влюбчивой, романтичной дурехой, при этом весьма склонной к плотской любви. Во времена своего затворничества она неоднократно пыталась соблазнить Сеню, который был развит не по годам, но он всегда отвергал ее намеки, поскольку давно усвоил правило, гласящее: где живешь, там видишь оком, да зубом неймешь.

Единственной отрадой, «светлым солнышком» для родителей была восьмилетняя Варенька – этакий маленький бесенок, веселая, игривая и ласковая девочка. Неистощимая на выдумки, она постоянно тормошила флегматичного Гешку, а с приходом в их дом Арсения нашла в его лице товарища по играм и забавам. Он мастерил ей куклы из соломы, вырезал кораблики, склеивал воздушных змеев. Варюшка любила мальчишеские игры, она даже попросила Сеню изготовить ей лук и стрелы, любила играть в ножички и «чижа».

У Сени тоже были две сестры, которые остались с матерью и отчимом, об голову которого, защищая маму от побоев, тринадцатилетний Сеня разбил табурет. После этого он ушел из дома и виделся с сестрами редко. Сенин отец, участник Русско-японской войны, вызвал семью во Владивосток, а затем, окончив службу, перебрался в Хабаровск, где вскоре умер от крупозного воспаления легких. Мать нашла себе мужчину, но тот оказался человеком недобрым. Находясь в подпитии, он становился скандальным и драчливым.

Арсений от всей души презирал этого типа, который служил мелким чиновником по телеграфному ведомству, но, щадя мать, терпел его выходки. Однако настал момент, когда он не выдержал и, вскочив на диван, огрел распоясавшегося мерзавца табуретом по голове. В его ушах до сих пор стоял крик матери:

– Убил, убил, что же ты наделал, сыночек, ведь тебя на каторгу сошлют!

Сеня не на шутку испугался и сбежал из дому. Вскоре выяснилось, что отчим отделался лишь здоровенной шишкой, но с той поры руку на жену больше не поднимал. Мать просила Сеню вернуться домой, но ему, уже хлебнувшему воздух свободы, не захотелось вновь идти в дом к негодяю, ходить в гимназию.

Он устроился на работу в трактир и зажил своей жизнью. Мыл посуду, носил воду, колол дрова, затем стал обслуживать посетителей. За три года он сменил множество профессий и побывал во многих уголках приамурской земли. Однажды он даже работал помощником садовника в доме генерал-губернатора Приамурского края Гондатти. Работа была не тяжелая: подстригать кусты, раскладывать дерн и спиливать ветви в саду. Об этом человеке у Арсения сохранились самые теплые воспоминания. Будучи не грубым солдафоном, а известным российским ученым-этнографом и натуралистом, он по отношению к простому народу был добрым и доступным человеком, любил побеседовать с прислугой и просителями, при случае помогал чем мог. Его добротой порой пользовались бесчестные люди. Впервые на пост генерал-губернатора в Приамурском крае был назначен не военный чин, а гражданский чиновник. Назначение на столь ответственный пост известного ученого сыграло весьма положительную роль в развитии дальневосточных территорий, но вот в денщики ему были определены два отставных солдата Тихон и Епифан. Арсений несколько раз был свидетелем того, как этот пожилой мужчина, возвратившись из дальних поездок, подолгу звонил и стучал в дверь своего дома, но его никто не слышал. Тишка и Епишка гулеванили в своей комнате подле кухни. Оттуда доносились звуки гармошки, хмельные песни и визг девок. Дородный Николай Львович, ему в то время было уже за пятьдесят лет, тщетно пробовал стучать в ворота, а затем шел в обход и через садовую калитку наконец попадал на территорию своего жилища. Другой бы на его месте давно прогнал этих бездельников и разгильдяев прочь, но Гондатти только сокрушался и добродушно журил наглецов: «Сукины вы дети, что же вы заставляете меня чуть ли не через забор лезть. Посмотрите, какой беспорядок в доме. Сейчас же проводите этих дам и принимайтесь за уборку. На кухне – шаром покати, а ведь я оставлял продукты и давал деньги для покупки провизии». Устыдить наглецов ему не удавалось, и через некоторое время все повторялось вновь.

Возле морского вокзала – дебаркадера толпилась множество людей. Жители Хабаровска старались покинуть город, чтобы переждать тревожное время на дачах и в ближайших селах. Сеня вклинился в толпу и стал пробираться к сходням речного колесного парохода, который подошел к пристани незадолго до этого. Расталкивая разношерстую публику, он вдруг нос к носу столкнулся с молодым чешским солдатом. Судьба уже сводила их в бою под Каулем. Чех остановился и открыл было рот, но Арсений не стал дожидаться реакции встречного и скрылся в толпе.

А меж тем, незадолго до этого, весной, полк, в котором служил Сеня, участвовал в вооруженной стычке с чехами, которые выступили и перекрыли движение по железной дороге. Чешский отряд был разгромлен, и Арсений шел по полю боя, выявляя среди убитых тяжелораненых бойцов. Ему вдруг показалось, что один из убитых чешских солдат жив, и он слегка ткнул его штыком и скомандовал:

– А ну, вставай!

Чешский солдат зашевелился и, подняв руки вверх, выпрямился во весь рост.

– Меня росстреляют?! – жалобно спросил он.

Сеня увидел перед собой молодого паренька, почти своего сверстника.

– Иди вперед, – скомандовал он. – В штабе разберутся, что с тобой делать.

Пленный чех уныло плелся впереди. Навстречу из зарослей кустарника вышел сослуживец Арсения татарин Тугаев. Вероятно, этот воитель отсиживался в кустах до окончания атаки, но теперь, когда драка закончилась, он был преисполнен воинского пыла.

– Попался, билят такой, – закричал он на чеха. – Мы тыбя сейчас в расход пустим, – и он щелкнул затвором.

Пленный солдатик втянул голову в плечи и побледнел, казалось, еще немного, и он расплачется.

– Я тебя самого в расход пущу, – обозлился Сеня.

– Ты чё, чешского суку защищаешь? – опешил Тугаев. – Их всех резать надо.

– Не тронь, – твердым голосом осадил Арсений, – сказано пленных в штаб доставлять, и баста! Надо еще выяснить, где ты во время боя окусывался?

Эти слова отрезвляюще подействовали на ретивого вояку, и он, пробормотав что-то невразумительное, скрылся с глаз долой. Таких скорых на расправу с обезоруженными врагами «удальцов» Арсений повидал немало. В бою они прятались за спины товарищей, а затем, выказывая свою классовую ненависть, больше всех горлопанили и хватались за оружие. Сеня сдал чеха в штаб и больше его не видел. Скорее всего, пленного солдатика допросили и отпустили восвояси. И вот теперь Арсений не понял, чего хотел чех, то ли благодарить его за спасение от самосуда, или же позвать на помощь патруль. Скрывшись от греха подальше в толпе, он взобрался на переполненный пароходик и устроился на корме. Когда суденышко, шлепая плицами колес, отошло на середину реки, он окончательно успокоился и, привалившись к чьим-то чемоданам, уснул.

Молодой организм быстро оправился от былых переживаний, и Арсений проснулся отлично выспавшимся и бодрым. Судно неспешно двигалось по реке, высаживая у пристаней разношерстных пассажиров, и к вечеру Сеня прибыл в условное место. На одной из сельских улиц он увидел нескольких знакомых ребят, и те указали ему место сбора. Временный штаб располагался в избе сельского старосты. Отметив свою фамилию в списке прибывших, Арсений вышел на улицу с мыслью о том, где бы поужинать и устроиться на ночлег. Каково же было его удивление, когда первым, кого он увидел, была Варя. Девушка шла по улице с группой гимназисток.

– Варюша, ты откуда здесь? – удивился Сеня.

Варя несказанно обрадовалась знакомому человеку.

– Ой, Сенечка, миленький, как хорошо, что мы тебя встретили! – обрадовалась она.

– Когда началась стрельба, наша классная дама решила немедленно вывезти нас, и мы приехали сюда три часа назад и вот ходим, не знаем где устроиться. Девчата, это мой друг, почти родственник, его зовут Арсений, – представила она Сеню своим подругам.

Гимназистки затараторили, засыпая симпатичного юношу самыми различными вопросами. Меж тем Арсений смотрел на Варю и не мог налюбоваться. До чего похорошела и повзрослела недавняя девчонка. Она превратилась в настоящую барышню. Ему пришлось вновь идти в штаб и организовывать ночлег юных беженок. Когда место для ночевки гимназисток было определено в церковно-приходской школе, он отвел туда девушек, разместил, и там их разыскала классная дама, которая совсем сбилась с ног, пытаясь устроить воспитанниц, в царящей суматохе. Когда наступили сумерки, Сене удалось накормить девчат у походной кухни, и он уж было собрался прилечь где-нибудь на сеновале, но тут одна из гимназисток прибежала с новостью, что на окраине села организованы танцы. Действительно, откуда-то издалека доносились звуки граммофона и гармошки. Усталость девчонок как рукой сняло, и они стали тормошить Арсения, требуя, чтобы он сопроводил их на танцы. Сеня сначала отнекивался, но Варюша настояла на своем, и он с гурьбой гимназисток пошел на звуки музыки. Классная дама, женщина молодая и миловидная, также пошла вместе с ними. Ее звали Ирина Семеновна.

На берегу Амура, при свете костров, была организована танцплощадка. Это место уже давно использовалось сельской молодежью для гуляний. Местные парни и девчата вперемежку с бойцами республиканской армии и хабаровскими милиционерами сидели на бревнах. Звучал граммофон, и на танцевальной поляне уже кружились первые пары. Прибытие группы девушек-гимназисток было встречено с воодушевлением. Местная публика щедро угощала гостей медовухой, по кругу ходила бутыль с самогоном, но пьяных среди гуляющих не было.

– Вот так дела, гора с горой не сходятся, а сослуживцы тут как тут, – услышал Арсений знакомый голос. Командир его разведэскадрона Александр Аргунцев, бравый, перетянутый портупеей кавалерист, стоял напротив него и широко улыбался. – Молодец, Сеня, прибыл одним из первых.

– Александр Андреевич, – обрадовался Сеня, – и вы здесь!

– А то как же, я с несколькими ребятами отмахал столько верст и, как условились, прибыл для продолжения службы.

Командир у Сени был замечательный. Участник войны 1914 года, кавалер двух Георгиевских крестов, Аргунцев был одним из немногих, кто имел боевой опыт. Ребята души не чаяли в бывшем ротмистре драгунского полка, и он отвечал им любовью и заботой. За строгость и принципиальность его, несмотря на молодость, величали по отчеству. Андреич воспитал из своих бойцов боеспособных, отважных кавалеристов-разведчиков. Арсений представил ему своих новых знакомых гимназисток. Куда только делась усталость. Народ танцевал, смеялся, несмотря на то, что не так давно эти люди подвергались смертельной опасности, теряли друзей, скрывались от преследования.

Арсений несколько раз приглашал Варю на танец, она плясала, кружилась в вальсе и смеялась от души. Однако скоро он заметил, что большое внимание к Варе проявляет и его старший товарищ и командир Александр Аргунцев. Это несколько озадачило его. В душе шевельнулась ревность. Он стал приглядываться и вдруг с горечью понял, что и Варюша отвечает взаимностью бравому кавалеристу.

Вообще-то Сеня сторонился спиртного, но тут ребята предложили ему стаканчик самогона и он почему-то не отказался. После выпитого Арсений повеселел, почувствовал легкое головокружение и пустился в разудалый пляс. Дальше все завертелось как на ярморочной карусели. Он помнил, как танцевал с гимназистками и их классной дамой. Потом он пел русские и украинские песни, танцевал и снова пил хмельное. Затем он окунулся в какую-то страстно-болезненную негу. Он хотел вырваться, но его безудержно несла волна незнакомой доселе страсти. Молодая, сильная, неуемная женщина буквально пожирала его, вытягивая все силы и даже причиняя боль.

Сеня вынырнул из глубокого сна и понял, что лежит в стогу сена. Рядом тихо посапывала во сне какая-то женщина. В предрассветных сумерках он различил ее черты. Это была Ирина. Ему стало неудобно за свою глупость и слабость. С трудом вспоминая события минувшей ночи, он тихо поднялся и побрел к реке. Саднило исцарапанную спину, но в теле чувствовалась необычайная легкость, словно он сбросил с плеч тяжелую неудобную ношу. Холодная вода Амура освежила его, но голова еще некоторое время побаливала. Попив колодезной воды, он пошел в штаб. Часть бойцов уже толпилась там.

– Какие новости? – спросил Арсений.

– Сейчас выйдут командиры и разъяснят обстановку, – был ответ.

Вскоре на крыльцо вышли какие-то военные, среди которых был Аргунцев и еще несколько знакомых офицеров республиканской армии.

– Тихо, товарищи, – крикнул какой-то бородатый, затянутый в портупею военный. – После вероломного выступления японских подразделений нам не остается ничего другого, кроме как начать вести боевые действия в составе партизанских отрядов. Их костяком станут солдаты Народно-революционной армии Дальневосточной республики. Надеяться мы можем только на свои силы и на помощь армии РСФСР. Партизанское движение, дело добровольное, и все, кто не разделяет наше стремление к свободе, могут разойтись по домам, удерживать никого не будем. Сейчас каждый желающий может подойти к своим командирам и записаться в партизанский отряд.

Так Арсений Литвиненко стал партизаном.

Партизанскими тропами

Отряд, в который был распределен Сеня, был многонациональный. Здесь бок о бок сражались русские, украинцы, белорусы, татары, удэгейцы, китайцы и корейцы. Среди бойцов были также небогатые казаки из Уссурийского казачьего войска и забайкальские казаки, которых в шутку называли гуранами. Отряд уже имел несколько стычек с белыми и японцами, но до большой драки дело пока не доходило. Белогвардейцы стремились уничтожить партизан, и в результате по тайге, и особенно возле дорог, шли постоянные перестрелки с разным исходом.

Вот и сейчас отряд Лютого уходил от карателей и забрался в непролазные таежные дебри. Проводник, маленький юркий китаец по прозвищу Черный Ваня, партизан из бывших хунхузов. Этот улыбчивый смуглый китаец исходил тайгу вдоль и поперек. Вначале он занимался охотой и собирал женьшень, а затем примкнул к китайским разбойникам и грабил китайских же купцов и старателей. Никто не знал, почему он пошел в партизаны, на вопросы он отвечал шутками, но проводник был отменный. Ваня неизменно указывал верную дорогу в чащобе, и даже в самой маленькой староверской деревушке или ските у него находились знакомые.

– А, это мой друга, – мы вместе тапанза ходи, – говорил он, пожимая руку какому-нибудь здоровенному бородачу. Это значило, что они работали на лесозаготовках в тайге. Старообрядцы люди недоверчивые, но к бойцам относились хорошо. У них были давние счеты с царем Иродом и православными священниками, которые в основном поддерживали царских прислужников. Староверы часто показывали безопасную дорогу и были проводниками, но не приведи господь при них ругаться матом или обидеть женщину или девку. Тут уж можно было нажить непримиримых врагов и, при случае, получить пулю из берданки.

Встречались в тайге и хунхузы. Они боялись партизан и нападали только на зажиточных китайцев, грабили удэгейцев и гольдов, которые собирали панцуй (женьшень), но могли убить и русского или китайского золотоискателя, если встречали его в тайге одного. Недобрая слава о китайских рыжебородых разбойниках приводила к тому, что убить хунхуза считалось не преступлением, а добрым поступком.

Однажды на привале казак амурского казачьего войска Тимоха Хомутов рассказал такую историю. Дело было в одном из сел. Вечером банда хунхузов напала на стоящий на окраине дом богатого китайца. Купец вел обширную торговлю и слухи о его состоянии дошли до китайских разбойников. У этого богатея было около десятка слуг и родственников и они яростно отстреливались. Русское население села не ввязывалось в эту перестрелку, но один паренек, из местных, вскочил на лошадь и помчался в расположенную неподалеку станицу, где и жил Гришка. Казаки, люто ненавидевшие хунхузов и истреблявшие их при любой встрече, помчались на выручку. Какой-то житель села – охотник стал тоже обстреливать хунхузов. Они в ответ дали залп и тяжело ранили его в ногу. Когда в село прискакали казаки, то китайский богатей выскочил из дома и побежал им навстречу. У него не выдержали нервы. В сумерках казачки не разглядели, кто к ним бежит, и застрелили китайского купца. Хунхузы разбежались кто куда. Некоторых догнали и порубали станичники. Когда казаки стали поднимать лежащего ничком китайского торговца, у него слетел сапог, а в нем, да и в другом тоже, было насыпано множество золотых монет.

– В общем, поделили те деньги по-братски, – завершил свой рассказ Хомутов, – да что толку-то, мало кто пустил шальные деньги в дело, часть забрал войсковой атаман, проболталась какая-то сволочь. Остальные монеты попросту пропили.

Засада

«Ох, тяжкое это дело ожидать противника в засаде, – думал Сеня. – Мороз под сорок градусов, а одеты бойцы не по сезону. Как бы ноги не обморозить».

– А ну, не прыгать и не шуметь! – раздался грозный окрик командира.

– Едут, едут, – прошелестело по рядам. Дозорные подали знак.

Все изготовились и проверили оружие. Из-за высоких сугробов и стволов деревьев Сене сначала был плохо виден японский караван. Японцы обобрали несколько деревень, полютовали и теперь возвращались с провиантом в Хабаровск. Но вот и они – более двух десятков саней-розвальней с конфискованным продовольствием и скарбом в сопровождении сотни солдат да полусотни кавалеристов, нелепо сидящих на местных жеребцах. Японские мелкие лошадки перемерзли и подохли от болезней еще в первый месяц зимы. На санях установлены два пулемета. Вместе с тем вид у «самураев» невольно вызывает улыбку. В длиннополых тулупах, чудных шапках и меховых сапогах, одетых поверх ботинок, эти вояки все равно промерзли до костей, и даже шерстяные и фетровые маски на лицах не защищают от укусов лютого холода. Сидят, скорчившись, прижимая винтовки к животам. Ни дать ни взять снежные бабы на санях.

Винтовочный выстрел, как треск лопнувшей от мороза коры дерева, – сигнал к атаке. Сеня дает шенкеля своему монгольской породы коню, злобному и строптивому вороному Дымку, тот, из вредности, пытается цапнуть зубами за ногу, но все ж подчиняется шпорам и выносит хозяина к лесной дороге. Пурхаясь по брюхо в снегу, жеребчик вылетает на укатанный полозьями тракт, а вместе с ним волна конных и пеших партизан. Затрещали выстрелы. И сразу былой опаски как не бывало, только ярость и кураж. Рев из сотен глоток, что-то нечленораздельное: а-а-а, а-а-а… звон клинков, выстрелы. Затарахтел пулемет, установленный на первых санях. Второй так и не заработал. Вот он японец, винтовка неловко приставлена к толстому тулупному плечу. Морозным инеем блестит длинный плоский штык. Вспышка, посвист пули у лица.

– Бе-е-ей, не медли, – доносится словно издалека. Клинок драгунской шашки, занесенный для удара, вдруг, словно сам по себе, хищно наклоняется и рука машинально наносит удар в войлочную маску, прямо в глаз. Короткий хряск, словно бы пробил лист фанеры, рывок и шашка вновь подвысь. Сеня видит, как крутясь в седле, как черт на сковороде, вертится на коне, отбиваясь от двоих японских кавалеристов, бешено сверкающий глазами комвзвода Аргунцев.

– Браво! Чтоб косому зайцу шкурку не испортить, – кричит он.

– На-а, курва! – Сеня налетает на вражеского всадника, – клинки сшибаются, высекая искры. Когда самурай дерется стоя на земле, это опаснейший фехтовальщик, к тому же с хорошим стальным клинком, но кавалеристы они плохие, и Арсений использует свое преимущество и, ловко увернувшись от удара, рубает противника по голове. Затем полудикий конь, почти не слушаясь узды, несет его по зимнику, и он наносит удары, стреляет из нагана, пока перед ним из снежной пелены не возникает дружок Гришка Лапин и не орет в лицо:

– Шабаш, суши весла!

И словно бы опиумный дурман рассеивается в голове.

– Что, уже уделали заморских «гостей»? – растерянно спрашивает он. – Да ты оглянись кругом, – смеется Григорий.

Действительно, шлях покрыт телами людей и коней. Несколько саней перевернуто. Кричат и стонут раненые люди, ржут и хрипят раненые кони.

«Мать честная, сколько народища побито», – проносится в голове.

Он успокаивается и осознает, что не сплоховал, не струсил, а остальное не важно. Главное, что никто из боевых товарищей не поднимет насмех, не упрекнет в малодушии. Он, с замиранием сердца, видит, как добивают тяжелораненых врагов, пристреливают и покалеченных лошадей. Он видит, как мужественно принимают смерть японцы, а у лошадей, почувствовавших неминучую гибель, из глаз текут слезы. Сеня не раз сталкивался со смертью, но сейчас, когда все кончено и вокруг стоят укутанные пушистым снегом кедры, продолжение уничтожения живого кажется ему противоестественным.

Григорий уже принимает на санях снятые с убитых тулупы и приговаривает:

– Одного раздеваем – двоих одеваем.

Дело в том, что у японцев под тулупами еще шинели и меховые жилеты. Плохо одетым партизанам теплая одежда весьма кстати.

Подъехал Аргунцев и добродушно потрепал по плечу.

– Спасибо, выручил, опытные попались рубаки, один мне чуть руку не отсек. – Он показывает располосованный рукав бекеши.

Пленных мало. Они понуро стоят на морозе в одних мундирах. Среди группы японцев оказывается офицер-белогвардеец.

– А тебя каким чертом сюда занесло? – удивляется Аргунцев.

– Вашими молитвами, Александр Андреевич, господин ротмистр, – язвительно отвечает штабс-капитан.

– Мать честная, так это же ты, Сохнин? Сергей! Вот так встреча… Мы же с тобой бок о бок на германском фронте…

– Да, брат. Есть что вспомнить. Только мы теперь с тобой по разные стороны баррикад.

– Ой, да чего там. Садись в сани. По дороге поговорим.

– Товарищ командир, – раздался голос какого-то тщедушного бойца. – Он же пленный вражина по нам стрелял да двоим ребятам скулы посворачивал.

– Стрелять-то стрелял, но для острастки, чтоб не лезли с сабельками, – назидательно произнес пленный.

– Уж ты-то, насколько я помню, с двадцати шагов в туза из револьвера попадал! – воскликнул Аргунцев.

– То-то и оно, что не хотел брать грех на душу, – грустно усмехнулся штабс-капитан.

Аргунцев усадил военнопленного в розвальни, накинул ему на плечи тулуп и уселся рядом. Колонна медленно тронулась в путь.

Арсений ехал чуть поодаль на своем присмиревшем Дымке и ему был слышен разговор бывших сослуживцев.

– Эк нас жизнь-то разбросала, – говорил Аргунцев. – Я-то после войны и революции подался к себе в Забайкалье, залечивать раны. Да не долго пришлось отдыхать. Такое началось… Колчак, атаманы. А как образовалась республика, поступил в республиканскую армию, да вот японцы чертовы, чуть в казарме жизни не лишили. Сейчас партизаним. Платим по счетам. Ну а ты-то как здесь очутился? Ты ведь питерский франт?

– Был, да весь вышел, – вздохнул Сохнин. – Во время красного террора какие-то пьяные матросы убили отца, только за то, что он не хотел отдавать фамильную икону. Мать с сестрой бежали в Крым. Я тоже еле ноги унес. Был у Врангеля, а затем воевал у Колчака. Так и очутился на Дальнем Востоке.

– А что ты у японцев-то делал? – изумился Андреич.

– Я же тебе прежде рассказывал, что почти окончил последний курс Петербургского университета и хорошо знаю японский и китайский языки. Вот меня и послали как представителя временного переходного правительства сопровождать японскую экспедицию в районе Хабаровска.

– Рейд карателей и мародеров теперь называется экспедицией? – язвительно заметил Аргунцев.

– А мне что, разъясняли, какие цели преследуют дети японского императора, – пожал плечами Сохнин. – Был приказ сопровождать отряд японцев, а затем подготовить отчет.

– Ага, отчет о том, сколько мужиков порубали, да баб поизнасиловали, да деревень ограбили, – озлобился Аргунцев.

– А ты меня не укоряй, я с красными свой народ не продавал немцам и жидам, – выкрикнул белогвардеец.

– Нет, брат, шутишь, я не за красных пошел воевать, а за независимую республику. Хотел, чтоб хоть кусочек прежней России остался в неприкосновенности, да вы вот с япошками все дело порушили. Ну да ладно, все это пустое. Как вот теперь с тобой быть. Еще немного и ребята бы тебя на штыки подняли.

– Так ведь не убил же я никого из ваших, – оправдывался Сохнин. Ну уж коли лезут с оружием, – врезал пару раз. Ты же, наверное, помнишь, я рассказывал, как до войны, в университете, занимался борьбой и боксом.

– Как не помню, какие показательные выступления ты устраивал перед солдатами во время привалов. Всех желающих, и меня в том числе, учил приемам рукопашного боя, – подтвердил Александр.

– Было дело. Только вот тебя, Саша, никак по фехтованию одолеть не мог.

– Это и неудивительно, – ухмыльнулся Аргунцев. – Я ведь потомственный казак. Меня еще дед, прошедший турецкую кампанию, сызмальства учил, да и европейскую школу фехтования на эспадронах прошел хорошую. После реального училища кое-как поступил я учиться ветеринарному делу, а через год война. В драгунском полку на практике оттачивал свои навыки.

– Помнишь Брусиловский прорыв? – затягиваясь дымом папиросы, спросил Сохнин.

– Как не помнить, – оживился Аргунцев, – когда мои драгуны посадили твоих пехотинцев на крупы наших коней и мигом домчались до вражеских окопов. Ох, веселуха была, разнесли противника в хвост и в гриву!

– Да, мы тогда с тобой за эту баталию по Георгию получили, а нынче, – позорище, да и только. Два боевых товарища чуть не поубивали друг друга.

– Слушай, – Аргунцев придвинулся к Сергею, – давай в штабе ты скажешь, – мол, в приказном порядке заставили с японцами ехать, не хотел, дескать, да приказ не нарушишь.

– Так-то оно так, но это лишь полуправда. Не отказывался я и не хочу пятнать свою офицерскую честь трусливой ложью, а там будь что будет. Все в руках божьих, – вздохнул офицер.

– Это ты зря, – помрачнел Александр, – шлепнут тебя, и все дела.

– А давай не будем об этом, – угрюмо произнес Сохнин.

Друзья надолго замолчали. Каждый думал о своем. Мерный конский топот да скрип саней нарушали хрустальное таежное безмолвие. Порой казалось, что вереница обоза въехала в какой-то светлый языческий храм, где огромные вековые кедры, словно колонны, подпирают лазоревый купол небес.

Допрос

– Так что, за Родину, говоришь, воюешь? – грозно навис над пленным штабс-капитаном командир отряда Лютый. – Японцам жопу лижешь, в карательных походах участвуешь. Никакой ты не патриот. Ты не видел их под Порт-Артуром, не знаешь, что они вытворяли с китайцами и корейцами. А теперь на нашей земле палачествуют.

– Все это я знаю, – усталым голосом отвечал Сохнин. – Я уже рассказал вам, как было дело…

– Да мне не интересно, что ты, б…дь, делал, разъезжая по селам. Ты лучше мне и вон своему другу, начальнику конной разведки, – он ткнул стволом нагана в сторону Аргунцева, – расскажи об оперативных планах твоих белых генералов. Он, твой бывший сослуживец, за тебя заступается, мазу держит, а ты не хочешь поведать, какой нож нам в спину готовы всадить благородные «соотечественники»?

В речи Лютого часто проскакивали блатные, уголовные словечки, подтверждавшие мнение многих бойцов о том, что он в прошлом якшался с уголовниками.

– Я давал присягу и нарушать ее не собираюсь, – упрямо сказал белогвардейский офицер.

– Какую присягу, кому? – начал свирепеть командир отряда. – Ты же знаешь, что царя нет, Керенского нет. Кому, на хрен, нужна твоя присяга?

– Мне, – коротко ответил колчаковец.

– Ну шо с ним будем делать, товарищ комиссар? – обратился он к недавно присланному от красных политработнику Давиду Слабитеру, который требовал, чтобы его величали – товарищ Громов.

Уроженец юга России Давид Семенович Слабитер был из недоучившихся гимназистов. Как он утверждал, его увлек водоворот классовой борьбы. На самом деле это был пафосный лентяй, не способный вести гешефт в мамином магазинчике. Папашу его убили какие-то не то хулиганы, не то черносотенцы. В шестнадцать лет он попал в кутузку за то, что участвовал, на вторых ролях, в ограблении квартиры сахарозаводчика. В камере он сошелся с каким-то анархистом, и с тех пор судьба кидала его от одних политизированных бездельников к другим. Неопрятный, страдающий от вечного насморка и ненавидящий местные холода, он вынужден был создавать видимость «несгибаемого большевика» – троцкиста. В боевых операциях он почти не участвовал, ссылаясь на слабое здоровье, подорванное в царских казематах. Зато любил произносить «пламенные» малопонятные речи о классовой борьбе, перманентной революции и роли международного пролетариата.

Сеня помнил одно из таких выступлений, когда Громов, размахивая косматой папахой, кричал на митинге:

– Превратим поповские церкви в свинарники!

– Праулно, праулно, – горланил ему в поддержку татарин Тугаев.

– А мусульманские мечети в конюшни!

– Э, не праулно, не праулно! – возмущался Тугаев.

На сей раз комиссар шмыгнул носом и заявил, что классовых врагов надо уничтожать беспощадно.

– Ну, стало быть, получишь свое, пойдешь в расход, – подытожил Лютый.

– Слышал, Аргунцев, что сказал комиссар? – обернулся он к начальнику конной партизанской разведки.

– А я служить комиссарам не подписывался! – озлобился Андреич.

– Ну и вали тогда к едрене фене, – прошипел командир отряда.

– Вы слышали, что он сказал, это же контрреволюция, – затараторил политработник.

Аргунцев плюнул и, хлопнув дверью, вышел вон.

– Ты тут не шуми насчет контрреволюции, – осадил его Лютый. – Мне другого такого командира разведэскадрона не сыскать, а таких, как ты, пришлют еще хоть каждый день по фунту с лихом. Уведите беляка!

Затем он обратился к Сене, тихо сидящему в углу штабной избы.

– Поутру возьмешь отделение, отведете этого питерского фланера в балку да и шлепнете по-тихому, а я отошлю Аргунца куда подальше, чтобы он чего не натворил сдуру.

Прощание

Ранним туманным утром Арсений, взяв с собой пятерых ребят, по заснеженной тропе повел Сохнина в сторону дальней балки. Не доходя до нее, он отпустил ребят в соседнюю деревню за самогоном, а сам довел офицера до большого оврага. Разрезав веревки на руках колчаковца, он отошел в сторону и снял с плеча карабин. Белогвардеец спокойно стоял, глядя на Арсения, и было ясно, что смерти он не боится.

– Послушайте, Сергей, – обратился к нему Сеня. – Вы друг и однополчанин моего командира. Он никогда не простит мне расправы над вами. Аргунцев для меня как старший брат, поэтому я отпускаю вас с миром. Идите восвояси и храни вас Господь. Надеюсь, нам не придется встретиться в бою. Кроме того, лично у меня к вам вражды нет. Сейчас я, для порядка, выстрелю в воздух, а вы сигайте в овраг и идите по нему до ручья, который выведет вас к речке. По ней доберетесь до людей. – Сеня поднял ствол карабина и выстрелил. – Ступайте поскорее.

Однако Сохнин почему-то медлил. Затем он, глядя Сене в глаза, заговорил:

– Послушайте, вас, кажется, зовут Арсений. Так вот, если вы тоже друг и адъютант Саши Аргунцева, то я скажу вам следующее. Никаких добрых чувств к вашим командирам, и особенно комиссарам, я не испытываю и буду воевать против них, но такие люди, как Аргунцев и вы, не должны погибать в этой братоубийственной войне. Вашему начальству я ничего бы не сказал даже под пытками, а вам скажу. Моему командованию уже известна дислокация вашего и еще нескольких отрядов, которые мы считаем бандами. Не позже чем через неделю крупное подразделение наших регулярных войск, при поддержке казаков, блокирует вам пути отступления и японский карательный отряд довершит ликвидацию ваших партизан. Запомни это. Передай тайком эту информацию Александру, и уходите из этих мест как можно быстрее. А теперь прощай, парень.

Некоторое время Арсений стоял как громом пораженный. Меж тем Сохнин стал спускаться по крутому склону оврага.

– Эй, постой, – окликнул его партизан.

Офицер вопросительно взглянул на него.

– На, возьми, – Сеня вынул из кармана и бросил ему трофейный пистолет. – Тут, в тайге, и с тигром и с медведем-шатуном встречи нередки, да и народец попадается лихой, так что, может, пригодится.

Сохнин поднял оружие, кивнул головой и скрылся в зарослях оврага.

Сеня дождался хлопцев с самогоном, заставил их выстрелить по разу и настрого запретил рассказывать об отлучке в селение. Ребята были толковые и все поняли.

Разведка

После рассказа Аргунцеву о липовом расстреле Сеня увидел, как глаза командира предательски увлажнились, и он несколько раз сглотнул кадыком, чтобы задавить горестный всхлип.

– Спасибо, хлопче, – хрипло сказал он. – Они мне сказали, что будет суд трибунала и, возможно, беляка обменяют на кого-нибудь из наших… Я бы потом всю жизнь мучился, что не спас боевого товарища. Так, ладно, доложим командиру, что получили информацию о карательном рейде белых и японцев от наших людей из Хабаровска. Только уж очень Лютому не хочется покидать насиженное место и вновь блуждать по тайге. А особливо не по нутру это сопливому комиссару.

– Информацию надо тщательно проверить, тщательнейшим образом, – тараторил Слабитер. – Это может быть провокацией, – продолжал он.

Видно было, что комиссар струхнул не на шутку, но упирался всеми силами, чуя, что его выгоняют на мороз.

Лютый был человеком неробкого десятка. Прожженный авантюрист, родом из-под Одессы, он понимал, что если вовремя не «смазать пятки», можно лишиться головы, но пока медлил.

– Надо послать разведку и проверить данные, – глядя исподлобья, приказал он.

– Хорошо, – ответил Аргунцев. – Позволь, я пойду.

– У тебя что, ребят толковых нет, послать некого, – возразил командир.

– Предлагаю возглавить разведку товарищу Наумкину, – предложил комиссар Громов – Слабитер.

Он хотел, чтобы дело возглавил его верный последователь– говорун и хитрец Арнольд Наумкин.

– Ну уж хрен тебе, – обозлился Аргунцев. – Этот болтун и пролаза известен почти всем полицейским чинам Хабаровска и Владивостока.

– Зато это политически грамотный товарищ, – воскликнул «казематный страдалец».

– Ша! – рявкнул Лютый. – Пусть это ботало идет, но старшим надо назначить толкового партизана. Из своих выбери, Андреич, двоих, кто знает наших в Хабаровске. Ну хотя бы Циркача и еще кого.

Циркач – это прозвище прицепилось за Сеней при поступлении в добровольческий полк. Дело в том, что перед тем, как записаться в армию ДВР, Арсений полтора года работал в итальянском цирке Аригони в качестве униформиста. Итальянцем был директор цирка, хотя фактически труппой заправляла его жена, властная красавица из бывших наездниц, а артисты были русскими людьми, но имели звучные итальянские псевдонимы. Циркачом он не стал, поскольку этому искусству учатся с детства, но хорошо развился физически. Подражая акробатам, он выполнял упражнения на кольцах и турнике. Пробовал ходить по канату. Тягал гири с атлетами и участвовал в тренировках с борцами. Несколько раз подменял кавалеристов в номерах с вольтижировкой, – словом, после того, как он показал ребятам несколько гимнастических упражнений и простейших фокусов, за ним закрепилось прозвище Циркач. При увольнении жена хозяина всячески отговаривала его уходить из цирка к большевикам, поскольку в вопросах политики разбиралась слабо, и приглашала отправиться на гастроли в Шанхай, но Сеня не послушал ее, потому что мечтал стать военным.

– В Хабаровске особо не светитесь, – наставлял Аргунцев, – навестите Яшку Рака, разузнай у него наедине, что почем, и сделай вид, что получил информацию о рейде белых и японцев. Смотри, чтобы балабол Наумкин не вылез где не надо, а то он себя без пяти минут комиссаром считает. Кого с собой возьмешь?

– Можно было бы взять Гришу Лапина, но он город плохо знает, а может, взять Евсеича, человек бывалый, да и за папашу сойдет.

– Бери обоих, и давайте, втихаря, пристаньте к какому-нибудь крестьянскому обозу, что на рынки провиант возят, и через пару дней назад.

– Будет исполнено, командир, – Сеня поднес два пальца к косматой папахе. – Кстати, давно хотел тебя спросить, как вы расстались с Варей?

– Нормально расстались, – Аргунцев недоуменно пожал плечами. – Я ее проводил до школы, где они ночевали, а утром уже занимался формированием отряда. Это ты вот, будучи как заяц во хмелю, целовался взасос с их классной дамой, которую тоже изрядно подпоил, плясал и орал как оглашенный. Чего это на тебя накатило?

Сеня почувствовал, что краснеет, и неопределенно махнул рукой:

– Так, дурь нашла. Перебрал маленько. Ты ведь знаешь, что я не пьющий.

– Бывает, – усмехнулся Андреич.

– Ну, с Богом, – он перекрестил и троекратно расцеловал Арсения.

Яшка Рак

Зеркальщик Яшка, по прозвищу Рак, был в Хабаровске человек известный. Этот невысокий, согбенный мужчина имел гальваническую мастерскую почти в центре города. Яшка отличался рассудительностью и железной волей. В мастерской и примыкающем к ней домике он собирал самых известных в округе воров, бандитов и революционеров. Авторитет Якова был настолько велик, что в его присутствии никто не перепивался вусмерть, не горланил и не скандалил. Даже матерщина в его компании не поощрялась. Он давал прибежище и оказывал помощь каждому, кто приходил, по рекомендации проверенных людей, но боже храни такого, который попытался бы оскорбить или рассердить Рака. Свое прозвище он получил за то, что, несмотря на внешнюю худобу и сутулость, Рак обладал чудовищной силой рук. Он мог спокойно ломать пятаки и подковы. Рвал колоды карт и гнул ломы. Рак мог с такой силой сжать человеку руку, что ломались пальцы или на запястье оставался круговой синяк. Пару раз он своими «клешнями» ломал конечности буянам, и этого было достаточно, чтобы к Раку стали относиться с великим почтением.

Арсений предлагал ему поучаствовать в цирковых номерах, но Рак только посмеивался и отмахивался.

– А, глупости все это, – улыбался он, но Сеня чувствовал, что Раку приятно признание его силы.

Сеня познакомился с Раком еще в годы своей беспризорной жизни. Дружба с этим человеком помогла ему избежать многих опасностей. Именно Арсений познакомил Аргунцева с Раком, оба понравились друг другу и стали друзьями.

Яков был человек небедный. Детей у него не было. Рано овдовев, он оставался верен памяти о покойной супруге, и очень редко какая-нибудь женщина ненадолго оставалась с ним. Яшка Рак был некоронованным королем преступного мира. Правда, на окраинах были свои преступные атаманы, но и они с почтением относились к Якову Алексеевичу.

– А, Сенча, – обрадованно воскликнул Рак, когда партизаны появились на пороге его мастерской. Раку нравился молодой и дерзкий парень с твердым взглядом. Рак и сам почитывал книжки, но Сеня читал их запоем и перерыл весь его книжный шкаф.

– Да оставь ты эту казенку, – запротестовал Рак, увидев как Сеня извлекает из кармана прикупленную бутылку водки, – ты же знаешь, что я готовлю свою, чистую как слеза.

Он достал из шкафчика четверть отличного самогона.

– Располагайтесь, гости дорогие. – Рак достал нехитрую, но сытную закуску. Тут были и сало, и балык красной рыбы. Принес из печи чугунок с картошкой и подал квашеной капусты с солеными огурцами.

– Давненько я тебя не видел, Сеня, слышал, что японцы на вас напали, но чуял, что такой парень, как ты, живым им не дастся. Андреич-то жив ли, здоров?

– Да все нормально, ушли мы, правда, часть ребят японцы побили, – ответил Сеня.

– Ох, и заваруха была по всему городу, – покачал головой Рак. – Япошки с белыми шерстили повсюду и ко мне заходили. Но, слава богу, обошлось. Правда, двоих китайцев-рабочих у меня на глазах избили суки.

– То-то они их так ненавидят, – сказал Сеня. – Да и корейцы готовы им в глотку вцепиться. Мы тут их обоз порушили, так китайцев с корейцами силой оттаскивали, чтобы пленных не порубили.

– Э, брат, – усмехнулся Рак, – мы с японцами впервые в Порт-Артуре схлестнулись в Русско-японскую войну в 1904 году, а у этих народов вековая вражда. Им японцы столько горя принесли, что вовеки помнить будут и вряд ли когда простят.

– Да, наслышан я о жестокости японцев, но ведь посмотри на отдельных из них – умные, трудолюбивые люди, чистоплотные, за собой соринки не оставят, а поди ж ты, как их генералы прикажут, так и старого и малого зарежут.

– Азиаты, это другая психика, чем у европейца, – назидательно поднял палец Рак.

– Мировая революция сравняет психологии всех народов, – вмешался в разговор Наумкин, – психология пролетариата позволит объединенными усилиями смести всех эксплуататоров и установить строй свободы, равенства и братства всех народов.

– Это кто ж такой, – уставился на Наумкина Рак, – фразер политический. Постой, да твоя личность мне, кажется, знакома, ты Гершка – фармазон с сенного рынка.

– Я политработник Арнольд Самойлович Наумкин, – обиженно отозвался тот.

– Во-во, а то я твоего папаню Самуила не знаю, – хохотнул Рак, – это ж ты его в гроб загнал, когда проиграл в карты все деньги, которые украл у родителя?

– Вы глубоко заблуждаетесь, – надулся Гершка-Арнольд, – деньги были потрачены на революционные нужды.

– Твои революционные нужды потом вся семья у доктора за венерическое заболевание оплачивала, – припомнил Яков. – Шельма ты. Сиди и заткнись.

Он с интересом посмотрел на второго спутника Арсения. Это был Евсеич. Старый солдат, которого Сеня любил почти как родного отца. Евсеич был личностью легендарной. Вот уже много лет как он не снимал солдатскую шинель. Родом откуда-то из средней полосы России, он уже и не верил, что вернется в родные края. Этот человек обустроился на войне со всей ухваткой и ловкостью трудового русского мужика. На каждый жизненный случай у него была поговорка или притча. В его вещевом мешке имелось все, что нужно воину в походе. Шильце и нитки, чистые портянки и кожа для ремонта обуви. Нож, молоток и маленький топорик, запас крупы и сухарей, шматок сала и луковица с мешочком соли, и еще множество всяких необходимых вещей. К Евсеичу обращались все, а он никогда не унывающий, добродушный, никому не отказывал, но стрелял очень метко, а те, кто видел Евсеича в штыковом и рукопашном бою, божились, что не хотели бы встать против него. С всклокоченной бороденкой и в шапке-треухе Евсеич получил прозвище Дед и порой называл молодых ребят внучками.

Рак сразу почувствовал расположение к этому человеку и, хотя сам был не на много моложе Евсеича, уважительно назвал его папашей.

– А что, папаша, – обратился он к старому солдату, – вы вот как на этот счет рассуждаете?

– Строй дом не к званому обеду, а к доброму соседу, – ответил Евсеич. – Ничего, люди век злобой да обидой жить не должны, перемелется со временем, помирятся, – с усмешкой ответил тот.

– Мудрые слова, – воскликнул Рак, – а то психология пролетариата! Тьфу!

– Ну а ты из каковских будешь? – спросил он у Гришки.

Тот рассказал о своем селе.

– Знаю, знаю, бывал в ваших местах, – улыбнулся Рак. – Ешь побольше, – он подвинул к Грише нехитрую снедь.

Когда Арсений коротко изложил Раку суть своего визита, тот ненадолго задумался, а затем кликнул цыгановатого парня по прозвищу Олюн.

– Кто из наших при штабе белых подрабатывает? – отведя парня в сторону, тихо спросил он.

– Так Саркисян при офицерской столовой, Дороня по снабжению дровами и Махоня – Дуся машинисткой.

– Узнай через них, какой-то шухер у белых намечается. И, по-тихому, ко мне. Смотри сам особо не светись. Одна нога здесь, другая там.

Криминальная разведка работала гораздо лучше, чем партизанская, и те, кто дружил с Раком, могли получать почти неограниченную информацию едва ли не из первых рук. Услужливые официанты прислушивались к болтовне пьяных офицеров, извозчики также держали ухо востро, среди мелких чиновников, телефонисток и телеграфистов тоже имелись свои люди. Однако Яков Алексеевич выдавал информацию на сторону крайне редко. Он не вел никаких дневников и не делал записей. Все сведения оседали в его седой голове.

К вечеру Арсений с радостью узнал, что белый офицер не обманул его.

– Ну куда вы на ночь глядя, – запротестовал Рак, когда разведчики засобирались в обратную дорогу. – Хотя особое положение в городе недавно отменили, но патрулей на улице много и контрразведка белых и японцев часто арестовывает подозрительных лиц. Ночуйте в мастерской, лавки найдутся, а поутру, с сенного рынка, с мужиками за город выберетесь.

Сеня согласился с предложением Якова и остался на постой.

Сенной рынок

Ночью за окнами завывала пурга, зато утро выдалось солнечным, ясным и морозным. Разведчики тепло простились с Яковом Раком и, побродив по городу, пришли на сенной рынок. Торговля шла полным ходом. Несмотря на недавние боевые действия, жизнь здесь била ключом. Мужики из окрестных сел и деревень привезли на рынок продукты и прочие товары. Здесь же в нескольких магазинах и лавках шла бойкая торговля тканями, скобяными изделиями и всякой всячиной, среди которой, впрочем, попадались и промышленные изделия… Было на что посмотреть. Мясо домашних животных: говядина, свинина, баранина – соседствовало с дарами тайги, среди которых была даже медвежатина. Туши изюбров и диких кабанов, не говоря уже о зайцах и козах, все это, по недорогой цене, не позволяло местному народу схуднуть с лица. Какие-то таежники привезли на розвальнях здоровенного тигра. Задние лапы и хвост царя тайги волочились по насту. Шкуру содрали тут же, а мясо, кости и внутренности с радостью выкупили китайцы. Они считают их целебными и используют в своей медицине.

Отменный картофель, вязанки лука и чеснока, а рядом бочки с соленьями, хрустящие огурчики, корейская капуста с перцем, которую русские называют «чимча», сало и копчености, все это наполняло воздух аппетитными ароматами. Русская, украинская, татарская речь чередовалась с корейской и китайской. Тут похаживали степенные буряты, несколько орочонов и тазов привезли рыбу и шкурки соболей да белок, скромно сидели возле своих нарт. Нынче скупщики не рисковали выезжать в неспокойную тайгу на фактории, и лесные жители приехали в пугающий их город сами. Над торжищем плыл гомон, где-то пиликала гармошка и тренькала балалайка. Повсюду шмыгали любопытные мальчишки, с независимым видом шастали воры, а то и просто зеваки.

Китаец-кукольник, соорудив у стены лабаза ширму из бамбука и легкой ткани, давал нехитрое представление. На руках у него были куклы, изображавшие мужчину китайца и куню – девушку. Китаец-артист притопывал ногой, на колене у него были привязаны две медные тарелки, а на щиколотках звенели колокольчики. Кукла-девушка хныкала гортанным голосом бродячего актера. Он же исполнял и партию мужчины. Сюжет был незатейлив.

– Шиндар мындар, шиндар мындар! – кричал базарный балаганщик. – Твоя смотри, моя показывай. Ехал купеза, шипко молодеза! – Он выпятил живот у купца, показывая, какой тот толстый и богатый.

– О! О! О! О! – орал китаец. – Чего тибе, барысня, пулачит?

– Моя пулачит, потому, чито моя мужика помирай.

– О! О! О! Мужика помирай, тебе другой поискай!

– А! А! А! – заливалась куня. – Никто миня не люби!

– О! О! О! Моя тибя шибко полюби. Давай женисса!

– Твоя никрасивай! – куня давала деревянную затрещину кукле-жениху.

Зрители хохотали.

– О! О! О! – надрывался актер. – Моя шибко никрасивай, зато у моя чена помана[2].

– Тогда моя тебя шибко полюби – давай жинисса!

– Давай, куня, целовасса! – И куклы, стукаясь деревянными головками, целовались, вызывая смех и посвист зрителей. В маленькую корзинку у ширмы летели монетки.

Вдоволь насмотревшись на людей и торговлю, ребята договорились с мужиками, собиравшимися после торгов ехать в одну из ближних к расположению отряда деревень, подвезти их. Обоз должен был тронуться в путь после полудня. Чтобы скоротать время, все четверо зашли в одну из харчевен, которая именовалась чайной. На вывеске был намалеван пузатый самовар и цветастые кружки. Это была большая дымная изба, освещенная двумя керосиновыми лампами. Из кухни несло чадом подгоревшего жаркого. За несколькими сбитыми из досок столами сидели селяне, пара пьяных казаков и еще какие-то темные личности из местных выпивох и рыночных воришек. Обслуживающие посетителей китайцы подали на стол по миске шалме – лапши в мясном соусе, острую капусту с перцем и штоф водки. Арсений потребовал не налегать на спиртное, но Арнольд Наумкин был падок до выпивки и вскоре, изрядно захмелев, стал болтлив и привязчив. Он начал бахвалиться своими связями в городе, предлагал посетить знакомых девиц, а затем стал заговаривать с крестьянами за соседним столом. Все попытки утихомирить болтуна были безрезультатны. Сеня попытался побыстрее выпроводить его на морозец, но тот, в последний момент, начал громко ораторствовать.

– Что, – закричал он, обращаясь к мужикам, – сидите как мыши! Для вас великие люди разработали программу борьбы за светлое будущее без помещиков и капиталистов, а вам все по херу.

– Окстись, мил человек, – возразил один из деревенских. – Помещиков мы отродясь не видели. Мы вольные хлебопашцы и, если бы не смута в центре, жили бы припеваючи. Землицы у нас вдоволь, охота и рыбная ловля царские. Знай дело трудись.

– Ты тупой дурак, ты своего счастья не понимаешь, а оно в борьбе за революционные преобразования во всем мире, – заартачился Наумкин.

– Пошли, пошли отсюда, – Арсений и Евсеич стали вытаскивать пьяненького Гершку из-за стола. Тот упирался и продолжал разглагольствовать.

– Шлимазлы вы все тут, дураки и лайдаки, мать вашу, так и будете прислуживать капиталистам и вы, и дураки казаки своим бандитским атаманам.

Последняя фраза пробудила от сонной дремы подвыпившего казака. Он, встрепенувшись, вскочил из-за стола и, ударив по нему кулаком, заорал:

– Кто тут казаков поносит, это ты, рожа, казачеству указ даешь? Ты агитатор краснопузый!

Глаза казачины налились кровью.

Второй казак попытался его урезонить и, ухватив за рукав шинели, попытался усадить на лавку.

– Уймись, Трофим! Тьфу на них, кто они есть супротив казачьего роду?

– Э, нет, паря, шалишь, он понимат, чё болтат. Он, вражина, сейчас в рыло получит!

Вместо того чтобы благоразумно заткнуться, Гершка, чуя численное превосходство, визгливым голосом выкрикнул:

– Сатрап, царский выкормыш, холуй атаманский! Кто тебя здесь боится!

Такие слова окончательно взбесили станичника. Он оттолкнул дружка и, выхватив шашку, рубанул ей по столу.

Дело принимало скверный оборот. Пытаясь предотвратить конфликт, Сеня, обращаясь к казачине, заговорил примирительно и даже ласково.

– Уймись, служилый, что возьмешь с пьяного да убогого, ты уж извини его.

Но казак оказался злобным и свирепым мужиком. Он опрокинул стол и, крутя шашкой над головой, пошел на партизан.

– Порубаю, суки!

Заточенное лезвие на конце шашки со свистом рассекало спертый воздух харчевни. Пошатываясь, казак направился к их столу. Его товарищ вновь попытался остановить брата станишника, но тот так сильно толкнул его в грудь, что казак, запнувшись о лавку, упал.

В минуты опасности в груди Сени зарождалась холодная ярость, и он начинал действовать почти автоматически. Никто не успел среагировать, как Арсений взмахнул рукой. Из рукава его полушубка выскользнул укрепленный на резинке наган. Хлопок выстрела и на лбу буяна появилась красная точка пулевой пробоины. Вторым и третьим выстрелами Сеня погасил керосиновые лампы. Одна из них грохнулась об пол. Керосин попал на половицы и загорелся. Китайцы и обитатели харчевни кричали:

– Пожар, горим!

– На ходы! – крикнул Арсений и кинулся через кухню прочь из чайной.

Сзади все звучали крики:

– Пожар, заливай!

Воспользовавшись возникшей суматохой, разведчики быстрым шагом добрались до розвальней крестьянского обоза, который уже трогался в путь, и подались прочь из города. Над сенным рынком стелился дым. Впоследствии Арсений узнал, что рассвирепевшие казаки в отместку за гибель товарища спалили весь сенной рынок.

Они еще не успели выехать в пригород, как путь обозу преградил конный разъезд.

– Стой, кто такие? – спросил статный офицер.

– С базара едем, – ответил крестьянин с первых саней.

– Мать честная, – у Арсения екнуло и сильно забилось сердце, – да это же Сохнин. Вот так влипли.

Казаки дозорные, не слезая с коней, пиками скинули с розвальней несколько рогож, которыми были покрыты закупленные после торга товары. Тут были самовары, ткани, скобяные изделия и инструменты.

– Ничего запрещенного не везут, ваше благородие, – доложил офицеру дюжий казачина.

– Проезжай, – махнул рукой штабс-капитан.

Сеня притворился спящим, благо, что рядом, уткнувшись носом в сено, похрапывал Наумкин, но словно какая-то неведомая сила заставила его украдкой взглянуть на офицера, и в этот миг их взгляды встретились…

– А ну стоять, – негромко приказал белогвардеец.

Возницы натянули вожжи, и санный караван встал. Сеня не мог уже отвести взгляда от глаз бывшего врага. В несколько мгновений на лице офицера отразилась целая гамма чувств. Затем его взгляд как бы подернулся холодной дымкой, и он, махнув рукой, скомандовал:

– Проезжай!

У Сени пальцы правой руки свело судорогой на шершавой рукояти нагана. Руку с оружием он засунул в сено, и там же была спрятана бутылочная граната.

«Господи, неужто пронесло», – и все-таки он еще долгое время был в напряжении и оглядывался назад, а ну как появятся на белом лоне заснеженных полей черные точки догоняющих всадников. Но нет, Сохнин помнил добро и был порядочным русским офицером.

Разнос

– Сука ты кудлатая, ты, падла, своей пьяной рожей чуть все дело не зашухерил, – орал на Наумкина Лютый. – Из-за таких, как ты, керосинщиков, сколько ребят головы посложили, фуцан поганый!

Слабитер стоял поодаль и переминался с ноги на ногу. Он хотел заступиться за своего протеже, но Лютый мог в припадке ярости свернуть челюсть, а то и убить. Такие случаи, пару раз, имели место. Тогда он тоже изобразил на лице праведный гнев и, подбежав к Наумкину, пнул его ногой в голень и влепил звонкую пощечину.

– Шлимазл, лайдак, пся крев, – ругался он, с еврейского переходя на польский, – сгинь с глаз наших, командир, его надлежит под арест!

Лютый несколько остыл и, согласившись с комиссаром, кивнул головой.

Сеня, который присутствовал при этой сцене, понимал, что демагог-комиссар спас своего приспешника от более сурового наказания. Ему было поручено отвезти Наумкина в землянку для арестованных. По дороге Гершка шмыгал разбитым носом, потом попросил Арсения принести ему воды, арестанта мучило жестокое похмелье. Сене почему-то стало жаль этого трепача, и он принес ему не только ковш с водой, но и котелок, в котором было с полстакана самогона.

– На, поправь башку и закуси, – он сунул ему в руки краюху хлеба и луковицу. Наумкин заглотил самогон, запил водичкой и понюхал хлеб. В его глазах появилась настоящая мужская благодарность, которую ни с чем не спутаешь.

– Не тот друг, кто напоил, а тот друг, кто похмелил, – просипел он сдавленным голосом. – Спасибо, Циркач, ты уж извини, что так глупо вышло.

Таежный властелин

И снова отряд снялся с места и двинулся по таежным тропам и дорогам, уходя от верной гибели. Партизанам из отряда Лютого стало известно, что несколько небольших партизанских отрядов, командиры которых пренебрегли предупреждением о карательной операции, попали в окружение и были полностью истреблены.

Лютый вовремя подготовился к отходу и наметил пути отступления. Вместе с тем его ребята нанесли несколько ощутимых ударов по белым и японцам. Квартирьеры подготовили лагерь в глубине уссурийской тайги, и теперь отряд двигался к нему.

Эскадрон кавалерийской разведки, в котором служил Арсений, осуществлял боевое охранение и двигался сбоку параллельно движению отряда, прикрывая его с наиболее уязвимой стороны. Шли налегке, ночевали в палатках, залезая в меховые спальные мешки, иногда жгли нодьи – потаенные костры из расколотых толстых бревен.

С недавнего времени проводник Черный Ваня стал проявлять признаки настороженности. Он то останавливался и смотрел вокруг, ехал позади отряда и, оборачиваясь, подолгу смотрел на таежную чащу, внимательно к чему-то прислушивался.

– Ты чего опасаешься? – спросил его Аргунцев.

– Да так, командира, шибко кажесса, – отмахнулся Ваня.

Однако после очередной ночевки он подъехал к Сене и, смущаясь, сказал:

– Моя совсем дурак, наверно, но кишка моя чует, за нами амба идет.

– Ты что, следы видел? – встревожился Арсений.

– Не, не видел, но чую, он смотрит и птицы говорят – амба близко.

– А чего командиру не скажешь?

– А вдруг моя плохо види, ошибаесса, – ребята засмеют. Скажут, совсем Ваня дурак.

Вместо коней и саней партизаны дозора использовали две упряжки собак и нарты. А собаки всегда привлекают властелина тайги, как, впрочем, и волки. При любом удобном случае тигр задавит собаку, и даже если он нагоняет кабана и почует волчий след, он оставит верную добычу и будет преследовать серого, пока не убьет или прогонит далеко за пределы своих владений.

Сеня рассказал о предположениях бывшего хунхуза Аргунцеву, и тот отнесся к этому весьма серьезно.

– Надо отогнать зверя или хорошенько пугнуть его, – заявил он.

Несколько раз ребята старались подкараулить тигра, но тот, словно лесной дух, избегал устроенные на него засады. Правда, партизанам все же удалось выйти на след хитрого зверя. Это был еще молодой, но уже могучий хищник.

– Амба шибко любопытная. Она собачка кушай любит. Ружье боится, но вредный паря. Кураж любит, – пояснял Черный Ваня.

Однажды под вечер дозорные разглядели приблизившегося зверя и даже выстрелили в него. Однако огромный кот оказался не робкого десятка. Он затаился за толстым стволом поваленного дерева и даже еще раз выглянул из-за него, и лишь затем безмолвной тенью скользнул в заросли. Ребята осмотрели следы. Кровавых пятен не было. Пули лишь сбили кору на стволе. Тигр ушел восвояси. Несколько дней люди прислушивались и были настороже, но зверь вроде бы оставил партизанских собак в покое. Даже подозрительный Черный Ваня наконец успокоился и повеселел. Он рассказывал много историй про повадки могучего зверя, но поскольку большинство партизан были местные жители, то у каждого имелись в запасе свои подобные охотничьи байки.

После длительного перехода уставшие люди остановились на ночлег на широкой поляне. Быстро смеркалось, и партизаны, выставив охранение, разожгли большой костер. Приготовив нехитрый ужин и попив чаю, мужики, рассевшись на бревнах и ворохах лапника, закурили и стали вести тихие беседы перед отходом ко сну. Люди были исполнены благодушия, их одолевала дрема. Вдруг Арсений заметил, что доселе тихо лежавшие на снегу нартовые собаки забеспокоились и стали жаться к людям и чуть ли не лезть в огонь костра. Он хотел было сказать об этом товарищам, но вдруг над его головой словно пахнуло холодным ветерком и он увидел, как здоровенный тигрище, перепрыгнув через их головы, прижал лапой к земле одну из собак и, лязгнув клыками, перекусил ей хребет. В следующий миг могучий зверь вновь совершил гигантский прыжок и, держа в пасти тело убитой лайки, скрылся в таежной чащобе.

Люди разразились отборной матерщиной и стали стрелять вслед дерзкому зверю.

– Это ж он так мог любого из нас задавить, – заикаясь, промолвил Гришка.

– Ты ему не надо, – махнул рукой Ваня-китаец, – ему собачка надо. Парень кураж шибко люби. Он людям говори, – я здесь хозяин. Теперь уйдет совсем. Его такой гордый амба.

Никто из часовых не пострадал, хотя по следам было видно, что тигр прошел в двух шагах возле одного из них.

Опасная беспечность

Партизаны отряда Лютого благополучно пережили суровую зиму. Они не вели активных действий и с нетерпением ждали весны. Зато разведке приходилось рыскать до изнеможения, с тем чтобы подготовить дерзкие рейды к началу весенней оттепели.

Во время одной из таких операций Арсений едва не лишился ног. В зимний погожий денек они с Гришкой пробрались в город и собрали там необходимую информацию. Заодно он повстречался с хорошими знакомыми, в числе которых была Варя.

– Боже мой, Сенечка! – воскликнула девушка. – Заходите, что ж вы на холоде-то стоите. Ну, как там Саша?

Тут же поняв, что вопрос несколько бестактен, она стала принимать их одежду, а затем, проведя в комнату, побежала ставить самовар.

– Господи, тут столько новостей. Братец мой чуть под мобилизацию не попал. Насилу папа откупился. Лиза наша женихается с тем американским парнем, помнишь, из тех, которые за меня заступились, а ты им еще помог?

– А Ник, который Мыкола, – улыбнулся Сеня.

– Нет, как раз другой, который Тонни, мы его называем Антон. Они тут с батюшкой какой-то бизнес завели. Американские сенокосилки и молотилки продают. Лизка влюблена в Антона и он в нее. Собирается ее в Америку увозить. Ник тоже заходит в гости, но он семейный человек. У него жена и сын в Северо-Американских Штатах.

Они распивали чаи с бубликами и пирожками, когда появился отец Вари. Сеня расспросил его о негоциях и ценах на скот. Наконец ребята засобирались по своим делам, и Варя вручила им на дорогу пакет с гостинцами.

Добравшись до условного места, они не нашли там своих товарищей, которые должны были поджидать их с лошадьми. Ребят кто-то спугнул, и они ушли в глубь тайги. Можно было, конечно, дожидаться их, но стало быстро смеркаться и Сеня с Григорием решили идти напрямки, по таежным тропам. Григорий был обут в добротные унты, а вот Сеня форсил и пришел в город обутый в хромовые сапоги с калошами. Несмотря на теплые двойные портянки, вскоре ноги разведчика стали сильно мерзнуть. Чего он только не делал: пробовал бежать и прыгал на месте. Мороз к ночи становился все более трескучим. Сеня опасался зажечь костер и совершил большую глупость, когда перестал обращать внимание на сковывающий ноги холод. Ночью, когда они уже вышли на лесную дорогу, он уже не чувствовал своих ступней и понял, что получил обморожение. Он уже почти не мог идти на негнущихся ступнях и сказал об этом другу. Тот не на шутку перепугался и собрался было тащить его на закорках. Слава богу, он вспомнил, что неподалеку находится небольшой хуторок, где живет корейская семья. Поддерживаемый другом, Сеня кое-как доковылял до жилья.

Старая кореянка, увидев ноги русского партизана, схватилась за голову и стала ругаться, мешая русские и корейские слова.

Женщина попробовала снять сапоги, но это было невозможно. Тогда Гриша распорол голенища по шву и стянул с Арсения обувь. Он не чувствовал пальцев и ступней.

– Чики тебе, дурак, надо, – ругалась бабулька, что означало – убить тебя дурака мало. Она убежала на улицу и вскоре вернулась, неся медный тазик со снегом. В него она насыпала соевых бобов и еще чего-то. Опустив ступни русского парня в эту массу, бабушка стала энергично растирать одеревеневшие ноги. Сначала Арсений ничего не чувствовал, но постепенно снег стал подтаивать и превращаться в воду. Затем он уловил слабые признаки того, как к ступням возвращается чувствительность и, наконец, кровь побежала и в пальцы ног. Стало очень больно.

Все корейское население фанзы молча наблюдало за этой процедурой. Корейцы вообще народ сдержанный, а в условиях таежной жизни замкнутый. Однако по тому, с каким почтением они смотрели на действия прародительницы, можно было понять, что главная здесь она. Затем откуда-то была извлечена большая бутылка корейского самогона сули. Намочив им тряпку, женщина протерла ноги бойца и только тогда закутала их полушубком. Она налила ребятам по кружке этого духовитого зелья и заставала выпить. После этого угостила нехитрым ужином и напоила каким-то горячим питьем.

– Теперь твой ходи, ходи много, – приказала она Сене.

Он поднялся на ноги и, морщась от боли, стал переминаться на месте.

– Теперь тебе танцуй надо, – повелела старушка. И он стал приплясывать на месте. Постепенно боль уходила и кровь все быстрее бежала по жилам.

Уром, тепло простившись с корейской семьей и отдав им всю имевшуюся у него наличность, Арсений, обутый в старые ичиги, направился с Гришей в расположение отряда.

Доносчик

Однажды Арсению и его товарищам пришлось выполнять весьма неприятное задание. Случилось, что в Хабаровске были арестованы двое ребят из отряда Лютого. Парни были опытные, но белогвардейская контрразведка задержала молодых партизан. Арсений с друзьями был направлен в город, чтобы выяснить причины провала товарищей.

Связавшись с Яковом Раком, Сеня через его людей узнал, что на ребят, которые пришли на одну из явочных квартир, донес в контрразведку сосед. По словам Рака, это был угрюмый гундосый старик, который жил бобылем. Когда-то давно у него была жена и дети, но этот мужик имел настолько скверный и злобный характер, что едва не забил ее до смерти. Баба убежала в чем стояла от него куда глаза глядят, прихватив детей и почти без пожиток. При этом столяр не курил и не употреблял спиртного. Однако у него имелась одна слабость. Еще при царском режиме он являлся осведомителем охранного отделения полиции. Страсть к доносительству была у него в крови. Он постоянно подслушивал чужие разговоры у распахнутых летом окон и форточек первых этажей. С той же целью этот бирюк толкался в людных местах и заносил услышанные разговоры в записную книжку. На беду, он заподозрил своего соседа сапожника в связях с партизанами, и, когда к тому пришли двое незнакомых парней и надолго задержались у него, этот «Иуда» подслушал часть разговора и поспешил донести об этом в контрразведку белых. Партизан и хозяина явочной квартиры захватили и бросили в подвалы охранки. Вызволить их оттуда не удалось. После жестоких пыток всех троих расстреляли.

На задание Сеня взял с собой своих надежных друзей и соратников Евсеича и Гришу. Доносчик жил в одном из прилепившихся друг к другу домишек, на улице, заселенной мастеровым людом. В прошлом и сам Калистрат Матвеевич Бандур, а именно так звали этого угрюмого старца, был неплохим столяром. Он и сейчас иногда выполнял некоторые столярные работы по ремонту мебели. Этим обстоятельством и решил воспользоваться Арсений, чтобы выманить злобного Калистрата из его «берлоги». Впрочем, на берлогу его жилище не было похоже. Это была ухоженная изба пятистенок, с расположенном во дворе сараем-мастерской, банькой и огородиком. Дом почти примыкал к хатке казненного сапожника, у которого после гибели осталась вдова и двое детей. Как выяснилось позже, дед-провокатор прокопал из подпола-чулана ход под стену соседа и пробил отверстие чуть ниже половиц сапожника. Пробираясь по этому лазу, он часами сидел и слушал разговоры в доме соседа.

Одевшись пофорсистей и придав лицу глуповато-нагловатую мину приказчика, Арсений постучал в дверь Бандура. В жилище было тихо, но Сеня чувствовал, что через щели в закрытых наружных ставнях его внимательно разглядывает хозяин. Затем послышались шаркающие шаги и прозвучал сдавленный глухой голос.

– Чего надо?

– Заказ вам.

– Заказы не принимаем, – был ответ.

Сеня нанес визит утром, когда уже рассвело, но старик был настороже.

– Мне вас порекомендовал Иван Петрович Ганнушкин, вы ему хорошо кресла перетянули, – Сеня выдал информацию, полученную у Рака. – Мой хозяин, купец Санаев Анатолий Иванович, просил пригласить опытного мастера перетянуть кожу на диване. Ребята малые играли и пробили обивку на самом видном месте. Нужна тонкая работа, а у нынешних столяров одна пьянка на уме. Наработают такого, что потом хоть выкидывай дорогую вещь.

– Уж наделают делов, хари поганые, руки-крюки, – отозвался хозяин.

Фраза разведчика попала в цель. Этот человеконенавистник был самолюбив и с презрением и ненавистью относился к своим собратьям по столярному делу.

– Ладно, говори адрес.

Арсений назвал адрес.

– Пусть ждут, зайду, – прогундосил столяр.

Такого оборота дел Сеня не ожидал, но тут же нашелся и заявил.

– Задаточек возьмите, чтобы все честь по чести.

Выманить старого негодяя в безлюдное место не представлялось возможным. Придется разбираться с предателем на месте.

Алчность старика взяла свое, и некоторое время спустя щелкнул засов и дверь приотворилась. В проеме появилась желтоватая лошадиная физиономия и показалась ладонь.

– Ладно, давай деньги.

По Сениной команде спрятавшиеся за углом Гриша и Евсеич навалились на створку и, отшвырнув хозяина, ввалились в сени. Сильным ударом в челюсть Григорий сбил злобного деда на пол. Сеня огляделся по сторонам. Улица была пустынной. Он вошел следом и закрыл дверь.

Евсеич с Гришей склонились над лежащим без сознания столяром. Рядом с ним на полу валялся массивный револьвер «Смит и Вессон», а также топор. Промедли товарищи чуть дольше, их ждал бы яростный отпор. Партизаны заволокли доносчика в комнату, связали ему руки и заткнули рот кляпом.

– Ну что, помогли тебе твои ляхи? – спросил пришедшего в сознание Калистрата Арсений.

– Привет вам, дядя, от полковника Шугурова. Плохо вы выполняете задания контрразведки.

Ошарашенный старик удивленно вылупил глаза. Полковник Шугуров был начальником контрразведки и сам неоднократно благодарил его за помощь в борьбе с большевиками. Наконец до него дошло, что над ним просто издеваются, и он по-настоящему перепугался.

– Вынь у него кляп из пасти, – приказал Арсений, – если пикнет – пулю в лоб. Уразумел, Калистратушка?

Тот поспешно закивал головой. По щекам старого мужика текли слезы. Неожиданно тонким голосом он забормотал:

– Не убивайте, люди добрые. Не надо. Я вам службу, какую надо, сослужу.

Как все жестокие люди и садисты, он оказался плаксивым трусом.

– А мы подумаем, есть ли с тебя прок, – помахивая стволом нагана у него под носом, заявил Сеня.

– Да чего с ним говорить, – возмутился Гриша, – шлепнуть гада и дело с концом.

– Э, брат, нет, – возразил Арсений, – пусть он нам расскажет, кто ему известен из доносчиков, работающих на контрразведку, вот тогда за его услуги мы его, может быть, еще и наградим.

Наивно уцепившись за эту фразу, Бандур закивал головой и поспешно стал перечислять всех известных ему «стукачей» охранки. Впрочем, знал он совсем не многих.

– Сколько ж тебе платили, Каинов сын? – спросил Евсеич.

– Да что там платили, сущие пустяки, у меня все записано в книжечке.

Действительно, в записной книжке предателя имелся полный отчет о его денежных поступлениях, а также фамилии и описания людей, выданных им белым и японцам.

– Как ты передавал информацию? – продолжал допрос Арсений.

– Заходить по адресу мне разрешали только в крайнем случае. Обычно оставлял записку в условном месте или письмо на почте на востребователя.

В голове Арсения мгновенно зародился план. Он приказал развязать злодея.

– Так, если хочешь жить, бери бумагу и пиши? что скажу. Как ты обычно пишешь? Ну, быстро выкладывай!

– Довожу до вашего сведения, что мной выявлен… – начал Бандур.

– Вот бери карандаш и пиши… Написал?.. И далее – явочная квартира, большевиcтский притон? где по адресу… – Сеня назвал один из хорошо известных ему адресов на выселках, куда хунхузы сдавали свое награбленное барахло китайским скупщикам. Это был подлинный бандитский вертеп на окраине города с опиокурильней и шлюхами для развлечений.

Старик старательно, прикусив язык, писал округлым ровным почерком.

– Так, готово! – Арсений забрал листок. – Куда кладешь свои цидульки? – он сердито сверлил старца тяжелым взглядом.

– Под кирпичик ложу в склепе на кладбище, – он назвал один из фамильных склепов.

– Я вот сейчас пошлю своего человека? и он оставит твое письмецо, но не дай боже, ежели ты нас обманул – привяжем к дереву на тигриной тропе и жди киску с обходом.

Доносчик, и без того испуганный, совсем посерел лицом.

– Тебе придется идти с нами, – продолжал Сеня, – все свои заработанные подлым путем средства придется сдать в революционную казну. Ну а тебя, по сирости твоей, поставим на партизанский кошт.

Только после этих слов в глазах старика загорелась жадность, а следом за ней и подозрительность, но ее мигом вышиб из него простодушный Гриша.

Со словами: «Да что ты такое ему говоришь, этому Азефу?» – он звезданул столяра по зубам так, что тот свалился на пол.

На удивленье быстро скряга встал на карачки и, тряся башкой, поднялся на ноги.

– Все будет исполнено, – бормотал он и, после некоторой заминки, полез под матрац. Он вынул оттуда толстую пачку ассигнаций и положил на стол.

– И это все? – усмехнулся Арсений. Он быстро пересчитал купюры.

– Врет шельмец, – сказал Евсеич, – а где ж ты, Искариот, сховал сребреники, золотишко-то, поди, держишь отдельно?

– Ты уж извини, – продолжал Сеня, – хату мы твою спалим, чтобы белые не поняли, что к нам ушел. Так что добро, что припрятал, все прахом пойдет.

Старый мерзавец понял, что с ним не шутят, и, кряхтя, полез в старинный резной буфет. Там он выдвинул искусно подогнанную планку и вынул увесистый мешочек с монетами.

Что ж, миссия была близка к завершению. Арсений уже подумывал как приглушить револьверный выстрел, когда Евсеич глазам указал им на дверь и незаметно вынул финский нож. Старый солдат наклонился к кустарю и протянул ему левую руку, как бы желая помочь подняться с колен. В момент, когда тот, опершись на ладонь, стал подниматься, Евсеич как-то обыденно и почти без усилий ткнул его лезвием под сердце. Глаза предателя широко раскрылись, и он, не издав ни звука, грузно рухнул на пол.

– Давайте-ка его в погреб, – Евсеич откинул крышку, и ребята скинули агента охранки вниз.

Обыскав помещение, партизаны нашли еще один тайник, в котором скряга хранил большой золотой крест с каменьями, женские серьги, браслеты, несколько золотых самородков, мешочек с золотым песком да несколько крупных корней женьшеня. Вероятно, он скупал это у приискателей или у преступников.

Закрыв дверь на замок, партизаны зашли ко вдове казненного накануне сапожника.

– Собирайся, Марина, – сказал перепуганной женщине Арсений, – вам с детьми надо срочно сменить место жительства. У тебя есть родные или друзья, у которых можно переждать некоторое время?

Марина узнала Сеню и успокоилась. Она сказала, что неподалеку в пригороде живет ее тетя. Тем временем Гриша Лапин поймал извозчика, и ребята усадили туда Марину с двумя детьми. Напоследок Арсений вручил вдове крупную сумму конфискованных у вражины денег на обустройство. Сани-кошевка с сидящим в них семейством скрылись за углом.

– Ну что ж, дело сделано, робята, – усмехнулся Евсеич, – можно и возвращаться, только не худо было бы поесть да обсудить некоторые вопросы.

Положив записку доносчика в условное место, партизаны зашли в питейное заведение. Устроившись в полутемном уголке, они заказали поесть и немного выпить.

– Вот что я вам скажу, хлопцы, – начал свою речь Евсеич. – Времена нынче сами знаете какие. Помереть или пропасть можно ни за понюх табаку. А ежели кого поранят тяжело или изувечат? Что тогда? А командиры у нас, сами видите какие, чуть что, только их и видали. А нам тогда куда податься, увечным да с голой задницей. На паперти милостыню просить? Вон Сеня давеча чуть ног не лишился. Поэтому предлагаю я вам, дорогие мои товарищи, не сдавать все найденное у кустаря-доносчика золотишко и деньги, а оставить и себе на черный день…

– А ну как узнают, так ведь к стенке поставят за мародерство, – затараторил Гриша.

Арсений слушал и помалкивал.

– Не будешь болтать и трепать языком, особенно по пьяни, так никто и не узнает, – рассердился Евсеич. – А насчет мародерства, так это когда у мирных жителей и убиенных солдатиков и офицеров имущество забирают, а тут доносчик, – почитай палач. Ты, Гришаня, что, поди не знаешь, как наши отцы командиры захваченное у врага имущество, почти не таясь, сдают барыгам, а денежки себе в карман, да на пропой? Верно ведь я говорю, скажи, Циркач?

Действительно, Лютый и его ближнее окружение порой вели себя, как бандитские атаманы, да они, по сути, таковыми и были.

– Ну что ж, – после некоторого раздумья сказал Арсений, – старый солдат говорит дело. Только вот с собой эту казну не поносишь и в банк не положишь. Поэтому предлагаю оставить основную часть на хранение у Рака. Он честный мужик.

– Верно, – обрадовался Евсеич, – а как белые схлынут, может, и в мирной жизни обустроимся. Мне-то, пожилому мужику, только разве избушку построить да огород посадить. А вот вам, парни, жениться надо будет да семью чем-то кормить. Вот тут-то запасец и пригодится.

На том и порешили. Возвратившись в отряд, Арсений доложил о выполнении задания. Сказал также, что найденные деньги отдал вдове. Никто, кроме Лютого, не усомнился в сказанном. Лютый же подробно расспрашивал о том, насколько хорошо они обыскали дом и что нашли.

– Наверное, прикопал где-нибудь в огороде или в сараюшке, – пробормотал алчный мужик. – Под досками в сарае не смотрели? – вдруг оживился он.

– Ну да, – возмутился Сеня, – только и осталось, что на виду у соседей по сараям и огородам шастать.

– Ну ладно, ладно, это мы потом проверим, – пробурчал партизанский атаман.

Партизанский клад

Однако золотая эпопея в жизни Сени Циркача не ограничивалась этим случаем. Незадолго до этих событий бойцам соседнего партизанского отряда, которым командовал Буйлов, удалось захватить часть колчаковского золота. Слухи о том, что адмирал Колчак, покидая под натиском красных город Омск, вывез большую часть золотого запаса Российской империи, и молва о «золотом эшелоне» летели впереди этого груженного золотом поезда. Буйловцы напали не на хорошо охраняемый военный эшелон, а на обычный товарняк, поскольку хотели разжиться фуражом и надеялись на «авось». Однако в одной из теплушек они, неожиданно, встретили ожесточенный отпор и потеряли более десяти человек. Там, отчаянно отстреливаясь, засели несколько офицеров и унтеров. Разозленные партизаны все же одолели беляков, закинув в вагон гранату. Осмотрев теплушку, ребята нашли небольшой, но очень тяжелый железный ящик, закрытый на несколько замков. Вскрывать его на месте не стали и повезли в партизанский стан.

Буйлов и один из его приближенных лично взломали замки и увидели внутри золотые слитки и монеты. Очевидно, эта малая часть запаса была предназначена для каких-то тайных целей колчаковского командования и его хотели доставить к месту назначения без лишнего шума.

Буйлов, так же как и Лютый, был представителем уголовно– революционного движения, начиная свою карьеру с грабежей и разбойных нападений в Одессе и затем, плавно, перейдя к экспроприации. Его волчья бандитская натура тут же проснулась и стряхнула с себя шелуху псевдореволюционной маскировки. На беду, случайными свидетелями, видевшими содержимое железного ящика, стали двое партизан из его отряда, без спроса ввалившихся в командирскую землянку.

– Ну вот, как раз и помощники, – заявил Буйлов, – аккурат поможете доставить ценности в штаб округа. Только об этом деле, чур, молчок! За добросовестное исполнение задания будете поощрены.

Именно так рассказал Арсению о событиях того дня один из этих умирающих у него на руках парней.

Дальше все было как в пиратском романе Стивенсона «Остров сокровищ». Золото погрузили во вьюки и повезли вчетвером. Сеня Циркач как раз в ту пору ехал в отряд Буйлова с поручением от Лютого. Когда он услышал приглушенный выстрел, а за ним второй и третий, сначала хотел уходить от греха подальше, но в последний момент решил разведать обстановку. Привязав коня, он прокрался к месту, откуда прозвучала перестрелка, и увидел, что на небольшой поляне на коне восседает командир соседнего отряда Буйлов, а рядом на снегу распростерты три тела.

Буйлов оставил седло и склонился над своим раненым подельником, пытаясь выяснить, насколько серьезно его ранение, но тот уже доживал последние мгновения. Хотя Арсений шел очень тихо, его присутствие все же выдала предательски хрустнувшая под ногой сухая ветка. Буйлов мгновенно вскинул руку и выстрелил на звук. Только быстрая реакция спасла Сеню от неминучей смерти. Пуля прошла мимо, едва чиркнув по каракулевому воротнику бекеши. Сеня укрылся за увитым лозой дикого винограда стволом кедра.

– А ну, кто там прячется, – выходи! – крикнул Буйлов. Молодой партизан еще не понимал, что произошло на поляне, и откликнулся.

– Свои, ты что палишь без разбора?

– Кто «свои»? – напряженным голосом спросил Буйлов.

– Циркач из разведэскадрона Аргунцева, еду с пакетом в ваш отряд. Услышал стрельбу.

– А, это ты, – делано обрадовался Буйвол (так за глаза именовали Буйлова), – свой, тогда подходи, помоги раненых товарищей в отряд доставить. Нас тут хунхузы обстреляли, я думал, ты из их банды.

Приближаясь к командиру соседнего отряда, Арсений был внутренне напряжен. Недоброе предчувствие становилось все сильнее, и он слегка тряхнул рукой и обрел бóльшую уверенность, почувствовав в ладони шероховатую рукоять нагана.

Буйлов стоял, нагнувшись над своим мертвым вестовым, и делал вид, что пытается привести его в сознание. Однако такому тертому жизнью парню, как Сеня, сразу было видно, что лежащий на земле партизан уже труп и Буйвол попросту валяет ваньку. Лежащий неподалеку другой парень издал какой-то нечленораздельный хрип. Он был еще жив, и сквозь ресницы наблюдал за действиями своего лукавого командира. Из последних сил он попытался предупредить приближающегося паренька о грозящей ему опасности.

Быстро просунув ствол револьвера под мышку левой руки, Буйлов выстрелил, однако Арсений распознал его уловку и два выстрела грянули почти одновременно. Сеня успел уклониться и уйти вправо, поэтому пуля предателя просвистела мимо. Зато выстрел молодого партизана попал в цель. Пуля пробила Буйлову поясницу и застряла в животе. Взвыв от страшной боли, тот, свернувшись калачиком, стал кататься по окровавленному снегу.

– Это они стреляли в нас, – прохрипел раненый партизан.

– За что они вас? – спросил Сеня.

– Деньги колчаковские прятали, – слабеющим голосом прошептал раненый. – Берегись!

Арсений увидел, как раненый Буйлов, лежа на спине, оскалившись как волк, целится в него из револьвера.

– Умри, сука! – Сеня всадил в гада еще пару пуль, и тот, вытянувшись во весь рост, затих.

– Ну ты как, выкарабкаешься? Сейчас я тебя перевяжу, – Арсений стал расстегивать полушубок парня.

– Нет, братишка, мне скоро хана, – побелевшими губами произнес раненый. – Они заставили нас закопать золотишко и монеты возле гиляцкого холма, якобы чтобы впоследствии передать командованию красных. Там песчаный грунт, и мы шашками выдолбили яму, а они на обратной дороге нам в спину выстрелили. Я, правда, успел этому холую, его ординарцу, из обреза пулю всадить, да, вишь сильно уязвил он меня, падла. Помираю я. Передай весточку в мою деревню, жена у меня там и дочка, что, мол, здесь Петро сгинул.

Парень, уже шепотом, стал рассказывать о том месте, где они зарыли клад. Через некоторое время он потерял сознание и умер на руках у Арсения.

Вот так, сам того не ожидая, Сеня стал хранителем тайны.

Павших ребят он закидал валежником, а трупы двух душегубов оставил на усмотрение обитателей тайги. Солидную часть золотых монет он нашел в седельной сумке и карманах Буйлова. Хорошенько подумав, Сеня решил скрыть все знаки своего присутствия и тщательно замел лапником следы.

Арсений лишь один раз был возле этого гиляцкого холма, который являлся остатками какого-то древнего городища, но парень имел отменную память и хорошо представлял то место, где зарыт клад. За свою короткую, но полную событиями жизнь молодой партизан одно время увлекался мистической литературой и даже пробовал овладеть гипнозом. Его сильно смутило то, скольких людей уже успел погубить этот чертов клад. Он решил пока не трогать это недоброе золото. Сумму, изъятую у Буйлова, он прикопал неподалеку в заброшенной лисьей норе и направился по месту следования. Передав поручение, он вернулся в свой отряд. Арсений умел держать язык за зубами. Вскоре шум по поводу гибели командира Буйлова и троих его ребят утих, все списали на проклятых хунхузов.

Шмон в борделе

Записка, оставленная партизанами в условном месте для белогвардейской контрразведки, возымела свое действие. К посещению хунхузского логова готовились как белые, так и партизаны. В первых числах китайского Нового года, ночью, в предрассветных сумерках, отряд белых и два десятка казаков-калмыковцев окружили заимку, где всю ночь веселились китайские «лесные братья». Перепившись водки «ханьчжи» и обкурившись опиумом, после утех с девками, краснобородые бандиты крепко спали.

Белые попытались снять часовых, но сделали это неудачно и, в поднявшейся суматохе, защелкали выстрелы. Контрразведчики ворвались в помещение и стали палить во всех, кто шевелился. Хунхузы отчаянно сопротивлялись, отстреливаясь и отбиваясь топорами. Все, кто выпрыгивал из окон, пытаясь скрыться, попадали под шашки лютых калмыковцев. Отчаявшись или находясь в наркотическом полубреду, кто-то из хунхузов кинул в белых гранату. Взрывом разворотило печь и начался пожар. Люди выскакивали из горящего дома под пули контрразведчиков. Когда, охваченный огнем, дом уже пылал как факел, в живых остались пять разбойников и две женщины. Белые потеряли пятерых солдат и офицера. Был тяжело ранен кто-то из казаков.

– Ваше благородие, – доложил унтер-офицер, – да тут одни китайцы и шлюхи. Это бордель и опиокурильня.

– Сам вижу, болван, – сердито проговорил офицер, командовавший отрядом. – Грузи всех на сани. Там разберемся.

Из зарослей на опушке ближнего леса за этой картиной, посмеиваясь, наблюдали партизаны.

Когда отряд карателей выстроился в походную колонну, партизаны ударили по ним из пулемета и дали пару залпов из винтовок. Те, кто выжил после внезапного нападения, залегли и стали отстреливаться.

– Закругляемся, – приказал Андреич.

Он, не без оснований, опасался, что к белым из города вскоре может подоспеть подкрепление. Аргунцев и Арсений с ребятами погрузили пулемет на нарты, вскочили на коней и были таковы.

– А лихо мы белых с хунхузами стравили, – хохотал разгоряченный боем Гришка. – Жаль только трофеев никаких нам не досталось.

– Каких тебе трофеев, – подзадоривал его Аргунцев, – куней с маленькими ножками или опиума миску?

– Да нет, ну хотя бы винцом да водочкой у них разжились, – смутился Лапин.

– Чуете, – весна на подходе, – мечтательно промолвил Евсеич, – снег сойдет и зазеленеет земля.

– Ага, – подхватил Гриня, – чую, уже весной попахивает.

– Какой там весной, – это твою лошадку пучит с дурного корма, – подначил кто-то из ребят, и дружный хохот огласил таежные дебри.

Накануне боев

– Красная армия одерживает победы на всех фронтах. Негоже и нам партизанам, бойцам Дальневосточной республиканской армии, отсиживаться в лесу. Пора нанести ряд существенных ударов и помочь нашим товарищам из России, – вещал комиссар Слабитер. Командиры нескольких партизанских отрядов и подразделений вовсю дымили махрой в штабной землянке и неспешно переговаривались во время этой пламенной речи.

– А мы что, не помогаем? – раздались недовольные голоса. – Кровину льем, что ли, за фунт изюма?

– Товарищи, – взвился лже-Громов, – нам надо показать, что мы поддерживаем усилия Республики Советов.

– Кому товарищи, а кому и господа, я лично не желаю, чтобы у нас была Республика Советов. Нам и в Дальневосточной неплохо. Только бы вот японцев выбить да белым хвоста накрутить, – выкрикнул кто-то из махорочного марева.

Среди бойцов и командиров в то время существовал полнейший разброд во мнениях по поводу будущего. Одни хотели, чтобы установилась советская власть, другие ратовали за буржуазную парламентскую республику, третьи вообще не признавали никакой власти, но все были едины в своем противлении японской агрессии. Коммунисты, анархисты, эсеры, буддисты, атеисты и староверы, – так, в шутку, говорили о своих политических приоритетах партизаны.

– Выскажи диспозицию, дело говори, – пронеслось в толпе.

– Диспозиция, товарищи, в общих чертах, такова, – начал комиссар. – Объединенными отрядами создать крупное соединение и, разгромив белых и японцев, занять крупный населенный пункт или узловую станцию.

– Вот там-то нас беляки с японцами и прихлопнут, так сказать, объединенно, – хохотнул Аргунцев.

На некоторое время в землянке повисло молчание, а затем раздались недовольные голоса.

– Это, что ж, нас выманят в чисто поле, а потом регулярные части с артиллерией и прочими причиндалами раскатают всех в лоск! Подойдет ваша Красная армия, а от нас пшик да маленько, одни холмики. Вот-де, братья, наш боевой отчет. Нет, господа комиссары, так дело не пойдет! – Гул недовольства перекрыл все реплики комиссаров, и подавляющим большинством голосов была принята устная резолюция – похерить это дело как бестолковое и не в меру опасное.

Знал ли тогда Сеня Циркач, что пройдет совсем немного времени, и политические болтуны все же принудят некоторых слепцов подставить свои и чужие головы под удары грозных врагов.

И все же весна брала свое. Рейды партизан становились все более дерзкими. В некоторых селах таежная армия чувствовала себя как местная власть. Белые и японцы старались туда не соваться. Здесь действовали законы Дальневосточной республики. Партизанские заставы и разъезды надежно охраняли лагеря и ставки лесного войска. Далеко на западе в Сибири с переменным успехом шли бои. Известия о событиях в России доходили через Харбин и КВЖД, а чаще поступали из Владивостока, где регулярно выходили газеты, получавшие известия через радио и телеграф, в том числе и военные радиостанции боевых кораблей. Эти скупые вести становились предметом оживленных обсуждений и споров. Дальневосточным жителям, забайкальцам и сибирякам были неведомы такие понятия, как помещичье землевладение, барщина, крепостничество. Они проживали как вольные люди. Их предки, отчаянные сорвиголовы, не побоялись оставить сельские общины и наудалую податься в неизвестность на далекие свободные земли. Служилое сословие, казаки, солдаты и матросы, также пополняли ряды этих выросших на свободе в трудных и порой опасных условиях людей. Селились здесь и выходцы из бывших каторжан, но таковых было немного. Людей, прошедших сахалинскую каторгу, называли «сокола». Так про иного можно было услышать – да он из «соколов». До начала революции на Дальний Восток хлынули три волны переселенцев. Первые добирались через всю Сибирь обозами и пешком. Шли по несколько лет с остановками. Другая волна переселенцев была направлена из Одессы и других портов Российской империи. Им пришлось совершать длительное путешествие по морю. Наконец, третья волна стала двигаться по мере построения и введения в действие великой Транссибирской магистрали.

В жизни Арсения большую роль сыграла Русско-японская война 1904–1905 годов. Его отец, призванный из большого украинского села в Каменец-Подольской области Малороссии, был сельским учителем и после воинского призыва участвовал в боевых действиях, служил в Порт-Артуре и вплоть до сдачи этой крепости участвовал в его героической обороне. После войны обосновался в Хабаровске, куда и вызвал свое семейство, состоящее из жены, сына и двух дочек. Отец устроился на службу, обзавелся домом и хозяйством. Арсений ходил в гимназию, а мать воспитывала двух малолетних дочерей. Жизнь наладилась и текла своим чередом. Когда Сене шел уже четырнадцатый год, его отец Петр Александрович Литвиненко, простудившись на каком-то пикнике, тяжело заболел крупозным воспалением легких и скоропостижно скончался, оставив семью без кормильца и защитника. Мать не стала возвращаться на Украину и, через некоторое время, второй раз вышла замуж. Вскоре у Сени произошел серьезный конфликт с отчимом, и он ушел из дому в «люди». Нет, он не стал беспризорником. Сразу же устроился на работу и стал получать жалованье. Окончив почти пять классов гимназии, он был грамотным и начитанным пареньком. Среднего роста, крепкий и выносливый, с правильными чертами лица и большими выразительными глазами, он сразу внушал доверие и располагал к себе. Смелость и тягу к образованию он взял у отца, а от матери унаследовал украинскую прижимистость, аккуратность и чистоплотность. Все эти качества помогали ему выдерживать выпавшие на его долю испытания и невзгоды, стойко переносить тяготы самостоятельной взрослой жизни.

Командиры готовили серьезную операцию на железной дороге. Большие неприятности партизанам доставлял бронепоезд белых, который патрулировал значительный участок дороги и порой обстреливал партизанские разъезды, когда они попадали в зону видимости наблюдателей. Несколько ребят уже поплатились жизнями и были ранены из-за своей бравады и беспечности. Кроме того, под охраной бронепоезда и дрезин с вооруженной охраной белые и японцы могли беспрепятственно провозить свои грузы, среди которых большую часть составляло награбленное имущество и ценности из России. Вывозились продовольствие, лес, промышленные изделия и техника. Партизаны в бессильной ярости сжимали кулаки, видя, как за кордон уплывает народное достояние. Этому надо было положить конец или хотя бы помешать столь беззастенчивому грабежу.

Бронепоезд представлял собой две батареи из шести пушек, установленных на платформах. Платформы были обшиты бронелистами. Имелись также пулеметные гнезда, но ударной силой являлось корабельное орудие крупного калибра, установленное в башне броневагона. К составу прицеплялись также несколько вагонов теплушек, в которых располагались солдаты охраны и с десяток кавалеристов для патрулирования.

– Какие будут предложения по проведению акции? – Лютый уставился на своих командиров.

– Треба пустить эту махину под откос, – крикнул взводный Савчук.

– Вот ты Америку открыл через ширинку, – взъярился Лютый, – понятно же, что не в портянки его кутать. Как и где это сделать?

– А что, когда б Савчук своей портянкой бы поезд обмотал, так там бы все беляки вмиг задохлись, – раздался ехидный голос из задних рядов.

Молодецкое гоготание прокатилось по землянке.

– Ну, хорош ржать, и неча к словам чепляться, – отсмеявшись, командир грохнул по столу кулаком. – Дело говорите!

– На карте можно обозначить несколько мест, где, при подрыве бронепоезда, ему будет нанесен непоправимый ущерб. – Аргунцев оправил гимнастерку и шагнул к столу. – Наиболее удобными считаю этот и вот этот участки, – он обвел карандашом на карте два овала.

– Мотивируйте, – привстал со скамьи комиссар Громов.

– А можно без матов, – вновь съязвил кто-то из задних рядов.

Шутка не вызвала особого смеха.

– Поясняю, – Андреич обернулся к соратникам. – На ровном участке взрывать глупо. Ну уроним паровоз, порвем рельс, – через несколько часов все восстановят. А надо так его уязвить, чтобы не очухался. Чтобы пушки со станин послетали, оптика вдребезги, да хорошо бы, чтобы боезапас сдетонировал. Вот тогда он уже навеки калека. Поэтому надо рвать его на спуске, где паровоз за собой весь состав потянет, или на мосту.

– А на мостах охрана, – крикнул кто-то.

– Значит, рвать на спуске или охрану убрать, – усмехнулся командир разведки.

– Вот и займись этим, раз ты у нас такой смышленый, – обрадовался Лютый.

– Считайте это партийным заданием, – встрял в разговор комиссар.

– В партиях не состою, но паровозик опрокину, – с вызовом парировал Андреич. – Требую весь имеющийся в наличии запас взрывчатки и свободу маневра, чтоб никто не указывал мне, что и как делать.

– Да Бог тебе навстречу, – постановил командир-атаман.

Вылазка в город

К поставленной задаче Аргунцев отнесся как всегда добросовестно и продумал все детали предстоящей операции. Для верности он направил Арсения с друзьями в Хабаровск с тем, чтобы они разведали все о работе бронепоезда. Для этого надо было связаться с рабочими из паровозного депо. В этом вопросе следовало соблюдать крайнюю осторожность, поскольку все железнодорожники числились на государственной службе и многие из них встретили революцию настороженно, а некоторые и враждебно.

У Сени были знакомцы в депо, но он решил также навестить Якова Рака. Слесари и масленщики не принадлежали к железнодорожной рабочей аристократии, как, впрочем, и кочегары. У них-то и узнавал Сеня и его товарищи Евсеич и Гриша Лапин разрозненные сведения о бронепоезде. Постепенно они складывались в развернутую картину. Сидя в кабачке «Гудок», что на окраине железнодорожной слободки, друзья беседовали за рюмочкой с мастеровыми и выведали из их рассказов много интересного. Оказывается, бронепоезд пригнали из Омска, а здесь на него только установили морское орудие. Паровозная бригада подбиралась из самых отъявленных царских сатрапов. Командование поезда не отличалось немецкой пунктуальностью и выдвигало состав только накануне прохода больших эшелонов.

Яков Рак озабоченно сновал по мастерской и при виде гостей только приветливо кивнул головой и крикнул, чтобы мужики проходили в столовую, а он вскоре подойдет.

– Уф, большой заказ поступил от купца на шикарное трюмо. Не знаю, о чем люди думают, того и гляди пролетарии пойдут стекла по всем городам бить, а купчина, вишь, красоту наводит, – проговорил Яков, входя в столовую, где ребята уже попивали чай из пузатого медного самовара.

– Ну, как живете-можете, партизаны-разбойники да уркаганы? – наливая себе кружку, обратился он к старым знакомцам.

– Живем как можем, – бурьян жуем да кости гложем, – отозвался Евсеич, который никогда не лез за словом в карман.

Неспешно, с соблюдением русского чайного ритуала, текла беседа. Сначала поговорили о погоде, событиях в мире и городе, и только затем Яков задал вопрос о том, с чем пожаловали господа-товарищи. Услышав о цели визита, он надолго задумался, а затем, вздохнув, сказал:

– Ох, с огнем вы играете, господа. Знаю, что белая контрразведка зорко отслеживает всех, кто интересуется поездом. Как бы вы мне «хвоста» не привели.

– Эй, Олюн, – позвал он своего приближенного, – глянь-ка вокруг, не шастают ли шпики?

Здоровенный Олюн, в кармане пиджака которого явно проглядывались очертания нагана, выскользнул за дверь.

– Да нет, все тихо, – сообщил он спустя несколько минут.

– Ты уж там, того, – приглядывай, посматривай, – попросил его Рак.

Затем он рассказал партизанам свои соображения о бронепоезде.

– Сдается мне, что патрульная служба этого состава попросту ширма, для отвода глаз. Мне известно, что из Владивостока вскоре подойдет еще одна крепость на колесах, вооруженная орудиями со старых миноносцев, и тогда красным по железной дороге в дальневосточные земли будет непрохонжа. Поэтому пустить под откос бронесостав дело нужное. Авось они поостерегутся тащить сюда второй поезд. Я через верных людей постараюсь узнать хотя бы примерный распорядок выездов этого броневика, а там уж ваше дело как с ним бодаться.

В ожидании информации разведчикам пришлось задержаться в городе на пару дней. Каждый проводил время по-своему. Евсеич, водрузив на нос очки, читал газеты и отсыпался в тепле. Гриша ходил в синематограф и цирк.

Арсений тоже побывал в цирке и на выходе столкнулся нос к носу с Варей. Обрадованная девушка засыпала его вопросами. Он отвечал уклончиво и зорко посматривал по сторонам, чтобы никто не услышал ее наивные вопросы. Она тараторила без умолку, когда они прогуливались по заснеженным аллеям сада. Из ее сбивчивого рассказа Сеня понял, что папаша жив и здоров, но торговля идет на убыль, в связи с приближением армии красных. Была и печальная новость. Ее брата Гешку в ночное время подстрелил патруль, когда он возвращался с гулянки. Пьяненький Геша стал кричать казачьему патрулю: «Вива ла карбонариа!» (Да здравствуют карбонарии!) Те подумали, что он выкрикивает революционные лозунги, и решили задержать подозрительного господина. Геннадий пустился наутек и получил пулю в спину. Сейчас он лежит дома и к нему ходит доктор. Врач сказал, что все зависит от организма брата и воли божьей. Рана тяжелая, но Евгений молодой человек и, вероятно, выдюжит. Лиза встречается с американцем Энтони – который Антон, и он решил забрать ее в Америку. Лиза согласна, и вскоре они поженятся. Вопрос только в том, что Лиза православная, а Энтони католик. Ник – Мыкола переведен в другое подразделение и несет службу во Владивостоке. Он вроде переводчика, поскольку знает три языка – английский, русский и украинский, на котором в Приморье говорит едва ли не треть населения.

– Ой, – встрепенулась Варя, – я совсем забыла, тобой интересовалась наша классная дама Ирина Семеновна. Она просила передать тебе привет и просила непременно, при случае, навестить ее. Кстати, она живет тут неподалеку.

Арсений стал отнекиваться, заявляя, что они почти не знакомы, однако Варюша была настойчивой и буквально потащила парня в ближайший переулок. Она заявила, что у нее замерзли ноги и если Сеня не хочет, чтобы она простыла и умерла, то им непременно надо выпить горячего чаю и отогреться в тепле.

Поднявшись на второй этаж доходного дома, она остановилась у двери, на которой имелась медная табличка с надписью «Педагог И.С. Гипенрейтер».

– Она что, еврейка? – спросил Сеня, который вполне нормально относился к евреям, за исключением новоявленных комиссаров.

– Нет, она из старинной немецкой дворянской обрусевшей фамилии. Вообще-то ее имя Ирма, но она требует называть ее Ириной. Ее отец – полковник, мама русская, а брат служил морским офицером на одном из крейсеров эскадры-невидимки во Владивостоке. Она душка и большая умничка. Мы все ее обожаем.

Ирина искренне обрадовалась гостям и, по русскому обычаю, тут же усадила их за стол. Арсений вначале чувствовал себя неловко, но рюмка хорошего коньяка и чай с булочками привели его в расслабленное состояние. Он вдруг почувствовал, что всей душой тяготеет к домашнему уюту. Ему хотелось любви и женской ласки. Он знал, что готов отдать всю нерастраченную и глубоко упрятанную под броней внешней невозмутимости мужскую нежность этой голубоглазой женщине, которая о чем-то спрашивала его. Он отвечал невпопад. Его словно окутала теплая облачная пелена, ему никуда не хотелось уходить из этой уютной квартиры. Внезапно Сеня почувствовал, что смертельно устал от постоянного ощущения близкой смертельной опасности, грубости, неустроенности походной жизни и одиночества.

У Ирины не было пианино, но зато она прекрасно играла на гитаре. Приятным бархатистым голосом женщина исполняла старинные романсы и народные песни. Сеня и Варя, как могли, подпевали ей. Ранние зимние сумерки заставили Варю поспешно засобираться домой. Сеня оделся, чтобы проводить ее. Ирина тоже решила прогуляться с ними по морозцу, дабы подышать перед сном свежим воздухом. Варин дом был на другом конце города, и Арсений кликнул извозчика. Резвая лошадка помчала расписанные аляповатыми узорами санки по скрипучему обледеневшему насту. В окнах домов зажигались огоньки. Люди спешили под родной кров, а его-то у Сени не было. Однако он не подавал виду, шутил и весело смеялся с Варей и Ириной.

– Зайдете к нам? – спросила Варя, когда они подъехали к дому.

– Нет, нет, я не могу, – запротестовал Арсений. Он понимал, что ребят может встревожить его долгая отлучка. Правда, Гриша Лапин видел, как его друг встретил возле цирка девушку. Он не стал смущать товарища и, подмигнув Сене, юркнул в толпу.

– Жаль, – вздохнула Варя, – Гена часто вспоминает о тебе. Да и папа говорит, что так и не смог найти такого толкового и честного помощника, как ты.

И тут душа у Арсения дрогнула, и он, махнув рукой, заявил:

– Пойдем, только ненадолго, а то нагорит мне за опоздание.

Скрипучие ступени привели его в комнату Геннадия. Обложенный подушками парень лежал на кровати, лицо его было бледным, а на лбу выступила испарина. Он обрадовался старому другу и долго тряс его руку.

– Что же ты так, Гена, – укоризненно прошептал Арсений, утирая пот со лба раненого парня. Ему самому в ту пору уже была известна мучительная боль ранений.

– Дурак был, все по пьяни, – горько усмехнулся Геннадий. – Все бы ничего, да вот только есть почти нельзя, и страшно хочется пить.

– Надо терпеть, – увещевал его Сеня. Он промокнул иссохшие и потрескавшиеся губы приятеля влажной салфеткой.

После непродолжительной беседы парень закрыл глаза и впал в забытье. Арсений откланялся и поспешил прочь. Вместе с ним из дома вышла Ирина.

– Так, одну проводил, – усмехнулся молодой партизан, – теперь провожаем другую.

Ирина гордо дернула плечиком:

– Меня можно и не провожать, поймай извозчика, я доеду сама.

– Ну уж нет, – смутился Арсений, который понял, что «сморозил» глупость. – Сейчас такие отчаянные мазурики шастают, что красивых барышень выдергивают прямо из саней и продают китайцам.

– Правда? – глаза Ирины испуганно округлились.

– Шучу, но береженого – Бог бережет, – ответил Сеня.

Копыта коня мерно стучали по замерзшей дороге. Ирина уткнулась носиком в отворот Сениной бекеши и была безмерно счастлива. Ей хотелось ехать вот так бесконечно долго. Впервые за последние годы у нее было тепло и спокойно на душе. Она была защищена от всех невзгод этим красивым и сильным мужчиной, у которого, она знала наверняка, есть оружие и, в случае какой-нибудь опасности, он непременно ее спасет. Ей совсем не хотелось быть сильной, ироничной и дерзкой. Она вновь хотела почувствовать себя маленькой девочкой, которую оберегают и любят. Родители давно ушли из жизни, а старший брат до Февральской революции жил в Петербурге, куда был переведен по окончании Русско-японской войны. Их переписка прервалась несколько лет назад, и она с недавних пор чувствовала себя сиротой. Ее кратковременные романы заканчивались полным разочарованием, поэтому всю свою любовь она отдавала своим ученицам.

Внезапно ее сердечко кольнула тревога: вот мы сейчас подъедем к подъезду и он уйдет, а она останется одна, в пустоте привычных вещей. В ней вновь проснулась натура решительная и властная. С ранней юности Ирина привыкла принимать решения и выполнять задуманное. Часто она говорила своим воспитанницам: нечего сидеть Аленушкой у омута, надо действовать!

«Я заберу его себе и никому не отдам, он будет мой и только мой», – решила Ирина. Она помнила ту яростную, необузданную, полухмельную любовь, которой они предавались на сельском сеновале, и необоримые женские чувства толкали ее к решительным действиям. Как и у всякой умной и любящей женщины, в ее арсенале находилось множество хитростей, которыми своих дочерей одарила еще праматерь Ева.

Когда санки подъехали к входным дверям, Ира с веселым смехом выскочила на дорогу и тут же, поскользнувшись, упала. Муфточка отлетела в сторону. Женщина жалобно вскрикнула и, попытавшись подняться, со стоном опустилась на колени. Даже самый придирчивый режиссер не нашел бы в действиях молодой дамы ни крупицы фальши. Что уж говорить о Сене, который простодушно поверил несчастной учительнице. Он поспешно вылез из санок и стал поднимать Иру на ноги.

– Что с вами, где болит? – спросил он.

Ирина шипела от боли и вскрикивала, когда он прикасался к ее лодыжке. Она настолько вошла в роль, что ей на самом деле было больно и приятно одновременно.

– Может, сразу поедем к доктору? – предложил Арсений.

– Не надо к доктору, я как-нибудь сама до квартиры доберусь…

– Ну уж нет, – расплатившись с извозчиком, Сеня легко подхватил женщину на руки и вошел в подъезд.

«Ну, вот ты и попался, голубчик», – мелькнула в голове молодой женщины лукавая и горделивая мысль.

Она знала, что такой человек никогда не бросит раненого и попавшего в беду товарища одного, что уж говорить о беззащитной даме.

Усадив охающую притвору в кресло, Сеня осторожно стал расшнуровывать ее высокие ботиночки.

«Боже, какие у нее маленькие ножки», – пронеслось в его голове.

– Я сама, сама, – хныкала Ирина. – Ты лучше снега и льда насобирай за оконной рамой на карнизе и подай мне бинт, что в верхнем ящике комода слева.

Арсений поспешно, едва ли не бегом, выполнял ее поручения. Наложив тугую повязку и приложив к щиколотке пузырь со льдом, Ирина попросила растопить печь и вскипятить чайник. Сеня уже понял, что возвращаться поздним вечером к Якову Раку не стоит. По улицам разъезжали казачьи патрули, а по подворотням таились грабители. Скорее всего, надо переждать где-нибудь до утра. Он и не догадывался, что к этому «логическому» решению, исподволь, подвела его хитренькая дамочка, что сидела в кресле напротив. Они пили чай с пирожками и беседовали. Бордовый абажур наполнял комнату каким-то теплым и умиротворяющим светом.

– Что-то я совсем продрогла, – произнесла Ирина, зябко кутаясь в широкую пуховую шаль. – Сеня, принесите из буфета на кухне бутылочку коньяка. Там есть еще ром и водка. Налейте себе что угодно.

Арсений не преминул исполнить просьбу. Они выпили по стопочке хорошего коньяка, и Арсений почувствовал, как горячий комочек мягко прокатился по гортани.

– Отменный коньяк, – одобрил Сеня, который, послужив приказчиком в магазине Бадаева, знал толк в хороших спиртных напитках. Порой они с Гешей тайком от старших пропускали по маленькой досужим вечерком, когда играли в карты в Сениной каморке.

– Хотите еще? – спросила Ирина. – Не стесняйтесь, давайте я тоже немного выпью в знак солидарности. Арсений, – после некоторой неловкой паузы быстро заговорила она, – вы сами рассказывали мне, что в такое время появляться на улице опасно, а я и сама каждый вечер слышу за окном выстрелы и крики. Поэтому, без всяких отговорок, ночуйте у меня. Надеюсь, вам будет удобно на диване. Меня вы не стесните, и не надо возражать. Я современная независимая женщина, без мещанских предрассудков.

Ира очень волновалась, когда произносила свою речь. Она внутренне сжалась, ожидая, что Сеня резко поднимется со стула и, извинившись, непреклонно направится к двери.

«Матерь Божья, останови его, не дай ему покинуть меня», – мысленно взмолилась она.

Мужчина чувствовал ее волнение и понял, что оставить женщину в таком положении будет просто подло.

– Хорошо, только на рассвете я должен уйти, – тихо проговорил он.

Погасив лампу, они долго молча лежали в темноте, слушая потрескивание дров в печи.

«Какой же я все-таки пентюх, – думал Арсений. – Красивая, нежная женщина ждет от тебя любви и ласки, а ты позорно празднуешь труса. Да любой мужчина на твоем месте давно бы обнял ее и осыпал поцелуями. Ну же, смелее», – приказывал он себе. Сердце молотом стучало в груди. Мысли путались. Он не находил слов. Язык, казалось, присох к гортани.

– Скажите правду, – вымолвила Ирина, – я вам нравлюсь?

– Да, очень, – хриплым от волнения голосом ответил он.

– Так идите же сюда, мой милый. Иначе я сейчас расплачусь, – прошептала она.

Он стремительно подошел к ней и попал в теплые объятия нежных и крепких рук. В комнате было темно, лишь отблески огня, пробивающиеся через щели в дверце изразцовой печи, бросали скользящие блики на потолок и стены. Там, за двойными рамами, где-то далеко слышались звуки винтовочных выстрелов. Изредка тишину нарушал топот запоздалого извозчика или конных патрулей.

– Ты божество, – вымолвил он, очнувшись от долгого поцелуя.

Ира, задохнувшись от сладкой неги, шептала лишь одну фразу: «Люби меня, люби меня!» Она целовала и покусывала его сильное тело и губы.

Устало откинувшись на подушки, они долго не могли заснуть. Лежали в блаженной темноте и беседовали шепотом.

– Оставайся со мной, – молила Ирина. – Довольно бегать по тайге. Ты хоть о своей жизни подумай. А что, если тяжело ранят или покалечат? Кто у тебя остался, кроме меня?

– У меня есть мать и две сестры, – ответил Арсений.

– Я знаю, мне Варя рассказывала. Ты пойми, Сенечка, мы можем уехать в Харбин, там у меня есть родственники. А затем вольны отправиться хоть на край света, подальше от этих жутких войн и революций. Я скопила кое-какие сбережения, кроме того, брат переслал мне часть родительского наследства, и его хватит, чтобы безбедно прожить полжизни. А если мы будем работать или откроем свое дело, то не пропадем нигде.

Арсений усмехнулся в темноте, вспомнив о своем кладе и доле, оставшейся от убиенного осведомителя. С этаким запасом на две жизни уж точно хватит и внукам еще останется.

Манящая мысль о семейном счастье, вдалеке от тревог и опасностей, стала исподволь овладевать им.

– Нет, – встрепенулся он, – пока не завершим активные боевые действия и не подорвем этот чертов бронепоезд, уходить из отряда нельзя.

Помимо людей плохих и никчемных в отряде есть и его друзья, товарищи, с которыми вместе прошел через столько опасностей. Их сейчас нельзя оставлять. Это будет равносильно предательству. Предложение Ирины все же прочно засело у него в голове.

«Сейчас не время, но на досуге надо все хорошенько обдумать», – успел подумать он, чувствуя, как любимая женщина перестала нашептывать ему сладкие грезы и вновь, приблизившись вплотную, стала требовательно оглаживать его тело руками. Последняя, мысль, мелькнувшая в голове перед тем, как он впал в любовное беспамятство: «Не проспать, подъем в пять утра».

Он знал, что его тренированный мозг, несмотря ни на что, разбудит его точно в это время.

«Боже, как она прекрасна!» – думал он, глядя в слабом свете свечи на едва прикрытое тело молодой женщины.

Он проснулся бодрым и свежим, словно не было любовного вихря и молодой необузданной страсти. Шелковистые каштановые волосы ореолом разметались по подушке. Чуть продолговатое лицо с немного курносым задорным носиком. Полуоткрытые зовущие губы и волевой подбородок с милой ямочкой. А тело – что за пропорции! Нет, это не Венера, а скорее охотница Диана со стройными крепкими ногами. Легкая и стремительная, в то же время твердая в решениях и готовая вступить в схватку с любым противником. Да, о такой спутнице жизни можно было только мечтать.

Он быстро и неслышно оделся и тихонько тронул ее за плечо. Ирина по-детски забормотала во сне и, не разомкнув глаз, протянула к нему руки. Он знал, что если ее ладони притянут его голову к этой упругой нежной груди – он уже не сможет никуда уйти. Поэтому, отстранившись, он прошептал:

– Ох и горазда ты, голубушка, поспать. Вставай, дорогой мой человек. Затвори двери.

Она резко села на постели. Накинула на плечи халатик и легко, словно и не спала, встала на пол.

– Ты так и не ответил мне, встретимся мы или нет? – чуть хрипловатым спросонья голосом спросила она.

– Я сам приду к тебе. Это будет скоро. Поверь мне.

Они простились долгим и нежным поцелуем, и Арсений, сбежав по лестнице, выскользнул на тихую морозную улицу.

Подрыв

Аргунцев внимательно выслушал все сведения о бронепоезде и что-то долго записывал в блокнот. Партизанская жизнь научила этого в прошлом офицера-кавалериста умело использовать взрывчатку. Он тщательно рассчитал заряд и определил место подрыва. Здесь был поворот и начинался спуск, который шел по крутой высокой насыпи, где машинист обычно притормаживал состав. Партизаны решили раздраконить командира эшелона и заставить его ускорить движение. Для этой цели была устроена вылазка против бронепоезда. Партизаны организовали нарочито неудачную и бестолковую засаду, обстреляли бронепоезд из винтовок и пулемета и пустились наутек. Они уходили вдоль полотна и скрылись за поворотом, поскольку в этом месте им не давало возможности уйти в лес небольшое болотце.

Командир бронепоезда не разгадал этой уловки и приказал прибавить пару. Он знал, что за поворотом его команда с высокой насыпи сможет обстрелять партизанскую конницу из пушек и пулеметов. Он предвкушал, как поквитается с дерзкими голодранцами.

Набирая скорость, бронепоезд выехал из-за поворота и в клубах пара, подавая угрожающие гудки, помчался в погоню за всадниками. Партизаны, пригнувшись к гривам коней, мчались галопом. Они спинами чуяли, как в любой миг по ним ударят из пулеметов и пушек. И белые открыли огонь. В числе застрельщиков, которые дерзким нападением разъярили команду бронепоезда, был и Арсений. Он пришпоривал своего жеребца и внимательно присматривал за ребятами, среди которых был и его закадычный дружок Гришка Лапин. Они уже умчались шагов на четыреста, когда затарахтел пулемет и вокруг стали посвистывать пули. Сбоку разорвался снаряд.

«Слава богу, не шрапнель! – мелькнуло в голове. – Ну что же Андреич медлит, сейчас же эти гады половину ребят положат».

И точно! Неестественно выгнувшись в седле, стал падать на круп коня Лапин. Другой всадник, перелетев через шею убитой лошади, покатился по жухлой заснеженной траве. Арсений успел подхватить друга и не дал ему свалиться на скаку.

– Жив? – крикнул он, чуть сбавляя аллюр.

– Зацепили суки, – прохрипел Гриша. На его губах запузырилась кровавая пена. Арсений понял, что у парня пробито легкое. Его надо скорее положить и перевязать, но белые все вели огонь. В бессильной ярости Сеня повернул голову, и с его губ сорвался такой скабрезный мат, от которого бы и чертям стало тошно. И тут на насыпи рвануло, да так сильно, что содрогнулась земля. Перед глазами Арсения, словно в замедленном сонном видении, вверх поплыл столб огня и земли. Паровоз и прицепленные к нему платформы и вагоны медленно стали скрываться за противоположным краем насыпи.

Взрывы все продолжались. Вероятно, детонировали снаряды. Несколько человек из отряда взобрались на насыпь и открыли огонь по перевернутым вагонам из огнестрельного оружия и швырнули несколько гранат. Однако не все вагоны улетели под откос. Две теплушки с ремонтной командой и солдатами остались на рельсах. Солдаты выбрались наружу и открыли беспорядочный огонь. Они нанесли таежникам небольшой урон, после чего партизаны отошли в мелколесье.

Сеня, как мог, перевязал Гришу. Парень временами впадал в беспамятство, но Арсений был уверен, что молодой организм выдержит и рана со временем заживет. Погрузив тяжелораненых на телеги и волокуши, эскадрон конной разведки ушел в тайгу.

Лютый был доволен. Потирая руки, он похаживал по землянке и покрикивал:

– Молодцы! Как есть молодцы! Сегодня отдыхаем на полную железку. Каптенармуса сюда, пусть выделит спиртяшки ребятам и усиленный харч.

Комиссар Громов уже продиктовал писарчуку рапорт, в котором не забыл упомянуть о роли партийной организации в проведении боевой операции.

Потери были невелики: двое убитых и двое раненых. Арсений не отходил от подстреленного товарища. Молодой фельдшер успокоил его, сообщив, что пуля прошла навылет. Эскулап обмазал кожу вокруг пулевых ран йодом, залепил клеенкой и туго перебинтовал. Напоследок сказал, что чаще надо менять повязки. Гриша ослаб от потери крови, но уже не терял сознание и несколько приободрился.

Сидеть на зимних квартирах стало смертельно опасно, поскольку ответная реакция на партизанскую боевую вылазку не заставила себя ждать. Большой карательный отряд стал прочесывать окрестную тайгу, деревни и скиты, лишая партизан возможности пополнять запасы продовольствия. В конечном итоге вновь пришлось срываться с места и, разделившись на несколько подразделений, вновь кочевать по тайге.

Арсению удалось, c надежными людьми, переправить раненого друга в его родную деревню. Там, на хороших харчах да на целебных травках местные знахарки должны быстро поставить его на ноги. Сам же Сеня, вместе с Аргунцевым, Евсеичем и полусотней ребят через хребты отрогов Сихотэ-Алиня направились на юг, в Приморье. Они надеялись связаться с действовавшими в этих местах сильными партизанскими отрядами. Полубандитская вольница Лютого и комиссарские выходки и бредовые идеи настолько ожесточили сердце Андреича, что он пошел на прямой конфликт с командиром и комиссаром. Стычка едва не закончилась стрельбой, но Арсений вовремя кликнул ребят и два десятка грозно вздыбленных стволов охладили пыл штабистов. Дело было так.

Не успели хлопцы отоспаться после крепкой выпивки, как Лютый вызвал Аргунцева в штабную землянку. Арсений пошел вместе с ним.

– Так, – с порога начал Лютый, – я, кажется, только тебя, Андреич, вызывал. Ты, – он мотнул головой в сторону Арсения, – выйдь отседова.

– С каких это пор от него есть секреты? – взбеленился Аргунцев.

– С тех самых, что коли сказано, что вызвали тебя, так и приходи по приказу, – выпятил грудь Лютый.

– Добро, – заиграв желваками на скулах, тихо произнес Андреич.

– Ты постой, Сеня, снаружи, – он мотнул головой в сторону двери.

Меж тем в штабной земляне находились комиссар, вестовой Лютого угрюмый детина Баранов, охотно исполнявший роль палача и расстрельщика, штабной писарь и вездесущий активист Гершка.

Арсений вышел, но не стал отходить далеко, а вместо этого подкрался к подслеповатому оконцу полуземлянки, в котором имелась форточка. Она была распахнута, и он слышал весь разговор. Пытаясь как-то смягчить обстановку, Лютый начал с похвалы.

– Хорошо ты провел диверсию, Аргунцев. За это хвалю, но твои разведчики слишком уж возгордились. Ходят, нос задирают. Бахвалятся.

– Это ж когда им бахвалиться, если хлопцы только-только очухались, схоронили товарищей да отоспались, – сдавленным голосом произнес командир эскадрона.

– А мне вот чуть в рыло не дали, когда я хотел речь на могиле сказать, – высунулся Гершка.

– А кто ты есть такой, чтобы моему боевому товарищу речи читать, – грозно вперился в него Андреич. – Лезешь везде, вынюхиваешь, разговоры ребят передаешь. Скажи Арсению спасибо, остановил братишек, а то бы наваляли тебе вволю.

– Баста, – вмешался Лютый, – это все быльем поросло. Мы решили, раз ты такой удалой командир, поручить тебе еще одно важное задание.

– Неужто больше некому? – насторожился Аргунцев.

– А это уж не твоего ума дело, – взвизгнул комиссар Громов.

Между командиром отряда, комиссаром и командиром конной разведки давно уже пробежала черная кошка. Неприязнь зрела постепенно. Андреич видел, что эта верхушка отряда живет своими корыстными интересами, а когда однажды резко высказался по этому поводу, начальники затаили злобу против «золотопогонника» и стали все чаще посылать его подразделения на самые опасные дела.

– В чем суть задания? – холодно произнес Андреич.

– Надо встретить отряд карателей, которые вместе с японцами открыли на нас охоту, и увести их в сторону подальше, пока мы уйдем. Тем самым мы сохраним отряд.

– А мне с ребятами потом бегать по тайге как зайцу, пока не загонят в силки, так, что ли?

– Погодь, погодь, – Лютый поднял руку вверх. – Ты что же предлагаешь, подставить всех своих товарищей под перо?

– Нет, я предлагаю объединиться с одним-двумя соседними отрядами, заманить беляков в удобную лощину и покрошить их в капусту.

– Ну ты орел, орел, – криво усмехнулся Лютый.

– Стратег, – захихикал Громов – Слабитер.

– Нынче каждый сам за себя, и никто не станет держать за нас мазу и рисковать башкой. Они скажут – вы паровозик опрокинули, с вас и спрос.

– Да вы хотя бы попробовали, предложили командирам соседей, а там уже высказывали свои блатные резоны, – вспыхнул Аргунцев.

– Ты меня на понт не бери! – оскалился Лютый. – За невыполнение приказа – трибунал!

Александр Аргунцев понимал в чем состоял хитрый замысел блатного атамана. Незадолго до этого до него дошли сведения, что Лютый приказал еще одной группе партизан прикрывать отход отряда. Теперь все прояснилось окончательно. Лютый и его приспешники решили пожертвовать двумя группами партизан, чтобы наверняка смыться подальше от опасности. По сути, отряд был поделен на три части, две из которых должны были погибнуть. Если белые не «купятся» и не увяжутся за его отрядом, то их встретит другая группа партизан, а Лютый, тем временем, спокойно уйдет восвояси.

– Нет, брат, шалишь, – ты вместо того, чтобы с белыми и интервентами воевать, свою шкуру сберегаешь, мамон свой холишь, – горячая казацкая кровь ударила в голову Андреича, – я своих хлопцев на распыл отдавать не буду!

Арсений понял, что назревает заваруха, и кликнул проходившего неподалеку парня из своего эскадрона.

– Пулей поднимай ребят – и сюда. Тут командирская головка комэскадрона под расстрел подвести хотят.

Парень, подхватив шашку, стремглав помчался к расположению эскадрона.

– Твоих хлопцев, – ревел Лютый, – да расформируем к чертям собачьим твой эскадрон, а тебя шлепнем как предателя.

– Не ты его собирал и муштровал, чтобы расформировывать, а насчет шлепнуть, то я смертушки не боюсь, а вот вашу бражку давно под трибунал отправлять надо.

– Это ты про командование? – делано изумился Громов.

– Да про всех вас. Кто купцов грабит, у крестьян фураж и скот сводит. А кто с хунхузами темные делишки ведет, спиртоносам и контрабандистам помогает. И за все про все, – кубышки набиваете.

– А ну, сдавай оружие, – внезапно высунулся Гершка, в руке у которого был наган. Палач Баранов вопросительно посмотрел на Лютого. Он уже готов был кинуться на ненавистного офицерика.

Заслон

Арсений ногой распахнул дверь и встал за спиной у командира. Свой взведенный наган он держал за спиной. Однако Аргунцев не проявил никаких эмоций. Его вспышка гнева моментально прошла, и он, как это бывало с ним в минуты опасности, стал спокойным и ироничным.

– Это ты что ли, сопля, мне оружием угрожаешь?

Вокруг воцарилось гробовое молчание. Все знали холодную ярость и отвагу бывшего офицера. Аргунцев был прекрасным стрелком, и мог бы уложить нескольких, пока остальные только доставали револьверы.

За дверями послышался топот бежавшей толпы, и в землянку ввалились с полдюжины вооруженных разведчиков. За дверями сгрудились все остальные. Настрой у ребят был самый боевой. Моргни только Андреич глазом – от командира и его команды остались бы клочья.

– Ну, чего тут митинг устроили, – осипшим голосом крикнул Лютый.

Всем было видно, что он изрядно струсил.

– Ты, идиет, убери свою игрушку, – он толкнул бледного как полотно Гершку в темный угол.

– Так, Аргунцев, убирай своих анархистов, надо вопросы решать!

Андреич криво усмехнулся и щелкнул пальцами.

– Ребята, ждите за дверью, я скоро выйду, надо кое-что обсудить. Литвиненко, останься.

Разведчики подчинялись своему командиру беспрекословно и готовы были за него пойти на смерть, поэтому без лишних разговоров хлопцы покинули штабную полуземлянку.

Судя по мимолетной улыбке, мелькнувшей на губах командира конной разведки, Сеня понял, что тот что-то задумал.

– Значит, говоришь, отвлечь на себя карателей, – обратился он к Лютому. – Добро, только провиант и боезапас буду готовить впрок.

– Лады, об чем речь, – со вздохом облегчения выпалил Лютый.

В штаб вбежал дозорный и доложил, что наблюдатели передают. В нашем направлении движется большой отряд белых и с ними рота японцев. Всего более трехсот человек. К вечеру будут здесь.

– Шабаш, кончились митинги, всем собираться, и через час выступаем, – Лютый вновь обрел горделивую осанку. – Всех командиров ко мне. Ты, Аргунцев, уже все знаешь, иди готовься к выступлению.

Андреич с Арсением вышли из землянки, сообщили бойцам о задании. Затем комэскадрона дал распоряжения по пополнению боезапаса и провианта, а также овса для лошадей и удалился в сторону вместе с проводником и следопытом Черным Ваней. Они сидели на поваленном стволе дерева и что-то чертили палочкой на земле. Затем Андреич подозвал приморских корейцев Канна, Эма и удэгейца Кольчугу, прозванного так, поскольку его родовое имя было сродни этому русскому слову. Они держали совет, и, судя по всему, Аргунцев принял важное решение.

Начались поспешные приготовления. Изобретательный Аргунцев вместе с Арсением готовили белым сюрприз. В отрядном арсенале осталось несколько бутылочных гранат ударного действия. Чтобы заряд взорвался, необходимо было разбить капсюль на рукояти. Они привязали по связке гранат к обрезкам жердей и установили напротив капсюлей стволы обрезов старых берданок, к спусковым крючкам привязали тонкие бечевки и зарыли эти самодельные мины в жухлую листву, присыпав их снегом. Бечеву натянули между кустами так, чтобы в случае задевания ногой она приводила в действие курок. Пуля била по капсюлю и гранаты взрывались. Заряды установили на самой широкой тропе.

Отряд давно ушел в сопки, ребята все колдовали над ловушкой. Когда наблюдатель с вершины дерева заметил авангард карательного отряда, партизаны, рассчитав время, побросали в небольшой костерок несколько стволов деревьев с выгнившей сердцевиной. Эти пустоты они предварительно набили патронами, китайскими хлопушками и пороховыми зарядами.

– Все, пора в путь, по коням! – скомандовал Аргунцев.

Стараясь не оставлять за собой следов, по проталинам и каменистым осыпям эскадрон стал уходить на юг. Они прошли почти пять верст, когда до них донесся звук отдаленного взрыва. Сработал один из зарядов «сюрприза». Второго взрыва не последовало. По видимому, белые догадались в чем дело и обезвредили следующую мину. Но, вслед за этим, зазвучала трескотня беспорядочных выстрелов. Догоравшие в костре головни стали взрываться, и это заставило карателей проверить нет ли впереди засады. Тем временем отряд поспешно отрывался от преследователей.

Андреич верно рассчитал время. В сгущающихся сумерках каратели не рискнут двигаться дальше. Встретив засаду, они дождутся утра и сначала проведут разведку. Лишь убедившись в том, что партизаны пустились убегать, они, как гончие псы, кинутся в погоню.

Аргунцев не стал обострять конфликт с Лютым и его сворой, потому что понял – ему предоставляется возможность уйти из-под командования бандита Лютого. В дальнейшем можно будет или действовать самому, или примкнуть к толковому партизанскому отряду, где не властвовал бы болтун комиссар и корыстный одесский налетчик. Вместе с Черным Ваней и корейцем Канном он нашел безопасный путь на юг в земли Приморья. Там, по слухам, уже давно успешно действовали несколько крупных боевых партизанских отрядов.

Тигриный край

Тайга в разных районах Дальнего Востока довольно сильно отличается. Чем дальше отряд продвигался на юг, тем реже стали появляться вековые сосны, ели и лиственницы. На смену им все чаще попадались березы, дубняк, амурский бархат, клены, липа и еще какие-то диковинные растения. Порой попадались толстые лианы дикого винограда и лимонника. В дубовых рощах и мелколесье воины часто спугивали стада диких кабанов. Минувшее лето выдалось урожайным на желуди и орехи, поэтому зверью было чем питаться. К тому же, ближе к океану, снега здесь выпадает меньше и копытным животным легче достать корм и убежать от хищников. За стадами кабанов часто следовали тигры. Местные охотники называли их кабаньими пастухами. Добычей огромных кошек становились наиболее слабые свиньи, поэтому они влияли на выживание наиболее сильных особей. В то же время тигры на дух не подпускали в свои владения волков, что давало возможность в изобилии плодиться диким козам и другой мелкой живности.

Черный Ваня вел отряд по одному ему известным звериным тропам, просекам, а то и густым таежным дебрям. Он выводил отряд к одиноким фанзам корневщиков – искателей женьшеня. На удэгейских и орочонских стойбищах у него имелись давние знакомцы. Когда Арсений спросил его, почему таежные люди, которые люто ненавидят хунхузов, встречают Ваню как старого друга, тот ответил:

– Моя гольда не убивай, людей выручай, помогай. Хунхуза люди злой, жадный. Моя с ними ругаисса и уходи. В меня хунхуза стреляй. Он показал на спину – пуля шибко болит. Удеге моя лечи, русский доктор лечи.

Он вздохнул и опустил голову, видимо, вспоминая о чем-то былом.

Только путешествуя пешком и на лошадях, можно понять, насколько велика и многообразна наша земля. Конечно, Приамурские места не сравнить по величине с необъятной Сибирью, но и здесь люди шли сутки за сутками и не встречали ни одного человека. Несколько раз им попадались зимовья охотников, но они были пусты. Лихая година отвлекла многих жителей сел и деревень, заставила их заняться другой охотой, имя которой – партизанская война. Изрядно расплодилось и разбойничков, которые под шумок революционной борьбы не щадили никого, стараясь сначала набить мошну, а потом уж отмаливать грехи. Какой Дикий Запад с его ковбоями и бандитами в мексиканских сомбреро мог сравниться с суровыми лесными воинами, которые многими сотнями бродили по тайге и устраивали целые сражения, оставляя замерзшие трупы на растерзание лесным хищникам и воронам.

Двое следопытов из числа гольдов и один удэгеец помогали читать следы на мартовском снегу. Для них он был как открытая книга. Арсений с интересам прислушивался к их разговорам и спорам.

– Здесь вчера лесной кошка ходил, – говорил удэгеец Кешка.

– Не кошка, а молодой рысь, – поправлял его гольд Огай, которого все называли Алик.

Над ними посмеивался пожилой орочон Харитон.

– Какой дурак вы оба, – заявлял он, – это не кошка и не молодой рысь, это молодой девушка рысь.

С ним не спорили, поскольку Харитон был непревзойденным следопытом и охотником. Особо внимательно осматривали следопыты попадающиеся следы лесного властелина – амбы. Три раза они натыкались на старый след, и один раз след огромной кошки был совсем свежим. На сей раз собак в отряде не было, но все знали, что тигры весьма любопытны. Люди двинулись по распадку и услышали отдаленный громоподобный рык.

– Амба слышит нас и не хочет, чтобы мы шли за ним, – сообщил Харитон.

– Да, его боисса и сердисса, – добавил Черный Ваня.

– Главное, чтобы он за нами не ходил, – усмехнулся командир, – а сам нам и на дух не нужен.

Местные жители здорово выручали конных разведчиков. Благодаря этим детям тайги все пятьдесят три бойца эскадрона были постоянно обеспечены свежиной. Другое дело лошади. После трех дней пути Аргунцев стал беспокоиться, поскольку запасы овса были невелики. Надо было выходить к людям, к обжитым местам. Слава богу, карательный отряд не увязался за ними. Было ли в этом везение или сработала хитрость партизан, которые в начале пути старательно путали следы, но теперь можно было спокойно определиться сообразно сложившейся обстановке.

На четвертый день пути они вышли к русской деревне. Внимательно осмотрев в бинокль окрестности и улицы, Аргунцев выслал разведку из трех партизан. Евсеич, Арсений и казачок Тимоха Хомутов (под видом старого охотника с внуками) осторожно вошли в деревню и побеседовали со встречной бабой. Словоохотливая молодайка оказалась казачкой, как и Тимофей. Степенность Евсеича сразу расположила ее к старому дядьке, и она выпалили всю информацию об их деревне и всех селениях на десять верст в округе. Деревня находилась в тридцати верстах от села Иман. В Имане на дороге, ведущей на Хабаровск, стоял небольшой гарнизон, а по округе все деревни жили своим укладом. Правда, многие мужики ушли воевать и забросили хозяйство. Вот и у нее некому забить кабанчика. Казачка окинула пытливым взглядом фигуры молодых парней, и Арсений почувствовал, что выбрали его.

– Вот, дедуля, послал бы внучка валушка заколоть, а уж я бы вас свеженинкой угостила.

– А что, нехай заколет, – хитро прищурясь, одобрил Евсеич. – Иди, внучок, помоги хозяюшке.

Делать нечего, пришлось Сене идти на хозяйский двор. Валушок оказался здоровенным кабанищем. Разведчики, тем временем, подали условный знак, и отряд вошел в селение. Народ с опаской посматривал из-за высоких заборов на всадников, а когда выяснилось, что это партизаны, то отношение сразу изменилось. Оставшиеся мужики стали выходить и угощать кавалеристов махоркой. Андреич и Евсеич сразу глянулись местному люду, и скоро задымили трубы и хозяйки стали готовить сытный обед.

Арсений никогда прежде не резал никакую живность. Ему приходилось пускать в дело финку, но только в уличных и кабацких драках. Даже в этих случаях он старался осадить пыл нападавших, вонзая лезвие наполовину в филейные места. Другое дело шашка, но шашкой кабана не возьмешь, да и люди засмеют. Он позвал Тимоху. Тот тоже дальше отрубания голов курам в этом деле не продвинулся. Делать нечего, Сеня приготовил длинный японский штык и объяснил товарищу план совместных действий. Как только хозяйка выпустит кабана из загона в узкий проход между клетями, они разом хватают его за левые ноги и резко переворачивают на спину. А там уж Арсений ударит штыком прямо в сердце борова. Увы, плану не суждено было осуществиться. Хозяйка отворила загородку, и кабан с грозным хрюканьем ринулся в проход. Тимка сплоховал и почему-то оказался напротив Арсения, и вместо того, чтобы потянуть за ноги с одной стороны, хлопцы ухватили животину с двух сторон и стали тащить в разные стороны. Кабанюга понял, что его собираются разорвать надвое, и стал отчаянно визжать и вырываться. Он прижал Сеню к стенке и рванул по проходу к двери. В это время Тимоха птицей взлетел вверх по деревянной решетке аж под потолок. Арсений начал сердиться.

– Ты чего зашел с другой стороны. Я же сказал, за переднюю и заднюю с одной стороны – разом.

– Ой, ты знаешь, он как побег до меня, так я про дикого кабана в лесу вспомнил. Ну вылитый секач.

– А ты вылитый павиан, прыгаешь тут по решеткам. А ну-ка слазь.

Добежав до двери, кабан лихо развернулся в тесном проходе и вновь помчался на ребят.

– Хватай! Разом! Да куда ты, бля!

Тимка вновь сплоховал, он потянул зверюгу за копыто, но сам поскользнулся на навозной жиже и плюхнулся задом на грязнючий, давно не чищенный настил.

Отчаянно матерясь, он поднялся, отряхнул штаны и заявил:

– А ну его на х…, пусть Евсеич его заколет, я его сейчас позову.

Сене было обидно, что двое партизан не могут уделать какую-то свинью, и он прикрикнул на приятеля.

Только с третьей попытки удалось перевернуть этого «носорога» на спину, и Арсений вонзил ему в область сердца штык. Однако чертов хряк продолжал вопить и вырываться.

«Должно быть, промахнулся», – мелькнула в голове досадная мысль.

Он еще два раза бил штыком, но кабан все визжал и отчаянно рвался. Держать эту тушу уже не было сил, тогда Сеня в сердцах выхватил наган, вложил ствол в ухо скотины и выстрелил. Животное дернулось пару раз и затихло.

– Давно бы так, – пробурчал перемазанный Тимоха.

– А ты, такой умный, что сам-то не догадался, – огрызнулся Сеня.

На звук выстрела в сарай заглянула хозяйка.

– Вот молодцы, хлопцы, а я уж и не ведала как с ним управиться. Вырос с телка ростом. Весна уже, а он все жрет и жрет. Вытаскивайте его, робяты, наружу.

Когда кабана опалили и разделали, Арсений с удивлением увидел, что сердце животного проколото в трех местах.

– Это ж надо! – воскликнул он. – До чего живучий.

– Э, кабан шибко сильный, убить тяжело, – заявил подошедший Харитон. – Меня в тайга кабан зубом бил, – он показал на ногу, – а я ему два раза в голову стрелял. Вот как шибко жить хочет.

Отдых в деревне

Выставив охранение, Аргунцев разрешил бойцам отдохнуть после тяжелых переходов. Ребята попарились в банях и наконец могли уснуть в теплых избах. Молодая казачка тоже натопила баньку, и Арсений вместе с Евсеичем и Тимохой от души попарились и сидели в чистой избе за самоваром и распивали чаи. Сначала молодайка нажарила полную сковороду свеженины и отварила чугунок картошки. На стол подала квашеную капустку с накрошенным луком и сдобренную постным маслом, соленые огурчики и грибки. Выставила также «гусак» самогона, и сама, принарядившись, села подле мужиков. Всеми своими действиями она всячески выказывала свое расположение к Арсению и даже пригласила в гости товарку из соседнего двора, чтобы не было скучно Тимохе. Выпили по стопке, второй, и, раскрасневшись от самогона и печного тепла, все стали оттаивать душой. Завязался оживленный разговор. Евсеич председательствовал за столом и начал вести степенные беседы о хозяйстве местной жизни и видах на урожай.

Меж тем хозяйка, которую звали Анастасия, старалась расположить к себе молодого партизана. Она то прикасалась к его плечу рукой, то гладила его по спине ладошкой, – словом, давала понять, что не прочь полюбезничать с пареньком.

Арсению было неловко под насмешливыми взглядами Евсеича и Тимохи. Он краснел, но пытался держать форс, похохатывал, хлопал хозяйку по коленке, чему она была весьма довольна.

Когда крепко выпили и попили чайку, наступило время песен. Первой начала хозяйка. Она томно закатила глаза, прислонила свое плечо к плечу Арсения и завела:

Хазбулат удалой,

Бедна сакля твоя,

Золотою казной

Я осыплю тебя.

Мужчины дружно подхватили. Слышно было, как над деревней полились и зазвучали песни. Где-то заиграла гармошка. Так уж устроены русские люди, что после сытной еды и питья душа просит излияния всего наболевшего, а что как не песня лечит душу. Где-то пели про славное море – священный Байкал, в следующем дворе под взрывы хохота и топот каблуков голосили перченые частушки.

Так уж случилось, что это селение было образовано как казачья станица, но затем появились переселенцы из Центральной России и Украины. Непаханой земли было предостаточно, знай трудись – не ленись. Покосы и выпасы обширные, а потому скотина тучная, молока вволю. Жили дружно, ходили на охоты, ловили рыбу. О голоде и помещичьем гнете крестьяне давно позабыли, а казаки о нем и не ведали. Да вот напасть с этой революцией да интервенцией. Всю жизнь селян поставила с ног на голову. Разделила тружеников на два враждебных лагеря. Кто-то ушел воевать за белых, другие партизанили и были то ли разбойниками, то ли за красных. Муженек Анастасии, амурский казак, служил где-то под Благовещенском, но туда уже подходили отряды красных. Тося все никак не могла дождаться своего «рыжего куяна» (куян – «заяц» по-татарски). Писем он не писал, а лишь однажды передал весточку с сослуживцем, приехавшим в соседнюю станицу после ранения. Муженек Таисии был человек скандальный, но отходчивый, любил баб, порой гулял на сторону, да вот беда, за два года со дня свадьбы они с женой детей так и не нажили. Говорила ему теща: «Порастратишься, потом спохватишься, да поздно будет». Вот и не знает теперь бабонька, дождется ли своего мужика. Все это Арсений узнал из разговоров после рюмочки да за чаем. А затем он с удовольствием пел русские и украинские народные песни, душевные слова которых порой даже наворачивали слезу. На два часа Сене пришлось сходить в караул, где он хорошенько промерз, сидя на крыше сараюшки и осматривая окрестности деревни. Когда он вернулся, уже начало смеркаться. Тепло русской печи окутало его с ног до головы. Для сугреву он выпил лишь одну граненую стопку самогона, закусил щепотью квашеной капусты и был счастлив безмерно.

Смеркалось. Гости все чаще зевали, и хозяйка стала укладывать их спать. После тяжелого перехода, сытной пищи и парной баньки люди хотели лишь одного – отоспаться вволю. Лишь самые молодые бойцы не желали угомониться и куролесили с девчатами возле околицы, кидаясь снежками и катаясь на санках с горы.

Хата была просторная. Срубленная из толстых кедровых бревен на лиственном основании и крытая волнистым железом, она имела большую горницу, к которой примыкала спаленка, кухню с русской печью и палатями. Просторные сени были соединены переходом с баней, так что можно было, не проходя по двору, зайти в жилое помещение. Люди строились со старанием и на века.

Анастасия хотела постелить гостям в горнице, но Евсеич и Тимка, хитро переглянувшись, заявили, что хотят ночевать поближе к печи. Евсеич взобрался на печь погреть косточки, а Тимоху определил на палати. Арсения, как тот не отнекивался, она уложила на широченную лавку в горницу, а сама, притворив дверь, улеглась в спаленке.

Тимоха, поворочавшись немного и услышав раздающиеся на улице звуки гармошки, оделся и вышел наружу. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только раздающимся с кухни похрапыванием Евсеича. Арсений вроде бы и хотел спать, но каждая мышца в его теле была напряжена, поскольку вся его натура чувствовала, что рядом не спит, зовет и манит его к себе женщина, нежная и страстно желанная. Он пытался отогнать эти мысли. Вспоминал об Ирине, их внезапной пылкой любви.

«Что же ты, – корил себя Сеня, – вроде бы хотел создать семью, зажить как человек, а не перекати-поле».

Однако мысли об Ирине только усилили желание обладать женщиной. Он крепился изо всех сил, чтобы не подняться и не пойти в спальню к Тосе, когда дверь без скрипа отворилась и женщина в белой ночной рубахе и распущенными волосами неслышной легкой походкой стремительно подошла к нему и без стеснения засунула руку под его рубаху.

– Ну что же ты, глупенький, – раздался горячий шепот, – я жду, жду. Пойдем, пойдем сладенький. – Она требовательно повлекла его в спальню и прикрыла дверь. Он, сжимая в объятиях сильное, гибкое тело, рухнул на устланную пуховыми перинами жаркую постель. Вся накопленная за месяцы боев и потерь тревога, ярость и тоска были с благодарностью поглощены женской любовью и лаской.

В делах любви Таисия оказалась женщиной искушенной и пылкой. Ее сдавленные стоны побуждали мужчину еще яростней любить и ласкать ее упругое трепещущее тело. Откинувшись на подушки для роздыха, Арсений мысленно удивлялся тому, что эта крестьянка так искушена в обращении с мужчиной. Житель города, он и понятия не имел, что наука эта издревле ведома каждой нормальной, воспитанной хорошей матерью девушке и невесте.

Неслыханное дело, он проснулся, когда уже совсем рассвело. Такого с Арсением не было уже много лет. Во всем теле чувствовалась необычайная легкость, словно у него с плеч сняли куль с зерном. Он торопливо оделся и вышел в горницу. Евсеич чинно восседал за столом и пил из блюдечка чай с сахаром вприкуску, при этом он закусывал теплыми с пылу с жару румяными оладьями, окуная их в чашку с вареньем. Он ничего не сказал Сене, который торопливо умылся и сел за стол.

– В десять часов командир объявил сбор у школы, – объявил «дедуля», выдержав паузу и указав на ходики пальцем.

– А где Тимоха?

– Да бес его знает, так с гулянки и не приходил. Может, тоже пристал к какой женщинке. Таисия вон уже коровку подоила да у свинушек убрала, птицу с утра накормила, хозяйственная, правильная баба.

Арсений напрягся, ожидая, что Евсеич начнет подначивать его насчет любовных утех, но тот и бровью не повел, продолжая рассуждать о своем.

– Хорошо бы здесь задержаться да привести себя и лошадок в порядок. Народ тут хороший, незлобивый, но главное, чтобы не выискался какой-нибудь гад да не побежал доносить о нас к белым.

– Это ж кому такое может понадобиться? – изумился Сеня.

– Да запросто, из-за обиды, могут. К примеру, девку парни на гулянке не поделили или сосед на соседа зол, а у того партизаны гуляют, вот тебе и случай расквитаться с вражиной.

На крыльце раздались чьи-то шаги и в избу ввалился Тимоха.

– Здорово ночевали, господа казаки! – поприветствовал он товарищей.

– Слава Господу, ночевали хорошо, а ты где шатался? Впрочем, с вами, господин казак, все ясно. Ты бы соломенную труху стряхнул с башки, прежде чем появляться в приличном обчестве.

– А, нормально все, – бодро отряхивая чуприну и вытирая руки рушником, весело заявил Тимофей. – Повстречал тут одну сестру Керри. – Тимоха временами почитывал книжки и, благодаря хорошей памяти, порой даже цитировал целые куски художественных произведений, чем вызывал немалое удивление и даже уважение у друзей-партизан.

– Задницу-то не отморозил на сеновале? – усмехнулся Евсеич.

– Нормально, – отмахнулся Тимка.

В комнату вошла Анастасия. Лицо ее разрумянилось на утреннем морозце, на губах играла легкая добрая улыбка.

– Ну вы тут чаюйте, чаюйте и я с вами заодно, – она подсела вблизи Арсения, и он почувствовал, как его вновь охватывает сладостная нега.

– Ой, – встрепенулась хозяйка, – а может, вам картошки нажарить или вчерашних щей разогреть? А то вдруг командир скомандует – на конь и в дорогу?

– Ничего, не тревожьтесь, – успокоил ее Евсеич, – успеем поснедать, не тронемся в путь не жрамши.

Военный совет

Собрав партизан в единственном классном помещении местной школы, Аргунцев держал совет.

– Надо нам ребята определяться. Куда двинемся. По моим сведениям, неподалеку действует партизанский отряд, но где он располагается, никто толком не знает. Может быть, у кого-нибудь имеются какие другие сведения?

Народ загудел, переговариваясь и дымя махоркой. Многие тоже слышали от местных о существовании отряда, но где его найти не знали. Слово взял мудрый Евсеич.

– Лександр Андреич, – обратился он к командиру, – мы же на то и разведка, чтобы не переть наобум Лазаря. Надобно проведать окрестности да поразузнать у людей, где тут кто располагается. А то мы эдак до Владивостока пилить будем.

Народ одобрительно загудел.

– Так я за этим и собрал вас, чтобы узнать, кто о чем разузнал.

– Я слышал, что на берегу Имана небольшой отряд хунхузов, человек двенадцать, убили троих китайских корневщиков и сожгли фанзу, – выкликнул один из партизан.

– Эти живодеры нас не интересуют, – отмахнулся Аргунцев, – но ухо надо держать востро. Из деревни поодиночке не отлучаться. И вообще, без спросу никаких серьезных действий не предпринимать. Нарушение дисциплины будет караться по закону военного времени. Считайте, что мы находимся в рейде в глубоком тылу врага. Запиши в протокол собрания, – он обернулся к Арсению, который фиксировал на бумаге все высказывания и приказы. – В караулах не дремать, время – по два часа на каждый из двух постов. Поставить еще одного часового со стороны лесной опушки. Время дежурства согласно распорядку. У кого еще есть какие-нибудь предложения и замечания?

Вновь поднялся Евсеич и заявил:

– Считаю, что нашим молодцам надо вести себя с деревенскими девчатами аккуратней, а то как бы не разодрались с местными ребятами. Вишь, наши-то хлопчики в портупеях да при оружии щеголяют. А тутошним робятам обидно, я заметил.

– Правильно подметил, уважаемый Артемий Евсеич, – одобрил командир, – ты у нас теперь вроде комиссара.

– У кого предложения какие еще будут?

– Надо бы не только танцы устраивать да песни петь, а показать джигитовку, потягаться силами в стрельбе по мишеням, а то и почитать публично полезную литературу для просвещения местных жителей, – высказался Тимоха.

– Да, голова, – удивился Андреич, – дельное предложение. Принято. Лады. А теперь отдыхать и готовиться к переходу, учтите, мы не на зимних квартирах, в любой момент должны быть в строю, – как штык.

Деревенская сытная жизнь длилась недолго. В тайге опять объявились хунхузы и, пользуясь малочисленностью мужиков, разграбили амбар в соседнем селе. Крестьяне, как могли, отразили нападение, открыв пальбу из охотничьих ружей и старых берданок, причем объединились все, вплоть до женщин и подростков. Хунхузы ушли в тайгу, но затаились где-то поблизости. Делегация встревоженных селян приехала в деревню, где стоял отряд, и попросила помощи в борьбе с китайскими разбойниками. Снова собрались в школе.

– Надо найти логово залетных, но не прочесывать тайгу наудачу. Там найти врагов так же трудно, как иголку в стоге сена, – заявил на сходе Аргунцев.

– Правильно, – поддержал кореец Канн, – в тайге они нас из засады перешлепают как птису глухарь.

– Однако, надо с местный люди говорить, – заявил орочон Харитон. – Таежный люди все знает, все видит.

– Так вот и узнайте, – приказал командир, – но только времени у нас мало – уйдут душегубы или еще каких бед натворят.

Неторопливо собравшись, удэгеец Кешка, гольд Алик и ороч Харитон ушли в тайгу. Они отсутствовали почти сутки. На рассвете следующего дня аборигены как призраки бесшумно появились из предутреннего тумана.

– Мы говорили с удэге, – заговорил Харитон. – Кешка их спрашивал, – он кивнул головой в сторону удэгейца Кольчуги.

– Это мой дальний родня, – расплываясь в улыбке, заявил Кешка, – они сказали, что в тайге люди знают, куда пошли хунхузы. Они сидят на болоте у сопки «Барсук». У них там две фанзы. Пройти тяжело, там летом много комар и мошка. Жить плохо. Они скоро уйдут.

– Так, а сколько их и ведут ли хунхузы наблюдение за окрестностями, – спросил Аргунцев.

– Люди говори, как на два руки пальцев два раза, – ответил Харитон.

– Да, – подтвердил зоркий гольд Алик, – а один хунхуза на елке сиди, моя видел.

– Надо бы их как-то выманить, – почесывая в затылке, предложил Евсеич.

Арсения осенило.

– А на кого по большей части охотятся лесные разбойники? На купцов, золотоискателей, корневщиков. Вот мы и замаскируем нескольких бойцов под кого-нибудь из них.

– Правильно, на живца их возьмем. Им с малой добычей уходить не резон, – обрадовался Тимоха.

– А ну как не поверят, – с сомнением покачал головой командир.

– Поверят, командир, – заявил Черный Ваня. – Мы лошадей с вьюками поведем, их тама хунхуза шибко жадный. Как только увиди, что нас мало и мы не русский люди, так и беги резать и товар забирать.

Бой с рыжебородыми

Отряд, в колонну по два, выступил из деревни. Таисии среди провожавших не было. Она не хотела афишировать свою привязанность к парню, но Арсений видел, как женщина тайком перекрестила его, когда он спускался с крыльца.

Для привлечения бандитов была сформирована группа, в которую вошли Черный Ваня, кореец Канн, таежники Кешка, Алик и Харитон и забайкалец бурят Федор Бурханов. Вместе с тем в отряд Аргунцева влились пятеро молодых парней из деревни и двое мужиков из села, где побывали разбойники.

Вечером, когда стало смеркаться, отряд приискателей и охотников, а именно их изображала партизанская группа, развели костер, который наверняка был заметен хунхузу-наблюдателю с болота.

Черный Ваня хорошо знал тактику лесных бандитов. Он поведал, что они сначала выведают, кто их жертвы и сколько их. Если силы позволяют, то часть бандитов заходит вперед и устраивает засаду, остальные идут следом. Когда купцы приблизятся, хунхузы дают залп из засады, стараясь убить самых сильных и опасных противников. После чего нападают спереди и сзади, не давая никому скрыться и уйти живым. Жестокость, с которой они расправлялись с попавшими в плен и ранеными, отличается особой изощренностью. Хунхузы являются изгоями в своей стране, но и здесь, на российской территории, они не желали заняться мирным трудом, а грабили в надежде, что, разбогатев, станут вести жизнь добропорядочных китайцев. Поэтому они не оставляли в живых никого, кто мог бы рассказать об их прошлом. Вот с такими врагами и предстояло столкнуться отряду партизан.

Действительно, костер сразу привлек внимание наблюдателя и он побежал докладывать своему атаману. Партизаны знали, что ночью хунхузы не подойдут, опасаясь наделать много шума и спугнуть старателей.

Хунхузов, как выяснилось позже, было не двадцать, а двадцать четыре. Аргунцев не долго думал над планом операции по уничтожению бандитов.

– Мы поступим так, как делает амба, когда на него охотятся, – сказал он. – Зайдем в тыл к охотнику и нападем со спины.

Хунхузы выбрали для засады узкий буерак, по дну которого протекал небольшой ручеек. Они верно рассчитали, что именно здесь проложит свой путь группа золотоискателей. С двух сторон теснинами напирали две крутые сопки, обходить которые было долго, а взобраться с лошадьми невозможно. В том, что это золотоискатели, китайцы убедились, увидев притороченные к лошадям инструменты и лотки для промывки золотого песка. Весна вступала в свои права, и золотодобытчики стремились добраться до мест к моменту, когда вскроются реки и оттают ручьи. Золота у них пока нет, но зато полно припасов на время работы, а это, по весне, для иного китайца поважнее денег.

Десятеро разбойников залегли в прошлогодней, кое-где покрытой снегом листве и попрятались за кустами. У пятерых были русские и японские винтовки и карабины, остальные имели охотничьи ружья, берданки и штуцер. «Старатели» приближались. Когда наступил момент, удобный для открытия огня, с вершины сопки донесся гортанный крик ворона. Ехавший впереди Черный Ваня, а за ним и остальные разведчики разом свалились с седел наземь и, откатившись за укрытия, открыли огонь. Следом ударил ружейный залп с сопок. Все десятеро хунхузов полегли на месте, так и не поняв, откуда их настигли пули.

Услышав залп, в горловину буерака ворвались остальные бандиты, но там их встретили выстрелы лжестарателей и партизан, спускавшихся с сопок.

Поняв, что попали в засаду, хунхузы, потеряв еще пятерых грабителей, развернулись вспять и попытались скрыться. Однако следом за ними двигалась остальная часть партизан Аргунцева и местные жители. Они перекрыли бандитам путь к отступлению, но семеро хунхузов-конников, проявив необычную прыть и отчаяние обреченных, прорвали строй и, сломя голову, помчались вниз по руслу еще неоттаявшего ручья. Судя по богатому наряду одного из них, это был и главарь банды. Партизаны открыли огонь, но сшибли лишь двоих. Тогда Арсений с тремя партизанами и парнем из деревни кинулись в погоню за беглецами.

Лошади хунхузов были, судя по всему, краденые и предназначались для перевозки грузов. Вообще, бывшие китайские крестьяне, по воле судеб ставшие бандитами, плохо держались в седле, поэтому Арсений со товарищи быстро настигал беглецов. На беду он отдал свой револьвер своему приятелю корейцу Канну, который шел на опасное дело. Из вооружения Сеня имел кавалерийский карабин и шашку. На скаку он вскинул ствол и выстрелом сбил наземь еще одного хунхуза. Видя, что на конях им не уйти, лесные разбойники соскочили с седел и, петляя между деревьев и кустов, стали стремительно подниматься вверх по крутизне сопки.

– А ну стой, суки! – закричал кто-то из партизан и выстрелил в воздух, но это только прибавило беглецам прыти. Поддавшись боевому азарту, Сеня тоже соскочил с коня и кинулся следом за китайцами. Карабин и шашка были неудобны при подъеме в гору. Поэтому он сбросил портупею с шашкой, оставив лишь карабин. Сенина выносливость позволила без труда преодолеть крутизну подъема, но ближе к вершине он уже обливался потом и сердце учащенно билось в груди. Хунхузы тоже устали. Заядлые опиокурильщики, они поднимались на карачках и едва переводили дух.

Молодой партизан слышал, как сзади, сопя и обрушивая прошлогоднюю листву, за ним следуют его товарищи. Он выпрямился во весь рост и, взяв на мушку одного из хунхузов, грозно выкрикнул:

– А ну, бросай оружие, ходя![3]

Пуля тут же отбила кусок коры со ствола дерева у его головы. Не мешкая, он выстрелом уложил противника. Хунхуз выронил ружье и, упав ничком, покатился с сопки вниз.

«Да, с китайскими бандитами нельзя обращаться по-джентльменски», – мелькнула мысль в голове, когда он, прячась за деревьями, продолжил преследование.

Теперь врагов было трое. Атаман уходил первым, а двое приспешников отстреливались, прикрывая вожака. Арсений увидел, как рядом с ним появился деревенский паренек лет шестнадцати со старой берданкой в руках.

– Ты-то чего увязался, пристрелят, – крикнул Арсений.

– Ничего, дяденька, зато я здесь все тропинки знаю. От меня не уйдешь, – задорно крикнул паренек.

Он показал Сене направление в обход гребня горы.

– Все одно, они пойдут там, когда доберутся до вершины. Мы тут с батькой коз стреляли, а однажды батя даже барса добыл, городские его левопардом называли, – горделиво пояснил он.

Паренек двигался быстро, он, целясь за стволы мелколесья, с обезьяньей ловкостью стал подниматься вверх, пока не достиг седловины, которая соединяла гребни двух сопок.

– Вот, сюда они и выйдут, – прошептал он, указав пальцем на выступающие валуны, – схоронимся здесь и пальнем по вражинам.

Арсения беспокоило одно. В пылу погони он сбросил портупею, на которой был подсумок с обоймами к карабину, и теперь у него в магазине было лишь два патрона.

– У тебя сколько зарядов? – спросил он у парня.

– Один, – гордо ответил он.

– Да не в ружье, а с собой.

– Было еще два, да расстрелял, – простодушно пробормотал хлопчик.

Вот и они. Впереди, широко размахивая руками, шагает главарь шайки. Одет по-европейски. На нем хромовые сапоги, заправленные в гражданские брюки, и английский френч. Вооружен маузером.

Подпустив врагов поближе, Арсений выстрелил, но в какой-то миг вожак хунхузов, неуловимым движением увернулся в сторону, и партизан понял, что позорно промазал. Выстрел паренька свалил с ног одного из хунхузов. Тогда Арсений выскочил из-за валуна и, в два прыжка оказавшись возле старшего, ударил его прикладом по голове. Ловкий вожак не ожидал такого хода дел и, не успев отреагировать и воспользоваться пистолетом, как подкошенный рухнул на землю. Оставшийся на ногах китаец, отбросив в сторону разряженный штуцер, оскалив зубы, яростно кинулся на Сеню. Он попытался вцепиться ему в горло. Это был крепкий и высокий, по китайским меркам, мужчина, выше Арсения на полголовы и шире в плечах. Перехватив руку нападавшего, Сеня борцовским приемом перебросил его через бедро. Грохнувшись оземь, противник быстро пришел в себя и, вскочив, стал размахивать ногами, пытаясь ударить Арсения по голове или в живот. Сеня давно знал эту китайскую манеру драки и не раз наблюдал ее в уличных потасовках между манзами, а также против русских мужиков.

В драке у каждого народа есть свои веками выработанные приемы и тактика. Китаец старается держать противника на расстоянии, нанося ему удары ногами и реже руками. Русский же стремится приблизиться ближе и наверняка бить кулаками, иногда использует подножки и переходит на борьбу.

В дальневосточной стороне, где смешалось население многих народов России, манера ведения рукопашной схватки была более разнообразной, что происходило за счет обмена «опытом» в мужском противостоянии, нежели в Центральной России. Здесь, по рекам, зимой еще устраивали кулачные бои. Татары, во время праздника Сабантуй, боролись на поясах, украинцы привнесли приемы боевого гопака. Так в драке можно было заполучить хохляцкий «голубец» – удар двумя ногами в прыжке. В моду входил английский бокс. Лихо и упорно могли биться корейцы. У них тоже была своя манера рукопашной схватки. Так, например, Сенин дружок Канн мог подпрыгнуть выше головы и ударить пяткой в висок или разбить ребром ладони кирпич. Китайцы бились на бамбуковых палках, в то время как русские деревенские ребятушки предпочитали колья.

Арсений прошел хорошую жизненную школу. Он сызмальства овладел приемами уличной драки и честного кулачного боя. Во время работы в цирке с удовольствием изучал приемы как французской, так и японской борьбы дзюдо, которой мастерски владел японец-фокусник Ганета-сан.

Мудрый и добрый Ганета-сан, или просто Ганета, как звали его артисты цирка, был подобран циркачами во время гастролей в Японии. Он был еще не стар, но умирал от болезней и голода. Они выходили японца и, тайком, спрятав его в реквизите, привезли во Владивосток. Ганета оказался добросовестным тружеником, он не брезговал никакой работой. Со временем выяснись, что он знает много фокусов и владеет кузнечным мастерством. Ножи, скованные им в цирковой кузне, были остры как бритва. Ковал он и подковы, готовил всяческие приспособления к выступлениям артистов. Со временем стал выступать сам под именем «Таинственный китайский мандарин». Однако главным его талантом было владение навыками японской борьбы джиу-джитсу и дзюдо. Несколько раз лютыми морозными зимами, когда цирковая жизнь замирала и представления не давались, Ганета-сан давал объявления и платно проводил занятия по навыкам борьбы в спортивном манеже. Сеню и еще нескольких молодых ребят он обучал по доброте душевной, и многие его ученики со временем стали хорошими борцами. Сеня был одним из его любимцев, поэтому, когда выступили японские военные, у Арсения долгое время на душе было тяжело от того, что у его старшего друга, такого доброго и умного человека, столь коварные и жестокие соплеменники. Впоследствии много раз наука Ганеты и цирковых борцов выручала, а порой и спасала жизнь беспризорного паренька.

Вот и сейчас, бросив противника на землю, он остался на ногах, но почему-то не стал добивать врага… и зря. Придя в себя, китаец с новой силой кинулся на него. На сей раз он выхватил из-за пояса за спиной небольшой топорик. Несколько раз лезвие топора пронеслось у Сени над головой и возле лица. Парень ловко уворачивался и отступал. В момент смертельной опасности, когда все движения врага становятся словно бы замедленными и плавными, инстинкт самосохранения подсказал ему, что в сапоге за голенищем у него финка. В мгновение ока Арсений выхватил ее и метнул в грудь нападавшего. Клинок ножа пробил сердце хунхуза, и он, попятившись, выронил топорик и упал навзничь.

Все это время паренек пытался помочь одолеть хунхуза, но Сеня рявкнул на него, что когда двое дерутся – третий не лезь. Он опасался за жизнь деревенского хлопца. Слава богу, парень догадался вытащить у оглоушенного хунхузского атамана маузер из кобуры. Арсений понял это, когда перед ним в боевую стойку встал главный хунхуз.

– Очухался, дядя, – усмехнулся молодой партизан. – Еще повоевать решил?

Однако он зря посмеивался, потому что китаец умел ловко пользоваться китайскими боевыми приемами. Пропустив несколько ударов, Сеня начал выходить из себя и, не мудрствуя лукаво, применил старый хулиганский прием – «Зосю». Он схватил хунхуза и, притянув к себе, врезал ему меж ног боковой частью стопы. Разбойник охнул, согнулся в три погибели и упал на колени.

– Подерись-ка сначала с хабаровскими и владивостокскими урками, а уж потом применяй свой китайский бокс, – сердито бросил он, вместе с пареньком связывая шипящего от боли и злости китайского бандита.

– Как звать-то тебя, хлопче? – обратился он к деревенскому парню.

– Вася, – ответил тот.

– Молодчина ты, Вася, – Арсений пожал руку парня. – Без тебя я бы и не управился.

Всадники

– А-а-а, моя его знай, – заявил Черный Ваня, указывая пальцем на плененного хунхуза. – Его Юн Шен зови.

– Разбойничали, что ли, вместе? – спросил Аргунцев.

– Не, моя другой банда ходи. Юн Шен и мой атаман злой враги был. В тайге стреляй друг в друга.

Атаман хунхузов, со связанными за спиной руками, сидел на поваленном стволе дерева. Его лицо было непроницаемо, веки опущены, казалось, он дремлет. Было ясно, что вожак готов принять смерть и не будет просить о пощаде.

– Может, шлепнуть его прямо здесь и не таскать за собой? – предложил кто-то из партизан.

Все понимали, что Лютый так бы и поступил, а перед этим его палач с пристрастием допросил бы хунхуза, выведывая, не припрятал ли он в тайге награбленные ценности или панцуй (женьшень).

Аргунцев поступил по-другому, он приказал посадить главного хунхуза на лошадь и везти в деревню.

– Раз мы устанавливаем народную власть, значит, и судить его будет народ, – заявил он, и отряд тронулся в путь.

Ехавший рядом с командиром и Арсением Черный Ваня рассказывал им все, что слышал о пленном хунхузе. Юн Шен был из бедной семьи, но он много учился и получил-таки образование. Благодаря своему уму, трудолюбию и упорству он выбился в чиновники. Шаг за шагом молодой китаец становился все более уважаемым человеком. Обзавелся хорошим домом, женился на красивой девушке. У них родился сын, и, казалось, его ожидает безоблачная жизнь до глубокой старости. Но случилось так, что амбань (губернатор) той провинции, где служил Юн Шеен, возжелал его красавицу жену. Этот похотливый правитель был жестоким и лукавым деспотом. Амбань стал отправлять ставшего неугодным чиновника в дальние поездки. Во время его отлучек он навещал дом Юн Шена и сначала ласковым обращением и богатыми посулами пытался соблазнить молодую женщину. Видя, что она противится, он разозлился и стал действовать грубо и бесцеремонно.

– Ни дать ни взять царь Давид да Урия, – усмехнулся командир.

– Какой царь Даурия? – переспросил Ваня.

– Да нет, это я так, про себя, – отмахнулся Аргунцев, – рассказывай дальше.

Юн Шен пробовал жаловаться на могущественного начальника, но в результате только получил новые неприятности, его понизили в должности. Тогда он решил продать дом, уволиться со службы и уехать куда подальше. Проведав о его планах, амбань направил его в район, охваченный беспорядками, а сам нанял наемных убийц, на случай, если тот вернется невредимым. Юн Шен выполнил все поручения и сумел уцелеть. На обратном пути на него напали трое вооруженных бандитов. Однако Юн Шен с детства изучал один из видов китайского единоборства кунг-фу и сумел покалечить двоих и убить одного из нападавших. От раненых он узнал, кто их нанял, и поспешил домой. Он подоспел вовремя, когда слуги амбаня вышвырнули из дома родителей жены, которых Юн пригласил погостить для спокойствия супруги. Они захватили ребенка, а сам амбань принялся насиловать его жену.

Словно вихрь пустыни ворвался Юн Шен во двор своего дома. Он расшвырял стражников и слуг амбаня и, вытащив его за косу из дома, избил до полусмерти. После этого сам заперся в доме и пригрозил убить каждого, кто переступит его порог. Озверевший от побоев, а более от перенесенного позора, китайский властитель приказал стражникам стрелять в дверь дома. Одна из пуль убила жену Юн Шена, несколько других ранили его самого. Он был схвачен и посажен в тюрьму. В дальнейшем его ожидала смертная казнь. Чудесным образом с помощью родителей жены ему удалось бежать. Солдаты и стражники разыскивали его по всей провинции, а он прятался в саду амбаня и ночью проник в его дом. Оглушив слуг и связав своего обидчика, он заткнул ему рот и кастрировал насильника. После чего, переодевшись в богатые одежды, выписал себе проезжую бумагу с печатью, вооружился и умчался на одном из лучших экипажей богатея.

Юн Шен был объявлен в розыск. За ним гонялись стражники и полицейские. Сначала Юн Шен хотел затеряться среди населения, забрать сына и снова создать семью. Он поступил на службу к русским на КВЖД, но через полтора года ему пришлось бежать на юг в Макао, но и здесь его достала рука китайского закона, и он, с трудом устроившись на английский корабль, плавал целый год по морям и океанам. Тайком вернувшись к родителям жены, он хотел забрать сына и уехать с ним в Америку, но его предали соседи, и ему снова пришлось бежать и скитаться. Когда его в очередной раз загнали в угол и он понял, что его неизбежно схватят, бывший чиновник ушел в тайгу на востоке Маньчжурии и, сколотив шайку, стал безжалостно грабить и убивать богачей и чиновников. Это был не простой крестьянский бунтарь, а умный, грамотный и расчетливый атаман разбойников.

Дальнейших похождений Юн Шена Черный Ваня не знал, а на деле жизнь бывшего чиновника складывалась так.

Несколько раз его банду почти уничтожали или вылавливали, но Юн Шену всякий раз удавалось ускользнуть от полиции и регулярных войск. Со временем он превратился в сурового и грозного в своем гневе вожака вольных людей и откровенных бандитов. Когда в России произошла революция, он решил примкнуть к революционному движению и даже служил в одном из интернациональных отрядов в Забайкалье. Однако его своеволие пришлось не по нраву большевикам и он едва не был расстрелян, но вновь успел бежать. Теперь, уже навсегда расставшись с иллюзиями, Юн занялся привычным разбойничьим промыслом, целью которого было обогащение.

Он всячески избегал пересекать российскую границу, но когда его стал преследовать большой отряд маньчжурских стражников, счел за лучшее уйти за рубеж Поднебесной империи. Здесь он совершил несколько мелких разбоев по деревням, но в основном взимал дань с богатых китайцев и торговал опиумом. Юн Шен был уверен, что не встретит в этих краях серьезного сопротивления. Когда подошли к концу съестные припасы, он решил поживиться в русской деревне, но встретил там яростный отпор. Вожак рассвирепел и собирался жестоко проучить русских, хотя не питал к ним вражды. Одному Будде известно, откуда вынырнул этот хорошо вооруженный отряд русских, не то казаков, не то партизан. В результате все его хунхузы перебиты, а сам он, связанный, трясется в седле.

Население деревни с ликованием встретило возвратившихся кавалеристов и своих земляков, участвовавших в разгроме банды. Партизаны пели:

Дело было у Артура,

Дело славное, друзья,

Нога, Тоги, Кимамура

Не давали нам житья.

Мы с соседкой желтолицей

Подрались из-за царя.

Полечу я вольной птицей

Аж за синие моря.

Там стоял Варяг железный,

И Кореец с ним, как раз.

Выходи-ка, друг любезный,

Пробил твой последний час!

Народ вышел из изб и приветствовал воинов. Мальчишки бежали за партизанами и из озорства кидали снежками в плененного хунхуза. Какой-то злой подросток закатал в снежок камень и разбил пленнику бровь, за что его с ходу перетянул нагайкой Тимоха.

– Не глумись над безоружным, пащенок! – прикрикнул он.

Допросив пленника, партизаны выяснили, где находятся ближайшие белые, калмыковцы, чехи и японцы. Юн Шен хорошо разбирался в карте и, не запираясь, но с чувством достоинства, отвечал на вопросы. Судя по его рассказу, у хунхузов повсюду были осведомители. Одного он не знал, где находятся партизаны. Он приблизительно называл район по величине равный Швейцарии. Аргунцев хмыкнул и приказал накормить пленного и запереть до особых распоряжений.

В деревне царило веселье. Местные ребята, участвовавшие в бою с хунхузами, ходили гоголями в сопровождении девок и покуривали махорку. Особливо гордился своими подвигами Васятка. Он с друзьями и девчатами несколько раз подбегал к Арсению и требовал, чтобы тот подтвердил его участие в схватке с атаманом и его прислужниками. Назревала еще одна гулянка, и хозяева доставали из скрынь и чуланов закуски и самогон.

На сей раз расположились все скопом в классе сельской школы, поскольку занятия не велись по той причине, что учитель ушел служить к белым. Не успели поднять по рюмочке, другой, как с окраины деревни прискакал дозорный и сообщил, что из леса выезжает группа вооруженных всадников числом в пять человек. Аргунцев, Сеня и еще с десяток ребят вскочили в седла и двинулись навстречу незнакомцам. В бинокль было видно, что едут не белые и не хунхузы. Это были русские люди в папахах, треухах, крестьянских тулупах и полушубках. Вооружены не ахти как. Русские трехлинейки и японские «арисаки». Лишь у двоих на портупеях шашки. Стоя за околицей села, партизаны терпеливо ждали приближения конников. Не доезжая ста шагов, от группы гостей отделился всадник. Арсений тоже тронул шпорами бока коня и поехал навстречу.

– Доброго здоровья, – поприветствовал Сеню коренастый пожилой мужчина с густой широкой бородой.

– И вам того же, – ответил Сеня.

– Таежный телеграф донес до нас, что в нашем районе появился отряд, а вот под каким знаменем, не понятно.

– Чего ж тут непонятного, – ответил Арсений, – под знаменем Дальневосточной республики.

– А-а-а, – протянул мужичок, – это вы после японского выступления в леса ушли. Издалека ль путь держите?

– Из-под Хабаровска, уходим от карателей. Нас белые и японцы решили ликвидировать, да только мы сами с усами. А вы-то кто ж такие будете? – задал встречный вопрос Арсений.

– Мы из отряда, которым командует Юрий Михайлович Рудный, – ответил мужичок. – Дошла молва, что появились люди, вроде из наших, но мы сначала присматривались, и вот видим, что земляки вами премного довольны. Решили познакомиться поближе.

– Добро, – ответил Сеня, – наш командир Александр Аргунцев, в народе его иногда кличут Драгун. Сейчас доложу о вас и прошу пожаловать в деревню.

Выслушав доклад, Андреич молча махнул рукой в сторону деревни и, развернув коня, двинулся к школе. Знакомство произошло уже за столом. Бородатый крепыш оказался командиром отделения разведки Петром Губаревым. Бывший фронтовик из местных охотников-промысловиков, он лучше всех знал здешние места. Отряд Юрия Рудного был не из крупных – две сотни человек. Активных боевых действий не вел. Приморские партизаны контролировали свой район и порой устраивали трепку белым и японцам, когда те лезли в сельскую местность за провиантом и фуражом. Сейчас база партизан располагалась южнее, в тридцати верстах от этих мест. Они ждали подхода Красной армии, чтобы совместными усилиями очистить свой край от интервентов и их приспешников.

– А кто таков командир вашего отряда? – задал вопрос Евсеич.

Гости несколько смутились.

– Ну как вам сказать, – начал Губарев. – Он, вообще-то, из пролетарского сословия, отец его был мастером на верфи. Жили в достатке, не бедствовали. Он грамотный, поступал даже в университет во Владивостоке, да только не долго учился, его за агитацию посадили в тюрьму. На этапе он сбежал, работал на нелегальном положении и был послан к нам для организации партизанского движения. Лично знает Сергея Лазо, был знаком с Костей Сухановым. Человек серьезный, но в военном деле мало сведущий. Мы, бывшие фронтовики, помогаем ему как можем.

Договорились встретиться с командиром через пару дней. Арсений провел эти двое суток в неге и лучах славы. Как и договаривались, партизаны решили провести культурное просвещение селян. Среди ребят объявились несколько артистов из народа. Выяснилось, что Евсеич виртуозно играет на балалайке и деревянных ложках. Объявился и знатный гармонист, который выдавал мелодии на любой вкус, не в пример деревенским парням, которые знали лишь простейшие мелодии. А уж петь песни любили почти все. Среди этой военизированной труппы Сеня блистал своими фокусами и акробатическими номерами. Однако его превзошел Тимоха, который знал и исполнил в лицах несколько стихов и басен. Войдя во вкус, он поднялся на импровизированную, сколоченную в углу класса из жердей и досок сцену и объявил:

– Стихи народного поэта Подкорытова. «Сон атамана Семенова».

– Давай Тимоха, крой его, черта усатого, – донеслось из «зала».

И Тимофей с ехидцей в голосе начал:

За последнюю неделю

Совершились чудеса.

Лег Семенов на постели

И увидел – небеса.

Всюду видит неземное,

Не ласкает слуха стон.

Что случилось тут такое,

Не в раю ли уже он?

И геройскою рукою

В двери райские стучит:

– Кто у Бога там слугою!

Что он, пьяный или спит?!

За дверями Петр проснулся

И сказал привратник так:

– Или ты умом рехнулся,

Или попросту – дурак!

Застучал сильней Семенов:

– Кто там смеет говорить,

Не люблю я пустозвонов —

Живо двери отворить!

Доложи немедля Богу,

А не то я так велик,

Что и к райскому чертогу

Подкачу свой броневик.

Забайкальский я властитель,

Я – второй Наполеон!

– Ладно, – вымолвил святитель

И пошел к престолу он.

– Там пришел из Забайкалья,

То ли царь, то ль генерал,

А по голосу – каналья, —

Петр Всевышнему сказал.

По залу прокатился смешок и раздались редкие одобрительные хлопки. Приободренный Тимоха продолжал:

Бог нахмурился сердито:

– Как, Семенов хочет в рай!

Ты даурского бандита

Ни за что не принимай!

Что за царские порядки

Завелись у нас в раю.

Набираешь ты за взятки

Паству мирную мою.

Загляни, святитель, в святцы,

Загляни в календари,

Кто в раю, одни монахи

Да цари!

А где мужик с небритым рылом,

Где рабочий-демократ?!

Лезут в рай попы с кадилом,

А мужик с рабочим в ад!

Народ одобрительно засвистел и стал громко хлопать в ладоши. В дальнейшем события разворачивались следующим образом. Господь Бог устроил святому Петру нагоняй и головомойку, и тот, вернувшись к райским вратам, заявил атаману следующее:

– Дан приказ тебе от Бога,

За нагайку и за кнут,

Есть широкая дорога —

Прямо к Ленину на суд!

Как проснулся тут Семенов,

В страхе, весь оторопел,

С перепоя в ушах звон был,

Он едва не околел.

Повернулся влево, вправо,

Где его броневики,

Где его былая слава,

Где нагайки, где штыки?

Где вы, храбрые буряты?

Вас сзывает генерал.

Но молчат его ребята,

Лишь шумит волной Байкал.

Никогда прежде селяне не видели такого дива. Всем очень понравились выступления таежных артистов. Затем на майдане устроили показательную джигитовку, рубку лозы и стрельбу по мишеням. Деревенские во время стрельбы жадничали и не хотели попусту тратить патроны. Сеня подсуетился и помог получить один из призов, кавалерийский карабин, своему помощнику Васятке. Тот был несказанно рад свалившейся награде и теперь повсюду ходил с карабином, одолевая Сеню просьбами записать его в партизанский отряд.

– Да отцепись ты, репей, – сердился Арсений, – пойдешь воевать, на кого мать с младшими братиком и сестрами оставишь?

– Да нешто я на мировую войну иду, – обижался Васек, – здесь же неподалеку воевать будем. Я своих стану навещать порой и помогать при случае.

– Ну так иди к командиру, у него и спрашивай, – отнекивался партизан.

– Ага, – канючил паренек, – так он меня и станет слушать. Вот тебя, как его главного помощника, он послушает.

– Это ты что же, хитрован, мне «леща» подкидываешь, – смеялся Сеня. – Ну да ладно, что с тобой поделаешь, пойдем к Аргунцеву, как он скажет, так и будет.

Командир сидел в избе с гостями из отряда Рудного и обсуждал вопросы смычки двух боевых единиц. Этому явно способствовал штоф самогона и тарелка с нарезанным тонкими ломтиками салом и солеными огурцами.

– Чего тебе? – обернулся он к Сене.

– Да вот, Александр Андреевич, парнишка, тот, что помогал атамана хунхузов брать, Василий, к нам в отряд просится.

– А тебе сколько лет, позволь полюбопытствовать? – обратился Андреич к оробевшему хлопчику.

– Шешнадцать, – замявшись, пробормотал тот.

– Ох, врешь небось, шельма? – погрозил пальцем командир.

– Ну вот уже по весне исполняется, а там и семнадцатый пойдет, – с отчаянной решимостью выпалил парень.

– Вот если мамка отпустит, разрешит уйти из дому, тогда посмотрим, – решил Аргунцев. – А ты, Арсений, проконтролируй этот вопрос. Кстати, напомнил о хунхузе, надо решать, что с ним делать, – и Андреич рассказал гостям о ликвидации банды китайских грабителей и разбойников.

– То, что сельский сход приговорит его к смерти, это мне ясно как божий день, – заявил командир, – но ведь этот хунхуз, по рассказам Черного Вани, стал бандитом против своей воли. К тому же он хорошо разбирается в китайских делах и знает приграничные земли, как с китайской, так и с нашей стороны, а посему может быть весьма полезен.

– Слушай, Александр Андреевич, а давай мы его с собой увезем, якобы для законного суда революционного трибунала, – предложил Губарев, – а там уж будет видно, на что он гож.

– Ну что ж, дело говоришь, – согласился Аргунцев, – приведи-ка, Сеня, своего пленника пред наши светлы очи, а то он там, в сарае, измаялся в ожидании смертного часа.

Юн Шен стоял перед партизанскими командирами как индеец перед столбом пыток. Его лицо окаменело и не выражало никаких чувств. Только по пульсированию вены на виске было видно, как учащенно бьется его сердце.

– Ты руки-то ему развяжи, – приказал Андреич. – Чай этот тигр от пяти таежных медведей не убежит.

– Не знаю, как вы, а я бы его поостерегся. Лихо дерется, – сказал Арсений. Он разрезал веревки и встал чуть поодаль, изготовившись словно рысь для броска.

– Ну вот что, Юн Шен, – обратился к китайцу командир хабаровских партизан. – Слышал я, что ты в прошлом сам боролся с богатеями за свободу народа, поскольку много горя натерпелся от ваших мандаринов. То, что ты творил на китайской земле, нас мало касается, но в народе говорят, что твои хунхузы русских людей убивали и бесчинствовали по деревням, за это судить тебя надо по всей строгости. Что ты на это скажешь?

Командир вперил в лицо хунхуза тяжелый, чуть хмельной взор.

Китаец ответил на хорошем русском.

– Я не убивал русских, а только стрелял в ответ, когда в меня стреляли.

– А в селе амбар ограбил, у людей муку и зерно украл?

– Мои люди голодали, а покупать еду – деньги нету. Я посылал людей, чтобы обменяли вещи на мука и крупа, но в них начали шибко стрелять.

– Понятно, решил не мытьем, так катаньем. Хотя сам знаю, что наши мужички сгоряча могут дров наломать. Значит, ты пришел с миром, – Аргунцев усмехнулся и потер щетинистый подбородок. – А вот мы решили, что тебя здесь судить и расстреливать не будем, пока… – он выдержал паузу, – а отвезем в большой отряд и там с тобой поговорят главные начальники. А если будешь помогать русским партизанам, воевать с японцами и белогвардейцами, то, может быть, начнешь жить как человек и даже принесешь пользу своему народу. Ты как, с японцами-то дрался?

– Я с японцами много воюй. – Глаза хунхузского вожака грозно блеснули. – Джапынга[4] много китайских люди убивал и маньчжур. Мой люди тоже японски солдат убил, много, сто солдат и больше.

– Вот в этом ты молодец, защищал свой народ от интервентов, – нам это известно.

Аргунцев налил в граненую стопку самогона и поднес китайцу.

– На, выпей за освобождение Китая от захватчиков и мародеров.

Чуть помедлив и скрывая удивление столь скорым переходом от гнева и угрозы смерти к поощрению, Юн Шен твердой рукой взял стопку и по-русски, одним глотком, осушил ее.

– Силен, – одобрительно прогудел кто-то из гостей. – Пьет и не морщится.

– Закуси, – Аргунцев пододвинул к краю стола тарелку с салом. Китайский разбойник смело взял шматок сальца и, с удовольствием, съел его.

– Так, ладно, сидай, в ногах правды нет, – командир кивнул Сене и тот придвинул пленному табурет.

– Слышал я, что у тебя сын подрастает и ты хотел забрать и воспитать его. Вот тебе и возможность приехать к сыну не разбойником-хунхузом, а командиром отряда освободителей-революционеров.

Глаза китайского мужчины заметно увлажнились, любовь к своему ребенку была для него свята.

«Вот же, шельма, – подумал Арсений про своего командира. – Вроде казачина, рубака, а вон как тонко обернул дело, что бывший враг уже почти чуть ли не друг…»

– Так, теперь о главном, – Аргунцев вновь посуровел лицом, – в каких населенных пунктах у тебя есть хорошие знакомые?

Китаец неопределенно пожал плечами.

– Много есть. Иман есть, Никольск, Уссурисси[5], Спасска, Владивосток тоже есть.

– А в Хабаровске есть?

– Хабаровск тоже ести, – заверил Юн Шен.

– Смекай, какая агентурная сеть, – обратился Андреич к Губареву, – эти черти все тропы контрабандные знают, в каждом городе и поселке свои люди. Надобно таких союзников использовать для сбора разведданных.

Когда Сеня отводил захмелевшего Юн Шена в сарай, тот обернулся и, потирая рукой пах, скорчил скорбную мину, а затем погрозил пальцем:

– Ух, твоя хулигана, – и вполне миролюбиво улыбнулся.

– Ладно, топай, отдыхай пока и моли Бога, что к Андреичу попал, – Арсений легонько подтолкнул пленного.

Еще два дня назад они готовы были убить друг друга, вырвать или перегрызть глотку, а теперь мирно шутили и переговаривались. Чудны дела твои, Господи! Собственно говоря, русские люди всегда хорошо относились к китайцам. Этот древний трудолюбивый народ, как и русские, всю свою историю только и делал, что отражал набеги враждебных племен и народов. Это привело к тому, что китайские правители неохотно шли на контакт с европейцами и, в результате, приотстали от научных и культурных достижений Европы и Америки, чем те не преминули воспользоваться и попытались разорвать Китай на куски. Особую рьяность в разрушении китайской государственности проявляла японская военщина. Сейчас на просторах Китая и России идет непримиримая борьба за достойное место под солнцем, и у людей должно хватить сил и мужества, чтобы отвоевать свою независимость. И в этом вопросе мы с китайцами союзники. Примерно такие мысли бродили в голове Арсения, когда он шел к хате Таисии, где так удачно устроился на постой. На следующий день отряд должен был сниматься и идти на соединение с приморскими партизанами.

За эти несколько коротких дней ранней весны Тася настолько прикипела сердцем к Арсению, что в голову ей стали приходить шальные мысли о том, чтобы бросить или отдать родне на сохранение все нажитое и податься куда глаза глядят вслед за этим крепким, стройным парнем, с большими строгими глазами. Ее почти на страшила людская молва и гнев невесть где пропадавшего мужа. За долгими вечерними разговорами за самоваром она слышала от Арсения, Евсеича и других заходивших на огонек партизан мудреные разговоры о политике и революции. Она видела, что Сеня парень городской, но он быстро освоил деревенские дела и промыслы и охотно помогал ей. Евсеич же был на все руки дока. Все свободное время он что-то мастерил, строгал на верстаке в сараюшке. Исправил весь изломанный инструмент, починил упряжь и даже прочистил дымоход. На этого веселого мастеровитого мужчину с интересом посматривали окрестные одинокие женщины и вдовы, а он отвечал им веселыми прибаутками, тешил вечерами игрой на гармошке и балалайке. Окрестные кумушки тащили к нему на починку изломанную мебель, инвентарь. Евсеич набивал обручи на бочки и лохани, – словом, проявил себя как настоящий рукастый мужик. Порой он крепко задумывался и, смущаясь, говорил Арсению:

– А что, Сенька, останемся в этой деревеньке. Обустроимся. Ты только погляди, земли непаханой море, луга привольные, лес богатейший, а река какая. Рыбалка здесь отменная. Народ живет зажиточно, и никто на соседа с вилами из-за лоскута пахотной земли не идет. Живи, да не тужи.

Сеня ничего не говорил в ответ. Не хотел травить душу и делиться своими задумками, поскольку опасался сглазить судьбу, огласив свои планы вслух.

В отряде Рудного

Проводы отряда вылились в целое празднование. В отряд влились четверо молодых парней из деревни и двое из соседнего села. Неугомонный Вася все же добился своего, и командир, скрепя сердце, принял шустрого паренька под Сенину ответственность в отряд. Василий без устали чистил и холил свой карабин, и теперь его вожделенной мечтой стала шашка. Он выпытывал у Арсения, где ему можно добыть это холодное оружие.

– Поспрошай у вдовых казачек или присматривай после боя, а иначе негде. Все арсеналы остались у белых. Мы пополняем вооружение и боеприпасы в бою, – ободрял его товарищ и наставник.

Местные жители нагрузили несколько саней провиантом, причем не скупились, поскольку видели в этих отважных людях своих друзей и защитников. Выехали засветло, но движение по лесным дорогам и тропам осложнялось глубокими сугробами и буреломом. Проведя ночевку в тайге, люди Аргунцева лишь на следующий день добрались до расположения отряда партизан Рудного.

Рудный оказался строгим, но простым в общении человеком. Его смущала боевая выучка и подтянутый внешний вид разведчиков Андреича. Однако, познакомившись поближе, он понял, что этот бывший офицер ничуть не кичится и не старается подорвать его авторитет. Провиант пришелся весьма кстати. Рудновские партизаны жили, стараясь не досаждать окрестным крестьянам продовольственными поборами, справедливо опасаясь потерять расположение населения.

На первом же совещании в штабной землянке было решено пополнить хлебные запасы и раздобыть патроны, коих оставалось по две обоймы на брата.

Разведка у приморских партизан работала слабо, поэтому было решено сначала разведать все пути налета на неприятеля. Разжиться боеприпасами и провиантом можно было на той же станции Иман, но там знали, что где-то поблизости активизировались партизаны, и поэтому сохраняли повышенную боеготовность.

Неожиданно для всех дельный совет дал пленный китаец Юн Шен. Вероятно, он краем уха слышал разговоры о необходимости разжиться патронами и взрывчаткой и позвал Арсения. Находясь под арестом, хунхуз ждал своей участи и томился неизвестностью. Навестив арестанта, Арсений услышал следующее.

– Аласений, ты не сердися. Я хотел помочь партисан. Юн Шен знает, где много оружие, и еда, много кушать.

– И где же, ходя, ты видел патроны и винтовки? – удивился партизан. – Нешто тебя в арсеналы приглашали.

Юн Шен слегка обиделся на иронию Арсения и замкнулся в себе. А затем сердито произнес:

– Я не видел, мои люди видели.

– Ну ладно, полно дуться, – Сеня добродушно тронул его за плечо. – я тебе верю. Говори.

– Тебе, говори не буду. Веди к капитану.

Арсений доложил Аргунцеву и Рудному о просьбе хунхузского атамана.

– Давай, веди его сюда, авось что толковое скажет. Хотя с этой братией надо держать ухо востро.

Рудный согласился и спросил, хорошо ли содержался пленник.

– Да сыт, здоров, даже табак имеет, – отрапортовал Сеня.

– Ну и ладно, доставь его немедленно.

Юн Шен умел держать форс. Он некоторое время медлил и дожидался, пока командиры начнут задавать вопросы, но те молча смотрели на него и тоже помалкивали.

Игра в молчанку затянулась, и Арсений не выдержал:

– Ну что же ты молчишь, давай рассказывай, коли вызвался.

– Мой снакомый говорил, что возле Манзовка[6] есть пост, там склады, всего много.

– Погоди, а откуда ты знаешь, что нам нужно? – спросил Аргунцев.

– Часовой у двери говорил с другой часовой, – с достоинством ответил китаец.

– Продолжай, – промолвил Рудный, – и что там видел твой друг?

– Не друг. Снакомый, – поправил хунхуз. – Он видел паровозный ветка туда иди. Там с сопка видно большие амбары, пахауза[7]. Русский солдата много ящики грузи, мешки грузи. Один охранник тама очень опиум курить люби. Мой снакомый ему продавай и на еда меняйса опиум. Он рассказал, что там боеприпаса, провиант шибко много.

– Провиант и оружие какое, русское или японское? – спросил Рудный.

– Американски и англиски, – ответил китаец.

– Так, значит, для Колчака предназначено, – Рудный задумчиво потер подбородок. – У Колчака с атаманом Семеновым и его прихвостнем Калмыковым, а значит, и с их хозяевами японцами сейчас очень натянутые отношения. Колчак за зверства по отношению к мирному населению приказал отстранить Семенова от атаманства, но тот пошел на конфликт и его поддержали самураи. Почувствовав силу, Семенов обнаглел и не пропускает грузы Антанты из Владивостока к Колчаку. Вот колчаковцы и оставили часть груза в зоне действия американского экспедиционного корпуса.

– Значит, придется пощипать господ офицеров адмирала Колчака, – усмехнулся Аргунцев. – Ах, адмирал наш, адмирал. Служил на суше, на море спал, – пропел он шутливый куплет.

– А если американцы вмешаются, – усомнился Арсений.

– Значит, получат по сопатке, – Андреич потряс крепким кулаком.

– Нет, с янки у нас почитай негласный мир, – возразил Рудный. – Один раз они полезли драться возле Тетюхе и там им здорово перепало. С тех пор они вроде как наблюдатели, ну и торгуют чем могут, приворовывают конечно. Мэйк мани, – словом.

– Чаво? – вскинулся Губарев.

– Значит, – делай деньги, – пояснил молчавший доселе китаец.

– Эва, да ты что ж, английский знаешь? – изумился Рудный.

– Знаю, потому что я целый год на английском торговом судне плавал и их язык изучал, – на чистом русском, почти без акцента, вымолвил Юн Шен.

– Я вижу, ты и по-русски хорошо балакаешь, – усмехнулся Аргунцев.

– Я работал на КВЖД с русскими инженерами и железнодорожниками и хорошо знаю русский язык, состоял в должности переводчика, – невозмутимо ответил Юн Шен.

– Молодец, но ты лучше скажи, как выйти на твоего знакомого, уточнить сведения об охране и провести разведку, – строго спросил Рудный.

– А у меня есть гарантии, что меня не шлепнут после этого? – вопросом на вопрос отозвался лукавый хунхуз.

– А мы тебя с собой возьмем и, в случае измены или подвоха, приговор в исполнение приведем на месте, – заверил его Андреич.

Рейд

Двигались налегке, поскольку санный обоз приотстал и должен был подоспеть только тогда, когда операция будет завершена. Арсений с Евсеичем и Тимохой, а с ними еще пятеро хлопцев, Черный Ваня и Юн Шен далеко оторвались от основных сил.

Хунхуз не обманул и с наступлением ночи вывел группу разведчиков к небольшому китайскому селению, состоящему из десятка фанз. На условный стук в дверь в помещении послышался осторожный шорох и хриплый старческий голос что-то спросил из-за двери. Юн Шен тихо ответил, и дверь отворилась. Вожак китайских бандитов поманил за собой Арсения, Черного Ваню и Евсеича, а остальных оставил за дверью.

В тусклом свете китайских фонариков Арсений увидел старого согбенного китайца. Чуть поодаль стояли двое молодых парней, злодейские рожи которых выдавали в них явных разбойников. На обогреваемой лежанке кане мирно посапывали несколько ребятишек и женщина. Возле камелька с жаровней сидела старая китаянка.

Юн Шен церемонно поздоровался, и старик без подобострастия, ответил ему. Между ними состоялся короткий разговор, в ходе которого Юн Шен несколько раз оборачивался в сторону партизан. Черный Ваня переводил Арсению слова своих соплеменников.

– Он говори – надо помогай партизанам напасти на склады. Старик говори. Его люди покажут дорога. Старик проси еда и мука со склада.

Атаман хунхузов обернулся к Арсению.

– Мой знакомый просит часть добычи, провианта оставить ему в оплату за услуги.

– Будут услуги, будет и оплата, – пообещал Арсений. – Надо, чтобы его люди показали нам подступы к складам.

Старый китаец утвердительно кивнул головой. Он подошел к деревянному столбу в центре фанзы и постучал по нему своей клюкой. В дальнем углу дома зашевелилась циновка и отворился большой люк, из которого выскользнул молодой китаец, почти мальчишка. Арсений успел заглянуть в проем и увидел под землей помещение гораздо большее, нежели сама фанза. По фанзе пахнуло сладковатым дурманным дымком.

«Понятно, где у них опиокурильня, – с усмешкой подумал он. – Ох хитер, не прост старичок. Даром что с ним наш пленный главарь разбойников беседует как с равным».

Китайский паренек легкой трусцой бежал впереди, изредка оборачиваясь к группе конных партизан и делая призывный жест рукой. Через час пути они достигли цели. Взобравшись на большую сопку, парень указал пальцем вниз.

– Здеси военный люди. Склада, пахауза.

В небольшой пади стояли несколько складских помещений, казарма и бытовые бараки. Сюда вела железнодорожная ветка. Склады были окружены высоким забором из толстых плах с колючей проволокой поверху. По периметру установлены вышки, на которых маячили фигуры часовых. Чтобы напасть на этот укрепленный острог, надо было выйти на открытое пространство и метров восемьсот пробираться по пологому, покрытому редколесьем склону сопки. Охрана, на выбор, перестреляла бы большинство нападающих, при этом оставаясь неуязвимой за укрепленными огневыми точками.

«Нет, отсюда соваться нет резона, – подумал Арсений, – с другой стороны склон короче, но там намело глубокие сугробы. Люди и кони увязнут, и потери будут еще больше. Недурно устроились господа колчаки, с умом».

При свете луны он в бинокль внимательно осмотрел окрестности. С тыльной стороны падь сужалась и переходила в лощину, которая завершалась узкой балкой и оврагом.

«Здесь можно прокрасться незамеченными и, вырвавшись на равнину, атаковать белых. Не худо бы ударить с двух сторон. Выйти на железнодорожное полотно и взорвать большие паровозные ворота. Надо проверить, насколько далеко тянется ветка до станции или стрелки и есть ли там охрана».

Озабоченный такими размышлениями, Сеня потребовал, чтобы молодой китаец проводил их разведать этот участок железной дороги. Паренек сильно промерз от долгого стояния и прыгал на месте, чтобы хоть как-то согреться. Он вновь поспешно припустил вперед, так что ребята едва поспевали за ним. Они обогнули сопку и в предутренней синеве увидели внизу место соединения железнодорожной ветки с линией железной дороги. Неподалеку была расположена избушка стрелочника и сама «стрелка». Здесь же стояла легкая дрезина.

– Я уверен, что в помещении находится охрана, – заявил Арсений.

– Да где ж им там разместиться? – изумился Тимоха.

– Коли тесно, значит, пост сменный, – заявил Евсеич.

Аргунцев и Рудный одобрили план Арсения, и с наступлением следующей ночи отряд изготовился к бою. Разведка партизан выяснила, что в помещении у стрелки дежурят четверо солдат под командой унтер-офицера. Избушка была соединена со складами полевым телефонным кабелем, который также был выведен на узловую станцию. Обрезав телефонные провода, партизаны решили ворваться в сторожку, но беспечные постовые заперлись на засов и спали как младенцы. Однако, с перепугу, могли устроить стрельбу и переполошить охрану при складах. Надо было без лишнего шума обезвредить разгильдяев из караулки. Находчивый Евсеич предложил рискованный вариант, и за неимением лучшего ребята согласились на него.

Затолкав за пазуху старой шинели «гусак» (двухлитровую бутылку) китайского самогона (ханьчжи), Евсеич попросил командира отряда смастырить фальшивый пакет с распоряжением от колчаковского командования, скрепленный печатью, которая, по счастью, нашлась у писаря отряда, и, смело подойдя к двери, стал колотить в нее кулаком.

– Эй вы, зимогоры, отворяйте, а то околею совсем от холода.

– Кто таков? – послышался тревожный голос из-за двери.

– Нарочный, с пакетом к вашему начальству направляюсь.

– А что, по телефону распоряжения передать не могли?

– Да у вас, черти, телефон-то не отвечает который час. Должно, порыв на линии.

– А ну, подойди к окну. Глянем, что за птица.

Убедившись, что это просто солдатик, караульщики впустили Евсеича.

Дальнейшие события разворачивались следующим образом:

– А ну покаж пакет, – приказал унтер.

– Показать покажу, а в руки не дам, – воспротивился Евсеич.

Убедившись, что пакет имеет печать, колчаковцы успокоились. Их сразу же заинтересовала бутылка ханьчжи.

– Это ты для кого? – поинтересовались солдаты.

– Для нужд обогрева, – ответил солдатик.

– Давай-ка, браток, плесни православному воинству, а то мы тут сиротствуем по этому делу.

– Отчего же хорошим людям не налить, – благодушно отозвался Евсеич и собрался было налить самогона в протянутую кружку.

– Э, постой, – насторожился унтер, – хлебни-ка сам первую, а то еще потравишь нас, коли шпиен.

– Не премину, – улыбнулся старый солдат.

Он поднес к губам кружку и пропел:

Рюмочка Христова.

Откуда? – Из Ростова.

Пачпорт есть? – Нема. —

Ну вот те и тюрьма!

И с этими словами опрокинул содержимое в рот.

Солдаты, толкаясь, стали наливать себе порцион в жестяные кружки.

Воспользовавшись этой заминкой, Евсеич отворил засов и, взяв унтера на мушку нагана, приказал:

– А ну, руки вверх, перестреляю всех! – и отворил дверь.

Все прошло тихо, без стрельбы. Караульные не смогли оказать сопротивление.

– Вот что значит не соблюдать устав караульной службы, – обращаясь к партизанам, назидательно произнес Аргунцев.

Белых заперли в сарае и приставили охрану. Затем трое партизан и Арсений загрузили на дрезину взрывчатку и, соблюдая все меры предосторожности, приблизились по возможности ближе к воротам. Метрах в пятистах они сняли заряд с дрезины и, пользуясь тем, что луна скрылась за тучами, стали подкрадываться к воротам. Наружной охраны не было, поскольку колчаковцы надеялись на часовых, дежуривших на вышках. Когда ребята ползком подтащили ящик к самым воротам и вставили запал, снаружи послышался лай собаки.

– Вот ведь черт, – прошептал Тимоха, – откуда взялась эта шавка.

Партизаны замерли, готовые в любой момент открыть огонь, в случае если из-за ворот выйдут солдаты охранения.

– Эй, Бублик, чего разлаялся? – крикнул часовой с ближайшей вышки.

– Должно быть, тигру учуял, – отозвался его товарищ с другой вышки.

– Нет, ежели бы тигра, то он бы скулить начал и в караулку полез, а тут вишь какой герой, должно быть, лиса или росомаха. Цыц, обжора! – прикрикнул на ретивого пса первый солдат.

Собака умолкла. Выждав, когда часовые перестанут обращать внимание на ворота, партизанские разведчики подсунули взрывчатку под одну из створок и, размотав шнур, зажгли его. Взрывная волан осыпала снег с кедровых лап по всей округе. Одна из створок ворот оторвалась и повисла на нижней петле. Конные партизаны скакали по железнодорожному полотну, но первыми ворвались на территорию острога Арсений с Тимофеем. Швырнув пару гранат в сторону двери караульного помещения, они принялись обстреливать часовых на вышках. Тем временем другая группа партизан, сломав двери в заборе, вломилась с тыла. В течение пяти минут сопротивление белых было сломлено. Один из офицеров пытался отстреливаться из окна своего жилища, но туда бросили гранату, и стрельба умолкла. Охрана складов состояла из взвода солдат, двух офицеров и двух унтер-офицеров. В схватке погибли пятеро белогвардейцев, а остальные благоразумно сложили оружие. Партизаны потеряли одного человека убитым и трое получили легкие ранения.

Когда были открыты ворота складов, у ребят захватило дух от представшего перед ними изобилия. Ящики с американскими консервами соседствовали с бочками с соленой лососиной. Ящики галет и шпика перемежались с бочонками со спиртом и коньяком. Мука, крупы, топленое масло в банках и даже соленая капуста, огурцы и варенье с джемом ввели хлопцев в такое изумление, что командирам пришлось орать на них, дабы они открывали другие склады, где хранилось вооружение и воинская амуниция. Это был перевалочный пункт, который в результате препятствий, чинимых атаманом Семеновым, был переполнен грузами военного назначения.

Из оружия особое воодушевление вызвали пулеметы, легкое стрелковое оружие, ружья, пистолеты и револьверы и уйма патронов к ним. Была также легкая полевая артиллерия, но для нее у партизан не было гужевого транспорта. Разделив партизан по командам, Рудный приказал грузить самое необходимое в подоспевшие розвальни обоза. Саней было мало, поэтому было решено брать самое необходимое, остальное уничтожить.

– Командир, – послышался голос одного из ребят, – старый китаец приехал.

Старик с сыновьями и группой китайцев на шести санях приехали получать плату за услуги.

– Оружие им не давать, – приказал Андреич, – и вот еще что, заберите-ка у них двое саней, им и четверых вполне хватит.

Китаец пытался протестовать, но интеллигентный Рудный проявил твердость и лишь пообещал владельцу опиокурильни вернуть сани и, по возвращении в партизанский лагерь, добавить часть из захваченных трофеев. Китаец смирился, но был явно недоволен сложившимся раскладом. Партизаны споро загрузили обоз и, облив спиртом и керосином склады с вооружением, подожгли их.

Молва словно большекрылая птица разлетелась по округе, и к складам уже подъехали несколько саней окрестных крестьян.

– Дайте им возможность брать продовольствие и одежду, но недолго. Если подоспеют белые, то перестреляют мужиков как мародеров. Через полчаса поджигайте все остальное, – приказал Рудный, и обоз тронулся в путь.

Арсений в составе отряда Аргунцева прикрывал отход в арьергарде. Бывалые фронтовики наскоро собрали два пулемета и набили диски льюисов патронами. Надо было уйти как можно дальше от возможных преследователей. Отряд прикрытия поспешно, на рысях, тронулся в путь. Далеко позади блеснул ослепительный свет, и вслед за ним раздался грохот чудовищного взрыва. Взлетел на воздух подожженный склад боеприпасов.

Арьергардный бой

Несмотря на то что операция по захвату колчаковских складов прошла благополучно, партизаны излишне увлеклись сбором трофеев и двигались медленно, что позволило прибывшему отряду белых и их лукавых союзников калмыковцев организовать погоню. Дозорные партизанского арьергарда вовремя заметили преследователей, это позволило выбрать удобную позицию для отражения нападения погони. Дорога шла по узкой лощине, и с двух сторон ее подпирали крутые склоны сопок. Для надежности ребята свалили несколько стволов кедров и лиственниц, которые, упав навстречу друг другу, образовали непроходимый завал. Через это препятствие могли перебраться только пешие. Конникам же надо было проехать изрядное расстояние и обогнуть крутые склоны. Только таким путем можно было попасть в тыл к обороняющимся.

Подпустив передовой разъезд как можно ближе, ребята открыли прицельный огонь и спешили нескольких всадников. Остальные ретировались, не вступая в перестрелку с укрывшимися за деревьями и кустами партизанами. Удалившись на безопасное расстояние, разведка белых доложила командиру отряда преследования о возникшей преграде. Как впоследствии выяснилось, отряд противника не был единой силой: колчаковцы, в составе роты числом чуть более сотни солдат, под командованием офицера в чине штабс-капитана, и восемь десятков калмыковцев, во главе с сотником. Никто из врагов не хотел лезть напролом. Хитрый сотник заявил, что обойдет партизанский обоз и ударит с тыла, а колчаковцам, поскольку они в основном пешие и прибыли на санях, предложил удерживать краснопузеньких до их смертного часа. Командир белых понял хитрюгу, но возразить не мог – у него действительно было слишком мало конников. Партизаны разгадали замысел врага и, прокравшись по вершине сопки, ударили по совещающимся карателям из легкого пулемета и ружейным огнем. В результате меткой стрельбы еще несколько солдат и казаков упокоились с миром.

Калмыковцы пошли в обход крутизны сопок, а колчаковцы стали упорно карабкаться по склонам, стремясь с высоты уничтожить заградительный отряд. Аргунцеву с ребятами было ясно, что пройдет пара часов и белоказаки выйдут им в тыл. С другой стороны, отсекая пехоту пулеметным огнем, он не позволял карателям растащить завал и продолжить погоню. Однако надо было принимать какое-то решение, иначе – неизбежная гибель. Томительно тянулось время, прерываемое вялой перестрелкой.

– Ну что, командир, – спрашивали мужики, – кого мы тут высиживаем? Наши-то, поди, давно оторвались. Уходить надо.

Осматриваясь по сторонам, Арсений заметил неподалеку могучий старый кедр. Он кивнул на него Евсеичу.

– А что, если спилить этого дедушку, так заклинит завал, что и за час не распилишь.

– Нет, да и зачем пилить, у нас же полно взрывчатки, а спиливать долго, – возразил бывалый окопник.

Сказано – сделано. Продолбили шашками и ножами в мерзлой земле меж корнями углубление и вложили туда изрядную порцию взрывчатки. Аргунцев сам руководил подготовкой взрыва. Взрывная волна, шутя, вырвала вековые корни огромного дерева, и толстенный ствол рухнул прямо в центр завала, сделав его еще более неприступным. После взрыва белые посыпались с крутых склонов сопок, подумав, что по ним ударила артиллерия.

– А теперь по коням и скориком вдогон к своим, пока нам калмыки путь не перерезали, – скомандовал Андреич.

Отряд на рысях стал уходить из лощины, которая могла обернуться смертельной ловушкой. Они без приключений миновали теснину и стали углубляться в тайгу, когда увидели позади выезжающий из-за сопки отряд калмыковцев. Казаки поняли, что не успели отрезать группу партизан и пришли в ярость. Сотник приказал преследовать красных, и калмыковцы, двигаясь след в след как стая волков, пустились в погоню, все дальше углубляясь в лес.

– Эх, казачки, – усмехнулся Евсеич, – это вы зря за нами увязались.

– Сотник горячку порет, отличиться желает, а посему будет наказан, – назидательно заявил Аргунцев.

Партизаны стали «играть» с калмыковскими торопыгами. Они делали вид, что всерьез опасаются преследователей – путали следы, шли по льду и по каменистым осыпям. Казаки «купились» на эту хитрость и, забыв про осторожность, рьяно продолжили погоню. Меж тем, уводя врага все глубже в таежную чащобу, командир партизан выискивал место для засады и вскоре нашел его. Миновав небольшую узкую полянку, таежные воины укрыли лошадей за густым кустарником, а сами изготовились для боя. Два пулемета и два десятка винтовок давали им шанс крепко потрепать обнаглевших казачков. Сотня выдвинулась из-за деревьев, и кони казаков, утопая в глубоком снегу, пошли по поляне широким строем. Тут-то из засады и грянул залп. Вслед за ним ударили пулеметы.

Грохот выстрелов и трескотня «льюисов» смешались с воплями и матерщиной всадников. Почуяв смертельную опасность, испуганно ржали и метались кони. Все смешалось в кровавой круговерти ближнего боя. Выехавшие на поляну казаки понесли большой урон, а те, кто не успел выбраться на открытую местность, отпрянули назад.

– Ну что, получили, живорезы, – воскликнул Евсеич, аккуратно и даже, казалось, любовно прицеливаясь из своей старой фронтовой трехлинейки. – Потяну-ка за крючок, и в снег рылом казачок, – пропел он, и еще один станичник, раскинув руки, повалился из седла.

В крестьянской душе Евсеича жила старинная неприязнь к казакам, которые пренебрежительно относились к иногородним мужикам-деревенщине и зачастую участвовали в экзекуциях при подавлении крестьянских волнений. Правда, эта обида поколебалась в нем после знакомства с казаками из своего отряда, которые в сущности своей были такими же пахарями, как селяне, но с рождения готовыми принять лютую смерть в одной из многочисленных войн, в коих из века в век участвовала многострадальная Россия. Арсений тоже бил из своего драгунского карабина, но стрелял он посредственно и едва задел одного из наступавших. Гораздо лучше он попадал из револьвера.

Сотнику чудом удалось уцелеть, но он, отведя свой отряд подальше, не унял свой боевой пыл и снова изготовился к атаке. На сей раз калмыковцы стали обходить партизан с флангов, беря их в клещи. Свирепые даурцы, оставив коней, ломились сквозь чащобу и, укрываясь за стволами деревьев, палили из карабинов.

К несчастью, заклинил один из пулеметов.

– Дело дрянь, – воскликнул Аргунцев. – Отходим, ребята!

Партизаны кинулись к лошадям и стали отступать, отстреливаясь от преследователей.

Поединок

Сотник был взбешен и вновь гнал своих людей в погоню.

– Эй, – кричал он вслед уходящим разведчикам, – который старшой, а чего драпаем, а давай, паря, стукнемся один на один. Что, небось кишка тонка? – Он хитрил, пытаясь задержать партизан до подхода колчаковского отряда.

– Этот идиот, похоже, не отвяжется, пока не нахлебается крови своей или чужой! – распаляясь гневом, воскликнул Аргунцев.

– Шел бы ты своей дорогой, казаче! – откликнулся он.

– Э, нет, пока я тебя не срублю, не угомонюсь, красное отродье, – заорал калмыковец.

– Это ты, что ли, меня порубаешь, бзделоватый конек, сосок поросячий, ноздря кобылья, – рассвирепел Аргунцев, – дай срок, выедем на поляну, умою тебя, – пригрозил командир.

И сколько его не уговаривали Арсений с товарищами, Андреич был непреклонен. Он твердо решил убрать этого дурня, дабы принудить казаков оставить преследование.

Вскоре они выехали на широкую поляну, и Аргунцев с партизанами поспешно пересек ее, остановившись на дальнем конце.

– Эй, губошлеп, – крикнул он выезжавшему сотнику, – давай, пожалуй на суд божий! Только без стрельбы и лукавства. На холодном оружии.

– Какой тебе суд божий, нехристь, – отозвался казачий предводитель. – Вы там все иуды с жидами во главе!

– Я, к твоему сведению, болван ты этакий, казак атаманской сотни Забайкальского казачьего войска, родом из-под Сретенска. В мировую войну дослужился до ротмистра драгунского полка и имею два Георгия.

Сотник был несколько обескуражен, но вновь стал ерепениться.

– И за сколько сребреников вы немецким шпиенам продались, господин ротмистр? – с ехидной усмешкой выкрикнул он.

– А вот сейчас и узнаем, кто тут шпион, холуй ты японский, – отозвался Аргунцев и со свистом выдернул шашку из ножен.

Взрывая снег, всадники устремились навстречу друг другу. С хрустальным звоном скрестились клинки. Казачий сотник был молод и горяч. Он привстал в стременах и рубанул наотмашь, вкладывая всю силу в роковой удар. Аргунцев, казалось, небрежно отвел клинок противника, и шашка казака, скользнув по лезвию, рассекла воздух. Казак по инерции подался вперед и едва не уткнулся носом в гриву коня. Андреич, не оборачиваясь, на скаку хлестанул плашмя шашкой по заднице противника.

– Чего гузно-то отклячил, – задорно крикнул он, – рубиться так рубиться, и неча тут политес исполнять!

Дружный хохот партизан окончательно взбесил станичника.

– Эй, Иван, не теряй головы! – крикнул кто-то из его отряда.

Однако Ваня был слишком горяч. Он развернул коня и вновь ринулся на матерого рубаку. Кони сошлись грудь в грудь, и, встав на дыбы, жеребцы стали бить копытами, продолжая схватку седоков. Противники вновь скрестили клинки. На сей раз сотник был более сдержан. Он рубил крест-накрест, пытаясь пробить оборону соперника. Командир разведэскадрона ловко и аккуратно отбивал натиск непримиримого врага. Кони ходили по кругу и сеча была хорошо видна обеим сторонам. Послышались крики поддержки, советы и грубые шутки. Смертельная схватка на какое-то время превратилась в увлекательное зрелище.

– Чаще охаживай, Ванек, – кричали белоказаки, – не уваливайся, он, вишь, черт хитрый!

С противоположной стороны неслось:

– Ату его, даурского тарбагана, задай ему жару, Андреич!

Всем было видно, что умудренный в боях Аргунцев, к тому же прошедший отличную школу фехтования на эспадронах, по всем статьям превосходит заносчивого сотника. Командир партизанского разведэскадрона уже охладил свой гнев и не желал смерти этого отважного, но недалекого парня. Когда-то он и сам был таким же храбрецом, безоглядно бросавшимся в бой на любого врага.

– В последний раз говорю тебе, Ванька, не искушай меня на смертоубийство, иди с миром, – грозно воскликнул он.

– Врешь, краснопузый, посеку тебя, дай срок, – трепеща ноздрями от бессильной ярости, отозвался сотник.

Улучив момент, партизанский командир сделал стремительный выпад и выбил шашку из рук противника. Казак на мгновение растерялся, но затем попытался вскочить на седло и, прыгнув на противника, поразить его ножом, спрятанным за голенищем. Однако острое как бритва острие партизанской шашки покачивалось возле его шеи, в любой миг готовое нанести смертельный удар.

– Куда, куда ты рыпаешься, – угрюмо произнес Андреич, – а ну давай слазь с коня.

Закусив губу от унижения и злобы, казак оставил стремена, но тут же кубарем скатился наземь. Его рука скользнула за пазуху бекеши, и он, рывком, отрывая пуговицы, выдернул спрятанный наган. Пуля просвистела возле лица Андреича, но выстрел был торопливым и потому неметким.

– Да ты шельмец! – воскликнул командир. Он чуть наклонился вперед, и кончик его шашки, казалось, лишь коснулся мохнатой папахи лукавого казака. Сотник, сжимая в руке револьвер, так и застыл на месте, словно громом пораженный. Затем его колени стали медленно подгибаться и он упал во весь рост, спиной на изрытый копытами снег. Папаха свалилась с головы, и на лбу павшего воина стала видна небольшая, но смертельная рана. Клинок бывшего ротмистра рассек ему лобовую кость. Под отворотом полушубка на груди безрассудного казака чуть поблескивал приколотый к гимнастерке Георгиевский крест.

– Убил, варнак! – закричали казаки и грозной стеной двинулись на Аргунцева. Однако пулеметная очередь, вздыбившая фонтанчики снега у лошадиных копыт, охладила пыл даурцев.

– Забирайте своего сотника и проваливайте восвояси, – крикнул командир партизан, – я не хотел его смерти, но он сподличал, так что сам решил свою участь.

Двое казаков подняли сотника и, перевалив его через круп коня, отвезли к своим. Станичники тихо совещались и не торопились уходить. Было ясно, что они, как волки, готовы в любой момент кинуться на группу партизан, если те выкажут хоть малейшую слабость или испуг.

– Не балуй, казара, покосим как траву на лугу! – крикнул Евсеич, прилаживаясь к прикладу английского пулемета.

Калмыковцы, злобно ворча и матерясь, стали разворачиваться и уходить в лес. Они уже потеряли многих земляков и не решились еще раз испытывать судьбу.

Партизаны не трогались с места, ожидая, когда последний казак скроется за сопкой.

Гора с горой не сходятся

Отряд тронулся в путь. Едва проехали пару верст, как повстречали группу партизан из пятнадцати человек во главе с Петром Губаревым.

– Нас Рудный послал, помочь вам, ежели чего… – пробасил Петр.

– Маловата подмога, для «ежели чего», – усмехнулся Аргунцев.

– Так припасы-то взяли нешуточные, на руках вытаскиваем сани, чтобы не застрять, – обиделся Петр.

– Да ладно, не журись, мы тут кое-как сами отбились, отбоярились от «калмыков», – успокоил Драгун.

И только он это произнес, как Арсений, ехавший замыкающим, увидел с гребня сопки далеко позади поспешающие по их следам фигурки людей. Он понял, что за ними движется отряд колчаковцев, которые, расчистив завал, пытаются догнать партизан. Он немедленно доложил об этом Аргунцеву.

Командир замысловато выругался… а затем воскликнул:

– Вот бесы неугомонные! Однако с калмыковцами они-таки разминулись. Добро! И этих причешем.

– А вдруг они, увидев следы схватки на поляне и поняв, что казаки отступили, пошлют к ним вестового, чтобы повернуть их назад, – усомнился Арсений.

– Тогда дело табак. Нас тридцать пять, при двух раненых, против полутора сотен. Придется искать такое укрепление, почитай крепость, чтобы отбить эту ораву, – вздохнув, сказал командир разведчиков.

С вершины сопки они наблюдали в бинокли за приближающимся неприятелем. Вдруг Андреич привстал в стременах и воскликнул:

– Ты только посмотри, а ведь командиром наших преследователей является старый знакомый.

Арсений вгляделся повнимательней и увидел, что впереди основного отряда едет офицер, очень похожий на штабс-капитана Сергея Сохнина.

– Мама родная, – изумился Аргунцев, – неужто опять нас судьба свела?

– Возможно, это просто внешнее сходство? – неуверенно пробормотал Сеня.

– Может быть, но по осанке – вылитый Сергей. Подъедет ближе – увидим.

Через некоторое время все сомнения отпали и стало видно, что к ним приближается Сохнин собственной персоной.

– Второй пулемет исправен и патронов предостаточно, если подпустить их поближе и покосить, – задумчиво произнес Аргунцев, – но коли они обойдут нас, будет плохо. Серега пехотный офицер и на мякине его не проведешь.

Арсений разглядел, что на одних розвальнях установлен укрытый овчинами пулемет «максим».

Меж тем командир совещался с Губаревым, где им лучше отразить нападение колчаковцев. Тот указал на виднеющуюся неподалеку сопку Столовую. Ее называли так за то, что при сравнительно небольшой высоте, она имела плоскую вершину и крутые склоны. Лишь в одном месте на вершину вела пологая тропа, вымощенная камнем. Старожилы рассказывали, что наверху, в земле, часто находили древние черепки, а также бронзовые и железные украшения, наконечники стрел и обломки оружия. Когда-то здесь было городище, разрушенное врагом или, по иной причине, покинутое жителями. Партизаны расчистили снег и укрылись за остатками сложенных из сланца стен.

Белые двигались осмотрительно. Впереди ехали пятеро верховых авангардного разъезда. Они внимательно изучали следы и осматривали окрестности. В трехстах метрах позади, во главе основного отряда, двигался Сохнин. Подъехав к сопке, дозор белых остановился. Они заметили движение партизан на вершине. Дозорные поскакали к командиру и вместе стали обсуждать план дальнейших действий. Сохнин понял, что ему устроили засаду, и не торопился ввязываться в бой. Бывалый вояка, он сразу решил, что атаковать в лоб глупо, поскольку потери будут велики, а успех сомнителен. Проклятые калмыковцы позорно сбежали, а он должен посылать на верную смерть солдат только для того, чтобы прорвать этот партизанский заградительный кордон. В душе фронтовика зародилось сомненье. Стоит ли бездумно выполнять глупые приказы бездарного командования. Даже если он уничтожит этот заградительный отряд, то им все равно не одолеть в одиночку основные силы партизан.

Аргунцев тоже прорабатывал различные варианты противостояния с колчаковцами. Внезапно он, со свойственной ему решительностью, полез в свою вьючную торбу и извлек широкий белый домотканый рушник с вышитым орнаментом. Это полотенце, подарок от матушки, он, наряду с ладанкой и мешочком родной земли, бережно пронес через Первую мировую войну и все невзгоды партизанской жизни.

– А ну-ка, Сеня, сруби ветку, попробуем вразумить моего ретивого фронтового товарища, пока не началась пальба.

Наскоро соорудив парламентерский флаг, он поднялся на руины древней стены и стал размахивать полотнищем над головой.

Штабс-капитан подал знак, что согласен на переговоры. Вместе с ординарцем он подъехал ближе и остановился, ожидая переговорщиков.

Надвинув папаху на глаза, Андреич позвал Арсения и, наказав ему держать ухо востро, стал спускаться по тропе. Сеня, прихватив для верности гранату, последовал за ним.

– Что означает ваш белый флаг? – задал вопрос Сохнин. Солнце слепило ему глаза, и он пока не признал Аргунцева и отпустившего бородку Арсения.

– А то означает, Сергей Алексеевич, что не стоит огульно проливать братскую кровь.

Андреич сдвинул папаху на затылок и улыбнулся фронтовому приятелю.

Несмотря на внешнюю сдержанность, Сохнин не смог скрыть удивления.

– Аргунцев, Александр, чертушка, ты здесь какими судьбами? – радостно воскликнул он.

– Видать, нас боженька параллельными тропами водит, – усмехнулся Андреич.

– Ба, да я вижу с тобой твой молодой соратник, верный Личарда, Арсений. Здорово, солдатик! – штабс-капитан узнал Сеню.

– И вам здравия желаю, – сдержанно ответил парень.

Вестовой штабс-капитана с изумлением смотрел на теплую встречу партизан и своего командира.

– Что делать будем, Серж? – спросил Аргунцев.

– Да погоди ты, что делать, что делать, – отмахнулся офицер. – Стрелять да бегать. Вот наш солдатский удел. Ты лучше расскажи, как ты здесь очутился?

– Как, как – кверху каком, – прибауткой на прибаутку ответил Андреич. – Вашими молитвами кое-как унесли ноги. По пути разделились. Мы отвлекали силы твоих «друзей» и забрались сюда. Видать, судьба моя такая – таскать за собой карателей. Ну а ты-то коим образом здесь?

– По возвращении в Хабаровск, отнеслись ко мне с недоверием, – с горькой усмешкой начал рассказывать Сохнин, – шутка ли, из всей экспедиции один русский офицер вернулся. Японцы настаивали на том, чтобы допросить меня, но им позволили задавать вопросы только у нас в контрразведке. А после этого случая появилась со стороны командования какая-то настороженность, словом, направили меня в комендантский полк, командовать ротой. Вот и мотался в патрулях да охранениях. Однажды видел Арсения, когда он с мужиками из города выезжал. Теперь вот поставили командиром гарнизона на узловой станции.

– Это хорошо, что за добро добром платишь, Сеньку не арестовал, – но все же давай решать, как нам быть. Истреблять друг друга, чтобы одни русские мужики, принудительно мобилизованные Колчаком, стреляли в других, или прекращать братоубийство. Ты же видишь, красные подступают. Белая армия проиграла войну на всех фронтах. Отступила уже до Амура, а вскоре и до Владивостока докатитесь, а там опрокинут вас в море, и хана. Ты подумай. Я тебя не агитирую, чай не комиссар. – Аргунцев умолк.

Сохнин молча выслушал боевого товарища. В нем боролись два чувства – верность присяге и трезвый расчет бывалого военачальника.

– Так что ты мне предлагаешь, сдаться на милость победителей? – с саркастической усмешкой воскликнул штабс-капитан.

– Нет, Алексей, я предлагаю разумный компромисс – разойтись по-хорошему, тем паче, что к нам скоро подойдет подкрепление из соседнего отряда (Андреич лукавил), да и пулеметов у нас с полдюжины, а у тебя один «максим».

– И как ты себе это представляешь? – возмутился офицер. – Мы позорно драпаем, а ты с честью и славой возвращаешься в свою таежную берлогу.

– Ну зачем же так резко, – спокойно парировал взводный. – Ты же знаешь, что не все приказы удается выполнить в полной мере. Но ты ведь честно воевал с нами, и даже есть раненые. Организовал погоню, но столкнулся с превосходящими силами противника. Твои союзники, казаки атамана Калмыкова, бросили вас на произвол судьбы. Так что сила солому ломит. Ты с честью выполнял приказ, и не твоя вина, что противник оказался гораздо сильнее вашего отряда.

– В твоих словах есть резон, но как воспримут мое решение солдаты и унтер-офицеры?

– А ты им честно все расскажи, раскрой карты, и пускай решают свою судьбу, да вот и твой ординарец подтвердит мои предложения и факты. А насчет боевого рвения, так что твои, что мои подчиненные уже вдоволь сопли наморозили. Так какого черта тут в снегах замерзать, айда по домам!

Аргунцев сопровождал свою речь жестикуляцией, и со стороны можно было подумать, что он отчитывает командира белых.

– Кстати, – прервал его Сохнин, – а что, господин сотник неужто так легко согласился оставить преследование вашего отряда? Такой уж ретивый до драки, так рвался отрезать вам путь к отступлению.

– Срубил я его в поединке. Хотел урезонить казака, да он с гнильцой оказался, решил исподволь пристрелить меня из револьвера. Вот и получил свое, – ответил Андреич.

– Ну и царство ему небесное, – с презрением промолвил Сохнин. – Он со своими казачками у меня как кость в горле был. Самовольно проводил экзекуции и расстрелы. Своей безудержной жестокостью только настраивал местное население против нас.

– Давай-ка ты, Алексей, поезжай к своим, обрисуй обстановку, и если твои люди имеют царя в голове, то ступайте с миром, ну а ежели нет, тогда как говорится:

– Что тут хитрить,

Пожалуй к бою… —

процитировал «Бородино» Аргунцев.

– Уж мы пойдем ломить стеною,

Уж постоим мы головою

За Родину свою… —

продолжил декламацию строк Лермонтова Сохнин.

– Добро, Саша, я поговорю с солдатами и дам тебе знать о своем решении. Честь имею, – он приложил ладонь к виску и, пришпорив коня, поехал к отряду.

Издали было видно, что Сохнин рассказал о предложенном партизанами компромиссе. Его подчиненные не митинговали, поскольку были измотаны до предела и атаковать сопку Столовую были не в силах. Только уважение к своему командиру и страх трибунала удерживали их от ропота и явного противления этому безнадежному походу.

– Мой долг офицера вести вас в бой, но как командир, отвечающий за ваши жизни перед Богом, вашими родными и близкими, я не хочу посылать вас на верную гибель. Всю ответственность за выполнение приказа беру на себя, – коротко и резко заявил он своим солдатам.

– Верно, верно, ваше благородие. Двоих ранили, а как ударят из пулеметов сверху, так поляжем тут все в таежных дебрях, тигры да росомахи сожрут наши тела без погребения, – раздались голоса из строя. – Околеем скоро от холода, ни костра разжечь, ни укрытий нет. Надо возвращаться на станцию.

Офицер развернул строй – и отряд тронулся в обратный путь. Позади всех ехал на коне Сергей Сохнин. Он несколько раз оборачивался назад и глядел на фигурки двух всадников, сыгравших такую значимую роль в его жизни. Он печально глядел на этих людей до тех пор, пока заснеженные лапы огромных кедров не заслонили партизан.

Партизанская война

Получив оружие, продовольствие и одежду, отряд Рудного стал быстро пополняться людьми. Крылатая молва представляла партизан лихими и удачливыми таежными воинами, защитниками мирных жителей, радетелями простого люда, проливавшими свою кровь за вольную жизнь земляков. Не прошло и двух недель, как под командованием Рудного были уже более трехсот человек. Не знавшие помещиков, жандармов и привыкшие отстаивать свою жизнь с оружием в руках, жители далеких окраин охотно вливались в партизанское братство.

Аргунцев же почти никого не принимал в свое подразделение, за исключением нескольких местных жителей, прошедших жесткую проверку. Это были замечательные стрелки, следопыты, как правило, прошедшие через войну или имевшие боевой опыт. Он стремился сохранить высокий воинский профессионализм и мобильность своих людей.

Партизаны стали активизировать свою деятельность и уже полновластно контролировали несколько деревень в округе. У Рудного не было комиссаров, поскольку он сам хорошо разбирался в политической обстановке и не был связан с эмиссарами Кремля.

Приморские партизаны постепенно объединялись. Из разрозненных отрядов создавались крупные соединения. Активное участие в партизанской борьбе принимали национальные отряды, почти полностью состоящие из корейцев и китайцев. Это неудивительно, до выступления японцев в Приамурье существовала даже национальная милиция, полностью набранная из китайцев, были также и корейские военизированные подразделения. На борьбу поднимались даже старообрядцы, которые прежде всячески избегали брать в руки оружие. Встречались среди партизан и такие, кто не прочь был нажиться за счет мародерства и грабежа, но суровые законы тайги позволяли решать эту проблему одним выстрелом. Большое количество вооруженных людей привело к тому, что хунхузы, прежде часто совершавшие разбойничьи походы в российские земли, почти перестали появляться в этих краях.

Сотрудничеством с оккупантами белогвардейское движение полностью подорвало доверие дальневосточников. Самыми ненавистными из находников были японцы. Даже дворянство и городская буржуазия, с радостью встретившие войска из европейских стран и Америки, не воспринимали неуклюжие попытки японских интервентов показаться цивилизованными «спасителями» россиян, тем паче, что они постоянно перечеркивались изощренными азиатскими зверствами.

Рудный и Аргунцев вынашивали план нападения на японский гарнизон, расквартированный неподалеку в одном из приморских сел. Разведчики выяснили, что железная дисциплина и хорошо поставленная караульная служба не позволят партизанам застать интервентов врасплох. Надо придумать какую-то хитрую уловку, чтобы рассеять ряды неприятеля. Партизаны решили сыграть на честолюбии японских интервентов и похитить знамя японского подразделения. Японский полк насчитывал более четырех сотен бойцов. Три сотни пехотинцев и полторы сотни кавалеристов при двух батареях полевых орудий и восьми пулеметах представляли грозную силу. Однако, учитывая военную статистику, при которой потери нападавших и обороняющихся составляют три к одному, таежные воины решили измотать противника и дать им решительный оборонительный бой, в ходе которого надеялись разгромить солдат микадо. Было решено выманить основные силы противника из села, а тем временем другая часть отряда должна была ворваться в селение и уничтожить оставшихся в селе самураев, разгромить их штаб, уничтожить припасы и тем завершить операцию. Командиры скрупулезно изучали силы врага. Нападение запланировали на предутренние часы, когда мороз будет под тридцать градусов и японские солдаты в своем теплом зимнем облачении будут неуклюжи и медлительны.

Разведчики Аргунцева бесшумно сняли часовых, несущих службу на околице, и подложили взрывчатку под деревянный мост, перекинутый через небольшую, но глубокую и своенравную речку, имевшую полыньи и промоины. Затем, по приказу командира, они открыли беспорядочную стрельбу по избам, в которых, изгнав или убив при малейшем признаке противления или недовольства местных жителей, квартировали японцы.

Арсений участвовал в этом нападении и видел, как японские офицеры поднимают солдат в ружье. Ощетинившись штыками, пехотные цепи устремились навстречу нападавшим. Японские командиры не знали численность противника, но по той пальбе, которую устроили партизаны, стреляя без передышки из трофейных ружей и пулеметов, им казалось, что на них напали более двух сотен врагов. Партизаны отступили за мост, и, когда солдаты полка бегом ринулись по нему, – прогремел мощный взрыв, разнесший в щепки ветхое строение из подгнивших бревен и нанесший большой урон наступавшим. Подоспевшие кавалеристы не решались пересекать по тонкому льду коварную реку, но приказ рассвирепевшего командира полка полковника Тоямы погнал их на другой берег, при этом несколько всадников провалились под лед, что создало очередную заминку и позволило разведчикам далеко оторваться от неприятеля.

– А что, славную школу мы устроили чертовым островитянам, – с хохотом воскликнул Тимоха. Он восседал на нартах, где установил хитрую приспособу. Тимофей оказался изобретательным парнем. Он закрепил на деревянном каркасе два десятка ружей и привязал к спусковым крючкам бечевки. Потянув их разом, он делал залп, а дергая по порядку, – открывал беглый огонь.

– Ну ты голова! – похвалил его Аргунцев. – На что Сенька хитер, а ты и его обскакал.

Тимоха зарделся от гордости и воскликнул:

– Ничего, Андреич, мы им еще не такие фортеля выкинем, дай срок!

Японцы стремились отомстить коварным русским, и кавалеристы во главе с командиром полка Тоямой и двумя сотнями пешцев на санях двинулись по следу партизан.

Штаб японского полка располагался на окраине села, вдали от моста. Тояма вышвырнул из большого, рубленного из толстых бревен дома его хозяина, зажиточного мужика Павла Парфенова, державшего факторию, в коей был обширный лабаз, где он скупал у охотников пушнину, женьшень, не брезговал и иным незаконным товаром. Японцы избили Павла, когда он хотел умолить полковника позволить ему собрать вещи и переселиться к родственникам. Самым страшным было то, что они изнасиловали его жену и разбили голову прикладом семилетнему сынишке, когда тот бросился защищать родителей. Мальчик выжил, но стал заикаться и постоянно болел.

Парфенов оставил родным ребенка и полуобезумевшую от стыда и горя жену и ушел к партизанам. Он подробно обрисовал внутренний план помещений дома, который состоял из пяти комнат. Несколько корейцев, во главе которых был приятель Арсения Миша Канн, переодевшись в японские мундиры и тулупы, нацепив войлочные маски, тихо обезвредили двух часовых. Третий часовой находился на вышке у пулемета. Ловкий как барс владивостокский кореец Александр Эм стремительно взлетел по лестнице и, метнув нож, упокоил пулеметчика. Партизаны вломились в штаб и, перестреляв из револьверов дежурного офицера и троих солдат, разбили стекла шкафа, где было установлено знамя полка, а затем, выбравшись из окна, ведущего в сад, были таковы. Оставшиеся в селе японцы, заслышав выстрелы, кинулись к избе, но Саня Эм открыл по ним огонь из пулемета, а когда те залегли, спрыгнул в сугроб и присоединился к своей группе. Оставшись без кавалерии, самураи не смогли преследовать отважных корейских партизан. Они, в бессильной злобе, долго стреляли в темную стену вековой тайги.

Полковник Тояма упорно преследовал дерзких русских. Ему казалось, что он вот-вот настигнет врагов. Порой ему были видны замыкавшие бегство таежники. Он представлял, с какой радостью он напоит свой доблестный самурайский меч вражеской кровью, а в живых оставит лишь нескольких пленных, чтобы, допросив их, предать наглецов мучительной медленной смерти. Он даже видел, как будет выглядеть его рапорт командованию и какие награды ждут его после разгрома русских.

Ему была не знакома старая русская притча о лисе и зайце, который сумел так ловко убегать от хищника, что лисица застряла меж двух берез. Как истинный японец, он считал лис оборотнями, а зайцы были ему нестрашны.

Партизаны под командованием Аргунцева заманивали противника в ловушку. Взорванный мост и тонкий речной лед не позволяли неприятелю применять полевую артиллерию, поэтому основные силы отряда во главе с Рудным поджидали мстительных самураев в удобном для засады месте.

Полковник Тояма был опытным офицером. Несмотря на азарт погони, он выслал вперед дозор. Когда перед преследователями возникло русло замерзшего ручья, проходящее между двумя скалистыми гребнями, он остановил своих воинов и стал дожидаться, пока разведка не осмотрит лежащий перед ними путь. На душе стало неспокойно. Неясная тревога закралась в мужественное сердце ветерана колониальных войн. Время тянулось нестерпимо медленно. В таежной чаще глухо ухал филин, зловеще прокаркал ворон, а разведка все не возвращалась.

Внезапно угрюмые пугающие звуки векового леса прервала трескотня винтовочных выстрелов. Стреляли как из русских, так и японских ружей.

– Наша разведка вступила в бой с лесными бандитами, – воскликнул полковник, – вперед, пора покончить с этими разбойниками!

Японский офицер не знал, что его разведчики уже уничтожены, а из японского оружия палят сами партизаны.

А случилось это так. Еще до нападения на полк, Арсений, с согласия Аргунцева, провел некоторую предварительную подготовку. Он с товарищами что-то долго мастырил в партизанской кузне. Затем они ездили по окрестностям и чего-то выискивали.

Японские дозорные, опасливо озираясь, медленно двигались по тропе между скал. Унтер-офицер Када был опытным разведчиком. Он воевал с повстанцами в Корее, Китае и на островах Индокитая. Уловки тамошних врагов были ему известны. Русские же предпочитали открытый бой, поэтому он опасался нападения конных партизан и готов был в случае опасности подать сигнал и броситься под защиту основных сил полка. Двое бойцов передового дозора ехали впереди, он в центре, еще двое солдат замыкали группу. Когда проход стал шире и разведка стала выезжать на ровное место, у унтера слегка отлегло от сердца. Вдруг случилось нечто, чего Када так и не успел понять. Снег неподалеку от первого дозорного вздыбился, и что-то темное в клубах снежной пыли смело двух ехавших впереди солдат с седел. Сердце отважного самурая пронзила острая боль.

Готовя партизанские хитрости для засады, Сеня вспомнил историю из своей ранней юности. В Хабаровске тогда свирепствовал городовой Гуменюк. Он частенько избивал беспризорников и простых работяг, обирал пьяных, забирал у торговцев продукты на рынке и бросал за решетку всех, кто ему перечил. При этом сам он был злобным грубым пьяницей. Однажды Сеня решил посчитаться с ним за своих товарищей и устроил Гуменюку «сюрприз». Неподалеку от дома городового стояла будка со шлагбаумом, где дежурил будочник. Тот частенько также бывал пьян и дремал в своей будке. Ребята, во главе с Арсением, привязали к концу шлагбаума тонкую веревку и натянули ее, привязав к дереву. Хмельной держиморда, пошатываясь, шел домой. Он подошел к будке и, по обыкновению, заорал: «Отворяй!» Не успел будочник очухаться спросонья, как один из беспризорников перерезал веревку, и изогнувшаяся жердь шлагбаума, упруго распрямившись, с маху так хлестанула мерзавца, что тот отлетел на несколько шагов и лишился чувств. Городовой долго лежал в больнице с поломанными ребрами и харкал кровью. Однако урок не пошел ему на пользу, и вскоре он вновь принялся за старое. Закончилось это тем, что его прирезал какой-то бандит во время драки в одном из притонов.

На сей раз Арсений повторил тот же прием, используя вместо жерди гибкий ствол молодой елки. Его укрепили между двумя пнями и, растянув, присыпали снегом. Его друзья удэгейцы, гольд и бурят выстрелили из луков и без шума покончили с оставшимися в седлах японцами. Оглушенных врагов добили финскими ножами. Убрав тела, партизаны открыли беспорядочную стрельбу, и отряд полковника Тоямы ринулся в уготованную ему западню.

Пулеметные очереди, винтовочные залпы и разрывы гранат вначале внесли панику и сумятицу в ряды неприятеля, однако матерый вояка, даже в этих условиях, сумел организовать оборону.

– Зажали япошек меж двух берез, – крикнул кто-то из партизан, – но все было не так просто.

Пехота залегла, а кавалерия отхлынула в ущелье. Японцы понесли огромные потери, но не потеряли боевой дух. Они коченели и замерзали в снегу, но о сдаче не могло быть и речи. Самураи пытались контратаковать, но тут к полковнику прискакал солдат и сообщил, что на лагерь и штаб совершено дерзкое нападение. Тояма подал сигнал к отступлению. Он приказал нескольким солдатам с пулеметом прикрывать отход через ущелье. И это не позволило партизанам преследовать японцев. Правда, вскоре меткие выстрелы подкравшихся партизан уничтожили пулеметный расчет, но полковнику удалось вернуться на исходную позицию.

Узнав о потере полкового знамени, японский командир решил во что бы то ни стало вернуть его. На сей раз он стал действовать с изощренной жестокостью. Солдаты его изрядно поредевшего полка окружили две ближайшие деревни и согнали всех жителей в пустующий амбар. Ганета объявил, что каждый день будет убивать по двадцать заложников до тех пор, пока партизаны не выйдут с ним на связь.

Встреча состоялась, и японский командир потребовал вернуть ему знамя и выдать участников налета на штаб. Он установил трехдневный срок до начала расправы. Партизанам было ясно, что японец выполнит свою угрозу. Отряд стал готовиться к решительной битве.

Атака

Гордыня не позволила полковнику сообщить вышестоящему командованию о позорной потере полкового знамени и просить помощи. Он решил вернуть воинскую святыню своими силами или умереть в бою.

У многих из местных партизан в числе заложников оказались родные и близкие, дальние родственники и друзья. В отряд десятками стали приходить хмурые и озлобленные жители окрестных деревень и сел. Надо было торопиться, поскольку японцы через два дня собирались начать казни.

План нападения составляли второпях. Его основная цель состояла в том, чтобы отбить заложников и нанести максимальный урон врагу. Спасти ни в чем не повинных людей предстояло в ближайшее время, а для этого надо было отбить ту часть села, где содержались заложники. Интервенты хорошо усвоили урок, преподнесенный партизанами, и окружили село пулеметными гнездами. Они ожидали, что таежники ударят со стороны тайги, начинавшейся за околицей, и сосредоточили там основные силы. Солдаты выпиливали деревья и пытались создать удобное для обстрела пространство. Меж тем пленные, под усиленной охраной, томились неподалеку от взорванного моста.

Именно здесь партизаны решили нанести удар. Разведчики Аргунцева прокрались под обломки моста и затаились там. Когда наступили вечерние сумерки, они подползли к двум пулеметным гнездам и без лишнего шума сумели убрать часовых и расчет в одном из них. Солдаты, дежурившие возле второго пулемета, были начеку и оказали яростное сопротивление. Пришлось забросать укрепление гранатами. В образовавшийся проем, по наскоро проложенным сбитым доскам, через замерзшую реку хлынули кавалеристы. Всадники отрезали конюшни и не позволили японцам биться в конном строю. Партизанская же конница, словно демоны возмездия, промчалась по селу и всадники зашвырнули полдюжины гранат в окна домов, где квартировали японцы. Затем в бой вступили пешие партизаны. Они отбросили охрану лабаза, где сидели заложники, и выпустили их.

Тояма понял, что совершил очередную ошибку. Он все же сумел организовать оборону и стал вытеснять партизан.

Арсений никогда прежде не участвовал в таком массовом ожесточенном сражении. Пули пробили его бекешу в двух местах. Японский пехотинец успел ударить штыком в голень ноги, но парень почти не почувствовал боли. Он мчался справа от командира и всеми силами пытался защитить его от опасности. Конные партизаны кидали замедлявших движение детей и стариков поперек седел и вывозили их из села. Остальные пленные бежали изо всех сил к реке и перебегали по мосткам на спасительный противоположный берег. Там их ожидали упряжки с санями.

Не все складывалось так ладно, как планировал партизанский штаб. В последний момент трусом и «шкурою» проявил себя командир небольшого соседнего партизанского отряда. Он струсил и не пришел на подмогу. Петр Губарев, который должен был переправиться левее по течению через брод и ударить во фланг замешкался, что позволило японцам быстрее организовать отпор. Петро жестоко поплатился за свою нерасторопность. Японцы повернули в сторону его наступавшего по заснеженной ниве отряда полевые пушки. Помимо этого его всадники попали под сильный пулеметный и ружейный огонь, и многие полегли на сельском поле, даже не прорвавшись в село. Сам Петр и несколько раненых, как и он, партизан попали в плен. Рудный и Аргунцев успели вывести своих людей. Они не оставили на поле боя раненых и увезли даже убитых воинов. Отряд уходил в тайгу, но что-то неспокойно было на сердце у ребят и командиров.

– Послушай, Юрий Михалыч, – обратился к Рудному Аргунцев. – Замордуют япошки наших ребят, ежели кто в живых остался. Предлагаю переговорить с Ганетой и обменять их знамя на пленных.

– Знаешь, Андреич, мне эта тряпка не дорога, но, в политическом смысле, не дело это – торговаться с таким врагом, как японцы, – ответил тот.

– Э, брат тут ты не прав! – воскликнул Аргунцев. – Знамя – это не тряпка, это честь солдатская. Не худо бы и нам свой партизанский флаг завести. А по тому, сколь рьяно будет полковник гоняться за полковой святыней, зависит и число погибших русских людей. Так что на переговоры он наверняка согласится. Мы с Арсением уже один раз смогли обойтись без лишних жертв, почему бы не попробовать еще раз?

– Валяй как знаешь, я не против, – согласился Юрий Рудный.

Партизаны хранили японское знамя в потайном месте, справедливо опасаясь нападения японцев на свою ставку. Пришлось Арсению с двумя бойцами лезть в самые дебри, чтобы привезти полотнище и древко Андреичу.

– Ну что, ребята, с Богом! – воскликнул Аргунцев, и кавалькада из десяти всадников, развернувшись, поскакала навстречу врагу.

Обмен

Когда солдаты доставили в село раненых пленных партизан, Тояма, со свойственной ему жестокостью, стал вести допрос. Один из таежников грубо ответил полковнику, за что тут же был зарублен. Однако эта расправа несколько охладила ярость самурая. Он даже приказал перевязать раны оставшихся в живых пятерых русских и, прекратив допрос, занялся устранением последствий партизанской атаки. Через некоторое время ему доложили о том, что на противоположный берег выехал конный партизан с белым флагом. Он вызывает командира на переговоры.

Два непримиримых врага некоторое время молча рассматривали друг друга. Сухощавый, жилистый, крепкий, словно выточенный из слоновой кости, полковник Тояма с уважением признал в стройном, широкоплечем русском партизане профессионального военного.

«Судя по выправке, это русский офицер», – подумал он.

Именно с такими молодой Ганета сражался под Мукденом.

«Матерый рубака», – разглядывая шрам на виске японского офицера, с уважением отметил про себя Аргунцев.

– Господин полковник, – начал партизанский командир, – я уполномочен нашим командованием предложить вам произвести обмен попавших в плен наших воинов на воинское знамя, захваченное нами во время проведения рейда на ваши позиции.

Находящийся поблизости Юн Шен перевел его слова.

– Вы что, большевик? – задал вопрос полковник.

– Нет, я командир одного из подразделений Народной республиканской армии Дальневосточной республики, – ответил бывший ротмистр.

– Но республика уже не существует, – усмехнулся Тояма.

– Ну почему же, – парировал Аргунцев, – раз есть республиканская армия, то возродится и республика.

Полковник недовольно пожевал губами и заявил:

– Мы ставили условия, чтобы нам выдали участников нападения на наш штаб, вы готовы сделать это?

– Не в вашем нынешнем положении ставить нам условия, Тояма-сан, – сердито ответил Александр Андреевич. – Давайте исходить из реальной обстановки. У вас наши пленные, у нас знамя…

– Как вас звать, господин офицер? – пытаясь выиграть время для принятия решения, спросил японец. Он понимал, что никакая хитрость здесь, на открытом пространстве, не удастся, да и противник вызывал уважение своей твердой непреклонностью.

– Меня зовут Александр Андреевич Аргунцев, – представился взводный.

– Это не вас ли зовут Драгун? – задал очередной вопрос полковник.

– Да, я ротмистр драгунского полка, – был ответ.

– Я тоже долгие годы служил в кавалерии, – промолвил Тояма, – я уважаю храбрых русских солдат и офицеров, но вы, русские, посягнули на святое, прикоснулись к нашему полковому знамени.

– Смею заметить, – язвительно возразил Аргунцев, – в захвате вашего знамени приняли участие не столько русские, их было лишь трое, а еще и корейцы, китайцы, буряты и несколько местных аборигенов Приморья, удэгейцев и гольдов.

На скулах японского офицера заходили желваки, он был явно оскорблен.

– Вы, русские, принимаете под свои знамена разбойников и смутьянов, – гневно воскликнул он.

– Мы принимаем в свои ряды добровольцев, которые хотят защищать свои дома и семьи от ваших солдат, убийц, мародеров и насильников, – начал сердиться Андреич. – Однако вернемся к теме наших переговоров.

– Хорошо, – нахмурился Тояма, – я отпущу двоих ваших воинов.

– Всех, господин полковник, всех без исключения, иначе ваш полк покроет себя бесчестьем и будет расформирован, – жестко отрезал русский командир.

Тояма, с каменным лицом, некоторое время молча сидел в седле, затем, отдав честь, он повернул коня к своим солдатам и, полуобернувшись, через плечо, произнес лишь одно слово: «Согласен».

Когда едва держащихся на ногах пятерых пленных партизан привели к реке, они были сильно избиты. Арсений вывез обернутое рогожей японское знамя на кромку льда и стал дожидаться обмена.

Несмотря на душившую его злость, полковник Тояма не стал чинить препятствий, и две группы сошлись на мостках на середине реки. Приняв пленных, Сеня протянул знамя японскому офицеру, и противники отошли каждый на свой берег.

– А теперь, ходу отседова, – воскликнул Евсеич, который держал переговорщиков под прицелом своего пулемета. Тяжелораненых уложили на нарты, остальных рассадили на пристяжных лошадей и поспешно углубились под сень заснеженной тайги.

Старые знакомые

Вскоре после нападения на интервентов партизанскому отряду Рудного пришлось сняться с места и уходить от очередной карательной операции японцев и белых. Тояма считал делом чести уничтожить иррегулярные, по его мнению, отряды партизан, и тем самым не потерять свое «лицо». Перенесенное унижение даже начало сказываться на его здоровье. Он стал угрюм и раздражителен. Все чаще полковника стали мучить головные боли. Сказывалась старая сабельная рана головы, полученная во время победоносной войны с русскими в 1904 году. С маниакальным упорством японец преследовал партизан. Дошло до того, что командование запретило его полку покидать контролируемый японской армией район. До него доходили слухи, что вскоре полковника отзовут на острова и отправят в отставку.

Партизанам пришлось передислоцироваться на север в направлении Хабаровска. Сеня с нетерпением ожидал возможности пробраться в город и навестить дорогих ему людей. Однако такой случай представился не скоро.

Арсению стала известна судьба отряда, которым командовал Лютый. Поставив под удар разведэскадрон Аргунцева, Лютый в очередной раз ускользнул от карателей. Однако, оставшись без надежной разведки, он с комиссаром раз за разом стал допускать серьезные ошибки. Производил жесткую экспроприацию продовольствия у местного населения, поссорился со старообрядцами и местными аборигенами. Кроме этого он завел несколько жен в различных селах и превратился из партизанского командира в местечкового атамана. Закончилось это тем, что калмыковцы с японцами, воспользовавшись беспечностью Лютого и его политического «наставника» Слабитера, напали на отряд во время очередной повальной пьянки и уничтожили больше половины партизан. Лютому удалось бежать. Он, с несколькими приближенными, скрылся в неизвестном направлении. Поговаривали, что его видели в составе дерзкой банды, ограбившей почтовый вагон и несколько магазинов.

Все ближе подходили к Приамурью войска большевиков. Предав адмирала Колчака, бездарные генералы и атаманы развалили фронт. Красные без труда взламывали наскоро организованную оборону. Единственной мощной силой, стоящей на пути Рабоче-крестьянской Красной армии были японцы. А для солдат микадо костью в горле стояли неуловимые и дерзкие партизаны.

Как только представилась возможность, Арсений пробрался а оккупированный Хабаровск. У него было задание восстановить прежние связи и организовать взаимодействие с подпольщиками, которые вместе с партизанами готовились к оказанию помощи в период наступления Красной армии. Он сразу заметил, что белые вовсю готовятся к эвакуации. На запасных путях загружались эшелоны с разного рода грузами. Повсюду сновали военные представители и интенданты и, потрясая депешами и приказами своего командования, требовали у железнодорожного начальства срочно пропустить их составы или выделить вагоны под погрузку. Волна отступающих устремлялась в сторону Владивостока. Но силы у белых еще окончательно не иссякли. При поддержке союзников, остатки белой армии готовили линию обороны, которая должна была остановить победоносное шествие большевиков и оставить солидную территорию Русской земли, а именно – Приморье, в руках марионеточного правительства.

Встретившись с хабаровскими подпольщиками, Арсений понял, что дела у них идут ни шатко ни валко. Хабаровск это не Петербург, где революционно настроенные рабочие проявили активное участие в свержении Временного правительства. Здесь не было моряков Балтийского флота и революционно настроенных солдат. Белогвардейская и японская контрразведки сильно ослабили подполье. Кроме того, среди самих подпольщиков не было единодушия по причине партийных разногласий. В основном хабаровские нелегалы занимались распространением листовок, вооружали небольшую дружину и собирали разведданные.

«Нет, с этими товарищами каши не сваришь, – решил Сеня, покидая конспиративную квартиру, – надо навестить Якова».

Он покружил по улицам и переулкам, зашел на рынок, купил стакан семечек, когда кто-то тихо тронул его за локоть.

– Мой друг, не оборачивайтесь, – услышал Арсений вкрадчивый голос, – у вас отрастает «пушистый хвост».

С такой интонацией могла говорить только Сима.

– Возле бабки-пирожницы тощий стрикулист в очках.

Сеня повернул голову вполоборота и боковым зрением увидел худого, похожего на спившегося студента, мужчину неопределенного возраста с козлиной бородкой. Тот тоже не разглядывал его, а лишь искоса бросал быстрые и короткие взгляды в его сторону.

«Как пить дать – шпик», – мелькнуло в голове.

Рядом с Арсением стояла она, держа под руку своего солидного упитанного мужа. Мужчина был в дорогом зимнем пальто с бобровым воротником, а красавица Сима в изящной собольей шубке и шапочке. Никому из прохожих и в голову не могло прийти, что перед ними не чета добропорядочных зажиточных людей, возможно дворянского сословия, а одни из искуснейших воров-ширмачей Сима и Жора.

– Спасибо, – буркнул Сеня. – Буду у Рака. – И неспешно двинулся своей дорогой.

Со времен беспризорного детства Арсению были хорошо знакомы почти все проходные дворы, лазы, чердаки и закоулки города.

«Да, блуждая по тайге, я подрастерял бдительность, – подумал он. – Одно дело лес, а в городе порой опасней, чем ночью в чащобе. Спасибо Жорику с Симочкой, век не забуду!»

Жора с Симой были мужем и женой. Они представляли собой искренне любящую друг друга семейную пару. Но «по профессии» являлись ворами. Ворами-аристократами, ворами-артистами. Обычным их занятием были кражи дорогих отрезов тканей из магазинов. Делалось это следующим образом. Чета заходила в магазин и начинала выбирать ткань. Сима капризничала до тех пор, пока продавец или приказчик не наваливал перед ними изрядное количество рулонов и отрезов, затем они выбирали отрез и покупали его. Вся хитрость заключалась в том, что у каждого из них пальто и шуба были оборудованы целой системой крючков, петель и резинок.

Пока Серафима рылась в тканях, Георгий ловко вытаскивал отрез или небольшой рулон и, зацепив острым крючком, затаскивал под пальто или шубу. При этом, засунув руку в карман, отворял пробочку на специальной надувной камере, прикрепленной у него на животе. Камера тихо сдувалась, а ее место занимал рулон дорогущей ткани. Совершив покупку, пара чинно удалялась. В магазинной толчее невозможно было заподозрить этих милых людей в воровстве. Один лишь раз случилось так, что разбитной приказчик, в богатой купеческой галантерейной лавке, недосчитавшись рулона ткани, заподозрил неладное и поднял крик. Неуловимым движением Жора отцепил «товар», и тот соскользнул на пол. Мужчина толкнул его ногой и рулон отлетел к прилавку.

– Так вот же ваша потеря! – вознегодовал муж.

– Тысяча извинений, тысяча извинений! – залебезил, выскакивая из-за прилавка, парень.

– Хамское мурло! – воскликнул Жора и влепил ему пощечину. – Знай, с кем дело имеешь!

Барская чета, с обиженным видом, покинула лабаз. Сима с Жорой были идейными ворами. Они не приняли революцию, поскольку им претило насилие и жестокость. Выходцы из интеллигентных семей, они решили вести вольную и рискованную жизнь. К их услугам были известные адвокаты, и когда полиция несколько раз пыталась устраивать им ловушки, они всегда выходили сухими из воды. Муж с женой поставили искусство кражи на научную основу и тщательно готовили всяческие приспособления, кроме того они филигранно изготовляли поддельные документы, поскольку занимались не только кражами, но проводили еще хитроумные многоходовые мошеннические дела. Детей у них не было. Порой они выезжали на гастроли по городам России, а последние годы работали на остатках буржуазной территории. У этих людей были солидные счета в банках Владивостока, Харбина, Токио и даже в Швейцарии. Они не предавались уголовным разгулам и не говорили лишнего. А в Хабаровске Сима с Жорой дружили лишь с Яковом Раком. Сеня, одно время, квартировал у них. Они полюбили его как сына и неизменно были рады видеть у себя в гостях. Чета тщательно готовилась прекратить свою преступную деятельность в России и выехать за границу. Куда поедут, они пока не определились, но на безбедную старость у них было собрано предостаточно средств.

Сеня нырял в подворотни и видел, что шпик, со всеми мерами предосторожности, следует за ним.

«Неужто они отследили меня возле явочной квартиры, – думал он, – тогда полиция скоро нагрянет к подпольщикам, надо ребят предупредить».

Филер, ужом, скользил за ним.

– Ну погоди, зараза, – кипятился партизан, – прищучу я тебя, долго помнить будешь!

Он нырнул в узкую щель между двумя четырехэтажными домами. Вороша ногами мусор и касаясь кирпичных стен, он протискивался к виднеющемуся просвету, ведущему на соседнюю улицу. Немного помедлив, очкастый доходяга последовал за ним. Он не знал, что Арсений затаился в нише, образованной замурованным дверным проемом.

Шпик торопливо пробирался к просвету, когда получил сильный удар рукоятью нагана по голове. Сеня затащил его в небольшой грот и обыскал. Точно, перед ним был тайный агент полиции. Забрав оружие, Арсений несколько раз сильно ударил филера по щекам. Тот замычал и открыл глаза. Ствол нагана был уперт ему в лоб.

– Так, быстро и без уверток, – гневно проговорил партизан. – Кто тебя послал, чего рыщешь, считаю до трех!

– Так ведь, – залепетал шпик, – господин капитан Маврин велел отслеживать всех незнакомых и подозрительных, которые выходят из депо и рабочих поселков.

– Чем же это я тебе подозрителен? – усмехнулся Арсений.

– Так ведь, из себя трезвый, ходишь как барс, взгляд дерзкий и одежда чистая. Думаю, либо матерый фармазон, либо политический.

– Меньше думать надо, философ, – Сеня повторно огрел его рукоятью револьвера по башке и выскользнул на оживленную улицу.

Приятное общение

Сколько Арсений ни оглядывался и ни просматривал пространство позади себя в витринах магазинов, ничего подозрительного не обнаружил. На рынке он подошел к неказистому мужичку, который торговал дичиной, а именно продавая мясо дикого кабана, зайчатину и коз. Евсеич хорошо исполнял свою роль. Подстреленная накануне в тайге живность охотно раскупалась горожанами, которые уже начинали чувствовать нехватку свежего мяса. Почти весь товар уже разобрали.

– Давай, батя, к Якову, – бросил Циркач, усаживаясь в кошевку.

Евсеич, без лишних слов, тронул поводья, и сани заскользили по чуть подтаявшему снегу.

Оставив сани на постоялом дворе, Евсеич с Арсением прошли проходными дворами к дому Якова. Будучи домоседом, тот оказался у себя.

– Просим, просим, рад видеть дорогих гостей, – искренне обрадовался Рак. – Все землю топчешь, старый солдат, – похлопал он по плечу Евсеича. – А Сеня, я смотрю, исхудал, вон как, ажно скулы торчат.

– Вот приехали на твой щедрый харч, – рассмеялся парень.

– Олюн, – окликнул своего верного слугу и телохранителя Яков, – распорядись там сгоношить чего на стол.

Здоровенный Олюн проворно юркнул в дверь.

– Проходите, проходите, – зеркальщик широким жестом пригласил гостей, – вас там уже старые знакомые дожидаются.

Сеня насторожился, но понял, что речь идет о Симе с Жорой.

– Сенечка, голубчик, ну как ты, стряхнул топтуна? – Сима по-матерински расцеловала его в обе щеки.

– Шальной шпик оказался. Увязался наудачу – вот и получил по кумполу, – отшутился Сеня.

– А я вижу, этот глист за тобой присматривает, надо, думаю, Сеню предупредить, – раскатистым баритоном хохотнул Жора.

– Мойте руки, и прошу к столу, – произнес Яков, извлекая и резного буфета водку и вино.

Две женщины под руководством Олюна уже успели накрыть стол. Одна из прислужниц была китаянка.

– А эта дама откуда? – поинтересовался Сеня.

– Жена моего лекальщика Ванна, его японцы ни за что, походя, штыками закололи. Осталась с дитем, вот я и забрал ее к себе, пропадет ведь, никого из родных здесь нет, – пояснил Рак.

Стол не ломился от яств, но, помимо прочего, женщины принесли большую макитру с дымящимися пельменями.

– Ой, мне не много накладывайте и наливайте самую малость, – запротестовала Сима, – я и так лишний вес по зиме набираю.

За мирной беседой наступили вечерние сумерки. Кто бы мог подумать, что эта теплая компания русских обывателей состоит из главаря банды, воров и партизан.

– Белые готовятся драпать, но силенок у них еще предостаточно. Разлад в действиях интервентов только ускорит их уход за кордон, – рассуждал Яков.

– И наш уход тоже, – вздохнула Сима.

– А вам-то чего красных опасаться, – удивился Сеня. – Вы-то, чай, не буржуазия и дворянство?

– Что касается дворянства, то Георгий потомственный родовитый дворянин, а я из мелкопоместных, – возразила Серафима. – Наша работа в том и состоит, что мы паразитируем на буржуазии, а как ее уничтожат, так кого мы будем доить, – пролетариат, коему, кроме цепей, терять нечего. Не уж, увольте.

– Вы, Арсений, не знаете, что творится в России, террор свирепствует, ЧК. Подавляются без всякой жалости выступления крестьян и военных и тех же рабочих. У нас есть надежная связь с Москвой, Петербургом и Одессой. Так что с приходом большевиков людям вроде нас с Симочкой здесь делать нечего, – пророкотал Жора.

– Белые готовят линию обороны, – продолжал Яков, – в город стягиваются наиболее надежные части.

– Ничего, побегут как миленькие вместе с японцами. Против красных им не устоять, – убежденно заявил Арсений.

– Однако прежде немало еще прольется русской кровушки, – горько усмехнулся Евсеич.

Арсения так и подмывало закончить посиделки и навестить Ирину, и, когда Сима с Жорой засобирались домой, он вызвался их проводить.

– Да ты не беспокойся за нас, – успокоил Георгий. – Мы обезопасили себя от уличных залетных грабителей. – Он неуловимым движением извлек из кармана револьвер «бульдог».

– Я тоже не боюсь грабителей и хулиганов, – заявила Сима, доставая из муфты изящный браунинг.

– Ничего, я лишь проветрюсь с вами, за компанию, – сказал Сеня, и они вышли в ночную темень.

Время принимать решение

Ирина еще не спала, когда Арсений постучал в дверь ее квартиры.

– Боже правый, – воскликнула молодая женщина, – как ты изменился. Исхудал, бородку отпустил. Ой, да что это я тебя все на пороге держу, – вскинулась она, – проходи, снимай полушубок. Есть, наверное, хочешь?

– Нет, я только что от стола. Был у родственников, – отнекивался мужчина. – Вот от чайку горяченького не откажусь.

Подперев подбородок кулачками, Ирина сидела напротив и внимательно слушала позднего гостя. Таков уж древний русский обычай – сначала накорми и напои человека, дай ему отогреться и прийти в себя, а уж затем расспрашивай.

Сеня чувствовал себя несколько неловко, казалось, виделись недавно, а произошло столько всякого. Он мог погибнуть, пропасть не за грош, а тут его ждет такая женщина. Ждет и манит той настоящей человеческой жизнью, о которой он только мечтает.

– От тебя дымом пахнет и тайгой, – прошептала женщина. – Когда уж ты набродишься, горюшко мое?

– Так вот скоро японцев вышвырнем, и баста. Настанет мирная жизнь, – неуверенно ответил Сеня.

– Дались тебе эти интервенты. Каждый человек рожден для вольной жизни, а мы толчемся на крохотном пятачке планеты, словно ничего иного и нет. – Учительница досадливо передернула плечами. – Сегодня-то опять заглянул на несколько часов, и вновь к своим сердитым мужикам?

– Уйду я скоро из отряда, вот те крест уйду! Я присягал Дальневосточной республике, а коли ее не восстановят, то волен как птица, – заводил себя Арсений.

– Ладно, не ершись, – смягчилась женщина, – там за ширмой таз стоит, я сейчас горячей воды налью. Смой с себя копоть от костров.

– Так я ж в баньке вчера был, – возразил Сеня, – банька у нас знатная, только вот мыла почти нет и веники из хвои.

– Давай уж ступай, знаток лесных бань, – она накинула ему на шею широкий рушник и поцеловала в щеку. – И сбрей эту щетку, – она игриво дернула его за коротенькую бороду, – от нее щекотно.

Ирина опять чувствовала свою неодолимую женскую власть и все больше уверялась в мысли вырвать своего любимого мужчину из круговерти войны.

Он вновь окунулся в сладкую прелесть женской ласки.

«Боже! Сколько в ней страсти и изобретательности, – мелькнула мысль. – Каким волшебным даром наделила ее мать-природа!».

Блаженная истома сменялась новой нежной и нетерпеливой страстью.

– Ты мой мужчина и ничей больше, я выпью тебя как кубок хмельного меда, – шептала она, вжимаясь в его тренированное тело. – Только ты доставляешь мне такую сладость.

– Я и без кубка пьянею от тебя, любимая моя, – шептал он.

На какое-то время она откинулась на пуховые подушки, но затем ее маленькие, но сильные и требовательные ладони вновь заскользили по его груди.

– Тебе не надо никуда уходить, мы бросим все и уедем далеко-далеко, – нашептывала Ира ему на ухо.

Он чувствовал, что теряет волю. Ночная «кукушка» может перекуковать планы и устремления любого мужчины. Эта женщина вскружила ему голову, и он действительно мечтал только о том, чтобы остаться с ней навсегда.

– Правда, я красивая? – капризно спрашивала она.

– Ты божество красоты и любви, – отвечал Арсений.

Утомившись, женщина уже более спокойным и не терпящим возражений тоном стала излагать свой план действий. Поистине, в этой милой головке властвовал трезвый, расчетливый мужской разум.

– Брат переслал часть денег в Харбинский банк. Я уже просчитала маршрут. В Китае мы не задержимся. Сейчас завершу кое-какие дела, и можем отправляться. На все про все у нас три недели, от силы месяц! Ну что молчишь, – согласен?

– Согласен-то согласен, – усмехнулся Арсений, – но как говорят в народе: «Если хочешь увидеть улыбку в усах Бога, расскажи ему о своих планах».

Немецкий прагматизм Ирины был несколько уязвлен.

– Так что ж, по-твоему, ждать у моря погоды, куда кривая выведет, а потом мчаться наобум Лазаря? – сердито зашептала она. – Надо решать проблемы и действовать! Слышишь ты, нерасторопный парнишка? А то вот возьму свяжу тебя и увезу контрабандой в большом толстом чемодане.

Она стремительно уселась ему на живот и прижала кисти его рук к теплым подушкам:

– Сдаешься, партизанчик! Я буду твоим атаманом или командиром, как там у вас?

– Сдаюсь без боя, миленький командирчик, – засмеялся Сеня и нежно привлек ее к себе.

Расставанье было тягостным.

– Вот ты уйдешь, а я места себе не буду находить, – Ирина надула губки, словно обиженный ребенок. – Мне плохо без тебя, одной. Кругом так страшно. Ну взял бы да остался… а? Живи здесь, или, хочешь, снимем тебе квартиру?

Казалось, еще немного и она расплачется.

– Нельзя, голубушка моя. – Сеня сглотнул предательский комок в горле. – Разве не понимаешь, пойди я у тебя на поводу, меня как предателя, шкурника, свои же ребята и шлепнут. Вот, скажут, мерзавец, пошел на задание и спрятался под теплый женский бочок.

– Ладно, иди, иди. Ступай с богом, но помни, жду тебя до апреля или даже мая. Только запомни, как только выпущу своих девчонок на каникулы, собираюсь в дорогу, и тогда прощай. Если надумаешь появиться раньше, можешь передать весточку через Варю Бадаеву. Она все еще влюблена в этого твоего друга Аргунцева.

Слезы, как маленькие жемчужинки, покатились по ее щекам. Она кинулась к нему на шею и разрыдалась.

– Уходи ты с этой проклятой войны поскорей, ну прошу тебя! Я подожду. Я, знаешь, какая верная. А может, у нас с тобой и ребеночек зародится. Хочу от тебя ребеночка.

– Не томи душу, солнышко. – Сеня неловко освободился из горячих объятий. – Не наговаривай, а то сглазишь. Сделаю все, что в моих силах. Верь мне!

Вихри враждебные

И ведь верно говорят в народе: не буди лихо, пока оно тихо. Повышенная активность, проявленная дальневосточными партизанами, привела к тому, что командование Красной армии стало требовать все большего участия партизан в борьбе с белыми и интервентами. В некоторые отряды приходили официальные приказы и реляции по поводу дальнейших действий. На этом фоне обострилось противостояние представителей различных политических партий и движений в партизанских отрядах. Были случаи, когда партизаны свергали неугодных командиров и даже убивали не в меру ретивых комиссаров.

Разброд и шатания, по случаю предстоящего объединения партизан под командованием красных, начались и в отряде Рудного.

– Да в гробу я видел ихние приказы и распоряжения, – кричал на одном из совещаний в штабе Аргунцев. – Они там имеют единый фронт, прикрытые фланги, подвоз подкреплений и боеприпасов, а мы тут крутись как хочешь! Постоянно толкают нас из огня да в полымя. В результате нашими руками хотят жар загребать. Мы своих ребят ни за понюх табаку положим, а ваши красные командиры потом будут награды получать. Да и почему мы, сражающиеся за отдельную республику, должны выполнять повеление каких-то деятелей из Кремля? Они, по сути, лишь наши союзники.

Скандалили по поводу приказа, в котором значилось: «Партизанскому отряду Ю.М. Рудного, воссоединившись с соседними отрядами, выдвинуться навстречу частям Красной армии». Это означало, что следует оставить контролируемый район и пуститься в рискованный поход. Но все понимали, что стоит только уйти из этих мест, как в находившиеся под контролем партизан села и деревни тут же хлынут каратели, и начнется дикая расправа над всеми, кто проявлял хоть какое-то сочувствие к партизанам. А у многих там жили родные, близкие и друзья.

– Не кипятись, Андреич, – успокаивал его Рудный. – Придет Красная армия, и что, ты с белыми, что ли, за границу подашься? Или как? Тут уж надо выбирать с кем ты, с Россией или с ошметками буржуазного мира?

– Да что-то я никак не пойму, почему Россией все какая-то нерусь командует. – Как истинный казак Аргунцев недолюбливал иногородних, не говоря уже об инородцах. – Вон, посмотри, одни фамилии-то чего стоят. То латыши, то поляки, то евреи. Уж они-то России благо на блюдечке и принесут. Да лучше я к староверам в скиты уйду, и валитесь вы с вашими благодетелями, которым кровь русских солдат, что водица. Они целые дивизии на пулеметы в лобовую бросают, мол, ничего, русские бабы еще нарожают. Так и с нами поступят. Помяни мое слово.

– А что, царь твой, почитай чистокровный немец, вас в мировую войну жалел или в русско-японскую, – начинал свирепеть Рудный.

– Ты не путай божий дар с яичницей, – огрызался Аргунцев, – тогда всенародный подъем был. Немцев и их союзников надо было отшвырнуть от границ земли российской. Ты вот, поди, еще в школярах ходил, а я в ту пору добровольцем на фронт пошел. И генералы у нас были русские, к примеру тот же Брусилов.

– Да будет тебе известно, Александр Андреевич, – язвительно усмехнулся Рудный, – что генерал Брусилов сейчас входит в число бывших царских офицеров, перешедших на службу в Красную армию.

Это известие немало озадачило Аргунцева, который когда-то служил под командованием знаменитого генерала.

– А не брешешь? – растерянно спросил он.

– Ну, слово офицера дать не могу, поскольку оным не являюсь. Но вот памятью матери поклянусь, – искренне произнес Рудный.

– Да, дела. Надо же. Как же он с этими Дрыгисами, Бронштейнами, иже с ними, там уживается? Меня в тайге– то от них с души воротит. – Аргунцев замолчал и надолго задумался.

Будучи очевидцем этой перепалки, Арсений и сам толком не знал, как отнестись к грядущим переменам. С одной стороны, ему было все равно кому служить, ДВР или революционной России, но отделенные тысячами верст от центра страны дальневосточники, за годы революции и Гражданской войны, уже как бы привыкли к мысли, что они сами по себе, а Россия это нечто далекое, чуть ли не эфемерное. Только рельсы железной дороги приносили вести из пылающего и бушующего где-то за горами за долами государства, и кто знает, как сложилась бы судьба этого богатого природными ресурсами, но столь малонаселенного уголка бывшей Российской империи, не случись эта японская агрессия. С другой стороны, как истинный россиянин, он хотел жить в составе единого могучего государства. Была еще третья сторона – его ждала Ира. С ней он мог отправиться в чудесное путешествие за дальние моря. И тут же он вспоминал о боевом товариществе: «Как же это, вот так взять и оставить Андреича, Тимоху, да того же Евсеича»? Прикипел он к ним сердцем, многим, порой даже жизнью им обязан, но уж если начались разброд и шатания среди партизан, то рано или поздно все же придется принимать решение с кем быть, и лучше принимать его пораньше.

С этими сомнениями обратился он к старому солдату Евсеичу. Тот, как всегда, что-то зашивал – чинил, подлатывал потрепанную шубейку. Перекусив нитку, он критически осмотрел свою работу, а затем сказал: «Иди к своей зазнобе, иди и не сомневайся. Не ровен час, убьют. Ты и так в женихах загулялся. Пора и о семье подумать. Оно ведь как бывает, хорошая баба, она ведь как золотой самородок – попадается редко. Просмотришь сейчас и будешь потом подбирать невесть что и всю жизнь жалеть. Без семьи человек ничто, так, перекати поле. Поэтому, ежели решил, то действуй – ступай к своей суженой, а тут и без тебя разберутся… Я вот тоже подумываю, может, податься в то сельцо, где, помнишь, стояли. Там одна такая обстоятельная женщина мне глянулась. Я ей крышу и печь подправил. Да и я ей вроде пришелся по сердцу. А что, вдовая, хозяйство имеется. Будет с кем старость встретить». Евсеич раскурил трубочку и замолчал.

Аргунцев слушал Сеню, но думал о чем-то своем. Когда речь зашла о Варе, он встрепенулся: «Неужто помнит? Любит, говоришь… Да и я ее никак забыть не могу. Надо написать письмо и передать ей. Пусть ждет. Да вот и будет тебе оказия к своей Ирине добраться. Погоди немного, пошлю тебя с заданием, а там поступай как знаешь. Может, скоро и свидимся».

Арсений решился наконец задать своему командиру давно мучавший его вопрос: «Послушай, а почему вот ты, почитай кадровый офицер, прошедший войну и имеющий награды, не примкнул к белым и, вообще, что ты думаешь о дальнейшей службе?»

Андреич немного подумал и ответил: «Понимаешь, Сеня, я не кадровый офицер, а кадровый казак. Мои предки сотни лет служили России и никому больше. Вот и мне ходу за рубеж нету. Буду служить, коли возьмут, а не возьмут, что ж, могу и землю возделывать, да и профессия у меня есть. Где бы я не был, мой долг служить. Служилые мы люди. Родине служим как Пресвятой Богородице, поскольку иначе себя не мыслим. Так что нравятся или не нравятся мне красные, а я не с ними, а с Россией и народом русским. Вот так я себе мыслю мою жизнь. А ты парень молодой, сам себе велосипед. Поступай как знаешь. Но за время наших скитаний стал ты мне как младший братишка. Так что, если хочешь, повоюем еще вместе, а коли нет, так не поминай лихом».

Однако планы это одно, а жизнь повернула-таки по-своему. Красные начали решительное наступление и совсем близко подошли к расположению отряда. Вскоре произошло воссоединение. Самым печальным стало то, что отряд расформировали и перетасовали как колоду карт. Не обращая внимания на протесты бывших партизан, красные старались оторвать прежних командиров от их бывших подчиненных. Многие в ту пору дезертировали и ушли из армии красных, а вот Арсений не успел. Его назначили командиром взвода и из кавалеристов перевели в пехоту. Такого оборота дел он никак не ожидал, но военная машина коммунистов без всякой жалости крушила, гнула и ломала прежние связи и отношения. Человек здесь был пешкой, находящейся под неусыпным взором комиссаров. Арсений хотел сбежать, но, когда на его глазах красные расстреляли двух «дезертиров» – пареньков из соседних деревень, которые, напартизанившись, решили вернуться в родные хаты, он решил подождать до удобного случая.

А случай все не предоставлялся. Их подразделение, которое по численности было равно двум ротам и только условно называлось полком, кидали на разные направления. Тут Арсений в полной мере узнал, что такое армейский идиотизм и бездумное командование. Красноармейцы его подразделения представляли собой неорганизованную, даже толком не перезнакомившуюся между собой массу людей. Среди них едва одна четвертая часть имела хоть какой-то боевой опыт. Командиром их полка был назначен какой-то невзрачный мужичок, который, судя по всему, в прошлом нес службу в санитарах. Зато комиссаром являлся балаклавский грек, который плохо говорил по-русски, а когда начинал частить скороговоркой, то понять его было вообще невозможно.

Сеня с тоской вспоминал своих прежних боевых товарищей. Ловких, бывалых всадников в мохнатых папахах, которым по плечу были самые рискованные дела. Аргунцев не зря тщательно подбирал бойцов. Они были, что называется, волос к волосу, голос к голосу, – удальцы. Даже пожилой пехотинец Евсеич, с его окопными ухватками, выглядел как лихой рубака на фоне красных кавалеристов, уроженцев средней России, которые держались в седлах как селяне, ведущие тележных кобыл на водопой. Что больше всего раздражало, так это постоянные угрозы. За неповиновение командиру – расстрел, за оставление расположения военного лагеря – расстрел. В довершение ко всему, скверная кормежка и бестолковые, порой противоречащие один другому приказы.

На таких харчах Арсений исхудал. В баню солдаты ходили крайне редко, а уж о смене белья и стирке говорить не приходилось. Поэтому у многих появились вши. Сене пришлось сдать свой драгунский карабин и шашку. Взамен он получил тяжелую трехлинейку со штыком. Правда, ему удалось припрятать свой верный наган и финку. Взвод, которым он командовал, был сформирован из рязанских, вологодских, саратовских и пермских мужиков. Дальневосточников не было. Акающая, окающая и иная волостная речь поначалу немало забавляла его, но в конце концов он стал требовать, чтобы слова военной лексики не коверкались, а произносились четко. Строевая подготовка была поставлена из рук вон плохо. «Сено-солома» – эти новобранцы не знали толком, как маршировать и держать равнение направо и налево. Он прилагал немало усилий, чтобы хоть как-то заставить их двигаться ровным строем, рассыпаться цепью, становиться в походную колонну. То же самое было с организацией караульной службы. Солдаты поначалу дрыхли в карауле, без зазрения совести оправляли нужду на посту, оставив винтовки, ели и даже пили спиртное. Арсений понимал, что их спасает то, что они пока не вступали в бой с настоящим противником, но эти события неумолимо приближались.

Первое же участие в наступательной операции обернулось позорищем, когда, услышав посвист пуль и увидев первую кровь, некоторые «воины» стали приседать и прятать головы за полы шинелей. А уж когда грохнули неподалеку несколько разрывов и поступил приказ бежать в атаку, то у нескольких пареньков случилась «медвежья болезнь», то бишь попросту навалили в штаны.

В голове у Арсения засела лишь одна мысль – уйти без лишнего шума, как только представится возможность. И опять его начинали мучить угрызения совести: «Как бросить этих бестолковых губошлепых ротанов. Вроде взрослые парни и мужики, но насколько бестолковые и беззащитные». Он знал, что когда-то, будучи таким же пентюхом, надел шинель и Евсеич, а вишь каким докой в военном деле стал за годы войн. Вот и эти русские солдаты, дай им хорошую выучку, со временем станут грозной силой.

Пленение

Отряд расквартировали далеко от Хабаровска. Стояла холодная затяжная весна. Сене удалось кое-как сплотить свой разношерстный взвод. Правда, он не жаловался командиру и комиссару на новобранцев, а в случае неповиновения и откровенного хамства действовал по-старорежимному, попросту давал по мусалам. Пару раз дюжие пареньки попробовали проверить его на силушку, но оба раза умылись «юшкой» и были повержены наземь. Солдаты шибко зауважали своего молодого командира.

– Наш-то, партизан, не смотри, что молодой, а бока намнет любому, да к тому ж грамотный человек, – бахвалились они перед сослуживцами из других взводов. Арсений всегда носил в походном мешке несколько книг. Здесь были стихи Пушкина, Лермонтова, Тараса Шевченко, «Севастопольские рассказы» Льва Толстого, роман Дюма «Три мушкетера», Вальтера Скотта «Ричард Львиное Сердце», Войнич «Овод». Иногда вечерами он перечитывал любимые строки. Более половины солдат его взвода были неграмотными, и он порой стал читать для них вслух. Это еще больше укрепило его авторитет.

Боевые действия велись в основном вдоль Транссибирской магистрали, поскольку вокруг была дремучая тайга с топкими болотами и множеством рек. Красные постепенно отбивали станцию за станцией. Белые зачастую успешно контратаковали. Обе противоборствующие стороны совершали дерзкие рейды в тыл друг к другу и наносили удары по плохо укрепленным флангам.

Неподалеку от станции Розенгартовка командиру полка, в котором нес службу Арсений, поступил приказ атаковать разъезд и выбить оттуда белых.

– Подом, подом! – кричал комиссар грек.

– Куда пойдем? – ехидничали бойцы.

– Я говору не «пойдем», а «подъем», – с трудом проговаривал грек. – Выходы строиться!

Ускоренным маршем, добравшись по проселочной дороге в окрестности разъезда, красноармейцы стали готовиться к атаке. Проверяли скудный боекомплект – по двадцать патронов на брата. Каждый получил по бутылочной капсюльной гранате. В полку на вооружении состояли два пулемета «максим», но стрелять из них могли только Арсений и еще один солдат из соседнего взвода. Арсений предложил сосредоточить оба пулемета на железнодорожной насыпи и, добежав по полотну как можно ближе к разъезду, только тогда растянуться в цепь. Дело в том, что на полях возле объекта атаки лежал довольно глубокий, порой выше колена снег. Командир-санитар, пребывавший в нерешительности, с радостью согласился с планом взводного, но тут прибежал комиссар и позвал всех на митинг.

– Какой к черту митинг, – злился Арсений, – погодите, белые сейчас успеют перегруппироваться, вызовут подкрепление, и не будет фактора внезапности, увязнем тут как мухи в меду.

– Нэ болтай чего нэ знаешь, – напустился на него комиссар. – К нам сам товарищ Постышев приехал.

На большаке возле железной дороги стоял легковой автомобиль, а возле него покуривал шофер и двое парней в кожанках. Неподалеку стоял и беседовал с бойцами невысокий мужчина с коротко постриженными усами, в короткой ношеной шинели, из-под которой выглядывала овчинная душегрейка. Таким Арсений увидел большевика Постышева.

– Ну что, товарищи, – приступим, – проговорил Постышев и взобрался на подножку авто.

Его речь произвела на Сеню хорошее впечатление. Было видно, что это грамотный уравновешенный человек. Он коротко коснулся обстановки в мире и места России в авангарде революционной борьбы, рассказал о трудностях Гражданской войны и закончил на оптимистической ноте о скорой победе Красной армии и грядущем радостном коммунистическом мире.

– Какие вопросы будут, товарищи? – обратился Постышев к красноармейцам.

Вопросов было мало. Бойцы жаловались на плохое снабжение, болезни и прочие невзгоды.

– Останется ли Дальневосточная республика после победы над белыми и интервентами независимым государством или войдет в состав Российской Федерации? – задал вопрос Арсений.

Главному комиссару Дальневосточной армии вопрос явно не понравился. Его не перекосило как черта от ладана, но по лицу мелькнула мрачная тень. Опытный полемист, Постышев быстро нашелся и заговорил о том, что советская власть признает Дальневосточную республику и народ со временем сам решит, какую политическую форму применить в здешних местах.

«Ох, тот еще лис, – подумал Арсений, – как же, слопаете вы нашу независимость и не поперхнетесь».

Пока митинговали, белые заметили силы красных и приготовились к обороне. Воодушевленные речами комиссара солдаты побежали в атаку. Быстро продвинувшись по насыпи, основные силы сосредоточили пулеметный огонь на домике полустанка и заставили замолчать бивший оттуда пулемет. Бойцы рассыпались цепью и, охватив оборону неприятеля с двух сторон, вынудили белых спасаться бегством.

Не долго радовались победе командиры и бойцы изрядно поредевшего неполного полка. Со стороны Розенгартовки подошел состав, и из него посыпались свежие силы белых. После короткого боя красные вынуждены были отступить на прежнюю позицию. Убегая по железнодорожному полотну, Арсений почувствовал сильнейший удар в спину. Он упал и подумал, что ранен, но затем понял, что пуля попала в солдатскую торбу, но не пробила ее. Действительно, его спасли вещи, туго упакованные в солдатском «сидоре». Смена портянок, запасная гимнастерка, смена белья, а главное, книги приняли удар пули и не дали ей войти в тело. Когда он снял полушубок и форменную рубаху, то солдаты увидели у него на спине между лопаток здоровенный синяк.

– Счастливчик ты, взводный, – решили красноармейцы, – в рубашке родился.

Не успели командиры полка подсчитать потери, как прискакал вестовой и передал приказ вновь выбить белых с проклятого полустанка. Все были в растерянности.

– Что же это такое, белые получили подмогу, а нам теперь бежать к черту в зубы? – роптали солдаты.

– Приказы не обсуждаются, а выполняются. Командованию лучше знать, что надлежит делать, – орал штабной. – Командир и комиссар – выполняйте приказ!

Вот тут-то и вспомнил Арсений слова Аргунцева, – о том, что солдатская жизнь для красного командования ничего не стоит. Дозорные доложили, что в районе полустанка замечена кавалерия белых.

– Послушай, командир, – обратился Арсений к комполка, – как только мы выйдем в поле и на насыпь, нас встретят плотным огнем со стороны полустанка, да еще кавалерия зайдет с флангов, и порубят нас как курят.

– А мне что, под расстрел идти из-за твоих резонов? – огрызнулся командир.

Приунывший комиссар-грек, скрепя сердце, погнал солдат в атаку. Теперь у красноармейцев уже не было прежнего боевого задора. По колено в снегу, они медленно двигались по заснеженному полю и насыпи, с надеждой ожидая команду отступать.

«На убой гонят, суки, – билась мысль в голове Арсения, – что делать, что делать?»

Со стороны разъезда зачастили выстрелы, ударил пулемет. И тут же из ближайшего к полю лесочка с посвистом и гиканьем вылетели всадники с шашками наголо.

– Казаки, казаки, – пронеслось по рядам растерявшихся бойцов.

– Становись в каре, – крикнул Арсений, – первый ряд стоя, второй с колена по кавалерии залпом!

Однако понятие, что такое каре, имели только солдаты его взвода, остальные, как стадо баранов, втянув головы в плечи, побежали назад. Дав нестройный залп, поддался панике и Сенин взвод. Командиры уже не могли управлять обезумевшими от ужаса близкой смерти бойцами. Паника превратила этих плохо обученных солдат в перепуганную толпу. Арсений видел, как на бегу срывают командирские нашивки командир и комиссар. А у Сени и прочих взводных и нашивок-то не было.

Казаки врезались в волну обезумевших от страха беглецов и стали на выбор рубать красноармейцев. Лишь несколько старослужащих сумели оборониться винтовками и штыками, отразив первый наскок. Арсений выстрелом из винтовки снял одного из нападавших, затем успел отбить удар шашки штыком, но был сбит лошадью в снег. Выхватив из-за пазухи припрятанный наган, он всадил пулю в еще одного ретивого станичника.

– А ну походи, чубатые, кто смерти хочет, – хриплым от ярости голосом закричал он.

– Бросай оружие! Сдавайся! – пронеслась команда казачьих офицеров. – Кто не бросит винтовки, всех порубаем!

Навстречу бегущим красноармейцам несся еще один отряд белой кавалерии.

«Зашли с фланга и с тыла», – успел подумать Арсений, но тут же почувствовал сильный удар по голове, и свет померк в его глазах…

Его опять спасла книга. Небольшой томик Пушкина и засунутая в него тонкая пачка ассигнаций, которые он носил за подкладкой папахи, приняли удар казачьей шашки на себя. Холодный снег привел его в чувство, он понял, что еще жив, и потихоньку стал шевелить руками и ногами, пытаясь подняться.

– Смотри, живой, живой, – послышались отдаленные голоса.

Чьи-то руки подняли его, и он понял, что стоит среди своих бывших подчиненных. Арсений огляделся. Толпа плененных красноармейцев, числом более сотни человек, сгрудилась на заснеженном поле. Поодаль гарцевали белоказаки.

– А ну построились! – раздалась команда. – Всех, кто может ходить, в строй, остальных бросить.

Пленных погнали к полустанку. И построили в две шеренги возле железнодорожных складов.

Намерения белых были очевидны. А после того как к площадке, на которой стояли бывшие красноармейцы, подкатили пулемет «максим», все сомнения отпали – будут расстреливать. Человек двадцать спешившихся казаков с карабинами наперевес встали позади пулеметного расчета.

Странное дело, но Арсений, накануне своего смертного часа, не чувствовал никакого страха. Единственным его желанием было бросить туда, в сторону пулеметчиков и покуривающих и поплевывающих казачков, гранату, чтобы стереть эти глумливые ухмылки с раскормленных харь. Он почти не смотрел на своих товарищей, но слышал, как кто-то бормочет молитву, другой хлюпает носом, пустив слезу, но большинство тупо разглядывало пулеметную команду и окрестности. До людей еще не дошла мысль о том, что скоро десятки пуль будут прошивать насквозь и рвать их плоть.

Шум в ушах от удара шашкой постепенно утихал, и Арсений стал лучше слышать. Белогвардейское начальство о чем-то совещалось. Наконец от группы отделился казачий есаул и, подойдя к пленным, не по бумажке начал говорить:

– Вы, сукины дети, продались большевикам и жидам. Предали Россию-матушку и, как последние подлюги, обернули оружие против соотечественников и братьев по вере. А посему вас, иуд, надыть расстрелять, как собак паршивых, шо мы щас и сделаем. Может, кто хочет покаяться, но сразу говорю – попа у нас нет, так шо молитесь на месте, где стоите. На все про все вам пять минут.

Есаул достал карманные часы и, посмотрев на них, раскурил папироску. Докурив, он повернулся к расстрельной команде: «Заряжай!» – казаки защелкали затворами карабинов.

– За измену Отечеству… – начал есаул.

Арсений краем глаза увидел, как из домика, где размещались железнодорожники, выбежал раздетый паренек с телеграфной лентой в руках. Он передал ее группе офицеров, и один из них, обращаясь к есаулу, прокричал: «Погодите, Иван Георгиевич! Тут поступило распоряжение от командования!»

– А шоб вас! – ругнулся казачий офицер, и раскачиваясь на кривых ногах, направился к сослуживцам.

Неожиданное спасение

О чем-то оживленно посовещавшись, офицеры приняли какое-то решение. Затем один из них, сев на коня, подъехал к пленным красноармейцам. Только тут приговоренные к расстрелу заметили на его бекеше генеральские погоны.

– Запомните и скажите другим, что в плен вас взял генерал Красильников! – закричал он, обращаясь к людям. – Теперь шагом марш. Конвой, заприте их в складе до приезда комиссии!

Пленных отвели в пустующий склад и заперли там. Можно было перевести дух. Через несколько часов их вывели наружу и построили в три шеренги. К группе белых офицеров присоединились еще несколько чинов. В их числе иностранцы и фотограф.

– Вот, господа большевики, союзное командование желает ознакомиться с боевыми успехами русской армии!

Среди именитых гостей Арсений увидел двух японских офицеров, трех американцев и еще каких-то иностранных военных, национальную принадлежность которых он распознать не мог. Фотограф наладил свой аппарат и сделал несколько снимков военнопленных, белых офицеров и генерала Красильникова, гарцующего на коне.

Оживленно жестикулируя, союзники белых о чем-то громко спорили. При этом японцы были настроены агрессивно. Другое дело американцы, которые, по-барски похлопывая белогвардейцев по плечам и широко белозубо улыбаясь, снисходительно, не обращая внимания на представителей японского командования, гнули свою линию. Затем союзники и хозяева удалились в помещение станции, откуда вскоре вышли уже раскрасневшимися и навеселе.

Сеня понял, что американцы настояли на своем и его с товарищами сегодня не расстреляют. Янки убедили белых явить миру великодушие западной цивилизации, к досаде японских военных, которые были сторонниками крайних мер.

На следующий день к разъезду подогнали паровоз и загрузили пленников в два товарных вагона. Вагоны были не оборудованными даже нарами. Люди сильно мерзли без печек. Кроме того, за все это время их не кормили и не давали воды. Солдаты жевали снег, но в вагонах не было и его, поэтому всех мучила жажда. Состав пригнали на какую-то станцию возле Хабаровска, где военнопленных вывели из вагонов, дали несколько ведер воды и по куску черствого хлеба. После этого их загнали в пустующий пакгауз и приказали раздеться догола.

«Ну, теперь мы готовы к отправке на тот свет, – подумал Арсений, – непонятно только, зачем давали хлеб и воду?»

Однако их опять не расстреляли, а забрав одежду и обувь, выбросили им кучу какого-то окровавленного тряпья. Судя по всему, это была одежда, снятая с убитых. Посиневшие от холода люди вырывали друг у друга эти обноски и поскорее надевали их, чтобы хоть как-то согреться.

Сеня, не торопясь, превозмогая холод, выбрал себе пару исподнего белья почище, стоптанные, но по размеру солдатские ботинки и простреленную в двух местах шинель. Оторвав полы другой ветхой шинельки, он изготовил из нее довольно теплые портянки, а на голову надел чуть великоватую по размеру солдатскую шапку. Зато под нее можно было спрятать уши, чтобы не отморозить их. Свой наган он потерял во время боя, но финку сохранил и осторожно перепрятал ее в рукав шинели.

Когда их заперли, он старательно обследовал все помещение. Мысль о побеге не покидала Арсения с момента, когда он пришел в сознание. Старые ржавые решетки на двух окнах были заложены кирпичом. К тому же они выходили на охраняемый двор. Стены были сделаны на совесть, а потолок находился высоко, даже если встать на плечи товарища, не достать. Пол из толстенных плах можно было бы сковырнуть разве что ломом. Раздосадованный Сеня не впадал в уныние.

«Ничего, – думал он, – лазейка всегда найдется». С этой мыслью он постарался заснуть.

Поутру их вывели на улицу, дали возможность справить нужду, а затем вынесли во двор два котла с варевом. Ложек не было, и люди, к радости охранников, пытались зачерпывать горячую жижу руками. Арсений, как истинный дальневосточник, отломал от настила две длинные щепки и стал управляться ими как палочками для еды. Он вылавливал куски старого прогорклого сала и картошки, в результате вполне насытился. Привычка употреблять мало пищи сослужила ему хорошую службу, в то время как парни из средней полосы России набивали желудки этой скверной похлебкой, а затем маялись животами.

В голове Арсения вертелись мысли, как подать весточку тому же Якову Раку, может, он чего придумает? Но нет, уголовник Рак не станет идти на риск даже из-за старой дружбы с партизанами. Ирина, она тоже вряд ли сможет чем-то помочь. Надеяться надо только на самого себя. Пока не ослаб от голода, не получил обморожение. Не падать духом. Искать возможность побега!

Белые раструбили о своей победе где только было возможно. На тумбах расклеивались листовки с победными реляциями так, словно речь шла о полном разгроме красных. Мальчишки-газетчики с криками бегали по улицам Хабаровска, но, опасаясь возможной помощи со стороны партизан, белогвардейское командование не рискнуло оставлять пленных на месте, а, погрузив в товарные вагоны, отправило захваченных солдат во Владивосток.

Долгих двое суток длилась эта дорога. Поезд несколько раз загоняли на соседние ветки, пропуская военные эшелоны. По пути было сделано несколько остановок, и в вагоны загоняли еще каких-то пленных. Вообще-то это были не солдаты Красной армии или партизаны, а окрестные мужики, арестованные за какие-то провинности, уголовники и просто подозрительные обыватели, попавшиеся при проведении облав.

– Собирают народу побольше, чтобы бахвалиться своими победами, – решили пленные.

За это время из заброшенных охраной досок с грехом пополам изготовили несколько нар, но их в вагонах на всех не хватало, поэтому спали по очереди, из-за чего порой начиналась ругань и случались потасовки. Арсений старался держаться рядом с сослуживцами из взвода, и они, образовав свою сплоченную компанию, давали дружный отпор наглецам и уголовникам.

Русский остров

Ранним утром состав с заключенными прибыл во Владивосток. Высадив пленных на подъездных путях, охранники выдали каждому по краюхе хлеба, а затем, построив людей в одну колонну, повели через центр города. Впереди на буланом коне ехал какой-то офицер, а за ним следовал взвод охраны и несколько барабанщиков, которые отбивали мерную унылую дробь в такт шагов.

Весть о пленении красных и партизан уже разнеслась по всему городу. Вдоль улиц, по которым брели люди, выстроились толпы любопытных горожан. Публика не отличалась единодушием. Со стороны зажиточных граждан раздавались оскорбительные выкрики и свист, но большая часть жителей города-порта с сочувствием провожала взглядами толпу оборванцев в окровавленных лохмотьях. Русские женщины крестились и с причитанием пытались сунуть пленным кусок хлеба, пирога или еще чего-нибудь съестного.

«Ведут нас на позорище, – думал Арсений, – а что же дальше-то с такой толпой будут делать. Неужто пустят в расход?»

Сеня давно не был во Владивостоке. Город за эти годы значительно разросся. По улицам фланировали морские офицеры с барышнями. То тут, то там мелькали иностранцы, среди которых преобладали солдаты и офицеры-интервенты из экспедиционного корпуса. Множество китайцев и корейцев, украдкой поглядывая на пленных, продолжали свою обыденную работу – развозили тележки с продуктами и товарами, несли грузы на спине и на бамбуковых коромыслах. Бухта Золотой Рог была еще скована крепким весенним льдом, который по фарватеру взламывался ледокольным судном. Весь рейд, пирсы и причалы занимали военные и торговые суда из разных государств. Мороз был несильный, но холодный морской ветер пронизывал до костей.

– Куда ведут-то, куда гонят? – раздавались недоуменные вопросы в толпе пленных.

– Постреляют и под лед пустят, – мрачно пошутил какой-то дядя из толпы зевак. – Вон вишь барабанят как на похоронах.

– Эх, был бы народ подружней, – прошептал Арсений соседу, – разом кинулись бы в разные стороны, и ищи-свищи нас по переулкам и подворотням.

– Нет, – отозвался сослуживец, – ты погляди, кроме пешего караула еще и казачки позади гарцуют. В два скока настигнут и порубают в капусту или пулю в спину получишь.

– И то верно, – оглядевшись, согласился Сеня.

Устроив показуху с военнопленными, военные власти не знали, что делать с этой солдатней дальше. Городская тюрьма не могла вместить стольких арестантов. Наконец было принято решение изолировать пленных за счет природных условий. Погрузив людей на баржу, по расчищенному в тонком весеннем льду фарватеру красноармейцев переправили на Русский остров.

Арсений и его товарищи вначале не поняли, куда их отправляют. Какие-то паникеры вновь стали распускать слух о том, что их вывезут в открытое море и потопят вместе с ветхим судном. Пленные стали волноваться, и охрана едва не открыла огонь по заколыхавшейся толпе. Наконец офицер охраны зычным голосом объявил, что они следуют к месту содержания, и сообщил, что за пленными будет наблюдать международная комиссия Красного Креста.

Очутившись на острове, Арсений понял, что этот обширный участок возле Владивостока, по сути, крепость и командуют здесь военные. В Петербурге подступы к городу охранял Кронштадт, а Владивостоку защиту с моря обеспечивала сеть фортов и батареи Русского острова. Во время Русско-японской войны 1904–1905 годов японцы не рискнули сунуться к Владивостоку, убоявшись его укреплений.

Неласково встретил остров прибывших пленников. К ним была приставлена новая караульная команда, так называемые аварские стрелки, злые как черти, плохо говорящие по-русски дагестанцы. Они тосковали по родине и ненавидели эти земли, где все им было чуждо, климат, войну и этих пленных, которых они должны были охранять. Стрелки, при любом удобном случае, толкали пленных прикладами, пинали сапогами и били безоружных людей. Пленных отвели в какую-то казарму, где были наскоро сколочены двухъярусные нары, и заперли.

Сеня и его товарищи по несчастью осмотрели помещение. Печи были частично разрушены, многие стекла в окнах разбиты. Промерзшая казарма казалась длинным склепом, где с посвистом гулял холодный ветер. Явным издевательством явился тот факт, что на нарах вместо матрасов или тюфяков были положены листы старого волнистого кровельного железа.

– Мужики, – крикнул какой-то разумный пленный, – не ложитесь на железяки, все почки отстудите, воспаление легких заработаете. Надо требовать у начальства дров и починки печей. У многих и так обморожения.

Однако дураков не сеют и не пашут, и некоторые недоумки, грохоча листами, стали взбираться на нары. Арсений осмотрел одну из печей и прикинул, как ее можно починить. С несколькими толковыми ребятами они подобрали разбросанные кирпичи и без глины заложили проломы, затем, собрав старые доски и прочий горящий мусор, растопили печь. Дыры в окнах заколотили чем попало, и скоро вокруг повеяло теплом. Поначалу печка дымила, но вскоре пламя загудело в топке и Арсений с ребятами, улегшись на полу подле тепла, погрузились в глубокий, но тревожный сон.

Узники острова

На следующее утро военнопленных вывели на плац. Теперь Арсений сумел толком осмотреть место своего заточения. Несколько пустующих казарм и складских помещений находились на склоне сопки. Один из склонов был крутым, почти отвесным. Покрытый талым снегом и льдом, он предоставлял верную возможность свернуть себе шею при спуске. Далее лежала узкая полоска берега и ледяное поле, тянувшееся до одного из мысов, на которых виднелись домики Владивостока. Эта сторона была огорожена ветхой деревянной изгородью. Три другие стороны, включая ворота части, перекрывал высокий кирпичный забор. Неподалеку в одноэтажном домике находилось караульное помещение. Узников охраняли трое часовых, которые бродили, охраняя направления в сторону ограды и пропускной сторожки возле ворот.

«Значит, так, с трех сторон могут подстрелить, а с обрыва спуститься без веревки невозможно, – отметил про себя Арсений. – Ладно, посмотрим, как сложится обстановка в дальнейшем».

А обстановка складывалась так. Офицер-белогвардеец в чине капитана некоторое время обрисовывал перед пленными ужасы советской власти, обкладывал матом арестантскую публику, чем даже немало позабавил хлопцев, а затем спросил, какие будут просьбы и предложения. Народ стал выкрикивать просьбы, такие, например, как отсутствие матрасов и одеял. Спросили и о кровельном железе.

– Это чтоб вы вшей не наплодили, – хохотнул офицер.

– Ты о своих вшах беспокойся, сука! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Кто сказал, выйти из строя! – заревел офицер.

Народ ответил молчанием. Вновь послышалась отборная брань. Наругавшись вдоволь, беляк несколько успокоился и заявил, что условия содержания будут со временем улучшены. Пленных вновь загнали в казарму, и вскоре охрана принесла два бака с похлебкой. На сей раз это была баланда из старой ржавой соленой рыбы, мороженой картошки и какой-то крупы. Есть такое пересоленное варево было почти невозможно, но голод не тетка, пленные хлебали эту баланду, а потом, мучимые жаждой, требовали кипятка или хотя бы воды, но караульные отвечали бранью, и тогда люди стали лизать лед на промерзших стеклах. Даже этой кормежки не хватило на всех.

– Проклятые палачи, сатрапы! – неслось со всех сторон.

Люди, на глазах, слабели от недоедания. Неизвестность порождала в душах некоторых узников отчаяние. В который раз Арсений с благодарностью вспоминал наставления и советы старого солдата Евсеича. Его ловкость и привитые молодому партизану навыки помогли и на этот раз. Сеня вырезал из палки немудреную деревянную ложку и пользовался ею на зависть соседей. Он наотрез отказывался давать ее кому-нибудь в пользование и оказался прав. Когда, впоследствии, у пленников появились ложки, то после еды их никто не мыл и началась дизентерия. Арсений же после еды тер ложку снегом, выскабливал финкой до белизны, и это в очередной раз помогло ему не заболеть.

Унылой чередой потянулись дни заключения. Предоставленные сами себе бывшие красноармейцы кто как мог проявляли себя. Одни замыкались в молчании, другие слонялись без дела, клянчили табак и приставали с ненужными разговорами. Появились нытики и агрессивные вымогатели. Словом, в трудный час многие явили свое дурное начало. Однако большинство пленных вели себя вполне достойно. Люди сходились по интересам или по землячеству в отдельные группы, тем самым пытаясь как-то скоротать время и не впадать в уныние.

Арсений тоже нашел троих интересных собеседников, которые к тому же оказались неплохими товарищами. Из обрывков старых газет, размоченного хлебного мякиша и бумаги они общими усилиями изготовили карты, а из нарезанных кругляшков палки вырезали незамысловатые шашки. Расчертили кусок жести на клетки и развлекались, коротая время за игрой, рассказывая о прочитанных книгах, о житейских историях и попросту травя анекдоты и байки. Играли без ставок на интерес. Арсений, еще в пору своего беспризорного отрочества, хорошо освоил картежную игру и даже водил дружбу с некоторыми шулерами. Один из них, «стирашник» Леня, был его добрым приятелем. Стирашниками в ту пору называли шулеров, которые стирали кожу на подушечках пальцев настолько, что чувствовали на картах мельчайший крап. Леня научил Сеню многим премудростям шулерского ремесла, и тот даже, одно время, стал азартным игроком, но поборол в себе эту страсть, видя как азарт порой приводит людей к трагедиям и даже лишает их разума. Примером тому был тот же Леня, который регулярно посещал одного богатого владельца ресторана – армянина по национальности. Он приходил к нему в условленное время и говорил: «Ну что, Вазген, я пришел за жалованьем».

Ресторанщик не мог удержаться от соблазна и, ругаясь, стремился взять реванш.

– Ничего, Левон, – кричал он, – я тэбе все равно обыграю!

Начиналась игра, и Вазген, в очередной раз, проигрывал шулеру все деньги, и даже часть имущества. Он готов был спустить все, но Леня прекращал игру и, забрав из кассы солидную сумму денег, говорил отчаявшемуся кавказцу: «Ничего, Вазген, ты еще отыграешься, а пока работай, богатей, а я в другой раз приду. Сразимся по новой. Тогда уж тебе непременно подфартит».

Один раз Арсений и сам крупно проигрался, но после этого дал себе зарок не играть на деньги и крупный интерес. Так что «лакшать» в карты он умел, но с той поры наотрез отказывался от ставок. Так и теперь он не принимал залогов со стороны собратьев-арестантов и не позволял это делать своим новым товарищам. Дело в том, что, сидя взаперти, народ все больше озлоблялся и среди бывших сослуживцев и, особенно среди чужаков, часто стали вспыхивать ссоры, которые порой завершались кровавыми драками. Проигрыш какого-нибудь психованного азартного игрока мог спровоцировать драку с увечьями и довести даже до смертоубийства.

Молва о силе и выносливости помогала молодому партизану держать на расстоянии уголовников и дебоширов. Однажды Арсений все же не удержался и вступил в конфликт с одним из уголовников. А дело было так. Как всегда, по обыкновению, Сенина компания сидела на нарах возле печи и играла в карты. Игра в «дурачка» не требует особых талантов. Ребята переговаривались, шутили, не обращая внимания на остальных сидельцев. Один из арестантов, судя по ухваткам мелкий уголовник, стоял поблизости и наблюдал за игрой. Сначала он молчал, но потом начал давать советы игрокам. Один из Сениных товарищей, еврей, фельдшер по специальности, Эммануил – худощавый задумчивый молодой мужчина в очках, вежливо попросил зеваку не вмешиваться в игру. Приблатненный, по прозвищу Куль, взъерепенился и «погнал волну»: «Ты че, пархатый, будешь мне указывать, какой базар вести? Щас выкину тебя с кона, раз ты не мерекаешь в игре. Ишь уселся в тепле. А ну вали, уступи место, косорукий».

Эммануил и не подумал двинуться с места. «Послушай, – сказал он, – я тебя лишь попросил не лезть в игру со своими дурацкими советами и репликами, так что ступай своей дорогой, сваргань карты и играй сколько душе угодно».

Дело принимало дурной оборот. К месту ссоры стали подходить любопытные, среди которых было несколько таких же урок, приятелей Куля.

С детских лет Арсений был приучен с уважением относиться к людям разных национальностей. Он и сам не знал, кто он, – русский по матери и украинец по отцу. Почти всю сознательную жизнь прожил на Дальнем Востоке, где говорил и думал только по-русски. Он всегда помнил урок, который еще на Украине преподал ему отец. В селе, где они жили, а его батька учительствовал, часто появлялся молодой бедный еврей, которого все звали Хайма. Он приезжал на двуколке, запряженной старой клячей, и, двигаясь по улицам, выкрикивал лишь одну фразу: «Бабы – яйца, бабы – яйца». Селянки несли ему лукошки с яйцами, а он взамен давал им иголки, наперстки, нитки, дешевые бусы, бисер и прочую мелочь, необходимую женщинам в повседневной жизни. Хохлушки вполне добродушно воспринимали нищего Хайму, подшучивали над его бедной одеждой, спрашивали, когда он разбогатеет и найдет богатую невесту. Хайма отшучивался и записывал их заказы: чего надобно привезти из Каменец-Подольска в следующий раз. Мужики не обращали на него внимания, зато некоторые подростки часто дразнили бедного торговца, несколько раз даже устраивали глупые, злые шутки. Однажды они организовали засаду на окраине села и закидали парня «грудками» – комьями подсохшей земли. Еврей кричал, ругался, но кобылка еле тащила тележку, и хулиганы побили в корзинах много яиц. Кто-то из старших разогнал мальчишек, а Хайма заплакал и поехал своей дорогой. На свою беду, пятилетний Сеня с такими же малышами тоже участвовал в этой глупой шутке. Весть о бесчинствах мальчишек разлетелась по селу. Одни не проявляли никакого сочувствия: «Тай хлопцы-дурни жида побылы грудками». Некоторым хлопцам влетело за эту шалость. О том, что комьями земли в человека кидал и Арсений, узнал его отец.

– Ну-с, – начал он, глядя на оробевшего сына, – расскажи о своих подвигах?

Сеня молчал.

– Зачем ты швырял в торговца землей?

– Хлопцы кидали, и я кидал, – запинаясь, ответил ребенок.

– Так, значит, то, что будут делать эти недоумки, станешь делать и ты? – закипая гневом, тихо проговорил батька. – Они будут людей убивать, и ты станешь, они будут дома поджигать, и ты вслед за ними?!

– Так ведь ребята сказали, что он жид, нехристь, христопродавец.

– Твои ребята тупые скоты, я это наверняка знаю по их успехам в школе, а ты, если будешь идти у них на поводу, станешь таким же идиотом. Этот мужчина не жид, а еврей. Он меновой торговлей зарабатывает свой хлеб, а вы разоряете его, портите товар. Он и так едва сводит концы с концами, ты же, дурень неразумный, участвуешь в бесчинствах и ведешь себя как последняя дрянь!

С этими словами отец снял ремень и так отходил юного хулигана, что уже, не выдержав воплей сынишки, вмешалась мать: «Петя, ну довольно, довольно, он и так все понял!» Она загородила ревущего пацана своим телом, и отец сразу остыл.

– Прекрати реветь! – крикнул он напоследок. – И запомни, ты не овца, чтобы бежать за глупым стадом. Надо жить своим умом. Уважать чужой труд!

Этой экзекуции Сене хватило на всю жизнь и помогло в дальнейшем сформировать основы своего мировоззрения по национальному и многим другим вопросам.

Слыша одобрительные реплики со стороны «блатни», уркаган стал наглеть и дернул «фельдшера», как за глаза называли Эммануила, за рукав шинели.

– Эй ты, у тебя четыре глаза, ты похож на водолаза, не видишь, что тебе предлагают сойти с вагона? – не унимался Куль.

– Отвали от него, – сказал Арсений.

– А че ты за него мазу держишь? – удивился тот. – Он шо, тебе родня. Может, ты и сам из Иудова рода?

Арсений, с его карими глазами и черными волосами, был типичным брюнетом, каких множество среди южных славян. Он не обиделся на слова урки, но его начал злить тот факт, что его, как одного из самых авторитетных людей в этой среде военнопленных, проверяют на прочность какие-то уголовники. Он понимал, что в мужской ссоре каждый должен сам отстаивать свои права, но видел, что в драке против сильного, коренастого бандюгана фельдшер вряд ли выстоит, а это уже подрывало его, Арсения, авторитет.

Сенины товарищи по игре, долговязый Саня Кирасиров, имевший кличку – «Керосин», и недоучившийся студент Павел Кириенко, напряглись и в любой момент были готовы вступить в драку со шпаной. Кроме того, многие бывшие сослуживцы с любопытством наблюдали, чем же ответит на происки уголовной шушеры их бывший взводный…

– Так, – Арсений упруго соскочил с нар, – ты, как я вижу, шибко говорливый, а простых слов не понимаешь. Тебе же сказали, хиляй отсюда добром, а ты, ишак потный, тут хайло разеваешь!

Арсений в совершенстве владел уголовным жаргоном, но редко употреблял его в своей речи. Он давно уяснил, что «базарить» по блатному несложно, а вот говорить правильно или даже красиво дано не каждому.

Лицо уголовника побагровело. В нем боролись два чувства: злость и трусость. Судя по перебитому носу, он не раз принимал участие в пьяных драках и дебошах.

– Ты чего, Циркач, я же только хотел войти в игру, – хриплым голосом начал он. – Чего ты этого фраера защищаешь?

– Он и сам себя защитить сможет, а вот рожа твоя мне точно не нравится, – с издевкой произнес Арсений.

Дружки Куля зашушукались, и это послужило для него сигналом для начала драки.

– Курва мама, – заревел люмпен и с размаху попытался ударить Арсения в лицо.

Тот слегка уклонился и рванул руку противника в направлении удара, после чего противник партизана, по инерции, сильно подался вперед. Воспользовавшись этим, Сеня врезал ему в зад здоровенный пинок, и Куль во весь рост растянулся на грязном полу казармы.

– Эк ты, братец, костыльками-то машешь, – засмеялся Арсений. – Знамо дело, вы, блатные крестьяне, шибко бьете, пока кусок не прожуете. Вставай, нечего здесь кулем амбарным полеживать.

Дружный хохот сотен мужиков, как кнутом, подстегнул задиру. Он вскочил и принял позу боксера.

Арсений с ранней юности научился бить без замаха, так лупят только сельские увальни. Кроме того, искусству японского кулачного боя его обучал цирковой друг и учитель – японский фокусник добрый Ганета-сан.

– Убью, сука, – вновь заорал Куль, – глотку порву, крови напьюся! – это был уже уголовный «нахрап», дешевый прием, при помощи которого шпана старается запугивать «фраеров».

В ответ на угрозы Арсений стал обращаться к противнику с деланой учтивостью.

– Ну что ж, изволите боксировать, господин говнюк, – продолжал подтрунивать над противником бывший взводный.

Он тоже выставил кулаки на уровне груди и стал ожидать нападения.

– На! – кулак урки полетел в лицо Арсения, но не встретил цели.

Сеня танцующей походкой двигался вокруг уличного «боксера», то уклоняясь, то с легкостью отбивая его удары.

– Боксинг, боксинг, – покрикивал он. – В правом углу знаменитый чемпион по англицкому боксу мистер Куль, известный великими победами в пивных на сенном рынке и кривой слободке! Ну а в левом – я грешный, смиренный дядя Сеня.

Распаляясь все больше, его противник посылал удары, но никак не мог достать верткого Циркача. Тогда он попытался нанести подлый удар ногой ему в промежность. Это сильно рассердило Арсения.

– Э, да ты, брат, шельма, ногами сучить решил, – крикнул он, – ну что ж, ногами так ногами!

Он сделал быстрый шаг и, наступив левой ногой на правую ступню прохвоста, нанес ему сильный удар в челюсть кулаком правой руки. В результате Куль вновь грохнулся навзничь, сильно стукнувшись башкой об пол.

– Это тебе наука, чтобы не жульничал в боксе, – назидательно произнес Сеня.

В голове у жулика гудело от удара, но он поднялся и, окончательно обезумев от злости, выхватил из кармана нож.

– Ну все, молись, падла, – прохрипел уголовник и кинулся на Арсения.

Тот ожидал от этого ублюдка подобной выходки и, поймав его руку, ловким приемом швырнул бандита через себя. Все замерли, поскольку понимали, что бой уже идет на смерть. Облепленный мусором, под ехидные смешки пленных солдат, Куль вновь вскочил на ноги.

– Приемчики тебе не помогут, – прошипел он, – все одно убью!

Пряча нож за спиной, чтобы скрыть направление удара, на полусогнутых ногах уголовник стал подкрадываться к бывшему партизану.

Тот, ожидая нападения, стоял вполоборота, выставив левую ногу вперед.

– Ох, надоел ты мне, мурло сопливое! – сердито воскликнул Арсений.

Внезапно он сделал короткий скачок вперед, и в его ладони блеснула сталь финки. Двумя молниеносными фехтовальными выпадами он пронзил врагу предплечье и проткнул легкое. Страшная боль заставила уркагана выронить нож. Он схватился за грудь и стал медленно опускаться на колени: «Убил, гад, зарезал!» – плаксиво завопил он. На его посеревших губах запузырилась кровавая пена.

– Проси пощады, скот, – поднося лезвие к горлу поверженного противника, проговорил бывший разведчик, – а то враз перережу горлянку!

– Не убивай, Циркач, не надо, век буду за тебя Бога молить, прости по-христиански!

По щекам бандита катились трусливые слезы.

Арсений ухватил негодяя за чуб и, склонившись над ним, произнес с холодной яростью:

– Руки о тебя, падаль, марать не хочу, черт с тобою – живи, но помни, еще хоть раз рыпнешься с пером, – кокну без сожаления.

Он забрал валявшийся на полу нож и, обернувшись к Эммануилу, попросил:

– Залатай его, по возможности, товарищ фельдшер, а то ведь сдохнет, смердеть станет.

Фельдшер, содрав с раненого одежду, перемотал рану на предплечье обрывком исподнего белья. Затем он залепил куском клеенки место на груди, где пузырилась кровь из пробитого легкого, и также наложил тугую повязку.

– Ну как же ты так неловко в картишки-то перекинулся, – съязвил он при этом, а затем уже строгим голосом дал инструкции: – По возможности, не кашлять, спать сидя, дышать тихо!

Притихшие люмпены отвели раненого на его нары и собрались гурьбой, чуть слышно о чем-то перешептываясь. Зато солдаты бурно поздравляли своего сослуживца, который стал героем дня, дав такой укорот обнаглевшим преступникам.

Арсению уже приходилось участвовать в уличной поножовщине, но чаще всего все кончалось угрозами и мелкими ранениями. Другое дело, навыки, полученные у Аргунцева, который не раз ходил за линию фронта и притаскивал оттуда пленников. Он часами обучал своих ребят приемам разведчиков казаков-«пластунов», которые имели многовековой опыт ведения диверсионной войны и владения холодным оружием.

Шанс

Каждый день Арсений продумывал планы побега. Надо было торопиться. Весна неумолимо вступала в свои права. Апрельский лед в проливе между Русским островом и материком все больше истончался. Всего несколько километров отделяли остров от мыса Эгершельда, но как пройти это расстояние по открытому льду, когда участок береговой линии освещался установленными корабельными прожекторами, а охранники из аварских стрелков били без промаха. В этом заключенные смогли убедиться после двух неудачных побегов своих товарищей, тела которых вытаскивали на плац для устрашения.

Однажды после обеда дверь в казарменное помещение распахнулась, и на центральный проход стремительно прошли начальник караула – прапорщик из кавказских горцев, поручик – начальник лагеря военнопленных и какой-то господин в штатском. Всех построили. Поручик, обращаясь к пленным, громким командным голосом произнес:

– Значит, так, бездельники, скоро кончится ваша расслабуха. Вами займутся люди из контрразведки, и тех, кто усердно прислуживал красным, был командиром или комиссаром, поставят к стенке и расстреляют. Те же, кто желает искупить свою вину, могут добровольно встать в ряды истинной российской армии. Остальной голытьбе найдутся места на каторге и в тюрьмах! А сейчас вам скажет слово представитель городской власти господин Тюрин.

– Ну зачем же так сразу, господин поручик, – заговорил чиновник, – мы не сторонники крайних мер. Напротив. Здесь, на окраинах поруганной большевиками Российской империи, мы стремимся сохранить и воссоздать утерянное величие нашей Родины.

Далее полилась какая-то либеральная болтовня. Из смысла всего вышесказанного Арсений уловил два важных факта, на которые следовало обратить особое внимание. Во-первых, если пленных начнет допрашивать контрразведка белых или японцев, то это верная погибель для него и еще нескольких младших командиров и партийных. Во-вторых, в речи представителя городского головы промелькнула информация о том, что лагерь военнопленных вскоре посетит комиссия, в состав которой входят представители Международного Красного Креста и иностранного экспедиционного корпуса. Если эти «доброхоты» появятся раньше палачей из контрразведки, то необходимо сыграть на этом, выторговав хотя бы временное послабление режима заключения. Он решил организовать небольшую «бузу» перед членами комиссии с тем, чтобы добиться своей цели.

«Только бы комиссия прибыла раньше охранки, – билась в голове мысль. – На допросах обязательно найдутся шкурники, особенно среди уголовников, которые выдадут командиров и коммунистов, и тогда – амба!»

Думский посланник записал пожелания и жалобы арестантов по поводу содержания и отбыл восвояси.

– Смотрите у меня, сукины дети, кто еще будет жаловаться перед иностранцами и Красным Крестом на худое житие, тому я потом такую «баню» устрою, что юшкой умоетесь! – погрозив кулаком напоследок, припугнул поручик.

К великой радости Арсения, комиссия приехала раньше контрразведки. Несколько чопорных дам и господ в компании с белыми и иностранными офицерами, газетными репортерами, а также человека с кинокамерой появились перед строем военнопленных в один из погожих дней в конце апреля. Был и представитель городской думы с еще какими-то людьми, а также особа духовного звания – поп.

Незадолго до этого пленников наконец-таки сводили в баню, дали смену чистого, хотя и старого исподнего белья. В лазарет увезли раненых и умирающих арестантов. Выдали набитые соломой тюфяки и солдатские одеяла. Кроме того, была увеличена порция пищи, и вместо гнилой рыбы и почти несъедобной баланды узников стали кормить кашей, увеличив при этом пайку хлеба.

Представ во всем своем нищенском параде перед членами комиссии, пленные красноармейцы выслушали высокопарные речи о человеколюбии и гуманизме, а затем вначале робко, а затем все настойчивей стали жаловаться на обращение с ними со стороны их «тюремщиков». Сеня провел среди своих ребят определенную работу, и они, заглушая голоса жалобщиков, настойчиво стали требовать свиданий с родственниками и знакомыми, живущими во Владивостоке и неподалеку, передачи посылок, а также писем и предоставления возможности чаще гулять подле казармы, дабы иметь возможность дышать свежим воздухом и не заболеть туберкулезом.

Гости старательно записывали требования, фотографировали и снимали на кинопленку пленных. Уголовники выдвинули требование, чтобы их отделили от политических, поскольку они попали в эшелон с «красными» по ошибке или злому умыслу нерадивого начальства. Несколько членов комиссии занялись проверкой списков и, действительно, выявили в нем более двух десятков гражданских лиц, не имеющих к участию в вооруженном противостоянии и боевых действиях никакого отношения. По приказу одного из старших белогвардейских офицеров уголовники были выведены из строя и отправлены в другую казарму вплоть до дальнейших распоряжений.

Напоследок один из американских офицеров, через переводчика, обратился к военнопленным и, рассказав о чудесных достижениях свой страны, предложил добровольцам, но только не коммунистам, имеющим рабочие профессии, подавать заявления об эмиграции в Североамериканские Соединенные Штаты.

Его прервал белогвардейский офицер в чине полковника:

– Э, погодите, мистер, с вашей эмиграцией! Пусть из строя выйдут люди, желающие искупить свою вину кровью и служением Отечеству, мобилизованные в солдаты силой и угрозами, чтобы служить безбожникам в большевицких полчищах!

В рядах бывших красноармейцев воцарилось молчание, затем народ начал переговариваться и двигаться. Через некоторое время из рядов вышли полтора десятка пленных и угрюмо встали перед строем.

– А чего ж так мало желающих?! – воскликнул полковник. – Хорошая одежда, питание, да к тому же денежное содержание. Давайте, братцы, выходи веселей!

– А мы уже и так навоевались, сыты по горло, – донеслось из рядов.

– Ну и черт с вами, сдыхайте здесь как мухи! – махнув рукой, сердито сказал полковник.

Арсений знал, что вырваться с острова, обманом записавшись к «белым», не удастся. «Добровольцев» будут тщательно проверять здесь же на месте, а затем еще, скорее всего, повяжут кровью, заставив участвовать в расстрелах или еще в каких-нибудь подлостях. Надо было использовать любой шанс, чтобы как можно быстрее совершить побег.

Приезжие комиссионеры, напоследок, раздали пленным немудреные гостинцы – пачки галет, мыло, носовые платки, томики Библии и конфеты, а затем вся компания чинно удалилась на совещание в офицерское собрание. Через несколько часов поручик, гражданский господин с красным носом и худосочная дама вновь собрали пленных и зачитали им текст, в котором речь шла о проявленном гуманизме. Отныне пленникам разрешалось отправлять письма, встречаться с родственниками и получать посылки. Кроме того, разрешалось проводить прогулки по территории арестантской роты в течение часа с десяти утра и получаса после ужина, то бишь восемнадцати часов вечера. Больным собирались предоставить медицинскую помощь, но, самое главное, первое свидание обещали через три дня в воскресенье. Списки родственников и близких, а также письма для них необходимо было составить в течение часа и передать с представителями миссии Красного Креста.

«Вот он шанс спастись от лап контрразведки», – подумал Арсений.

Одна беда, у него не было родственников и близких в этом городе. И все же выход был найден. У его приятеля Александра Кирасирова – «Керосина» во Владивостоке жили родственники. Дядя работал в порту, а тетя была известной портнихой верхней одежды. Вдвоем с Саней Сеня занялся составлением «умного письма», строки из которого не станет вымарывать белогвардейская цензура. Текст звучал так: «Уважаемые и любимые родственники дядя Дмитрий Савельевич и тетушка Павлина Михайловна! Низкий поклон шлет Вам племянник Александр Кирасиров. Так уж случилось, что мобилизовали меня красные в свою армию, и попал я в плен после первого же боя, а со мной попал в такую же беду и двоюродный брат мой Арсений Петрович Литвиненко. Вы, конечно, помните их семью. Его отец Петр Александрович преподавал в гимназии в Иркутске. Вот теперь томимся в заключении на Русском острове. К счастью, командование проявило к нам христианскую добросердечность и разрешило встречу с родственниками, а также передачу писем и посылок. Господом Богом заклинаем Вас, приезжайте на свидание! Так хочется увидеть родные лица, и хотя содержат нас хорошо, мы мечтаем поесть какой-нибудь домашней выпечки и узнать новости о родне и близких.

С ожиданием близкой встречи, любящие вас родственники Александр и Арсений.

PS. – Будем рады хорошему табачку».

– Главное, узнать хотя бы какой-нибудь адрес в городе, чтобы, подавшись в бега, не подставлять под удар твоих родственников, – заявил Арсений.

Он давно посвятил Саню в план своего предстоящего побега. Однако бежать решили порознь, чтобы привлекать меньше внимания. С введением послаблений караульщики стали нести охрану пленников не столь ревностно. После вечерней прогулки и переклички они запирали пленных в казармах, а порой, оставив одного-двух часовых, уходили чаевничать в караулке. Весна выдалась поздняя. Погода стояла холодная и ветреная. Небо часто заволакивали низкие тучи, и шел мелкий колючий снежок. Те из пленных, кто бывал во Владивостоке прежде и знал здешний климат, рассказывали, что лед может продержаться до конца апреля, а в мае уж точно растает, покрошится, и ветром его остатки вынесет в море. Дорог был каждый день.

Через два дня Александра и Арсения вызвали к воротам военного городка. Несколько мужчин и женщин сидели на лавках подле забора с узелками и котомками в руках. Александр Кирасиров сразу признал свою тетушку Павлину. Арсений тоже рассмотрел ее. Это была моложавая женщина чуть за тридцать лет с круглым улыбчивым лицом и румяными щеками. На ней была дорогая шубка с лисьим воротником, каракулевая шапочка и высокие шнурованные ботинки. Модная одежда и прямая осанка делали ее весьма привлекательной дамой полусвета.

Родственники расцеловались. Однако при этих родственных лобызаниях Арсений, прикоснувшись к нежным женским губам, испытал отнюдь не родственные чувства. В речи тетушки Павлины легко улавливался украинский акцент. Она говорила быстро, но не тараторила, и закончив расспросы об арестантской доле сидельцев, без лишних бабьих причитаний перешла к делу.

– По городу ползут слухи, что наступление красных приостановилось. Белые готовят линию обороны, чтобы отрезать часть приамурской территории от России. Поговаривали, что всех вас, пленных красных, с Русского острова вскоре расстреляют для устрашения. Ешьте, ешьте, – приговаривала она, доставая из кошелки пирожки, – но смотрите, как бы с голодухи живот не скрутило. Вон как вы отощали! Мы ведь с мужем сразу догадались, что ты просишь не только за себя, но и за товарища, поскольку родственников в Иркутске у нас кроме вашей семьи нет.

Арсений доверился этой милой женщине и обрисовал ей обстановку, а также, рассказав о готовящемся побеге, попросил указать людей, у которых можно будет укрыться на первое время. Немного подумав, Павлина назвала адрес на Эгершельде.

– На улице Первой Морской живет хороший друг моего мужа Георгий Иванович Савин. Надежный человек. А еще лучше, зайдите сначала к нам. – Она назвала точный адрес. – Мы Георгия предупредим, он должен помочь. Белые и интервенты в район, где проживают портовые рабочие, рыбаки и грузчики, почти не суются, а в городе же тебя может задержать любой патруль или полицейский.

На том и порешили. Арсений был окрылен. Обретя надежду на побег, он почувствовал в себе новые силы. Теперь надо было выбрать нужный момент, чтобы действовать с наименьшим риском. А такой риск был. С крутояра, на котором были расположены казармы, меткий стрелок из трехлинейной винтовки мог наверняка подстрелить беглеца на ровном ледяном поле. Значит, надо ждать непогоды, чтобы скрыться за снежной пеленой.

Побег

Молодой партизан с нетерпением ждал ухудшения погоды. Он изнывал от щемящего чувства близкой опасности и предвкушения рискованного предприятия. Такое состояние появлялось у него пред хорошей дракой, нападением из засады или атакой.

«Ну скорей бы, скорей, – первый шаг, первый удар, а там уж – понеслась душа в рай. Бог не выдаст – свинья не съест!»

Он знал, что в момент опасности древний мужской инстинкт до предела обострит все его чувства, сделает его мышление быстрым, движения стремительными, удвоит силы и выносливость. Слабость от недоедания не грозила ему, поскольку беспризорная жизнь и партизанские кочевые будни приучили парня обходиться в питании малым без особого урона для здоровья.

Наконец в последней декаде апреля над заливом Петра Великого, Русским островом и полуостровом Муравьева-Амурского, на котором раскинулся Владивосток, разыгралось нешуточное ненастье. Юго-западный ветер с мокрым снегом сек лица и залеплял глаза. В семь часов вечера охранники выгнали пленников на плац и, стремясь побыстрее окончить эту прогулку, с криками: «Ходы быстрей билят, ходы гальюн шайтан»! – погнали толпу в сторону туалета, а затем, раздавая пинки и орудуя прикладами, стали загонять узников в казарму. Некоторые из пленных стали громко возмущаться, поскольку находились на улице лишь десять минут вместо положенных тридцати. Сопливые, залепленные снегом с ног до головы, охранники полезли выявлять недовольных бунтарей. При этом возникла свалка. Аварские стрелки орали: «Кто говорыт, мало гулят, ти говорит или ти? Выходы, сука, из строй, шлепну у стенка!»

Воспользовавшись возникшей толкотней, Арсений быстро юркнул за высокий сугроб и притаился. Наконец пленных загнали в казармы, и там началась перекличка. В строю за Сеню отозвался Саня Кирасиров. Пока все шло благополучно.

Беглец давно вычислил площади, освещаемые двумя прожекторами. Ставили их кое-как и поэтому оставалось несколько темных углов, которые их лучи не освещали. Быстро наступили вечерние сумерки. Метель не прекращалась. Прячась в тени казармы, Арсений добрался до низкой дощатой изгороди, за которой начинался крутой спуск к морю. Это было самое опасное для побега место. Вынув финский нож и припасенный заранее железнодорожный костыль, он собрался спускаться по крутой обледеневшей тропе, но, немного подумав, осторожно оторвал от изгороди двухметровую доску и спустил ее по тропе. Доска, скользя по снегу и льду, пропала во тьме. Сеня прислушался. Из-за шума ветра звука падения деревяшки на берег было почти не слышно. Он посмотрел на вышки часовых. На одной из них возле прожектора маячила одинокая фигура в тулупе с поднятым воротником. Часовой, повернувшись спиной к порывам ветра, дремал.

«Пора», – подумал Арсений и, вонзая острие ножа и заточенного костыля для шпал в мерзлую землю, стал осторожно спускаться по чуть заметной крутой тропинке.

Скалы, кое-где покрытые землей и поросшие редким кустарником, были скользкими от ледяной корки. Арсений с силой втыкал в расщелины финку и костыль, но однажды все же сорвался и стал скользить вниз. Однако на пути попался куст, и он успел ухватиться за него. Сердце бешено колотилось. Под ногами была темень, наверху почти отвесная скала. Пути назад не было. Он знал, что подниматься по скале всегда гораздо легче, нежели спускаться вниз, но в данном случае помимо этого угрозу представляла почти кромешная тьма.

Немного отдышавшись, он осторожно стал нащупывать ногами извилистую крутую тропинку. Судя по всему, ее летом протоптали солдаты, дабы не ходить далеко в обход на берег. Нашлись смельчаки, которые стали спускаться по крутояру, чтобы искупаться и половить рыбы. Подтверждением тому были железные колья, кое-где вбитые в расщелины скалы. Раньше на них была натянута веревка, но нынешние обитатели казарм не были любителями купаний и рыбалки. Казалось, время остановилось. Несмотря на пронизывающий ветер, тело беглеца покрылось потом, но вот сквозь пелену поземки стала проглядывать узкая полоска песчаного берега. Скала стала более пологой, и скоро он уже смог без помощи ножа спуститься на береговую линию. Пурга стала утихать, и желтый песок делал окружаемое пространство более видимым. Арсений нашел доску и, взяв ее наперевес, ступил на береговой лед. Оглянувшись назад, он увидел мрачную крутизну обрыва, за верхней кромкой которого сиял отблеск прожектора.

– Ну, с Богом, – прошептал Сеня и, осторожно ступая, пошел по ледяному полю.

Было видно, что ледовое поле, под натиском ветров, уже начало двигаться. Кое-где у берега образовались ледяные торосы, сам лед был покрыт извилистыми трещинами, которые то расходились в теплые дни, то смыкались и смерзались в стужу. Ориентиром для беглого партизана служили редкие огоньки в окнах домов ночного города.

Он шел в сторону мыса Эгершельд. Слава богу, лучи прожекторов не были направлены в его сторону. Сеня поймал себя на мысли, что он, в общем-то не религиозный человек, стал часто обращаться к имени Всевышнего, и Тот пока не отвернулся от него. В этом проливе лед не был взломан ледоколом. Опасность представляли только трещины и промоины. Кроме того, ему не была известна толщина ледяного покрова, но по тому, как он предательски потрескивал под ногами, было ясно, что в некоторых местах он довольно тонкий. Сене рассказывали о том, как местные рыбаки весной часто проваливаются под лед, а ветром их отрывает на льдинах и уносит в море, которое собирает свою жертвенную дань почти каждый год. Держа доску на уровне груди, он все шел и шел вперед. Пурга закончилась. Все ясней была видна оконечность мыса и огонь маяка.

Хотя маяк был ближе всего, он не стал подходить к нему, опасаясь, что служащие-маячники могут донести о беженце в полицию. Он обогнул его и уже стал подходить к берегу, когда лед под ногами предательски треснул, и он оказался по грудь в ледяной воде. Доска не позволила ему провалиться с головой в морскую пучину. Стуча зубами от холода, он выкарабкался из трещины на лед и, волоча за собой спасительную деревяшку, по-пластунски пополз подальше от опасного места. Чтобы не замерзнуть, надо было двигаться как можно быстрей, до берега оставалось пару сотен метров, и Арсений, опустив доску пониже, побежал. В пяти метрах от суши начинались забереги, и здесь беглец провалился в воду еще раз, но уже по пояс, и почувствовал под ногами каменистое дно.

«Вот он, долгожданный берег! Спасен!» – билась в мозгу радостная мысль.

Выбравшись на берег, он присел на днище перевернутой лодки-плоскодонки и, вылив воду из ботинок, отжал полы шинели, которые, замерзая, сковывали движение. Парень что было мочи, бегом, пустился по берегу в сторону темных силуэтов домишек прибрежного поселка.

Спасение

Добежав до начала узкой извилистой улочки, спускавшейся к морю, он постучал в дверь дома, в окне которого теплился огонек. В доме сначала было тихо, но затем грубый мужской голос спросил: «Кого это черти носят?!»

– Прости, хозяин, – стуча зубами от озноба, заговорил Арсений, – я тут под лед провалился, промок. Пусти обогреться.

– А какого хрена ты по ночам по льду лазаешь, дня тебе мало?! – был грубый ответ.

– Да я с мужиками рыбачил и пошел короткой дорогой домой, но вот в полынью попал, еле выбрался. Пусти чуток обогреться.

– Вот и иди короткой дорогой сам знаешь куда. Вали отседа, а то собак спущу.

В доме тявкала какая-то шавка. Арсений понял, что просить помощи у этого куркуля бесполезно, поэтому, обложив его отборной бранью, он бегом двинулся вверх по улице. Найти указанный Павлиной дом в незнакомом городе да еще глубокой ночью было невозможно. Спросить не у кого. Поэтому он, наудачу, постучал еще в один дом. На сей раз ему повезло. Женский голос тревожно выспрашивал у него, кто он и как очутился в беде. Затем женщина разбудила мужа, и тот, без лишних разговоров, отворил дверь и впустил в дом попавшего в беду парня.

При свете керосиновой лампы Арсений разглядел скромное жилище. Небольшой коридорчик и прихожая, а за ними узкая кухонька и комната за занавеской.

– Ну, чего стоишь, утопленник, – обратился к нему хозяин дома, худощавый мужчина с короткой всклокоченной бородкой. Из-за его плеча гостя рассматривала хозяйка, невысокая полноватая женщина с простым лицом и добрыми глазами.

– Скидывай с себя свою амуницию, садись на лавку подле печи, а я сейчас дровишек подкину. Да ты и кальсоны свои сымай. Даша, дай ему какие-нибудь штаны, а то он все мужское хозяйство застудит.

Печка весело загудела. Вскоре Сеня сидел в тепле и, поставив босые ноги на расколотое полено, блаженствовал, попивая горячий крепкий чай из жестяной кружки с сахаром вприкуску и набивая рот большими кусками домашней поджаристой лепешки. Хозяева сидели поодаль и не торопились с расспросами.

«Вот это настоящие русские люди, – подумал Арсений, – в беде спасут и изводить любопытством не станут».

Он сразу проникся доверием к этим простым людям и рассказал им о своем побеге с Русского острова.

– Да я тебя сразу раскусил, – усмехнулся хозяин. – В городе постоянно судачат о лагере для военнопленных, которых содержат на Русском. По слухам, туда привозят все новых попавших к белым красноармейцев. Счет, поговаривают, идет уже на многие тысячи. А тут являешься ты в старой простреленной солдатской шинели. Я вот в мировой войне участвовал. Шинельку носил почитай четыре года. Даже Георгиевский крест получил за отвагу и был ранен. Словом, стреляный воробей. Понял сразу, что ты из тех пленных, беглый. Так что будем знакомы, – меня зовут Иван Васильевич Кравцов, а это жена моя Дарья Афанасьевна. Ну а вас как звать-величать, молодой человек?

Арсений представился.

– Ну вот и ладно, сейчас тебя супруга горячим супчиком попотчует.

На столе появилась миска с рыбным супом.

– Горбуша и кета в прошлом году хорошо шли на нерест. Вон в подполе целый бочонок держу. А что, рыбалка да огород с картошкой – хорошее подспорье для семьи, – рассказывал Иван Васильевич, – нас сейчас трое в доме. Младшей дочурке тринадцатый год пошел. Старшая дочь и сын уже живут отдельными семьями. Мы с сыном работаем в порту, а дочка Валентина выучилась на сестру милосердия и сейчас при госпитале, а ейный муж там дохтуром. Ну а младшая дочурка Аленка при нас. В школу ходит.

Чувствовалось, что эти люди гордятся своей трудовой семьей.

– Ну да ладно, довольно разговоры разговаривать, сейчас Дарья Афанасьевна тебе постелет здесь на кухоньке возле печи, вот тулупчиком укройся и поспи, а то мне уже скоро вставать на смену к восьми часам. Одежка подсохнет. Так что спи, утро вечера мудренее.

Первый день в городе

Несколько часов сна в тепле и хорошая пища совершили чудеса. Арсений проснулся, когда Иван Васильевич тихо, чтобы не разбудить спящего ребенка, стал одеваться.

– Ну что, кавказский пленник, – пошутил он, – отогрелся, как себя чувствуешь, не простудился ли часом?

– Да нет, спасибо вам, чувствую себя как заново рожденный. Вот только бы побриться да ногти подстричь, – умываясь у рукомойника, ответил Сеня.

– Это нужное дело, – одобрил хозяин, – а то тебя в таком виде за бродягу или пьянчугу какого примут или беглым признают. Тут мы с Дарьей Афанасьевной прикинули насчет одежонки. Вот, возьми чистую смену белья, рубаху. Имеется и шапка. Ты по росту и комплекции почти как я. Наголодался видать, сильно исхудал. Тулупчик, коим укрывался, оденешь. Это одежда сына моего, он теперь покрупней стал. Чистую одежу положи в сумку да сходи в баню, она после одиннадцати открывается, помойся да постригись. Вот тебе немного денег. Ну а башмаки оставь свои, только начисть их ваксой. На первый случай сойдет. По городу особо не шастай. Тебя, возможно, уже хватились и будут искать по приметам. Если есть куда идти, то счастливого пути, а коли негде приклонить голову, подожди где-нибудь в укромном месте дотемна, а как вернусь домой, по-тихому, приходи. Будем думать, куда тебя, горемыку, определить.

Арсений рассказал о неласковом приеме в одном из домов на этой улице. Он опасался, что злой мужик может донести в полицию.

– А знаю, куда ты попросился. Этот сосед известный грубиян и пьяница. Но он никуда доносить не побежит. У нас тут с этим строго. Живо башку открутят или дом сожгут. Не любят в нашей портовой слободке шпиков и доносчиков. Сюда даже военные патрули редко заглядывают, и то в дневное время. Бывали случаи, когда незваные гости получали кирпичом по голове из-за забора.

Наскоро позавтракав и прихватив узелок с обедом, Иван Васильевич с Арсением вышли в промозглые предрассветные сумерки. По улицам в сторону причалов уже двигались сутулые фигуры спешащих на работу портовиков. Арсений видел темные силуэты подъемных кранов и судов.

– Ты не думай, что эти махины выполняют главную работу, – Васильевич кивнул в сторону кранов. – Основные грузы таскают люди – грузчики на своих плечах. Я тоже потаскал тяжестей вволю, а теперь уже не могу тягаться с молодыми, так что состою табельщиком. Ну давай ступай, делай все как договорились.

Арсений вскоре нашел Первую Морскую улицу и хотел было зайти по указанному Павлиной адресу, но в последний момент подумал, что Георгий Иванович Савин уже наверняка отправился на работу, а заходить к Павлине, адрес которой он также запомнил, во избежание кривотолков, не стал. Решил заглянуть к ним позже, когда ее муж вернется со смены.

Чтобы не привлекать внимание, он взобрался на ближайшую сопку и с ее вершины стал разглядывать окрестности почти незнакомого ему города. Рассвело. День обещал быть погожим. С вершины сопки стал открываться чудесный вид на дивный портовый город. Гавань бухты Золотой Рог была заполнена торговыми судами и военными кораблями. Вдали, на рейде, также стояли на якорях пароходы и парусники под разными флагами. Владивосток получил статус порто-франко, то бишь города-порта со свободной торговлей. Сюда устремлялись суда из многих стран. Одни привозили свои товары, другие брали грузы из России и Китая, приходящие по КВЖД и Транссибирской магистрали. Торговый порт города работал днем и ночью в три смены. Начальство одно время хотело установить грузчикам двенадцатичасовой рабочий день, но те ответили дружной забастовкой, в результате которой на причалах, пирсах и в пакгаузах скопилось огромное количество грузов и товаров. Несмотря на свирепствующие в Приморье, сменяющие друг друга марионеточные правительства и режимы, портовики сохранили свой профсоюз и жили независимо от правительственной чехарды.

Множество китайских лодок «шампунек», джонок-шлюпок и рыболовецких кунгасов сновали между судами, перевозя людей и грузы. На центральной улице Светланской начиналась оживленная повседневная жизнь. Китайцы несли на коромыслах, везли в тележках товары и грузы, двигались пролетки извозчиков и крестьянские телеги. По рельсам со звоном ехали трамваи. Иногда, в клубах бензиновой гари, проносились автомобили. Владивосток жил своей мирной повседневной жизнью, и только военные патрули русских и иностранных солдат да стоящие у пирсов и на рейде корабли интервентов напоминали о том, что в городе находится иностранный экспедиционный корпус.

Помывшись в бане и подстригшись, Арсений все же рискнул пройтись по улицам. Его поразило обилие лавок и солидных магазинов. Прилавки ломились от иностранной мануфактуры и иного колониального товара. Множество кабаков и несколько дорогих ресторанов говорили о том, что вечером в городе идет бесшабашная гульба. Подтверждением тому являлись группы хмурых, страдающих от вчерашнего похмелья матросов, как с русских, так и с иностранных судов. Моряки поправляли здоровье пивом и водкой. В центре действовали несколько кинотеатров-иллюзионов и театров, среди которых один китайский. В прибрежных трущобах его нос уловил сладковатый запах опиумного дымка. Судя по всему, здесь располагались опиокурильни и дешевые бордели. Движимый любопытством, Арсений не заметил, как минул полдень. Почувствовав голод, зашел в китайскую харчевню и, за несколько копеек, вполне сносно перекусил. Тут же к нему стали привязываться какие-то темные личности, предлагая перекинуться в картишки. Не вступая в разговор, Арсений покинул злачное место. Ему уже давно бросилось в глаза обилие воров и жуликов в этом портовом городе. Он снова взобрался на сопку и стал дожидаться вечера.

Дмитрий Савельевич, муж Павлины, встретил его сдержанно. Он угостил гостя чаем и, выслушав его историю, сказал: «Вам необходимо затеряться в толпе. Устроиться куда-нибудь работать. Возможно, мне удастся найти для вас работу в порту, но вы, после содержания в плену, сильно измождены, так что для грузчика слабоваты. Может быть, на первое время, вам следует поработать уборщиком. Подметать пирсы, причалы после разгрузки, убирать иной мусор. Правда, эту работу в основном выполняют китайские кули, но на первое время, думаю, сойдет. А там войдете в форму, оформим вам документы и пристроим к какой-нибудь артели грузчиков.

Павлина горячо поддержала предложение мужа. Арсений с радостью согласился.

– А где вы провели ночь? – поинтересовался хозяин.

Арсений не хотел рассказывать о добрых людях, приютивших его, и поэтому ответил уклончиво, дескать, имел кое-какие деньги и переночевал в ночлежке. Он расспрашивал Павлину о судьбе Саши Кирасирова, но она знала лишь, что особых изменений на острове не происходит. Поговаривают, что некоторых арестантов будут отпускать на волю, под ручательство родственников, и даже выпускать за определенную плату. Но слухи, это пока только слухи.

Павлина радушно предложила гостю остаться переночевать у них, но Арсений нутром почувствовал, что это предложение пришлось не по нраву хозяину, и он наотрез отказался. Договорились о встрече по поводу трудоустройства вечером следующего дня. Уже на выходе из квартиры радушная женщина сунула ему в карман несколько денежных ассигнаций. Сеня пробовал протестовать, но Павлина была непреклонна.

– Остановитесь в недорогой гостинице хотя бы в районе Миллионки и хорошо поужинайте. Вам надо набираться сил, – заявила она. И что-то лукавое и даже требовательное сквозило в ее наказе.

Пришлось согласиться, и парень вышел на улицу, окунувшись в тревожную ночь. Немного подумав, он не пошел искать гостиницу, а решил, как и обещал, зайти к Ивану Васильевичу. Все-таки это был еще один вариант найти работу, а заодно расплатиться за ночлег. Когда глаза привыкли к темноте, он двинулся по идущей по склону сопки улице и, выйдя из проулка, увидел внизу горящую огнями витрин и фонарей Светланскую. На улице шла оживленная вечерняя жизнь. Из ресторанов гремела музыка, по тротуарам фланировали нарядно одетые люди. Много морских и армейских офицеров прохаживались с дамами. Компании подвыпивших матросов кочевали из одного кабачка в другой, распевая песни на разных языках. По брусчатке со звонким цокотом проносились пролетки «лихачей».

Арсений уже подходил к дому Ивана Васильевича, когда из переулка навстречу ему выступили три странные фигуры. Выглядели они довольно карикатурно. Один богатырь в распахнутом полушубке, длиннорукий с бычьей шеей и каракулевой кубанке на голове. Второй, долговязый жердяй в длинном черном пальто и мятой фетровой шляпе с обвисшими полями. Третий, худенький верткий паренек, был одет в старый матросский, с чужого плеча, бушлат и носил большую, падающую ему на глаза кепку.

– Стой, куда топаешь! – загородил Сене дорогу здоровяк.

– А тебе какая разница? – с вызовом ответил беглый партизан.

– А такая разница, что не дает, а дразнится, – парировал мордоворот.

Двое подельников стали потихоньку обходить прохожего с двух сторон.

– Иду по своим делам, чего и вам желаю, – начал злиться Арсений.

– А мы вот сейчас проверим, что у тебя за дела. А ну, выворачивай карманы. Может, ты шпик и вынюхиваешь тут чего на нашей территории для полицейских.

– Ты че, не понял, что с тобой разговаривают серьезные люди! – визгливо протявкал юнец.

– Нет, ребята, я не шпик и иду к знакомому, уйди с дороги, дай пройти, – сдавленным от закипающей злобы голосом тихо проговорил Арсений здоровяку.

– А ну хватай его, хлопцы, под бока, – выкрикнул детина и попытался нанести прохожему удар в лицо.

Двое его приспешников ринулись с боков, стараясь вцепиться в свою жертву. Однако поднаторевший в уличных драках парень стремительно поднырнул под здоровенный, величиной с пивную кружку, кулак нападавшего, перехватил руку и, поставив подножку, кинул здоровяка на землю. Тот повалил вместе с собой и нападавших урок. Образовалась небольшая свалка. Первым из «кучи малы» поднялся на ноги мелкий дохляк.

– Ну все, дядя, блядь, конец тебе пришел, – заверещал он, – заказывай гроб, падла! – и выхватил из кармана кастет.

Арсений резким ударом левой разбил ему конопатый нос: «Это тебе, чтобы не лаялся при посторонних людях».

Долговязый в это время помогал детине подняться, но Сеня врезал ему промеж ног, и тот, со стоном, согнулся в три погибели. Острие финки сверкнуло в руке партизана и уперлось в ямку на шее под кадыком здоровяка. Тот так и замер на месте, боясь пошевельнуться.

– Ну что, будем выворачивать карманы или как? – с усмешкой спросил Циркач.

– Прости, любезный, – осипшим от страха голосом прошептал главарь, – ошибочка вышла, кто ж знал, что ты фартовый.

– Говори быстро, вы кто такие? – грозно задал вопрос Сеня.

– Да местные мы, я Колька Филимонов или просто Филя. Этот сухостой, – он указал на ползающего на карачках по земле высокого парня, – Кила, он латыш, а малой – Венька Шустрик. Нас тут все знают.

– А чего грабежом занимаетесь? Проходу от вас нет. Вот порезал бы вас в капусту, был бы толк.

– Нет, кореш, мы не грабители, так, со скуки чужаков трясем. Видим, какой-то мужик по темну прет, ну и решили проверить, что за птица. Чужие-то у нас только днем ходят, а вечером ходу нет.

– Ну ладно, вроде разобрались, вставай, чего раскорячился. – Арсений подал руку и помог жлобу подняться на ноги.

– Ты уж на нас зла не держи, – миролюбиво пророкотал Филя, – мы вообще своих не трогаем.

Он вынул из кармана початую, заткнутую бумагой бутылку водки и протянул недавнему противнику:

– Выпей с нами за знакомство, уважь.

– За знакомство грех не выпить, но я иду в гости, так что не обессудьте, много пить не могу.

Арсений отпил из горлышка глоток и передал водку шмыгающему разбитым носом Шустрику:

– Хлебни, полегчает, и впредь не обзывай незнакомых людей, так и зашибить могут, ну, бывайте здоровы, не кашляйте.

Он повернулся и, дойдя до дома Ивана Васильевича, постучал в дверь.

– Так это он к Васильевичу шел, – послышались позади голоса портовой шпаны, – хорошо, что не отделали гостя, а то неловко бы было перед стариком.

В артели

Иван Васильевич встретил постояльца радушно, как старого знакомого.

– Ну что, Сеня, огляделся, привел себя в порядок? – засуетился он. – Проходи, раздевайся. Сейчас мать тебя борщечком попотчует.

– Да, помылся в бане, смыл грехи. Вот, даже с вашими здешними хлопцами познакомился, – Сеня потер кулак. – Тут трое все интересовались, не шпик ли я.

– Это какие же хлопцы? – вскинул брови старик.

Арсений назвал своих недавних знакомцев.

– А, – рассмеялся Иван Васильевич, – это наши бузотеры. Филя да Кила в порту работают, тоже грузчики. Малой, тот лентяй и бездельник, на шее у родителей сидит, все никак на работу не пристроится, к выпивке пристрастился. Этой коблы (сборища кобелей) у нас тут несколько компаний шастают по вечерам. Молодые парни, как только после смены не устают. После работы они на гулянки выходят до поздней ночи, а утром снова на смену, и все им нипочем. Но, в общем, ребята не злые. Разве что подраться по пьяному делу не прочь.

Арсений с удовольствием, впервые за долгие месяцы, уплетал домашний борщ и чувствовал, как он проголодался после чаепития у Савельева.

– Кушайте, кушайте, – приговаривала Дарья Афанасьевна, – может, подлить еще?

Сеня съел бы и еще такую же миску, но деликатно воздержался. За чаем Иван Васильевич сообщил ему, что переговорил с кем надо о его трудоустройстве и ребята согласились взять беглеца с острова на пробу. Пока только на малые грузы, то бишь таскать прессованные жмыхи и прочие легкие ноши. Платят за эту работу поменьше, но со временем, когда втянешься, поставят на тяжелые мешки.

– Там знаешь, помимо силы, сноровка и опыт нужны, – наставлял он Арсения. – Тут как-то здоровенные обломы сельские приходили работать, и, с ходу, ну тягать мешки «за уши» да на горб. Так у некоторых через несколько дней грыжа повылазила, а ведь говорили им ребята, нельзя так, это тебе не муку с телеги в амбар носить. Куда там, не слушали, вот и получили свое.

Из-за занавески выглянуло личико маленькой девочки.

– Иди сюда, выходи, не бойся, это хороший дядя, – позвал хозяин дома.

– Это наша младшенькая, Аленушка, умница-разумница – последыш. Маме помощница, учится хорошо, рукодельница. Все книжки в доме перечитала. Теперь в библиотеку записалась, а уж как рисовать может, впрямь настоящий художник.

Отец с гордостью погладил девочку по голове. Та застеснялась и спряталась за спину матери.

Арсений попенял себе, что, бродя по городу, не купил ребенку гостинцев. Тогда он вынул из кармана пятирублевую ассигнацию и протянул ее хозяйке:

– Это вам, Дарья Афанасьевна, за постой и угощение.

Та замахала руками:

– Что вы, что вы. Нешто за доброе дело платить надо. Мы по-христиански, по-людски к вам, с чистым сердцем, без корысти!

Иван Васильевич усмехнулся в седые усы и промолвил:

– Оставь, Арсений, деньги при себе. Они тебе на первое время пригодятся. А как жалованье получишь, так и посчитаемся. Мы люди трудовые, да и старшие дети нам помогают. Не бедствуем. Но ежели поможешь когда, дрова там поколоть, починить чего, коль позову – вот тебе и расплата.

Он похлопал смутившегося парня по плечу и сменил тему разговора.

На следующее утро Арсений и Иван Васильевич пришли в порт. Табельщик подошел к группе грузчиков, которые покуривали в ожидании начала смены, и представил своего «родственника». Мужики критически осмотрели исхудавшего парня, но, без лишних разговоров, зачислили его в одну из артелей.

– Ничего, – сказал один из них, – были бы кости, а мясо нарастет.

Портовые грузчики были, все как один, обветренными всеми морскими ветрами, худощавыми, жилистыми мужиками, острыми на словцо и любящие «соленые» шутки. В их поведении чувствовалась какая-то бесшабашность и даже кураж.

Сене выдали рукавицы, рогожный мешок, который рабочие накидывали на голову и плечи, чтобы труха и мусор от переносимых грузов не сыпались за шиворот, и поставили на разгрузку прессованных соевых жмыхов, которые надо было перегружать из вагонов на деревянные поддоны. Когда формировался штабель высотой в человеческий рост, поддоны краном перегружали в трюмы судна. Ноша была не тяжелая, но погрузка велась почти бегом, чтобы успеть как можно быстрей загрузить пароход. Товарищи по артели пояснили парню, что каждый час простоя, по вине портовых грузчиков, облагается штрафом, так что перекуры здесь короткие, лишь по пять минут. К концу смены Арсений, с непривычки, так умаялся, что едва держался на ногах. Придя после смены домой к своему благодетелю Васильевичу, он наскоро поужинал и, рухнув на постеленный на полу матрац, забылся глубоким беспробудным сном.

Казалось, прошло одно мгновение, а хозяин уже тряс его за плечо: «Вставай, Сеня, подъем, пора на работу».

У новоиспеченного портового грузчика болели все мышцы, но он бодро поднялся и, позавтракав гречневой кашей, сдобренной растительным маслом, с куском хлеба и попив чайку, был готов выйти на улицу, когда Дарья Афанасьевна вручила ему и мужу узелки с обедами. Пища была простая, но сытная. Три куска хлеба, намазанных смальцем, пара яиц да луковица, а к ним бутылки чая с молоком.

– Не надо, я в портовой чайной поем, – протестовал Сеня, но хозяйка была непреклонна:

– Нечего деньги по этим харчевням попусту тратить, – попеняла она. – Домашняя-то еда здоровее, чем в этих обжорках, а деньги побереги, жалованье только через неделю выдадут.

На третий день Арсений почувствовал себя значительно лучше. Он начал привыкать к работе и уже, со свойственным ему любопытством, стал присматриваться к людям и окружающей его обстановке. В этой «малогрузной» артели трудились в основном такие же новички, как и он. Были также люди, которые не имели достаточно сил и выносливости, чтобы поднимать тяжести по причине физической слабости или пожилого возраста. Кроме того, в эту артель отсылали на исправление «штрафников» – грузчиков, допустивших прогулы из-за пьянства или совершивших иные проступки.

У портовиков были свои писаные и неписаные законы. Например, если ты заболел, то должен сообщить об этом в бригаду и портовому доктору в санчасть. Ежели портовик прогулял смену без уважительной причины, то в табель ему ставили крест. Заполучив три креста подряд, работник вылетал из артели без возврата. День или два прогула еще могли простить, но вычитали деньги в пользу штрафа. За драку или иную хулиганскую выходку также штрафовали, а могли и попросту отлупить в укромном углу после работы. Когда наступал обеденный перерыв, то некоторые шли в харчевню, так называли портовую столовую, но большинство приходили со своей едой и усаживались в подсобке за длинный стол, ели принесенные из дома харчи. Перед обедом, за счет ежемесячных небольших взносов, на стол выставлялась солидная бутыль или две, смотря по числу едоков, водки. Каждый был вправе выпить свою порцию, но ежели ты непьющий, а были и такие, то мог уступить свой стаканчик товарищу, но не дай бог начнешь жадничать и не внесешь деньги на чарку, – сразу зачислят в «черный список» ненадежных товарищей, жадин и будут косо смотреть на такого. Однако пьяных на работе не терпели и выгоняли со смены взашей, поскольку работа была тяжелая и опасная. В любой момент можно было спотыкнуться или поскользнуться на тапе или сходнях и рухнуть на бетонный причал или в ледяную воду. После обеда грузчики законные полчаса отдыхали, покуривали и дремали, а затем с новой силой принимались за работу. Все важные и спорные вопросы решали на общих собраниях.

Арсению сразу пришлась по душе жизнь в шальном братстве портовых грузчиков. Она чем-то напоминала отношение к людям в партизанском отряде. Тяжелая работа сплачивала людей, так же как и опасность в бою. В трудную минуту грузчики выступали единым строем и никогда не давали своих товарищей в обиду. В этом неоднократно убеждались задиристые матросы разных наций с иностранных судов, неизменно терпевшие поражение во время драк, порой случавшихся в портовых кабаках и на улицах. Полиция и интервенты обходили этот район стороной.

Среди портовиков было много таких, которые сами походили по морям и океанам на торговых судах в дальние страны, повидали свет, а затем, обзаведясь семьями, осели на берегу потому, что расстаться с морским городом уже не могли. Этот бывалый народ хорошо знал, как живут простые люди за морями. Многие из них неплохо говорили на английском и некоторых других языках. Новички, и особенно деревенские парни, недавно попавшие в порт, старались подражать коренным докерам и мореманам, порой можно было услышать такой диалог: «Грыцко!» – «Га!» – «Комон на бак, галушки йисты!» – «Орай, зараз прыду!» Что в переводе с украинского, на котором говорили многие сельские жители Приморья, на ломаный английский означало следующее: «Грицко!» – «Да!» – «Пошли (англ.) на бак, галушки есть!» – «Хорошо (англ.), сейчас приду!»

Среди грузчиков встречались представители самых разных национальностей. В состав артелей входили русские, украинцы, белорусы, татары, поляки, немцы, венгры, греки. Грузы таскал, наравне со всеми, один интеллигентный еврей Давид, которого народ называл, на русский манер, Давыдом. Этот мужчина являлся на работу в хорошем пальто и костюме с портфелем в руках, но затем переодевался в робу и трудился до конца смены. После этого он вновь надевал хорошую одежду и шел домой. Поговаривали, что он был банковским служащим, но банк разорился и безработица заставила этого служащего пойти работать в порт. Грузчиком являлся даже один японец. Все эти люди составляли портовый интернационал и дружно работали плечом к плечу. Правда, у каждого были свои национальные особенности.

Например, японец Итабаси был студентом Токийского университета. Он приехал в Россию с целью изучать «живой» русский язык. В свободную минуту этот тихий улыбчивый парень старательно записывал в блокнот новые, недавно услышанные слова и порой становился в тупик от смысла некоторых русских выражений. К примеру, он никак не мог понять такие фразы как: «черти-что», «поминай как звали», «шуры-муры», «полундра» и многие другие. Русские бранные слова и фразы, с коими в изобилии знакомили его грузчики, вообще приводили его в замешательство.

Арсений познакомился с этим девятнадцатилетним парнем и часто беседовал с ним, интересуясь жизнью в Японии и запоминая некоторые японские слова. Когда же речь заходила о свержении царя и судьбе японского императора, японец замыкался. Для него это была неприятная, и даже запретная тема. Как-то случилось, что китайские портовые рабочие, питая ненависть к японцам, хотели поколотить Итабаси, но на его защиту встали русские грузчики: «Ша, не трогать, – заявили мужики. – Он не с оружием к нам приехал, а учиться. Вот нехай и учится».

Однажды немец Кац потерял свою трубку, однако он решил, что его любимую «носогрейку» украли. Это привело его в такое волнение, что он даже взял слово на одном из политических митингов, которые иногда проходили по инициативе профсоюза. Вместо политических высказываний и лозунгов, он громко заговорил о своей трубке: «Кац трубка куриль, – начал он, – Кац трубка украль. Говорят, что Кац трубка теряль, это есть люге[8]. Нет, Кац трубка украль. Это есть не коммуна, это есть банда!»

– Так их, Кац, – неслось из толпы, – крой их в хвост и в гриву!

Хохот сменился сочувственными возгласами: «Ну, правда, братцы, может, кто находил Кацеву люльку? Страдает же человек…»

На следующий день трубка немца нашлась, но народ еще долго цитировал оскорбленного немецкого товарища.

Через неделю Арсений полностью освоился в артели и даже получил первое жалованье.

Обустройство

Не имея никаких документов, бывший партизан опасался выходить в город. Время шло, а опасность быть схваченным контрразведкой не миновала. Сеня боялся подставить под удар семью, приютившую его. Он больше не обращался к Павлине и ее мужу. Не хотел затруднять людей своими проблемами. В конце мая к нему подошел один из членов профсоюза грузчиков и сказал: «Тут Иван Васильевич за тебя хлопочет, чтобы выправить документы. Так вот, приготовь восемьдесят рублей. Мы тут вышли на одного “чистодела”, он обещал смастырить тебе паспорт. Правда, это липа, но изготовлена будет качественно. Какую тебе фамилию и имя вписать?»

Арсений растерялся, но профсоюзник махнул рукой: «Да ладно, не майся, такую фамилию, как у тебя, почитай каждый десятый в Приморье имеет. Оставим твою, родную».

В городе ходили слухи, что пленных с Русского острова стали выкупать и отпускать под поручительство родственников и близких. Вместе с тем стало известно, что белая контрразведка основательно прошерстила ряды пленных. Некоторых увезли с острова и об их судьбе ничего не известно. Сеня беспокоился за судьбу своих товарищей, но расспрашивать опасался. Теперь же, когда у него на руках появился паспорт, он зашел к Дмитрию Савельевичу, чтобы узнать о Сане Кирасирове. Павлина обрадовалась его приходу. Хозяин, как и прежде, был учтив и вежлив. Он, казалось, даже вздохнул с облегчением, когда узнал о том, что его протеже успел самостоятельно найти работу.

За чаем Павлина сообщила, дескать, почти договорилась с лагерным начальством об освобождении Александра.

– Через три дня, в субботу, поедем Саньку вызволять, – с надеждой в голосе поведала она. – Вы уж после этого навестите вашего дружка, чай он-то о вас беспокоился, – попросила она.

Арсений пообещал зайти.

С наступлением дождливого приморского лета Арсений решил не стеснять своих добрых хозяев и снял угол у одинокой старушки неподалеку. Домик был небольшой, но койки за занавеской и небольшого столика парню, весь день пропадавшему в порту, вполне хватало. Довольно приличное жалованье позволило ему обновить гардероб и обзавестись кое-какими вещами. В свободное время он ходил в кино, и даже побывал в театре, с жадностью читал газеты и книги. Политическая жизнь дальневосточной окраины бурлила, но неумолимо шла к закату и агонии. Красные приближались к океану, а здесь собрались все, кто по той или иной причине разошелся с большевиками по убеждениям или иным поводам. Даже в среде портовых грузчиков часто возникали жаркие споры и дискуссии по политическим вопросам. По одним и тем же трапам мешки таскали анархисты, монархисты, эсеры и коммунисты и, в довесок к ним, националисты. Рядом с Арсением работали два парня из бывших махновцев, а крановщик Гошка Курнаков придерживался кадетских убеждений. Большинство же портовиков старались сами разобраться в политической неразберихе, однако всех их объединяла ненависть к интервентам, полицейским репрессиям и тревога за судьбу родных и близких. Во Владивостоке было много школ и почти все были грамотными, но встречались и такие, кто не умел читать и писать. Для них были организованы вечерние курсы.

Арсений вскоре завоевал большое уважение как грамотей. Во время обеденных перерывов он частенько доставал какую-нибудь книгу и читал. Неграмотные товарищи стали просить его, чтобы он почитал вслух, и с интересом слушали исторические романы, которыми зачитывался молодой грузчик.

Встреча с Сашей Кирасировым произошла лишь через неделю. Исхудавший до изнеможения, но бодрый духом, парень был очень рад тому, что у Сени все в порядке. Он сказал, что обязательно надо помочь выбраться «фельдшеру», у которого тоже не было родни во Владивостоке. Саня заявил, что начальство и даже охрана лагеря за взятки отпускают некоторых военнопленных, потому что расправиться с ними не позволяют деятели Красного Креста, а до содержания солдат в приличных условиях никому нет дела. Он также рассказал, что с острова были предприняты еще две попытки побега, но обе неудачные.

– Выходит, ты просто счастливчик, – он хлопнул Сеню по плечу. – Представляешь, через два дня после твоего бегства в казарму явились контрразведчики и водили на допрос всех подозрительных. Некоторых били смертным боем. Человек десять увезли с собой. Люди видели, что перед беляками выслуживались уголовники, и в их числе тот же Куль. Тебя бы он наверняка предал, не успей ты удрать из плена.

– Жаль, что я его тогда не прикончил, грех на душу брать не хотел, – сокрушался Арсений, – ну ничего, – он скрипнул зубами, – может быть, еще сочтемся! Слушай, – сменил он тему, – а сколько надо денег, чтобы вызволить Эммануила, я тут начал получать жалованье и сразу стал откладывать на черный день. Надо бы разузнать. Может, скинемся да выкупим «фельдшера»?

– Я-то сейчас пуст как турецкий барабан, – вздохнул Александр, – но сегодня же поговорю на эту тему с Павлиной. Она шитьем зарабатывает неплохие деньги, а может, и Степаныч добавит из своего жалованья.

Родственники, от греха подальше, решили отправить Сашку в деревню под Никольск-Уссурийский к родне, отъедаться, но он взял с друга слово, что вскоре они непременно увидятся и помогут товарищу по несчастью.

Оплата по счетам

Не прошло и десяти дней после отъезда Кирасирова в деревню, как судьба-злодейка столкнула Арсения с заклятым врагом. Вечером после смены часть грузчиков из его бригады решили заглянуть в пивную и позвали с собой Сеню. Тот, поначалу, отнекивался, но смена выдалась легкая и усталости парень не чувствовал. Несмотря на то что водку он почти не употреблял и отдавал свою обеденную чарку желающим, от кружки-другой холодного пивка порой не отказывался.

Деньжата у ребят были, поэтому они пошли не в ближайшую пивнушку, а подались в город и расположились в пивной на улице Алеутской, неподалеку от железнодорожного вокзала. Здесь к пиву всегда подавали вареных чилимов, гребешки, бутерброды с красной икрой, вяленую соленую корюшку, камбалу, горбушу и кету. Желающие могли заказать и мясные блюда. В большом зале было полно народа. За столами, в клубах папиросного дыма, попивали пивко ребята из соседних артелей, матросы и военные, горожане-обыватели и компании сомнительных личностей. Китайцы и корейцы почти не заходили в пивные, предпочитая собираться своим кругом в национальных ресторанчиках, где пили рисовое и виноградное вино. Женщин было мало, поскольку посещать подобные заведения порядочные дамы считали зазорным.

Сеня с четырьмя друзьями устроился за столиком неподалеку от выхода. Здесь было не так накурено, и он мог видеть всех входивших в помещение. Кроме того, по старой привычке партизана-разведчика он мог, в случае опасности, уйти через кухню в проходной двор. Ему очень нравилась соленая морская рыба и особенно корюшка под пивко, но не успел он допить второй кружки, как кто-то сзади похлопал его по плечу. Он обернулся. Перед ним в хмельной ухмылке расплывалась ряшка «старого знакомого», Куля.

– О, знакомое лицо, вот так встреча, Циркач! А я-то думаю, ты это или не ты пивком балуешься?

– Чего тебе? – Арсений стремительно встал из-за стола.

Позади уголовника маячили две фигуры каких-то полупьяных типов.

– Да вот, решил поздороваться да поговорить о нашем былом житье-бытье.

– Не о чем мне с тобой говорить! – закипая злостью, отрезал Сеня.

– Ну как же, чай на одних нарах чалились, пойдем выйдем, побалакаем.

Глаза урки мстительно сузились.

Товарищам Арсения новый знакомец сразу не глянулся, и один из них громко сказал:

– Чего привязался, не видишь, люди отдыхают, вали отсюда, убогий!

– Ша, хлопцы, я же сказал, дружка встретил, надо утрясти кое-какие вопросы, – почти миролюбиво успокоил уголовник.

– Что ж, коли так, пошли, – согласился Арсений.

В нем уже проснулась холодная ярость к этому гнусному доносчику. Он почувствовал во всем теле упругость и гибкость, как всегда бывало перед хорошей дракой.

– Шагай вперед, надеюсь, поворкуем без твоих друзей?

– Ну что ты, корешок, накоротке побазарим, как истинные жельтмены.

В своем распахнутом полупальто с барашковым воротником, картузе набекрень и смазных сапогах бандюган напоминал мелкого купчика.

Они вышли из пивной, и Куль завернул в полутемную арку двора. Судя по оттопыренному карману пальто, у него там был тяжелый кастет или револьвер. Сеня был настороже и тоже нащупал в кармане финский нож. По тому, как подонок уверенно вел себя, бывший разведчик понял, что в рукопашную схватку, будучи уже единожды жестоко избитым, этот громила не полезет.

«Значит, у него в кармане шпалер, – понял Арсений. – Через карман он не выстрелит, пожалеет клифт, дешевка. А вот успеет ли вытащить оружие и выстрелить, это еще бабушка надвое сказала».

Однако его противник желал сначала покуражиться и, повернувшись лицом к Сене, завел речь, обильно пересыпая ее матом:

– Ты что же, падла, думал, что Куль дешевый фраер и за себя мазу держать не будет. Ты перед кем фасон давил, фуцан? В душу фартовому плюнул, Да я тебя, за такое падло, сейчас кремсать буду в лапшу!..

В речи Куля появились истеричные нотки. Трус по натуре, он заводил себя, чтобы решиться на убийство.

– Заткни пасть, гнида! – суровым голосом перебил его Арсений. – Это ты, сучара, на Русском острове белякам наших ребят выдавал?!

После этого грозного окрика уркаган опешил, его словно облили ушатом холодной воды. Забыв про «феню» и «нахрап», он трусливо забормотал:

– Да ты че, шоб я, старый арестант, честный вор, на киче на корешей стучал.

– Какой ты честный вор, – презрительно сказал Арсений, – шушера ты, урка дешевый. Портяночник вислогубый. Тебе только пьяных обирать да у пацанов карманы выворачивать. А за предательство тебя, как Иуду, повесить на осине надо!

Куль понял, что о его подлых стукаческих делишках стало известно в городе, и, как загнанный в западню волк, оскалил зубы:

– Ну все, Циркач, назад тебе ходу нет, поквитаемся по полной. Да, сдавал я твоих краснопузых дружков и тебя бы сдал беса, но ты вовремя смылся. Давить вас таких надо, резать как баранов, так что молись!

Он отпрыгнул назад в глубь арки и попытался выдернуть из кармана оружие, однако курок зацепился за край кармана, и Сеня распознал, что в него хотят выстрелить из унтер-офицерского нагана. Бывалому вояке было известно это оружие. Чтобы сделать выстрел из такого револьвера, необходимо взвести курок, поэтому, когда предатель потянул «ствол» из пальто наружу, он бросился на него и перехватил руку врага. Однако Куль оказался вертким и сильным мужиком, он умудрился-таки вырвать револьвер из одежды. Грохнул выстрел. В последний миг Арсений успел отвести руку неприятеля в сторону. Пуля срикошетила об стену. В следующее мгновение, пылая праведным гневом, Сеня ударил гада ножом в грудь. Лезвие финки легко вошло меж ребер и пробило сердце негодяя. Куль замер с открытым ртом, с каким-то удивлением посмотрел на своего ненавистника и, даже не охнув, стал оседать на булыжную мостовую.

Арсений наклонился нал телом врага, выдернул финский нож, и едва успел засунуть в карман пахнувшую пороховой гарью «дударгу» Куля, как получил сокрушительный удар в ухо. Это один из прибежавших на звук выстрела блатняков нанес ему оплеуху, от которой у парня зашумело в голове и перед глазами поплыли красные круги. Однако он не потерял сознание и стал отбиваться уже от двоих корешей уркагана. Когда к ним присоединился третий, Арсений понял, что его могут попросту забить до смерти. Он рванулся вперед к выходу на улицу, но бандиты повисли на нем как собаки на медведе и продолжали наносить сокрушительные удары. У одного из нападавших был кастет, и он все норовил ударить Сеню в висок или проломить голову. Едва держась на ногах, молодой грузчик рванулся из последних сил и вдруг почувствовал, что ему помогают. Какой-то парень налетел на озверевших уголовников и, ловко нанося удары, свалил одного на землю. Арсений ударил в челюсть следующего из оставшихся противников, а другого шмякнул об брусчатку борцовским броском через бедро.

– Уходим отсюда, – крикнул парень, и они выбежали из полутемной арки.

Распахнув дверь в пивную, парень крикнул во весь голос: «На грузчиков напали! Полундра, братва!»

Из арки выскочили побитые уголовники и попытались вновь напасть на Сеню и его неизвестного помощника, но тут из дверей выбежали товарищи по артели и стали тузить урок. Следом в распахнутые двери повалил иной народ, и завязалась нешуточная драка. Некоторым ее участникам было все равно кого лупить, но портовики старались держаться вместе. Арсений видел в свалке лица знакомых ребят. Филя расшвыривал противников как поленницу дров, рядом пинался длинными ногами его друг долговязый Кила. В пивной послышался звон разбитой посуды и грохот опрокидываемых столов.

– Эх, пошла потеха! – воскликнул парень, ловко отбиваясь и нанося ответные удары нападавшим.

Арсений тоже несколько раз приложился к своим недавним обидчикам, но тут неподалеку раздались трели полицейских свистков.

– Атанда, братва, васер, полиция! – крикнул кто-то, и народ бросился врассыпную. На окровавленной брусчатке остались лежать несколько сильно побитых участников драки.

Сеня увлек своего спасителя в ту же арку и, пробежав по угрюмому колодцу двора, нырнул в расщелину между стенами примкнувших друг к другу домов. Узкий, выложенный каменными плитами проход вел в соседний двор, выходивший на другую улицу. Они бегом добрались до подъема на портовую слободку и только тут перевели дух.

– Ну, спасибо тебе за помощь, – пожимая руку незнакомцу, сказал Арсений. – Если бы эти твари свалили меня с ног, то хана, запинали бы, гады!

– Ничего, бывает и хуже, но реже, – усмехнулся неожиданный союзник.

– Тебя как звать-то? – спросил Сеня.

– Костя, – ответил новый знакомый.

– Давай-ка, Костя, присядем на лавочку, перекурим с устатку, – предложил Арсений, он с недавних пор стал порой курить хороший табак.

– Вообще-то я не курю, – отозвался паренек, – но в качестве трубки мира можно затабачить, – и он принял протянутую ему папироску.

За перекуром Арсений наконец хорошо рассмотрел своего спасителя. Это был крепкий, стройный паренек, года на четыре младше его. Шатен с глубоко посаженными карими глазами и правильными чертами лица. В глазах паренька плясали «чертики» и было видно, что, несмотря на кажущуюся серьезность, это удалой, рисковый юноша.

– А я вас знаю, – признался он. – Мы с вами работаем в соседних артелях. Я на больших грузах уже год как пашу. Недавно таскали кубинский сахар, ох и тяжелый. Про вас мне рассказывали, что, мол, убежали с Русского острова, по весеннему льду добрались до Эгершельда. По пути чуть не утонули. Это правда?

– Да, было дело, – грустно усмехнулся Сеня.

– Я сидел неподалеку от вашей компании и как услышал, что вас называют Циркачом, так сразу заинтересовался. У меня мечта с детства – поступить работать в цирк. Вот, сам готовлюсь. Поднимаю гири, сделал во дворе турник. А вы что, в самом деле циркач?

Арсений рассказал ему о своей работе в цирке униформистом и о людях, работавших с ним.

– Да, – вздохнул паренек, – а я бы ни за что не уволился. Стал бы силовым акробатом или хотя бы жонглером.

– Кто знает, – обнадежил его Сеня, – может, еще и станешь. Ты только продолжай тренироваться, и как только приедет цирк, пробуй устроиться туда на работу.

Они дошли до дома, где жил Костя.

– Ну что ж, прощай Константин, – сказал Арсений. – Может, скоро свидимся. Еще раз, большое тебе спасибо за помощь!

– Постойте, – остановил его Костя, – у меня в воскресенье день рождения, так что приглашаю в гости к двум часам. Буду рад, если придете.

– Что ж, коли приглашаешь, непременно приду, – пообещал Сеня, и они расстались.

Новые знакомые

Арсений с грустью осознавал, что Ирина, не дождавшись его, уехала в Харбин. Правда, в Хабаровске жила мать с сестрами, но он пока не торопился писать туда письма, а лишь передал весточку с надежным человеком о том, что жив, здоров. Молодой мужчина страдал от тоски и одиночества. Рядом не было прежних друзей. Он пытался найти себе занятие в свободное время, но даже любимые книги не заменяли ему общение с прекрасным полом.

В городе было несколько публичных домов и невесть сколько борделей. Возле вокзала дежурили сводни, а по людным улицам прогуливались и сидели в ресторанах «жрицы любви» разного пошиба и стоимости услуг. Однако Сеня никогда не отвечал на их призывы, хотя, в свое время, будучи беспризорником, дружил с некоторыми из этих теть. Множество случаев венерических заболеваний, дополненные экзотическими болезнями, завезенными иностранными моряками, пугали его, да и вообще, в нем, под внешней броней суровости и боевой закалки, таился православный русский парень, мечтающий о настоящей семье, любви и детях. Поэтому приглашение на день рождения к Косте странным образом взволновало его. Уже несколько лет он не участвовал ни в каких праздниках.

Незадолго до этого, на улице, он встретился с Павлиной. Разговорчивая и общительная дама измучила его расспросами, а затем пригласила на ужин. Когда он пришел, то оказалось, что Дмитрия Савельевича нет дома. Павлина сообщила, что муж уехал на несколько дней в Харбин решать вопросы по грузовым перевозкам. Стол был накрыт по-праздничному. Хорошая хозяйка, она потчевала гостя блюдами из мяса, рыбы и птицы. На столе, в изобилии, были выставлены соления, икра и хорошие вина. Арсений первое время смущался, но, поддавшись настойчивым уговорам хозяйки, все же выпил несколько стопок водки. Павлина развеселилась вовсю. Она завела граммофон, и комнату заполнили пленительные звуки музыки.

– Ну что же вы, Сеня, не приглашаете даму на танец, – капризным голосом потребовала женщина. Арсений был не мастак танцевать модные танцы, но его наблюдательность и умение подражать позволили ему довольно сносно вести даму в танце. Он вдыхал запах разгоряченного женского тела и хороших духов. Голова от этого шла кругом. Потом они еще выпивали и закусывали, и вновь танцевали. Легко, словно играючи, женщина притянула его к себе, и их губы слились в поцелуе. Заглушаемая растущей страстью, в душе мужчины, стремительно угасая, шла безнадежная борьба.

«Боже, я же обязан ее мужу гостеприимством, нельзя же ответить на его доброту такой неблагодарностью!»

Но женщина требовала свое. Она понимала, что этот парень не сможет противиться ее очарованию.

– Ну же, голубчик, – горячо шептала Павлина, увлекая его в спальню, – что же ты такой робкий.

Ее ловкие пальцы быстро освобождали его от одежды.

– У-ух! – задорно воскликнула женщина и, увлекая за собой окончательно потерявшего голову гостя, упала на перину…

«Да, истосковалась бабонька по хорошему мужику, – засыпая под утро, подумал Арсений. – Видать, супруг ее – мужчина ни рыба ни мясо, да и детишек чегой-то не нажили…»

При расставании Павлина была чрезвычайно оживлена. Она буквально порхала по комнатам и тараторила без умолку.

– Вот, – сказала она, протягивая Сене какой-то сверток. – Примерь это.

Арсений развернул и увидел красивую изумрудно-зеленую атласную рубашку.

– Я тут Сашке кое-какие обновки к приезду пошила, ну и тебе рубашечку скроила. А ну-ка прикинь.

Рубашка пришлась впору.

– Ну ты и мастерица, – похвалил ее Сеня. – Вот уж спасибо!

– А ты заходи почаще, может, еще и костюмчик справим, – лукаво улыбнулась портниха.

И тут Арсений наконец понял, что встретились они отнюдь не случайно. Что эта дама знала, когда у него кончается работа, и специально поджидала его, разыграв затем якобы нечаянную встречу.

– Ай да Павлина, ай да хитрушка! – улыбаясь, приговаривал парень, шагая домой.

Он где-то слышал поговорку: чего хочет женщина, того хочет Бог. Ну что ж, знать, так Богу угодно!..

Собираясь на день рождения к Косте, он надел свою обнову. Константин жил в небольшом аккуратном доме, расположенном на склоне сопки неподалеку от портовой проходной. К дому примыкал небольшой огородик. Семья состояла из отца, матери, двух братьев и сестер. Все семейство ютилось в двух комнатах. Костя, как старший сын, спал на кухне, где у него был топчан. Его младший брат Шурка и две сестры, Прасковья, старшая, и Екатерина, спали в одной из комнат, другую занимали родители.

Мать Елена вела домашнее хозяйство и занималась детьми. Отец Руфаил, или, как его называли, Руф, работал на бойне. Он был из бывших сербских солдат, которые тысячами сдавались в плен к русским во время мировой войны, не желая воевать против России и братьев-славян на стороне Германии и Австро-Венгрии. Затем он попал в Забайкалье, где мыл золото на приисках, и там нашел себе жену Елену Селезневу из зажиточного казацкого рода. Родители были против их брака, поэтому молодые бежали и оказались во Владивостоке.

Стол был обильным. Гостей было не много, поскольку помещение не позволяло собраться большой компании, да и характер отца семейства, который, в сильном подпитии, бывал шумным и порой заводил ссоры с гостями, не располагал к общению с ним.

Косте исполнилось девятнадцать лет. Арсений подарил ему отрез хорошей ткани. Виновник торжества обрадовался приходу нового приятеля, поскольку гостем у него был лишь его закадычный дружок по имени Захар. Его сверстник оказался молчаливым рослым парнем с волосами цвета соломы и голубыми глазами. Познакомились, и за угощеньями Арсений обратил внимание на старшую сестру Константина Прасю. Невысокая, чуть смугловатая, в отца, она имела чудесные вьющиеся волосы. Вела себя скромно. Тем не менее она часто смеялась, демонстрируя чудесные ровные зубы. Чувствовалось, что это добрая, воспитанная девушка. Как водится, после выпивки и закусок, стали петь песни. Вспомнили «Хасбулата» и «Священный Байкал», а также «Бродягу с Сахалина».

Впервые за многие годы парень почувствовал, что влюбляется. В комнате было душно, и собравшиеся гости порой выходили подышать на улицу. Здесь Сеня перекинулся словами и шутками с девчатами и понял, что к нему относятся как к равному. Вскоре появился гармонист, и к песням добавились танцы. Арсений дважды потанцевал с девушкой и почувствовал, что она волнуется от прикосновения его руки.

«Девчонка правильная, не вертихвостка, – подумал он. – Да и с такой строгой мамашей, как у нее, особо не забалуешь».

Действительно, хозяйка дома Елена Ивановна крепкой рукой вела домашнее хозяйство. Она была радушна, но порой покрикивала на своего супруга. Он же, все больше наливаясь водкой, становился угрюмым, и в его черных глазах стал поблескивать недобрый огонек. Это послужило для жены сигналом, и она, не мешкая, распростилась с гостями и уложила ворчащего мужа спать.

– Бате много нельзя пить, – заявил Костя, когда компания молодежи вышла под вечерние звезды. – Он как переберет, буянить начинает. Порой даже руки распускает, но теперь, когда я вырос, ему в этом вопросе непрохонжа, – быстро скручу.

– А ежели с работы идет в сильном подпитии, – рассмеялась младшая сестренка, – так песню орет: «Мы гуляем по ночам, не уважим богачам. Я любому богачу рыло набок сворочу!» А когда с кем из соседей в ссоре, так может и камнем в окно запустить.

– Так за это и побить могут? – удивился Сеня.

– А он знаешь какой здоровый, – усмехнулся Костя. – Каждое утро в пять утра пешком идет до Седанки, на свою бойню. А там, при забое скота, кружками, свежую бычью кровь пьет. На поясе у него пять специальных ножей для разделки. Вот и возьми такого голыми руками. Но я то уже вошел в силу, да еще гимнастика помогает. Вон мы с Захаром в свободное время такие тренировки устраиваем с гирями и на турнике. До седьмого пота. Скажи, Захар?

Молчаливый Захар кивнул головой. Этот здоровый несколько флегматичный и стеснительный парень был подручным во всех Костиных делах и драках.

– Ну а как девчата время проводят, что, тоже спортом увлекаются? – рассмеялся Сеня.

– Нет, – ответила Прасковья, – я уже работаю в портовой столовой, а сестренка еще в школу ходит и маме по хозяйству помогает. По выходным ходим в кино, иногда в цирк. Ну, летом там, на огороде или в лес за грибами, ягодами. А вы кино любите, Арсений Петрович?

– Да, и кино, и цирк, и театр люблю, – ответил Сеня. – Хотите, все вместе, за компанию, сходим? – неожиданно для самого себя предложил он.

– Хотим, хотим! – захлопали в ладоши девушки.

– Ну вот и ладно, в следующий выходной сходим!

Законы порта

Близилось дождливое приморское лето. Грузчики внимательно приглядывались к своему новому товарищу, а когда убедились, что он отличный работник, – пригласили его в большегрузную артель. Теперь он работал бок о бок с Костей, и тот каждую свободную минуту засыпал его вопросами о цирке, просил показать борцовские приемы, интересовался книгами, которые читал его недавний знакомец. Между парнями сложились добрые приятельские отношения. В выходные дни они большой шумной компанией ходили в синематограф и даже побывали на представлении в театре. Прася, никогда прежде не видевшая театральных представлений, была в полном восторге. Она стала намекать Арсению, что не худо бы бывать на спектаклях почаще, но напряженная работа в порту не оставляла Сене много времени для культурного времяпровождения.

Тем не менее грузчики свято чтили свои устои и завоеванные в упорной борьбе привилегии. К примеру, они начинали бунтовать в случае несвоевременной выплаты жалованья. Несколько раз портовое начальство задерживало выдачу денег. В ответ на это профсоюз портовых грузчиков немедленно организовывал портовиков на проведение кратковременных забастовок. В результате начальству ничего не оставалось, как изыскивать средства. Братве срочно выплачивали всю задолженность поспешно привезенными из банка золотыми монетами!

Арсений был несказанно удивлен, когда воочию увидел, как портовики праздновали Первое мая. Казалось бы, в городе почти военное положение, всюду патрули и полиция, а здесь рабочие собрались и отмечают свой трудовой праздник. Демонстрации они не устраивали, и не было на этом празднике знамен и резких политических выпадов, дабы власти не ответили репрессиями. Люди говорили о своих нуждах, позволяли себе немного выпить и повеселиться. Правда, наряду с серьезностью события возникали и комичные ситуации.

После обеда грузчики и часть портового начальства столпились на причале, где с импровизированной сцены выступали ораторы. Среди них были как грамотные и опытные пропагандисты, так и любители просто поговорить. Один из таких «трибунов», грузчик Охрим Панасюк, взобрался на груду бревен и, размахивая картузом, стал басить на весь причал: «Сегоднышний дэнь – велыкий день, бо Першее мая празнують у Ниерци, у Чикаге и скризь у сих Европах!»

– Это мы знаем, – закричали из толпы. – Ты лучше расскажи, как в село ездил по поводу литературы?

Дело было в том, что профсоюз грузчиков помогал крестьянам одного из соседних сел. На собранные грузчиками деньги в местную школу покупались книги для библиотеки, тетради и даже газеты. А за это землеробы, по низким ценам, снабжали портовых работяг картошкой и овощами на зиму. Так вот, Охрим ездил в это село проверять, в чем нуждаются читатели школьной библиотеки.

– Ну, знамо дило, приихав я туды, – начал свой отчет Панасюк. – Иду, дывлюсь, пытаю: «А идее, кажу, тут у вас главный, сильский голова?» А воны мни кажуть: «А ось вон там ого-го!»

– Ну а дальше-то что? – вопрошают грузчики.

– Шо дальше, шо дальше… Иду, дывлюсь, пытаю: «Идее тут у вас главный?» А воны кажуть: «Вон там ого-го!»

– Да ты дело говори, Панасюк, нашел того главнюка? – хохочут мужики.

– Во, я и говору. Найшов того голову, тай пытаю: «Ну, як тут у вас, лытературы достатошно?» А вин мне каже: «Достатошно». – Ну, я сив у тилигу тай поихав на станцию.

Сквозь смех послышались выкрики: «Да тебе, Панасюк, не голову надо было искать, а пана пысаря или козака Свырбигуза!»

На бревна поднимается очередной оратор и говорит вроде бы ладно, но уж больно мудрено. И тут местные шутники находят способ, как подкузьмить краснобая. Кто-то расталкивает задремавшего у штабеля досок здоровяка Филю. Тот недоуменно лупает глазами и вопрошает: «А, чего?»

– Чего, чего, тебе товарищи предоставили слово, чтобы рассказал о наших нуждах, а ты отлыниваешь!

Тут Филя встает и горланит во всю луженую глотку: «Ты это, братишка, того, кончай трепаться. Ты нам робу давай, робу!»

Под хохот, свист и улюлюканье болтуна свергают с бревенчатой трибуны.

Народ солидарен с Филей. Действительно, профсоюз плохо обеспечивает рабочих спецодеждой. Люди пообносились и выглядят как шайка оборванцев. Своя одежда и обувь быстро приходят в негодность, а тут еще такие грузы, как мешки с американским портленд-цементом. Он, зараза, сыплется за шиворот, разъедает кожу, превращает волосы в колтун. После смены мужики идут по домам белые как мукомолы. Меж тем норма у каждого грузчика – по двадцать тонн на рыло, и только сплоченность артели, мастерство да грубоватый юмор скрашивают такой каторжный труд. А шутки у ребятушек порой весьма своеобразные.

Вот, к примеру, подначивают друг друга два поляка – пан Зелинский и пан Осиньский. Пан Зелинский одет в длинную солдатскую шинель. Во время перекура пан Осиньский, с ехидцей в голосе, говорит:

– А цо, пан Зелинский, знатная у тебя свитка. Видать, большие гроши за нее плачены? Ты в ней як поп в рясе.

– Не твоего разуменья считать мои злотые, – огрызается обладатель шинели.

И тут же начинает издеваться над земляком, который носит старую латаную-перелатаную ватную куртку.

Он берет железный крюк для подтягивания мешков и отрывает на куртке одну из заплат.

– О, да ты сам, пан Осиньский, видать, червонцы в этих латках ховаешь?

Он отрывает еще одну латку.

– Нет, здесь нема, видать, в другой прячешь?

Таким образом он срывает почти все заплатки. Куртка с торчащими клочьями ватной подбивки вызывает хохот суровых работяг. Осиньский аж шипит от злости, но виду не подает. Выбрав удобный момент, он сзади подскакивает к своему земляку и со словами: «Ты мне так, а я тоби вот як!» – разрывает старую шинельку Зелинского по шву от низа до лопаток. Но пан Зелинский тоже держит форс, он только плюет под ноги и, засунув руки в карманы, чинно удаляется. Вообще-то поляки добрые товарищи, но их гонор порой так и лезет наружу.

Когда по праздникам пьяненький Зелинский бредет домой, он частенько, на радость сопливой детворе, орет на всю улицу: «Я, пан Зелинский, кожеванный мастер, а вы тут уси босяки, лайдаки – пся крев! Пан Зелинский, пан був, пан есть и пан будя. Холера вам у боки!»

В многонациональном коллективе тружеников порта существовали свои неписаные законы. На шутки не надо обижаться, однако шутка не должна быть подлой. На одном из пароходов, аж из Одессы, прибыла бригада черноморских грузчиков. Не известно, как случилось, что они ушли с белыми в море, но, видать, у них не было особого желания встречаться с красными. За кордоном они не прижились и добрались до Владивостока. Работяги как работяги, но их шутки не понравились владивостокским «аборигенам». Получив жалованье, их старшой, по прозвищу Сява, раз за разом подпаивал одного из своих товарищей, и, вытащив у пьяного деньги, одесситы пропивали их. Наутро бедолага беспомощно шарил по карманам и вопрошал: «Где гроши, вчера ж были?»

– Да ты че, баран, ты ж вчера всех угощал. Ну скажите, хлопцы, угощал? – глумился Сява.

И хлопцы, гыгыкая, подтверждали. Угощал! Таким образом, парень оставался «на бобах». Понаблюдав такие «шутки» пару раз, владивостокские под благовидным предлогом собрали хохмачей в укромном месте и наваляли им, а заодно и простаку (чтоб поумнел) от души. Чтобы впредь не подличали. Наука пошла впрок.

Вообще драки не приветствовались. Особенно строго спрашивали за «бузу» на рабочем месте. Но все же потасовки вспыхивали. Арсений видел разные стили выяснения отношений. Ловко орудуют ногами китайцы и корейцы, кавказцы норовят схватиться за ножи. Есть свои особенности драки у татар, бурятов. Он снова и снова убеждался в том, что успех зависит не столько от стиля и силы, а от умения и такого качества, как боевитость.

Русская школа кулачного боя не лучше и не хуже других. Русский грузчик, при желании, мог отдубасить английского моряка-боксера, американского «ковбоя» и французского «мосье». Тем не менее, если мужики подрались на рабочем месте, да еще по пустякам, то старшой артели чинит скорый и правый суд:

– Ну, что будем делать с забияками? – вопрошает он народ. – Ни за хрен собачий «бузу» затеяли?

– Ставь им крест, – раздается из толпы, – и нехай гуляют.

Большинство одобрительно гудит.

– Так, ставлю им по кресту в табеле. Шабаш! Валите отсюда, охолоните на воздусях.

Драчуны, утирая кровавые сопли, убираются из порта прочь. Рабочий день им не засчитывается. Деньги забирает профсоюз.

У грузчиков в обычае незлобиво подтрунивать друг над другом. Про каждую губернию России в народе есть свои прибаутки да побасенки.

– Ты из каких, паря? – спрашивают новенького.

– Из Киева.

– А, знаем, знаем. Киевский «труболет».

– А ты? – вопрошают другого.

– Из-под Спасска…

– Понятно. Спасской – на копне приплыл!

Про вятских говорят: «Мы вятские – парни хватские. Семеро одного не боимся. А один на один – так и котомки отдадим».

А вот какую побасенку услышал Арсений про польского часового, которой иногда подначивали поляков: «Стоял я на посту, караулил капусту. Дывлюсь кто-то иджет. Кричу – стой, кто иджет! Мовчит. Другий раз кричу – кто иджет? Мовчит. Я затвор откренджил, патрон запшенджил, да и стрелил. Брык – упало. Подхожу, дывлюсь. Езус Мария. Козел с брадом!»

Но шутки шутками, а вот работать владивостокские грузчики умеют. Сеня поначалу даже любовался тем, с каким куражом эти жилистые мужики и парни переносят тяжеленные, весом эдак в девяносто килограммов, мешки, например, с кубинским сахаром-сырцом. Грузчик подбегает к штабелю и принимает мешок, но не на спину, а на одно плечо, да так, чтобы мешок высился стоймя на одном уголке. Обе руки засунуты в карманы, в зубах дымится папироска. Он с разбегу забегает по шаткому трапу, бежит по палубе и сильным толчком забрасывает мешок на другой штабель, да так точно, что принимающим не надо его даже поправлять.

Не скоро Арсений добился такого профессионализма. Но его старания не пропали даром. Он купил на барахолке широкий кожаный офицерский ремень и, туго подпоясавшись им, чтобы не заработать грыжу, стал постепенно осваивать премудрости докерского мастерства.

Начал с груза полегче, но со временем понял, как держать равновесие, как удобней носить мешки, ящики и брикеты. У него выработался особый, плавный, но быстрый грузчиковский шаг. И вот настало время, когда он уже бегал в веренице своих товарищей и ни в чем не уступал им. Он научился вязать морские узлы, освоил основы такелажной премудрости, постиг тонкости правильного распределения груза, чтобы тот не рассыпался во время морской качки.

Видя его старания, артельная команда, а особенно Костя, помогали ему делом и советами, и никто не злорадствовал, если он, поначалу, в чем-то ошибался.

По вечерам Арсений часто захаживал на чаек к табельщику Ивану Васильевичу Кравцову, и они вели долгие беседы о жизни.

– Жениться тебе надо, – не раз говорил ему старик Васильевич. – Тяжело без семьи. Идешь в пустой дом. Никто тебя не накормит, не обстирает. Слова доброго не скажет.

– А вот ваша невеста подрастет, тогда и женюсь, – отшучивался Сеня и тем приводил в смущение Аленку, которая уже перестала его бояться и между ними установились почти дружеские отношения. Аленка показывала ему свои рисунки, а он тоже стал пытаться рисовать, сидя рядом с ней. Как ни странно, у него стало неплохо получаться.

Шутить-то он шутил, но душой все больше тянулся к милой Прасе. Он со стыдом вспоминал, как еще один раз «навестил» Павлину, но после этого зарекся и прервал подобные встречи. К счастью, из деревни приехал Саня и поселился у родственников. На все предложения горячей швеи проводить встречи в гостиничных номерах Арсений отвечал отказом, ссылаясь на усталость после работы.

«Это все не то, – думал он, – зачем женщине голову дурить. Не приведи господь, узнает Дмитрий Савельевич или Саня. Нехорошо получится».

А вот Прасковью он уже окрестил на свой лад Пашуткой или Пашечкой, и их встречи становились все чаще. Павлина не долго обижалась на Арсения. Не прошло и месяца, как он заметил ее на Светланской, мило беседующей со статным морским офицером.

Задумка вызволить из плена товарища по несчастью, «фельдшера», вскоре была осуществлена. Причем Арсений вложил не только свои и Сашкины деньги, но подошел к авторитетным профсоюзным мужикам и, без обиняков, рассказал им обо всем.

– Ты знаешь, – ответили ему, – мы тут уже думали по этому поводу и совместно с профсоюзом железнодорожников и механических мастерских начали сбор средств. Так что вноси свои гроши и давай обмозгуем, кого из военнопленных надо вытащить в первую очередь. Арсений, по памяти, назвал несколько имен и фамилий. После того как в лагере орудовала контрразведка белых, он не знал наверняка, кто уцелел. Правда, Александр внес свои коррективы, но он уже месяц как был на свободе.

Переговоры с лагерным начальством прошли удачно. И вскоре Арсений и Александр уже тискали в объятиях худого как щепка Эммануила. Тот не удержался и зарыдал: «Паша Кириенко у меня на руках от дизентерии помер!»

– Ну, полно, полно, успокойся, Мануйло, – успокаивал его Сеня, – все уже позади.

Они совместными усилиями привели друга в порядок и даже, при помощи дочери Ивана Васильевича Кравцова, пристроили его в госпиталь на излечение.

Костя и Захар

Костя был влюблен в море. Уже в первых числах мая он начинал купаться. У них с Захаром были две лодки – плоскодонка и ялик. Часто, по выходным дням, они отправлялись на рыбалку. Иногда помогали рыбацким артелям вытаскивать сети. Константин стал приглашать с собой Арсения, тот соглашался, хотя и побаивался моря, поскольку до сих пор еще не научился плавать.

Однажды они помогали рыбакам устанавливать ставные невода. Двигаясь под парусом на большом кунгасе, Сеня выбрасывал сеть с поплавками и грузилами за борт. И уж как так случилось, что кисть его правой руки запуталась в сети. Он и охнуть не успел, как тяжелая сеть утянула его с борта в воду. Под попутным ветром кунгас довольно быстро влекло вперед. Странным образом, Арсений не испугался, вернее, не успел испугаться. Он с удивлением разглядывал зеленую толщу морской воды и стал распутывать сеть, высвобождая руку. Вскоре он выпутался из сети и вынырнул на поверхность. Меж тем кунгас унесло от места его падения метров на двадцать пять. Он услышал крик: «Человек за ботом!» – и увидел, как Костя стремительно кинулся в воду, чтобы его спасти. Но странное дело, он сам, двигая руками и ногами, спокойно держался на поверхности и даже поплыл навстречу вынырнувшему дружку. Тот знал, что хабаровчанин не умеет плавать, и очень удивился, видя спокойное поведение Арсения на воде.

– Вот видишь, море тебя приняло за своего, – воскликнул он. – Давай потихоньку за мной. Мужики вон парус спустили и табанят, нас дожидаются.

Только поднявшись на борт лодки, Сеня почувствовал дрожь во всем теле и понял, как сильно испугался.

– Ты не бойся моря, – наставлял его Костя, – оно живое и не любит трусов. Старайся расслабиться и стать, как бы сам, морской стихией. Не давай воде попасть в легкие. Дыши осторожно, не позволяй волне захлестнуть тебя. Не сжимайся в комок, экономь силы и плавно двигай руками и ногами. Научись лежать на поверхности, на спине и переводи дух, отдыхай, если устал.

Так Арсений научился плавать и стал обожать купания в морской воде. Теперь после смены он, подобно некоторым из своих товарищей, мог сигануть прямо с пирса в воду, а затем, омывшись пресной водой, освежившись, идти к себе на квартиру.

Со временем он освоил несколько видов плавания и научился нырять. Подводный мир раскрылся перед ним во всей красе. Костя научил его доставать со дна морские раковины гебешки и мидии. Их можно было есть почти сырыми или же, поджарив прямо в ракушке, на костре.

– Если изучить море, – наставлял его Костя, – то не пропадешь с голоду. Рыбы у нас множество. Надо только знать, какую и как приготовить. Есть ядовитая рыбешка, например морская собака. Нельзя варить скумбрию с жабрами – отравишься.

Со временем Арсений попробовал мясо осьминога, кальмара и каракатиц. Китайцы, корейцы и японцы – большие искусники в приготовлении морских обитателей. Но море таило и другие опасности. На глубинах вдалеке от берега в толще воды появлялись большие акулы, крупные скаты. Несколько раз он видел, как в бухту заходили киты и касатки. Среди рыбаков ходили рассказы о встречах с крупными осьминогами – спрутами и очень большими кальмарами.

Как-то, за ушицей после рыбалки, один из рыбаков по прозвищу Шкипер поведал ему удивительную историю о море: «Это ты не смотри, что я сейчас в годах, хожу в каботаже – Улис, Парис, Голдобин мыс. В молодости я работал гарпунером на китоловном судне. Сколько морей и океанов прошел. Однажды наше судно попало в полный штиль, и случилось это в теплых водах неподалеку от Японии. Стоит наш кораблик, парусно-паровая трехмачтовая шхуна с марсельским парусным вооружением, на зеркальной глади морской и не шелохнется, разве что чуть дрейфует по течению. Ребята и капитан в досаде. Как же, паруса повисли, угля мало, даже до берега не дотянуть, а уж о добыче и говорить не приходится. Киты же, впрямь, как будто издеваются, то один фонтан поблизости, то другой на горизонте. Ну да делать нечего, бездельничаем. Солнышко припекает. Тут затеяли наши хлопцы купаться. А для такой надобности у нас сеть была приспособлена. Вроде ставного невода, но как короб с днищем, чтобы какая-нибудь акулка ногу невзначай не отгрызла. Ну и по очереди, одни окунутся, поплавают, затем другая бригада освежается. Все довольны, кричат, веселятся, ну как детишки малые. Даже капитан со штурманом окунулись, только боцман все ворчал и не купался. А ну его, ему бы все народу работы какие-нибудь исполнять. Тут и до меня очередь дошла. И только это я с товарищами бултыхнулся в воду и вынырнул, как неподалеку, метрах в пятидесяти, из глубины на поверхность выскочило такое, что у меня волосы дыбом встали. Огромная туша чего-то непонятного выскочила на поверхность, метров на восемь вверх и плюхнулась обратно в воду. Мы с друзьями, как обезьяны, по веревочному трапу вмиг на борт взлетели. Глядим, а это кашалот. На его теле, словно лианы на кедре, щупальца огромного кальмара шевелятся. Мама дорогая! Кашалот крутится веретеном, бьет хвостом, кувыркается в воде. Мы стоим, все обмерли. А эта туша, видать, заметила наше судно да и прямым ходом к нему. Тут мы поняли, что нарвался кашалот на сильного противника в глубинах, а освободиться от его объятий не может. А это чудище норовит ему щупальцами дыхало перекрыть, чтобы кит воздуха вдохнуть не мог.

Народ орет: «Берегись, сейчас он в борт долбанет и поминай как звали!» Но кит нас таранить и не собирался. Он только поднырнул под наш китобой и об киль потерся. Судно тряхнуло так, что многие попадали на палубу. Кит ушел в глубину, вновь вынырнул неподалеку и по новой давай соскребать об наш киль с себя это подводное чудовище. Так и освободился. Ударил хвостом, и только его и видали. А этот, который со щупальцами, весь израненный, проплыл мимо борта, глянул на нас глазом величиной с иллюминатор и ушел вглубь. Вот брат, какие «козявки» там обитают. Не приведи господь с таким на лодке встретиться. Утащит и не поперхнется.

Арсений начал душой прочувствовать, насколько велика разница между городом его юности Хабаровском и этим вольным приморским городом. Он прошел почти тысячу верст по непролазной тайге и добрался до океана. Чудеса да и только.

С недавних пор по городу поползли слухи, что большевики стали вести активную борьбу с интервентами. И прежде случалось, что на иностранных солдат нападали, били, убивали и отбирали оружие, но никогда прежде никто не забирался в каюты их военных судов и не похищал оттуда оружие и деньги. Разлетелась молва о том, что несколько английских моряков были убиты. Через неделю говорили, что зарезано и задушено больше десятка интервентов. По мнению обывателей, на такое могли решиться только коммунисты.

Прасковья рассказала Арсению, что Костя стал где-то пропадать по ночам. Арсений заподозрил неладное и на правах старшего товарища несколько раз пытался выведать у парня о его ночных похождениях. Костя отшучивался и говорил, что ходит на ночную рыбалку на каракатиц с факелами, но Сеня видел, что это ложь. Он не верил также, что у Константина появилась зазноба. Тот пока не проявлял особого интереса к девчатам и желал лишь одного – поступить на работу в цирк. Однако цирк в Приморье приезжать перестал.

Арсений и Прасковья настолько понравились друг другу, что Сеня, памятуя слова Евсеича о том, что найти любящую, добрую женщину сродни находке золотого самородка, решил не испытывать судьбу и открыл свои чувства девушке.

– У меня пока ничего нет. Я гол как сокол, но ты мне очень нравишься, я тебя люблю, и, если ты не боишься трудностей, выходи за меня замуж.

– Сенечка, да я за тобой хоть на край света пойду, – девушка расплакалась. – Ты для меня как лучик солнца после темной ночи. Конечно, я согласна. Я и сама люблю тебя, но только стеснялась об этом поведать.

Арсений и Прасковья решили пожениться. Родители не возражали, поскольку Пашина мать Елена Ивановна хорошо относилась к будущему зятю с первых дней их знакомства. Отец воспринял эту новость вполне снисходительно, но, впрочем, без особой радости.

– А где жить-то будете, – пробурчал он. – У нас, кроме Костиной койки, и спать-то негде.

– Жилье, на первое время, будем снимать, – успокоил его Арсений. Молодые обвенчались в местной церкви и скромно отпраздновали свадьбу.

По случаю свадьбы Костя позволил себе выпить чуть больше обычного, и Арсению удалось разговорить парня.

– Ты знаешь, – похвастался Константин, – не только у тебя есть револьвер, у меня есть тоже, да не один, а несколько.

Он повел друга в сарай и показал спрятанные за поленницей дров несколько револьверов и пистолетов.

– Откуда у тебя такой арсенал? – изумился Арсений.

– Да места знать надо, – с хмельным куражом ответил Костя.

– Ох, Коська, Коська, накличешь ты беду на свою голову, а то и на всю семью.

– Ничего, все будет нормально. Зато теперь есть чем проводить интервентов восвояси.

– Не дури, Константин, рассказывай, где добыл оружие?

– Да понимаешь. Как-то вечером мы с Захаром проплывали на ялике мимо стоящего на рейде военного судна. А там иллюминаторы не задраены, ночи-то теплые, вот и открыты настежь. Музыка, словом, гуляют «гостечки дорогие». Ну, мы с Захаркой дождались, пока они угомонятся, и подплыли поближе. Слышу, храпят интервенты. Решили мы им нашухерить. Захарий меня подсадил, а я подтянулся да залез в каюту. Вижу, офицер дрыхнет без задних ног. Я у него и вытащил пистолет. Пошмонал по карманам, а там денег полно. Взял да и прихватил эту добычу. Сначала вроде тихо все прошло. Мы с другом и стали, как ночь потемней, забирать стволы, ну и там чего ценного попадется. Знакомый меняла иностранные рубли на наши деньги обменивает, словом, дело пошло нормально. Я уж тут подумывал ребят организовать, чтобы, как и ты, партизанить начать. Хочу и тебя привлечь. Будешь у нас за главного? Да вот закавыка. Несколько дней назад подплыли мы к одному судну, то ли американец, то ли англичанин. Мы тут придумали приспособу – на бамбуковом шесте якорек «кошку» к иллюминатору подносим и цепляем, а там уж я, по-быстрому, нырк в каюту, и тем же путем назад. Да вот, случилась оказия, один из офицеров с бабой спал, а та проснулась и давай вопить. Этот бык на меня и кинулся. Пришлось его его же кортиком его и успокоить. Теперь вот пока не промышляем.

Костя выложил всю эту информацию на едином дыхании. Чувствовалось, что он давно хотел похвастаться своими «подвигами», но опасался, что Арсений не одобрит его похождений. Тот же, видя, что парень находится под хмельком, решил отложить серьезный разговор на утро.

Зная упрямый и даже строптивый нрав Константина, Арсений не стал напрямую отговаривать его от его «революционных подвигов». Вместо этого он, взвешивая каждое слово, приводил парню «расклад» сложившейся обстановки.

– Ты думаешь, иностранные военные дураки, и оставят эти кражи и разбойничьи налеты без внимания? Черта с два! Они давно повысили бдительность, усилили вахтенных часовыми. Любой паровой катер или ял с экипажем высветят вас прожекторами и легко догонят вашу гичку, а там разговор короткий. Они решат все по закону военного времени, и поминай как звали Костю и Захара. О каком партизанском отряде ты говоришь? Я же тебе говорил, что у нас было хорошее вооружение. Помимо винтовок, пулеметы, гранаты, взрывчатка и даже несколько орудий. Мы могли в любой момент уйти в тайгу, а там мы как дома. А здесь где ты будешь укрываться? Среди пары сотен домов на Эгершельде? Да белые с японцами и прочим экспедиционным корпусом выловят вас за одну облаву. И что вы противопоставите им со своими пистолетиками да револьверами? А коли не поймают вас сразу, то могут взять заложников, и пострадают невиновные люди. Это еще хорошо, что вы на японцев не нарвались. У тех дисциплина на высоком уровне. Вмиг бы перешлепали вас как котят.

– У японцев брать нечего, – буркнул Костя.

– Нечего, зато на расправу они куда какие скорые. Ты не видел, что за зверства они учиняли в деревнях, во время своих карательных экспедиций. Ни в чем не повинных мужиков, баб да детишек, ни за понюх табаку, для забавы рубили да штыками кололи. Так что замрите и не высовывайтесь, а еще лучше, уезжайте из города на некоторое время, пока все уляжется.

Понурив голову, Костя слушал отповедь старшего друга и вроде бы соглашался. Но Арсений все же не был полностью уверен в том, что этот упрямый парень внял его увещеваниям.

Не прошло и трех недель, как грянула беда. Ребята-таки не послушали бывшего партизана и вновь совершили вылазку на борт иноземного корабля. На сей раз уйти им не удалось. Они вступили в перестрелку с экипажем и были задержаны. Захар получил незначительное ранение. Парней долго допрашивали и сильно избили при этом. Однако ни тот ни другой не назвали своих настоящих имен и не сказали, где живут. Суд был коротким. Связанных преступников вывели на корму. Повесили на грудь каждого по куску угля, и несколько морских пехотинцев дали залп… Тренированный Костя за несколько секунд до выстрелов крикнул другу: «Сигай за борт», но раненый Захар замешкался, и пули попали в цель. Косте же удалось кувыркнуться через леера и рухнуть в воду.

Отличный пловец и ныряльщик, он пропустил ступни ног через связанные за спиной кисти рук и скинул с груди глыбу угля. Он видел, как тело его друга, окруженное клубами крови, ушло в глубину. Плыть со связанными руками Костя мог, поэтому поднырнув под торчащий из воды винт и перо руля, затаился там. Люди с военного судна кинули в воду несколько гранат, затем вооруженная команда при свете фонарей обошла корпус корабля и, убедившись, что на поверхности никого нет, прекратила поиски.

Косте удалось доплыть до берега. Избитый и обессиливший, он тайком добрался до дома. Арсений немедленно принял меры для того, чтобы укрыть бунтаря в укромном месте. Неподалеку, почти на вершине сопки, находилось полусгоревшее здание, в котором во время Русско-японской войны квартировали офицеры-артиллеристы, служившие на батареях Владивостокской крепости. В одной из частично уцелевших комнат имелся погреб. Туда-то Арсений, на первое время, и определил беглеца.

Военные моряки с чужеземного корабля не стали придавать огласке учиненную над дерзкими грабителями расправу, поэтому Костю никто не искал. Правда, родители Захара обратились в полицию с заявлением о пропаже сына, но поскольку он часто уходил в море на лодке, а она не нашлась, то власти только посочувствовали бедной женщине и ее мужу.

Другое дело Костя. Он наконец понял, какую глупость совершил, не послушавшись советов Арсения. Прася и Сеня тайком носили Косте еду и видели, насколько тот изменился. Он стал мрачным и почти не разговаривал. Вина за смерть друга тяжким грузом легла на его плечи. Арсений посоветовался с Иваном Васильевичем и тот дал дельный совет. Парня надо устроить на любое торговое судно и от греха подальше отправить в море. Васильевич переговорил с руководством профсоюза, и те помогли Косте устроиться кочегаром на торговое судно, которое через два дня ушло в океан. В одну из ночей Арсений собрал все припрятанное Костей оружие и, завернув его в промасленную дерюгу, закопал в том же подвале, где до этого прятался Костя.

Семейная жизнь

Первое время молодая чета снимала комнату на антресолях, в одном из домов неподалеку. Во Владивостоке в ту пору проблема нехватки жилья стояла очень остро. В город приезжали все новые и новые беженцы. Номеров в гостиницах было не достать. За съем квартиры или комнаты люди готовы были платить бешеные деньги. Так, за свою каморку на чердаке Сеня выкладывал едва не половину своего жалованья. Это помещение годилось для проживания лишь в летнее время, а осень неумолимо приближалась, поэтому Арсений все чаще задумывался о том, где встретить ветреную приморскую зиму.

Однажды в выходной день он с женой прогуливался по берегу моря, и на пути домой они проходили неподалеку от разрушенного дома, где прежде прятался Костя. Вдруг Арсений остановился и повел Пашу к этим руинам. Он еще раз внимательно осмотрел помещение, и у него зародилась мысль, а что, если попробовать подремонтировать одну из комнат и приспособить ее для проживания. За время скитаний по дебрям уссурийской тайги он много раз принимал участие в строительстве землянок, полуземлянок и прочих партизанских строений, так что плотницкое ремесло ему было известно не понаслышке. В одном из угловых помещений он увидел полуразрушенную печь и понял, что сможет восстановить ее. Кроме того, здесь еще оставался частично разобранный половой настил. Так и начал он, после каждой рабочей смены, брать у тестя инструменты и работать в здании.

Перво-наперво он, укрепив стропила и матицу, залатал крышу и, намесив глины, вывел частично разрушенную трубу выше уровня конька. Затем, собрав уцелевшие доски и восстановив перегородку, изготовил дверь, навесив на нее замок. С тех пор, как только появлялось свободное время, он уходил к офицерскому дому и работал там, оставляя для сна и отдыха считаные часы. Он вытаскивал и распрямлял ржавые гвозди, скобы, приобрел на толкучке недостающий инструмент, вставил выбитые стекла. В порту, при желании, всегда можно было разжиться несколькими килограммами цемента, извести, насобирать и перекинуть через забор доски, горбыли и прочие предметы, пригодные для ремонта.

Паша и даже угрюмый тесть, как могли, помогали ему. Руф был неплохим плотником, кроме того, он снабжал семью и даже малоимущих соседей принесенными с бойни свежим мясом, салом, ливером. Сеня тоже приносил с работы рассыпанную при погрузке крупу, зерно, соль и даже муку, так что семья не голодала. Но Арсений чертовски уставал, работая почти без роздыха. Ему с трудом удавалось не заснуть во время обеденного перерыва. Все выходные дни он проводил на новом рабочем месте. Казалось, этой каторге не будет конца и края, но он все ходил и ходил на свою стройку и при свете керосиновой лампы тюкал по ночам топориком, стучал молотком, строгал и пилил. Несколько раз ему помогали Саша Кирасиров и недавно вышедший из больницы Эммануил. Однако Мануйло (как называл его Сеня) был плохим помощником, поскольку еще не совсем оправился после тяжелой болезни, а Саня вскоре уехал в Харбин.

Наконец настал момент, когда он затопил печь, и дрова, пожираемые пламенем, весело затрещали, наполняя комнату живительным теплом. Впервые за всю жизнь у него появился свой дом. Сколотив топчан, он затем изготовил стол, несколько табуреток и лавку. Счастливая Прася повесила на окна занавески и приготовила праздничный ужин.

– Ну, муженек, теперь нам сам черт не страшен. Заживем как люди, – радостно тараторила она. Впервые за долгие недели изнурительного труда Арсений позволил себе выпить несколько стопок водки и заснул глубоким спокойным сном.

Теперь настала счастливая пора, когда семейная пара могла обустраивать свое жилище. Вокруг бушевали политические страсти. Рушилась древняя империя, а Сеня и Прасковья ходили на барахолку и по магазинам, покупали там недостающую мебель. Первым делом они приобрели кухонную посуду, самовар и постельное белье. Затем была этажерка для книг, пара венских стульев, японская ширма и трюмо. Жизнь налаживалась.

Арсений по-прежнему опасался бывать в людных местах и ходил с оглядкой, но постепенно он привык к мысли, что в нем не узнают дерзкого беглеца с Русского острова, но все же, по привычке, зорко поглядывал по сторонам. Однажды он увидел в толпе начальника лагеря, матерщинника и сквернослова поручика Козяева, но разве мог этот грубиян узнать в прилично одетом молодом мужчине того злосчастного беглеца, из-за которого начальство устроило офицеру разнос и едва не отправило на линию обороны против красных.

Прежде Арсений не измерял площадь своего жилища, но, проделав эту работу, он узнал, что помещение оказалось не маленьким, а именно шесть на семь метров. Тогда он решил отделить кухню и разгородить комнаты. Получились вполне просторные гостиная и спальня. Со временем он пристроил еще небольшую прихожую и оборудовал чулан. Ему уже нравилось столярничать по дому, и он с удовольствием мастерил полки, вешалку, кухонный стол и даже изготовил сундук. Вставил в окна вторые рамы. Владивосток застраивался в основном военными и торговыми людьми. Простолюдины строили жилища всяк по своему усмотрению. При этом они почти полностью вырубили лес на окрестных сопках. Начальство смотрело на самострой снисходительно, в результате окраины и сопки были застроены разного пошиба домиками, избами и фанзами. В просторечии эти поселения именовались «нахаловкой», но постепенно образовывались улицы и переулки. В глубь полуострова Муравьева-Амурского жилье строилось вдоль железной дороги, а уже за Корейской слободкой начинался лес, куда народ ходил по грибы и за ягодой. Там еще можно было столкнуться с дикими зверьми: медведем, изюбрем, а то и с гигантской полосатой кошкой. На окрестные огороды по ночам часто выходили дикие кабаны, козы и фазаны. Ближе к осени начинался нерест лосося. Сначала в устьях рек появлялись так называемые гонцы – крупные особи кеты, за ними в реки устремлялись основные косяки. Следом шла горбуша и иная краснорыбица. Все, кто хотел, участвовали в рыбалке. Рыба шла таким потоком, что порой рвала ветхие сети. Люди запасались этим даром природы впрок. Для удэгейцев и нивхов, тазов и иных малых народов Дальнего Востока это был основной продукт питания. Они сушили юколу, а затем всю зиму питались ею сами и кормили охотничьих и нартовых собак.

Арсений, помогая друзьям-рыбакам, запасся на зиму бочкой соленой кеты, нашкерил и засолил несколько банок красной икры. В доме появилась семейная живность: рыжий котенок сибирской породы Чифка, от слова «чифанить» («есть» по-китайски), и пес, умная дворняга по кличке Боска (сокращенное Барбоска). Сеня сколотил псине будку на улице перед входом в жилье.

Горестные проводы

Так уж случается, что порой не видишь некоторых людей едва ли не годами, а затем они начинают попадаться тебе на глаза один за другим. И у Арсения наступила целая череда встреч и расставаний. Однажды на Светланской он нос к носу столкнулся с дочкой торговца и скотопромышленника Бадаева Лизой. Это была уже не прежняя влюбчивая девица, а нарядная дама. Она фланировала по улице в сопровождении американского военного, в котором Сеня сразу же узнал Тонни.

– Елизавета! – окликнул он старую знакомую.

Та не сразу узнала своего спасителя из кабаков и притонов, а когда поняла, кто перед ней, искренне обрадовалась.

– Боже правый, Сенечка, да какой же ты стал ладный, видный мужчина! Антоша, – стала она тормошить своего кавалера, – ты только погляди, это же Арсений. Вот так встреча!

Американец Тонни тоже узнал своего давнего знакомца по стычке с японским патрулем. Он широко улыбнулся и протянул руку.

– О, здравствуйте, Арсений. Ай эм вери глэд то си ю. Рад вас видеть очен.

Лиза засыпала парня вопросами и тут же, не дожидаясь ответов, рассказывала о себе.

– Ну как ты, где ты. Небось уже женился. Дети-то есть?

– Да вот работаю в порту… – начал Арсений, – женат.

– А мы с Энтони уже обвенчались по православному обряду. Он хоть и католик, но ему все равно, в каком храме венчаться.

– А где живете? Угол-то свой есть? Какое жалованье? На жизнь хватает?

– Да живем в своей квартире на Эгершельде… Мы с мужем скоро уезжаем в Америку. Сейчас выправим мне документы, и в Калифорнию. У Тонни есть свой бизнес. Его отец, сестра и два брата ждут нас с нетерпением. Батюшка так не хотел отпускать, но в конце концов смирился.

– Как там Варя поживает? – в промежутке между этой радостной болтовней спросил он.

– А что Варюшка, тоже за муж собирается. У нее есть жених. Кажется, военный, но я его лишь один раз видела. Все где-то пропадает.

– А что Геша?

– Хворает сильно, но уже ходит с палочкой. Вроде поумнел, не курит, и к спиртному его уже не тянет.

– А что мы тут стоим, пойдем в ресторан, посидим, пообедаем. Тоша, ну приглашай же старого знакомого!

Энтони радушно взял Арсения под локоть.

– Давай, Сэня, покушаем энд летс дринк водка!

Арсений хотел отказаться, но чувствовал, что эти люди действительно рады его видеть, и поэтому согласился. Они расположились в небольшом, но уютном ресторане, где были представлены блюда как европейской, так и азиатской кухни. Официант предложил меню, где были русские, китайские, корейские и даже японские блюда.

– О нет, только не японские, – запротестовала Лиза. – Японская кухня убогая, полусырая рыба, какие-то водоросли. Давайте возьмем вот наши Пожарские котлеты, креветки в китайском соусе и корейские острые салаты. Насчет спиртного, мне лично ликер, а вы джентльмены, полагаю, остановитесь на водочке.

– Оу, йес офкос! – отозвался Тонни.

– Он тут, в России, проникся большим уважением к хорошей хлебной водке. Говорит, что после нее голова не болит как от виски, – заявила Елизавета.

После второй рюмочки разговор стал оживленным. Лиза часто смеялась и была счастлива, что встретила здесь в незнакомом городе почти родного человека. Тонни рассказывал, что почти наладил бизнес с мистером Бадаевым. Они удачно продали солидную партию конных сенокосилок, крупорушек и даже несколько автомобилей и выручили за это хорошие деньги.

– Шорт возьми! Если бы не эта война, – сокрушался Энтони, – сюда можно было бы привозить много трактор, комбайн. Вся Сибирь пахать и сеять.

– А где ваш приятель Ник? – задал вопрос Арсений.

– О Ник, он стал большой человек, он работает в штабе. Он уже офицер. Ник очень скушать по дому. У него маленький сын. Скоро поедет в Америка. Хотите, я приглашайт его и выпьем вместе водка?

– Нет, не сейчас, у меня мало времени. Лучше как-нибудь в следующий раз, – возразил Арсений.

– Арсений, приезжайте к нам в Америка, – широким жестом пригласил Тонни. – У нас мирная страна. Нет война. Можно хорошо жить.

– Спасибо за приглашение, может, и надумаем, – усмехнулся Арсений. – Пишите, как только обустроитесь.

Вернувшись домой, он заметил, что Прася чем-то встревожена.

– Сеня, надо сходить к маме, ей нужен твой совет, – загадочным тоном произнесла молодая женщина.

– Что-нибудь с Костей? – спросил он.

– Нет, Костя еще не пришел из рейса. Пойдем, увидишь сам.

Елена Ивановна проводила его в комнату, и он увидел, что за накрытым столом, с закуской и выпивкой сидят трое здоровенных казаков и тесть Руф.

– Вот, зятек, знакомься, это мои старшие братья Петр, Иван и Андрей.

– Здорово ночевали, господа казаки! – поприветствовал их Арсений.

– Благодарствуем. Слава богу, все хорошо! – отозвались они вразнобой.

Обменявшись рукопожатиями, Арсений хорошенько рассмотрел служилых. Все они носили форму Забайкальского казачьего войска, двое имели бороды, а третий только усы. Старший был в чине сотника, следующий – хорунжего, а младший имел на погонах лычку назывного.

– Вот, Арсений, отыскали меня братья, хотят посоветоваться, что делать дальше. Они понимают, что никакие союзники не смогут остановить продвижение красных, но не хотят покидать Родину, – сказала теща.

Немного подумав, Арсений предложил казакам переодеться в гражданское платье, изготовить поддельные документы и, отсидевшись после прихода красных где-нибудь в глуши, затем, потихоньку, вернуться по домам.

Опрокинув по чарке, служилые, склонив чубатые головы, крепко задумались. Затем старший, Петр, обращаясь к Арсению, сказал:

– Понимашь, Арсений, нас ведь пятеро-то братьев. Двое младших-то у красных служат. Да и в родной стороне всякая собака знает, что мы служили у атамана Семенова.

– Без суда и следствия вмиг к стенке поставят, – добавил Андрей.

– Так не селитесь в своем краю. Россия велика. Сколько угодно медвежьих углов. Есть где укрыться, – возразил Арсений. – А насчет документов я постараюсь помочь.

– Так вот мы и думаем, – вступил в разговор доселе молчавший Иван. – Уходить за кордон, или есть какая-нибудь возможность не бежать.

Засиделись далеко за полночь. Мирно выпивали, чаевничали и беседовали: сербский солдат, солдат Дальневосточной республики, партизан, а затем и красноармеец и трое белоказаков-семеновцев. И не было ни у одного из них ни малой толики вражды и неприязни друг к другу. Все они были одна родня. Из женщин за стол присаживалась только Елена. Племянницы прислуживали и меняли блюда. Хмель не брал даже Руфа, поэтому он вел себя вполне достойно. Люди стали петь, и, несмотря на радость встречи, песни были грустными.

У Елены Ивановны было тесно, поэтому Арсений отвел казаков к себе. Они расположились спать, улегшись прямо на полу, укрылись своими шинелями и подложили под головы мохнатые папахи.

– Мы на таких «перинах», почитай, уже месяц как ночуем, – зевая сказал Иван.

Поутру Арсений ушел на работу и пообещал узнать насчет документов. Он уже лично знал того «чистодела», который сварганил ему паспорт, и собирался после смены навестить его.

На пути домой он зашел в дорогой магазин и купил бутылку хорошего вина, пару бутылок водки и закуски для гостей. Уложив покупки в сумку, он вышел из магазина на улицу и почувствовал, как кто-то тихонько тронул его за локоть.

– Арсений Петрович, куда это вы поспешаете? – он узнал кошачий, мурлыкающий тон голоса Симы.

– Симочка! – радостно воскликнул он. – Вы, как всегда, словно кошка, подходите неслышно. А где Георгий?

– А куда ж мне деться? Здесь я, – услышал он и, обернувшись, увидел за спиной неразлучную чету.

– Вы что ж, перебрались во Владивосток по работе?

– Нет, мы остановились здесь в ожидании отъезда, – был ответ.

– Что, решили-таки эмигрировать?

– Да, – ответил Жора, – но Симочка не хочет плыть на корабле. Она опасается осенних штормов и тайфунов. Вот, думаем пока, каким маршрутом покинуть отечество. Как вы очутились здесь, Сеня? Мы думали, вы все еще партизаните.

Арсений, вкратце, поведал им о своих злоключениях.

– Где вы остановились? – спросил он у старых знакомых.

– С трудом удалось снять номер в гостинице «Версаль». Ты же знаешь, средства у нас есть. Но повсюду такая толчея. Люди словно обезумели. Надо бы нам поговорить в более уютном месте, а не на улице, – предложила Серафима.

Арсений согласился, но сказал, что сейчас спешит, поскольку его ждут приехавшие родственники. В результате решили перенести встречу на следующий вечер.

Дядья Прасковьи выслушали его рассказ о возможности изготовить паспорта, после чего старший из них, Петр, смущенно откашлялся и промолвил:

– Спасибо тебе, конечно, Арсений, за заботу, но мы тут подумали и решили, что подадимся-ка через китайскую границу. Осядем покуда там и посмотрим, может, эта советская власть долго и не продержится. Тогда мы сразу назад.

– А что, может, Советы какую амнистию объявят, – с надеждой сказал Арсений.

– Нет, мил друг, нам не объявят. Слишком много, брат, кровушки пролили…

Арсений пригласил Симу и Жору к себе домой. Когда-то их семья надолго приютила его, и он хотел отплатить им взаимностью. Сима была рада ощутить тепло домашнего очага. Она тосковала по оставленной в Хабаровске уютной квартире. Пашечке же очень понравились эта элегантная светская женщина и ее муж. Она внимательно присматривалась к интеллигентной чете и пыталась подражать манерам утонченной Симы. Ей и в голову не приходило, что эти приятные в общении люди профессиональные воры. Привыкшая к бытовым удобствам Сима на следующий же день купила шикарную, украшенную блестящими шарами кровать, перину и одеяло. Она постоянно одаривала Прасю отрезами дорогой ткани и разными милыми безделушками, будь то костяные гребни, булавки или веер. Она преподнесла и Арсению дорогой отрез на костюм, а он не знал, купила ли она эту материю или добыла при помощи своего прежнего «ремесла».

Каждый вечер они коротали время, играя в карты или лото. Порой к ним на огонек наведывался Эммануил, которого приняли на работу фельдшером в тот же госпиталь, где он прежде лечился. Парень поправился и встал на ноги. Он нашел в городе дальних родственников и теперь не был так одинок.

Арсений узнал от квартирантов о судьбе своих прежних знакомых. Яков Рак надеялся дожить до глубокой старости в Хабаровске, где часто навещал могилу жены и продолжал работать в своей мастерской. Прихода красных он не боялся, справедливо полагая, что его, как трудового кустаря, не коснутся революционные преобразования. Сеня также узнал о том, что Варя вышла замуж за Аргунцева, и они куда-то уехали.

Георгий был заядлым книгочеем и оставил Арсению часть своей «походной» библиотеки. Являясь прекрасным собеседником, он поведал парню много интересных историй и весьма расширил его кругозор. Каждый день он отправлялся изучать распорядок отправки поездов и пассажирских судов за рубеж. Наконец настал день, когда он купил билеты на судно, идущее до Нагасаки, откуда семья планировала добраться до Европы. Настало время прощанья. Прася по-детски всплакнула, расставаясь со своей новой подругой.

– Право, не знаю, придется ли нам еще свидеться, но вы, Арсений, и ваша семья навсегда останетесь в сердце моем, – напоследок сказала Сима.

Глядя в ее увлажненные, огромные глаза, Арсений вдруг отчетливо понял, что больше уже никогда не увидит этих замечательных людей. Судьба навсегда разводила их в разные стороны.

Возвращение Кости

В один из дней из рейса вернулся Константин. С ним произошли такие перемены, что, казалось, это совсем другой человек. Он уже не был тем удалым бесшабашным пареньком, который грезил мечтой о цирковой карьере. Он превратился в молчаливого моряка, с неизбывной печалью в глазах. Костя стал иногда выпивать. Правда, знал меру. В последние теплые летние денечки он, в свободное время, вместе со своим новым дружком Коксом, чернявым, как арапчонок, парнем, с которым он познакомился на судне, запасшись продуктами и взяв палатку, садился в лодку и, подняв парус, уходил на острова или на какой-нибудь безлюдный берег. Там парни рыбачили и отдыхали после рейса. Иногда Константин брал с собой младшего брата Шурку, который рос отчаянным сорванцом, боготворившим старшего брата.

Грузчики жалели о том, что такой парень ушел на флот, но Костя на предложение вернуться в артель отказался наотрез.

– Не могу ходить по Владивостоку и видеть эти самодовольные рожи иностранных солдат, марширующих и шатающихся по улицам моего города. В море я живу спокойно, оно успокаивает душу. А как вернусь, так вроде в какую-то английскую или японскую колонию попадаю. Видеть не могу этих «защитников и благодетелей»!

Рыбаки рассказывали, что видели Костю в окрестностях рейдовой стоянки судов. Несмотря на уже прохладную воду, он нырял с лодки и что-то искал в глубине. А глубина в этих местах была приличная, более двадцати метров. Арсений знал, что, вернее кого, ищет Костя, но море умеет хранить свои тайны. Несколько раз он просил у Сени отдать ему хотя бы один из пистолетов или револьверов, но тот наотрез отказался, справедливо опасаясь, как бы моряк не натворил бед.

У парня испортился характер. Однажды он, после грубоватой шутки, так отмутузил дюжего Филю, что тот зарекся больше подходить к нему. Тем не менее Константин продолжал с большим уважением относиться к Сене, как к старшему родственнику. Он внял предложению Арсения и начал изучать судовую механику, поскольку паровые суда и работа кочегаров считалась уже вчерашним днем. Арсений познакомил его с одним из судовых мотористов, живших по соседству, и тот взял Костю на работу в машинное отделение, по первости масленщиком. По осени брат Праси снова ушел в длительный рейс. Арсений вздохнул с облегчением.

Пускай, думал он, работа в море поможет парню надолго забыть о мести убийцам его друга. Жажда мщения – плохое чувство. Оно отравляет жизнь человека и неизменно ведет к самоуничтожению. Этому способствуют темные силы, которые начинают завладевать человеческой душой. Арсений знал об этом не понаслышке.

Черный часовой

Когда-то давно, еще в годы своей юности, Арсений присутствовал в Хабаровске во время пожара, случившегося в одном из богатых домов. Бравые пожарные растаскивали баграми доски горящей кровли и заливали огонь водой. Заодно они выбрасывали на улицу некоторые из горящих вещей. К ногам Арсения упала небольшая тонкая книга без обложки с обгоревшими краями. Он подобрал ее и, просмотрев, заинтересовался. В книге говорилось о спиритизме, магии и прочих таинственных вещах. Сеня забрал книжку с собой и прочитал.

Он давно слышал рассказы о кручении тарелочки по кругу с алфавитом, но относился к этому скептически. В городе в ту пору открыто действовали общества и даже имелись салоны, где люди изучали и практиковали таинственные учения. Церковники называли эти занятия дьявольщиной и бесовщиной, но, несмотря на это, число сторонников и просто интересующихся эзотерикой год из года росло. Сеня, поначалу, посмеивался над всей этой чертовщиной, при этом помнил слова отца, который, будучи в душе атеистом, как-то сказал: «Все это, конечно, ерунда, но какая-то доля истины в этих россказнях есть, вернее, имеет под собой правдивую основу».

Воспитанный на книгах Николая Гоголя и байках соседей и родственников, юный Сеня поначалу боялся ночной темени, черных котов, ведьм и прочей нечисти, но когда стал беспризорником, а затем партизаном, все его боязни исчезли, и даже к смерти он уже относился без страха, как к фатальной неизбежности.

Однажды он показал книжку своему приятелю Гешке, и тот предложил устроить спиритический сеанс. Поначалу Сеня не согласился, но затем, когда Геннадий предложил расширить круг участников, включив в него двоих соседских девчат, Сеня дал добро. Они собрались в его каморке в доме Бадаева и приготовили все необходимые причиндалы, как то: тарелку и кусок картона с написанным по кругу алфавитом.

Поначалу дело не пошло, и ребята уже хотели прекратить эти вечерние бдения, но, неожиданно, тарелочка, повинуясь какой-то энергии, стала двигаться. Собравшиеся стали вызывать дух Николая Гоголя. Ответы, полученные ими, были невнятны, и их можно было толковать по-разному. Затем они стали получать вполне вразумительные фразы. Это настолько напугало девчат, что они не согласились больше участвовать в эксперименте. Арсений и Геннадий пробовали еще несколько раз вызывать духов, но ничего путного из этого не получилось. Гешка стал грубить и задавать скабрезные вопросы. Арсений же старался узнать что-нибудь интересное. Он спрашивал о гипнозе, древних цивилизациях, а однажды даже спросил, как зовут их собеседника. В ответ он получил неожиданный ответ: «Зовите меня как угодно, это не имеет значения, ну хотя бы Федор».

С той поры ребята стали вызывать Федора, и он отвечал им. Этот респондент даже посоветовал способ, как легче общаться. Для этого необходимо было изготовить низенький легкий стульчик на трех ножках и, просверлив отверстие внизу одной ножки, вставить туда карандаш. Изготовив такой треножник, юные спиритисты получили возможность быстрей получать ответы. Однако дело закончилось тем, что подвыпивший Геша вовсе распоясался и откровенно нагрубил «Федору», на что тот обиделся и написал о том, что не желает общаться с таким собеседником. При этом он добавил, что его отказ не касается другого человека. Гешка вообще раздухарился и послал духа куда подальше. Сеансы прекратились.

Парней закружило в водовороте жизни. Однако с той поры Сеня чувствовал, что кто-то незримый словно бы помогает ему в трудную минуту и предупреждает об опасности. Так было во время стычек в кабаках, когда он вырывал подвыпившую Лизу из лап темных личностей.

За несколько секунд до того, как японские солдаты ворвались в их казарму, словно чье-то прикосновение пробудило его от глубокого сна и в голове прозвучал строгий мужской голос: «К оружию! Опасность!» Еще миг, а он уже был на ногах и расталкивал соседей. И тут раздались крики и грянули выстрелы. В бою на железнодорожном полотне пуля пробила его вещмешок и застряла в вещах и книгах, а удар казацкой шашки пришелся плашмя по голове.

Несмотря на то что Арсений почти не ходил в церковь, он все же носил на гайтане маленький серебряный крестик и даже несколько раз, в трудную минуту, прижимал его к губам со словами: «Господи сохрани!» То ли Господь помогал, то ли у парня появился ангел-хранитель.

Порой ему казалось, что все же еще кто-то помогает ему, и со временем эта уверенность росла. Странные вещи случались с ним на улице и на работе. Иногда, взглянув на человека, он легко читал его мысли. Несколько раз, бывая в городе, он каким-то чутьем узнавал, что пора уходить с определенного места, а вскоре там проходили облавы. Самыми удивительными, даже вызывавшими прежде не известный ему ужас, были несколько случаев, когда, в толпе народа, он вдруг различал пустой злобный взгляд и понимал: «Да ведь это же вовсе не человек!..» Ему стало очевидным, что кто-то враждебный ходит среди нас. Нелюди. Значит, они существуют.

Впрочем, этим дар виденья не ограничивался. Еще блуждая по тайге, он увидел и его, темный силуэт мужчины, появлявшийся не напрямую, а видимый как бы боковым зрением. Арсений узрел его, когда огромный тигрище, перемахнув через головы людей, утащил нартовую собаку. Он заметил его за несколько мгновений до выстрела предателя и душегуба Буйлова, когда тот стрелял из-под мышки. Он мысленно называл его «черный часовой» и понимал, что это видение оберегает его. Как относиться к помощи потусторонней силы, он не знал и сходил несколько раз в храм.

Случилось как-то, что один из грузчиков сошел с ума. Это был здоровенный детина. Надежный товарищ по работе, но, как знали многие его соседи, стоило ему только выйти за ворота порта, он запивал горькую. Только богатырское здоровье долгое время позволяло ему держаться в форме, но сколько ниточке не виться, а конечик должен быть. Ребята не раз прорабатывали мужика, и тот божился, что возьмется за ум, но проходил день-другой, и вновь приходил он с потухшим взором, страдая от тяжелого похмелья. Степан, так звали этого страдальца, с нетерпением ждал часа, когда наступит обеденный перерыв и он сможет пропустить стаканчик хорошей хлебной водки. После этого он «оживал» и трудился в полную силу. С такой жизнью мужик совсем запаршивел, стал одеваться во что попало, оброс и почти не бывал в бане.

Однажды, после получки, докеры не выдали ему деньги, а купили на них хорошую одежду, свели, чуть ли не силком, в баню, где отмыли и заставили побриться. Стал Степан человек как человек, но продержался лишь неделю. Вновь достал спрятанные друзьями обноски и, как прежде, предстал жалким алкоголиком перед возмущенным народом.

– Так, значит, водка тебе всего дороже, – закричали раздосадованные грузчики, – может, еще на опиум переключишься. Пыхать всякую вонючку будешь?

– Нет, братишки, я только водочку, после работы, – жалобным голосом лепетал пропойца.

– Да таким хмырям не место в нашей честной компании, – раздались выкрики. – Все мы не без греха, но ты уже всю семью по миру пустил, валяешься под заборами как свинья! Гнать таких надо из артели!

– Так я ж без прогулов, только шибко болею с похмела.

– Вот и иди лечись к Мандымо! – выкрикнул кто-то.

– Давай, шуруй, – заорали некоторые, – не можешь со стаканом справиться, – управляйся с черпаком в сортире!

Богатый китаец Мандымо владел во Владивостоке и пригороде китайским ассенизационным обозом. По ночам его люди вычищали нужники и гальюны. Нерадивым школярам, в шутку, прочили предстоящую работу «золотарем» у Мандымо.

И тут, видать с досады или обиды на себя и злых друзей, в голове у Степана произошло помешательство. Он задрожал как осиновый лист, глаза стали бешеными, и мужик вдруг завопил яростным визгливым голосом: «Кого, меня к Мандымо? Да это я вас всех к нему пошлю, убью любого! А-а-а, суки!» На губах у него выступила пена, и он, схватив крюк для мешков, кинулся на членов артели.

На беду, помешательство произошло в обеденный перерыв, когда артель расположилась прямо на баке загруженного судна. Путь к сходням был отрезан буяном. Грузчики, как могли, успокаивали спятившего Степу.

– Да ты что, брат. Мы же пошутили!

Но он, казалось, не слышал их и заводился все сильнее. Кое-как ребятам удалось вырвать у него острый крюк, но силища у бесноватого стала огромной. После недолгой борьбы он без труда раскидал здоровенных мужиков и схватил со стола ведерный, только что закипевший чайник.

– Всех ошпарю! Всех вас!

Его дикий крик сменился безумным хохотом. Грузчики отхлынули к бортам. Кто-то взметнулся вверх по корабельным вантам на мачты.

– Пожгет гад. Пошпарит. Полундра, братва!

И тут что-то произошло в душе Арсения. Он, абсолютно спокойно, вышел навстречу буйнопомешанному и, глядя в его вытаращенные дикие глаза, громко и внятно произнес: «Остановись, Степа! Остановись!»

Мгновения сделались удивительно долгими и тягучими.

Степан сделал шаг, другой и остановился.

– Поставь чайник на палубу!

Безумец повиновался.

– Успокойся! Никто тебя не обидит! Пойдем со мной!

Арсений чувствовал какую-то незримую силу, которая, исходя из его души и мозга, скручивает и удерживает ярость этого мужчины. Она заставляет его успокоиться и повиноваться. Он твердо взял мужика за руку и свел его, присмиревшего и послушного, как нашкодивший ребенок, по трапу на причал. Из груди Степана, казалось, стало выходить его бешенство. Он поник головой и разразился рыданиями. Ему было плохо, его рвало и корчило возле борта судна. Арсений посадил бедолагу на кнехт и подал знак, чтобы ребята поймали извозчика.

Отряд самообороны

После этого инцидента уважение портовой братвы к Арсению заметно возросло.

– Эк ты, брат, его угомонил. Прямо как доктор психический. А то бы натворил, дурья башка, беды. Ну да ничего, в больничке его подлечат. Может, человеком станет.

Профсоюз грузчиков, основу которого составлял неофициальный «совет старейшин», давно предлагал Арсению включиться в работу, но он все отнекивался. Однако его все чаще стали приглашать на совещания, где, по причине хорошего каллиграфического подчерка, доверяли вести протокол и составлять резолюции. В эти трудные дни, когда войска белых генералов и атаманов терпели одно поражение за другим, а японцы нехотя готовились выводить свои дивизии, пред докерами стояла нелегкая задача сохранить в целости портовые сооружения, не допустить разграбления и растаскивания складов и грузов, тем паче что охотников до этого было предостаточно.

Иван Васильевич Кравцов, который входил в состав «совета старейшин», рассказал ему, что к портовым складам и грузам, хранящимся на них, в последнее время все большее внимание проявляют уголовники. Бандиты уже несколько раз засылали своих посланников с требованиями помочь организовать вывоз ценных товаров и грузов из хранилищ. В крайнем случае, попросту «закрыть глаза» на их темные махинации и кражи. Они предлагали большие деньги, требовали и угрожали портовикам, но те неизменно отвечали отказом. Обстановка обострилась настолько, что в любой момент мог возникнуть конфликт между докерами и бандитами.

– Послушай, Сеня, – как-то обратился старик Кравцов к своему протеже, – ты человек военный, участвовал в боевых действиях и партизанил. Нужна твоя помощь. Неровен час бандюки попробуют силой взять часть грузов и товаров. Нам-то чужого добра не жалко, но тогда мы лишимся работы, потеряем доверие у заказчиков. Да и вообще, не пристало владивостокским докерам сидеть поджавши хвост и смотреть, как на их территории хозяйничают какие-то уголовники! Мы можем шугануть их так, что неповадно будет, но это в том случае, если дело будет решаться в безоружном противостоянии, а эти сволочи, чует мое сердце, припрутся вооруженными до зубов. Так что ж нам делать? Ведь они ребят, которые поперек встанут, поубивают. Просить защиты у полиции – это просто смехотворно. А мы, на то и профсоюз, чтобы о людях заботиться, поэтому смертоубийства нельзя допустить.

– Ты ведь сам бывший военный, великую войну прошел, а у меня совета спрашиваешь, – удивился Арсений.

– Так то была окопная война, с фронтами и видимым неприятелем. Это, брат, другое дело. А ты партизанил. Тебе лучше знать, какую тактику применить, чтобы дать по мусалам бандитам.

Немного подумав, Арсений стал перечислять меры, которые необходимо срочно предпринять.

– Во-первых, собрать отряд, числом человек в тридцать – сорок, из ребят, которые владеют оружием, желательно из бывших военнослужащих. Кроме того, они знают, что такое дисциплина. Во-вторых, собрать имеющееся оружие и боеприпасы. Если надо, прикупить необходимое на черном рынке. В-третьих, надо знать, кто стоит во главе вражин и его окружение. Где живут и собираются. Отследить все их змеиные гнезда. Бандиты не любят драться в открытую. Они будут нападать из-за угла. Запугивать и убивать всех, кто им противится. Так что, если дело дойдет до открытого конфликта, надо дать им бой, а еще лучше, перебить их еще до того, как они сунутся в порт.

– Вот и прекрасно! – воскликнул обрадованный Иван Васильевич. – Все это ты сегодня и выскажешь на вечернем собрании нашей профсоюзной головки.

Чинно и даже как-то чопорно здороваясь друг с другом, в добротном доме старика Горкина собирались самые уважаемые люди Владивостокского порта. Пришли несколько артельных старшин, среди которых был и глава китайской портовой артели сухощавый, невысокий, но крепкий Фан. Был и старшина корейской артели степенный Бен. Работая на одних пристанях и пирсах, грузчики разных национальностей объединились перед схваткой с общим врагом. Двадцать докеров решали судьбу всего порта. Из официального портового начальства никого не было. Их не сочли нужным поставить в известность.

Коротко обрисовав всем обстановку, Иван Васильевич Кравцов предоставил слово Арсению Литвиненко. Сеня, вначале смутившись, а затем, войдя в командирский раж, стал выкладывать диспозицию и требования к организации рабочей дружины.

– Э, да чего там, – раздался чей-то язвительный голос, – это что же, мы людей пошлем. Они охранниками заделаются, а мы за них вкалывать будем? У нас же вон, в Семеновском ковше, работает целая офицерская артель. Нехай они с оружием и повоюют.

Действительно, грузчиками работали даже бывшие офицеры, но их держали на расстоянии и давали самые невыгодные перегрузы.

– Нет, ты чего такое мелешь, любезный, – напустился на маловера Кравцов. – Ты раскинь мозгами. Какое им, офицеришкам, дело до наших рабочих проблем. Они вон за рубеж намылились, а ты им охрану порта поручишь. Ну и ляпнул, как черт в лужу перднул, право слово!

Громкий смех присутствующих заставил резонера умолкнуть.

– Давай, Арсений, командуй дальше, – раздались голоса портовиков.

– Так вот я и говорю, если им сразу башку не свернуть, полезут внаглую. Надо, перво-наперво, знать, с кем имеем дело.

– Вот завтра и узнаем, их представители назначили нам встречу в кабачке «Би Ба Бо» на Светланской, – подвел итог старый Горкин.

Арсений потребовал в кратчайшие сроки представить списки кандидатов и перечень имеющегося оружия. Он знал, что у многих в доме есть охотничьи ружья, благо что фазаны, без боязни, бегали по огородам, а уже за Корейской слободкой на Первой речке начинался лес, где можно было подстрелить дикую козу, зайца, а то и кабана. Однако охотничье оружие не годилось для войны в городе.

Арсений откопал трофейные, добытые Костей и Захаром, пистолеты и револьверы и, тщательно смазав их ружейным маслом, протер ветошью. Три револьвера и три пистолета да плюс его револьвер, отобранный у бандита Куля, составили основу для вооруженного противодействия врагам. Патронов, правда, лишь по одной обойме, но ничего, на владивостокской барахолке купить можно все.

Преступный мир Владивостока отличался от жуликов Хабаровска. Если в Хабаровске самым авторитетным главарем преступного мира считался Яков Рак, то во Владивостоке, среди уголовников, не было единства. Яков в шутку говаривал, что у владивостокских царит «семибоярщина». Арсений понаслышке знал наиболее авторитетных приморских фартовых «иванов» (атаманов), но за последнее время город наполнили толпы приезжих и многое изменилось. Сеня позвал младшего Пашиного братца, сорванца Шурку, и договорился с ним, чтобы тот с несколькими дружками, незаметно, отследил дома, где живут дяди, на которых он ему укажет. Обращаться за помощью к беспризорникам Сеня не решился, поскольку многие из них «шестерят» перед ворами и урками и могут рассказать об этом старшим корешам.

Портовые и фартовые

Кабачок «Би Ба Бо» располагался в полуподвале и был известен как место, где любили собираться представители местной богемы и бомонда. Жулики тоже часто гуляли в этом заведении, но, поскольку он был неподалеку от порта, туда также наведывались моряки и грузчики. Волна белой эмиграции занесла в далекие приморские земли даже некоторых питерских и московских знаменитостей, но в основном здесь прожигали жизнь деклассированные элементы, среди которых было много алкоголиков и наркоманов.

Войдя в затянутый папиросным дымом зал, Арсений и два его спутника увидели живописную, весьма разношерстную публику. На небольшой сцене, под завыванье скрипок, некая авангардного вида дама не то пела, не то декламировала стихи. Изможденная, с синими кругами вокруг блестящих от кокаина глаз и кроваво-красными вурдалачьими губами, поэтесса-певица то завывала, то переходила на хриплый шепот.

Иероглифом на рисовой бумаге

Зашифрую горести свои.

Прорываю, прорываю я имаго,

Бабочка беспомощной любви!

Арсений уже бывал здесь дважды. И на сей раз он навестил «Би Ба Бо» и договорился заранее о столике в углу подальше от эстрады. В заведении имелось два выхода, и бывалый разведчик прошел через кухню и осмотрел черный ход, выходящий во двор и окрестности. Зная коварство преступников, он проработал все варианты будущего «толковища». В случае вооруженного конфликта, делегацию грузчиков должны были прикрыть с полдюжины надежных вооруженных ребят, двое из которых будут находиться в зале, а четверо ждать с извозчиками наготове на улице неподалеку.

Когда певица заканчивала исполнять свой надрывный романс и длинная прядь волос окончательно закрыла ей один глаз, отчего она стала походить на изнуренного циклопа, в зал, вразвалочку, вошли уголовники. Впереди двигался коренастый детина в кепи и клетчатом пиджаке, следом, опираясь на трость, шагал сутулый, лысый мужчина в черном сюртуке и пикейном жилете. Шествие замыкал звероподобного вида черкес с копной курчавых волос, на которых чудом держалась соломенная шляпа канотье. Он был одет в длинную толстовку, перепоясанную наборным ремешком.

Так, понятно, отметил про себя Арсений. Первый, бандит – балагур, трепло, но со шпалером в кармане, второй, судя по всему, «башка» – умный пахан в авторитете, ну а «чикардос» – поножовщик, живорез, убийца безмозглый. Все вооружены. Он проверил удобно ли расположены револьверы в карманах пиджака и, указав на джигита, шепнул Филе: «В случае шухера, приголубь носача».

– Угу, понял, – отозвался Филимонов.

Послышалось несколько приветствий со стороны обитателей зала, и Сеня тут же взял этих людей на заметку. Они могли быть подручными бандитов.

– Желаем здравствовать всей честной компании! – поприветствовал Кравцова, Арсения и Филю клетчатый пиджачник.

– И вам здоровым быть, – степенно отозвался Иван Васильевич.

– Меня кличут Треф, – представился мордоворот, – а этот почтенный господин именуется Барон, ну и, – он небрежно махнул рукой в сторону кавказца, – Булат.

Кравцов назвал своих спутников. В это время Арсений вспоминал, где он видел мурло этого типа в кепке. И, наконец, вспомнил, что это именно тот урка, который норовил раскроить ему череп кастетом в подворотне во время схватки с Кулем. Правда, там было темно, однако когда драка выплеснулась на улицу, он, мельком, разглядел рожу своего противника. Судя по всему, Треф не узнал Арсения. Оно и к лучшему.

– Що будем кущать? – чуть шепелявя поинтересовался Треф. – Прощу без стеснений, мы все оплатим.

– Благодарствуем, – ответил Кравцов, – мы уже сделали заказ. Вы заказывайте себе сами.

Треф крикнул официанта и сделал заказ. К тому времени подали выпивку и закуску для компании грузчиков. Портовые ограничились полулитровым графинчиком водки, салатом из крабов и жарким под чесночным соусом. Бандиты набрали как на маланьину свадьбу. Они, по своему обыкновению, норовили пустить пыль в глаза.

– Ну что ж, опрокинем по первой, – в знак нащей будущей дружьбы и понимания. – произнес Треф.

Грузчики выпили не церемонясь. После третьей рюмки Треф задвинул речь о том, что при уважительном отношении друг к другу можно делать неплохие деньги и жить как у Христа за пазухой.

– Как говорит нащ уважаемый Барон, глупые люди ссорятся, а умные люди договариваются, – он кивнул в сторону лысого.

– Правильно говорит, – усмехнулся Кравцов, – только не обо всем можно договориться.

– Нет, папаща, – возразил детина, – договориться можно обо всем. Тем паче что вам чертовски повезло, потому шо вы встретились с такими интеллигентными и щедрыми людьми, как мы. Вам шо, жалко имучества этих беляков и интервентов, этих кровососов, сосущих кровину с нашего народа?

– Они уже свое взяли сторицей, – скрипучим голосом заговорил доселе молчавший лысяга, – настало время и честным людям трошки обогатиться.

– Вот и я за то же говорю, – с воодушевлением крикнул Треф. – Вам повезло. Мы даем на ваш куш очень, очень приличные деньги, и лишь за то, что вы не будете препятствовать справедливому проведению экспроприации экспроприаторов.

– Это как же понимать, – делано изумился Арсений, – мы будем стоять руки в брюки, а вы растащите весь порт.

– Ты, братишка, ничего не понял. На хрена нам ващ порт с его кранами и пирсами, нам треба обработать всего два пакгауза. А уж там мы, потом, по-тихому, с вами рассчитаемся.

– Ну да, – изображая недоверие, заартачился Сеня, – обшмонаете склады, а потом вас ищи-свищи.

– Ба, отчего же такое недоверие, мы честные, фартовые люди. Нам чужого не надо! А если ваши хлопцы еще и помогут нам по-быстрому все загрузить, так, вообще, доля портовых будет значительно увеличена.

– Значит, вы замки подломите, а грузить и тем самым принимать основное участие в краже предлагаете грузчикам. Затем, вы на ходы, а мы на кичу, а по законам военного времени и под расстрел, – засмеялся Арсений.

– Ну не хотите, не грузите, справимся сами, – заявил лысый Барон.

– Да не только не хотим, мил человек, но и не можем, – сказал Иван Васильевич, – нас уличат в сговоре с вами, и контрразведка белых произведет репрессии. А нам это как-то ни к чему.

– Ты, папаща, кажись, глуховат, – начал наглеть пиджакастый, – мы ведь тоже могем произвести репрессии, такие, шо мало не покажется. Но, по доброте душевной, мы даже накинем сверху, еще увеличим вашу долю. Я верно базарю, господин барон?

Барон пожевал губами и чинно кивнул шаровидной башкой.

– Ладно, – вальяжно махнул унизанной перстами лапой уркаган, – уговорили, пусть будет двадцать процентов.

– Ты не понял, любезный, – в голосе Кравцова послышались стальные нотки. – Мы никого и никогда не уговариваем и не уговаривали, поскольку являемся хозяевами порта, а вот вы там чужаки и делать вам там нечего.

За столом воцарилось напряженное молчание.

– Кажись, этот штымп ничего не уразумел! – после возникшей паузы заорал Треф. – Лады, будем базарить по-другому.

– Ша, не сепети, – вмешался Барон, – вы, голуби, не чуете, какую беду на себя накликаете. Я только свистну, и вы отсюда живыми не выйдете. Так что соглашайся, дед, пока мы добрые.

– Ты, дядя, свисти не свисти, а мы сейчас отсюда уходим и предупреждаем вас, чтобы духу вашего в порту не было, – грозно произнес Арсений.

Эта фраза послужила для бандюганов сигналом к действию. И они схватились за оружие, но грузчики опередили их. Арсений рукоятью револьвера от души врезал Трефу за ухо, а Филя, проявив небывалую резвость и сноровку, выдернув из кармана гирьку на цепочке, огрел ею по темени кавказца. В результате и тот и другой обмякли и уткнулись физиономиями в закусь.

– Сиди тихо, старичок, – направив ствол револьвера в живот Барона, приказал Арсений.

Заметив заваруху, возникшую за их столом, в зале вскочили и выхватили револьверы два каких-то типа, судя по всему, сообщники уголовников, но им тут же в затылки уперлись стволы обрезов в руках двух грузчиков, прикрывавших портовиков по приказу Арсения. Это были крепкие хлопцы, из бывших махновцев, которые прекрасно владели своим оружием.

– А ну, не вертухайтесь, пушки на стол и геть отседа! – грозно рявкнули анархисты.

Противостояние

Развеселая компания грузчиков Владивостокского порта на трех извозчиках с победой возвращалась в свою слободку. Ребята прихватили со столов недопитое вино и водку и пили прямо из горлышка, шумно обсуждая победу над урками и ворами.

Делегация портовых переговорщиков чинно вышла из ресторана, где, на какое-то время, воцарилась тишина, а затем неугомонный конферансье, не обращая внимания на возникшую скоротечную драку, радостно объявил:

– Модный джаз – оркестр из Одессы. На барабанах известный музыкальный виртуоз Альберт Иваниди!

Сверкая красной лысиной, обрамленной останками былых кудрей, толстый и потный Иваниди прогрохотал по барабанам и ударил по бронзовой тарелке.

– Партия саксофона – Орест Качкис. Гитара и скрипка – Моисей Шиндлер и, конечно же, несравненная София Баркарянц!

Раздались бурные аплодисменты, послышались хлопки открываемых бутылок с шампанским, и грянула разудалая эстрадная музыка.

– Первую схватку с этой шайкой мы выиграли, – произнес Кравцов.

– Надо срочно организовывать ребят и ждать гостей. Они, пока юшкой кровавой не умоются, не угомонятся, – вздохнул Арсений.

В течение трех дней в порту было спокойно. Работа шла своим чередом, но в портовой суете все же чувствовалась какая-то напряженность. Поспешно грузились и отшвартовывались заполненные «под жвак» корабли. Интервенты, буржуа и белые торопились вывезти как можно больше ценного груза, дабы обеспечить себе безбедное существование на чужбине. Опасаясь нападения ворья и бандитов, Арсений перевелся в ночную смену, хотя и оставлял нескольких ребят дежурить днем. Атмосфера была нагнетена. Несколько раз грузчики замечали каких-то подозрительных типов, шныряющих по порту, но бандиты больше не назначали встреч, и портовая дружина, во главе с Сеней, отрабатывала разные варианты оборонительного боя.

Как-то, возвращаясь домой после смены, Арсений заметил за собой слежку. Тогда он не пошел к себе, а решил покружить по городу и получше рассмотреть преследователя. Тот не был опытным шпиком. Он тупо волочился вслед за ним, иногда неловко прячась за афишные тумбы и ныряя в подворотни. Теперь уже Арсений разглядел в предрассветных сумерках своего преследователя. Им оказался кавказец Булат. Судя по всему, ему приказали расквитаться с Арсением за позорное поражение в кабаке. Командир портовой дружины опасался того, что «горный мститель» имеет огнестрельное оружие и может выстрелить в спину, но, приглядевшись внимательней, он понял, что «черкес» попытается напасть на него со своим излюбленным оружием – кинжалом. На беду, у Сени не было с собой даже финки. Что ж, решил бывший разведчик, будем обороняться подручными средствами. В карманах его одежды были только носовой платок, пригоршня мелочи да парусиновая сумка-кошелка, в которой он носил хлеб из булочной.

Арсению уже надоело ходить по улицам, и он решил поставить точки над «и». Найдя на дороге приличной, величиной с небольшую дыньку, булыжник, он положил его в кошелку и нырнул в арку хорошо известного ему пустынного двора. Обрадованный живорез кинулся вслед за ним. Наконец-то он мог отомстить и выполнить приказ Барона. Сильный и гибкий как змея, он был опаснейшим поножовщиком. Арсений мог затаиться где-нибудь в подъезде, но он решил играть в открытую.

– Чего тебе надо, почему крадешься за мной? – спросил он, повернувшись лицом к преследователю.

Тот сначала опешил, но поняв, что его намерения разоблачены, заговорил хриплым от злобы голосом:

– Рэзат тэбе буду, убиват!

– Чего ж я тебе плохого сделал, что ты убивать меня собрался? – делано изумился Арсений.

В правой руке он держал кошелку с булыжником, а левая была засунута в карман.

– Твой друг меня по башка биль. Барон сказал тебэ карачун дэлат. – Бандит выхватил из-за пазухи длинный кавказский кинжал и пошел на Арсения.

– Ехал бы ты, Булатка, к себе на родину, пас там баранов, растил детей, – промолвил Арсений, отступая вглубь двора.

– Убью, шайтан! – заорал «чикардос» и сделал выпад кинжалом, надеясь поразить противника в живот.

То, что произошло в следующий миг, стало для джигита полной неожиданностью. Увернувшись от удара, Арсений молниеносно выдернул руку из кармана. В кулаке он сжимал пригоршню мелочи. Бросок – и рой медяков ударяет в переносицу поножовщика. Звон монеток и их попадание в глаза на секунду ослепляет противника. Этого достаточно, чтобы Арсений, от души, огрел носача по кумполу авоськой с булыжником. Получив незадолго до этого по черепу гирькой от Фили, кавказец как подкошенный рухнул на землю. Забрав у поверженного врага кинжал и проверив его карманы, Арсений, немного подумав, размахнулся и обрушил булыжник на кисть правой руки бандита. Хрустнули раздробленные кости.

– Это тебе, чтобы с кинжалами на людей не кидался!

Затем бывший партизан огрел своим импровизированным кистенем по коленной чашечке наемного убийцы:

– А это тебе, чтобы не крался сзади, аки тать в нощи!

Арсений сожалел, что вовремя не накрыл с ребятами бандитов в их логове. Теперь от них можно ждать любых пакостей.

Незадолго до этого Шурка показал дом, куда после драки уехали те дядьки, что сидели за столом с Сеней, но прищучить бандитов не удалось. Когда группа вооруженных портовиков ворвалась в жилище, они застали лишь пустые комнаты, где на столах и полу валялись пустые бутылки и окровавленные бинты. Бандиты сменили адрес своей «малины». Так прошла неделя.

На следующий вторник, в три часа ночи, прозвучал сигнал тревоги. С проходной сообщили, что возле нее собралась большая толпа каких-то люмпенов, которые требуют, чтобы их пропустили в порт. У многих из незваных гостей в руках и под одеждой спрятаны палки и железные прутья. Ребята из портовой дружины, а вместе с ними и несколько артелей грузчиков кинулись к проходной. Они подоспели вовремя. Наемники расшвыряли охранников и, открыв ворота, хлынули в порт. Завязалась кровавая драка, где грузчики охаживали пьяных оборванцев всем, что под руку попадется, а те размахивали кольями, кусками железа и швыряли в портовиков заранее припасенными камнями.

Люди катались по земле, осыпая друг друга яростными ударами и выкрикивая ругательства на разных языках. С наемниками дрались помимо русских, украинцев и белорусов представители многих народов, населявших Российскую империю. Дрались грузчики китайцы, корейцы, монголы, немцы, поляки, венгры. Интеллигентный еврей Давыд, сорвав с пожарного щита подборочную лопату, разудало охаживал ею нападавших наемников. Даже скромный и тихий японский студент Итабаси, повалив на землю какого-то бродягу, лихо тузил его своими маленькими кулачками, чем привел в восторг всех портовиков, участвующих в побоище.

– Так его, студент, – орали докеры, – пусть знает, как связываться с нашими портовыми японцами!

Дружинники сделали несколько выстрелов вверх и по ногам нападавших и тем охладили их пыл. Разъяренные докеры стали теснить голытьбу и выдворили их за ворота, где продолжали побоище до тех пор, пока не обратили противников в бегство.

Арсению сразу не понравился расклад сил. Среди нападавших не было ни одного настоящего жулика. Он понял, что это всего лишь отвлекающий маневр, и действительно, прибежали моряки с какого-то судна и крикнули, что какие-то люди грабят коммерческие склады. Дружинники кинулись к пакгаузам, но их встретил огонь засевших за штабелями бандитов.

«Как же я купился на эту дешевую уловку!» – негодовал про себя Арсений.

Он поспешно разделил ребят на три группы, по десять человек в каждой, и, пока одна группа вела перестрелку, он с двумя другими стал обходить грабителей с двух сторон. Среди бойцов, действовавших под командой Арсения, были уже опытные, обстрелянные ребята. Они меткими выстрелами укокошили нескольких бандюганов. Взобравшись на портовый кран, командир увидел с высоты всю картину боя. Пока грузчики и дружинники вышвыривали нанятых люмпенов и шпану, к одному из пирсов тихо подошел небольшой пароходик и с него, десантом, высадилась большая группа грабителей, которые, не встретив сопротивления, взломали замки двух пакгаузов и силами нанятых китайских кули стали перегружать на судно тюки и ящики с грузом.

– Отсекай их от складов, ребята, – крикнул Арсений и кинулся туда, где оборона противников была наиболее ослаблена потерями после метких выстрелов докеров.

В это время ему сообщили, что начался пожар в одном из дальних складов. Он не придал этому значения, понимая, что уголовники основательно продумали план своего бандитского налета, и приказал не отвлекаться на тушение пожара, а продолжать отражать разбойное нападение бандитов.

Взяв противников в «клещи», портовые дружинники «выкурили» почти всех стрелков, засевших среди штабелей грузов. Было видно, как уголовники торопят китайских кули, бегом носящих грузы из складов. У дружинников имелась пара гранат, но, опасаясь, как бы хлопцы нечаянно не подорвались, Арсений забрал их себе. Теперь он пробрался как можно ближе к суденышку и швырнул одну из бомб. Взрыв возымел неожиданное действие, одного из грабителей порвало в клочья, и при этом ранило двух кули. После этого китайские носильщики бросились врассыпную, и никакие угрозы и выстрелы не заставили их больше работать.

Из своего укрытия Арсений видел своих противников, хотя те разбили почти все близлежащие фонари и прожекторы. Вот бегает по капитанскому мостику сутулый лысый Барон, а это что за фигура рядом с ним, кого-то она напоминает, но кого? А вот, в своей неизменной кепке, принимает на борт грузы Треф.

Небо немного разъяснилось, из-за туч показалась луна. Теперь бывший партизан различал не только силуэты врагов, но и видел их лица.

– Далековато для выстрела из револьвера, но все же попробую достать. Ну что, любитель орудовать кастетом, – он тщательно прицелился в Трефа и мягко нажал на спусковой крючок, – получай.

Бандит дернулся и, сделав два шага, боком рухнул за борт.

– Мать честная! – Арсений разглядел человека на мостике, стоящего рядом с бароном. – Да это же Дмитрий Савельевич, собственной персоной. Решил, значит, взять куш и податься за границу. Вот откуда бандиты знают, где хранятся наиболее ценные грузы. А как же Павлина? Впрочем, эта семейная чета и так уже была на грани развода, о чем свидетельствовала неизбывная тоска и жажда любви и ласки со стороны моложавой супруги. Взамен она получала холодное равнодушие надменного мужа.

«Ну ты и гусь, предал своих товарищей, хотя, по правде говоря, какие товарищи портовые работяги для лощеного чиновника. Нет, гнида, я и с тобой посчитаюсь».

Арсений вновь тщательно прицелился и выстрелил. Пуля попала в плечо предателя, и он юлой закрутился на месте, а затем поспешно убежал в помещение.

– Видать кораблик волной качнуло, а так бы оставил я Павлину честной безутешной вдовой.

Портовики пока не понесли потерь, а среди нападавших уже порядка десяти человек были убиты и ранены. Арсений приказал невооруженным докерам не приближаться к месту перестрелки, но разгоряченные дракой мужики рвались в бой. Некоторые из них забрались на палубу стоящего поблизости корабля и швыряли через борт на лежащую ниже палубу пиратского судна кусками угля, топорами и баграми с пожарного щита и всем, что лежало на палубе, к ним присоединились и матросы. И тут с мостика ударила пулеметная очередь. Стреляли из «максима».

– Ложись, все в укрытие! – крикнул Арсений.

Слава богу, что пулеметчик был никудышный. Пули никого не задели, но пулемет продолжал поливать свинцовым дождем штабеля леса и грузов, за которыми укрылись дружинники. Арсений решил использовать последнюю гранату, но понял, что с такого расстояния он ее не добросит. Тогда он подозвал Филю, и они стали пробираться как можно ближе к пароходику.

– Постарайся, Филя, добросить гранату до пулеметного гнезда, – попросил он товарища. – Но ни секунды не медли, иначе рванет прямо в руке.

Он разбил капсюль и вложил гранату в ладонь здоровяка. Филимонов мощным броском закинул бомбу прямо на груду тюков, из-за которой велся огонь. Взрыв разметал преграду и отшвырнул пулемет в сторону.

– Браво, дружище! Метко кидаешь, – похвалил Сеня.

– А то как же, – ухмыльнулся портовый хулиган, – с детства наловчился швыряться камнями.

Воспрянувшие духом дружинники открыли беглый огонь по уголовникам, и те, потеряв еще двоих подельников, не выдержали и бросились на борт судна. Швартовый канат был поспешно перерублен. Пароходик, дымя трубой, отчалил от пирса. Некоторое время ребята, по запальчивости, еще стреляли вслед грабителям, но судно, не зажигая ходовых огней, скрылось в темноте, и перестрелка прекратилась. Радостное «ура!» огласило окрестности.

Нас побить, побить хотели,

Нас побить пыталися,

А мы тоже не сидели,

Того дожидалися!

Охай, ухай —

На, кулак понюхай!

Пропел частушку какой-то балагур. Разудалый молодецкий посвист прорезал предрассветные сумерки. Какой-то удалец, вскочив на толстенный чугунный кнехт, стал бить на нем чечетку и напевать:

Отчего Гаврила пляшет,

Отчего руками машет?

Оттого, что он хмельной —

У Гаврилы выходной!

Ребята ликовали, почувствовав себя единой мощной непобедимой семьей. Ничто так не сплачивает мужчин как война и драка.

И снова молодой командир портовой дружины краем глаза увидел темный силуэт потустороннего часового. Вспомнились слова великого Пушкина: «Незримый хранитель могущему дан». Ни одна пуля не коснулась его одежды, из его команды только двое получили легкие ранения. Победа была полной.

– Да какой же я «могущий», полусирота, безотцовщина, без роду без племени, хотя, кто его знает, может, и не известно нам многое о своей нынешней и прошлой судьбе. Он вспомнил, как в детстве матушка в шутку называла батьку «Радзивиллом». Он стряхнул с себя одурь и успокоился.

– Ребята, – крикнул Арсений, – сдаем оружие и расходимся, – с минуты на минуту здесь появится полиция!

Дружинники поспешно собрали оружие, и все стволы были спрятаны в надежном тайнике. Трупы убиенных головорезов, не церемонясь, сбросили в воду. С места сражения поспешно смели стреляные гильзы, и действительно, вскоре к месту перестрелки прибыли полицейские чины и принялись вести расследование. Однако работа в порту шла своим чередом, никто толком не мог рассказать полиции кто и где стрелял. Даже на дверях пакгаузов висели новые замки. Незадолго до этого портовики осмотрели подвергшиеся разграблению склады. Из одного похитители утащили с полсотни тюков с пушниной. В другом помещении хранились предметы искусства и дорогой антиквариат. Однако, благодаря решительным действиям отряда самообороны грузчиков, бандитам не удалось выполнить свой замысел в полной мере. Тем не менее их добыча была значительной и могла составить целые состояния для нескольких человек.

В течение нескольких дней Владивосток жил тревожными слухами о ночной перестрелке. Все опять свалили на происки большевиков и анархистов. Поговаривали даже, что в город пытались ворваться китайские пираты, засевшие на острове Аскольд, но полиция отогнала их. Море выносило на берег трупы неизвестных граждан, среди которых полиции удалось установить личность одного несчастного. Как писала одна из местных газет: «В районе “Гнилого угла”, неподалеку от устья речки “Объяснения”, на берегу был обнаружен труп чиновника по портовому ведомству Георгия Степановича Савельева. На теле несчастного обнаружены следы огнестрельного ранения в плечо и ножевого в область печени. Должно быть, г-н Савельев оказал активное сопротивление нападавшим налетчикам, за что и был столь жестоко убит».

«Да, старый бандит Барон ни с кем делиться не собирался, – подумал Арсений, прочитав заметку, – что ж, наводчик получил свое. Павлина стала-таки “безутешной” вдовой».

Ситуация

Арсений помогал перевязывать раненых хлопцев и потому изрядно перепачкался кровью. Когда он пришел домой, то увидел нешуточный испуг в глазах жены.

– Сенечка, что с тобой? Тебя ранили? Всю ночь в порту стреляли. Я места себе не нахожу.

– Такой человек, как Арсений, выйдет невредимым из любой перестрелки, – послышался до боли знакомый голос, и в проеме двери появился силуэт женщины, в которой Арсений сразу же узнал Ирину.

– Вот так встреча, – Сеня был сконфужен и не знал как себя вести.

Прасковья мало что понимала в сложившейся ситуации и простодушно представила гостью.

– Это Ирина, твоя давнишняя знакомая. Случайно разыскала нас во Владивостоке. Она пришла вечером, но ты был на ночной смене, и поэтому я предложила ей переночевать.

– Да, мы с Арсением Петровичем давнишние знакомые, – в голосе дамы прозвучал едва заметный сарказм, – еще с Хабаровска.

Добрая душа Пашутка засуетилась, встречая мужа: «Что же мы стоим, проходи Сеня, умывайся. Мы как раз собирались чаевничать. Тебе сейчас надо съесть чего-нибудь, проголодался после работы». Она достала завернутый в одеяло и полушубок чугунок с гречневой кашей и мясом. Арсений почувствовал, что сильно голоден. Треволнения ночной схватки не прошли даром. Ему чертовски хотелось лишь одного – поесть и уснуть.

Насытившись, он почувствовал себя лучше.

– Как ты очутилась в Приморье? – спросил он Ирину.

– Ты знаешь, мне удалось встретиться с твоими хорошими знакомыми Серафимой и Георгием.

– Но они ведь отправились в Японию?

– Нет, там они не задержались, а прибыли в порт Дальний, откуда собирались добраться до Северных Американских Штатов. Там-то мы и познакомились в гостинице, и я узнала, что ты жив-здоров. На судне прибыла во Владивосток, и вот я здесь.

– Да, мир тесен, – изумился Арсений.

– Ты сильно изменился, Сеня, – грустно сказали Ирина, – возмужал и даже как-то постарел.

– Работа тяжелая, да и пребывание в плену наложило свой отпечаток.

Разговор как-то не клеился, тем более что Прасковья тревожно поглядывала то на Арсения, то на его гостью. Паше надо было бежать на работу в столовую, но она сердцем уже почувствовала соперницу в этой светской женщине.

Арсений взял себя в руки и успокоил жену.

– Не волнуйся, женушка, я только провожу знакомую и вернусь домой, – твердым голосом сказал он ей.

Прасковья, чуть ссутулившись, поспешила по улице в сторону порта, и столько было в этой женской фигурке трогательной беззащитности, что Арсений еще с большей силой уверился в том, что никогда не оставит эту нежную и по-детски добрую и доверчивую женщину. Словно почувствовав его взгляд, Паша обернулась и поправила свой нарядный цветастый платочек. Улыбнувшись, он кивнул ей головой, давая понять: «Иди спокойно, родная, ни о чем не беспокойся».

– Я понимаю, Сеня, что ты чертовски устал, но не хотелось бы откладывать разговор надолго, – обратилась к нему Ирина. – Тем более что во Владивостоке задерживаться нельзя. Со дня на день сюда прорвутся красные. Короче, я приехала за тобой…

– Знаешь, Ира, – Арсений закурил папиросу и, немного помолчав, продолжил: – Слишком много событий произошло за столь короткое время. Я не смог в установленное время встретиться с тобой. И тогда, в полной уверенности, что ты, не дождавшись меня, уехала за границу, я решил строить свою жизнь самостоятельно. Прошел почти год, я полюбил хорошую женщину, и у нас теперь семья.

– Погоди, погоди, – закричала Ирина, – из рассказа Серафимы я знаю, какие опасности и лишения тебе пришлось пережить. Но неужели у тебя совсем нет сердца, и ты не помнил о нашей любви? Неужели ты предпочтешь эту пусть милую, добрую, но простодушную женщину мне, которая полюбила тебя всем сердцем и желала только одного – увезти своего возлюбленного мужчину из этого ада войны и насилия. Объясни, как это понимать?

– А так и понимать, что не встреть ты Георгия с Симой, то действовала бы по своему строгому плану и только порой, с сожалением, вспоминала о сгинувшем невесть где отчаянном парне.

– Ты несправедлив ко мне, я пыталась тебя разыскивать, я даже встретилась у Вари с твоим бывшим командиром Аргунцевым. Однако он ничего не знает о твоей судьбе, разве только тот факт, что ваш отряд был почти полностью уничтожен в одном из боев подле Хабаровска.

– Ну вот видишь, Ира, у тебя были все основания со спокойной душой ехать к своему брату и строить свою судьбу совсем в другом ключе. Никто из нас не виноват в том, что наши судьбы сложились именно так. Поэтому не упрекай меня и не рви себе сердце. Ты молодая, красивая женщина, да к тому же еще и с немалым состоянием, а я кто, голь перекатная, бывший беспризорник. Я не хочу быть примаком и приживалкой при знатной даме, так что остаюсь при своем интересе.

Арсений лукавил, памятуя о спрятанных в тайге ценностях, но как до них добраться, он понятия не имел, а посему пока не морочил себе голову подобными прожектами.

– Ты жесток, Сеня, – в глазах Ирины блеснули слезы. – Я так надеялась на то, что мы поедем по миру. Вспомни наши мечты.

– Поверь мне, дорогой мой человек, – с волнением заговорил Арсений, – я настолько вдосталь набродяжничался и напутешествовался за эти годы, что мечтаю только о домашнем очаге и спокойной жизни! Меня сейчас никуда не тянет, и, наконец, я люблю свою жену, мы обвенчаны в церкви, и вскоре у нее будет ребенок.

Про ребенка он присочинил, хотя, возможно, не был далек от истины.

– Ладно, прости меня за минутную слабость, – в глазах женщины пропали слезы и появился решительный блеск. – Я проведу в городе два дня. Надеюсь, мы побеседуем еще как старые друзья. А теперь проводи меня до какой-нибудь гостиницы.

Они вышли вдвоем. Арсений проводил даму до гостиницы.

Прости, прощай

Сеня знал, что Ирина решительный и волевой человек, и от своего стремления увести его с собой она вряд ли откажется. Эта немка, с примесью удалой русской крови, привыкла воплощать свои планы в жизнь. С такой женщиной можно было бы партизанить, заниматься разбоем или окунуться в революционную борьбу, но Арсений понял, что теперь ему нужна не такая сорви голова, а именно Прася.

Через несколько часов, отдохнув и приведя себя в порядок, он вышел в город и направился в гостиницу. Поднимаясь к ней в номер, он приготовился к возможным эксцессам со стороны эмансипированной амазонки. Ирина встретила его с таким видом, словно между ними ничего не произошло.

– Я несколько лет не была во Владивостоке. До чего же изменился город. Если бы не война, то можно было бы подумать, что это оазис процветания и изобилия.

Действительно, магазины Кунста и Альбертса, Бриннера и Чурина ломились от дорогих товаров как европейского, так американского и азиатского ассортимента.

– Что ж ты хотела, город имеет статус порто-франко, – ответил Арсений.

У Ирины был весьма скромный багаж, из чего следовало, что она приехала налегке.

– Предлагаю пообедать в ресторане и прогуляться по магазинам, – предложила женщина. – Здесь можно приобрести хорошие вещи и пополнить гардероб.

– До семи часов вечера я в твоем распоряжении.

Они расположились в уютном ресторанчике «Арагви», где Ирина заказала вина и сытный обед. Арсений ограничился графинчиком водки, салатом с крабовым мясом и шашлыком. Неторопливая беседа в полупустом зале располагала к откровенности. Несмотря на то что время было послеобеденное и до вечернего наплыва посетителей оставалась еще уйма времени, со сцены уже звучала тихая приятная музыка. «Арагви» славился хорошей кавказской кухней.

– Ну и как же ты собираешься жить при большевиках? – поинтересовалась Ирина.

– Буду жить-поживать, как все, – невозмутимо ответил он.

– Получать карточки на пропитание, пользоваться услугами общественных жен? – съязвила она.

– Ты что, всерьез веришь в эти байки? – пожал плечами Арсений. – Неужто ты полагаешь, что Россия не сможет прокормить себя, а про жен это, по моему мнению, газетный вымысел. Пахотной земли много, природные богатства тоже остаются на месте, неужто наш народ не найдет им применения.

– Ну а свою судьбу ты как собираешься строить? До седых волос будешь мешки таскать?

– Почему же обязательно мешки? Может быть, пойду учиться по хорошей специальности или продолжу службу в армии. Да мало ли какие у человека откроются возможности при новой власти.

– Но ведь ты был в плену у белых, и красные могут тебе это припомнить.

– Не только я один был, многие были, но сумел-таки сбежать, а насчет припоминания, то пускай лучше припомнят всю ту дурость, которую проявили ихние большие командиры, когда швыряли нас без оглядки на пулеметы, почитай на убой, как солому в топку. Думаю, они уже сами разобрались с бестолковыми «полководцами» и наказали виновных.

– Ну, ну – свежо предание, а верится с трудом, – усмехнулась собеседница.

И не знал в ту пору Арсений, что их разговор, через годы, еще аукнется ему в жизни и едва не приведет к беде.

Меж тем Ирина разрумянилась от выпитого вина, и ей захотелось потанцевать. Арсению пришлось выходить на «пятачок» перед эстрадой и, благо там уже танцевали две пары, присоединиться к ним. Он снова, с нарастающим волнением, ощутил пленительный запах знакомых духов и восхитительную упругость знакомого женского тела.

«О, эта женщина знает себе цену, вырваться из ее объятий так же сложно, как из лап тигрицы», – подумал Арсений.

Да, она знала себе цену и развивала достигнутые женским обаянием завоевания.

– Сеня, я хочу, чтобы ты подарил мне цветы, – она капризно надула губки.

Арсений поспешил в холл к гардеробу, где неподалеку сидела лотошница с букетами цветов. Однако краем глаза он успел заметить, как его дама быстро достала что-то из сумочки и высыпала содержимое маленького пузырька в его стопку с водкой.

«Ай-яй-яй, – как нехорошо дурить бывалого разведчика», – подумал он, но, не подав виду, вернулся с букетом к столику.

Если бы Арсений пил вино, то содержимое бокала вряд ли можно было бы различить, но в прозрачной как слеза водке сразу бросалось в глаза мутноватая добавка. Арсений неловко протянул букет даме и уронил его на пол и тут же, извинившись, полез поднимать рассыпавшиеся по паркету цветы. Ирина, со смехом, стала помогать своему неловкому кавалеру. Она не успела заметить, как Арсений вылил почти всю водку из своей стопки ей в бокал, остальное выплеснул на ковер и даже успел плеснуть себе новую порцию. Наука о ловкости рук, преподанная ему старым японским фокусником Ганетой-сан, пригодилась ему в очередной раз. Ирина не заметила подмены. Она пристально наблюдала за тем, как Сеня выпил спиртное, и сама осушила свой бокал с вином. Непринужденно болтая, она украдкой поглядывала на лицо мужчины. Через некоторое время Арсений сделал вид, что его клонит в сон.

– Ты устал, дорогой, – проворковала она, – пойдем, проводишь меня в номер и можешь отправляться домой, ты и так уделил мне столько времени, но, несмотря на это, я требую, чтобы ты непременно проводил меня завтра на пароход.

«Странное дело, порошок почти не действует на нее», – подумал Арсений, поднимаясь в номер к Ирине.

Однако он ошибался. Едва закрыв за собой дверь, Ирина кинулась к нему на шею и впилась в его губы страстным поцелуем.

– Ты мой, ты мой, – шептала она, расстегивая на нем одежду.

Он стал было успокаивать разгоряченную женщину, но она внезапно повисла у него на руках, и он увидел, что Ирина заснула крепким, беспробудным сном. Арсений осторожно отнес ее на кровать и уложил на перину. Подняв ее повыше на подушки, он расстегнул ей воротник и снял с ножек шнурованные ботиночки. Внезапно женщина вскинулась во сне и, сев на кровати, выхватила из сумочки маленький блестящий браунинг, глаза ее были закрыты, а губы прошептали: «Так не доставайся же ты никому», но рука с пистолетом тут же безвольно упала на постель, ревнивая дама по-прежнему безмятежно спала.

Арсений закрыл дверь номера и, подсунув ключ под дверь, покинул гостиницу.

– Ох лукавка, ох настырная женщина, – пробормотал он, и направился домой.

Последний причал

Отработав ночную смену, Арсений заснул лишь на пару часов, когда в его ушах словно прозвучал требовательный голос: «Надо проводить Ирину!» Он быстро оделся и поспешил на причал, где уже полным ходом шла погрузка на иностранное судно. Она была там. Вид у Ирины был хмурый и раздосадованный.

– Ты меня прости, но я ничего не помню, неужто перебрала лишнего? – смущенно сказала она. – Сроду со мной такого не было.

– Да, ты была немножко подшофе, – усмехнулся он.

– Я, наверное, вела себя развязано, ты уж извини.

– Нет, ты была весьма мила, правда, выглядела довольно забавно, как капризный ребенок, – успокоил ее Арсений.

– И что, между нами что-то было? – встревоженно спросила женщина.

– Нет, не в моих правилах пользоваться беспомощностью дорогого мне человека.

– Уж лучше бы было, – фыркнула Ирина.

– Пардон, мадам, был глуп и не понял ваших истинных желаний, – усмехнулся мужчина, – тем паче что вы, напоследок, грозили мне пистолетом, а посему я в испуге поспешно ретировался.

– Прекрати паясничать, – рассердилась она. – Все ему шутки бы шутить. Я еду за сотни верст, а он вежливо меня выпроваживает.

– Ладно. Полно дуться. Я просто хотел чуточку развеселить тебя, а то нахохлилась как мокрый воробышек.

Она грустно улыбнулась:

– Ты знаешь, я даже каюту для нас двоих забронировала…

Он неопределенно пожал плечами. Наступила неловкая пауза, но неожиданно она, чудесным образом, была прервана. Арсений услышал позади себя знакомый голос: «Арсений, боже правый, вы ли это?» Он обернулся и увидел Сергея Сохнина собственной персоной.

– Сергей, рад вас видеть в добром здравии! Вот уж, как говорится, гора с горой не сходятся…

В дорогом костюме, пальто и касторовой шляпе, Сохнин выглядел настоящим франтом, хотя в его осанке все же проглядывала военная выправка.

– Прошу прощения, что прервал вашу беседу, но я был крайне удивлен и обрадован, увидев здесь хоть одного знакомого человека.

Арсений представил Сергея Сохнина Ирине. Та, вполне благосклонно, протянула новому знакомому затянутую в лайковую перчатку руку, и офицер галантно поцеловал ее.

В руках у Сергея Сохнина был небольшой чемодан.

– Вы командированы куда-то? – поинтересовался Арсений.

– Нет, – чуть смутившись, ответил тот. – Я уезжаю, и, судя по всему, очень надолго.

– Решили оставить военную карьеру? – усмехнулся Сеня.

– Какая тут к черту военная карьера, вы же сами видите, что вокруг творится, – рассердился Сергей. – После нашей последней встречи события стали разворачиваться так, что мне не оставалось ничего другого как подать в отставку, но мне отказали. Немного подождав, я сам себя демобилизовал, поскольку уже не вижу смысла служить идиотам и помогать им в расхищении нашей страны.

– По сути, вы дезертировали и вас могут схватить в любой момент?

– Да, но наш общий знакомый (он не стал упоминать фамилию Аргунцева) помог мне выправить новые документы, и теперь я уезжаю за границу. – Он слегка покосился на даму.

– Прошу не беспокоиться, вашего друга господина Аргунцева Ирина прекрасно знает. Она тоже покидает Россию на этом пароходе, – успокоил его Арсений.

Он уже понял, что пути-дороги двух фронтовиков опять пересеклись в Хабаровске. Андреич, через Якова Рака, помог своему другу обзавестись новым паспортом и уехать во Владивосток.

– Не нажили вы, Сергей Алексеевич, имущества для переезда в чужие края, – Арсений кивнул на чемоданчик.

– Ничего, – усмехнулся бывший штабс-капитан, – кое-какие сбережения есть, так что на первое время хватит. Ну а вы-то какими судьбами здесь? – сменил тему офицер.

Арсений вкратце, без утайки, поведал ему о своих злоключениях.

– Наслышан, наслышан о «подвигах» генерала Красильникова, – усмехнулся Сергей. – Ну да все хорошо, что хорошо кончается, любезный Арсений Петрович. Кстати, Александр, при встрече, искренне надеялся, что вы, с вашим характером, сумеете выйти живым из любой передряги.

Меж тем Ирина оценивающе поглядывала на своего будущего попутчика и, казалось, была довольна тем, что отправится в плавание не одна.

– Ну что ж, не смею прерывать вашу прощальную беседу, – Сохнин приподнял шляпу. – Прощайте, Арсений, спасибо вам за все. Не поминайте лихом.

Сергей поклонился Ирине и, повернувшись на каблуках, направился к корабельному трапу.

Арсений с грустью поглядел вслед человеку, с которым судьба сводила его в столь рискованных ситуациях.

«Жаль, – подумал он, – уезжает хороший честный русский человек, интеллигент, офицер, патриот. Будет ли он востребован на чужбине? Как знать».

– Кто он? – Ирина слегка теребила Сеню за рукав пальто. Женское любопытство, на время, пересилило даже горечь расставания.

Арсений рассказал ей то немногое, что знал о Сохнине.

– Приятно осознавать, что у тебя есть такие порядочные знакомые, – серьезно сказала она. – Я записала твой адрес, напишу тебе письмо, если ты вдруг надумаешь уезжать из России, дай мне знать. Приезжай, буду ждать.

Посадка на судно близилась к завершению. Арсений довел Ирину до трапа, где они обнялись и поцеловались на прощание.

– Ладно, ступай. Долгие проводы – лишние слезы. – Ее красивые глаза действительно были полны слез. – Уходи, а то разревусь сейчас и никуда не уеду. – Она слегка оттолкнула его от себя. – Прощай, любовь моя!

Арсений видел, как она быстро поднялась по трапу и, пройдя по палубе, скрылась в толпе пассажиров. Он еще долго стоял на причале и глядел, как судно отчаливает от причальной стенки и выходит на середину акватории бухты Золотой Рог. Напоследок он увидел ее. Она стояла у борта и махала ему рукой. Неподалеку он различил статную фигуру Сергея Сохнина.

Однако в этот день у него произошла еще одна встреча со старым знакомым. Не успел он пройти привокзальную площадь, как его окликнул мужской голос.

– Сенько, бувай здоров! – американский военный, в котором Арсений сразу узнал Николу, с радостной улыбкой спешил к нему навстречу.

– Мыкола, вот так встреча! – искренне обрадовался Арсений.

– А мени Энтони говорил, шо вы встречались, чому ж вы мени не позвалы?

– Звеняйте пан охвицер, нема часу було, – рассмеялся Арсений.

– О то ж люблю, шо здесь богато людын балакоють на украиньской мове! – воскликнул Никола. – А то у нас у Штатах я зовсим забывать ридну мову спочав. А шо, куме, пидемо у шинок, тай по чарочке горилки выпьимо?

После расставания с Ириной у Арсения было тягостно на душе, и он, видя искреннюю радость бывшего малоросса, согласился с его предложением. Они устроились в каком-то привокзальном питейном заведении, где изрядно выпили и пришли в благодушное настроение. Никола рассказывал ему о своей службе в штабе, показывал письма от родных и делился впечатлениями от пребывания во Владивостоке.

– Скоро ворочаемося до дому, – рассказывал он, – займусь хозяйством, тай жинка пишеть, шо диты зовсим от рук отбились, растуть як байстрюки без батьки.

– Так, стоп, мне Тонни говорил, что у тебя только сын?

– Та ни. Через половыну роки як я уйшов в армию, жинка мени доню родыла. Ишшо маленька. А я, вже много стран повидав, тай нигде краше, чем у Америки, нема краю. Тильки здесь, у Приморье, еще люди як родные, а вот на ридной Украине так и ни був, – он пригорюнился и стал заспевать какую-то хохляцкую песню.

Арсений прислушался. Слова были ему знакомы. Он стал подпевать, и посетители кабачка с удивлением наблюдали, как русский мужчина и американский офицер все громче выводили:

Чому ж я не сокил,

Чому не летаю,

Чому ж мени, Боже,

Ты крылья не дав,

Я б землю покинув

Тай в небо злитав!

Арсений настолько расчувствовался, что после посещения еще нескольких кабаков пригласил Ника – Мыколу к себе домой. Там они еще опрокинули по чарочке, и Сеня подарил американскому приятелю томик стихов любимого им Тараса Шевченко.

Вернувшаяся с работы домой Прася с удивлением обнаружила у себя дома американского «интервента», который отплясывал с ее мужем гопака. Насилу угомонив «теплую» компанию, она проводила гостя и уложила пьяненького супруга спать.

– Надо же, – удивлялась она, – никогда не видела его в таком состоянии.

Крестовая сопка

Бегство российских эмигрантов из Владивостока с каждым днем принимало все более беспорядочную форму. Судов для пассажиров не хватало, постепенно назревала паника. Люди выстраивались в длинные очереди, ночевали в порту, чтобы попасть на любое судно.

Грузчикам жалко было этих перепуганных буржуев и обывателей, но их не на шутку раздражала, а затем уже стала злить политика властей, которые все туже «закручивали гайки». По всей территории порта дежурили наряды полиции, у складов слонялись часовые. Заносчивые офицерики покрикивали на грузчиков, угрожали оружием, и это чуть было не привело несколько раз к конфликтам с вольнолюбивыми портовиками. Руководство профсоюза понимало, что начать забастовку в такое время означает получить крупные неприятности и подвергнуть людей репрессиям со стороны военщины. К тому же власти в любой момент могли запустить в порт штрейкбрехеров, коих, из числа безработных, можно было набрать великое множество за воротами порта. В ответ на устрожение и помехи в работе докеры отвечали скрытым саботажем, но это привело только к тому, что военные стали привлекать к погрузке солдат. Такое распоряжение еще больше рассердило грузчиков.

Старики срочно собрали лидеров профсоюза. Горячие головы ратовали за то, чтобы устроить всеобщую стачку, некоторые даже высказывались за организацию диверсий, но, несмотря на эти резкие высказывания, все же возобладали трезвые мнения наиболее умудренных жизненным опытом людей.

– А что, если попросту взять и пугнуть городские власти? – предложил Кравцов.

– Это каким же образом? – раздались голоса. – Собрать нашу дружину и открыть пальбу? Устроить шухер и крикнуть, что красные в городе?

– Э, нет! – возразили старики. – Это тебе не с уголовниками бодаться. Регулярные войска тут же оцепят территорию порта и перестреляют ребят. Зачем нам бессмысленные жертвы.

– Может, устроить демонстрацию и выйти с Красным знаменем, – предложил кто-то.

– Нельзя этого делать, беляки и так в истеричном состоянии, арестуют зачинщиков и сдадут в контрразведку, а те палачуги уж напоследок поглумятся. Устроят показательные расстрелы, чтобы другим впредь неповадно было. А вот мысль насчет красного флага, пожалуй, неплоха. Надо обмозговать это дело. Только, чур, ребята, «сверчок молчок», не трепаться об этом.

– А почему красного-то флага, давайте наш дэвээровский, – возразил кто-то из присутствующих.

– Нет, товарищи, лучше пусть будет красный. Его-то они пуще огня сейчас боятся, а республиканский для них не страшен.

На том и порешили. После собрания работала инициативная группа. Мужики долго судили и рядили, откуда лучше пугнуть зарвавшихся беляков. Сначала хотели привязать его к стреле портального крана, но оттуда его быстро уберут. Было предложение водрузить знамя на Орлиной или любой другой из окрестных сопок и даже на трубе котельной, но в конце концов решили вывесить флаг на господствующей над портом Крестовой сопкой. Тому были и свои причины. На вершине этой горы некогда был воздвигнут православный крест, а позднее была установлена мачта для поднятия сигнальных флагов. Стали решать, где взять полотнище и кто укрепит флаг на мачте.

Арсений согласился участвовать в этой акции. Себе в помощники он не хотел брать молодых несдержанных ребят, справедливо полагая, что справиться и сам. Он не желал подвергать опасности своих друзей, но портовики решили-таки дать ему в помощь одного напарника. Выбор пал на пожилого рабочего порта Сумбаева. Это был надежный человек. Смелый, спокойный и еще в силе, ему едва перевалило за сорок лет. Полотнище из красного кумача было готово через два дня.

За это время Арсений побывал на вершине Крестовой сопки и осмотрел мачту. Она была изготовлена наполовину из дерева, а вершина состояла из железной трубы с клотиком и блокроллером на вершине. Через ролик продевался линек и поднимался флаг. В это время мачта пустовала. Сеня понял, что без особого труда заберется на десятиметровую высоту, но так же легко туда мог подняться и любой молодой полицейский и сдернуть флаг. На этот случай он решил предпринять определенные меры противодействия.

В предрассветных октябрьских сумерках две темные фигуры осторожно поднялись по тропинке на вершину сопки. Внизу горел всеми огнями порт и центральные улицы Владивостока.

– Давай, папаша, поглядывай. В случае чего – дай знать, – сказал Арсений Сумбаеву.

– Не волнуйся, Сеня, зрение у меня хорошее, да и слышу, хвала Аллаху, нормально, так что работай спокойно, – ответил напарник.

Арсений покрепче обхватил ствол мачты руками и ногами и стал подниматься. Деревянная часть была шершавой от облупившейся краски, а вот труба была гладкой и холодной, и к моменту, когда он поднялся к самому клотику, у него изрядно озябли пальцы. Закрепив на верхушке мачты веревочную петлю, которая была привязана к широкому поясному ремню, Арсений смог освободить для работы руки и вынул из-за пазухи свернутое полотнище большого красного флага. На одном из краев флага были пришиты крепкие веревочные вязки. Одну из них он привязал к проушине ролика, вторую, спустившись чуть пониже, принайтовал, обвязав сложным морским узлом к трубе. Казалось бы, все, дело сделано, можно слезать. Однако, напоследок, Сеня достал из-за пазухи баночку с машинным маслом и щедро намазал им железную трубу. Теперь подобраться к флагу будет гораздо труднее.

Он уже стал спускаться, когда где-то неподалеку прозвучал винтовочный выстрел. Пуля просвистела возле головы.

– Вот ведь, суки, заметили, – крикнул Сумбаеву Арсений, – давай, старина, уходи, я за тобой следом.

Он очутился на земле и только тогда понял, что его заметил один из часовых на Тигровой сопке и поднял тревогу. Увлекшись работой, Арсений не заметил, как стало светать, и к тому же яркая луна высветила его силуэт на мачте. Слава богу, расстояние было приличное, поэтому стрелок промахнулся. Выхватив из-за пояса револьвер, Арсений стал спускаться вслед за своим товарищем. Сумбаев жил неподалеку, догнав его, Арсений посоветовал пожилому человеку поскорее зайти домой и не зажигать свет в окне. Сам же не пошел домой, а побежал к порту. Он слышал позади себя конский топот и крики: «Держи, держи его!» Грохнуло несколько выстрелов. Арсений, не целясь, пальнул пару раз в сторону раздающихся голосов, чтобы охладить боевой пыл преследователей, и, по известным только местным жителям тропинкам, стал спускаться по крутояру к забору торгового порта. И опять ему показалось, что чуть поодаль на склоне он видел молчаливую фигуру своего ангела-хранителя. Никем не замеченный, он пролез через лаз в ограде и, как ни в чем не бывало, присоединился к своей бригаде.

Ясное солнце осветило вершины сопок. Сеня взглянул на Крестовую сопку и обомлел. Полотнище флага неподвижно висело на флагштоке.

«Неужели запутался флажок, – мелькнула тревожная мысль. – Неужто мы рисковали зря?»

Но в этот момент подул свежий северо-западный ветерок, и полотно протестного флага развернулось и стало реять над вершиной сопки и портом в полной своей красе.

– Гляди, гляди, – раздались голоса. – Красный флаг над Крестовой. Красные входят в город.

Среди пассажиров, готовящихся к отправке судов и белогвардейцев, появление красного полотна в такой близости вызвало оторопь и шок. Испуг и недоумение вскоре сменились паникой и всеобщей давкой. Слух о наступлении красных молниеносно разнесся по городу. Люди выбегали на улицы в исподнем белье, срочно паковали самые необходимые вещи. Кричали женщины, плакали дети.

– Да, акция вышла довольно жестокая, – промолвил Арсений. – Но это будет для белых хорошей встряской. А то по кабакам слезы льют. Так уж они любят Россию. Профукали Отечество. Продали иностранцам, ну так и скатертью дорога!

Чья-то тяжелая рука легла ему на плечо.

– А ты что, Сумбаич, домой не воротился? – удивился Арсений.

– А что там делать? Как стрельба прекратилась, так думаю, пойду погляжу, чего мы с Сенькой натворили.

– А то и натворили, что портовые грузчики – русский да татарин первыми провозгласили новую жизнь на берегу Тихого океана и сделали это без громких слов, а лишь по решению своих товарищей.

Большой красный флаг был хорошо виден почти половине города, и никто не торопился его снимать. Прошло более двух часов, прежде чем командование белых и полиция поняли, что красные еще только на дальних подступах к городу. Тотчас на сопку была отряжена команда, чтобы снять полотнище с мачты. Грузчики в порту от души веселились, видя, как солдатики елозят по скользкому флагштоку и соскальзывают вниз. Начальство пришло в бешенство, и наконец было принято решение срубить злосчастную мачту. Крепкая лиственная древесина неохотно поддавалась, но все же мятежный флаг был-таки повергнут. Это происшествие наделало в городе много шума. Назначенное по этому поводу расследование не имело успеха. Выявить и задержать «тайных агентов большевиков» не удалось.

Эпилог

Последние переполненные грузами суда с беженцами выходили из бухты Золотой Рог. У причальных стенок под погрузкой стояли лишь несколько коммерческих сухогрузов, но грузчики Владивостокского торгового порта прекратили работу и высыпали на пирсы и причалы. Были среди них такие, кто злорадствовал и выкрикивал вслед уплывающим за рубеж соотечественникам грубости и непристойные фразы. Однако большинство докеров смотрели на уходящие за горизонт суда с тихой грустью.

Сколько хороших, замечательных людей побоялись остаться на Родине. Большинство эмигрантов не были врагами грядущей рабоче-крестьянской власти. Они попросту опасались прихода этих непонятных коммунистов, о жестокости которых были наслышаны уже несколько лет.

Возможно, некоторым из них, со временем, удастся вернуться, но большинство уже никогда не ступит на родную землю. Жаль.

Революция разделила граждан России на два лагеря. С таким трудом организованная Дальневосточная республика, на территории которой вполне можно было мирным путем провести демократические преобразования, позволяющие сосуществовать людям с различными убеждениями, находилась на грани краха.

Мятеж белых и выступление японского экспедиционного корпуса перечеркнули надежды россиян на примирение, а приближающаяся железная поступь Красной армии ставила точку в уникальном эксперименте по созданию невиданного прежде мироустройства. Кто знает, каких бед и лишений избежала бы Россия, мирно соседствуя с «буферной республикой», прояви участники этих событий больше терпения и государственной мудрости.

Со времени ухода последнего корабля с эмигрантами прошло почти двое суток, когда в пригороде Владивостока появились первые конные разведывательные разъезды красных и партизан.

Город жил своей обыденной мирной жизнью. Работали магазины и питейные заведения. Горожане, хотя и с опаской, но вполне свободно двигались по улицам. На перекрестках несли службу наскоро созданные, объединенные патрули народной милиции и американских военных, крейсера которых еще стояли на рейде.

Рабочая дружина грузчиков Владивостокского порта также отрядила своих ребят на охрану мирной жизни граждан. Грабежей и разбоев не происходило, поскольку мародеров и бандитов расстреливали на месте. Патрули горожан и американцев по-военному приветствовали первые колонны вступающих в город войск.

Примечания

1

Конина (тат.).

2

Денег полно.

3

Китайцев в те времена местные жители называли манза, ходя или ваня.

4

Японцы (кит.).

5

Уссурийск.

6

Ныне пос. Сибирцево.

7

Пакгаузы.

8

Ложь (нем.).

Content

Михаил Чуркин
Сквозь тайгу к океану

Выступление в Хабаровске

Партизанскими тропами

Засада

Допрос

Прощание

Разведка

Яшка Рак

Сенной рынок

Разнос

Таежный властелин

Опасная беспечность

Доносчик

Партизанский клад

Шмон в борделе

Накануне боев

Вылазка в город

Подрыв

Заслон

Тигриный край

Отдых в деревне

Военный совет

Бой с рыжебородыми

Всадники

В отряде Рудного

Рейд

Арьергардный бой

Поединок

Гора с горой не сходятся

Партизанская война

Атака

Обмен

Старые знакомые

Приятное общение

Время принимать решение

Вихри враждебные

Пленение

Неожиданное спасение

Русский остров

Узники острова

Шанс

Побег

Спасение

Первый день в городе

В артели

Обустройство

Оплата по счетам

Новые знакомые

Законы порта

Костя и Захар

Семейная жизнь

Горестные проводы

Возвращение Кости

Черный часовой

Отряд самообороны

Портовые и фартовые

Противостояние

Ситуация

Прости, прощай

Последний причал

Крестовая сопка

Эпилог

Примечания