Алистер Маклин

Золотые Ворота

Alistair MacLean

THE GOLDEN GATE

First published in Great Britain by Collins 1963

Copyright © HarperCollinsPublishers 1963

GOODBYE CALIFORNIA

First published in Great Britain by William Collins Sons & Co. Ltd 1977

Copyright © HarperCollinsPublishers 1977

RIVER OF DEATH

First published in Great Britain by William Collins Sons & Co. Ltd. 1981

Copyright © HarperCollinsPublishers 1981

CIRCUS

First published in Great Britain by Collins 1975

Copyright © HarperCollinsPublishers 1975

Alistair MacLean asserts the moral right to be identified as the author of these works

All rights reserved

© Е. В. Гуляева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Золотые Ворота

Глава 1

Операцию предстояло провести с хирургической точностью и тщательностью, которая если не по масштабам, то по уровню могла бы соответствовать высадке союзных войск в Европе во время Второй мировой войны. Это было сделано. Подготовку надлежало осуществить в обстановке полной секретности. Это было сделано. Необходимо было добиться полной координации действий. Это тоже было сделано. Все участники операции должны были вновь и вновь проигрывать отведенные им роли, чтобы довести свои действия до автоматизма. И они это сделали. Требовалось предусмотреть любую случайность, любое малейшее отклонение от намеченного плана. Это было сделано. И наконец, уверенность этих людей в своей способности выполнить задуманное, даже если все с самого начала пойдет наперекосяк, должна была быть непоколебимой. Таковой она и была.

Эту уверенность вдохнул в них руководитель операции, Питер Брэнсон, высокий, крепко сбитый тридцативосьмилетний мужчина с темными волосами и приятными чертами лица. На его губах почти постоянно играла улыбка, но светло-голубые глаза давно забыли, что значит улыбаться. Брэнсон был одет в полицейскую форму, однако к полиции не имел никакого отношения. Как, впрочем, и остальные одиннадцать человек, собравшиеся вместе с ним в заброшенном гараже неподалеку от озера Мерсед, на полпути между Сан-Франциско и Дейли-Сити, хотя трое из них носили такую же форму.

Единственная стоявшая здесь машина явно не вписывалась в интерьер гаража, больше похожего на сарай без передней стены. Это был автобус, хотя данное слово вряд ли уместно по отношению к сверкающей роскошью громадине, верхняя половина которой была выполнена из затемненного стекла, если не считать стоек из нержавеющей стали. Внутри машины вместо обычных автобусных сидений были установлены в мнимом беспорядке около тридцати вращающихся кресел с удобными подлокотниками и индивидуальными выдвижными столиками. В задней части машины находились гардеробная и бар с великолепным выбором напитков, а за ними – обзорная площадка, пол которой отодвигался, обнаруживая просторное багажное отделение. Оно было заполнено сейчас почти до отказа, но вовсе не багажом. В этом вместительном отсеке размером два на два метра хранились, среди прочего, два электрических генератора, работающих на бензине, два прожектора диаметром пятьдесят сантиметров и несколько штук меньшего диаметра, два необычных по виду снаряда на треножниках, несколько автоматов, большой деревянный ящик без надписей, обитый железом, несколько деревянных ящиков поменьше, покрытых смазкой, и другие предметы, среди которых особенно подозрительно выглядели большие связки веревки. Люди Брэнсона как раз заканчивали погрузку.

Покупка этого автобуса, одного из шести ему подобных, обошлась Брэнсону в девяносто тысяч долларов – он счел эту сумму ничтожной, если учесть, для какой цели предназначалось это транспортное средство. Детройтской фирме Брэнсон представился агентом некоего миллионера, большого оригинала, желающего, чтобы его новый автобус покрасили в ярко-желтый цвет. Однако, оказавшись в руках Брэнсона, он стал ослепительно-белым.

Два из пяти остальных автобусов приобрели настоящие миллионеры, которые намеревались использовать их как комфортабельные дома на колесах для путешествий во время отпуска. Этим машинам, оборудованным скатами для въезда малолитражных автомобилей, суждено было по пятьдесят недель в году простаивать в специально выстроенных гаражах.

Оставшиеся три автобуса купило правительство.

Было раннее утро, заря еще не занялась.

Три белых автобуса, ставших собственностью правительства, стояли в одном из гаражей в центре Сан-Франциско. Их большие раздвижные ворота были заперты. В углу гаража мирно спал в шезлонге мужчина в штатской одежде, придерживая вялыми руками лежащий на коленях обрез. Когда в гараже появились двое непрошеных гостей, он продолжал дремать и так и остался в блаженном неведении, что ему дали вдохнуть усыпляющего газа из газового пистолета, после чего он заснул крепче прежнего. Проснувшись несколько часов спустя, он по-прежнему не понимал, что произошло, и вряд ли сообщил своему начальству, как долго спал на посту.

Все три автобуса были как две капли воды похожи на автобус Брэнсона, по крайней мере внешне, однако средний из них имел два существенных отличия: одно заметное, а второе – нет. Он весил тонны на две больше своих собратьев, поскольку пуленепробиваемое стекло гораздо тяжелее обычного, а у этих машин площадь стекол была огромной. А интерьер этого бронированного экипажа воплощал самые смелые мечты путешествующего сибарита, чего и следовало ожидать от личного транспортного средства президента страны.

В президентском автобусе стояли друг против друга два огромных дивана, такие глубокие, мягкие и удобные, что человек с избыточным весом, обладающий здравым смыслом, дважды подумал бы, стоит ли садиться на такой диван, потому что принять вновь вертикальное положение он смог бы, лишь приложив неимоверные усилия или прибегнув к помощи лебедки. Там же располагались и четыре кресла со столь же предательски роскошными очертаниями. И это было все, если говорить о местах для сидения. В салоне автобуса имелось несколько искусно замаскированных кранов с холодной водой, а также несколько кофейных столиков из меди и блестящие, отделанные золотом вазы, ожидающие своей ежедневной порции свежих цветов. Чуть далее располагались умывальная комната и бар, причем солидных размеров холодильник в данном конкретном – и необычном – случае был битком набит фруктовыми соками и безалкогольными напитками, из уважения к привычкам почетных гостей президента, которыми сегодня были арабы, и следовательно, мусульмане.

В задней части президентского автобуса, за стеклянной перегородкой, находился центр связи – настоящий лабиринт миниатюризированных электронных систем, приводившихся в действие, как только президент появлялся в машине. Говорили, что все эти установки стоили больше, чем сам автобус. Кроме радиотелефона, по которому можно было связаться с любой точкой земного шара, там имелся стеклянный ящичек, открывавшийся с помощью специального ключа. В нем было пять кнопок разных цветов. При нажатии на первую из них немедленно устанавливалась прямая связь с Белым домом, вторая кнопка обеспечивала связь с Пентагоном, третья – со стратегическим авиационным командованием, четвертая – с Москвой, пятая – с Лондоном. Не говоря уже о необходимости постоянно поддерживать контакт с вооруженными силами, президент был настоящей жертвой телефонизации, вплоть до того, что рядом с президентским креслом стоял еще и местный телефон, соединявший главное лицо страны с центром связи в автобусе.

Однако незваных гостей интересовал не президентский автобус, а тот, что стоял слева от него. Они вошли в него через переднюю дверь и немедленно сняли металлическую пластину рядом с сиденьем водителя. Один из вошедших посветил фонариком вниз и, по-видимому, сразу же нашел то, что искал. Он взял у своего спутника что-то похожее на полиэтиленовый пакет с замазкой, к которому был подсоединен металлический цилиндр длиной около восьми сантиметров и толщиной около трех сантиметров, и аккуратно прикрепил все это клейкой лентой к металлической стойке. Этот человек явно знал, что делает, и неудивительно, ведь худой и мертвенно-бледный Рестон был известным специалистом-взрывником.

Затем эти двое прошли в конец автобуса, к бару. Рестон встал на стул, открыл дверцу верхнего шкафчика и обозрел его содержимое. Если людям из президентского кортежа и предстояло от чего-то страдать, то только не от жажды. В шкафчике, в подставке с круглыми отверстиями, стояли два ряда бутылок, и первые десять слева, по пять в каждом ряду, были бурбоном и шотландским виски. Рестон наклонился и заглянул в нижний шкафчик, обнаружив там точно такой же набор бутылок, причем все они были полными. Казалось маловероятным, что в ближайшее время кого-нибудь заинтересует содержимое верхнего шкафчика.

Рестон извлек эти десять бутылок из ячеек подставки и передал их своему товарищу, стоящему внизу. Тот оставил пять из них на стойке, а остальные пять сунул в холщовую сумку, видимо специально принесенную для этой цели. Затем он протянул Рестону странное снаряжение, состоящее из трех частей: маленького цилиндра наподобие того, что был установлен ранее; устройства, напоминающего пчелиный улей около пяти сантиметров в высоту, и прибора, очень похожего на автомобильный огнетушитель, с тем лишь исключением, что у него была пластиковая головка. Последние два предмета были соединены с цилиндром проводами.

У «улья» снизу имелась резиновая присоска, но Рестон, кажется, не слишком доверял подобным штукам, потому что извлек откуда-то тюбик моментального клея и обильно смазал им донышко «улья». Затем он крепко прижал прибор к задней стенке шкафчика, примотал к нему клейкой лентой большой и маленький цилиндры и, не успокоившись на достигнутом, примотал все сооружение к отверстиям подставки. Наконец он вернул в передние ячейки пять бутылок, которые полностью скрыли устройство. Закрыв дверцу шкафчика и поставив на место стул, Рестон вместе со своим товарищем покинул автобус. Сторож продолжал безмятежно спать. Двое мужчин вышли через ту же боковую дверь, через которую вошли, и заперли ее за собой.

Рестон достал переносную рацию и произнес:

– «Пи-один»?

Усиленный динамиком голос четко прозвучал в автобусе, стоящем в гараже к северу от Дейли-Сити. Брэнсон повернул переключатель:

– Да?

– Все в порядке.

– Отлично. – В голосе Брэнсона не прозвучало бурной радости, потому что для нее не было особых причин; наоборот, он бы сильно удивился, если бы после шести недель основательной подготовки что-то пошло не так. – Возвращайтесь вместе с Маком на квартиру и ждите.

Джонсон и Брэдли были необыкновенно похожи: оба симпатичные, молодые (чуть старше тридцати лет), светловолосые и почти одинакового телосложения. А кроме того, они имели поразительное сходство в телосложении и цвете волос с двумя только что разбуженными молодыми людьми, которые приподнялись в своих постелях в гостиничном номере и с вполне понятным удивлением и гневом смотрели на незнакомцев. Один из них прорычал:

– Кто вы, черт возьми, и что вы здесь делаете?

– Будьте добры понизить голос и выбирать выражения, – посоветовал ему Джонсон. – Офицеру морской авиации это не к лицу. Кто мы, не имеет значения. А здесь мы потому, что нам необходимо переодеться. – Он посмотрел на свою «беретту» и указательным пальцем левой руки дотронулся до глушителя. – Думаю, не стоит вам объяснять, что это такое.

Объяснения и в самом деле были ни к чему. В действиях Джонсона и Брэдли чувствовался такой бесстрастный профессионализм, такая спокойная уверенность, что обитатели номера лишились дара речи и утратили всякое желание действовать. Пока Джонсон стоял, небрежно помахивая пистолетом, Брэдли открыл принесенный с собой чемоданчик, вынул из него длинную тонкую веревку и связал двух пленников с быстротой и ловкостью, которые свидетельствовали о немалом опыте в подобных делах. Когда он закончил, Джонсон открыл шкаф, достал из него два костюма и протянул один из них Брэдли со словами:

– Примерь, подойдет ли по размеру.

Обоим подошли не только костюмы, но и фуражки. Джонсона это нисколько не удивило: Брэнсон, этот гений планирования, практически никогда не ошибался.

Брэдли оглядел себя в большом зеркале и заметил с легкой грустью:

– Надо было оставаться законопослушным гражданином. Форма лейтенанта морской авиации мне определенно подходит. Да и ты в ней неплохо выглядишь.

Один из связанных спросил:

– Зачем вам форма?

– Мне всегда казалось, что пилоты морских вертолетов умнее.

Человек вытаращил на него глаза:

– Господи! Не хотите ли вы сказать, что…

– Вот именно. И кстати, мы оба, вероятно, летали на «сикорских» гораздо больше вас.

– Но форма? Зачем вам красть нашу форму? Ее ведь нетрудно купить. Почему вы…

– Мы ужасно скупые. Ну да, конечно, форму можно купить. Но вот чего нельзя купить, так это документы, которые в ней носят: удостоверение личности, водительские права и все такое прочее. – Брэдли похлопал себя по карману. – Однако здесь ничего нет! Где документы?

– Идите к черту! – возмутился второй пленник.

Джонсон был сама кротость.

– Герои сейчас не в моде. Где документы?

– Их здесь нет, – сказал второй связанный. – Флот относит эти документы к разряду секретных. Они хранятся в сейфе администратора гостиницы.

– О господи! – вздохнул Джонсон. – Ну зачем все так усложнять? Вчера вечером в кресле у стойки дежурного сидела хорошенькая рыжеволосая девушка. Вы, наверное, ее помните.

Двое связанных пилотов переглянулись. Ясно было, что они ее помнят.

– Девушка готова присягнуть, что никто из вас ничего не сдавал на хранение. – Джонсон холодно усмехнулся. – Вообще-то, ее вряд ли заставишь приносить присягу в суде, но раз она говорит, что вы ничего не сдавали, так оно и есть. Давайте без глупостей. У вас есть выбор. Первое: вы рассказываете нам, где документы. Второе: мы заклеиваем вам рты, и после небольшого внушения вы нам все рассказываете. Третье: если это не поможет, мы просто обыщем комнату, а вы сможете за нами понаблюдать. Конечно, если не потеряете сознания.

– Вы собираетесь нас убить?

– На кой черт нам это нужно? – искренне удивился Брэдли.

– Мы можем вас опознать.

– Вы никогда нас больше не увидите.

– Мы можем опознать девушку.

– После того как она снимет рыжий парик? Сомневаюсь. – Брэдли покопался в чемоданчике и нашел кусачки. Весь его вид выражал покорность судьбе. – Время уходит! Залепи им рты.

Пленники снова переглянулись. Один покачал головой и сокрушенно улыбнулся, другой вздохнул.

– Похоже, сопротивление бесполезно. К тому же я не хочу, чтобы мне испортили фасад. Бумаги под матрасом, в ногах.

Так оно и оказалось. Джонсон и Брэдли быстро просмотрели содержимое бумажников, обменялись взглядами, кивнули в знак согласия, вынули из бумажников тоненькие пачки долларов и положили их на тумбочки.

– Сумасшедшие придурки, вот вы кто! – сказал один из пленников.

– Возможно, очень скоро деньги будут вам нужнее, чем нам, – ответил Джонсон.

Он достал деньги из своего ставшего теперь ненужным костюма и сунул их в карман формы. Брэдли сделал то же самое.

– Можете воспользоваться нашей одеждой. Немыслимо, чтобы американские офицеры бегали по городу в полосатых трусах! А теперь, боюсь, все же придется залепить вам рты.

Он потянулся к своему чемоданчику. Один из пилотов в приступе паники попытался сесть на постели.

– Вы же сказали…

– Слушайте, если бы мы хотели вас убить, то шума от наших пистолетов с глушителями никто не услышал бы даже в коридоре. Думаете, нам хочется, чтобы вы начали вопить, едва мы выйдем за дверь? Помимо всего прочего, это принесет неудобство соседям.

После того как рты были залеплены клейкой лентой, Джонсон сказал:

– И конечно, мне не хотелось бы, чтобы вы принялись прыгать и колотиться об стены. В ближайшие два часа нам не нужно никакого шума. Так что извините.

Он нашел в своем чемоданчике баллончик с аэрозолем и брызнул в лица обоим пилотам. Затем Джонсон и Брэдли вышли из номера, повесив на дверях табличку «Прошу не беспокоить!». Джонсон дважды повернул ключ в замке, а затем обломил его с помощью кусачек.

Внизу они подошли к дежурному за стойкой. Улыбчивый юноша жизнерадостно приветствовал их. Джонсон спросил:

– Это вы дежурили вчера вечером?

– Нет, сэр. Начальству трудно в это поверить, но даже дежурным нужно иногда немного поспать. – Он с интересом взглянул на Джонсона и Брэдли. – Простите, но не вы ли случайно те два джентльмена, которые сегодня будут пасти президентское стадо?

Джонсон улыбнулся:

– Не думаю, что президенту понравилось бы такое определение, но это действительно мы. Здесь нет никакого секрета. Вчера вечером мы просили нас разбудить. Эшбридж и Мартинес. Это зафиксировано?

Дежурный провел ручкой по столбику имен:

– Да, сэр.

– И вот еще что. Мы оставили у себя в комнате кое-какие предметы, которые не положено держать в гостинице. Вы не могли бы проследить, чтобы никто не болтался возле нашей двери, пока мы не вернемся? Примерно часа три.

– Можете положиться на меня, сэр. – Молодой человек сделал пометку в журнале. – А табличка «Прошу не…»?

– Мы ее уже повесили.

Они вышли из гостиницы и остановились у первого же уличного телефона-автомата. Войдя в кабину, Джонсон порылся в чемоданчике и выудил оттуда рацию. Он немедленно связался с Брэнсоном, который терпеливо ждал в полуразрушенном гараже к северу от Дейли-Сити.

– «Пи-один»?

– Да?

– Все в порядке!

– Отлично. Двигайте сюда.

Солнце уже вставало, когда шестеро мужчин вышли один за другим из домика в горах над городом Сосалито в округе Марин, лежащем на северном берегу залива Сан-Франциско. Выглядела эта компания не слишком привлекательно: четверо были в комбинезонах, двое – в линялых плащах, снятых с какого-то зазевавшегося пугала. Все они забрались в помятый «шевроле»-пикап и направились вниз, в город. Перед ними открывалось потрясающее зрелище. На юге уходил вдаль мост Золотые Ворота и темнели на фоне неба уступообразные (или, скорее, манхэттенообразные) очертания Сан-Франциско. На юго-востоке, чуть севернее рыбацкой пристани и на одной линии с островом Сокровищ, мостом Бей-Бридж и Оклендом, в неверном свете первых лучей солнца виднелся печально знаменитый остров Алькатрас. На востоке лежал остров Ангела, самый большой в заливе, на северо-востоке – остров Бельведер и городок Тибурон, а за ними раскинулись просторы залива Сан-Пабло, исчезающие в небытии. Немного найдется в мире столь же красивых и впечатляющих перспектив, как вид, открывающийся из города Сосалито. Исходя из того, что только каменное сердце способно остаться равнодушным к такой красоте, шестеро мужчин, сидевших в пикапе, могли бы составить небольшую каменоломню.

Они выехали на главную улицу, миновали безупречно ровные ряды парусников и далеко не столь безупречную мешанину лодочных сараев и наконец свернули в боковую улочку, где остановились и заглушили мотор. Водитель и сидевший рядом с ним человек сняли свои плащи и остались в форме калифорнийской дорожной полиции. Водитель, которого звали Жискаром, был высокий, плотный краснолицый мужчина. Крепко сжатые губы и холодный высокомерный взгляд делали его живым воплощением представления о твердолобом крутом копе. Полицейские действительно были неотъемлемой частью жизни Жискара, но он всегда стремился свести к минимуму общение с ними в тех нередких случаях, когда они (пока, впрочем, без особого успеха) пытались упечь его за решетку. Второй человек, Паркер, был высоким, худым, с отталкивающей внешностью. За полицейского его мог принять только близорукий, да и то с приличного расстояния: подозрительность и ожесточение на его лице свидетельствовали о том, что в попытках уклониться от правосудия Паркеру везло гораздо меньше, чем его коллеге.

Жискар и Паркер свернули за угол и вошли в местный полицейский участок. За стойкой находились двое полицейских, один из них был очень молод, а другой по возрасту годился ему в отцы. Оба выглядели усталыми и подавленными, что естественно для людей, которым не мешало бы немного поспать, тем не менее оба были вежливы и любезны.

– Доброе утро, доброе утро, – сказал Жискар с оживлением, вполне уместным для человека, сумевшего натянуть нос половине полицейских на побережье. – Сержант Жискар, патрульный Паркер. – Он достал из кармана лист бумаги с длинным списком имен. – Вы, должно быть, Махони и Нимиц?

– Да, это мы, – ответил Махони, простодушный юнец с ирландским акцентом. – А откуда вы знаете?

– Просто умею читать. – Тонкости светского разговора были несвойственны Жискару. – Как я понимаю, шеф не предупредил вас о нашем приходе. Мы здесь по поводу этой чертовой автоколонны, которая скоро пройдет мимо. И после того, что я выяснил за утро, я начинаю верить, что не напрасно потратил столько времени на эту окончательную проверку. Вы удивились бы, узнав, сколько в нашем штате безграмотных и тугих на ухо полицейских.

– Не могли бы вы сказать, что мы сделали неправильно, сержант? – вежливо спросил Нимиц.

– Конкретно вы ничего неправильного не сделали. – Жискар просмотрел список. – Мне нужно всего лишь уточнить четыре момента. Когда заступает дневная смена? Сколько в ней людей? Где патрульные машины? В каком состоянии камеры?

– Это все?

– Все. Даю две минуты. И поторапливайтесь! Я должен проверить все участки отсюда до Ричмонда.

– Смена в восемь часов. Восемь человек, вдвое больше обычного. Машины…

– Могу я на них взглянуть?

Нимиц снял с доски ключ и повел «проверяющих» за угол здания. Там он открыл двойные двери гаража. Две патрульные машины излучали невероятный блеск выставочных образцов, как им и надлежало выглядеть в тех примечательных случаях, когда президент, король и принц проезжали по территории округа.

– Где ключи от машин?

– В замках зажигания.

Вернувшись в участок, Жискар кивнул на входную дверь:

– Ключи от участка?

– Прошу прощения? – удивился Нимиц.

Жискар был невероятно терпелив.

– Я знаю, что обычно участок не запирается. Но возможно, вам понадобится срочно покинуть здание. Вы же не оставите дверь открытой?

– Понимаю, – сказал Нимиц и показал на ключи, висящие на доске.

– Теперь камеры.

Полицейский взял ключи и повел остальных по коридору. Через несколько шагов они свернули за угол, скрывшись от глаз случайных посетителей участка, и тут Жискар вытащил из кобуры пистолет и приставил его к спине идущего впереди Нимица.

– Мертвый полицейский никому не нужен, – философски заметил он.

Через несколько секунд к ним присоединился Паркер, толкавший перед собой ошеломленного и разъяренного Махони.

Пленникам заткнули рты кляпом и посадили обоих на пол спиной к решетке, через которую пропустили их руки и немилосердно сковали запястья наручниками. Судя по злобным выражениям их лиц, рты им заткнули не напрасно. Жискар сунул ключи от камеры в карман, забрал с доски другие два комплекта ключей, пропустил Паркера перед собой, запер входную дверь и спрятал ключи в тот же карман. Затем он обогнул здание и открыл гараж. Они с Паркером вывели полицейские машины, и, пока Жискар запирал дверь (и, конечно же, убирал ключи в карман), Паркер сходил за остальными пассажирами «шевроле». Когда те вышли из машины, они оказались одеты не в комбинезоны, а в новенькую, с иголочки, форму полиции штата Калифорния.

Полицейские машины двинулись по сто первому национальному шоссе, потом свернули на запад по шоссе номер один штата, миновали Мьюирский лес с его тысячелетними секвойями, достигающими высоты семьдесят пять метров, и наконец остановились в национальном парке Маунт-Тамальпаис. Жискар достал рацию, которая очень шла к его форме, и произнес:

– «Пи-один»?

Брэнсон все еще терпеливо ждал в автобусе, стоявшем в заброшенном гараже.

– Да?

– Все в порядке.

– Хорошо. Оставайтесь на месте.

В этот утренний час площадка и улица перед роскошным отелем, расположенным на вершине холма Ноб-Хилл, были почти пусты. Там находилось всего семь человек. Шестеро из них стояли на крыльце отеля, который за всю свою долгую и славную историю не зарабатывал за один день столько денег, сколько удалось получить сегодня ночью. Седьмой из присутствующих, высокий красивый мужчина с орлиным профилем, выглядевший очень молодо, несмотря на седину в волосах, и одетый в отлично сшитый костюм в елочку, медленно расхаживал по подъездной дорожке. Судя по взглядам, которыми обменивались остальные шестеро – два швейцара, двое полицейских и двое в штатском, чьи пиджаки явно жали им под мышками слева, – присутствие седьмого вызывало у них растущее беспокойство. Шестеро вполголоса посовещались, потом один из них, в форме полицейского, спустился по ступенькам и обратился к мужчине:

– Доброе утро, сэр. Прошу прощения, но не могли бы вы пройти в другое место? У нас здесь есть кое-какая работа.

– А почему вы думаете, что у меня ее нет?

– Сэр, прошу вас! Поймите, мы ожидаем очень важных гостей.

– Как будто я этого не знаю!

Мужчина вздохнул, достал из внутреннего кармана бумажник и открыл его. Полицейский заглянул в бумажник, застыл от неожиданности, громко сглотнул и побледнел.

– Простите, мистер Йенсен, сэр! Мне очень жаль.

– Мне тоже жаль. Жаль всех нас. Послать бы куда подальше эту чертову нефть! Господи, что за цирк!

Он продолжал в том же духе, пока полицейскому не полегчало, а затем вновь принялся прогуливаться по дорожке.

Полицейский вернулся на крыльцо. Один из людей в штатском скептически посмотрел на него и заметил:

– Вы потрясающе умеете убеждать!

– Хотите сами попробовать?

– Что ж, придется показать вам, как это делается, – скучающим голосом произнес тот и начал спускаться по лестнице, но внизу вдруг остановился. – Кажется, он показал вам визитную карточку?

– Вроде того, – ухмыльнулся полицейский.

– И кто он?

– Вы что, никогда не видели заместителя своего директора?

– Бог ты мой!

Чудесное возвращение агента ФБР на верхнюю ступеньку лестницы не могло объясняться ничем иным, кроме как левитацией.

– Значит, – невинно спросил полицейский, – вы решили не прогонять его?

Человек в штатском сердито посмотрел на него и вдруг улыбнулся:

– С этой минуты всю черную работу пусть выполняют те, кто в форме!

В дверях отеля появился пожилой коридорный, постоял в нерешительности и спустился вниз на улицу, к Йенсену, который ободряюще махнул ему рукой. Морщинистое лицо старика выражало озабоченность.

– Не слишком ли вы рискуете, сэр? Это был агент ФБР.

– Никакого риска нет, – невозмутимо ответил Йенсен. – Он из калифорнийского отделения, а я из Вашингтона. Сомневаюсь, что он узнает самого директора ФБР, даже если тот усядется ему на колени. О чем ты хотел мне сказать, Вилли?

– Они все завтракают в своих комнатах. Никто не проспал, так что все по графику.

– Докладывай мне каждые десять минут.

– Хорошо, сэр. Послушайте, мистер Йенсен, все-таки вы очень рискуете! Все это место кишмя кишит полицией, причем не только внутри. Посмотрите на окна напротив: там не меньше дюжины винтовок и за каждой винтовкой снайпер!

– Знаю, Вилли. Я в эпицентре урагана – это абсолютно безопасно.

– Если вас схватят…

– Не схватят. И даже если меня схватят, ты чист.

– Как это чист! Все видят, что я с вами разговариваю…

– Ну и что? Просто я объясняю тебе, что я из ФБР. У тебя нет причин сомневаться в этом. Те шестеро на крыльце уверены, что это так. И в любом случае, Вилли, ты всегда можешь сослаться на пятую поправку к конституции.

Вилли ушел. На глазах у всей компании, стоящей на крыльце, Йенсен достал свою рацию.

– «Пи-один»?

– Да? – как всегда, спокойно откликнулся Брэнсон.

– Все идет по плану.

– Отлично. «Пи-один» начинает движение. Докладывайте каждые десять минут. Все понятно?

– Конечно. Как там мой близнец?

Брэнсон бросил взгляд в дальний конец автобуса. Связанный мужчина с кляпом во рту, лежавший в проходе между креслами, имел невероятное сходство с Йенсеном.

– Жить будет.

Глава 2

Ван Эффен вырулил на дорогу номер двести восемьдесят, и автобус поехал на северо-восток, в сторону Южной автострады. Ван Эффен был невысокий плотный мужчина с коротко остриженными светлыми волосами и головой почти идеальной кубической формы. Его уши были так плотно прижаты к голове, что казались приклеенными, а нос явно пострадал в прошлом от соприкосновения с каким-то тяжелым предметом. На его лице почти постоянно играла рассеянная улыбка, как будто он решил, что это самое безопасное выражение, которое поможет ему совладать с бесчисленными непонятными вещами, происходящими в окружающем его ненадежном мире. Мечтательные светло-голубые глаза, которые никто не посмел бы заподозрить в особой остроте взгляда, только усиливали общее впечатление о нем как о человеке, ошеломленном невероятной сложностью жизни. Однако Ван Эффен был весьма и весьма умным человеком, чей острый как кинжал ум мог справиться с самыми разнообразными проблемами, и хотя с Питером Брэнсоном они познакомились всего два года назад, Ван Эффен стал его незаменимым помощником.

Сейчас они оба сидели на переднем сиденье автобуса, одетые по такому случаю в длинные белые куртки, как настоящие профессионалы: представители спецслужб косо смотрели на водителей из президентской автоколонны, которые пренебрегали формой или закатывали рукава. Брэнсон хорошо водил машину и обычно сам садился за руль, но, не говоря уже о том, что он плохо знал Сан-Франциско, а Ван Эффен родился здесь, в это утро ему хотелось сосредоточить пристальное внимание на приборной доске, выглядевшей как продукт скрещивания миниатюрного пульта управления «боингом» и системы переключателей регистров на электрооргане. Система связи в этом автобусе была гораздо проще, чем в президентской машине, но здесь было все, что требовалось Брэнсону. Более того, здесь имелись кое-какие усовершенствования, отсутствовавшие в президентском автобусе, который, впрочем, в них и не нуждался.

Брэнсон обернулся к сидевшему позади него мужчине. Джонни, темноволосый, смуглый и невероятно волосатый тип (в тех редких случаях, когда его удавалось уговорить снять рубашку и принять душ, он сильно смахивал на медведя), производил общее впечатление бывшего боксера, получившего не одну сотню ударов кулаком. В отличие от большинства членов команды Брэнсона Джонни, разделивший образ его жизни около тринадцати лет назад, не отличался особым умом, но имел добродушный нрав, обладал редким терпением и был безраздельно предан своему боссу.

– Достал номера, Джонни? – спросил Брэнсон.

– Номера? – Джонни наморщил узкий просвет между линией волос и бровями, что обычно означало у него высшую степень сосредоточенности, затем радостно улыбнулся: – Ага, достал!

Он сунул руку под сиденье и вытащил оттуда пару номерных знаков. На автобусе Брэнсона, внешне не отличавшемся от автобусов президентского кортежа, стояли калифорнийские номера, а на президентских машинах – столичные. Номера, которые раздобыл Джонни, были вашингтонскими и, что еще лучше, в точности соответствовали номерам одного из правительственных автобусов, стоявших в гараже.

Брэнсон сказал:

– Не забудь: я выпрыгиваю в переднюю дверь, а ты – в заднюю. И первым делом поменяй задний номер.

– Предоставьте это мне, шеф, – заявил Джонни, излучая уверенность.

Зажужжал зуммер на приборной доске. Брэнсон щелкнул переключателем. Его вызывал Йенсен, находившийся на своем посту в Ноб-Хилле.

– «Пи-один»?

– Да?

– Все идет по плану. Через сорок минут.

– Спасибо.

Брэнсон щелкнул другим переключателем:

– «Пи-четыре»?

– «Пи-четыре» слушает.

– Начинайте движение.

Жискар включил зажигание в украденной патрульной машине и в сопровождении второй такой же двинулся по Панорамному шоссе. Чтобы не привлекать внимания, обе машины двигались не так чтобы быстро, но и не слишком медленно и в считаные минуты добрались до радарной установки на горе Тамальпаис. Радиолокационная станция занимала господствующую высоту – самую высокую точку на многие километры вокруг – и была очень похожа на пару гигантских белых мячей для игры в гольф. Жискар и его люди выучили план станции наизусть и не предвидели каких-либо осложнений.

– Особенно не усердствуйте, – дал установку Жискар. – Мы ведь полицейские, не так ли? Защитники народа. Никто не нападает на своих защитников. Шеф предупредил: никакой стрельбы!

– А что, если я буду вынужден стрелять? – поинтересовался один из них.

– Потеряешь половину своей доли.

– Ладно, никакой стрельбы.

Брэнсон щелкнул еще одним переключателем:

– «Пи-три»?

Это был код двух людей, совсем недавно установивших на одном из президентских автобусов мину-ловушку.

– Да?

– Что там у вас?

– Двое водителей, и все.

– Как охрана?

– Все в порядке. Никаких подозрений.

– Ждите.

Снова загудел зуммер, и Брэнсон щелкнул переключателем.

– Говорит «Пи-пять»! – прозвучало из динамика. – Все идет по графику. Через тридцать минут.

– Спасибо.

Брэнсон снова взялся за переключатель:

– «Пи-два»?

Это был код Джонсона и Брэдли.

– Слушаю!

– Можете приступать.

– Приступаем! – ответил Джонсон.

Джонсон и Брэдли, безукоризненно выглядящие в форме морской авиации, неторопливо направились в сторону военно-морской базы в Аламеде. У обоих в руках были блестящие летные сумки, в которые они переложили содержимое чемоданчика. По мере приближения к базе их шаг ускорялся, и когда они подошли к проходному пункту, у них был вид людей, которые страшно спешат. Они предъявили свои удостоверения охраннику.

– Лейтенант Эшбридж, лейтенант Мартинес. Вы очень задержались, сэр, – заметил охранник.

– Я знаю. Мы пойдем прямо к вертолетам.

– Боюсь, что вы не сможете этого сделать, сэр. Командир Айзенк ждет вашего доклада у себя в кабинете. – Моряк доверительно понизил голос: – Мне кажется, он очень сердит, сэр.

– Черт побери! – от души выругался Джонсон. – Где его кабинет?

– Вторая дверь налево, сэр.

Джонсон и Брэдли поспешили туда, постучали в дверь и вошли. Молодой старшина, сидевший за столом в приемной, поджал губы и молча кивнул на дверь справа от себя. Его поведение ясно показывало, что он не желает принимать участие в этом неприятном разбирательстве. Джонсон постучал и вошел, опустив голову, словно искал что-то в своей летной сумке. Но эта предосторожность оказалась напрасной. Айзенк применил испытанный деморализующий прием старших офицеров, желающих нагнать страху на младших по званию: не взглянув на вошедших, он продолжал что-то писать в своем блокноте. Брэдли вошел следом и закрыл за собой дверь. Джонсон поставил летную сумку на край стола. В правой руке, скрытой за сумкой, он держал газовый баллончик.

– Как любезно с вашей стороны явиться сюда! – растягивая слова, произнес Айзенк: учеба в Аннаполисе не повлияла на его бостонское произношение. – У вас был строгий приказ. – Он эффектно вскинул голову. – Ваши объяснения… – Он осекся и выпучил глаза от удивления, все еще ни о чем не подозревая. – Вы не Эшбридж и не Мартинес!

– А ведь и правда!

Неожиданно Айзенк начал осознавать, что происходит что-то очень, очень неладное. Он протянул руку к кнопке вызова, но Джонсон опередил его, и Айзенк рухнул на стол. Джонсон кивнул Брэдли, который открыл дверь в приемную, и когда он закрыл ее за собой, его рука что-то нашаривала на дне сумки. Джонсон обошел письменный стол, изучил кнопки на телефоне, нажал одну из них и поднял трубку:

– Башня?

– Да, сэр!

– Разрешаю взлет лейтенантам Эшбриджу и Мартинесу!

Имитация бостонского акцента Айзенка была очень убедительной.

Брэнсон снова вызвал «Пи-три» – двух наблюдателей у правительственного гаража:

– Как дела?

– Автобусы заполняются.

Три автобуса, стоявшие в гараже, и в самом деле постепенно заполнялись пассажирами. Два из них готовы были тронуться в путь. Автобус, в котором стояли мины-ловушки, был целиком отдан газетным репортерам и телевизионщикам. Среди них находились четыре женщины: три дамы неопределенного возраста и одна молодая. На задней площадке автобуса стояли три кинокамеры, поскольку этот автобус шел в голове автомобильного кортежа и оттуда открывался прекрасный вид на идущую следом президентскую машину. Среди пассажиров этого автобуса были четыре человека, которые вряд ли сумели бы узнать пишущую машинку или кинокамеру, если бы даже она свалилась им на ноги, но зато без труда различали «вальтер», «кольт», «беретту», «смит-вессон» и другие подобные принадлежности, обычно считающиеся излишними, когда дело касается средств массовой информации. Так всегда заведено в головных автобусах.

Однако был там один пассажир, который не только узнал бы кинокамеру, если бы увидел ее (строго говоря, он и сам вез с собой довольно хитроумную аппаратуру), но и без труда различал «вальтер», «кольт», «беретту» и «смит-вессон», причем некоторыми из этих видов оружия владел на законных основаниях и нередко носил с собой. Правда, сегодня этот пассажир был невооружен – посчитал это необязательным, хотя бы потому, что у его коллег набрался настоящий походный арсенал. Зато у него было кое-что поинтереснее: миниатюрный транзисторный радиопередатчик, спрятанный в фальшивом дне фотоаппарата. Его фамилия была Ревсон, и он обладал многими замечательными талантами и умениями, что неоднократно доказывал в прошлом, служа своей стране, хотя страна об этом ничего не знала.

Замыкающий автобус также заняли газетчики и люди, совершенно не интересующиеся газетами, причем счет в данном случае был не в пользу представителей прессы. Благодаря их присутствию автобус напоминал передвижной Форт-Нокс. Порой эти люди и сами задавали себе вопрос: неужели действительно в окружении президента необходимо иметь столько агентов ФБР?

В президентском автобусе пока находилось всего три человека, все члены экипажа. Водитель в белой куртке, нажав кнопку «Прием», ждал указаний, которые должны были поступить из динамика на приборной доске. Необычайно привлекательный брюнет за стойкой бара, словно сошедший с рекламного плаката авиалиний, изо всех сил пытался выглядеть скромным и незаметным, но это ему плохо удавалось. В задней части автобуса свое рабочее место занял радиооператор.

В автобусе Брэнсона раздался звук зуммера.

– «Пи-пять», – доложил голос. – Все идет по графику. Через двадцать минут.

Снова зажужжал зуммер.

– «Пи-четыре». Все в порядке.

– Превосходно!

Впервые с начала операции Брэнсон позволил себе немного расслабиться. Захват радарной установки на горе Тамальпаис был важным моментом в его плане.

– Пеленгаторы работают?

– Ответ утвердительный.

В третий раз сработал зуммер.

– «Пи-один»? – прозвучал срывающийся голос Джонсона. – Говорит «Пи-два». Мы можем взлететь прямо сейчас?

– Нет. У вас неприятности?

– Что-то в этом роде.

Сидя за штурвалом вертолета с выключенными двигателями, Джонсон заметил, что какой-то человек выбежал из офиса Айзенка и свернул за угол здания. Как стало понятно Джонсону, это могло означать только одно: он собирается заглянуть в окно кабинета Айзенка, потому что не сумел открыть дверь приемной, которую Джонсон и Брэдли заперли за собой и ключ от которой лежал в кармане у Джонсона. В окно ему тоже ничего не удастся увидеть: Джонсон и Брэдли оттащили потерявших сознание Айзенка и старшину в туалет без окон. Ключ от туалета тоже пребывал у Джонсона в кармане.

Из-за угла показался тот же человек. Теперь он не бежал. Он даже остановился и огляделся вокруг. Нетрудно было прочесть его мысли. Айзенк и старшина могли уйти куда-нибудь по делу, и ему не поздоровится, если он поднимет ложную тревогу. С другой стороны, если что-то и в самом деле произошло, а он не доложит о своих подозрениях, ему тоже влетит от начальства. Человек повернулся и направился в сторону кабинета командующего базой, явно с намерением задать несколько осторожных вопросов. На полпути к кабинету он перешел с шага на бег, из чего следовало, что его вопросы будут не такими уж осторожными.

Джонсон сообщил по рации:

– У нас большие неприятности.

– Постарайтесь продержаться, сколько сможете. Взлетайте только в крайнем случае. Место встречи прежнее.

В автобусе «Пи-один» Ван Эффен посмотрел на Брэнсона:

– Что-то не так?

– Да. У Джонсона и Брэдли неприятности, и они хотят взлететь. Представляешь, что произойдет, если они поднимутся в воздух прямо сейчас и будут десять минут кружить в воздухе, ожидая нас? Парочка угнанных вертолетов над городом, в котором находятся президент и половина нефтяных запасов Ближнего Востока! Тут любой занервничает! Начнется паника, и тогда они ни перед чем не остановятся. Вертолеты просто собьют. У них на этой базе «фантомы» постоянно в боевой готовности.

– Мы на месте. – Ван Эффен остановил автобус за гаражом, в котором стоял президентский кортеж. – Это плохо, но, быть может, не так плохо, как кажется. Если парням придется опередить график, вы всегда сможете посоветовать им лететь над автоколонной. Только сумасшедший командир способен приказать своим пилотам применить пулеметы или ракеты против вертолетов, находящихся над автобусом президента. Вертолет может рухнуть прямо на автобус, и тогда – ни президента, ни арабских нефтяных королей и шейхов, ни министра обороны, ни мэра Моррисона. Отдав подобный приказ, адмирал останется без пенсии. Конечно, если переживет военный трибунал.

– Об этом варианте я не подумал. – Судя по голосу, Брэнсон был не вполне убежден. – Вы полагаете, что наш командующий так же разумен, как вы, и будет реагировать в соответствии с вашими рассуждениями. Но откуда нам знать, а вдруг он не в своем уме? Как бы то ни было, мне ничего не остается, кроме как принять ваше предложение. И всем нам ничего не остается, кроме как продолжать начатое.

Послышался звук зуммера. Брэнсон щелкнул переключателем.

– «Пи-один»?

– Да?

– Это «Пи-три», – доложил Рестон из гаража. – Головной автобус только что выехал.

– Дай мне знать, когда начнет движение президентский автобус.

Брэнсон махнул рукой Ван Эффену, и тот включил зажигание и медленно двинулся вдоль стены, огибая гараж.

Опять зажужжал зуммер.

– Это «Пи-пять». Все идет по графику. Через десять минут.

– Хорошо. Спускайся в гараж.

Тут же последовал новый вызов.

– Президентский автобус только что выехал, – сообщил Рестон.

– Отлично.

Брэнсон щелкнул еще одним переключателем.

– Вызываю замыкающий автобус!

– Да?

– Задержитесь на пару минут. У нас тут пробка. Какой-то придурок только что разбил свой трейлер прямо посреди улицы. Чистая случайность, я полагаю, но рисковать не стоит. Никакой паники, оставайтесь все на своих местах. Мы возвращаемся в гараж на несколько минут, пока не будет принято решение о новом маршруте. О’кей?

– О’кей.

Ван Эффен медленно повернул к передней части гаража и начал осторожно продвигаться вперед мимо раскрытых гаражных ворот, пока в поле зрения пассажиров последнего автобуса, все еще стоявшего в гараже, не оказалась передняя треть автобуса Брэнсона. Брэнсон и Ван Эффен не спеша покинули автобус каждый со своей стороны и вошли в гараж. В это время Джонни, никем не замеченный, вышел через заднюю дверь и занялся заменой таблички с номером.

Пассажиры замыкающего автобуса следили за приближением двух мужчин в белых куртках с любопытством, но без подозрительности, поскольку бесконечное ожидание было неотъемлемой частью их жизни. Брэнсон подошел к двери водителя, в то время как Ван Эффен, делая вид, что прогуливается, направился к задней двери машины. Если кое у кого из обитателей автобуса и возникли причины для волнения, то они должны были исчезнуть при виде двух человек в голубых комбинезонах, которые усердно занимались неизвестно чем возле гаражных ворот. Никто из пассажиров не знал, что это были Рестон и его приятель.

Брэнсон открыл переднюю левую дверь и поднялся на пару ступенек.

– Досадно, что произошла задержка, – сказал он водителю. – Что ж, бывает. Сейчас выбирают новый, безопасный маршрут следования до Ноб-Хилла.

Водитель был немного озадачен, не более того. Он спросил:

– А где Эрни?

– Эрни?

– Водитель головной машины.

– А! Вот, значит, как его зовут. Он, кажется, заболел.

– Заболел? – У водителя внезапно возникло подозрение. – Всего две минуты назад…

Услышав два слабых взрыва в дальнем конце салона автобуса, он круто повернулся в кресле. Звук был не сильным, скорее напоминал хлопок и сопровождался звоном разбиваемого стекла и свистом воздуха, выходящего под давлением. Заднюю часть салона окутали клубы серого дыма, такого плотного, что никто не заметил, как Ван Эффен закрыл заднюю дверь и прислонился к ней снаружи, чтобы она случайно не открылась. Все находившиеся в автобусе или, по крайней мере, все, кого еще можно было разглядеть, повернулись в креслах и потянулись за оружием – машинальная, но бесполезная реакция, поскольку было совершенно непонятно, куда стрелять.

Брэнсон задержал дыхание, быстро кинул одну за другой две похожие на гранаты газовые бомбы – одну в проход между креслами, вторую к ногам водителя, выскочил из машины и захлопнул за собой дверь. На всякий случай он придержал ручку двери, хотя подобная предосторожность была излишней: стоило разок вдохнуть этот газ, как человек тут же терял сознание. Выждав десять секунд, Брэнсон обошел автобус спереди и присоединился к Ван Эффену. Рестон и его напарник уже успели надежно запереть ворота. Они стащили с себя комбинезоны и остались в отлично сшитых костюмах строгого покроя.

– Все сделано? Так быстро? – воскликнул Рестон.

Брэнсон кивнул.

– Но если один вдох этого газа сбивает человека с ног, то эти люди, продолжая сидеть там и постоянно вдыхать его, непременно погибнут.

Все трое без всякой спешки вышли через боковую дверь гаража и заперли ее за собой, после чего Брэнсон ответил:

– Через пятнадцать секунд кислород нейтрализует газ. Можешь сейчас войти в автобус, и с тобой ничего не произойдет. Но те, кто там сидит, придут в себя в лучшем случае через час.

Когда они подошли к главному входу в гараж, из такси вышел мнимый Йенсен. Четверо мужчин поднялись в автобус Брэнсона, ставший теперь замыкающим в президентской автоколонне, и Ван Эффен повел машину в сторону Ноб-Хилла. Брэнсон коснулся переключателя на приборной доске:

– «Пи-два»?

– «Пи-два» слушает.

– Как у вас дела?

– Все тихо. Даже слишком тихо. Мне это не нравится.

– Как по-твоему, что произошло?

– Не знаю. Я прямо-таки вижу, как кто-то звонит по телефону, запрашивая разрешение запустить в нас парочку управляемых ракет.

– Кто может дать подобное разрешение?

– Главный военный авторитет страны.

– Им потребуется время, чтобы связаться с Вашингтоном.

– Много ли нужно времени, чтобы дозвониться до Ноб-Хилла?

– О господи!

Даже обычное олимпийское спокойствие Брэнсона на мгновение дало трещину. Главный военный авторитет страны занимал в отеле Марка Хопкинса соседний с президентом номер. Генерал Картленд, министр обороны и советник президента по чрезвычайным делам, и в самом деле должен был находиться в свите президента.

– Ты понимаешь, что будет, если военные свяжутся с ним?

– Да. Поездку отменят.

Хотя главнокомандующим вооруженных сил был президент, но в вопросах безопасности он уступал главенство своему министру обороны.

– Подождите минутку! – Наступила пауза, потом Джонсон сказал: – Один из охранников у ворот разговаривает по телефону. Посмотрим, чем все это кончится.

Брэнсон почувствовал, что воротничок рубашки неприятно прилип к шее. Он оставил привычку молиться еще прежде, чем слез с материнских коленей, но сейчас быстро помолился, чтобы все кончилось хорошо. Возможно, охранник звонит по какому-нибудь невинному поводу и результаты этого звонка будут совершенно безвредны. В противном случае о многих месяцах жизни и о четверти миллиона долларов, которые он потратил на подготовку этой операции, можно забыть.

– «Пи-один»?

– Да? – произнес Брэнсон, смутно осознавая, что не может разжать зубы.

– Вы не поверите, но башня только что дала нам разрешение на взлет!

Брэнсон молчал несколько секунд, в течение которых кто-то как будто снял мост Золотые Ворота с его плеч. Он редко вытирал пот со лба, но сейчас почувствовал настоятельную потребность сделать это.

– Ну что ж, – наконец сказал он, – дареному коню в зубы не смотрят. Как по-вашему, что произошло?

– Должно быть, охранники подтвердили, что документы у нас в порядке.

– Значит, взлетаете? В следующий раз мне хотелось бы услышать ваши голоса на фоне шума моторов.

Двойная линия сотрудников службы безопасности, стоявших попарно спиной друг к другу через каждые два метра и глядевших в противоположные стороны, образовала короткую защищенную дорожку между отелем и ожидавшим президента автобусом. Подобные предосторожности казались излишними, поскольку улица была перегорожена с обеих сторон в сотне метров от отеля и вся публика находилась за ограждением. Однако высокие гости из стран Персидского залива относились к этому спокойно и вовсе не чувствовали себя узниками. У них на родине, где высокое искусство убийства было доведено до совершенства, и не снившегося в Соединенных Штатах, подобные меры стали неотъемлемой частью их жизни. Без усиленного внимания спецслужб эти люди чувствовали бы себя не в своей тарелке, более того, его отсутствие они могли расценить как неуважение к своим особам.

Президент, шедший первым, задумчиво поглядывал по сторонам, как будто его огорчало, что публика так далеко и ему некому помахать рукой. Это был высокий представительный мужчина в превосходно сшитом коричневом габардиновом костюме, с аристократическим лицом, слегка напоминавшим одного из дородных римских императоров, и с великолепной гривой седых волос, которые являлись предметом его особой гордости. С первого взгляда становилось ясно, что этот человек прямо-таки рожден, чтобы занять Овальный кабинет. Возможно, на Капитолийском холме имелись и более могучие умы, но ни у кого не было такой величественной осанки. Насколько это позволено политику, он был человеком честным и неподкупным (конечно, то обстоятельство, что он был мультимиллионером, сильно способствовало этому), был умен, обладал чувством юмора, его любили и почитали сограждане. Многие утверждали, что за последние полвека ни один американский президент не пользовался таким расположением простых людей. В руках у президента, как всегда, была крепкая трость, которую он сохранил после несчастного случая, когда пострадал из-за собственного лабрадора. Вероятно, президент считал, что трость отвечает его имиджу и делает его похожим на Рузвельта. Во всяком случае, он уже давно не появлялся без нее на людях.

Президент подошел к автобусу, полуобернулся и с улыбкой предложил пройти внутрь первому из своих гостей.

Первенство по старшинству и занимаемому положению несомненно принадлежало королю: в его огромном королевстве нефти имелось больше, чем во всем остальном мире. Это был высокий импозантный мужчина, король с ног до головы: от метущего по полу подола ослепительно белого платья и до верхней точки столь же ослепительного бурнуса. У короля было смуглое лицо с орлиным носом, безукоризненно подстриженная седая бородка и глаза с нависшими верхними веками, придававшие ему сходство с нахохлившимся орлом. Вероятно, самый богатый человек за всю историю человечества, он мог сделаться тираном и деспотом, но этого не произошло, хотя в своей стране он имел абсолютную власть и подчинялся только своим собственным законам.

Следующим шел принц – его небольшое государство не позволяло ему претендовать на титул короля. Территориальные владения принца составляли примерно пять процентов от владений идущего впереди него короля, однако он был почти столь же влиятелен: его страна, бесплодная, негостеприимная пустыня, буквально плавала на огромном море нефти. Яркий и деятельный человек, владелец бесчисленного множества «кадиллаков» (говорили, что при малейшей технической неисправности машина признавалась непригодной и больше не использовалась, что, конечно, являлось слабым утешением для «Дженерал моторс»), принц был великолепным пилотом, талантливым автогонщиком и покровителем нескольких всемирно известных элитарных ночных клубов. Он прилагал известные усилия для поддержания своей репутации плейбоя, однако подобное поведение никого не обманывало: за блестящим фасадом скрывался компьютеризированный мозг выдающегося бизнесмена. Принц был среднего роста, хорошо сложен и не слыл поклонником национальной арабской одежды. Свои костюмы он обычно заказывал на Сэвил-роу. Все в его облике, начиная с остроносых туфель из крокодиловой кожи и кончая ниточкой еле заметных усов, кричало о щегольстве.

За королем и принцем следовали шейхи Иман и Каран, нефтяные министры короля и принца. Они были удивительно похожи – ходили слухи, будто у них общий дед, что было не так уж невероятно. Оба носили европейское платье, у обоих на пухлых лицах сияли широкие улыбки, и при этом оба были очень умны. Единственное различие состояло в том, что Иман носил черную козлиную бородку, а Каран был чисто выбрит.

Следующим к автобусу прошел генерал Картленд. Несмотря на то что он был одет в обычный костюм из неприметной синей ткани в тонкую полоску, он оставался тем, кем был. Даже если бы он завернулся в банное полотенце, любой немедленно распознал бы в нем генерала. Безупречная выправка, точность движений, лаконичная речь, холодные синие глаза, отсутствие привычки дважды повторять вопрос, – все выдавало в нем военного, даже седые волосы ежиком. Хотя у генерала были здесь свои интересы – в конце концов, ему было необходимо горючее для танков, кораблей и самолетов, – однако в эту поездку он отправился вовсе не как эксперт по вопросам нефтяного бизнеса. Он был здесь потому, что без него президент отказывался даже улицу перейти. Президент не скрывал, что полагается на советы Картленда, обладающего большим опытом, обширными познаниями и здравым смыслом. Подобное отношение вызывало зависть многих высокопоставленных особ в Вашингтоне. Трезвые умы этого города считали его незаменимым советчиком президента, и, хотя из-за этой дополнительной обязанности у генерала оставалось все меньше и меньше времени на управление армией, флотом и военно-воздушными силами, Картленд без видимых усилий справлялся и с тем и с другим. Он мог бы стать блестящим политиком или государственным деятелем, но, к несчастью, обладал некоторыми врожденными недостатками: был неподкупен и неизменно следовал морали.

Затем в автобус поднялся Хансен, поставленный президентом управлять энергетикой. Он был недавно назначен на этот пост и пока оставался неизвестной величиной. Его квалификация для данной работы не подвергалась сомнению, но опыта явно не хватало. Энергетика была единственной сферой приложения его интересов. Это был порывистый, нервный человек, настроение которого часто менялось, а темные глаза никогда не знали покоя. Он пользовался репутацией человека с первоклассными мозгами. Возможно, именно это вызывало у нефтяных магнатов настороженное отношение к нему, и он воспринимал это болезненно.

Следующим был Мюир – очень румяный, почти полностью облысевший мужчина. Число подбородков у него варьировалось от двух до четырех в зависимости от угла наклона головы. В отличие от большинства полных людей он постоянно хранил скорбное выражение лица. Мюир навевал какое-то буколическое настроение, он напоминал неудачливого крестьянина, сосредоточенного не на производстве продуктов питания, а на поглощении того, что растет на его земле. Предстоящие сделки с арабскими странами были связаны с множеством политических и экономических проблем, и именно поэтому помощника госсекретаря Мюира, выдающегося специалиста по Ближнему Востоку, включили в свиту президента.

Наконец президент жестом предложил войти в автобус последнему из своей свиты, но Джон Моррисон отказался, сделав в ответ такой же приглашающий жест. Президент улыбнулся и поднялся по ступеням. Моррисона, этого крупного жизнерадостного человека, пригласили в поездку не как специалиста по энергетике. Энергетика, конечно, волновала его, но не до такой степени, чтобы не спать из-за нее по ночам. Он находился здесь отчасти как гид, а отчасти потому, что чувствовал себя обязанным принять приглашение президента. Хотя президент был официальным хозяином для своих гостей, но это были владения Моррисона и именно Моррисон царил и господствовал здесь. Он был мэром Сан-Франциско.

Из замыкающего автоколонну автобуса, находившегося в пятидесяти метрах позади, Брэнсон увидел, как дверь президентского автобуса закрылась. Он щелкнул переключателем:

– «Пи-два»?

– Да? – отозвался Джонсон.

– Мы начинаем движение.

– Вас понял.

Автоколонна тронулась в путь. Впереди двигались патрульная машина и два мотоцикла, за которыми следовали три автобуса, вторая полицейская машина и еще два мотоциклиста. Нынешний маршрут не включал в себя осмотр города – он состоялся вчера, после того как президентский самолет приземлился в международном аэропорту Сан-Франциско. Нынешняя поездка была сугубо деловой. От отеля кортеж направился вдоль побережья к Ван-Несс, проехал по Ломбард-стрит, свернул направо к Ричардсон-авеню и далее в Пресидио. Начиная с этого момента дорогу перекрыли для всего остального транспорта. Президент и его гости проехали по виадуку, потом автоколонна свернула вправо и двинулась на север, пока не вынуждена была остановиться посредине моста Золотые Ворота.

Глава 3

Мост Золотые Ворота – несомненно, одно из инженерных чудес света. Для жителей Сан-Франциско это, естественно, самое чудесное из инженерных чудес света, и действительно, среди мостов нет равного ему по эффектности и изяществу. Глядя, как две огромные кирпично-красные башни – или оранжевые, или охряные, в зависимости от освещения, – выступают из плотного тумана, так часто наплывающего со стороны Тихого океана, испытываешь необыкновенное ощущение нереальности происходящего. А когда туман полностью рассеивается, это ощущение сменяется недоверием и преклонением перед гением человека, который не только имел смелость представить себе эту эпическую поэму механического величия, но и обладал техническими познаниями, чтобы воплотить ее в жизнь. И хотя глаза представляют неопровержимые доказательства существования этого чуда, мозг отказывается принять их на веру.

Так или иначе, но своим появлением мост обязан Джозефу Штраусу, который, несмотря на непреодолимые препятствия и уверения коллег-архитекторов в том, что его мечта в принципе неосуществима, продолжал работу с упрямством, характерным для истинных американцев. В конце концов мост Золотые Ворота все же был построен и открыт в мае 1937 года.

До 1964 года, когда был возведен мост Верразано-Нарроуз, оказавшийся на двадцать метров длиннее, мост Золотые Ворота был самым длинным однопролетным висячим мостом в мире[1]. Поддерживающие его две массивные башни на двести двадцать семь метров возвышаются над поверхностью залива. Общая длина моста – два километра семьсот тридцать семь метров. Его сооружение обошлось в тридцать пять миллионов долларов. Сегодня для его постройки понадобилось бы уже двести миллионов.

В биографии моста есть и мрачные страницы. Американцы, решившие свести счеты с жизнью, очень любят делать это именно на мосту Золотые Ворота. Здесь зарегистрировано около пятисот самоубийств, еще столько же прошли незамеченными. В живых осталось только восемь человек. Вероятность выживания при падении с этого моста очень мала. Даже если при падении с высоты шестидесяти метров человек останется жив, его добивают холодная вода и подводные течения, которые проходят на небольшом расстоянии от моста, по обе его стороны. В пяти километрах к востоку, на острове Алькатрас, стоит ставшая тюрьмой крепость. Точных данных о том, сколько узников пыталось бежать оттуда вплавь, нет. Известно, что выжили только трое из них.

Трудно сказать, почему самоубийцы выбирают именно этот мост для прыжка в вечность. Психологи, наверное, скажут, что несчастные хотят сделать эффектным конец своей неудачной жизни. Однако немало людей прыгает с моста темной ночью, когда их никто не видит.

Процессия медленно проехала под первой башней моста. Сидя в роскошном президентском автобусе, король, принц и их министры смотрели по сторонам с тщательно дозируемым королевским (и принцевым) энтузиазмом. Несмотря на полное отсутствие подобных мостов в их песчаных странах – да и правда, зачем там такие мосты? – им все же не хотелось признавать, что некоторые вещи на Западе умеют делать лучше, чем на Ближнем Востоке. Не позволяли они себе чересчур восторгаться и пейзажем, ведь миллионы квадратных километров движущихся песков, пусть и не лишенных привлекательности для истинного бедуина, явно не шли ни в какое сравнение с пышной яркой зеленью возделанных полей и лесов, простирающихся на том берегу залива. И действительно, весь этот район выглядел как нельзя лучше в то великолепное июньское утро, когда солнце высоко поднялось на безоблачном небе и его лучи засверкали на бирюзовых водах залива. Это было сказочное начало дня, который, как искренне надеялись президент и его министр энергетики Хансен, должен был иметь по-сказочному счастливое завершение.

Принц оглядел салон автобуса, на этот раз не опасаясь выразить искреннее восхищение. Он был человеком своего поколения и разделял его страсть к различным техническим штучкам.

– Позвольте заметить, господин президент, вы знаете, что такое путешествовать с комфортом, – сказал он с безупречным оксфордским произношением. – Я бы и сам хотел иметь такой автобус!

– И вы его получите, – милостиво пообещал президент. – Моя страна сочтет за честь подарить вам такую машину в ближайшее же время после вашего возвращения на родину. Разумеется, она будет оборудована с учетом ваших пожеланий.

Король сухо сказал:

– Принц привык заказывать свои машины дюжинами. Без сомнения, Ахмед, вы захотите заодно прихватить и парочку таких! – Он указал на два вертолета морской авиации, зависших над автобусами. – Вы хорошо заботитесь о нас, господин президент.

Президент лишь улыбнулся в ответ. Зачем комментировать очевидное?

– Это исключительно для декоративных целей, ваше величество, – вступил в разговор генерал Картленд. – Кроме сотрудников службы безопасности, которые ждут на другом конце моста, и нескольких полицейских машин, отсюда до Сан-Рафаэля вы никого не увидите. Тем не менее безопасность нам гарантирована. На всем пути следования автоколонны военные наблюдают буквально за каждым метром дороги. К сожалению, сумасшедшие встречаются повсюду, даже в Соединенных Штатах.

– Особенно в Соединенных Штатах! – мрачно заметил президент.

– Значит, мы в полной безопасности? – полушутливо-полусерьезно спросил король.

Президент ответил с прежней уверенной улыбкой:

– Как под сводами Форт-Нокса.

В тот момент, когда головной автобус миновал середину моста, почти одновременно произошло пять событий. В замыкающем автобусе Брэнсон нажал на кнопку панели управления. Две секунды спустя в передней части головного автобуса, прямо у ног водителя, раздался небольшой взрыв. Хотя водитель почти не пострадал, он испытал мгновенный шок, затем выругался, быстро пришел в себя и нажал на педаль ножного тормоза. Никакой реакции.

– Господи Иисусе!

Ему потребовалось еще несколько секунд, чтобы понять – у его автобуса отказали тормоза. Тогда он рванул ручной тормоз и включил первую передачу. Машина начала замедлять ход.

Брэнсон резко поднял правую руку и так же резко опустил ее, чтобы упереться обеими руками в приборную доску. Сидящие позади него люди по этому сигналу вытянули вперед руки, слегка согнутые в локтях (этот прием они не раз отрабатывали на практике), и уперлись ими в спинки сидений, находящихся перед ними. На передних сиденьях, естественно, никто не сидел. Ван Эффен поставил ручку передач в нейтральное положение и изо всех сил нажал на педаль тормоза, словно собирался вдавить ее в пол.

Тот факт, что Ван Эффен недавно и с недобрым умыслом отключил задние тормозные огни, почти не повлиял на положение злополучного водителя следовавшей позади патрульной машины. Президентский кортеж двигался медленно, со скоростью не более сорока километров в час, и задняя полицейская машина шла точно так же. У ее водителя не было причин ожидать каких-либо неприятностей, ведь мост был закрыт для другого транспорта, а значит, ничто не могло изменить ровный, неторопливый темп продвижения автоколонны. При такой скорости можно было даже улучить момент, чтобы полюбоваться великолепным видом, открывавшимся с моста. К тому моменту, когда водитель патрульной машины понял, что все идет не так, дистанция между ним и автобусом сократилась вдвое. Пока он соображал, что предпринять, расстояние до автобуса уменьшилось еще на несколько метров. Это был опытный шофер, но его реакция оказалась недостаточно быстрой, и в ту секунду, когда он нажал на педаль тормоза, до автобуса оставалось около пяти метров. Столкновение с неподвижным объектом, даже на скорости в тридцать километров в час, – удовольствие весьма сомнительное. Четверо офицеров полиции ощутили это на себе в полной мере.

В момент столкновения Брэнсон нажал вторую кнопку на пульте управления. Благодаря ручному тормозу головной автобус двигался теперь со скоростью не более пятнадцати километров в час, и тут раздался еще один взрыв, на этот раз в баре, и послышалось громкое шипение, словно откуда-то выходил сжатый воздух. Через несколько секунд весь салон заволокло ядовитым серым дымом с неприятным запахом. Водитель мгновенно потерял сознание, и автобус, оставшийся без управления, стал медленно поворачивать вправо и остановился не более чем в полуметре от бокового ограждения моста. Впрочем, ничего страшного не произошло бы, даже если бы он ударился о заградительный барьер: тот был в состоянии выдержать столкновение с любым транспортным средством меньше тяжелого танка.

Президентский автобус не пострадал. Его водитель вовремя заметил, что загорелись тормозные огни головного автобуса, сбавил скорость, взял влево, чтобы обойти повернувшийся автобус, и остановился рядом с ним. На лицах двенадцати пассажиров в той или иной степени выразилась озабоченность, но паники не было заметно.

Возглавляющие колонну мотоциклисты и патрульная машина почему-то не сразу обратили внимание на возникшую позади них сумятицу. Только теперь они увидели, что автобус свернул в сторону, и начали разворачиваться назад.

Все действия команды Брэнсона были расписаны по минутам и хорошо отрепетированы. Ван Эффен выскочил через левую переднюю дверцу, Джонни – через правую как раз в тот момент, когда рядом с ними остановились два мотоциклиста, замыкающих колонну.

– Скорее в автобус! У нас тут кое-какие проблемы! – крикнул им Ван Эффен.

Полицейские бросили свои мотоциклы и быстро забрались в автобус. Как только они скрылись из виду своих возвращавшихся коллег, команда Брэнсона их мгновенно обезвредила. Это было не очень трудно, потому что патрульные не оказали серьезного сопротивления: войдя внутрь, они сразу же заметили связанного мужчину, лежавшего на полу в дальнем конце прохода.

Почти тотчас из последнего автобуса вышли семь человек. Пятеро из них присоединились к Ван Эффену и Джонни и побежали к другим автобусам. Двое пошли назад, к помятой патрульной машине. Двое оставшихся в автобусе распахнули заднюю дверь и установили на треноге длинную стальную трубу, безобидную на вид. Брэнсон и Йенсен остались на месте. Лежавший на полу связанный мужчина, чьи документы были теперь у Йенсена, наблюдал за происходящим со свирепым выражением на лице, но этим его возможности и ограничивались.

Двое, направлявшиеся к пострадавшей патрульной машине, носили имена Ковальски и Питерс. Они больше походили на молодых процветающих биржевых маклеров, чем на преступников. Кроме Джонни, никто из членов команды Брэнсона не соответствовал расхожим представлениям о том, как должны выглядеть рецидивисты. Ковальски и Питерсу доводилось убивать, но убивали они, если можно так выразиться, на законном основании: оба служили во Вьетнаме, в особом подразделении морской пехоты. Разочарованные в мирной жизни, они примкнули к Брэнсону, у которого был особый дар подбирать команду. С тех пор они никого не убивали. Брэнсон допускал насилие только там, где и когда оно было необходимо, и разрешал своим людям убивать только в самом крайнем случае. За тринадцать лет его активной «деятельности», связанной с нарушением законов на территории Соединенных Штатов, Канады и Мексики, такого крайнего случая не представилось. Чем диктовалось подобное поведение – моральными принципами или иными соображениями, – неясно. Ясно было другое: Брэнсон считал убийства плохим бизнесом. Полиция проявляет несравнимо больше рвения в розыске убийц, чем грабителей.

Окна в обеих передних дверцах патрульной машины были опущены, – видимо, это сделали еще до столкновения. Четверо полицейских в машине не очень пострадали, но испытали сильное потрясение. Больше всего не повезло полицейскому, который сидел рядом с водителем: у него был сломан нос. Полицейские еще не пришли в себя и не оказали серьезного сопротивления, когда у них отбирали оружие. Действуя согласованно, Ковальски и Питерс подняли окна в дверцах, каждый со своей стороны, затем Питерс захлопнул дверь, а Ковальски бросил внутрь газовую гранату и тоже закрыл дверь.

Ничего этого не видели ни направлявшиеся к автобусам мотоциклисты, ни водитель головной патрульной машины – они оставили свои транспортные средства и начали осторожно приближаться к автобусам. В это время справа от головного автобуса показались Ван Эффен и Джонни с пятью помощниками. В руках у всех было оружие.

– Быстро сюда! – закричал Ван Эффен. – Там двое психов, один с базукой, другой со «шмайссером». Прячьтесь за автобус!

У полицейских не оставалось времени на размышления, они сразу подчинились приказу. Возможно, сыграл свою роль инстинкт самосохранения. Ван Эффен осторожно огляделся, чтобы убедиться, что из президентского автобуса их не видно. Он не боялся неприятностей с той стороны, однако, заметив их действия, пассажиры автобуса могли запереть двери, и тогда пришлось бы разбивать замок выстрелами или взрывать.

Ван Эффен кивнул Джонни и вместе еще с одним членом команды направился к задней части автобуса. Что бы ни говорили об ограниченных умственных способностях Джонни, но он был просто создан для ситуаций, когда надо действовать не раздумывая. А длительные тренировки развили даже его голосовые возможности.

– Почему бы вам, ребята, не поднять руки вверх?

Все шестеро полицейских мгновенно обернулись. На их лицах отразились удивление, гнев и, наконец, покорность – только это им и осталось. По какой-то причине они еще не успели сообразить, что пора достать собственное оружие, а когда умный человек сталкивается в упор с двумя наставленными на него автоматами, он делает то, что ему велено, например поднимает руки вверх. Пока Джонни держал полицейских под прицелом, его напарник отобрал у них оружие. Двое из остальных членов команды побежали обратно к последнему автобусу, как только увидели, что Ван Эффен и его напарник поднимаются в президентский автобус.

Реакция пассажиров представляла собой смесь недоумения и раздражения, да и то в слабо выраженной форме. Один или двое предприняли обреченную на неуспех попытку встать с диванов, когда Ван Эффен поднялся по ступеням.

– Успокойтесь, господа, – произнес он. – Это всего лишь небольшая задержка.

И таков был авторитет обычной белой формы (при уличных происшествиях толпа расступается даже перед фартуком мясника), что все снова опустились на свои места. Ван Эффен достал оружие весьма неприятного вида – двуствольный обрез двенадцатого калибра.

– То, что сейчас происходит, вы можете назвать налетом, или нападением, или похищением. Впрочем, совершенно неважно, как вы это назовете. Просто оставайтесь на своих местах.

– Господи! – Президент уставился на круглое лицо Ван Эффена, словно тот был пришельцем из космоса. Его глаза, словно притянутые магнитом, устремились в сторону короля и принца, затем недоверчивый и возмущенный взгляд вернулся к Ван Эффену. – Да вы что, с ума сошли? Вы не знаете, кто я? Вы не знаете, что направляете оружие на президента Соединенных Штатов?

– Я знаю. Однако в этой стране направлять оружие на президента – давняя, хотя и не очень почитаемая традиция. Пожалуйста, не создавайте трудностей. – Ван Эффен в упор посмотрел на генерала Картленда, которого незаметно держал под контролем с момента своего появления в автобусе. – Мне известно, генерал, что вы всегда носите с собой оружие. Пожалуйста, отдайте его мне. Не пытайтесь ловчить. Ваш двадцать второй калибр может быть довольно неприятным, если он достаточно точен. Моя пушка успеет проделать в вашей груди дыру размером с руку. Надеюсь, вы не из тех, кто путает мужество с самоубийством?

Генерал кивнул со слабой улыбкой, достал маленький черный пистолет и протянул его Ван Эффену.

– Благодарю. Боюсь, господа, что некоторое время вам придется оставаться на своих местах. Поверьте моему слову: если вы не станете применять к нам насилие, то и мы не будем его применять по отношению к вам.

Наступила мертвая тишина. Король, сложив на груди руки и закрыв глаза, о чем-то размышлял или, быть может, общался со Всевышним. Неожиданно он открыл глаза, взглянул на президента и спросил:

– Так насколько же безопасны своды Форт-Нокса?

– Вам лучше поверить мне, Хендрикс, – сказал Брэнсон. Он говорил в микрофон, который держал в руках. – У нас в руках президент, король и принц. Если подождете пару минут, то я дам президенту возможность самому это подтвердить. И кстати, не совершайте никаких необдуманных и поспешных поступков, вроде того чтобы приблизиться к нам. Позвольте кое-что вам продемонстрировать. Полагаю, что у южного конца моста есть несколько патрульных машин, с которыми вы поддерживаете связь по радио?

Глядя на Хендрикса, трудно было поверить, что перед вами начальник полиции. Сейчас он больше походил на студента, сбежавшего с занятий. Этот высокий худой мужчина с загорелым лицом, безупречно подстриженный и скромно одетый, был на редкость умен, что могли подтвердить многие из тех, кого Хендрикс засадил за решетку. В стране не было более эффективно действующего полицейского. Однако в данный момент этот тонкий ум временно бездействовал. Хендрикс пребывал в замешательстве и имел вид человека, ночные кошмары которого неожиданно стали явью.

– Да, есть, – ответил он.

– Очень хорошо. Ждите.

Брэнсон повернулся и подал сигнал двум своим людям в глубине автобуса. Раздался звук взрыва, исходящий из безоткатного ракетного орудия, установленного на задней площадке. Через три секунды между пилонами южной башни моста возникло облако плотного серого дыма. Брэнсон снова заговорил в микрофон:

– Ну?

– Вижу что-то вроде взрыва, – сообщил Хендрикс. Голос его заметно окреп. – Много дыма, если, конечно, это дым.

– Это нервно-паралитический газ. Оказывает временное, но эффективное действие. Через десять минут разрушается под воздействием кислорода. Если нам придется воспользоваться этим газом и ветер будет с северо-запада, севера или северо-востока, ответственность, как вы понимаете, падет на вас.

– Понимаю.

– Обычные противогазы здесь бесполезны. Это вы тоже понимаете?

– Да.

– У нас есть такое же оружие, накрывающее северный конец моста. Сообщите полицейским патрулям и воинским подразделениям, что неразумно пытаться проникнуть на мост. Вы меня поняли?

– Да.

– Вас проинформировали о двух вертолетах морской авиации, зависших над мостом?

– Да. – С лица Хендрикса исчезло загнанное выражение, и его мозг вновь заработал с прежней скоростью. – Должен сказать, меня это удивило.

– В этом нет ничего удивительного. Вертолеты в наших руках. Срочно объявите тревогу во всех ближайших подразделениях военно-воздушных сил. Предупредите их, чтобы не вздумали выслать истребители. Если военные попытаются сбить вертолеты, это может плохо кончиться для президента и его гостей. Мы получаем информацию о каждом поднятом в воздух самолете – в наших руках радарная установка на горе Тамальпаис.

– Господи! – воскликнул начальник полиции, вернувшись в первоначальное состояние духа.

– Господь вам не поможет. На радарной установке работают опытные специалисты. Не пытайтесь отбить станцию с земли или с воздуха. Мы осознаем, что у нас нет возможностей для отражения подобных атак. Однако не думаю, что президент, король и принц будут благодарны человеку, по чьей вине они лишатся, скажем, правых ушей. Пожалуйста, не думайте, что я шучу. Мы доставим вам их уши в пластиковом пакете.

– Никаких попыток отбить станцию не будет.

Капитан Кэмпбелл, краснолицый жизнерадостный здоровяк, считавшийся правой рукой Хендрикса, удивленно посмотрел на своего шефа. Капитана поразили не слова Хендрикса, а то, что на лбу у шефа выступили капли пота, – такого он никогда прежде не видел. Невольно Кэмпбелл потрогал свой собственный лоб и почувствовал, что он тоже влажный.

– Надеюсь, вы отвечаете за свои слова. Вскоре я свяжусь с вами, – сказал Брэнсон.

– Как насчет того, чтобы я переместился ближе к мосту? Мне придется устроить что-то вроде штаба, и это место представляется самым подходящим.

– Не возражаю, только не пытайтесь въезжать на сам мост. И примите меры, чтобы ни одна частная машина не пересекала границы Пресидио. Мы не хотели бы прибегать к насилию, но, если все же что-то произойдет, я не хочу, чтобы пострадали невинные люди.

– Вы очень внимательны, – с вполне понятной горечью произнес Хендрикс.

Брэнсон улыбнулся и положил микрофон.

Газ внутри головного автобуса улетучился, но его воздействие на людей все еще продолжалось. Все по-прежнему находились в бессознательном состоянии. Двое или трое человек упали в проход между креслами, по-видимому не получив при этом каких-либо повреждений. Большинство пассажиров оставались сидеть на своих местах, некоторые тяжело навалились на спинки стоящих впереди кресел.

Джонни и Бартлет шли по проходу, но вовсе не в качестве милосердных ангелов. В свои двадцать шесть лет Бартлет был самым молодым членом команды Брэнсона и выглядел точь-в-точь как студент колледжа, хотя никогда им не был. Они обыскивали каждого человека в автобусе, и делали это очень тщательно, тем более что те, кто подвергался этому унижению, были не в состоянии протестовать. Женщин-журналисток обыскивать не стали, но осмотрели содержимое их сумочек. Тот факт, что ни один доллар из тех нескольких тысяч долларов, что прошли через руки Джонни и Бартлета, не застрял в их карманах, многое говорил о стандартах, исповедуемых Брэнсоном. Грабеж в крупных масштабах представлялся стоящим делом, мелкое воровство было неприемлемо. В любом случае они искали не деньги, а оружие. Брэнсон не без оснований полагал, что в журналистском автобусе должны находиться агенты ФБР, в задачу которых входит не столько защита президента и его гостей, сколько наблюдение за журналистами. Поскольку визит арабских нефтяных властителей в Соединенные Штаты вызвал широкий интерес во всем мире, среди журналистов было с десяток иностранцев: четверо из Европы, четверо из стран Персидского залива и по одному из Нигерии и Венесуэлы – стран, имеющих особый интерес к сделке между главными нефтяными государствами и Соединенными Штатами.

Джонни и Бартлет нашли четыре пистолета и забрали их, а на четырех владельцев этого оружия надели наручники и оставили их сидеть на своих местах. Закончив обыск, они вышли из автобуса и присоединились к своим товарищам, которые охраняли шестерых все еще ничего не понимавших полицейских, скованных наручниками в цепь. Еще один человек сидел возле похожей на базуку ракетной установки, охранявшей северную башню. Здесь, как и на южном конце моста, все было под контролем, все шло в точности так, как было спланировано Брэнсоном, потратившим на подготовку несколько предыдущих месяцев. Их руководитель имел все основания быть довольным собой.

Однако Брэнсон, только что вышедший из последнего автобуса, не выглядел ни довольным, ни недовольным. Все шло так, как он и надеялся, и это было нормально. Последователи Брэнсона часто отмечали (хотя и не в его присутствии) его поразительную самоуверенность. В то же время они вынуждены были признать, что до сих пор он никогда не ошибался в себе. Из восемнадцати человек, составлявших постоянное ядро команды Брэнсона, девять провели различные сроки в различных исправительных заведениях, размышляя о превратностях фортуны. Но это было до того, как они присоединились к Брэнсону. После этого ни один из его людей не попал ни под суд, ни за решетку, и это следовало считать немалым достижением, если принять во внимание, что среди них был такой частый гость правительства США, как Паркер.

Брэнсон прошел к президентской машине и обратился к Ван Эффену, стоявшему в дверях:

– Я немного передвину вперед первый автобус. Скажи своему водителю, пусть повторяет мои действия.

Поднявшись в головной автобус, он с помощью Джонни вытащил еще не пришедшего в себя водителя из кресла и сел на его место. Затем включил зажигание, переключил передачу, развернул автобус, проехал вперед примерно пятьдесят метров и остановился с помощью ручного тормоза. Президентский автобус следовал за ним на расстоянии нескольких метров.

Брэнсон вышел из машины и направился назад, в сторону южной башни. Дойдя до отмеченной середины моста – точки, в которой мощные поддерживающие тросы опускались ниже всего, – он оглянулся назад и опять посмотрел вперед. Пятьдесят метров центральной секции моста, секции, где винты вертолетов не могли зацепиться за тросы независимо от направления и силы ветра, были свободны. Брэнсон отошел подальше от этого участка и помахал стрекочущим в воздухе машинам. Джонсон и Брэдли посадили свои вертолеты на мост спокойно и без суеты. Впервые за свою долгую и славную историю мост Золотые Ворота использовался как вертолетная площадка.

После этого Брэнсон отправился в президентский автобус. Находившиеся там инстинктивно поняли, что перед ними глава похитителей, виновник их теперешнего положения, и их отношение к нему нельзя было назвать сердечным. Четверка нефтяных магнатов и Картленд смотрели на Брэнсона бесстрастно. Хансен нервничал сильнее, чем обычно, его руки и глаза беспрестанно двигались. У Мюира, как всегда, был сонный вид, глаза были полузакрыты, и казалось, этот человек вот-вот заснет. Мэр Моррисон, получивший во Вторую мировую войну столько медалей, что они едва умещались на его широкой груди, кипел от ярости. Президент тоже: обычное для него выражение терпеливой доброты и сострадательной мудрости, которое приковало к нему сердца миллионов, было в данный момент спрятано в морозильник.

Брэнсон начал без предисловий, но довольно любезно:

– Мое имя Брэнсон. Доброе утро, господин президент, ваши высочества. Я бы хотел…

– Вы бы хотели! – Президент был вне себя от ярости, однако успешно контролировал выражение своего лица и тон голоса: если двести миллионов называют тебя президентом, ты не можешь вести себя как распоясавшаяся рок-звезда. – Оставим пустые любезности. Кто вы такой?

– Я уже сказал. Брэнсон. И я не вижу причин, почему мы должны забыть об обычной вежливости. По-моему, будет лучше, если мы станем строить наши отношения – для вас начатые несколько принудительно, я согласен, – на более спокойной и разумной основе. Обстоятельства сложатся более благоприятно, если мы будем вести себя как цивилизованные люди.

– Цивилизованные? – Президент уставился на Брэнсона с искренним изумлением, которое быстро сменилось прежней яростью. – Вы! Такой тип, как вы! Мошенник! Обыкновенный преступник! И вы еще смеете призывать нас вести себя цивилизованно?

– Мошенник? Возможно. Обыкновенный преступник? Нет, я не обыкновенный преступник. Но мне жаль, что вы заняли подобную позицию. Выражая свои чувства с такой враждебностью, вы все равно не сумеете достучаться до моей совести: ее у меня вообще нет. Но этим вы облегчите мне жизнь. Если мне не придется держать ваши руки – я имею в виду, в прямом смысле, – мне будет проще достичь своей цели.

– Вряд ли кто-нибудь попросит вас подержать его руку, – сухо сказал Картленд. – В каком качестве вы рассматриваете нас? В качестве похищенных? Как источник денег для какого-то важного для вас дела?

– Единственное важное для меня дело стоит перед вами.

– Значит, как заложников, за которых должны заплатить выкуп?

– Это уже ближе. Как заложников, за которых должны заплатить очень большой выкуп, я надеюсь, – ответил Брэнсон и посмотрел на президента. – Прошу меня простить за неудобства, причиненные вашим иностранным гостям.

– Неудобства! – всплеснул руками президент, призвав на помощь свою трагическую музу. – Вы не знаете, какой непоправимый вред нанесли своими действиями.

– Даже не представляю, что такого страшного я сделал. Или вы говорите это для их высочеств? Лично я не вижу в подобной задержке никакого вреда. Вы, вероятно, имеете в виду назначенную на сегодня поездку в Сан-Рафаэль – боюсь, она на некоторое время откладывается – с целью выбрать место для строительства самого крупного в мире нефтеперегонного завода? – Брэнсон улыбнулся и кивнул в сторону короля и принца. – Похоже, эти люди взяли вас с Хансеном в оборот, я хочу сказать, в нефтяной оборот? Сначала они ограбили вас на продаже нефти, получили столько денег, что не знают, куда их девать, и тут у них возникает блестящая идея – вложить свои капиталы в ограбленную страну, построить на Западном побережье нефтеперерабатывающий комплекс и управлять им лично, разумеется с вашей технической помощью. Сырье у них свое, оно им ничего не стоит, поэтому прибыли будут огромными, часть которых перепадет вам в виде уменьшения цен на нефть. Это же просто золотое дно! Я, конечно, не силен в международных и финансовых делах – предпочитаю зарабатывать деньги более простым способом, – но если вы думаете, что гости обидятся из-за этой задержки и не заключат сделку, то вы слишком наивны. Более наивны, чем позволительно быть президенту такой страны. Эти люди – настоящие бизнесмены, их чувства не влияют на бизнес. У них стальные сердца и компьютеры вместо мозгов. – Брэнсон сделал паузу. – Кажется, я не очень-то вежлив по отношению к вашим гостям?

Король и принц утратили былую бесстрастность. Теперь они разгневанно смотрели на Брэнсона.

– Вы, видимо, не слишком торопитесь достичь своей цели, какой бы она ни была, – заметил Картленд.

– Вы абсолютно правы. В спешке нет необходимости. Время больше не имеет существенного значения, разве что в том смысле, что чем дольше я здесь пробуду, тем выгоднее это окажется для меня. Почему – объясню позже. И между прочим, чем дольше вы здесь просидите, тем яснее станет вам и вашим народам в Соединенных Штатах и на Ближнем Востоке, в какую неприятную ситуацию вы попали. И поверьте мне, ситуация действительно неприятная. Подумайте об этом.

Брэнсон прошел по проходу в конец автобуса и обратился к светловолосому молодому военному, обслуживающему весь этот мощный центр связи:

– Как вас зовут?

Военный слышал все, что произошло в автобусе, и это ему явно не понравилось. Он немного помедлил и неохотно пробормотал:

– Бойенн.

Брэнсон протянул ему листок бумаги:

– Пожалуйста, свяжите меня с этим номером. Это местный звонок.

– Связывайтесь сами!

– Я ведь сказал «пожалуйста».

– Идите к черту!

Брэнсон пожал плечами и повернулся:

– Ван Эффен!

– Да?

– Позови сюда Крайслера. – Он повернулся к Бойенну. – Крайслер успел забыть о телекоммуникационных системах больше, чем вы успели узнать. Вы думаете, я не предвидел, что встречусь с юными героями? – Он снова обратился к Ван Эффену: – Когда придет Крайслер, сбрось Бойенна с моста.

– Обязательно.

– Прекратите! – Президент был шокирован и не скрывал этого. – Вы не посмеете!

– Попробуйте меня спровоцировать, так я и вас сброшу с моста. Понимаю, это нелегко, но должны же вы наконец понять, что мои слова с делами не расходятся.

Мюир пошевелился и в первый раз за все время заговорил. Голос его звучал устало.

– Мне кажется, этот парень говорит вполне искренне. Конечно, он может просто блефовать. Однако я не хотел бы быть тем человеком, который попытается это проверить.

Президент бросил на помощника госсекретаря недобрый взгляд, но тот, похоже, снова погрузился в сон.

– Бойенн, делайте, что вам приказано, – тихо сказал Картленд.

– Есть, сэр!

Бойенн был почти счастлив, что ему не нужно принимать решение, и взял у Брэнсона бумажку. Тот спросил:

– Вы сможете подсоединиться к телефону возле кресла, что стоит напротив президентского?

Бойенн кивнул.

– И параллельно подключить президента?

Тот еще раз кивнул. Брэнсон вернулся в салон и устроился в свободном кресле.

Бойенн немедленно соединил его с указанным номером. Очевидно, звонка ждали.

– Хендрикс у телефона, – произнес голос.

– Это Брэнсон.

– Понятно. Брэнсон. Питер Брэнсон. Господи, я мог бы догадаться! – Наступило молчание, затем начальник полиции спокойно сказал: – Мне всегда хотелось с вами встретиться, Брэнсон.

– Вы осуществите ваше желание, мой дорогой друг, причем гораздо раньше, чем думаете. Я с удовольствием поговорю с вами позже. А пока меня бы вовсе не удивило, если бы президент не захотел разговаривать с вами.

Брэнсон с некоторыми затруднениями поднялся из кресла и уступил трубку и кресло Моррисону, который тоже с трудом встал на ноги и с готовностью принял предложенное.

Президент вел себя так, как повел бы на его месте любой другой президент, оказавшийся в столь неприятном положении. Он проявил целую гамму чувств: изумлялся, возмущался, не верил и, наконец, ужасался тому, что исполнительный глава государства и зарубежные монархи оказались в столь чудовищной ситуации, не имеющей аналогов в мировой истории. Он возложил всю вину за случившееся на Хендрикса, хотя знал, что план охраны кортежа разработан Вашингтоном, а местная полиция просто делала то, что ей приказали. Видимо, из-за потрясения президенту отказали память, логика и чувство справедливости. Закончил он тем, что потребовал, чтобы Хендрикс немедленно разобрался со всем этим.

У шефа полиции было больше времени для того, чтобы обдумать создавшуюся ситуацию, поэтому в разговоре с президентом он сохранял спокойствие.

– Что вы предлагаете мне сделать, сэр? – спросил он.

Из последовавшей за этим сбивчивой речи стало ясно, что конструктивных предложений у президента пока нет. Моррисон воспользовался наступившей паузой и взял трубку:

– Бернард? Это Джон. – Моррисон по привычке улыбнулся. – Боюсь, нашим избирателям все это не понравится.

– Всем ста пятидесяти миллионам?

Мэр снова натянуто улыбнулся:

– Если иметь в виду всю нацию, то да.

– Похоже, дело перерастает в общенациональную проблему, Джон. Фактически ты прекрасно знаешь, что так оно и есть. Да и в политическом смысле оно нам не по плечу.

– Ты меня очень подбодрил, Бернард.

– Хотел бы я, чтобы и меня кто-нибудь подбодрил! Как ты думаешь, наш друг позволит мне поговорить с генералом?

– Я спрошу.

Мэр спросил, и Брэнсон довольно дружелюбно кивнул. Остальные пассажиры автобуса переглядывались между собой с разной степенью подозрительности и настороженности, адресованной Брэнсону. Этот человек был возмутительно самоуверен. Но в сложившихся обстоятельствах он мог себе это позволить. Он не просто вытащил всех тузов из колоды – у него была целая колода тузов.

– Генерал Картленд? Это Хендрикс, – сказал начальник полиции. – Насколько я понимаю, сэр, предстоит скорее военная, чем полицейская, операция. Видимо, мне следует связаться с военным начальством здесь, на побережье?

– Берите выше.

– С Пентагоном?

– И немедленно!

– А действия местных властей?

– Подождите, пока положение немного стабилизируется и мы выясним, чего хочет этот сумасшедший.

Брэнсон вежливо улыбнулся, но, как всегда, улыбка не коснулась его глаз.

– По его словам – если, конечно, ему можно верить, – время не имеет для него существенного значения. Полагаю, он хочет поговорить с тобой.

Брэнсон взял у Картленда трубку и удобно устроился в кресле.

– У меня к вам пара вопросов и требований, Хендрикс. Думаю, в моем положении я вправе рассчитывать на ваше сотрудничество. Вы согласны?

– Я слушаю.

– Эта новость уже разошлась?

– Что, черт возьми, вы хотите сказать этим «разошлась»? Половина Сан-Франциско видит, как вы застряли на этом проклятом мосту!

– Не стоит так выражаться о моем любимом мосте. Я имел в виду, разошлась по стране.

– Очень скоро она разнесется по всему миру.

– Я прошу вас это обеспечить. Средства массовой информации, как эти люди предпочитают называть свои газетенки, должны заинтересоваться. Я готов позволить… нет, я настаиваю, чтобы вы предоставили вертолет, а лучше два вертолета в распоряжение репортеров, желающих увековечить это историческое событие. В районе залива полно вертолетов, гражданских и военных.

Последовала пауза, потом Хендрикс спросил:

– На кой черт вам это?

– Ну, это же очевидно. Мне нужна гласность. Чем больше, тем лучше. Хочу, чтобы каждый американец и вообще каждый человек в мире, у которого есть телевизор, увидел бы, в каком затруднительном положении оказались президент и его арабские друзья. А положение у них затруднительное, не правда ли?

Снова наступило молчание.

– Гласность вам, конечно, нужна для того, чтобы привлечь на свою сторону общественное мнение, которое поможет вам получить то, к чему вы стремитесь. Так?

– А как же иначе!

Хендрикс медленно сказал:

– Может быть, вы хотите, чтобы я послал на мост группу репортеров?

Брэнсон улыбнулся в телефонную трубку:

– Группа репортеров мне ни к чему, но еще больше мне не понравилась бы группа вооруженных до зубов агентов ФБР, замаскированных под репортеров. Нет, я думаю, мы от этого откажемся. Тем более что у нас тут уже имеется целый автобус репортеров.

– А что помешает мне погрузить в эти вертолеты десантников?

Брэнсон вздохнул:

– Помешает только здравый смысл. Вы не забыли, что у нас тут заложники? Пуля доберется до президента гораздо быстрее, чем десантник.

Он взглянул на президента. Судя по выражению лица, тот не желал быть объектом подобного торга.

– Вы не посмеете его убить, – заявил Хендрикс. – Не станете рубить сук, на котором сидите. Ведь тогда вам нечем будет нас шантажировать.

– У меня еще останутся король и принц. Только попробуйте – и увидите, что из этого выйдет. Не пытайтесь играть втемную. Неужели вы хотите войти в историю в качестве человека, из-за которого погибнут президент, король и принц?

Хендрикс не ответил. Было ясно, что в этой роли он себя не представляет.

– Однако я не исключаю, что найдутся горячие головы, жаждущие посмертной славы. Поэтому вот мое первое требование. В этом районе полно военных баз: Пресидио, Форт-Бейкер, остров Сокровищ, Форт-Фунстон, Мили и Мейсон, Форт-Бэри, Кронкайт, – вы и сами знаете, они все здесь поблизости, недалеко от шоссе. Думаю, у них найдутся две компактные самоходные скорострельные зенитки. Я хочу получить их не позднее чем через час. Ну и хороший запас снарядов к ним, конечно, и пусть военные все предварительно проверят. Вы же знаете, иногда техника подводит.

– Вы и в самом деле сумасшедший.

– Это божественное сумасшествие. Теперь слушайте мои указания.

– Я отказываюсь их выполнять.

– Отказываетесь? Генерал Картленд!

Генерал с усилием встал и тяжело прошел по проходу. Он взял трубку и сухо сказал:

– Делайте то, что велит этот сумасшедший. Вам что, никогда не приходилось сталкиваться с манией величия?

– Очень любезно с вашей стороны, генерал, – усмехнулся Брэнсон и забрал у Картленда трубку. – Вы получили приказ?

Голос Хендрикса прозвучал так, словно он задыхался.

– Получил.

– Теперь мое третье требование. Вызовите две команды военных инженеров. Нужно, чтобы они построили на мосту стальные заграждения, по одному у основания каждой башни. Сооружения должны быть достаточно прочными, чтобы остановить танк, и достаточно высокими – разумеется, с колючей проволокой наверху, – чтобы никто не мог перелезть через них. Северное заграждение должно быть цельным, в южном пусть сделают ворота на петлях, чтобы мог пройти джип. Ворота должны открываться с внутренней стороны. Эти конструкции следует привинтить или приварить к боковым ограждениям моста и сделать на проезжей части автоматически выдвигающиеся шипы. Впрочем, военные лучше меня знают, как делаются такие вещи. Я лично пронаблюдаю за строительством.

Казалось, Хендриксу было трудно дышать. Наконец он сумел выговорить:

– Зачем?

– Вы же знаете эти проклятые туманы, которые постоянно накатывают с Тихого океана! Зачастую они накрывают весь мост – вот как раз сейчас к нам движется целая стена. – Брэнсон чуть ли не извинялся. – Под покровом тумана на нас легко напасть.

– А зачем нужны ворота?

– Мне казалось, я об этом уже сказал. Чтобы обеспечить проезд джипа, который доставит сюда членов переговорного комитета, врача, если таковой понадобится, а также еду и напитки, причем самые лучшие из того, что сможете найти в городе.

– Господи! Ну вы и наглец, Брэнсон!

– Наглец? – обиделся Брэнсон. – Значит, мою гуманную заботу о людях вы называете наглостью? Короли и президенты не привыкли голодать. Вы же не захотите войти в историю еще и как человек, уморивший голодом короля, принца и президента? Подумайте о суде истории.

Хендрикс молчал. Возможно, он и в самом деле думал о суде истории.

Брэнсон продолжал:

– Не следует забывать и о тонкой чувствительности королевских особ. До того как заграждения будут установлены, здесь должны появиться два фургона с туалетами. Оборудованные, естественно, по самым высоким стандартам, – и это вовсе не значит, что они будут битком набиты вооруженными до зубов агентами ФБР. Вы все запомнили, Хендрикс?

– Все записано на пленку.

– В таком случае заставьте колесики крутиться. Или мне снова позвать генерала Картленда?

– Все будет сделано.

– Немедленно?

– Немедленно.

Брэнсон опустил телефонную трубку на колени и задумчиво посмотрел на нее.

– На этот раз он даже не послал меня куда подальше. – Он снова поднял трубку. – И последнее требование, Хендрикс, но самое важное. Президент временно выведен из строя. Можно ли поговорить с лидером страны, оставшейся без лидера?

– Вице-президент уже в Чикаго. Сейчас он на пути в аэропорт О’Хара.

– Великолепно. Великолепно. Прекрасный пример добровольного сотрудничества. Но боюсь, что мне придется пригласить к сотрудничеству еще одного или двух членов правительства. Я знаю, что требую слишком многого, однако…

– Избавьте меня от вашего школьного юмора, Брэнсон! – В голосе Хендрикса прозвучало раздражение – следствие усталости. – Вы имеете в виду конкретных людей?

– Нет, просто любых двоих.

У Брэнсона был дар говорить особенно рассудительно, выдвигая самые безрассудные требования.

– И когда они вместе с вице-президентом окажутся у вас, вы и их тоже возьмете в заложники?

– Нет. Можете мне не верить, но этого не произойдет. Вы теряете хватку, Хендрикс. Никто не похищает посредников. В противном случае придется вести переговоры с кем-то другим, ниже по положению, а так недолго добраться и до кого-то вроде вас. – Брэнсон сделал паузу, ожидая комментариев, но Хендрикс промолчал. – Мне нужен госсекретарь.

– Он уже на пути сюда.

– Вы читаете мои мысли! Откуда он едет?

– Из Лос-Анджелеса.

– Как удачно! Что он там делал?

– Участвовал в заседании Международного валютного фонда.

– Международного валютного фонда? Но это значит, что…

– Да, – устало сказал Хендрикс, – министр финансов тоже там был. Он летит сюда вместе с госсекретарем.

Брэнсон положил трубку.

– Так, так, так! Маленький Питер Брэнсон визави с министром финансов. Что за тет-а-тет меня ожидает! Я думал, что такой день никогда не наступит.

Глава 4

Пол Ревсон медленно, словно нехотя возвращался к действительности. Веки у него были свинцовыми, голова кружилась; ему даже показалось, что он немного оглох. Других последствий от воздействия газа Ревсон не чувствовал. Он знал, что его отравили газом, но после взрыва, который раздался возле ног водителя, все произошло так быстро, что у него не сохранилось об этом четких воспоминаний. Когда его зрение прояснилось, он огляделся вокруг. Рядом с ним сидела, привалившись к спинке стоящего впереди кресла, девушка с копной светлых волос; ее шее было, наверное, очень неудобно. Несколько человек лежали в проходе, видимо еще не проснувшись. Остальные сидели на своих местах в самых немыслимых позах. Кое-кто начал шевелиться, приходя в себя. Ревсон выглянул в окно и недоверчиво заморгал. Он родился и вырос в Сан-Франциско и сейчас сразу понял, что их автобус стоит почти на самой середине моста Золотые Ворота. Это обстоятельство требовало каких-то объяснений.

Он переключил внимание на свою соседку, благо она того стоила. Обладательница столь хрупкой фигуры была на первый взгляд недостаточно вынослива для того, чтобы целыми днями таскать на плече тяжелую кинокамеру. Светлые волосы девушки так сильно выгорели («Натуральная блондинка», – подумал Ревсон), что их можно было бы назвать платиновыми, но белую кожу красавицы загар не тронул. В начале пути девушка успела рассказать Ревсону, что снимает показы мод для одной из крупных телевизионных компаний, а поскольку президента сопровождали исключительно мужчины, было трудно понять, что она здесь делает. В этом не было смысла, как, впрочем, и в большинстве президентских поездок. Имя у нее было таким же нелепым. Эйприл Уэнсди[2] – так она отрекомендовалась, и это подтверждала приколотая у нее на груди карточка. Вероятно, девушке достались лишенные воображения родители, которые не нашли ничего лучшего, как назвать дочку в честь дня ее рождения.

Ревсон осторожно обнял соседку за плечи и усадил поудобнее. Белокурая головка склонилась ему на плечо. Он не представлял, как привести в чувство человека, пострадавшего от отравления газом. Может быть, потрясти ее? Или похлопать по щекам? Или пусть себе спит? Проблема отпала сама собой, когда девушка зашевелилась, вздрогнула неизвестно по какой причине (хотя на ней было лишь зеленое шелковое платье, довольно тонкое и короткое, температура в автобусе поднялась градусов до тридцати), потом открыла глаза и, не мигая, уставилась на Ревсона.

На ее лице, не лишенном и других приятных черт, глаза были, без сомнения, самой замечательной чертой. Большие, ясные, поразительно глубокого цвета морской волны, они обладали какой-то чистотой и невинностью. Ревсон невольно подумал о том, как обманчиво это впечатление: любая молодая женщина, которая работает на крупную телевизионную компанию, наверняка уже потеряла невинность, если, конечно, не сделала этого еще раньше.

– Что случилось? – спросила девушка, не сводя с Ревсона глаз.

– Похоже, какой-то шутник подкинул нам газовую бомбу. Все мгновенно отключились. Как вы себя чувствуете?

– Как с похмелья. Голова кружится, и тошнит. Вы понимаете, о чем я?

Он кивнул.

– Почему люди делают подобные вещи?

– Здесь есть много разных «почему». – Ревсон посмотрел на часы. – Почему, к примеру, мы вот уже час десять минут стоим на мосту?

– Что?!

– Посмотрите вокруг.

Девушка огляделась, медленно осознавая реальность происходящего. Неожиданно она замерла и схватилась за руку, которая все еще обвивала ее плечи.

– Посмотрите на тех двоих, что сидят через проход! – Ее голос упал до шепота. – Они в наручниках!

Ревсон наклонился и посмотрел. Двое крупных мужчин, все еще пребывавших без сознания, действительно были в наручниках.

– Почему? – снова прошептала Эйприл.

– Откуда мне знать? Я сам только очнулся.

– А почему тогда мы с вами не в наручниках?

– Откуда мне… Нам просто повезло.

Ревсон оглянулся назад и увидел, что прямо за их автобусом стоит президентский.

– Прошу меня извинить. Как хороший журналист, я считаю, что пора поискать ответы на ваши вопросы.

– Я пойду с вами!

– Конечно.

Девушка вышла в проход, и Ревсон последовал за ней. Но вместо того чтобы идти прямо к двери, он сначала отвернул полу пиджака у ближайшего к нему мужчины в наручниках. Пустая кобура рассказала ему о многом. Ревсон направился к передней двери и там заметил, что водитель, который все еще не пришел в себя, оказался с правой стороны автобуса, на некотором расстоянии от своего кресла. Очевидно, он покинул свое рабочее место не по доброй воле.

Ревсон спустился на мост, где его ждала девушка. Огромный и чрезвычайно безобразный полицейский – у Джонни был тот тип лица, который сам по себе создает его обладателю дурную славу, – направил на них автомат. То, что полицейский направил на них оружие, было довольно странно. То, что он вооружен автоматом, было еще более странно. Но самым странным был вид шестерых несчастных полицейских, скованных в цепь наручниками.

Эйприл Уэнсди изумленно посмотрела на полицейских, потом перевела взгляд на Ревсона. Он сказал:

– Согласен, все это требует каких-то объяснений.

– Вы их получите, – спокойно заявил Брэнсон, который в этот момент неторопливо вышел из-за президентского автобуса. – Как ваше имя?

– Ревсон.

– Примите мои извинения. И вы тоже, юная леди.

– Вертолеты! – воскликнула девушка.

– Да, вертолеты, ну и что? Вы получите объяснения, но не в индивидуальном порядке. Когда ваши друзья придут в себя, мы побеседуем.

Брэнсон направился к третьему автобусу. Он шел беспечной походкой и, казалось, был вполне доволен жизнью. Его взгляд устремился в сторону полосы тумана, медленно, очень медленно надвигавшегося с запада. Если это и встревожило Брэнсона, то он не подал виду. Подойдя к помятой патрульной машине, он обратился к охранявшему ее человеку:

– Крайслер, наши друзья пришли в себя?

– Да, сэр. Судя по всему, настроение у них неважное.

Крайслер был высоким молодым человеком с интеллигентной внешностью. Ему бы еще портфель в руки, и он показался бы подающим надежды молодым адвокатом. На самом деле, как и сказал ранее Брэнсон, Крайслер был специалистом в области телекоммуникаций. Кроме того, он ловко вскрывал сейфы и мог припугнуть людей оружием.

– Я так и думал. Пусть пока посидят в машине. Это проще, чем вытаскивать их оттуда и надевать наручники. Когда приведут из головного автобуса четырех фэбээровцев – а я полагаю, что они из ФБР, хотя бы судя по тому, что они были вооружены, – возьми пару своих парней и отведи этих четырех, а также шестерых полицейских, четверку из патрульной машины и двоих из нашего автобуса поближе к южной башне. Всего их получается шестнадцать человек, и любой потенциально опасен, так что держать их здесь нельзя. На полпути к башне снимите с них наручники – очень полезная вещь эти наручники, никогда не знаешь, когда они могут снова пригодиться, – и пусть прыгают с моста сами. Сделаешь?

– Конечно! – Крайслер указал на запад, на медленно приближающуюся полосу тумана. – Как вам это нравится, мистер Брэнсон?

– Мы вполне обошлись бы и без этого. Ну ничего, справимся. Похоже, туман пройдет под мостом.

– Мистер Брэнсон! – окликнул его Йенсен, появившийся в дверях третьего автобуса. – Это с горы Тамальпаис. Срочно.

Брэнсон побежал в автобус, сел у пульта управления и взял в руки микрофон:

– Брэнсон слушает.

– Это Жискар. Мы поймали сигнал. Он идет с юга, точнее, с юго-востока. Похоже, это маленький самолет. Сейчас примерно в тринадцати километрах от нас.

– Спасибо.

Брэнсон щелкнул переключателем. Юг или юго-восток. Это может быть только международный аэропорт в Сан-Франциско.

– Начальника полиции Хендрикса! Немедленно!

Через несколько секунд Хендрикс взял трубку:

– Что на этот раз?

– Я велел вам очистить воздушное пространство. Наш радар поймал сигнал со стороны аэропорта…

Хендрикс прервал его:

– Вы хотели видеть Мильтона и Квори, не так ли? – Мильтон был госсекретарем, Квори – министром финансов. – Они прилетели из Лос-Анджелеса пятнадцать минут назад и сейчас направляются сюда на вертолете.

– Где они приземлятся?

– На военной базе в Пресидио. Оттуда до моста – две-три минуты машиной.

– Благодарю.

Брэнсон снова связался с радиолокационной станцией. Жискар тут же ответил.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Брэнсон. – Это друзья. Однако продолжайте следить: в следующий раз могут оказаться враги.

– Будем следить, мистер Брэнсон!

Брэнсон встал, собираясь покинуть автобус, но остановился и посмотрел на связанного мужчину, лежавшего в дальнем конце прохода.

– Теперь можешь снова называться Гарриманом, – обратился он к Йенсену, сидевшему рядом. – А настоящего Йенсена развяжи.

– Столкнуть его с моста?

На какой-то миг Брэнсон заколебался, и это ощущение ему очень не понравилось. Сомнения были не в его характере. Принимал ли он решение обдуманно или интуитивно, он почти всегда делал это мгновенно: те немногочисленные ошибки, которые он совершил в своей жизни, были неизменно связаны с подобными колебаниями. Брэнсон принял решение:

– Мы его оставим. Этот человек нам еще пригодится, пока не знаю как, но обязательно пригодится. Он все-таки заместитель директора ФБР. Не такая уж мелкая рыбешка попалась в наши сети! Введи его в курс дела и держи здесь, пока я не скажу.

Брэнсон вышел и направился к головному автобусу. Примерно два десятка человек выстроились в ряд возле автобуса под бдительным оком и автоматом Джонни и его двух товарищей. Они по-прежнему пребывали в расстроенных чувствах. Брэнсон заметил, что в их числе находятся четверо агентов ФБР. Он заглянул в автобус, увидел, что там пусто, и повернулся к Питерсу:

– Отведи этих четырех господ в наручниках и этих шестерых полицейских к Крайслеру. Он знает, что с ними делать.

Брэнсон снова посмотрел на надвигающуюся дымку. По мере ее приближения к мосту становилось ясно, что туман движется гораздо быстрее, чем казалось издали. К счастью, он обещал пройти довольно низко, ниже моста. Но если даже и нет, команда справится с ситуацией, должным образом пригрозив президенту и его гостям, хотя повод для беспокойства будет оставаться, пока не установят стальные барьеры на концах моста.

Брэнсон повернулся и посмотрел на репортеров. Среди них были четыре женщины, но только об одной из них, зеленоглазой блондинке, стоявшей рядом с Ревсоном, можно было по праву сказать, что она – послевоенный ребенок.

– Успокойтесь! – обратился он к собравшимся. – Ни с кем из вас ничего не случится. Собственно, после того, как я дам вам объяснения, мы предоставим вам выбор – остаться на мосту или уйти. Безопасность вам обеспечена в любом случае. – На его лице появилась обычная, ничего не значащая улыбка. – Мне почему-то кажется, что все предпочтут остаться. Надеюсь, после моей речи вы поймете, что подобные истории нечасто падают вам прямо в руки.

Когда он закончил говорить, ни один из этих отчаянно строчащих в блокнотах и бешено щелкающих затворами журналистов ничуть не сомневался: подобные истории падают тебе прямо в руки всего один раз в жизни, да и то если проживешь достаточно долго. Теперь их можно было увести с моста только силой. Они попали в самую сердцевину беспрецедентного эпизода в истории преступлений, и этот эпизод обещал войти во всемирную историю.

К этому времени туман добрался до моста, но не поднялся до его уровня. Сверху пролетело несколько небольших клочьев, но основная масса проплыла в шести метрах под мостом, создавая диковинное ощущение невесомости, зависания в пространстве, словно мост плыл по иллюзорному руслу туманной реки.

Брэнсон вновь заговорил:

– Если вы решите остаться, то придется соблюдать некоторые правила. В последнем автобусе есть три телефонные линии для связи с городом. Они предназначены для нужд моей команды, но каждый из вас сможет один раз воспользоваться ими для связи с тем средством массовой информации, которое вы представляете. Договоритесь, чтобы ваше начальство выделило людей, которые будут дежурить в южном конце моста, тогда вы сможете трижды в день, в специально отведенное время, передавать своим коллегам наработанные материалы. Президентский автобус мы огородим флажками, и никто не будет заходить за ограждение без моего разрешения. Никто не будет брать интервью у президента и его гостей без моего разрешения и без согласия заинтересованной стороны. Было бы гораздо удобнее во всех отношениях, если бы президент провел здесь пресс-конференцию, но я не могу и не буду заставлять его делать это. Вокруг вертолетов тоже будут установлены ограждения, и это запретная территория. В двадцати метрах к югу от моего автобуса и в двадцати метрах к северу от вашего на мосту будут проведены белые линии, ограничивающие ваше передвижение. В пяти метрах за этими линиями мы выставим охрану, которой дадим приказ при нарушениях стрелять без предупреждения. И последнее: в темное время суток вы должны оставаться в своем автобусе. Это правило будет отменяться только в тех случаях, когда произойдет что-либо достойное освещения прессой. Что именно достойно вашего внимания, решать буду я. Все, кто не желает подчиниться этим правилам, должны немедленно покинуть мост.

Никто не двинулся с места.

– Вопросы есть?

Пока корреспонденты совещались между собой, Брэнсон наблюдал за тем, как туман катится на восток, скрывая из виду остров Алькатрас. Наконец двое из журналистской братии выступили вперед. Оба были средних лет, одеты в хорошо сшитые костюмы, но один совершенно лысый, а другой, наоборот, с необычайно густой седоватой шевелюрой и такой же бородой.

– У нас есть вопросы, – сказал лысый.

– Ваши имена?

– Я – Графтон из Ассошиэйтед Пресс. А это Дуган из агентства «Рейтер».

Брэнсон посмотрел на них с нескрываемым интересом. Эти двое могли обеспечить ему такую широкую аудиторию, какой не обеспечили бы все остальные их коллеги, вместе взятые.

– И каков ваш вопрос?

– По-видимому, неправильно будет думать, мистер Брэнсон, что сегодня утром вы проснулись и вдруг сказали себе: «Сегодня чудесный денек для того, чтобы похитить президента Соединенных Штатов»?

– Вы верно мыслите.

– Судя по всему, – сказал Дуган, – эту операцию долго и тщательно готовили. Если оставить за рамками суть ваших действий, нельзя не признать, что вы предусмотрели все до мелочей и ничего не отдали на волю случая. Сколько времени заняла подготовка?

– Три месяца.

– Это невозможно. Точный маршрут стал известен только четыре дня назад.

– Он был известен в Вашингтоне три месяца назад.

– При сложившихся обстоятельствах мы вынуждены вам поверить, – сказал Графтон. – Как по-вашему, почему эту информацию так долго скрывали?

– Чтобы ею не могли воспользоваться такие люди, как я.

– Как же вам удалось заранее получить эти сведения?

– Я их купил.

– Каким образом? Где?

– В Вашингтоне, как и в любом другом месте, за тридцать тысяч долларов можно купить немало информации.

– Вы можете назвать имя? – поинтересовался Дуган.

– Глупый вопрос. Еще вопросы есть?

– Есть! – откликнулась неопределенного возраста журналистка в темном костюме. – Судя по всему, мы имеем дело с опытными профессионалами. Можно ли сделать вывод, что вы не впервые преступаете закон?

Брэнсон улыбнулся:

– Можете делать какие угодно выводы. Прошлое было лишь прологом.

– У вас есть уголовное прошлое? – настаивала журналистка.

– Я ни разу в жизни не был в суде. Еще вопросы?

– У меня есть вопрос, – отозвался Дуган. – Нам всем хотелось бы знать, зачем вы это сделали.

– Об этом вы узнаете по ходу пресс-конференции, которую я дам через два часа. На ней будут присутствовать госсекретарь и министр финансов. Вице-президента Ричардса мы ожидаем позднее, он не успеет на пресс-конференцию.

Присутствующие были опытными журналистами, тем не менее все на какое-то время потеряли дар речи. Наконец Дуган осторожно спросил:

– Можно ли про вас сказать, что вы исповедуете принцип: «Если дело стоит того, чтобы его делать, то стоит делать его хорошо»?

– Очень прагматичная философия, однако действенная. А теперь вы можете воспользоваться телефонами в моем автобусе. Заходите по трое.

Брэнсон повернулся и сделал несколько шагов к президентскому автобусу, как вдруг его остановил голос Джонни.

– Господи! – Громила с отвисшей челюстью уставился на запад. – Вы видите то же, что вижу я, мистер Брэнсон?

Брэнсон посмотрел в ту же сторону. Не далее чем в полумиле от моста стена тумана резко обрывалась, словно ее обрубили ножом. И менее чем в миле от нее виднелась надстройка огромного корабля. Хотя корпус корабля все еще скрывался в тумане, сомнений в его предназначении не было. Несколько секунд Брэнсон стоял неподвижно, потом бросился к президентскому автобусу. Под любопытными взглядами сидящих в нем людей он быстро прошел к Бойенну.

– Срочно соедините меня с Хендриксом! Я буду говорить по этому аппарату!

Он указал на телефонный аппарат, стоявший в небольшой нише.

Хендрикс ответил немедленно, и Брэнсон заговорил ледяным, жестким голосом, совершенно не характерным для него:

– Хендрикс! Хотите получить уши президента прямо сейчас?

– Что вы имеете в виду?

– А вы, что имеете в виду вы? Или скажете, что этот игрушечный кораблик оказался здесь случайно! Отзовите его!

– Ради бога, кого я должен отозвать?

– К мосту Золотые Ворота приближается большой линкор, – медленно и четко произнес Брэнсон. – Он мне здесь не нужен. Не знаю, что вы задумали, но мне это не нравится. Отзовите его.

– Не имею представления, о чем вы говорите! Не кладите трубку!

Пока телефон молчал, Брэнсон кивком подозвал к себе Ван Эффена и быстро сказал ему:

– К мосту подходит линкор. Будут ли у нас с ним проблемы? Не знаю. Я хочу, чтобы все немедленно оказались в укрытии: репортеры – в своем автобусе, наши люди – в своем. Двери должны быть закрыты. После этого сразу же возвращайся сюда.

Ван Эффен кивнул в сторону рыжеволосого молодого человека, который стоял возле сиденья водителя, держа руку на пистолете, засунутом за пояс.

– Думаете, Брэдфорд управится один?

Брэнсон вынул свой пистолет и положил его в нишу возле телефонного аппарата.

– Я тоже здесь останусь. Поспеши!

Он был слегка разочарован в Ван Эффене. Да, конечно, Брэдфорд успешно выполнял обязанности сторожа как снаружи, так и внутри автобуса, но для создания надлежащей атмосферы угрозы и устрашения было необходимо, чтобы сам Брэнсон оставался на виду у пассажиров.

Хендрикс снова заговорил в трубку:

– Это «Нью-Джерси», линкор военно-морских сил Соединенных Штатов. Несколько месяцев в году он базируется в Сан-Франциско. Это его очередное плановое возвращение на базу для пополнения запасов горючего и провианта. Корабль появился именно сейчас, потому что может пройти под мостом только при отливе.

Брэнсон понял, что это правда. Вода действительно заметно опустилась, к тому же было не похоже, чтобы власти успели вызвать «Нью-Джерси» за такой короткий срок – менее чем за два часа. Да и что они могут сделать? Не взрывать же мост, когда на нем находится президент! Однако Брэнсон привык не доверять людям. Именно поэтому он был все еще жив.

– Остановите линкор. Он не должен пройти под мостом, не то я сброшу на него одного из ваших нефтяных королей.

– Ради бога, вы что, совсем сумасшедший? – Прозвучавшее в голосе Хендрикса отчаяние вызвало у Брэнсона улыбку. – Мы попытаемся остановить его.

Корреспонденты и члены команды Брэнсона столпились у ограждения с западной стороны моста, наблюдая за тем, как приближается гигантский военный корабль. Хотя было заявлено, что нет никакой опасности в его прохождении под мостом, напряжение среди зрителей росло. Надстройка линкора была очень высокой, отчего начинало казаться, что некоторые ее секции неминуемо врежутся в мост, и от этого ощущения было никак не избавиться, хотя элементарная логика подсказывала, что «Нью-Джерси» проходил здесь уже не один раз и военно-морской флот не имеет привычки рисковать кораблями стоимостью в сотни миллионов долларов.

Только один человек совершенно не интересовался приближением «Нью-Джерси». Сидя в полном одиночестве в автобусе, Ревсон был занят тем, что прикреплял длинный, тонкий как нить зеленый шнур к черному цилиндру длиной около двадцати сантиметров и диаметром примерно в три сантиметра. Закончив работу, он спрятал цилиндр со шнуром в просторный карман своего свободного пиджака, вышел из автобуса, бросил взгляд на корабль и неторопливо завернул за автобус, оказавшись справа от него. Тут он заметил Ван Эффена, который спешил к противоположной стороне моста, где собрались зрители, наблюдавшие за линкором. Ревсон не знал, что заставляет Ван Эффена мчаться рысью, но понял, что у него самого времени совсем мало.

Все той же неторопливой походкой он подошел к восточному ограждению моста. Никто не обратил на него внимания, потому что с этой стороны никого не было. Ревсон небрежно перегнулся через перила и как бы невзначай вынул из кармана цилиндр со шнуром. Осторожно оглядевшись и убедившись, что за ним не наблюдают, он быстро, почти не двигая руками и локтями, пропустил вниз сквозь пальцы тридцать метров шнура и привязал конец шнура к металлической стойке. Его тревожило, хватит ли рассчитанной им длины шнура, но Ревсон отбросил эту мысль: что сделано, то сделано. После этого он не спеша вернулся в автобус и спрятал остатки зеленого шнура в сумке Эйприл. Если раскачивающийся на ветру шнур обнаружат и будет произведен обыск личных вещей, то пусть лучше остатки шнура найдут у кого-нибудь другого. Если их найдут у девушки, это не будет иметь для нее никаких последствий: Эйприл Уэнсди была из тех людей, присутствие или отсутствие которых нельзя не заметить, и многочисленные свидетели охотно подтвердят, что она стояла в толпе с того самого момента, как линкор впервые показался из тумана. И даже если она попадет в беду, Ревсон должен стойко выдержать это: главное, что сам он избежит подозрений.

– Брэнсон, вы должны мне поверить. – Голос Хендрикса нельзя было назвать умоляющим – подобная интонация была ему совершенно несвойственна, но он говорил очень искренне. – Командир «Нью-Джерси» не слушает выпусков новостей, и он думает, что все это – не более чем хитроумная шутка на его счет. Мне трудно винить его в этом. Он собственными глазами видит, что этот чертов мост стоит целый и невредимый, как стоял последние сорок лет. Так почему сегодня что-то должно быть неладно?

– Попробуйте еще раз объяснить ему.

Ван Эффен вошел в президентский автобус, закрыл за собой дверь и подошел к Брэнсону.

– Все сидят по загонам. Что случилось?

– Хотел бы я знать! Скорее всего, Хендрикс прав и это всего лишь совпадение. Но остается один шанс из ста, что это не случайность. Что они могут применить? Снаряды и взрывчатка отпадают. Возможно, газовые снаряды.

– Таких снарядов не существует.

– Вы ошибаетесь. Они есть. Власти не постеснялись бы вырубить на время президента и нескольких нефтяных шейхов, если бы сумели забросать центр моста подобными снарядами и уложить таким образом всех нас, чтобы военные и полиция – в противогазах, разумеется, – могли взять нас голыми руками. Но в этих автобусах с кондиционерами отличная изоляция.

– Это все малоправдоподобно.

– А разве то, что мы здесь делаем, не малоправдоподобно? Подождите-ка…

Поступил очередной звонок от Хендрикса.

– Наши старания увенчались успехом, Брэнсон: командир нам поверил. Но он отказывается что-либо предпринимать. Утверждает, что подошел слишком близко и любые маневры на данном этапе очень опасны и для моста, и для линкора. И еще говорит, что ему совсем не хочется платить, если «Нью-Джерси» врежется в башню моста. Не так-то просто остановить таран весом в сорок пять тысяч тонн.

– Вам остается только молиться, Хендрикс.

Брэнсон повесил трубку и в сопровождении Ван Эффена прошел к середине автобуса. Оба пристально вглядывались в окна с правой стороны, ожидая того момента, когда надстройка линкора появится из-под моста.

– Что происходит, Брэнсон? – с раздражением спросил президент.

– Вы же видите. Под нами проходит военный корабль «Нью-Джерси».

– И что из того? Несомненно, он следует своим обычным курсом.

– Будем надеяться, что это так. Будем надеяться, что командир не станет обстреливать нас.

– Обстреливать нас? – Президент сделал паузу и обдумал возможность столь ужасного lesé-majesté[3]. – Обстреливать меня?

– Вы, конечно, являетесь главнокомандующим вооруженных сил, но в данный момент изолированы от нижних эшелонов военной власти. Что будет, если командир сочтет своим долгом проявить инициативу? Впрочем, мы скоро это выясним.

Надстройка «Нью-Джерси» появилась из-под моста. Все девять сидевших до той минуты заложников с трудом поднялись на ноги и тоже прильнули к окнам с правой стороны. Один из них оказался довольно близко от Брэнсона, и неожиданно тот почувствовал, как нечто явно металлическое больно уперлось ему в левую почку.

– Вы, кажется, говорили об инициативе, мистер Брэнсон, – сказал со своей обычной сияющей улыбкой шейх Иман, тот, что с бородой. – Отдайте ваш пистолет! Прикажите своим людям сдать оружие!

– Вот настоящий мужчина!

В ликующем голосе президента прозвучали мстительные нотки, которые вряд ли понравились бы его избирателям.

– Уберите пистолет! – спокойно приказал Брэнсон. – Разве вы еще не поняли, что имеете дело с профессионалами?

Он медленно повернулся, и шейх тут же доказал, что не является профессионалом, позволив Брэнсону на какую-то секунду удержать его взгляд. Грянул выстрел, шейх вскрикнул от боли, уронил свой пистолет и схватился за поврежденное плечо. Шейх Каран быстро наклонился за пистолетом и тоже закричал от боли: Брэнсон каблуком прижал его руку к металлу. Судя по характерному треску, у шейха Карана оказались сломаны несколько пальцев. Брэнсон подобрал пистолет.

Ван Эффен выразил не вполне искреннее сожаление:

– Пришлось действовать, мистер Брэнсон. Нам ни к чему стрельба в автобусе с пуленепробиваемыми стеклами. Рикошет от них очень опасен. Шейх мог сам себя покалечить.

– Все правильно.

Брэнсон снова посмотрел в окно. «Нью-Джерси» отошел от моста уже почти на полтора километра, и, судя по всему, его командир не был настроен воинственно. Брэнсон отвернулся от окна и обратился к Брэдфорду:

– Принеси из нашего автобуса аптечку первой помощи. И пригласи сюда Питерса.

– Питерса, мистер Брэнсон?

– Он когда-то был военным санитаром. Займите свои места, господа!

Несчастные пленники расселись по своим креслам. Президент выглядел совсем подавленным. У Брэнсона мелькнула мысль о том, какой же пустышкой оказался этот человек, но он отбросил эту мысль как ненужную.

– Надеюсь, больше не потребуется предупреждать вас, чтобы вы не делали подобных глупостей.

Пройдя в центр связи, он поднял трубку:

– Хендрикс?

– У телефона. Надеюсь, вы удовлетворены?

– Да. Предупредите начальника порта, или кто там за это отвечает: никакого движения под мостом. Ни в ту ни в другую сторону.

– Никакого движения? Но тогда станет весь порт! А как насчет рыболовного флота?

– Рыболовный флот может заниматься ловлей в заливе. Пришлите сюда машину «скорой помощи» и врача, и поскорее. Тут у нас пострадали двое людей, один довольно серьезно.

– Кто? Как это произошло?

– Два нефтяных министра – Иман и Каран. Можно сказать, они сами себя поранили.

Продолжая говорить по телефону, Брэнсон наблюдал через окно, как к автобусу спешит Питерс. Войдя в него, он направился к Иману и начал разрезать пострадавшему рукав пиджака.

– Скоро на мост прибудут телевизионщики. Пропустите их. Кроме того, я прошу привезти на мост стулья – штук сорок будет достаточно.

– Стулья?

– Вам не придется их покупать, – терпеливо объяснил Брэнсон. – Конфискуйте стулья в ближайшем ресторане. Сорок штук.

– Стулья?!

– Такие штуки, на которых сидят. Примерно через час я собираюсь провести здесь пресс-конференцию. На конференциях люди обычно сидят.

– Вы собираетесь провести пресс-конференцию в прямом эфире? – осторожно уточнил Хендрикс.

– Именно так. С трансляцией на всю страну.

– Вы сошли с ума!

– Мое психическое здоровье – не ваша забота. Мильтон и Квори уже приехали?

– Вы имеете в виду государственного секретаря и министра финансов?

– Я имею в виду Мильтона и Квори.

– Они только что прибыли и находятся рядом со мной.

Хендрикс посмотрел на двух мужчин, сидевших рядом с ним в автобусе, из которого осуществлялась связь с мостом.

Госсекретарь Мильтон, высокий, болезненно худой и совершенно лысый человек в очках без оправы, пользовался завидной репутацией в министерствах иностранных дел всего мира. Квори, седовласый, полный и жизнерадостный человек, излучал ауру добродушия, которое многие люди, даже очень умные, принимали за проявление его истинной личности. Его репутация как финансиста и экономиста была столь же высокой, как у Мильтона в его кругах.

Мильтон задумчиво произнес:

– Проще всего было бы сказать: «Этот человек сумасшедший». Но так ли это?

Хендрикс развел руками:

– Вы же знаете поговорку: «Безумный, как лиса».

– И вероятно, склонен к насилию?

– Нет, насилие он применяет только в крайнем случае. Скорее всего, Иман и Каран совершили ошибку, попытавшись загнать его в угол.

– Кажется, вы неплохо его знаете! – удивился Квори.

Хендрикс тяжело вздохнул.

– Питера Брэнсона знает каждый начальник полицейского участка в Соединенных Штатах. А также в Канаде, Мексике и бог знает в скольких странах Латинской Америки, – с горечью сказал он. – Европу он пока обошел вниманием, но это, конечно, вопрос времени.

– На чем он специализируется?

– На грабежах. Этот человек грабит поезда, самолеты, бронированные автомобили, банки и ювелирные магазины. И при этом старается избегать насилия.

– Полагаю, дела у него идут успешно? – сухо поинтересовался Квори.

– Весьма успешно! Насколько нам известно, Брэнсон занимается подобной деятельностью уже лет двенадцать и, по самым скромным оценкам, «изъял» за это время двадцать миллионов долларов.

– Двадцать миллионов! – Впервые в голосе Квори прозвучало уважение. Министр финансов прежде всего был банкиром и экономистом. – Но если у него столько денег, зачем ему еще больше?

– А почему Онассис, Гетти и Хьюз хотят иметь все больше и больше денег? Живут-то они достаточно комфортно! Возможно, Брэнсон такой же бизнесмен, как и они, и увлечен своей работой. Может быть, это занятие стимулирует его. А может, он просто жаден. Может быть что угодно.

– У него есть судимости? – спросил Мильтон.

– Брэнсон ни разу в жизни не был арестован, – с несчастным видом ответил начальник полиции.

– Возможно, именно поэтому никто из нас о нем не слышал?

Хендрикс уставился через окно фургона на величественный размах моста Золотые Ворота. В его глазах застыло тоскливое выражение.

– Мы не стремимся рекламировать наши неудачи, сэр.

Мильтон улыбнулся.

– Мы с Джоном, – он кивнул на министра финансов, – частенько страдаем застенчивостью того же рода и по тем же самым причинам. Непогрешимость человеческому роду не свойственна. А что еще известно об этом человеке, кроме его преступной деятельности?

– О нем нетрудно получить информацию. Вся жизнь этого человека должным образом отражена в документах. Он потомок англосаксонских протестантов с Восточного побережья. Как принято говорить, из хорошей семьи. Отец банкир. Я имею в виду, что его отец владел, а может, и сейчас владеет собственным банком.

– Брэнсон? – протянул министр финансов. – Ну конечно. Я с ним знаком, правда только понаслышке.

– И кое-что еще, что может заинтересовать вас с профессиональной точки зрения. Питер Брэнсон получил степень по экономике и поступил на работу в отцовский банк. Позднее он получил докторскую степень по философии, и не в захолустном университете, а в одном из тех, что входят в Лигу плюща. Его диссертация была посвящена преступлениям в банковской сфере. Можно сказать, что в жизни он продолжает развивать ту же тему – summa cum laude[4].

– Создается впечатление, что вы им почти восхищаетесь, Хендрикс, – заметил Мильтон.

– Готов отказаться от пенсии, лишь бы увидеть Брэнсона за решеткой. У меня как у гражданина и полицейского он вызывает ярость, но я не могу не уважать его профессионализм, хотя и используемый недостойным образом.

– Разделяю ваши чувства, – сказал Мильтон. – Кажется, этот ваш Брэнсон не отличается скромностью?

– Как бы я хотел, чтобы он был моим! Да, вы правы, застенчивостью он не страдает.

– А высокомерием?

– Пожалуй, скорее манией величия. Так, по крайней мере, говорит генерал Картленд, а я бы не стал с ним спорить.

– Не много найдется желающих спорить с генералом, – выразительно произнес Мильтон. – Кстати, о самоуверенных людях: где ты сейчас, мой Джеймс?

– О ком вы, сэр?

– А кто еще у нас очень уверен в себе? Я имею в виду мистера Хагенбаха, главу ФБР. Мне казалось, он первым должен был сюда явиться.

– В Вашингтоне сказали, что не знают, где сейчас Хагенбах. Его повсюду ищут. Боюсь, этот человек неуловим.

– Да, он одержим манией секретности, – улыбнулся Мильтон. – Что ж, если он смотрит телевизор, то не далее чем через час будет в курсе событий. Какая интригующая мысль: директор ФБР последним в Америке узнает о происшедшем! – Он на мгновение задумался. – Брэнсон настаивает на максимальной гласности: радио, телевидение, репортеры, фотографы. А прежде он когда-нибудь заявлял о себе так громко? Я имею в виду, за время своей преступной активности?

– Никогда.

– Этот человек поразительно уверен в себе.

– На его месте и я бы чувствовал себя уверенно. – Квори был явно встревожен. – Что мы можем ему сделать? Насколько я понимаю, Брэнсон сейчас совершенно неуязвим.

– Я не стал бы терять надежды, сэр. Два наших эксперта в настоящий момент ищут решение проблемы. Над ней работают адмирал Ньюсон и генерал Картер из нашей штаб-квартиры.

– Ньюсон и Картер, два наших блестящих гения! – Квори расстроился еще больше. – Никогда не применяют одну водородную бомбу там, где достаточно и двух! Кто-то должен сообщить нашим арабским друзьям, что они вот-вот будут вовлечены в ядерную войну. – Он махнул рукой в сторону окна, выходящего на мост. – Вы только посмотрите на это! Только подумайте! Совершенно невероятная ситуация. Если бы я не видел своими глазами, ни за что не поверил бы. Абсолютная изоляция, полная оторванность от мира – и это на виду у всего Сан-Франциско, а когда заработают телекамеры, то и у всего мира. Образно говоря, до них рукой подать – и при этом они как будто на Луне. – Он тяжело вздохнул. – Приходится расписываться в полном бессилии.

– Ну же, Джон! – сурово сказал Мильтон. – Куда подевался ваш дух завоевателей Запада?

– Черт с ним, с Западом! Я сейчас думаю о себе. Мне не нужно иметь особого ума, чтобы понять, что вскоре я окажусь в очень трудном положении.

– Сэр? – озадаченно сказал Хендрикс.

– А для чего, по-вашему, Брэнсон вызвал министра финансов пред свои королевские очи?

Держа руки в карманах, словно над чем-то размышляя, Ревсон прогуливался вдоль восточного ограждения моста и делал вид, что любуется раскинувшейся перед ним великолепной панорамой. Слева от него за Форт-Бейкером и Тибуроном виднелся кусочек Бельведера и самый большой остров в заливе – остров Ангела. Справа простирался сам город, виднелся остров Алькатрас и чуть дальше – остров Сокровищ. Между двумя последними был все еще различим размытый контур линкора «Нью-Джерси», направлявшегося в Аламеду. Ревсон то и дело останавливался, как будто вглядываясь в даль. Во время одной из таких остановок он незаметно нащупал зеленый шнур, привязанный им к ограждению, и слегка потянул его. Груза на конце шнура не было.

– Что вы здесь делаете?

Ревсон неторопливо обернулся. В больших зеленых глазах Эйприл Уэнсди сверкало любопытство.

– Какие у вас мягкие лапки! Мне казалось, я тут единственный человек на многие километры вокруг. Ну, может, на многие метры.

– Так что же вы здесь делаете?

– Когда я любуюсь этим дивным видом, а потом смотрю на вас, то прямо не знаю, что предпочесть. Пожалуй, вас. Вам никогда не говорили, что вы очень красивы?

– Говорили, и довольно часто.

Девушка подцепила пальцами шнур и начала его вытягивать, но тут же охнула от боли, когда Ревсон крепко сжал ее руку.

– Не трогайте шнур!

Эйприл потерла руку, огляделась вокруг и сказала:

– Итак?

– Я тут ловлю рыбу.

– Ясно, что не жемчуг. – Девушка осторожно помассировала костяшки пальцев, потом неуверенно посмотрела на Ревсона. – Рыбаки ведь любят рассказывать разные небылицы, да?

– Я и сам иногда этим грешу.

– Расскажите мне одну.

– А вы столь же достойны доверия, как и красивы?

– Так, значит, я красива? Я не напрашиваюсь на комплименты, просто спрашиваю.

– Даже очень красивы.

– В таком случае я достойна доверия.

Они улыбнулись друг другу, и Ревсон взял девушку за руку:

– Вы хотите правдивую историю?

– Конечно.

– Почему бы и нет?

Молодые люди неторопливо пошли вдоль ограждения моста.

Хендрикс положил трубку и посмотрел на Мильтона и Квори:

– Вы готовы, джентльмены?

– Действие первое, сцена первая, и весь мир – сцена[5]. Хотя эта цитата не совсем подходит. – Мильтон встал и окинул Квори критическим взглядом. – Эта рубашка тоже не подходит, Джон. На телеэкране белое плохо выглядит. Лучше голубая, как у меня или как у президента. Он вообще носит только голубые рубашки, ведь никогда не знаешь, из-за какого угла выскочит телевизионщик.

– Ох, да заткнись ты!

Квори мрачно повернулся к задней двери автобуса и застыл на месте, когда возле нее с драматическим визгом шин и запахом горящей резины резко затормозил мотоцикл. Полицейский, соскочивший с него, быстро поднялся в салон и что-то протянул Хендриксу:

– Это для вас, сэр.

Хендрикс взял у него металлический цилиндр.

– Действительно, здесь обозначено мое имя. Откуда это у вас?

– Лоцман передал эту штуку с «Нью-Джерси». Командир корабля приказал немедленно доставить ее вам. Он считает, что это очень важно.

Глава 5

Центральная часть моста Золотые Ворота быстро обретала вид нарождающегося города, ползущего во все стороны и беспорядочного, как и свойственно подобным поселениям, в которых всегда кипит жизнь и царит лихорадочное беспокойство, обещая им славное будущее. Тот факт, что все дома были на колесах, а старейшины городка, сидевшие на важном собрании, были одеты в безупречные костюмы и явно никогда в жизни не занимались тяжелым физическим трудом, не уменьшал странного впечатления, что это – первопоселенцы, раздвигающие границы освоенного пространства Дикого Запада.

Сейчас на мосту стояли три автобуса и три полицейские машины – третья только что доставила сюда Хендрикса, Мильтона и Квори. Там находились также два больших фургона с окнами из матового стекла и эвфемистическими надписями «Помещение для отдыха»; раскрашенные в красную и желтую полоску, они были позаимствованы у странствующего цирка, который недавно сделал остановку в Сан-Франциско. Еще там стояли: машина «скорой помощи», которую Брэнсон реквизировал для своих целей; автофургон с раздаточным окошком на боку, который привез на мост горячую пищу; грузовик телевизионщиков, подсоединенный к большому генератору, установленному примерно в ста метрах от него, и наконец, микроавтобус, из которого уже начали выгружать одеяла, пледы и подушки, призванные облегчить новым «поселенцам» трудности их первой ночи на мосту.

Некоторые объекты плохо вписывались в обстановку. Вертолеты, зенитные орудия, вооруженные патрули, инженерные войска на обоих концах моста, занятые возведением стальных баррикад, – все это накладывало мрачный отпечаток и говорило о насилии. И тем не менее все эти люди и предметы выглядели здесь не совсем уж чуждыми: в столь необычных обстоятельствах инородными казались скорее какие-то совершенно обычные вещи. Нереальность этого места, ощущаемая в сравнении с внешним миром, имела свою собственную странную реальность в данной конкретной точке пространства и времени. А для тех, кто участвовал в собрании, реальность ситуации была более чем очевидной. Никто не улыбался.

Установили телекамеры. Заложников и троих вновь прибывших усадили в первом ряду, второй ряд отвели журналистам. Фотографам позволили самим выбрать точки для съемки, но в нескольких метрах от них заняли свои посты вооруженные охранники. Брэнсон в гордом одиночестве сидел перед публикой. Возле него на земле лежал странный предмет – полоса плотного брезента с вделанными в него конусообразными предметами, а рядом стоял тяжелый металлический ящик с закрытой крышкой.

– Господа, я не задержу вас дольше, чем нужно, – начал Брэнсон.

Наслаждался ли он этими мгновениями славы, осознанием того, что в полной его власти оказались некоторые из самых влиятельных людей в мире, что сотни миллионов людей смотрят сейчас на него и слушают его, – сказать было трудно. Он был спокоен, раскован, уверен в себе и в своих действиях, но на его лице не отражалось никаких эмоций.

– Вы, конечно, догадываетесь, почему мы все здесь оказались.

– Очевидно, по той самой причине, по которой здесь оказался я, – заметил Квори.

– Вот именно.

– Вам следует иметь в виду, что, в отличие от вас, я не устанавливаю собственных законов. Окончательное решение зависит не от меня.

– Принято к сведению. – Судя по манерам, Брэнсон мог бы проводить семинар в престижном колледже. – Но мы к этому еще вернемся. Сначала – самое главное, не так ли, мистер Квори?

– Деньги.

– Совершенно верно, деньги.

– Сколько? – спросил Квори, который не зря славился своей прямотой.

– Одну минуту, господин министр! – У президента, как и у каждого из двухсот миллионов его избирателей, были свои маленькие слабости, и первым в списке стояло почти патологическое нежелание быть на заднем плане. – Для чего вам эти деньги, Брэнсон?

– Почему вы решили, что это вас касается?

– Это касается меня самым непосредственным образом. Я категорически заявляю, что если деньги нужны вам для какой-нибудь подрывной работы, для каких-нибудь недобрых дел, и особенно для ведения антиамериканской деятельности, – что ж, я говорю вам здесь и сейчас: вы получите их только через мой труп. Что я такое по сравнению с Америкой?

Брэнсон одобрительно кивнул:

– Хорошо сказано, господин президент, особенно если учесть, что сегодня вам никто не помогал готовить речь. Я как будто услышал голос наших отцов-основателей, громкий призыв совести, которая живет в самой земле Америки. Великой старой партии[6] ваша речь определенно понравится, она стоит дополнительных двух миллионов голосов на ноябрьских выборах. Как бы то ни было, уверяю вас, что эти деньги нужны мне не для политических целей, а для сугубо личных. Я собираюсь основать корпорацию «Брэнсон энтерпрайзис».

Президент был не из тех, кого легко выбить из седла, иначе он никогда не стал бы президентом.

– Вы упомянули слово «совесть». Но есть ли она у вас?

– Честно говоря, не знаю, – откровенно признался Брэнсон. – Если дело касается денег, то наверняка нет. Большинство по-настоящему богатых людей мира – моральные уроды, люди с криминальным складом ума, которые поддерживают видимость законности, нанимая юристов, таких же моральных уродов, как и они сами. – Его охватило вдохновение. – Мультимиллионеры, политики, юристы – кто из них находится дальше за пределами морали? Нет-нет, не отвечайте, а то я могу нечаянно перейти на личности. Мы все негодяи, независимо от того, скрываемся ли под лицемерной маской законности или нет. Лично я просто хочу быстро получить хорошие деньги и считаю, что этот способ ничем не хуже других.

Квори сказал:

– Мы усвоили тот факт, что вы честный вор. Давайте перейдем к делу.

– То есть к моим разумным требованиям?

– Именно, мистер Брэнсон.

Брэнсон окинул взглядом арабских нефтяных магнатов (кроме Имана, которого отправили в больницу) и президента.

– За всех разом, живых и невредимых, не торгуясь из-за каждого цента, – триста миллионов долларов. Тройка с восемью нулями.

Для миллионов телезрителей по всей Америке это прозвучало как удар грома. Наступившая тишина была с избытком компенсирована им широтой и разнообразием чувств, отразившихся на лицах, которые они видели на экранах: от яростного возмущения к полному непониманию, абсолютному недоверию, глубокому потрясению. И действительно, в эти несколько ненарушимых мгновений тишины любой звук был бы непростительным вмешательством. Как и следовало ожидать, первым пришел в себя министр финансов, который привык иметь дело с цифрами, содержащими большое количество нулей.

– Мне послышалось или вы действительно назвали эту цифру?

– Тройка и восемь нулей. Если вы дадите мне доску и мел, я вам ее напишу.

– Какая нелепость! Какое безумие! Этот человек сумасшедший! – Президент, чье побагровевшее лицо ярко выделялось на экранах цветных телевизоров, сжал кулак и огляделся вокруг в тщетных поисках стола, по которому можно было бы стукнуть изо всех сил. – Вы знаете, Брэнсон, какое вас ждет наказание за похищение людей, шантаж, вымогательство с применением угрозы в масштабах…

– В масштабах, беспрецедентных в истории преступлений?

– Да. В масштабах совершенно… Замолчите!.. Наказанием за измену – а это самая настоящая измена! – может быть смертный приговор, и если это последняя вещь, которую я…

– Последняя? Это нетрудно обеспечить. Будьте уверены, господин президент, вам не удастся изменить ход событий. Лучше поверьте мне на слово. – Брэнсон достал пистолет. – Или вы хотите, чтобы в подтверждение моих намерений я на глазах у ста миллионов телезрителей прострелил вам коленную чашечку? Тогда вам и в самом деле пригодится ваша трость. Впрочем, мне это безразлично.

И действительно, в его голосе звучало холодное безразличие, которое было страшнее самих слов. Президент разжал кулак и не сел, а буквально рухнул на стул. Его лицо из багрово-красного стало серым.

– Вашим людям пора научиться мыслить масштабно, – продолжал Брэнсон. – Мы живем в Соединенных Штатах, в богатейшей стране мира, а не в какой-нибудь банановой республике. Что такое триста миллионов долларов? Пара подводных лодок «Поларис»? Ничтожная доля стоимости полета человека на Луну? Малая часть от одного процента валового национального продукта? Если я возьму эту каплю из огромного богатства Америки, никто не пострадает, а вот если я не получу этих денег, многим будет очень не хватать вас, господин президент, и ваших арабских друзей. Подумайте о том, что потеряете вы и что потеряет Америка. В десять, в сто раз больше! Начнем с того, что не будет построен завод по переработке нефти в Сан-Рафаэле. Ваши надежды на то, что наиболее благоприятствуемая нация сможет получать нефть по символическим ценам, никогда не осуществятся. На самом деле, если их высочествам не удастся благополучно вернуться на родину, на Соединенные Штаты будет наложено нефтяное эмбарго, и это ввергнет страну в такой упадок, по сравнению с которым Великая депрессия тысяча девятьсот двадцать девятого года покажется воскресным пикником. – Брэнсон посмотрел на министра энергетики. – Вы согласны, мистер Хансен?

По лицу министра было видно, что ему вовсе не хочется соглашаться с чем бы то ни было. Нервный тик бедного Хансена к этому времени уже напоминал пляску святого Витта. Голова министра дернулась, он оглянулся в поисках поддержки, сглотнул, кашлянул в кулак и умоляюще посмотрел на президента. Казалось, он вот-вот упадет в обморок, но тут ему на помощь пришел министр финансов Квори:

– Думаю, вы правильно обрисовали возможные последствия.

– Благодарю вас.

В этот момент поднял руку король:

– Позвольте мне сказать пару слов.

Король был человеком совсем иного калибра, нежели президент. В борьбе за сохранение трона он был вынужден довольно часто устранять своих ближайших родственников, и всяческие жизненные передряги были ему не в новинку: вся его жизнь протекала в обстановке насилия и умереть ему, скорее всего, тоже было суждено не своей смертью.

– Пожалуйста, говорите, – откликнулся Брэнсон.

– Только слепой неспособен ясно видеть реальность. Я не слепой. Президент безусловно заплатит.

Президент не нашелся что сказать на это щедрое обещание: он сидел, уставившись на дорожное покрытие моста, словно предсказатель судьбы, вперившийся взглядом в свой хрустальный шар и не желающий сообщать клиенту о том, что он там видит.

– Благодарю вас, ваше величество, – сказал Брэнсон.

– Вас, конечно же, будут искать и в конце концов убьют, где бы вы ни спрятались. Даже если вы меня сейчас убьете, ваша смерть так же предопределена, как завтрашний восход солнца.

Брэнсон беспечно улыбнулся:

– До тех пор, пока у меня есть вы, ваше величество, мне не стоит беспокоиться на этот счет. Я могу себе представить, что любой из ваших подданных, подвергший вашу жизнь опасности и тем более виновный в вашей смерти, тут же окажется в раю – если цареубийцы вообще попадают в рай, в чем я сомневаюсь. Но мне кажется, что вы, ваше величество, не из тех людей, которые готовы прыгнуть с моста ради того, чтобы правоверные начали гоняться за мной со своими длинными ножами.

– Действительно. – Глаза под нависшими веками смотрели не мигая. – Но что, если я совсем не тот человек, за которого вы меня принимаете?

– То есть если вы готовы прыгнуть или, по крайней мере, попытаться? – В голосе Брэнсона снова прозвучало холодное безразличие. – А для чего, по-вашему, я тут держу врача и машину «скорой помощи»? Ван Эффен, какие инструкции вы получили на случай, если кто-нибудь совершит подобную ошибку?

Ван Эффен ответил столь же хладнокровно:

– Перерезать ему ноги автоматной очередью. Дальше им займется врач.

– Со временем мы даже сможем снабдить вас протезом. Мертвый вы для меня не представляете никакой ценности, ваше величество.

Глаза под нависшими веками закрылись.

– Итак, вернемся к выкупу. Вы согласны? Возражений нет? Великолепно. Что ж, это для затравки.

– Для затравки? – повторил генерал Картленд, и в его глазах почти зримо отразилась расстрельная команда.

– То есть для начала. Мне нужно больше. Еще двести миллионов долларов. Это то, что я хочу за мост Золотые Ворота.

На этот раз шоковое состояние длилось не так долго, как в первый раз: у человеческого мозга есть свой предел выдержки. Президент поднял взгляд из глубин бездонной пропасти, которую он изучал, и глухо произнес:

– Двести миллионов долларов за мост Золотые Ворота?

– Это выгодная сделка. Вы получите мост практически даром. В самом деле, на его строительство было затрачено около сорока миллионов, и запрашиваемая мною сумма в двести миллионов как раз учитывает пятикратную инфляцию за минувшие сорок лет. Но даже если забыть о деньгах, подумайте только, во что вам обойдется восстановление моста! Подумайте о шуме и пыли, о загрязнении окружающей среды, о нарушении движения городского транспорта, о тысячах тонн стали, которые нужно будет сюда доставить, о доходах от туризма – десятках тысяч долларов, которых лишится экономика города. Как ни красив Сан-Франциско, но без Золотых Ворот он как Мона Лиза без улыбки. Подумайте об автомобилистах из округа Марин, которые в течение всего этого периода, по крайней мере год, а то и два, не смогут попасть в город – есть, правда, длинный объездной путь через мост Сан-Рафаэль, – и, если уж на то пошло, об автомобилистах из города, которые не смогут проехать в округ Марин. Все будут испытывать неимоверные трудности – кроме владельцев паромов, которые станут миллионерами. Но кто я такой, чтобы завидовать предпринимателям, честно зарабатывающим свои деньги? Так что двести миллионов долларов – это чистая филантропия.

Квори, привычный к цифрам с длинными рядами нулей, спросил:

– А если мы не согласимся с этими чудовищными требованиями, что вы собираетесь сделать с мостом? Увезете его и заложите в ломбард?

– Я собираюсь его взорвать. Падение обломков с высоты шестидесяти метров вызовет такой всплеск, что будет видно по всему Западному побережью.

– Взорвать? Взорвать мост Золотые Ворота?!

Мэр Моррисон, которого и в обычных-то условиях нетрудно было вывести из себя, вскочил на ноги, охваченный неудержимым гневом, и набросился на Брэнсона, прежде чем кто-нибудь – и в первую очередь сам Брэнсон – сообразил, что происходит. В десятках миллионов американских домов телезрители увидели, как Брэнсон вместе со стулом опрокинулся назад и его голова тяжело ударилась об асфальт, а Моррисон навалился на него всей своей стокилограммовой тушей и с яростью варвара ударил по лицу. Ван Эффен шагнул вперед и прикладом автомата ударил мэра по затылку. Он тут же обернулся и направил оружие на сидящих, но эта предосторожность оказалась излишней: никто из них не выказал желания последовать примеру Моррисона.

Прошло добрых двадцать секунд, прежде чем Брэнсон смог снова сесть на стул, и то с трудом. Ему подали марлевую салфетку, и он промокнул разбитую губу и сильно кровоточащий нос. Затем он посмотрел на Моррисона и перевел взгляд на доктора:

– Как он?

Врач быстро осмотрел мэра:

– Скоро придет в себя. У него нет даже сотрясения мозга. – Доктор неодобрительно взглянул на Ван Эффена. – Похоже, ваш друг умеет соразмерять силу удара.

– Практика, – не очень внятно произнес Брэнсон. Он взял новую салфетку взамен первой, которая уже пропиталась кровью, и неуверенно поднялся на ноги. – А вот мэр Моррисон не осознает своей силы.

– Что мне с ним делать? – спросил Ван Эффен.

– Оставь его в покое. Это его город и его мост. Я сам виноват – растоптал его мечту. – Брэнсон оценивающе посмотрел на Моррисона. – Впрочем, по зрелом размышлении лучше надеть ему наручники – за спиной. Не то он в следующий раз мне голову оторвет.

Генерал Картленд встал и направился к Брэнсону. Ван Эффен угрожающе поднял автомат, но генерал проигнорировал его.

– Вы способны говорить? – обратился он к Брэнсону.

– Во всяком случае, я способен слушать. Уши мэр мне не повредил.

– Я начальник штаба, но, кроме того, военный инженер, а значит, специалист по взрывам. Вы не сможете взорвать мост и прекрасно это знаете. Чтобы разрушить эти башни, потребуется вагон взрывчатки. Я его что-то здесь не вижу.

– Нам столько и не понадобится. – Брэнсон указал на объемистый рулон брезента с выступающими из него непонятными коническими предметами. – Вы ведь специалист.

Картленд посмотрел сначала на рулон, потом на Брэнсона, на сидящих людей и снова на рулон. Брэнсон сказал:

– Пожалуйста, объясните им. Мне что-то больно говорить.

Генерал окинул внимательным взглядом массивные башни и протянутые от них тросы.

– Вы провели эксперименты? – спросил он Брэнсона.

Тот кивнул.

– Видимо, они прошли успешно, иначе бы вас здесь не было.

Брэнсон снова кивнул.

Картленд неохотно повернулся к заложникам и журналистам:

– Я ошибся. Боюсь, что Брэнсон действительно в состоянии разрушить мост. Как вы видите, в эту брезентовую ленту вделаны конусы, которые содержат обычную взрывчатку – тринитротолуол, аматол или что-то подобное. Эти конусы, называемые «ульями», благодаря своей вогнутой поверхности способны направить до восьмидесяти процентов энергии взрыва внутрь. По-видимому, идея заключается в том, чтобы обернуть одну из таких брезентовых полос, несущую около центнера взрывчатки, вокруг поддерживающего троса как можно ближе к вершине башни. – Он снова посмотрел на Брэнсона. – Насколько я понимаю, у вас их четыре.

Брэнсон молча кивнул.

– И они должны сработать одновременно. – Картленд повернулся к остальным. – Боюсь, что эта затея удастся.

Наступило короткое молчание, особенно мучительное для телезрителей, – молчание, вызванное тем, что Брэнсон по вполне понятным причинам не очень стремился говорить, а остальные не могли и придумать, что сказать. Наконец Картленд спросил:

– Откуда у вас уверенность, что все четыре заряда сработают одновременно?

– Все просто. Радиоволна активирует электрический элемент, который пережигает проводок в детонаторе с гремучей ртутью. Взрывается детонатор – взрывается и «улей». Одного вполне достаточно. Остальные сдетонируют.

– Полагаю, это все ваши требования на сегодня? – мрачно произнес Квори.

– Не совсем. – Брэнсон, словно извиняясь, развел руками. – Остался сущий пустяк.

– Хотел бы я знать, что вы считаете пустяком.

– Четверть миллиона долларов.

– Поразительно! По вашим стандартам, это всего лишь песчинка. И за что, позвольте узнать?

– На покрытие моих расходов.

– Ваших расходов? – Квори дважды глубоко вздохнул. – Господи, Брэнсон, да вы скряга, каких поискать!

– Я привык к тому, что люди по-всякому называют меня, – пожал плечами Брэнсон. – Меня не так легко обидеть, к тому же я научился мужественно переносить невзгоды. Итак, что касается платежа – вы ведь собираетесь платить, не так ли?

Никто не сказал ни да ни нет.

– По поводу перевода денег нужно будет договариваться с моим другом из Нью-Йорка. У него есть друзья в некоторых европейских банках. – Брэнсон посмотрел на часы. – Сейчас полдень, то есть в Центральной Европе восемь или девять часов вечера, а все приличные европейские банки закрываются ровно в шесть. Поэтому я буду чрезвычайно признателен, если вы сообщите мне о своем решении к семи часам завтрашнего утра.

– О каком решении? – осторожно спросил Квори.

– По поводу наличия указанных денежных средств и формы их выплаты. В сущности, форма для меня не важна – от евродолларов до акций подходящих зарубежных фондов. Вы, как никто другой, знаете, что для этого необходимо сделать, ведь вам приходится финансировать такие организации, как ЦРУ, не спрашивая совета у бедных налогоплательщиков. Для вашего казначейства это пустячная задача. Причем мне абсолютно безразлично, можно ли отследить эти денежные средства, лишь бы они были конвертируемыми. Как только мой нью-йоркский друг сообщит мне, что деньги поступили – а это должно произойти не позже чем через сутки, скажем, до завтрашнего полудня, – мы с вами попрощаемся. Заложники, разумеется, отправятся с нами.

– И куда вы нас увезете? – осведомился Картленд.

– Конкретно вас – никуда. Для вооруженных сил вы, вероятно, представляете большую ценность, но для меня вы – уцененный товар. К тому же вы здесь единственный человек, который способен доставить мне хлопоты. И не только потому, что вы – человек действия, но еще и по той причине, что вы слишком бедны. Мне нужны заложники побогаче. Например, президент и трое его нефтяных друзей. Невредно будет сообщить вам, что у меня в Карибском море есть друг, президент островного государства, которое никогда не имело и не будет иметь с Соединенными Штатами договора о выдаче преступников. Он охотно примет нас и обеспечит стол и кров, если, конечно, получит по миллиону долларов за ночь.

Никто и не подумал возражать. В свете тех денежных сумм, о которых совсем недавно шла речь, это была вполне умеренная плата.

– И еще одно, – снова заговорил Брэнсон. – Я не упомянул, что начиная с полудня завтрашнего дня вступят в действие штрафные санкции за задержку. Каждый час задержки будет означать серьезное увеличение выплат – на два миллиона долларов в час.

– Судя по всему, вы цените свое время, мистер Брэнсон, – заметил Квори.

– Если я его не буду ценить, то кто же будет? Еще вопросы есть?

– Да, – подал голос Картленд. – Как вы предполагаете добираться до вашего райского острова?

– Самолетом, как же еще? Десять минут полета на нашем вертолете до международного аэропорта – и мы окажемся на борту самолета.

– Вы все организовали заранее? Самолет уже наготове?

– Ну, он пока не знает, что должен быть наготове, но очень скоро будет.

– Какой самолет?

– Кажется, вы его называете «борт номер один».

При этих словах даже Картленд лишился своей обычной сдержанности.

– Вы хотите сказать, что собираетесь похитить президентский «боинг»?

– Подумайте сами, генерал! Неужели можно допустить, чтобы президент всю дорогу до Карибского моря трясся в разбитом «дугласе»? Вполне логично использовать президентский самолет, ведь лидеры мирового уровня привыкли путешествовать с комфортом. В пути мы покажем новые кинофильмы. Хотя вынужденное заключение наших заложников под стражу будет коротким, мы постараемся, чтобы всем было удобно. Мы даже раздобудем еще несколько новинок Голливуда, чтобы показать их во время обратного полета в Штаты.

– Вы сказали «мы»? – осторожно осведомился Картленд.

– Я и мои друзья. Я считаю, что это наша обязанность, нет, скорее даже наш долг – вернуть президента и его гостей в целости и сохранности. Не понимаю, как вообще человек, обладающий хоть какими-нибудь чувствами, может жить в этом кошмаре, называемом Белым домом, но это к делу не относится.

Мильтон тоже был предельно осторожен:

– Кажется, вы сказали, что собираетесь снова ступить на американскую землю?

– Это моя родина. Почему бы нет? Вы разочаровали меня, мистер Мильтон.

– Я вас разочаровал?

– Да. Мне казалось, что не только Верховный суд и генеральный прокурор, но и госсекретарь обязан знать законы и конституцию страны не хуже обычных граждан.

Наступила тишина. Брэнсон оглядел присутствующих, но все продолжали хранить молчание, и он снова обратился к госсекретарю:

– Разве вы не знаете такой мелочи, что по нашим законам человеку, который уже получил полное прощение от государства за какое-либо преступление, совершенное или предполагаемое, не может быть вновь предъявлено то же обвинение?

Прошло не менее десяти секунд, прежде чем глава исполнительной власти понял скрытый смысл этих слов. Именно в тот момент президент потерял вдвое больше голосов потенциальных избирателей, чем приобрел ранее благодаря заявлению, что готов пожертвовать собой ради Америки. Трудно было бы его в этом винить. Политики вообще люди искушенные и довольно толстокожие, но до сих пор президенту не доводилось сталкиваться с таким поистине макиавеллиевским бесстыдством. Под защитой стен своего дома даже президенты порой могут позволить себе крепкое выражение, но они обычно отказываются от подобной фразеологии, когда обращаются к избирателям. Однако сейчас президент напрочь забыл о том, что за ним наблюдают миллионы сограждан, и воззвал к равнодушным небесам, требуя справедливости. Он стоял, подняв голову и воздев вверх руки со сжатыми кулаками, лицо его побагровело.

– Полмиллиарда долларов, да еще и полное прощение! Боже всемогущий!

Президент перевел взгляд с безоблачного неба на Брэнсона и обрушил на него всю мощь своей ярости, но гром небесный не поразил вымогателя.

– У вас есть кардиологическое оборудование? – шепотом спросил Брэнсон у врача.

– Это не смешно!

Президент тем временем продолжал развивать ту же тему:

– Мерзкий ублюдок! Если вы воображаете…

Картленд, спохватившись, подскочил к нему, схватил за руку и прошептал:

– Вы в телеэфире, сэр!

Президент оборвал себя на полуслове, взглянул на него и в ужасе закрыл глаза. Потом снова открыл их, покосился на камеру и заговорил гораздо спокойнее:

– Я, как избранный американским народом глава исполнительной власти, не поддамся на шантаж. Американский народ на это не пойдет. Демократия на это не пойдет. Мы будем сражаться с подобным злом…

– Каким образом? – поинтересовался Брэнсон.

– Каким образом? – Президент изо всех сил старался сдержаться, но еще не вполне овладел собой. – Привлечем все ресурсы ЦРУ и ФБР, всю мощь армии, все силы правопорядка…

– Вы не успеете закончить до новых выборов, которые состоятся через пять месяцев. Итак?

– Когда я проконсультируюсь с членами своего кабинета…

– Вы можете консультироваться с кем угодно, если я вам позволю. Мне необходимо полное прощение. В противном случае ваше пребывание на тропическом острове затянется на неопределенное время. Как я уже говорил, большая часть острова – настоящий рай. Однако на одном конце острова есть небольшой огороженный участок, который очень напоминает остров Дьявола. Генералиссимус построил там тюрьму для своих политических противников, а поскольку ему до них дела нет, эти люди остаются там навечно, чему очень помогают изнурительный труд, лихорадка и голод. Мне как-то трудно представить короля с мотыгой в руках. Да и вас тоже. Чем рассуждать о моральном облике нации, лучше бы подумали о том сложном положении, в котором окажутся ваши гости. Не секрет, что и у короля, и у принца есть доверенные министры и родственники, которым не терпится примерить их троны. Если ваши гости пробудут на Карибских островах достаточно долго, им некуда будет возвращаться. Вы, конечно, понимаете, что американское общественное мнение никогда не допустит, чтобы вы имели дело с узурпаторами их власти, тем более что подобное положение сложится по вашей вине. Итак, провал ноябрьских выборов и кризисная ситуация с Сан-Рафаэлем. Далее – стремительный рост цен на нефть или даже эмбарго, и в любом случае экономический кризис. Из истории вас просто вычеркнут. В лучшем случае, если когда-нибудь вдруг решат составить список самых глупых и гибельных для страны президентов, вы получите отличный шанс войти в Книгу рекордов Гиннесса. Но в саму историю? Нет!

– Вы закончили? – спросил президент, гнев которого улетучился, сменившись своего рода смиренным достоинством.

– На данный момент да.

Брэнсон сделал знак телеоператорам, что пресс-конференция закончена.

– Могу я побеседовать с королем, принцем, членами моего кабинета и начальником полиции?

– Почему бы и нет? Особенно если это поможет вам быстрее принять решение.

– Мы можем поговорить без свидетелей?

– Конечно. В вашем автобусе.

– Нам никто не помешает?

– Охранник останется снаружи. Как вы знаете, автобус звуконепроницаем. Обещаю вам полную секретность.

Все заложники ушли, оставив Брэнсона одного. Он подозвал к себе Крайслера, своего эксперта по средствам связи.

– Жучок в президентском автобусе работает?

– Постоянно.

– Наши друзья хотят провести сверхсекретное совещание. У тебя нет желания отдохнуть в нашем автобусе? Ты ведь очень устал.

– Да, пожалуй, мистер Брэнсон.

Крайслер вошел в третий автобус, сел у панели управления, щелкнул переключателем и взял один наушник. Явно довольный услышанным, он положил наушник на место и нажал на другой переключатель. С тихим жужжанием заработал магнитофон.

– Ну и что вы будете с этим делать? – спросила Эйприл Уэнсди у Ревсона, вместе с которым прогуливалась вдоль западной, пустынной стороны моста.

– Хотел бы я посмотреть, каков будет рейтинг популярности после повторного показа сегодня вечером! Какая игра! Репетиции испортили бы все дело.

– Вы же знаете, я не это имела в виду.

– Знаю. Он еще совсем мальчишка, наш Питер Брэнсон. Чрезвычайно умен, в чем мы уже убедились. Предусмотрел все возможные варианты развития событий, заранее обо всем позаботился. Из него получился бы превосходный генерал. Вы могли бы – по крайней мере, я мог бы – почти полюбить этого парня и восхищаться им, если бы не тот факт, что – забудем пока про полмиллиарда долларов – он делает все это ради забавы, он абсолютно аморален и обычные представления о добре и зле для него не существуют. В нем чувствуется какая-то странная пустота.

– Зато его банковский счет пустым не будет. Но я ведь не об этом говорила.

– Понимаю. И отвечаю на ваш невысказанный вопрос: да, Брэнсон застал нас врасплох.

– Вы намерены что-нибудь делать?

– Намерения – это одно, действия – совсем другое.

– Но вы же не можете просто прогуливаться здесь и ничего не предпринимать. После того, что вы рассказали мне сегодня утром…

– Я помню об этом. Прошу вас, помолчите хоть немного. Разве вы не видите, что я думаю?

Некоторое время спустя Ревсон сказал:

– Я все обдумал.

– Ну же, не тяните!

– Вы когда-нибудь были больны?

Девушка удивленно подняла брови, отчего ее большие зеленые глаза стали казаться еще больше. Ревсон вдруг подумал, что эти глаза могут совратить и святого. Чтобы не отвлекаться, он отвел взгляд в сторону.

– Разумеется, мне доводилось болеть, – ответила Эйприл. – Все когда-то болеют.

– Я имел в виду серьезную болезнь, пребывание в больнице.

– Нет, никогда.

– Вы скоро туда попадете. В больницу. Если, конечно, готовы мне помочь.

– Я уже сказала, что помогу.

– Неожиданная болезнь поражает прелестную молодую женщину. Здесь есть определенный риск. Если вас поймают, Брэнсон сумеет развязать вам язык. На карту поставлено полмиллиарда долларов. Вы у него очень быстро заговорите.

– Даже быстрее, чем вы думаете. Я вовсе не героиня, к тому же боюсь боли. На чем меня могут поймать?

– Вы должны будете доставить письмо. А сейчас, пожалуйста, оставьте меня на несколько минут одного.

Ревсон снял с плеча фотоаппарат и начал снимать автобусы, вертолеты, зенитки и охранников из команды Брэнсона, стараясь, чтобы все это получилось на фоне южной башни и очертаний Сан-Франциско, – настоящий профессионал за работой. Затем он переключил свое внимание на врача в белом халате, который стоял, прислонившись к машине «скорой помощи».

– Неужели и для меня настал момент славы? – сказал доктор.

– Почему бы и нет? Все хотят быть увековеченными.

– Только не я. А «скорую помощь» вы можете снять где угодно.

– Вам определенно нужен психиатр. – Ревсон опустил фотоаппарат. – Разве вы не знаете, что в нашей стране уклониться от объектива значит совершить антиобщественный поступок? Я – Ревсон.

– А я – О’Хара.

О’Хара был молодым, жизнерадостным и рыжеволосым, и его ирландское происхождение не оставляло сомнений.

– Ну и что вы думаете об этой милой ситуации?

– Для цитирования?

– Нет. Я же фотограф.

– Да черт с вами, можете меня цитировать, если хотите. Я бы с удовольствием надрал этому Брэнсону уши.

– Это заметно.

– Что вы имеете в виду?

– Ваши рыжие волосы.

– Будь я блондином, брюнетом или лысым, я бы чувствовал то же самое. Самонадеянные наглецы всегда на меня так действуют. К тому же мне не нравится, когда публично унижают президента.

– Значит, вы за президента?

– Черт, он ведь из Калифорнии, и я тоже. Я голосовал за него в прошлый раз и проголосую в следующий. Ну да, он важничает и слегка переигрывает, изображая доброго дядюшку, однако он лучший из того, что мы имеем. Не то чтобы это был грандиозный выбор, но все же он и правда славный старик.

– Славный старик?

– Не упрекайте меня за это выражение. Я учился в Англии.

– Вы хотели бы ему помочь?

О’Хара задумчиво посмотрел на Ревсона:

– Странный вопрос. Конечно хотел бы.

– Вы поможете мне, чтобы помочь ему?

– Как вы собираетесь помочь ему?

– Я готов рискнуть и рассказать вам как, если вы скажете «да».

– И что заставляет вас думать, что вы сумеете сделать это лучше, чем кто-либо другой?

– Моя специальная подготовка. Я работаю на правительство.

– Тогда зачем вам фотоаппарат?

– А я-то всегда думал, что для того, чтобы стать доктором, требуется некоторый интеллект. Неужели, по-вашему, я должен носить на груди табличку с надписью «Агент ФБР»?

О’Хара еле заметно улыбнулся:

– Да нет. Просто я слышал, что всех агентов ФБР усыпили еще в гараже. Кроме тех нескольких человек из автобуса для прессы, которых потом столкнули с моста.

– Мы обычно не ставим все на одну карту.

– А агенты ФБР обычно не раскрывают себя.

– Только не я. Готов раскрыть себя любому, когда у меня возникают проблемы. И сейчас у меня действительно возникла проблема.

– Ну что ж, если это не идет вразрез с этикой…

– Гарантирую, что служителю Гиппократа не придется краснеть. Ведь вы не сочтете неэтичным помочь упрятать Брэнсона за решетку?

– Это вы тоже гарантируете?

– Нет.

– Можете рассчитывать на меня. Что я должен сделать?

– С нами тут молодая красивая журналистка, тоже фотограф, с необычным именем Эйприл Уэнсди.

– А, зеленоглазая блондинка! – оживился доктор.

– Вот именно. Мне нужно, чтобы она доставила на берег, если можно так выразиться, кое-какое послание и часа через два привезла мне ответ. Я собираюсь зашифровать свое сообщение, отснять его на пленку и кассету отдать вам. Она размером с полсигареты, и вам будет легко спрятать ее среди всех этих ваших баночек и скляночек. Кроме того, никто не усомнится в честности медика.

– Посмели бы они! – с чувством произнес О’Хара.

– У нас еще есть время. Я должен подождать, пока господа Мильтон, Квори и Хендрикс не покинут мост. Надеюсь, к тому времени объявится неизвестно где скрывающийся мистер Хагенбах.

– Хагенбах? Это тот старый обманщик…

– Вы говорите о моем уважаемом работодателе. Итак, вернемся к вашей машине. У вас там обычный комплект инструментов и лекарств, плюс реанимационное оборудование, плюс еще кое-какие инструменты, чтобы накладывать швы. Не думаю, что имеется что-то более изощренное.

О’Хара кивком подтвердил это соображение.

– Поэтому вы не можете сделать рентген или клинический анализ крови и, разумеется, не можете проводить хирургические операции, даже если бы у вас был анестезиолог, которого у вас, кстати, нет. В таком случае я предлагаю вот что: примерно через час мисс Уэнсди почувствует себя очень плохо, и вы поставите диагноз, который может потребовать немедленной госпитализации – врач ведь не может рисковать! – а возможно, и операции. Какой-нибудь там острый аппендицит, или подозрение на перитонит, или еще что-нибудь в этом роде – лучше не спрашивайте меня.

– Да я и не пытаюсь. – О’Хара посмотрел на Ревсона с неодобрением. – Вы, видимо, не понимаете, что даже самый неопытный студент-медик, у которого молоко на губах не обсохло, способен диагностировать аппендицит, что называется, не вынимая рук из карманов.

– Я это понимаю. Но будь я проклят, если я смогу поставить такой диагноз. Уверен, что здесь, кроме вас, никто не сможет этого сделать.

– Пожалуй, вы правы. Но вам следует предупредить меня минут за пятнадцать-двадцать до того, как я должен буду позвать Брэнсона. Я сделаю ей пару уколов, чтобы симптомы стали заметными. Ничего опасного.

– Мисс Уэнсди предупредила меня, что боится боли.

– Она ничего не почувствует, – заверил О’Хара голосом бывалого дантиста. – Кроме того, это ведь ради нашей страны. – Он внимательно посмотрел на Ревсона. – Кажется, через два часа ваши друзья-журналисты будут передавать свои материалы через барьер на южном конце моста. Вы не могли бы дождаться этого момента и передать то, что вам нужно?

– Ну да, и получить ответ голубиной почтой на следующей неделе. Нет, ответ мне нужен сегодня же.

– Похоже, вы торопитесь.

– Во время Второй мировой войны Уинстон Черчилль обычно давал своим военным и гражданским сподвижникам исчерпывающие инструкции из двух слов: «Действуй сегодня». А я большой поклонник сэра Уинстона.

Ревсон покинул слегка смущенного доктора и вернулся к Эйприл. Он рассказал ей о том, что О’Хара согласился помочь, и ее первым вопросом было:

– Вы хотите, чтобы я привезла вам миниатюрный радиопередатчик?

Он ласково посмотрел на девушку:

– Мысль глубокая, но неверная. Вряд ли вы хорошо разбираетесь в электронных средствах наблюдения. К тому же передатчик у меня есть, он спрятан в нижней части моего фотоаппарата. Однако вон тот маленький вращающийся диск над автобусом злодеев означает, что у них есть автоматический радиопеленгатор. Они засекут меня через пять секунд. А теперь слушайте внимательно, я расскажу вам, что от вас потребуется и как нужно себя вести.

Когда он закончил, Эйприл сказала:

– Я все поняла. Но меня мучает мысль, что наш добрый лекарь своими инъекциями доведет меня до безумия.

– Вы ничего не почувствуете, – успокоил ее Ревсон. – Кроме того, это ведь ради нашей родины.

Он покинул девушку и не спеша направился к автобусу прессы. В президентском автобусе шло полным ходом совещание в верхах, и хотя с того места, где остановился Ревсон, ничего не было слышно, по выражению лиц и жестикуляции совещавшихся было ясно, что мнения разделились. Требующая разрешения проблема, по-видимому, мало способствовала достижению консенсуса. Брэнсон и Крайслер сидели в головной части своего автобуса, и со стороны казалось, что они дремлют, но это было не так. Впрочем, даже если бы они заснули, это ничего бы не изменило, поскольку бдительные охранники постоянно патрулировали пространство между свежевыкрашенными ограничительными линиями на мосту. Везде группами стояли представители различных средств массовой информации, нетерпеливо ожидая каких-нибудь важных событий, которые могут произойти уже в следующую секунду.

Ревсон вошел в автобус прессы. Там никого не было. Усевшись на свое место, он снял с плеча фотоаппарат, вынул блокнот и фломастер и начал быстро и уверенно писать какую-то явную абракадабру. Есть люди, которые без кодовой книжки чувствуют себя как без рук, но Ревсон к таким не относился.

Глава 6

Директор ФБР Хагенбах был крупный мужчина лет шестидесяти пяти с коротко подстриженными седыми волосами и усами, слегка прищуренными светло-голубыми глазами, которые, казалось, никогда не мигали, и ничего не выражающим лицом – качество, которого он достиг многими годами упорного труда. Поговаривали, что среди высших чинов ФБР были сделаны ставки на тот день, когда их шеф впервые улыбнется. Этот «тотализатор» существовал уже пять лет.

Хагенбах был очень талантливым человеком и выглядел соответствующе. У него не было друзей, и это тоже было заметно. У людей, одержимых какой-либо страстью, их обычно вообще не бывает, а Хагенбах в самом деле был одержим. Один из его знаменитых предшественников сказал, что господин Хагенбах считает необходимым собрать досье на каждого сенатора и конгрессмена в Вашингтоне, не говоря уже о персонале Белого дома. Обладая подобной информацией, директор ФБР мог сделать состояние на шантаже, но деньги его не интересовали. Власть тоже. Страстью Хагенбаха было искоренение коррупции во всех ее проявлениях.

Деятельность ФБР под руководством Хагенбаха шла настолько успешно, что основные функции бюро, прежде всего по расследованию нарушений закона внутри страны, в последние годы существенно расширились. Фактически, к неудовольствию министерства финансов, ФБР теперь в некоторых обстоятельствах имело полномочия, которые прежде являлись прерогативой ЦРУ. Это касалось безопасности президента и его гостей, когда те путешествовали за пределами Вашингтона. Именно этими функциями бюро и объяснялось количество его агентов в автобусе прессы, которое в начале поездки многим казалось чрезмерным.

Сейчас Хагенбах внимательно смотрел на адмирала Ньюсона и генерала Картера: адмирал был полным и румяным, генерал – высоким и худым и очень напоминал своего начальника, генерала Картленда. Хагенбах знал обоих, и хорошо знал, более двадцати лет, но ни разу не обратился ни к одному из них по имени. А чтобы кто-то другой назвал его по имени, это было вообще немыслимо, да к тому же и весьма затруднительно, так как его имени практически никто не знал. Он был из тех людей, которым вполне достаточно фамилии.

– Итак, до сих пор у вас нет конкретных предложений о том, как именно нужно действовать? – сказал Хагенбах.

– Ситуация беспрецедентная, – начал оправдываться Ньюсон. – Мы с Картером обычно сторонники открытых действий, но в данный момент о таких действиях не может идти и речи. Нам бы хотелось послушать ваши соображения.

– Но я только что прибыл. Может, что-то нужно предпринять немедленно?

– Да. Дождаться прибытия вице-президента.

– Вице-президент ничем не поможет. Вы это знаете. Я это знаю. И все это знают.

– Как бы то ни было, он единственный человек в Соединенных Штатах, обладающий правом одобрить и санкционировать любой курс действий, который мы в конце концов выработаем. Кроме того, мне кажется, следует проконсультироваться с господами Мильтоном и Квори и шефом полиции Хендриксом, когда их отпустят.

– Если их отпустят.

– Хендрикс в этом уверен, а он лучше нас знает Брэнсона. Кроме того, похитителям нужно с кем-то вести переговоры. – Ньюсон взял в руки листок с посланием Ревсона, полученным от командира «Нью-Джерси». – Насколько вы доверяете этому сообщению?

Хагенбах забрал у адмирала бумагу и прочел вслух:

– «Пожалуйста, подождите. Никаких опрометчивых действий. Никакого насилия – это самое главное. Дайте мне время разобраться в ситуации. Не имею возможности использовать передатчик – на мосту постоянно работает радиопеленгатор. Постараюсь связаться с вами сегодня во второй половине дня». – Хагенбах отложил листок в сторону. – Действительно, информации не много.

Картер спросил:

– Что за человек этот ваш Ревсон?

– Безжалостный, надменный, независимый, не признающий авторитетов, одиночка по натуре, который советуется с вышестоящими офицерами только под нажимом и даже при этом всегда поступает по-своему.

– Звучит не очень обнадеживающе, – заметил Ньюсон. – И что же эта горячая голова делает в подобной поездке?

– Он вовсе не горячая голова. Этот парень исключительно хладнокровен. Я забыл добавить, что он очень умен, изобретателен и чрезвычайно находчив.

– То есть это специально подобранный человек? – спросил адмирал.

Хагенбах кивнул.

– Вы сами его выбрали?

Еще один кивок.

– Значит, он лучший в своем деле?

– Затрудняюсь сказать. Вы же представляете размеры нашей организации. Я не могу знать всех оперативников. Ревсон лучший из тех, кого я знаю лично.

– И он достаточно хорош, чтобы справиться с Брэнсоном?

– Я не знаю, поскольку не знаю Брэнсона. Сейчас ясно одно: успех Ревсона будет зависеть от внешней помощи.

В голосе Хагенбаха прозвучало определенное удовлетворение.

– А как, черт возьми, ваш агент собирается связаться с нами сегодня вечером? – поинтересовался Картер.

– Не имею представления. – Хагенбах кивнул на бумагу с посланием Ревсона. – Он ведь сумел переслать это, не так ли?

Наступила небольшая пауза. Адмирал и генерал уважительно покосились на листок.

– А вам, господа, пришла бы в голову такая мысль?

Ньюсон и Картер отрицательно покачали головами.

– Мне тоже. Как я и говорил, Ревсон очень находчив.

Брэнсон вышагивал взад-вперед между замыкающим и президентским автобусами. Никакой нервной походки, никаких признаков напряжения – просто приятная прогулка под послеполуденным солнцем. День и впрямь выдался чудесным. Небо было безоблачным, окружающий вид как будто сошел со страниц волшебной сказки, и воды залива Золотые Ворота сверкали и переливались в солнечных лучах. Насладившись этой картиной, Брэнсон сверился с часами, неторопливо подошел к президентскому автобусу, постучал в дверь, открыл ее и зашел внутрь. Он окинул взглядом обитателей автобуса, и гул голосов затих.

– Вы приняли решение, джентльмены? – любезно спросил Брэнсон.

Ответа не последовало.

– Я должен понимать это так, что вы зашли в тупик?

Президент опустил вниз огромный бокал с мартини, которым он поддерживал свои силы.

– Нам нужно еще некоторое время.

– Времени у вас было предостаточно. Вы могли бы сидеть здесь еще целый день и нисколько не продвинуться вперед. Будь ваши умы не так изощренны и в то же время не так далеки от жизни, то вы давно бы поняли, что дилемма очень проста – платить либо не платить. И не забывайте о возрастании выплат в случае задержки.

– У меня есть предложение, – заявил президент.

– Давайте его послушаем.

– Позвольте королю, принцу и шейху Карану уехать. Я останусь вашим заложником. Ситуация не изменится. В ваших руках по-прежнему будет президент Соединенных Штатов. Так почему бы вам не отпустить остальных заложников?

– О боже, какой великолепный жест! – восхищенно произнес Брэнсон. – Я бы даже сказал, благородный. Продолжайте в том же духе, и ваши избиратели потребуют внести поправку в конституцию и позволят своему герою править еще три срока вместо одного. – Брэнсон улыбнулся и продолжил тем же тоном: – Не выйдет, мистер президент. Во-первых, меня бросает в дрожь при мысли, что вы останетесь в Белом доме еще на тринадцать лет, а во-вторых, мне всегда хотелось иметь в игре четыре козыря. Сейчас они у меня есть. Одного мне будет недостаточно. Разве вам не приходило в голову, что, окажись вы моим единственным заложником, наше правительство в лице вице-президента, которому не терпится занять Овальный кабинет, подверглось бы сильнейшему искушению уничтожить преступников, похитивших вас и ваших арабских друзей? Разумеется, никаких радикальных действий, ведь человек, разрушивший мост, потеряет всякую надежду стать президентом. Один сверхзвуковой пикирующий бомбардировщик из Аламеды прекрасно справится с этой задачей. И если одна из его ракет случайно отклонится от курса – что ж, значит, не повезло. Божья воля и ошибка пилота!

Президент пролил на ковер большую часть мартини.

Брэнсон посмотрел по очереди на Мильтона, Квори и Хендрикса, произнес:

– Джентльмены, – и вышел из автобуса.

Все трое последовали за ним. Президент старался не смотреть им в затылки. Он с глубочайшим вниманием исследовал остатки содержимого в своем бокале.

На мосту Брэнсон обратился к Ван Эффену:

– Мне снова потребуется команда телевизионщиков. Убедись, что телекомпании уведомлены.

Ван Эффен кивнул:

– Нельзя заставлять всю страну мучиться в ожидании. Куда вы сейчас направляетесь?

– К южному концу моста вместе с этими тремя джентльменами.

– В качестве гаранта их безопасности? Они что, не могут положиться на ваше слово?

– Дело не в этом. Просто хочу посмотреть, как продвигается строительство барьера. Чтобы потом не ходить лишний раз.

Все четверо сели в полицейскую машину и уехали.

Ревсон, все еще сидевший в автобусе для прессы, проводил их взглядом и вновь сосредоточил свое внимание на трех страничках из блокнота, лежавших у него на коленях. Каждый листок был размером меньше почтовой открытки, и все три были исписаны мелким, неразборчивым почерком. Ревсон сфотографировал каждый из них три раза – он всегда подстраховывался. Потом он сжег по очереди все три бумажки и размешал пепел в пепельнице. Бумага у него была очень странная – она практически не давала дыма. Перемотав пленку, Ревсон вынул кассету из фотоаппарата, запечатал и завернул в тонкую фольгу. Как он и обещал О’Харе, в результате получился крошечный цилиндрик размером в половину сигареты.

Перезарядив аппарат, Ревсон вышел из автобуса. Атмосфера ожидания стала заметно более напряженной. Ревсон заговорил с первым встретившимся ему журналистом – по вполне понятным причинам он никого из них не знал по имени:

– Есть новости?

– Брэнсон снова послал за телевизионщиками.

– Известно почему?

– Не имею понятия.

– Скорее всего, ничего важного. Возможно, Брэнсон жаждет еще раз появиться перед телекамерой. А может, хочет усилить давление на народ и правительство – и на арабское правительство тоже, ведь на этот раз будут задействованы три крупнейшие телевизионные компании и репортаж будет транслироваться через спутник в район Персидского залива. В этом случае ведущим будет трудно лить крокодиловы слезы по поводу ужасного положения, в котором оказался их любимый президент, и одновременно чуть ли не прыгать от радости. Великолепнейшее шоу на свете, и к тому же бесплатное. Могу поспорить, что последнюю телепередачу Брэнсон устроит в два часа ночи.

Ревсон сделал примерно дюжину снимков. Вероятность того, что кто-нибудь обнаружит, как мало у него отснятого материала, была чрезвычайно мала, но, как известно, Ревсон не любил рисковать. Он постепенно перемещался в сторону О’Хары, стоявшего возле своей машины, и, оказавшись рядом с ним, вытряс из пачки сигарету.

– Огоньку не найдется, доктор?

– Конечно.

О’Хара щелкнул зажигалкой. Ревсон прикрыл рукой пламя, чтобы защитить его от легкого ветерка, и в этот момент кассета с пленкой скользнула в руку рыжеволосого врача.

– Спасибо, доктор. – Ревсон лениво огляделся. Поблизости никого не было. – Сколько потребуется времени, чтобы это спрятать?

– Одна минута. Место я уже нашел.

– Через две минуты у вас будет пациентка.

О’Хара вошел в машину «скорой помощи», а Ревсон медленно направился в сторону Эйприл Уэнсди, стоявшей на другой стороне моста в гордом одиночестве, что само по себе было удивительно. Девушка посмотрела на Ревсона, облизала губы и попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Ревсон спросил:

– Кто этот крепкий, располагающий к себе мужчина? Тот, что стоит возле «скорой помощи»?

– Это Графтон из Ассошиэйтед Пресс. Очень приятный человек.

– Подойдите и изящно прислонитесь к нему. Постарайтесь сделать это незаметно. Мы не хотим привлекать к себе излишнее внимание. Но сначала дождитесь, пока я отойду подальше. Когда вам станет плохо, меня не должно быть поблизости.

Отойдя на противоположную сторону моста, Ревсон обернулся. Эйприл шла в сторону машины «скорой помощи». Ее походка была немного неровной, но это не бросалось в глаза. Ревсон подумал, что девушка явно боится, но играет неплохо.

Графтон заметил Эйприл, когда она оказалась примерно в пятнадцати метрах от него. Он с любопытством отметил, что девушку покачивает, но любопытство вскоре сменилось озабоченностью. Графтон сделал два быстрых шага вперед и обнял Эйприл за плечи. Она изящно прислонилась к нему, сжав губы и зажмурив глаза, словно от сильной боли.

– Эйприл Уэнсди, – сказал Графтон. – Что с вами, деточка?

– Я испытываю ужасную боль. Она просто убивает меня. – Голос у девушки был хриплый, и она обхватила себя обеими руками. – По-моему, у меня сердечный приступ.

– С чего вы взяли? – успокаивающим тоном произнес журналист. – Где бы ни было ваше сердце, оно определенно не может находиться в правой части вашего животика. Не поймите меня неправильно, но некоторым людям очень везет. – Он крепко взял девушку под руку. – Всего в пяти метрах от вас есть доктор.

С противоположной стороны моста Ревсон наблюдал за тем, как они вошли в заднюю дверь машины «скорой помощи». Насколько можно было судить, он оказался единственным зрителем этого маленького спектакля.

Брэнсон не спеша возвращался от наполовину построенного южного барьера, довольный тем, как продвигается работа. Он прошел в свой автобус и опустился на сиденье рядом с Крайслером.

– Есть еще какие-нибудь сенсационные откровения?

– Нет, мистер Брэнсон. Толкут воду в ступе. Ужасно скучно. Если хотите послушать, я перемотаю ленту, но дело того не стоит.

– Ты, конечно, прав. Перескажи вкратце.

– Может, вообще выключить? Их разговоры не стоят того, чтобы тратить на них время.

– Это верно. Ну так что там?

– Все одно и то же. Спорят по поводу денег.

– Им все равно придется платить.

– Без вопросов. Рано или поздно, но придется. Последний раз мнения разделились: четверо за, двое воздержались и двое против. Король, принц и шейх за то, чтобы деньги заплатить прямо сейчас, деньги казначейства, разумеется. Мэр Моррисон тоже так считает.

– Это понятно. Он бы уже через час заплатил миллиард, только бы его любимый мост остался цел и невредим.

– Картленд и Мюир оба не имеют определенного мнения, с той лишь разницей, что генерал готов сражаться с нами не на жизнь, а на смерть. Президент и Хансен против немедленной уплаты денег.

– И это понятно. Хансен в жизни не принял ни одного решения, а президент готов тянуть вечно, надеясь на чудо, надеясь уберечь страну от потери полумиллиарда долларов, в которой его наверняка обвинят, справедливо или нет, и надеясь сохранить лицо и свой президентский имидж. Ладно, пусть еще немного потомятся в собственном соку. – Он повернулся к Питерсу, появившемуся в дверях. – Что-то случилось?

– Нас это, в общем-то, не касается, сэр. Кажется, у доктора О’Хары появились какие-то медицинские проблемы. Он хотел бы как можно скорее встретиться с вами.

Войдя в машину «скорой помощи», Брэнсон увидел лежавшую на откидной койке Эйприл. Ее лицо побелело как мел, небольшой участок живота был деликатно обнажен. Брэнсон никогда не любил находиться рядом с больными людьми, а эта девушка явно была больна. Он вопросительно посмотрел на О’Хару, который сказал:

– Эта молодая леди серьезно заболела. Я считаю, что ее необходимо немедленно доставить в больницу.

– Что с ней?

– Посмотрите на ее лицо.

К этому времени в результате обработки тальком лицо Эйприл приобрело пепельный оттенок.

– Взгляните в ее глаза.

Глаза Эйприл потемнели из-за того, что зрачки сильно расширились в результате первой из двух инъекций, которые сделал ей доктор. Надо сказать, что и раньше ее глаза трудно было назвать маленькими.

– Пощупайте пульс.

Брэнсон неохотно взял девушку за тонкое запястье и почти тотчас отпустил.

– Пульс учащенный, – признал он.

Так оно и было. Тут О’Хара немного перестарался. Когда Эйприл вошла к нему, у нее уже был учащенный пульс, так что во второй инъекции, в сущности, не было необходимости.

– Хотите пощупать, насколько напряжена правая сторона живота?

– Нет! – выразительно произнес Брэнсон.

– По-видимому, это воспаление аппендикса. Возможна угроза перитонита. Все признаки налицо. Но у меня нет необходимого диагностического оборудования, нет рентгеновского аппарата, нет возможности провести полостную операцию, даже анестезиолога нет. Нужно доставить девушку в больницу, и как можно быстрее.

– Нет! – Эйприл села на постели. Лицо ее было перекошено от страха. – Нет! Только не в больницу! Они меня разрежут! Операция? Да я в жизни не была в больнице!

О’Хара взял ее за плечи, крепко и не слишком нежно, и заставил снова лечь.

– А если я вовсе не больна? Возможно, у меня просто болит живот, и все! Мистер Брэнсон не пустит меня назад. Раз в жизни выпадает такая удача! И кроме того, я ужасно боюсь!

– У вас не просто так болит живот, милочка, – строго сказал О’Хара.

– Вы сможете вернуться назад, – успокоил девушку Брэнсон. – Но только в том случае, если будете слушаться нас с доктором. – Он кивнул доктору на дверь и вышел из машины. – Как по-вашему, что с ней на самом деле?

– Врачам не полагается обсуждать своих пациентов с посторонними. – О’Хара выказывал все признаки того, что теряет терпение. – Я вам вот что скажу, Брэнсон. Вы можете получить полмиллиарда долларов и при этом стать кем-то вроде народного героя. Такое зачастую случалось и прежде, хотя, наверное, не в таких масштабах. Но если эта девушка умрет из-за того, что вы отказались предоставить ей медицинскую помощь, вас возненавидит вся Америка. Они не успокоятся, пока вас не поймают. Начать с того, что ЦРУ найдет вас в любой точке земного шара и эти ребята не станут утруждать себя вашей доставкой в суд.

Брэнсон, напротив, был бесконечно терпелив. Он мягко произнес:

– Не надо угрожать мне, доктор. Она получит медицинскую помощь. Я прошу всего лишь о небольшой любезности.

– Это останется в секрете?

Брэнсон кивнул.

– Не нужно быть медиком, чтобы понять: эта малышка больна. Но тут возможны варианты. Имеем ли мы дело с угрозой аппендицита или перитонита? Я так не думаю. Девушка очень возбудима, напряжена, она из тех, кто живет на нервах. В такой стрессовой ситуации, как здесь, у подобных пациентов бывают эмоциональные срывы или психосоматические расстройства, которые могут вызвать появление симптомов вроде тех, что мы только что видели. Это бывает не часто, но все же бывает. Медицине известен так называемый мальтузианский синдром, когда у человека появляются ложные симптомы различных болезней, которыми он не страдает. Если это как раз такой случай, пациентка невольно симулирует аппендицит. Постарайтесь понять мою позицию: я не хочу рисковать. Девушке может потребоваться интенсивная диагностика или вмешательство психиатра. Первое я мог бы сделать сам, но у меня нет оборудования. Второе не в моих силах – я не психиатр. В любом случае надо ехать в больницу. Мы теряем время.

– Я вас не задержу. Вы не против, если мы обыщем вашу машину?

О’Хара удивленно посмотрел на Брэнсона.

– На кой черт вам это нужно? Я что, по-вашему, скрываю здесь трупы? Или наркотики? Ну, наркотиков у меня и правда много. Подумайте сами, что я могу увезти с моста или привезти сюда? Я врач, а не агент ФБР.

– Ладно, забудем об этом. Еще один вопрос. Вы не против, если мы пошлем с вами охранника – для наблюдения?

– Да посылайте хоть дюжину. Вряд ли они хоть что-то смогут наблюдать.

– Что вы хотите этим сказать?

– Хочу сказать, что Харбен – главный хирург больницы – относится к своему отделению, как к новорожденному младенцу. Ему наплевать на вас и на ваш мост. Если ваши люди попытаются силой проникнуть в приемное отделение «скорой помощи», у него через десять минут будет дюжина снайперов. Не шучу – я это сам видел.

– Забудем и об этом. Не так уж это и важно.

– Сейчас важно другое. Можете ли вы позвонить в больницу и попросить их держать наготове операционную и доктора Гурона?

– Доктора Гурона?

– Главного психиатра.

– Понятно, – слабо улыбнулся Брэнсон. – Вы знаете, что маршруты следования президентских кортежей всегда прокладывают так, чтобы в любой момент можно было за несколько минут добраться до ближайшей больницы? Просто на всякий случай. Удобно, не правда ли?

– Очень. – О’Хара повернулся к водителю. – Включай сирену.

По пути к южному концу моста машина «скорой помощи» встретилась с телевизионным фургоном, за которым следовал грузовик с генератором. И сразу же к месту предыдущего телепредставления стали стекаться кинооператоры, фотографы, репортеры. Некоторые кинооператоры были настолько взволнованы, что начали снимать приближающийся грузовик, словно какое-то необычайное зрелище.

Ревсона совершенно не интересовала вся эта суматоха. Он двинулся в противоположном направлении, к опустевшему автобусу прессы. Устроившись в кресле, он открыл донышко своего фотоаппарата, вынул оттуда миниатюрный передатчик и сунул его в карман, а на освободившееся место положил запасную кассету с пленкой, которую достал из своей дорожной сумки. Закрывая донышко, Ревсон почувствовал, что за ним наблюдают. Он поднял голову и увидел, что на него смотрит голубоглазый блондин с головой, по форме приближающейся к кубу, и с бессмысленной улыбкой. Ревсон доверял таким улыбкам не больше, чем верил в существование Санта-Клауса. Брэнсон выбрал поистине неординарную личность на должность своего заместителя.

– Ревсон, не так ли?

– Да. А вы, как я понимаю, Ван Эффен.

– Верно. А что же вы не с коллегами, не стремитесь запечатлеть исторические мгновения?

– Во-первых, было бы что запечатлевать. Во-вторых, большой глаз телекамеры увидит все это гораздо лучше, чем я. В-третьих, меня прежде всего интересует то, что принято называть человеческим фактором – простите за банальность. В-четвертых, я предпочитаю оставаться в тени.

– Похоже, у вас нестандартный фотоаппарат.

– Верно! – Ревсон позволил себе самодовольную улыбку собственника. – Ручная работа и сборка. Шведская. Редкий экземпляр. Единственный фотоаппарат в мире, который может делать цветные и черно-белые снимки и в то же время работать как кинокамера.

– Можно посмотреть? Я сам фотолюбитель.

– Пожалуйста.

Ревсону показалось, что работающий от аккумулятора кондиционер в автобусе вдруг перестал функционировать.

Ван Эффен с видом знатока осмотрел фотоаппарат. Его рука как бы случайно коснулась пружинного зажима на донышке. На сиденье рядом с Ревсоном высыпались кассеты с пленкой.

– Ох, простите! Я, видимо, еще маловато знаю об аппаратах. – Ван Эффен перевернул фотоаппарат и осмотрел его нижнюю часть. – Здорово придумано!

Ревсон остро ощущал, как оттопырился его карман из-за положенного туда передатчика. Тем временем Ван Эффен аккуратно поместил обратно кассеты с пленкой, закрыл откидное донышко и вернул аппарат владельцу.

– Простите мне мое любопытство.

– Что ж, зато вы узнали много нового.

– Это всегда пригодится.

Ван Эффен снова улыбнулся своей ничего не значащей улыбкой и вышел.

Ревсон не стал стирать пот со лба только потому, что этот жест был для него не характерен. Его мучила мысль, заметил ли Ван Эффен два маленьких пружинных зажима внутри фотоаппарата. Скорее всего, заметил. Но понял ли он их назначение? Это вряд ли. Мало ли для чего они нужны!

Ревсон повернулся и посмотрел в окно. Заложники выходили из своего автобуса. Президент мужественно старался придать своему хмурому лицу спокойное и решительное выражение, достойное государственного деятеля. Заметив, что даже Ван Эффен наблюдает за их появлением, Ревсон вышел из автобуса через правую переднюю дверь и оказался с той стороны, которая была скрыта от посторонних глаз. Он с задумчивым видом облокотился на перила моста, потом небрежно разжал правую руку, в которой сжимал передатчик. Где-то он прочитал, что при свободном падении с моста Золотые Ворота предмету нужно всего три секунды, чтобы достичь воды, однако сильно сомневался, что человек, утверждавший это, действительно сделал расчеты. Никто не заметил ничего неладного. Ревсон, как всегда, был осторожен.

Он неспешно и тихо вернулся в автобус, беззвучно прикрыл за собой дверь и вышел наружу через дверь с другой стороны, на этот раз гораздо более шумно. При его появлении Ван Эффен едва заметно улыбнулся и продолжил наблюдать за очередным представлением.

Как и прежде, Брэнсон с блеском осуществил режиссуру. Он рассадил заложников и журналистов на соответствующие места, а фотографов, кино- и телеоператоров разместил на стратегически важных позициях, с тем лишь небольшим, но существенным отличием, что на этот раз он располагал не одной, а двумя телекамерами. Спокойный, все такой же уверенный в себе, Брэнсон без дальнейших церемоний возобновил свою психологическую войну. Этот человек оказался не только прирожденным генералом и режиссером, но и талантливым ведущим телевизионных шоу. Он умело распределил свое внимание между телекамерами и сидящими перед ним людьми. Представившись зрителям и представив им президента, короля и принца, Брэнсон обратился к телекамерам:

– Сегодня мы используем две телевизионные камеры. Одна из них позволит вам наблюдать за присутствующими здесь, другая направлена в другую сторону – на юг, на побережье Сан-Франциско. Эта камера снабжена объективом, который обеспечивает на расстоянии почти в километр такое же четкое изображение, как если бы объект находился всего в десяти шагах. Сегодня нет тумана, и видимость должна быть превосходной.

Брэнсон убрал брезентовое покрытие, закрывавшее большой прямоугольный предмет, и с микрофоном в руке сел на свободное место рядом с президентом. Он указал на предмет, который только что предъявил миру:

– Это небольшой подарок присутствующим здесь гостям – великолепный цветной телевизор. Самый лучший из существующих. Разумеется, американского производства.

Прекрасно сознавая, что сейчас на нем сосредоточено внимание всего цивилизованного человечества, президент позволил себе заметить с холодным сарказмом:

– Могу поспорить, Брэнсон, что вы не заплатили за этот телевизор.

– Это не имеет отношения к делу. Просто мне хотелось, чтобы вы и ваши гости не чувствовали себя обделенными. Очень скоро весь мир будет иметь возможность наблюдать за тем, как мы размещаем первую порцию взрывчатки на одном из тросов, идущих от южной башни, и было бы несправедливо лишать вас этой возможности. В конце концов, на расстоянии около шестисот метров и на высоте ста пятидесяти метров даже человеку с острым зрением трудно рассмотреть тончайшие детали этой операции. А наш телевизор покажет все, что захотите. – Брэнсон улыбнулся. – И даже то, чего не захотите видеть. А теперь, пожалуйста, обратите свое внимание на машину, спускающуюся по пандусу из третьего автобуса.

Собравшиеся послушно обратили свое внимание туда, куда было велено. И увидели то, что уже успели увидеть телезрители. Это была машина, напоминающая миниатюрный гольф-кар. Она передвигалась совершенно бесшумно – очевидно, работала на электричестве. Водитель, Питерс, стоял на маленькой площадке в задней части машины, прямо над аккумуляторами. Перед ним на стальной платформе лежал большой моток тонкой веревки, а спереди у машины имелась лебедка.

Съехав с пандуса, Питерс остановил машину. Из задней двери автобуса появились четверо мужчин. Первые двое несли тяжелый брезентовый рулон со взрывчаткой, похожий на тот, что Брэнсон продемонстрировал телезрителям во время первой передачи. Опасный груз был осторожно положен на платформу рядом с веревкой. Двое других мужчин несли два предмета длиной около двух с половиной метров каждый: это были багор и стальная балка двутаврового сечения с винтовыми зажимами-бабочками на одном конце и встроенным блоком – на другом.

– Это наши орудия труда, – прокомментировал Брэнсон. – Возможно, вы и сами догадаетесь об их назначении, но, так или иначе, обо всем будет рассказано, когда придет время. Особый интерес представляют взрывчатка и веревка. Эта брезентовая полоса длиной в три метра содержит тридцать «ульев» с мощной взрывчаткой, каждый весом в два килограмма. Веревка, длина которой составляет четыреста метров, кажется на вид тоньше бельевой, но это по сути нейлоновый трос со стальным сердечником, способный выдержать вес в триста пятьдесят килограммов, что в пять раз больше, чем нам нужно.

Он знаком велел Питерсу начать движение, и тот осторожно направил маленькую машину к южной башне. Брэнсон посмотрел прямо в объектив телекамеры:

– Поскольку сейчас нас смотрят не только жители Сан-Франциско, я объясню: башни этого моста не цельные.

На экране телевизора, стоящего перед ним, и на миллионах телеэкранов по всему миру крупным планом появилась южная башня.

– Эти башни состоят из стальных модулей, каждый размером с телефонную будку, но только вдвое выше. Модули скреплены между собой стальными заклепками и соединены лазами. Каждая башня состоит более чем из пяти тысяч модулей. В башнях есть лифты и лестницы, общая длина которых достигает тридцати семи километров.

Брэнсон протянул руку под сиденье и достал оттуда книгу.

– Как вы понимаете, в таком лабиринте нетрудно заблудиться. Еще во время строительства двое рабочих провели в северной башне целую ночь, пытаясь отыскать выход, и даже сам Джозеф Штраус, архитектор и строитель моста, часто затруднялся с определением своего местоположения внутри башни. Именно поэтому он составил инструкцию, копию которой мне удалось раздобыть. Двадцать шесть страниц этой книги должны были помогать инспекторам обходить объекты и не заблудиться. В данный момент двое моих людей, снабженные копиями этой инструкции – хотя она вряд ли им понадобится, ведь они пользуются лифтом, – итак, двое моих людей поднимаются или уже поднялись в верхнюю часть южной башни по ее восточной стороне, той, что выходит на залив. Они несут с собой груз весом в восемь килограммов, назначение которого станет ясно позже. А теперь можем ли мы посмотреть на наш электромобиль?

Телекамера послушно опустилась и проследила за Питерсом, который двигался вдоль противоположной стороны моста. Он в эту минуту как раз замедлил ход и остановился под нижней из четырех массивных поперечных балок южной башни.

– Пожалуйста, покажите верхнюю часть башни, – велел Брэнсон.

Телекамера сфокусировалась на седловине – изогнутой стальной станине, над которой проходят тросы. И почти сразу же возле седловины появились два человека, две крошечные фигурки для тех, кто смотрел на них с моста невооруженным глазом. Телезрителям камеры показали их крупным планом.

– Очень вовремя, – с удовлетворением произнес Брэнсон. – В подобных делах чрезвычайно важна координация. Смею заметить, едва ли найдется один на десять тысяч телезрителей, кто захочет оказаться на месте моих людей. Откровенно говоря, мне и самому не хотелось бы туда забираться. Один неосторожный шаг – и вы падаете с высоты двухсот двадцати семи метров. Семь секунд в воздухе – и вы врезаетесь в воду со скоростью двухсот семидесяти километров в час, а это все равно что удариться о бетон. Но мои люди в такой же безопасности, в какой вы были бы на церковной скамье. Их называют верхолазами – это их вы видите на строительных лесах в трехстах метрах над землей, когда возводятся новые небоскребы в Нью-Йорке и Чикаго.

Камеру снова навели на Питерса. Он достал пистолет, необычный как по длине ствола, так и по размеру дула, прицелился вверх и выстрелил. Ни камера, ни человеческий взгляд не смогли отследить, что именно выстрелило, но спустя четыре секунды камера показала, что Бартлет, один из мужчин на верхушке башни, держит в руках зеленый трос. Он начал быстро сматывать этот трос. На другом конце троса находился обтянутый кожей шкив, к которому, в свою очередь, была прикреплена нейлоновая веревка со стальным сердечником. Через две с половиной минуты конец веревки оказался в руках у Бартлета.

Он крепко держал веревку, пока его напарник, Бойер, отвязывал шкив от троса. Отмотав примерно три с половиной метра троса, Бартлет отрезал его ножом и передал этот моток Бойеру, который привязал один конец троса к поперечной балке башни, а второй – к креплению шкива. Перекинув через шкив веревку, они привязали к ее концу свинцовый груз в виде груши, который принесли с собой. Затем груз вместе с веревкой был быстро спущен на уровень моста.

Питерс поймал груз и развязал узел, удерживая веревку. Он пропустил ее конец через блок на двутавровой стальной балке и через кольцо на рукоятке багра и закрепил все вместе с грузом. Другой конец веревки он накрутил на барабан лебедки, сделав несколько витков, и включил электродвигатель.

Лебедка была небольшой, но мощной. Чтобы поднять груз с моста до верхней седловины, потребовалось менее полутора минут. С севера дул легкий бриз, крепчавший с высотой, и веревка с грузом заметно раскачивалась, то и дело сильно ударяясь о поперечные балки башни. Но Питерса это не беспокоило, он внимательно следил за Бартлетом. Когда груз приблизился к верхней точке, Бартлет вытянул руку вперед. Питерс снизил скорость лебедки. Бартлет медленно помахивал ладонью и наконец вытянул ее горизонтально. Тогда Питерс остановил лебедку и смотал с нее веревку, оставив на барабане только закрепленный конец.

Бартлет и Бойер тем временем подтащили балку и багор, отсоединили их от свинцового груза, пропустили веревку через блок на двутавровой стальной балке и снова привязали к веревке свинцовый груз. Затем они осторожно выдвинули стальную балку примерно на два метра, закрепили ее конец на поперечной балке башни и до отказа затянули зажимы-бабочки. Бартлет подал сигнал Питерсу, и тот прижал конец веревки, закрепленный в барабане лебедки. Груз и веревка быстро опустились.

Две минуты спустя веревка снова стала подниматься вверх, на этот раз вместе с брезентовым рулоном со взрывчаткой, свисающим на всю длину. Веревка была привязана к двум мощным металлическим зажимам на одном из концов брезентовой полосы. В отличие от первого раза, Питерс поднимал этот груз очень осторожно, барабан поворачивался медленно, временами совсем останавливался. Генерал Картленд заметил, обращаясь к Брэнсону:

– Кажется, ваш лебедчик пытается избежать раскачивания груза?

– Да. Мы не хотим, чтобы взрывчатка стукнулась об одну из поперечных балок моста.

– Ну конечно. Детонаторы с гремучей ртутью очень чувствительны.

– Детонаторы у Бартлета в кармане. Но у взрывчатки тоже очень взрывной характер. Именно поэтому нам и понадобилась та вытянутая балка наверху – чтобы обеспечить просвет. Признайте, было бы слишком немилосердно требовать, чтобы двое пусть даже сильных мужчин тащили груз весом в семьдесят с лишним килограммов – не сто килограммов, как вы предположили, генерал, – на высоту более ста пятидесяти метров.

Все наблюдали, как взрывчатка была благополучно подтянута ко второй поперечной балке моста. Картленд спросил:

– Значит, у вас одна полоса со взрывчаткой здесь, вторая – на противоположном тросе и еще две – на северной башне?

– Нет. Наши планы изменились. Мы подозреваем, что поддерживающие тросы, под стальным покрытием которых находятся двадцать семь тысяч витков проволоки, могут оказаться гораздо крепче, чем на модели, которую мы использовали для проверки. Поэтому мы решили применить все четыре упаковки взрывчатки на южной башне, по две на каждый трос. В таком случае не останется причин для сомнений. А если южный конец моста упадет в залив, то разумно предположить, что и северный последует за ним. В том, что рухнет и северная башня – не забывайте, ей одной придется держать весь пролет моста длиной в тысячу двести метров, – нельзя быть полностью уверенным, но это весьма вероятно.

Ван Эффен сделал два быстрых шага вперед и снял автомат с предохранителя. Мэр Моррисон, привставший со стула, медленно опустился обратно на сиденье, но кулаки его все еще были сжаты, а глаза стали просто сумасшедшими.

К этому моменту Бартлет и Бойер подцепили багром веревку и начали осторожно подтягивать к себе взрывчатку. Скоро она исчезла из поля зрения телекамеры, как и сам Бартлет, за исключением головы и плеч.

– Вставляет детонаторы? – спросил Картленд.

Брэнсон кивнул, и Картленд указал на ближний к ним трос, который здесь, в середине моста, опускался так низко, что до него можно было дотронуться рукой:

– Зачем столько усилий? Разве не проще прикрепить взрывчатку здесь?

– Конечно проще, но нет гарантии, что разрыв троса в середине моста разрушит сам мост. Неизвестно, что произойдет в таком случае. Подобных экспериментов никто и никогда не проводил – подвесные мосты слишком дороги. Если тросы разорвать здесь, то башни могут все еще оставаться в состоянии равновесия. Возможно, мост немного провиснет, возможно, даже переломится, но это не означает, что весь пролет упадет в воду. А мой способ гарантирует успех. Вы же не думаете, что я стал бы требовать двести миллионов долларов за халтуру?

Генерал Картленд не ответил, что он думает по этому поводу.

– Кроме того, если что-то пойдет не так, например, если вы вдруг окажетесь чересчур прижимистыми, то я приведу в действие взрыватели, как только мы взлетим. Не хочу находиться ближе чем в километре от этого места, когда взорвутся все триста килограммов взрывчатки.

Президент осторожно спросил:

– Вы хотите сказать, что устройство, инициирующее взрыв, находится в одном из ваших вертолетов?

Брэнсон издал смиренный вздох.

– Я всегда считал, что кандидаты в президенты должны предварительно проходить тестирование на коэффициент интеллекта. Да, конечно. В ближайшем из них. А вы хотели бы, чтобы я нажал на кнопку, сидя в автобусе, и рухнул вместе с ним на дно залива?

Он отвел укоризненный взгляд от президента и посмотрел на экран телевизора, стоящего перед ним. Бартлет, которого подстраховывал Бойер, уже обернул брезентовую полосу вокруг троса и туго затягивал второй из двух ремней, удерживающих ее на месте. Сделав это, он отступил назад, к Бойеру, и полюбовался своей работой. Телекамера крупным планом показала участок троса, оказавшийся в смертельных объятиях взрывчатки.

Брэнсон широко улыбнулся:

– Разве это не великолепное зрелище?

Лицо Картленда осталось непроницаемым.

– Все зависит от точки зрения.

Глава 7

Вице-президент Ричардс выключил телевизор. Было видно, что он потрясен и озабочен. Когда он заговорил, эти эмоции отразились в его голосе.

– Удивительно эффектный спектакль. Приходится признать, что наш зловещий друг отлично знает свое дело и имеет все возможности для осуществления своих многочисленных угроз. Во всяком случае, мне так показалось, но ведь я только что появился на этой сцене. Может быть, у кого-то из вас, господа, сложилось другое мнение?

Вице-президент, высокий, дружелюбный и словоохотливый южанин, большой любитель похлопать (если можно назвать это похлопыванием) ни о чем не подозревающего собеседника по спине, причем довольно больно, был известным гурманом, подтверждением чему являлась его полнота. Ричардс вовсе не был таким уж бесполезным человеком, каким считал его Хагенбах. Нелестное мнение директора ФБР о вице-президенте объяснялось тем, что у них были прямо противоположные характеры. Мистер Ричардс слыл человеком сильным, умным, проницательным и на редкость эрудированным, правда с одним существенным недостатком: в отличие от Хагенбаха, он был одержим жаждой власти. Брэнсон не преувеличивал, когда говорил о желании Ричардса занять кресло в Овальном кабинете Белого дома.

Ричардс без особой надежды оглядел собравшихся в кабинете администратора больницы. Хагенбах, Хендрикс, госсекретарь и министр финансов сидели за небольшим столом. Ньюсон и Картер, словно для того, чтобы подчеркнуть свое особое положение в высших эшелонах военного ведомства, устроились за вторым, еще меньшим столом. О’Хара, сложив руки на груди, стоял возле радиатора отопления, приняв тот кислый, слегка насмешливый и снисходительный вид, какой большинство врачей принимают в присутствии людей, далеких от медицины. Эйприл Уэнсди одиноко сидела на стуле в углу комнаты.

Воцарившееся молчание ясно показало, что ни у кого из присутствующих господ другого мнения не сложилось.

Добродушие Ричардса уступило место некоторой раздражительности.

– Ну а вы, Хагенбах? Что вы предлагаете делать?

Хагенбах постарался сдержаться. Хотя он и являлся главой ФБР, но все-таки был обязан, по крайней мере внешне, оказывать вице-президенту уважение.

– Я предлагаю подождать, пока расшифруют отчет Ревсона, сэр.

– Расшифруют! Расшифруют! Вашему сотруднику обязательно нужно было все так усложнять, прибегая к шифру?

– На первый взгляд нет. Надо признать, Ревсон страдает некоторой манией секретности и чрезвычайно печется о безопасности. То же самое, кстати, можно сказать и обо мне. Согласен, это сообщение было доставлено благополучно и без проблем. С другой стороны, как и подтверждает мисс Уэнсди, Брэнсон действительно собирался обыскивать «скорую помощь». Если бы он проделал это тщательно, то мог бы что-то обнаружить, но только не из этого микрофильма.

В дверях появился молодой человек, одетый в безукоризненный серый костюм, придававший ему вид брокера с Уолл-стрит. Он протянул Хагенбаху два листа бумаги:

– Прошу прощения за задержку, сэр. Это было не так-то просто.

– С Ревсоном всегда не просто.

Хагенбах быстро просмотрел обе страницы, явно забыв о присутствующих. Закончив, он взглянул на молодого человека:

– Вы ведь дорожите своим положением в нашей организации, Джейкобс?

– Вам не нужно это говорить, сэр.

Хагенбах попытался улыбнуться, но, как всегда, не сумел преодолеть внутренний барьер.

– Прошу прощения, – сказал он.

Эти слова отражали меру озабоченности Хагенбаха: до сих пор никто и никогда не слышал, чтобы он извинялся.

– Это тоже лишнее, сэр, – и Джейкобс вышел из комнаты.

Хагенбах сказал:

– Вот что пишет Ревсон: «Чтобы дать вам время достать все, в чем я остро нуждаюсь, я прежде всего перечислю требуемое».

Адмирал Ньюсон кашлянул:

– Ваши подчиненные всегда обращаются к вам в таком повелительном тоне?

– Не всегда. Итак, продолжу: «Мне нужны четыреста метров тонкого голубого или зеленого шнура, цилиндрические водонепроницаемые контейнеры для письменных сообщений и водозащищенный фонарик для передачи сигналов азбуки Морзе. Кроме этого, мне нужны аэрозоль, две ручки, белая и красная, и пневматический пистолет CAP. Пожалуйста, прикажите немедленно доставить все это. Без этих предметов я не могу действовать».

– Какая-то абракадабра! Что все это значит? – спросил Картер.

– Не уверен, должен ли я отвечать. Это не относится лично к вам, генерал. Старшие офицеры вооруженных сил, министры и старшие офицеры полиции имеют право на подобную информацию, но здесь присутствуют, э-э, гражданские лица.

– Врачи не болтливы. И более того, не склонны передавать секретную информацию в прессу, – мягко заметил О’Хара.

Хагенбах благосклонно взглянул на доктора, а затем обратился к Эйприл:

– А вы, мисс Уэнсди?

– Я выболтаю все, что знаю, если мне покажут тиски для больших пальцев. Можно даже не зажимать мои пальцы, достаточно показать тиски. В противном случае я буду молчать.

Хагенбах спросил у Хендрикса:

– Как у Брэнсона обстоит дело с тисками и с молодыми женщинами?

– Никак. Хотя Брэнсон опытный преступник, он известен своим галантным отношением к прекрасному полу. Ни разу не участвовал в грабеже, где была бы замешана женщина, и ни одна дама из-за него не пострадала.

– Но мистер Ревсон сказал мне… – начала Эйприл.

– Я подозреваю, – ответил ей Хагенбах, – что Ревсон хотел, чтобы вы казались испуганной. Вот он вас и напугал.

– У него что, совсем нет совести? – возмутилась Эйприл.

– В личной жизни он образец честности. В делах… ну, если у него и были угрызения совести, он их очень хорошо скрывал. Что касается перечисленных им предметов, баллончики с аэрозолем содержат тот же газ, которым с таким эффектом воспользовался Брэнсон. Последствий от него никаких – присутствие мисс Уэнсди может это подтвердить. Ручки выглядят как обычные фломастеры, но стреляют иголками, способными вывести человека из игры.

– Почему они разного цвета? – спросил адмирал.

– Красные выводят человека из игры на более длительное время.

– «На более длительное», видимо, означает «навсегда»?

– Случается и такое. Пневматический пистолет… ну, его основное преимущество в том, что он стреляет практически бесшумно.

– А как насчет этого маленького словечка САР?

Нерешительность Хагенбаха выдавала его нежелание отвечать.

– Оно означает, что наконечники пуль покрыты особым веществом.

– Каким веществом?

Нежелание отвечать превратилось во что-то похожее на смущение.

– Цианидом.

После короткого, но выразительного молчания Ричардс мрачно спросил:

– Этот ваш Ревсон, он что, прямой потомок гунна Аттилы?

– Его деятельность всегда чрезвычайно эффективна, сэр.

– Ни минуты не сомневаюсь, если принять во внимание, что он использует подобное оружие. Ему приходилось убивать?

– Как и тысячам офицеров полиции.

– И каков же его счет на сегодняшний день?

– Правду сказать, не знаю, сэр. В своих отчетах Ревсон указывает только существенные детали.

– Только существенные, – эхом повторил Ричардс, покачал головой и ничего больше не сказал.

– Прошу прощения, я на минутку прервусь. – Хагенбах быстро исписал листок из блокнота и отдал его своему человеку, ожидавшему за дверью. – Все перечисленное мне нужно через час.

Вернувшись на место, он снова взял в руки отчет Ревсона:

– Итак, продолжим. «За то небольшое время, что у меня было, я попытался составить суждение о характере Брэнсона. Этот человек – чистый бриллиант в том, что касается оригинальности идей, планирования, организации и выполнения. Из него получился бы отличный генерал – Брэнсон великолепно владеет и стратегией, и тактикой. Но… никто не совершенен. У него есть свои недостатки. Надеюсь, мы сумеем ими воспользоваться, чтобы его обыграть. Во-первых, он слепо верит в собственную непогрешимость – в этом кроется зародыш его будущих неудач. Непогрешимых нет. Во-вторых, Брэнсон чрезвычайно тщеславен. Он вполне мог бы проводить эти телевизионные встречи (я видел всего одну из любимых забав Брэнсона с публикой, но их, конечно, будет больше), скажем, у южной башни, – но нет, он хочет наслаждаться этим на середине моста, в окружении своего личного журналистского корпуса. На его месте я бы уже через пять минут выставил журналистов с моста. Создается впечатление, что Брэнсон не догадывается о том, что среди них могут быть агенты ФБР. В-третьих, он должен был обыскать доктора, мисс Уэнсди и машину „скорой помощи“, а если понадобится, сбросить в залив все до единого предметы из медицинского оборудования, прежде чем выпустить их с моста. Другими словами, у этого человека недостаточно развито чувство опасности. Что мне со всем этим делать? Пока не знаю. Хотел бы получить ваши указания. Кое-какие мысли у меня есть, но считаю, что пока этого не стоит предпринимать. Одному человеку не справиться с семнадцатью вооруженными до зубов мужчинами. Но из этих семнадцати по-настоящему важны только двое. Кое-кто из остальных пятнадцати далеко не глуп, но только Брэнсон и Ван Эффен лидеры по натуре. Этих двоих я мог бы убить».

– Убить! – Зеленые глаза Эйприл Уэнсди казались огромными на побелевшем лице. – Это не человек, а чудовище!

– Во всяком случае, реалистически мыслящее чудовище, – сухо заметил Хагенбах и продолжил читать: – «Это возможно, но неразумно. Остальные тогда почти наверняка впадут в ярость, и я не поручусь за жизнь президента и его гостей. Это только в качестве предпоследнего средства. Нет ли возможности на темное время ночи поставить под мостом подводную лодку, так чтобы была видна только верхняя часть рубки? Тогда я смог бы передавать сообщения и получать то, что мне понадобится. Не знаю, что еще можно сделать. Я не могу, к примеру, представить себе президента, спускающегося по веревочной лестнице с высоты в шестьдесят метров. Через три метра он непременно свалится в воду. Возможно ли подать на тросы напряжение в две тысячи вольт в тот момент, когда люди Брэнсона начнут закладывать взрывчатку? Я понимаю, что при этом весь мост окажется под током, однако все находящиеся на дорожном покрытии или в автобусах будут в безопасности».

– Почему именно две тысячи вольт? – спросил Ричардс.

Хагенбах ответил, почти извиняясь:

– Такое напряжение подается на электрический стул.

– Я вынужден попросить прощения у тени Аттилы.

– Хм. «Но тут может возникнуть проблема, если кто-нибудь, скажем президент, облокотится о перила или сядет на заградительный барьер. Это будет означать досрочные президентские выборы. Мне нужен совет специалиста. Может, лучше направить лазерный луч на взрывчатку, когда ее установят? Может ли лазер прорезать брезентовый мешок? Конечно, в этом случае взрывчатка упадет на мост и сдетонирует при ударе, но большая часть взрывной силы рассеется в воздухе и повреждение дорожной части будет не столь значительным. Оно не должно вызвать разрушения моста. Беда в том, что лазерный луч может вызвать мгновенную детонацию заряда. Посоветуйтесь со специалистом. Возможно ли под подходящим прикрытием высадить людей на башню? Естественный туман был бы в самый раз. Или ложный нефтяной пожар с учетом направления ветра? Не знаю. Но смысл в том, чтобы высадить людей на вершину и вывести из строя лифт. Если кто-то из команды Брэнсона и доберется до вершины башни, преодолев лестницу высотой в сто пятьдесят с лишним метров, то толку от него будет мало. Возможно ли подмешать в пищу какое-нибудь усыпляющее средство? Что-нибудь такое, что уложит их на полчаса или на час, и не слишком быстро действующее? Можете себе представить реакцию Брэнсона, если кто-нибудь вдруг упадет после первой же ложки. Индивидуальные подносы с едой нужно пометить, чтобы семнадцать из них попали тем, кому они предназначены».

Хагенбах взглянул на О’Хару:

– Существует ли такое средство?

– Наверняка. Подобные снадобья – не моя специальность, но зато доктор Айзекс знает о таких средствах больше, чем любой другой в этой стране. Екатерина Медичи ему и в подметки не годится.

– Это очень кстати. – Хагенбах перешел к чтению заключительной части расшифровки: – «Пожалуйста, сообщите мне ваши предложения. Сам я в данный момент могу лишь попытаться дезактивировать радиоустройство, инициирующее взрыв, причем не оставив никаких следов вмешательства. Само по себе это довольно просто, но добраться до устройства будет нелегко. Оно находится, конечно же, в одном из вертолетов, а они освещаются днем и ночью и усиленно охраняются. Я попытаюсь». Это все.

– Вы упоминали о предпоследнем средстве. Каково же последнее средство? – спросил адмирал Ньюсон.

– Как и вы, я могу только догадываться. Если у Ревсона и имеется какое-то последнее средство, то он держит это при себе. Итак, вместо того чтобы пускать эти листки по кругу, я отдам их отксерокопировать, и через несколько минут у каждого из вас будет свой экземпляр.

Выйдя из комнаты, Хагенбах подошел к Джейкобсу, который ранее принес ему расшифровку, и тихо сказал:

– Сделайте десять копий. Последний абзац пропустите. И ради бога, проследите, чтобы оригинал вернулся ко мне, и ни к кому другому.

Джейкобс возвратился через обещанные несколько минут. Раздав присутствующим шесть экземпляров отчета Ревсона, остальные четыре и оригинал он отдал Хагенбаху. Тот сложил оригинал и сунул его во внутренний карман. Потом все семеро принялись внимательно изучать отчет. Они читали его снова и снова.

– Ревсон совершенно ничего не оставил на долю моего воображения, – пожаловался генерал Картер. – Возможно, сегодня не мой день.

– Да и не мой тоже, – отозвался адмирал Ньюсон. – Судя по всему, ваш агент основательно все продумал, Хагенбах. Хорошо иметь на своей стороне столь полезного человека.

– Верно. Но даже Ревсону нужно пространство для маневра. А этого у него как раз и нет.

Квори осторожно сказал:

– Я понимаю, что вторгаюсь не в свою область, но мне кажется, все дело в вертолетах. Мы можем их уничтожить?

– Можем, – ответил Картер. – В нашем распоряжении самолеты, пушки, снаряды, управляемые противотанковые ракеты. Но зачем?

– Это единственный путь отхода для Брэнсона и его команды. До тех пор, пока они остаются на мосту, они не станут его взрывать. Иначе что же с ними будет?

Картер посмотрел на министра финансов без всякого восхищения:

– Насчет этого у меня есть три соображения. Во-первых, Брэнсон вызовет самоходный кран, скинет вертолеты в воду и потребует в течение часа заменить их на исправные, иначе он пришлет нам маленькую посылочку с ушами президента. Во-вторых, при использовании ракет и снарядов вместе с вертолетами непременно пострадают невинные люди. В-третьих, вам не приходило в голову, что взрыв, который уничтожит радиоустройство, активирующее взрывчатку на мосту, с таким же успехом может привести его в действие? Даже при утрате лишь одного конца одного троса мост начнет обвисать, причем под таким немыслимым углом, что на его поверхности ничто не удержится. Если бы такое произошло, господин министр, и если бы президент и его гости узнали, кто в этом виноват, то представьте себе, что бы они думали о вас в свой последний час, сидя в роскошном автобусе на дне залива Золотые Ворота!

– Нет, – вздохнул Квори, – уж лучше я буду продолжать считать деньги. Я же говорил, что это не моя область.

Ричардс сказал:

– Предлагаю всем нам двадцать минут молча подумать и посмотреть, до чего мы додумаемся.

Все так и сделали, и через двадцать минут Хагенбах спросил:

– Ну как?

Ответом ему было гробовое молчание.

– В таком случае я предлагаю начать обсуждение наиболее приемлемых предложений Ревсона.

Возвращение машины «скорой помощи» на мост около шести часов вечера было встречено с горячим интересом. Ведь даже пребывание на виду у всего мира лишается своего драматического эффекта, когда нечем заняться. Кроме брэнсоновского телевизора, середина моста не могла предоставить никаких других развлечений.

Когда бледная Эйприл нетвердой походкой вышла из машины, первым ее приветствовал Брэнсон:

– Как вы себя чувствуете?

– Полной идиоткой. – Девушка закатала рукав и показала следы от инъекций, которые ей сделал О’Хара несколько часов назад. – Два укольчика – и я совершенно здорова.

Она отошла в сторону и тяжело опустилась на один из многочисленных стульев. Ее тут же окружили коллеги.

– На мой взгляд, совершенно здоровой она не выглядит, – заметил Брэнсон, обращаясь к доктору.

– Если вы хотите сказать, что она еще не вернулась к нормальному состоянию, то я с вами согласен. При одинаковых симптомах причины нередко оказываются разными. В прошлый раз вы видели ее в возбужденном состоянии, а сейчас у нее упадок сил. Мои догадки подтвердились: это эмоциональная травма. Девушке ввели успокаивающее, и последние два часа она спала. Сейчас она все еще под воздействием лекарства. Наш психиатр, доктор Гурон, не хотел, чтобы она возвращалась, но малышка подняла страшный шум, кричала, что это ее последний шанс, и он решил, что лучше ей уступить. Не волнуйтесь, я привез такой запас этого лекарства, что нам хватит на неделю.

– Ради всех нас будем надеяться, что вы не истратите и четверти этого запаса.

Ревсон подождал, пока последний из друзей Эйприл не оставил ее ради телевизора, представлявшего для всех особый интерес, поскольку в этот момент как раз повторяли утренний репортаж Брэнсона с моста. Ревсон с удивлением заметил, что больше всех заинтересовался передачей сам Брэнсон. Впрочем, Брэнсону действительно было нечем занять свое время, как и остальным его соратникам. Единственным занятым человеком в этой компании был Крайслер, который регулярно навещал третий автобус. Ревсону очень хотелось узнать зачем.

Он сел рядом с девушкой, и та неприветливо посмотрела на него.

– Что это с вами? – спросил он.

Она не ответила.

– Можете ничего не говорить. Кто-то настроил вас против меня.

– Да. Вы сами. Не люблю убийц. Особенно таких, которые хладнокровно планируют свои убийства.

– Ну и ну! Это слишком сильно сказано.

– Разве? А пули с цианидом? А смертельные фломастеры? Нетрудно представить, как вы стреляете человеку в спину.

– Ах, какие мы резкие! Во-первых, это оружие используется только при острой необходимости и только для того, чтобы спасти жизни других людей, предотвратить убийство ни в чем не повинных, хотя вы, возможно, думаете иначе. Во-вторых, мертвому все равно, куда ему выстрелили. В-третьих, вы подслушивали.

– Меня пригласили на чтение вашего отчета.

– Людям свойственно ошибаться. Ясно, что им не следовало этого делать. Я мог бы наболтать всякой ерунды вроде того, что я выполняю свой долг перед налогоплательщиками, но у меня сейчас нет настроения.

Эйприл вгляделась в его суровое лицо, вслушалась в его голос, из которого исчезли даже намеки на прежнее добродушное подшучивание, и с тревогой поняла, что он действительно не в настроении.

– Я должен делать свое дело и делаю его. Вы же просто не понимаете, о чем говорите, так что лучше воздержитесь от чтения морали. Полагаю, вы привезли то, что я просил? Где оно?

– Не знаю. Спросите у доктора. По каким-то причинам он не хотел, чтобы я знала, так как опасался, что по возвращении нас могут допросить, а машину обыскать.

– По каким-то причинам? Эти причины совершенно очевидны! О’Хара далеко не дурак.

Бледные щеки Эйприл вспыхнули, но Ревсон сделал вид, что ничего не заметил.

– Вы все привезли?

– Надеюсь, да, – как можно более холодно произнесла она.

– Нечего обижаться. И не забывайте, вы увязли в этом деле по самую шею, хотя и красивую. У Хагенбаха были для меня какие-нибудь указания?

– Да. Но он ничего мне не сказал. Спросите у доктора О’Хары. – В ее голосе прозвучала то ли язвительность, то ли горечь. – Видимо, это доказывает, что мистер Хагенбах тоже далеко не дурак.

– Не принимайте все так близко к сердцу. – Ревсон с ласковой усмешкой похлопал девушку по руке. – Вы прекрасно справились со своей задачей. Спасибо.

Эйприл вымученно улыбнулась:

– Может быть, в вас все-таки осталась капля человечности, мистер Ревсон.

– Зовите меня Полом. Все может быть.

Ревсон еще раз улыбнулся, встал и ушел. В конце концов, подумал он, в нем осталось достаточно человечности, чтобы не ранить еще больше ее amour-propre[7], объясняя ей, что последние несколько минут были чистой воды спектаклем, рассчитанным на Брэнсона, который в тот момент потерял интерес к происходившему на телеэкране – его не было в кадре – и направил на молодых людей изучающий взгляд. Не то чтобы у него возникло какое-то подозрение или недоброе предчувствие, просто такого взгляда удостаивались все без исключения. Эйприл была красива, и Брэнсон вполне мог подумать, что она растрачивает свою красоту не на ту компанию.

Ревсон сел на стул недалеко от Брэнсона и просмотрел последние двадцать минут новостей. Резкое противопоставление президентской группы и двух мужчин на вершине южной башни было сделано очень искусно, и всеобщее потрясение было именно таким, о каком Брэнсон мог только мечтать. Сам Брэнсон смотрел этот эпизод очень внимательно. На его лице не отразилось никаких признаков удовлетворения, но, с другой стороны, его лицо всегда отражало только то, что ему хотелось, а не истинные его мысли и чувства. По окончании передачи Брэнсон встал и быстро подошел к Ревсону:

– Вы – Ревсон, не так ли?

Ревсон кивнул.

– И какое впечатление все это произвело на вас?

– Такое же, как и на миллионы других телезрителей. – Ревсон подумал о том, что тщеславие – составная часть ахиллесовой пяты Брэнсона, который считал себя гением и не возражал, когда и другие люди называли его так. – Ощущение полной нереальности. Этого просто не может происходить.

– Но ведь это происходит, не так ли? Очень многообещающее начало, вам не кажется?

– Я могу процитировать эту вашу фразу?

– Конечно. Если хотите, назовите это эксклюзивным интервью. Как вы представляете дальнейшее развитие событий?

– Именно так, как вы их запрограммировали. Не вижу ничего, что могло бы вас остановить. К несчастью, вы поставили наше правительство в очень трудное положение.

– К несчастью?

– Разумеется. Я вполне солидарен с американскими гражданами, и хотя вы гениальный преступник, гений в своем аморальном роде, но для меня вы остаетесь мошенником, таким ловким, что могли бы заставить винтовую лестницу выглядеть выдвижной пожарной.

– Мне нравится ваша мысль. Могу я тоже процитировать вас?

Похоже, Брэнсон был искренне доволен разговором. Его вряд ли можно было назвать тонкокожим.

– У нас нет защиты авторских прав на устные высказывания.

– Увы, мой удел – всеобщее неодобрение и даже возмущение. – Подобное обстоятельство не слишком огорчало Брэнсона. – У вас очень необычный фотоаппарат.

– Верно, хотя и не уникальный.

– Могу я взглянуть?

– Пожалуйста. Но если он вас интересует по причинам, о которых я подозреваю, то вы опоздали часа на четыре.

– Что вы хотите этим сказать?

– У вашего достойного помощника, Ван Эффена, такой же подозрительный склад ума, как у вас. Он уже осматривал мой аппарат.

– Ни радиопередатчика, ни оружия?

– Посмотрите сами.

– Похоже, в этом нет необходимости.

– У меня вопрос. Я не хочу раздувать ваше и без того чрезмерно раздутое эго…

– Вы рискуете, Ревсон.

– Вовсе нет. У вас репутация преступника, не склонного к насилию. – Ревсон обвел рукой окружающее. – Зачем вам все это? Вы могли бы сделать состояние в любой сфере бизнеса.

– Пробовал, – вздохнул Брэнсон. – Вам не кажется, что бизнес скучноват? Моя нынешняя деятельность хотя бы требует разнообразных способностей и не надоедает. – Он сделал паузу. – Вы тоже необычный человек. Утверждаете, что фотограф, но разговариваете и ведете себя не как фотограф.

– А как, по-вашему, должны вести себя фотографы? И как они должны разговаривать? Вот вы смотрите на себя в зеркало, когда бреетесь. Разве вы выглядите как преступник? Я вижу перед собой вице-президента компании с Уолл-стрит.

– Сдаюсь. Как называется ваша газета или журнал?

– Вообще-то, я вольный художник, однако сейчас представляю лондонскую «Таймс».

– Но вы же американец?

– В наше время новости не знают границ. Я предпочитаю работать за рубежом, в горячих точках. – Ревсон еле заметно улыбнулся. – По крайней мере, предпочитал до сегодняшнего дня. Раньше я работал в Юго-Восточной Азии, но теперь сфера моих интересов переместилась в Европу и на Ближний Восток.

– В таком случае как вы здесь оказались?

– По чистой случайности. Проездом из Нью-Йорка в Китай, по специальному приглашению.

– И когда вы должны туда отправиться?

– Завтра.

– Завтра? Тогда вам нужно уехать с моста сегодня вечером. Я же говорил, что представители средств массовой информации вольны покинуть мост, когда им заблагорассудится.

– Да вы с ума сошли!

– Значит, Китай подождет?

– Конечно. Если только вы не планируете похитить председателя Мао.

На губах Брэнсона снова появилась дежурная улыбка, никогда не затрагивающая его глаз. Он ушел, довольный собой.

Ревсон с фотоаппаратом в руках стоял у замыкающего автобуса, возле открытой правой передней двери.

– Вы не возражаете? – вежливо осведомился он.

Крайслер обернулся, удивленно посмотрел на фотографа и улыбнулся:

– За что мне такая честь?

– Мой аппарат устал снимать Брэнсона и всевозможных шишек. Теперь я составляю галерею негодяев из числа приспешников Брэнсона. – Ревсон улыбнулся, чтобы смягчить оскорбление. – Вы ведь Крайслер? Специалист по средствам связи?

– Так меня называют.

Ревсон сделал пару снимков, поблагодарил Крайслера и ушел. В дополнение к тому, что ему было нужно на самом деле, и для придания местного колорита он заснял нескольких человек из команды Брэнсона. Казалось, все эти люди переняли от своего лидера бодрость духа и уверенность в себе. Они охотно, порой даже радостно соглашались на просьбы Ревсона. Сделав последний снимок, Ревсон прошел к западному ограждению моста, сел на заградительный барьер и задумчиво закурил.

Несколько минут спустя мимо него продефилировал О’Хара, держа руки в карманах белого халата. Сотни фотографий и тысячи слов репортажей уже были отправлены к южному барьеру, и теперь по меньшей мере двадцать журналистов бесцельно бродили по середине моста. Ревсон сделал пару снимков доктора, и тот подошел и сел рядом.

– Я видел, как вы разговаривали с мисс Уэнсди. Она очень обижена, не так ли?

– Наша Эйприл могла бы быть и повеселей. Вы все привезли?

– Оба вида оружия и указания.

– И все, как я просил, закамуфлировано?

– По-моему, да. Обе ручки висят у меня на доске для записей, у всех на виду. Мы, медики, можем служить образцом рациональности. Пистолет с отравленными пулями – внутри комплекта для реанимации при остановке сердца. Комплект запечатан, и его нельзя вскрыть, не сломав печати. Хотя, если его вскроют, ничего страшного не произойдет. Пистолет лежит под фальшивым дном, и нужно знать, как его открыть. Я имею в виду, это нельзя сделать случайно. Нужно знать как. Я знаю.

– Похоже, доктор, вы неплохо развлекаетесь.

– Ну да. Все же какое-то разнообразие после всех этих вросших ногтей.

– Мне кажется, вы бы не прочь до конца жизни работать под грифом «совершенно секретно». Как получилось, что в вашей больнице имеются подобные комплекты для реанимации?

– У нас их и не было. Но ваш директор вроде бы накоротке со своим коллегой из ЦРУ. Скажу вам, нас окружали настоящие специалисты.

– Это значит, что ваша жизнь стала вдвойне секретной. Мой шнур и контейнеры?

О’Хара витал где-то в облаках.

– Мой шнур и контейнеры? – повторил Ревсон.

О’Хара наконец вернулся на землю:

– Скромность заставляет меня признать, что я сумел их раздобыть. Четыре пустых контейнера с медицинской маркировкой снаружи, чтобы не вызвать лишних вопросов. И шнур, намотанный на квадратную деревянную рамку, с двумя рыболовными крючками и двумя блеснами на конце.

– Собираетесь порыбачить с моста?

– Собираюсь. Сами знаете, здесь невыносимо скучно.

– Что-то подсказывает мне, что скучать нам осталось недолго. Полагаю, о газовом баллончике спрашивать необязательно?

– Я бы предпочел, чтобы вы спросили, – широко улыбнулся О’Хара. – Баллончик с аэрозолем прикреплен прямо у меня над столом, где его может видеть любой. По виду – продукт известной в нашей стране компании по производству аэрозолей. Ее иногда называют «Престижным ароматом Нью-Йорка». Довольно симпатичный баллончик – я говорю о цвете. По-моему, шоколадно-коричневый. Уменьшенный вариант фабричного. Давление фреона в три раза больше нормального. Действует на расстоянии трех метров.

– А компания знает об усовершенствовании своей продукции?

– Господи, конечно нет. ЦРУ почему-то совсем не заботится о получении патента. – Доктор мечтательно улыбнулся. – На обратной стороне этого шедевра есть надписи: «Пикантный аромат» и «Беречь от детей», а на лицевой стороне – «Сандаловое дерево». Не хотите посмотреть, как Брэнсон или кто-нибудь из его людей захотят узнать, как пахнет этот «сандал», и чуть-чуть брызнут?

– Надеюсь, этого не случится. Я сегодня же вечером заберу у вас ручки. А где указания Хагенбаха?

– Точнее, Хагенбаха и компании. Над этими инструкциями трудился целый комитет, включая вице-президента, адмирала Ньюсона, генерала Картера, Хендрикса, Квори и Мильтона.

– А также вас и Эйприл Уэнсди.

– Мы, плебеи, знаем свое место. Нашим вкладом было молчание. Итак, первое: подать на мост требуемое напряжение нельзя. И дело не в том, что есть риск изжарить президента и его гостей. Дело во многих тысячах тонн стали, которые не позволят обеспечить напряжение в две тысячи вольт. Кроме того, потенциальные жертвы должны быть как-то заземлены, иначе все бесполезно. Известно, что птицы могут сидеть на проводах высокого напряжения без всякого вреда для себя. Второй совет экспертов касается использования лазера. Вас интересовало, может ли луч лазера разрезать брезентовый мешок. Конечно, сказали парни из Беркли. Однако при попадании луча в твердый объект образуется огромное количество тепла, которое немедленно превращает трос – я повторяю их слова – в раскаленный добела детонатор.

– Значит, бабахнет?

– Как вы верно выразились, бабахнет. Тем не менее с четырьмя вашими предложениями комитет согласился. Подводную лодку они обеспечат. Это будет особый случай подводной навигации. Морякам придется немало потрудиться, чтобы удержать лодку на одном месте. Не говоря уже о приливе и отливе, в заливе имеются неприятные подводные течения. Однако адмирал заверил, что у него есть человек, который с этим справится. И поскольку вы ничего не сказали о том, где именно ставить лодку, ее предложено установить под автобусом для прессы.

– Это мое упущение. Однако они приняли верное решение.

Ревсон небрежно огляделся вокруг, но никто из окружающих не заслуживал особого внимания, кроме генерала Картленда, фанатика поддержания физической формы, который совершал неторопливые пробежки взад-вперед вдоль противоположной стороны моста. Пробегая мимо, он бросил на них равнодушный взгляд, но это ничего не значило: такие же взгляды он бросал и на остальных. Министр энергетики Хансен был занят тем же самым, и его внимание было полностью сосредоточено на кончиках носков собственных ботинок. Бегал он не вместе с генералом, а сам по себе, но не потому, что между ними существовала какая-то неприязнь, – просто не было ничего общего.

О’Хара продолжил свой отчет:

– Комитет согласился с вашим предложением о десанте в южную башню. Поскольку вы особо не указали, какую из двух ее сторон, восточную или западную, следует занять, они пребывают пока в легком недоумении. Метеорологический прогноз довольно благоприятный. Перед рассветом ожидается густой туман, который продержится примерно до десяти утра. Хорошо бы, чтобы прогноз оправдался. Завтра ожидается западный ветер, так что дымовая завеса под вопросом. К тому же неизвестно, какую сторону башни занимать.

– Кажется, я еще кое о чем забыл вас спросить. Это касается водозащищенного фонарика с заслонкой, который…

– У меня он есть.

– Что, если люди Брэнсона его обнаружат?

– Наши милые друзья сочтут это обычным медицинским реквизитом. Для проверки глаз, расширения зрачков и так далее. Вы знаете азбуку Морзе?

Ревсон был ангельски терпелив.

– Я всего лишь хочу ночью читать книги, сидя в автобусе.

– Извините. Дурацкий вопрос. Ваших сигналов ждут с восточной стороны моста, в направлении примерно сорок пять градусов вправо. Два человека будут дежурить там поочередно всю ночь. Они, конечно, не станут сигналить в ответ, поэтому подтверждением того, что ваше сообщение принято, станет фейерверк в китайском квартале. Их там устраивают постоянно, и это не вызовет подозрений. Вообще подобные пиротехнические развлечения в городе давно запрещены, но в китайском квартале полиция закрывает на это глаза. Как-никак китайский национальный праздник. Вам бы нужно посмотреть, как празднуют китайский Новый год. Вскоре после того, как я приехал в Сан-Франциско, всего несколько месяцев назад…

Ревсон с еще большим терпением пояснил:

– Я уроженец Сан-Франциско.

– А! Ну ладно. Но остается нерешенным вопрос, какую сторону южной башни…

– Я это выясню.

– Вы так в себе уверены?

– Вовсе нет. Но я уверен в Эйприл Уэнсди. Брэнсон поглядывает на нее с большим интересом. Постараюсь убедить девушку использовать ее женские чары для того, чтобы узнать, к какому из тросов будут прикреплять очередную порцию взрывчатки и когда это произойдет.

– Нет, вы все же ужасно самоуверенны! Далее… Ваше предложение подмешать что-нибудь в пищу получило единодушное одобрение. Доктор Айзекс, крупный специалист по наркотическим веществам, уже варит свое колдовское зелье и готовит семнадцать неприятных сюрпризов.

– Быстрая работа, – озабоченно сказал Ревсон. – Как мы отличим упомянутые сюрпризы?

– Очень легко. Это обычные пластиковые подносы с едой в пластиковой упаковке, как в самолетах. У подносов есть ручки, чтобы их было удобнее брать. У плохих подносов, если можно так выразиться, сделают пометки на нижней стороне ручек. Небольшие, но достаточные, чтобы можно было различить их на ощупь.

– Что ж, доктор, как я вижу, вы там не теряли времени даром. Однако мы должны быть очень осторожны. Как гласит закон Мэрфи: «Если неприятность может случиться, она случается». Я вызовусь быть разносчиком – с предварительного одобрения Брэнсона. Вы же, доктор, при появлении автофургона с пищей вызовете мисс Уэнсди для осмотра и продержите ее у себя, то есть в «скорой помощи», пока еда не будет роздана.

– Почему?

– Из-за того же закона. Если что-то пойдет не так, вы двое первыми попадете под подозрение, ведь вы покидали мост и вернулись. Кроме того, мне нужно передать сообщение о наших планах в президентский автобус.

– Каким образом?

– Я что-нибудь придумаю.

– А как насчет автобуса прессы?

– Не гарантирую. Я не всемогущ. Если один или двое из них получат не те подносы… Что ж, тогда мне придется позаботиться о паре негодяев, которые получат доброкачественную еду.

О’Хара неодобрительно посмотрел на Ревсона:

– А до людей вам и дела нет?

– Мне нужно выполнить свою работу, и я делаю, что могу. Я взвешиваю обстоятельства, но я не знаю всех обстоятельств. – Ревсон немного помолчал. – Я сражаюсь в темноте. Если вам угодно, я слепец и у меня руки связаны за спиной. Советую вам еще раз обдумать свое последнее замечание.

О’Хара обдумал:

– Прошу меня извинить. Ручки и фонарик будут ждать вас в любое время. И последнее. Комитет одобрил ваше намерение вывести из строя взрывное устройство.

– Я высоко ценю это доверие. У вас не найдется какого-нибудь снадобья, чтобы сделать меня невидимым?

– Увы, нет, – ответил доктор и пошел прочь.

Ревсон выкурил еще одну сигарету и бросил окурок в воду, потом встал и не спеша направился к расставленным в ряд стульям. Эйприл все еще сидела там, где он ее оставил. Ревсон занял место рядом и сказал:

– Как только прибудет автофургон с едой, я прошу вас немедленно отправиться к доктору. Для осмотра.

Девушка даже не взглянула на него.

– Да, сэр. Как прикажете, сэр.

Ревсон издал тяжелый вздох:

– Я попытаюсь подавить нехорошее чувство, которое в викторианскую эпоху могли бы назвать растущим раздражением. Мне казалось, мы расстались друзьями.

– Мне не нравится быть послушной марионеткой.

– Мы все марионетки. Я тоже делаю то, что велят. Мне не всегда это нравится, но работа есть работа. Пожалуйста, не старайтесь осложнять мою задачу еще больше. Доктор все объяснит. Он скажет, когда можно будет от него уйти.

– Хорошо, мистер Ревсон. Как насильственно кооптированный сотрудник вашей секретной службы, я сделаю, что прикажете.

Ревсон решил больше не издавать тяжелых вздохов.

– Но перед этим я прошу вас побеседовать с мистером Брэнсоном. Я вижу, как он косится на вас своими холодными, как у трески, глазами.

Эйприл медленно повернула голову и устремила на него пристальный взгляд блестящих зеленых глаз:

– А вы, значит, не коситесь?

Несколько мгновений Ревсон выдерживал этот взгляд, потом заинтересовался дорожным покрытием моста Золотые Ворота.

– Я стараюсь смотреть в другую сторону. К тому же у меня глаза не как у трески. Попытайтесь выведать у Брэнсона, к какому тросу и когда он собирается прикреплять следующую порцию взрывчатки. После того как я отойду, выждите некоторое время и затем начинайте прогуливаться, как обычно.

Он снова взглянул на Эйприл. Ее глаза показались ему еще больше и зеленее, чем прежде, и в них промелькнуло лукавство. Она еле заметно улыбнулась:

– Кончится тем, что я стану такой же хитрой и коварной, как вы.

– Господь этого не допустит.

Ревсон встал и вернулся на свое прежнее место на заградительном барьере, примерно в двадцати метрах от ограничительной линии, которую постоянно патрулировал человек со «шмайссером» в руках. В сторону Ревсона направлялся генерал Картленд – его военный пропуск in excelsis[8]. Ревсон поднял фотоаппарат и быстро сделал три снимка.

– Можно с вами поговорить, сэр?

Картленд остановился:

– Нет, нельзя! Никаких интервью, ни эксклюзивных, ни любых других. Я в этом чертовом цирке зритель, а не актер.

Он двинулся дальше.

– Лучше бы вы поговорили со мной, генерал, – намеренно резко бросил Ревсон.

Генерал снова остановился. Его ледяной взгляд прошил журналиста насквозь.

– Что вы сказали?

Каждое слово было произнесено медленно и четко, и Ревсон почувствовал себя словно офицер под военным судом: сейчас с него сорвут знаки отличия и погоны, а саблю переломят через колено.

– Не пренебрегайте мной, сэр. – Резкость сменилась почтительностью. – Хагенбаху это не понравится.

– Хагенбаху? – Картленд и Хагенбах обладали похожим складом ума и были близки, насколько вообще могут быть близки одиночки по натуре. – Кто для вас Хагенбах?

– Прошу вас сесть рядом со мной, генерал. Пожалуйста, держите себя непринужденно.

Непринужденность была совершенно несвойственна Картленду, но он сделал все, что было в его силах.

– Итак, кто для вас Хагенбах? – повторил генерал свой вопрос, присев на барьер.

– Мистер Хагенбах играет важную роль в моей жизни – он платит мне жалованье. Когда вспоминает об этом.

Картленд долго молча смотрел на Ревсона, потом, словно для того, чтобы доказать, что он отличается от Хагенбаха, улыбнулся. Эта улыбка оказалась гораздо теплее, чем обычное выражение его лица.

– Ну-ну! Друзья познаются в беде. Как вас зовут?

– Пол Ревсон.

– Ревсон? Ревсон! Джеймс говорил мне о вас. И не раз.

– Сэр, вы, должно быть, единственный человек в Соединенных Штатах, кто знает его имя.

Картленд кивнул:

– Да, таких людей немного. Известно ли вам, что он собирается лет через пять уступить вам свое место?

– Надеюсь, что проживу так долго.

– Ну-ну! – опять довольно прогудел генерал. – А вы неплохо проделали работу по внедрению, – кажется, это так называется.

– Это была идея шефа, а не моя. – Ревсон встал и сделал еще несколько снимков. – Нужно отражать местный колорит, – извиняясь, пояснил он. – Пожалуйста, не говорите никому из ваших коллег в президентском автобусе…

– Да какие они мне коллеги! Клоуны!

– Пожалуйста, не рассказывайте никому из клоунов о нашей встрече.

– Беру свои слова обратно. Президент – мой личный друг.

– Это все знают, сэр. Итак, президент и клоуны, хотя я бы не стал включать мэра в число клоунов. Если захотите побеседовать с ними, беседуйте во время прогулки. Ваш автобус прослушивается.

– Вы так думаете, Ревсон?

– Я в этом уверен, сэр. В третьем автобусе постоянно работает магнитофон. Вы узнали об этом сами. Я вам ничего не говорил.

– Я сам узнал об этом. И ничего не слышал от вас.

– Генерал Картленд, вам следовало бы работать в нашей организации.

– Вы думаете?

– Беру свои слова обратно. Начальнику штаба приходится идти до конца.

Генерал снова улыбнулся:

– Давайте начнем сначала. Расскажите мне все.

Ревсон встал, немного походил, сделал несколько снимков, потом вернулся к генералу и все ему рассказал. Когда он закончил, генерал Картленд спросил:

– Вы хотите, чтобы я что-то сделал?

– Это сильно сказано. Никто не дает указаний начальнику штаба.

Начальник штаба снова вошел в свою роль:

– Ближе к делу, Ревсон.

– Выведите своих малоподвижных друзей. Расскажите им о жучке, установленном в автобусе. Объясните, как распознать подносы с безопасной едой.

– Будет сделано. Это все?

– Еще один момент, генерал Картленд. Я не совсем уверен насчет этого, но, как вы сказали, ближе к делу. Мне известно, что обычно вы носите с собой оружие.

– Носил. У меня его отобрали.

– Но кобура все еще у вас?

– Да.

– Я дам вам пистолет, который к ней прекрасно подойдет.

– Вы хорошо подготовились, Ревсон. Это меня радует.

– Наконечники пуль покрыты цианидом, сэр.

Картленд не колебался.

– Это мне тоже по душе.

Глава 8

Автофургон с ужином появился в семь тридцать. Обитатели президентского автобуса столпились около северной ограничительной линии, о чем-то увлеченно разговаривая. Эйприл Уэнсди под внимательным взглядом часового не спеша направилась к машине «скорой помощи». Ревсон дремал, сидя на стуле. На его плечо опустилась чья-то рука, и он встрепенулся.

– Прибыл ужин, мой друг.

Это оказался Брэнсон со своей обычной пустой улыбкой. Ревсон выпрямился на стуле:

– Надеюсь, с вином?

– Лучших сортов, какие можно купить за деньги.

– За чьи деньги?

– Лично мне все равно, – ответил Брэнсон, оценивающе глядя на журналиста.

Ревсон встал и осмотрелся:

– Ваши высокие гости еще не…

– Им сообщили.

– Вы могли бы дать им время для аперитива. Хотя, конечно, арабским друзьям президента это ни к чему.

– Времени у них достаточно. Еда находится в подогреваемых шкафах. – Взгляд Брэнсона стал еще внимательнее. – Знаете, Ревсон, вы меня заинтересовали. Можно даже сказать, заинтриговали. Есть в вас что-то такое – как бы это выразиться? – непреклонное. Я по-прежнему не вижу в вас фотографа.

– А я по-прежнему не вижу в вас грабителя-рецидивиста. Может, вам еще не поздно вернуться на Уолл-стрит?

Брэнсон хлопнул Ревсона по плечу:

– В интересах президента давайте пойдем и попробуем некоторые из этих превосходных вин.

– Объясните свои слова.

– Кто знает, что там замышляют против нас поклонники Екатерины Медичи, окопавшиеся в Пресидио!

– Я об этом не подумал. Вы что, никому не доверяете?

– Никому.

– А я, значит, подопытный кролик?

– Да. Вы и Картленд меня беспокоите.

– Это слабость. Не стоит признаваться в своих слабостях. Идемте.

Подойдя к автофургону, Брэнсон спросил у работника в сине-белой форме:

– Как тебя зовут?

– Тони, мистер Брэнсон, – ответил тот и взмахнул рукой, словно попытавшись отдать честь.

– Какие у тебя вина?

– Три сорта белого, три – красного, мистер Брэнсон.

– Подай нам все шесть. Мистер Ревсон – всемирно известный дегустатор, большой знаток вин.

– Хорошо, сэр.

На стойке выстроились шесть бутылок и шесть бокалов.

– Не более четверти в каждый бокал, – попросил Ревсон. – Я вовсе не хочу свалиться ночью с моста. Есть у вас хлеб и соль?

– Да, мистер Ревсон, – покорно произнес Тони, видимо решив, что имеет дело с сумасшедшими.

Закусывая хлебом с солью, Ревсон продегустировал все шесть сортов и наконец сказал:

– Все вина превосходны. Нужно сообщить об этом французским виноделам. Лучшие калифорнийские вина не уступают лучшим винам Франции.

– Похоже, мне следует извиниться перед вами, Ревсон.

– Вовсе нет. Давайте повторим. Не хотите попробовать одно из, э-э, одобренных мною вин?

– Это совершенно безопасно, – подтвердил Тони, явно считавший, что у этих двоих неладно с головой.

– Предлагаю выбрать вот это. Что-то вроде «Гаме Божоле» с виноградников вашей калифорнийской Альмадены.

– Мм… – Брэнсон задумался. – Что ты на это скажешь, Тони?

– У мистера Ревсона безупречный вкус, сэр.

Они не спеша выпили вино. Брэнсон заметил:

– Я согласен с обоими твоими утверждениями, Тони. Ты готов обслужить народ?

– Да, сэр. – Молодой человек улыбнулся. – Я уже обслужил одного. Минут двадцать назад. Мистера Хансена. Он схватил поднос и заявил, что, будучи министром энергетики, нуждается в энергии.

– Это символично. – Брэнсон лениво повертел головой. – Он что, пошел ужинать в свой автобус?

– Нет, сэр. Он пошел вместе с подносом к восточному заградительному барьеру. Вон туда. – Тони проследил взглядом за своим указующим перстом и тихо вскрикнул: – О господи!

– В чем дело?

– Посмотрите сами!

Они посмотрели. Хансен, сидевший на барьере, медленно повалился вперед, упал на дорогу и остался лежать, дергаясь всем телом. Брэнсон и Ревсон бросились к нему.

Хансена сильно тошнило. Они заговорили с ним, но министр был не в силах отвечать. Его тело сотрясали жуткие конвульсии.

– Оставайтесь здесь, – сказал Ревсон. – Я приведу врача.

О’Хара и Эйприл сидели рядом в машине «скорой помощи». При появлении Ревсона девушка выразительно подняла брови.

– Быстрее, – выпалил он. – Похоже, что мистер Хансен, видимо очень проголодавшийся, взял не тот поднос. По-моему, ему очень плохо.

О’Хара вскочил на ноги. Ревсон преградил ему путь:

– Мне кажется, доктор Айзекс приготовил более крепкое зелье, чем собирался. Если это действительно так, я хочу, чтобы вы поставили диагноз «пищевое отравление». Вызовите сюда какого-нибудь лаборанта-химика, или как там они называются. Никто, решительно никто не должен дотрагиваться до еды. Мне еще массового убийства не хватало.

– Я понял.

О’Хара схватил медицинскую сумку и выскочил из машины.

– Что произошло, Пол? – спросила Эйприл.

– Не знаю. Какая-то путаница. Возможно, это я виноват. Не знаю. Оставайтесь здесь.

В тот момент, когда Ревсон вернулся к месту происшествия, Брэнсон стоял в ожидании, а О’Хара медленно выпрямлялся. Ревсон посмотрел на них обоих и спросил у доктора:

– Ну?

О’Хара отпустил безвольную руку министра:

– Боюсь, что мистер Хансен мертв.

– Мертв? – На этот раз потрясение Брэнсона было искренним. – Как он мог умереть?

– Послушайте, сейчас я должен кое-что сделать. Эта пластиковая упаковка почти пуста. Полагаю, мистер Хансен все съел.

О’Хара наклонился над умершим и сделал глубокий вдох. Сморщив нос, он снова выпрямился, на этот раз еще более медленно.

– Вряд ли это сальмонелла – ей требуется время. И даже не ботулизм. Он действует быстро, но не настолько быстро. – О’Хара повернулся к Брэнсону. – Мне нужно позвонить в больницу.

– Я ничего не понимаю! Может быть, вы сначала скажете мне что-нибудь?

– У меня пока только предположения, – устало сказал О’Хара. – Этот запах, несомненно, исходит от поджелудочной железы. Какой-то вид пищевого отравления. Точно я не знаю. У врачей есть свои специальности, и это не моя область. Я должен позвонить в больницу.

– Вы не против, если я послушаю ваш разговор?

– Слушайте, сколько хотите.

О’Хара говорил по телефону в задней части президентского автобуса, а Брэнсон слушал разговор по параллельному аппарату. Ревсон сидел рядом с ним, утонув в кресле.

– Такова обстановка, – сказал О’Хара. – Сколько времени вам понадобится, чтобы связаться с лечащим врачом мистера Хансена?

– Мы уже с ним связались.

– Тогда я подожду.

Все трое ждали, поглядывая друг на друга, но стараясь не смотреть друг другу в глаза. Наконец телефон снова зазвонил.

– Хансен только недавно оправился после второго сердечного приступа, едва не стоившего ему жизни, – сообщил лечащий врач министра энергетики.

– Спасибо, сэр. Это все объясняет.

– Не совсем. – Брэнсон снова полностью владел собой. – Я хочу пригласить сюда двух лаборантов-химиков, чтобы определить источник этой инфекции или, если угодно, этого отравления. Я имею в виду подносы с едой. Специалисты должны провести независимое обследование пищи. Если их мнения разойдутся, одного из них сбросят с моста.

– В Сан-Франциско есть такие специалисты, – глухо сказал О’Хара. – Я знаю двух лучших из них. У этих людей только одно общее: они ни в чем не соглашаются друг с другом.

– В таком случае они оба будут сброшены с моста. А вы составите им компанию. Свяжитесь с ними немедленно.

О’Хара принялся звонить по телефону.

– Только американцы обладают этим даром – приобретать друзей и оказывать влияние на людей[9], – заметил Ревсон.

– С вами я поговорю позже. Ну так что, доктор?

– Они приедут, но только в том случае, если вы гарантируете им полную неприкосновенность. Черт побери, Брэнсон, зачем подвергать риску их жизни?

Брэнсон обдумал его слова.

– Их жизням ничего не грозит. Положите трубку. Мне нужно позвонить.

Он подал знак кому-то за окном. Через несколько секунд в автобус вошел Ван Эффен, который самым неприятным образом держал в руках «шмайссер». Брэнсон прошел в конец автобуса.

– Соедините меня с Хендриксом! – приказал он.

Ему пришлось ждать всего несколько секунд.

– Хендрикс? – спросил Брэнсон в своей обычной бесстрастной манере. – Я обещаю неприкосновенность двум медикам, которые должны сейчас сюда приехать. Хочу, чтобы вы и вице-президент их сопровождали.

На том конце провода наступило короткое замешательство, затем голос начальника полиции вновь раздался из интеркома:

– Мистер Ричардс согласен, но вы не должны удерживать вице-президента в качестве заложника.

– Я тоже согласен.

– Вы даете слово?

– Если оно чего-то стоит. Придется поверить мне, не так ли? Вы не в том положении, чтобы торговаться.

– Верно, не в том. У меня есть одна мечта, Брэнсон.

– Да, я знаю. Но ведь наручники – это так неэлегантно! Увидимся через несколько минут. Пришлите телевизионщиков. Предупредите радиовещательные компании.

– Как, опять?

– Мне представляется очень важным, чтобы нация узнала о modus operandi[10] правящей верхушки.

После этих слов Брэнсон положил трубку.

В автобусе передвижного центра связи, стоявшем на окраине Пресидио, Хендрикс тоже положил трубку. Он обвел взглядом стоявших вокруг него шестерых мужчин и обратился к Хагенбаху:

– Ну, вот чего вы добились. Хансен мертв. И в этом никто не виноват. Кто же мог знать, что у министра такое слабое сердце? Но… почему же никто об этом не знал?

Хагенбах тяжело вздохнул:

– Я знал. Хансен, как и почти все высшие правительственные чиновники, был очень скрытен относительно своего физического здоровья. За последние девять месяцев он дважды попал в больницу, и во второй раз – в критическом состоянии. Говорили, что он лечится от переутомления. Так что если кого-то винить, то только меня.

– Это чушь, и вы прекрасно об этом знаете, – заметил Квори. – Кто мог предвидеть такое? Это не ваша вина и, уж конечно, не вина доктора Айзекса. Он сказал нам, что это снадобье совершенно безопасно для любого здорового взрослого человека. Мы не можем сомневаться в суждении врача с такой репутацией. Доктор Айзекс не мог знать, что Хансен не является здоровым взрослым. Еще меньше доктор мог ожидать, что министр по ошибке возьмет не тот поднос. И что же теперь будет?

– Вполне очевидно, что теперь будет, – проворчал Хендрикс. – Нас семерых публично обвинят в убийстве.

Команда телевизионщиков прибыла на середину моста Золотые Ворота, но некоторое время бездействовала. Двое специалистов-медиков проверяли пищу и, вопреки предсказаниям О’Хары, оказались абсолютно согласны друг с другом. Президент тихо разговаривал с вице-президентом. По выражению лиц беседующих было ясно, что говорить им почти не о чем.

Оставшись наедине с Хендриксом в президентском автобусе, Брэнсон заявил:

– И вы искренне думаете, что я поверю вам, будто Хагенбах и вы не причастны к случившемуся?

– Хагенбах тут совершенно ни при чем, – устало возразил начальник полиции. – В последние дни в городе было несколько случаев ботулизма. – Он кивнул на стоявшие на мосту телекамеры. – Если вы смотрели телевизор, то должны были слышать об этом. – Затем он указал на автофургон с ужином, где работали специалисты. – Медики еще до прибытия сюда предполагали, в чем дело. – Он не стал добавлять, что велел докторам обнаружить только двенадцать случаев испорченной пищи. – Вы отвечаете за жизни людей, Брэнсон.

– В отличие от вас. Позвоните своим людям и закажите новую еду. Первые три порции, взятые наугад, подадим президенту, королю и принцу. Вы меня поняли?

Ревсон сидел в машине «скорой помощи» вместе с О’Харой и Эйприл Уэнсди. Девушка лежала на койке, укрытая одеялом.

– Неужели так уж необходимо было делать мне укол? – пробормотала она.

– Да. Вам ведь не нравятся тиски для пальцев.

– Это правда. Может быть, вы вовсе не такое чудовище, как я думала. Но доктор О’Хара…

– Доктор О’Хара сказал бы в свойственной ему манере, что мы с ним совершенно разные люди. Что вам рассказал Брэнсон? – спросил девушку Ревсон.

– Тот же трос. Со стороны залива, – сонно ответила она.

Глаза ее закрылись. О’Хара взял Ревсона за руку и тихо сказал:

– Достаточно.

– Сколько она проспит?

– Часа три, не меньше.

– Дайте мне ручки.

Доктор снял две ручки – белую и красную – с доски для записей.

– Вы знаете, что делаете?

– Надеюсь. – После некоторого раздумья Ревсон предупредил: – Вас будут допрашивать.

– Знаю. Фонарик вам тоже понадобится?

– Позже.

Киленски, старший из двух врачей, исследовавших подносы с едой, доложил Брэнсону:

– Я и мой коллега обнаружили двенадцать подносов с некачественной пищей.

Тот посмотрел на Ван Эффена, потом снова на врача:

– Именно двенадцать? Не семнадцать?

Киленски обладал седыми усами и бородой и аристократическим орлиным профилем. Он одарил Брэнсона холодным высокомерным взглядом:

– Двенадцать. Испорчено мясо. Это одна из разновидностей ботулизма. Не обязательно пробовать – достаточно понюхать. Во всяком случае, я чувствую этот запах. Хансен, по-видимому, его не почувствовал.

– Это смертельно?

– В данной концентрации обычно нет. Испорченная пища не могла убить мистера Хансена, по крайней мере напрямую. Но она почти наверняка вызвала вспышку его застарелой тяжелой болезни сердца, которая и привела к смерти.

– А какое действие оказывает этот ботулизм на обычного здорового человека?

– На некоторое время выводит из строя. Возможна сильная рвота, желудочное кровотечение, потеря сознания и тому подобное.

– Следовательно, человек становится совершенно беспомощным?

– Он будет неспособен действовать, а вполне вероятно, и думать.

– Какая замечательная перспектива! – Брэнсон посмотрел на Ван Эффена. – Что вы об этом думаете?

– Думаю, что меня мучает тот же вопрос, что и вас. – Ван Эффен обратился к Киленски: – Можно ли преднамеренно испортить пищу этим ядом, или как там оно называется?

– Господи, да кто бы стал делать такие вещи?

– Отвечайте на вопрос, – вмешался Брэнсон.

– Любой врач, специализирующийся в этой области, любой ученый-исследователь и даже опытный лаборант может вырастить необходимую токсичную культуру.

– Но для этого нужно разбираться в медицине, иметь соответствующую подготовку и оборудование?

– Разумеется.

– Подойди сюда, Тони, – приказал Брэнсон водителю автофургона.

Молодой человек подошел. На его лице явственно читалась настороженность.

– Здесь вовсе не жарко, Тони. Я бы даже сказал, довольно прохладно. Почему же ты вспотел?

– Я не люблю оружие и не люблю насилие.

– Но никто не применяет к тебе насилие, никто не направляет на тебя оружие, хотя не обещаю, что этого не случится в ближайшем будущем. Мне кажется, тебя мучает нечистая совесть.

– Меня? Совесть? – Тони вытер пот со лба. Его определенно что-то беспокоило, пусть даже и не совесть. – Ради бога, мистер Брэнсон…

– Небывалые вещи, конечно, происходят, но не по двенадцать за один раз. Только дураки верят в подобные совпадения. Должен быть какой-то способ отличить плохие подносы от остальных. Какой это способ, Тони?

– Почему бы вам не оставить парня в покое? – возмущенно потребовал вице-президент Ричардс. – Он всего лишь водитель.

Брэнсон проигнорировал его слова:

– Так как отличить отравленные подносы?

– Не знаю! Я даже не понимаю, о чем вы говорите!

Брэнсон повернулся к Ковальски и Питерсу.

– Сбросьте его с моста, – приказал он, не повышая голоса.

Тони издал нечеловеческий вопль, но не оказал сопротивления, когда Ковальски и Питерс подхватили его под руки и поволокли прочь. По его побледневшему лицу стекали струйки пота. Наконец он прокаркал хриплым голосом:

– Сбросить меня с моста? Это же убийство! Убийство! Ради бога, я не знаю…

– Сейчас ты скажешь, что у тебя жена и трое ребятишек.

– У меня никого нет.

У бедняги закатились глаза и подогнулись колени. Ковальски и Питерсу пришлось волочить его по асфальту. Вице-президент и шеф полиции двинулись навстречу этой тройке, но остановились, как только Ван Эффен поднял свой «шмайссер».

Ван Эффен сказал Брэнсону:

– Если есть способ определения плохих подносов, это можно считать важной и опасной информацией. Вы бы доверили ее кому-то вроде Тони?

– Ни на секунду. С него хватит?

– Он рассказал все, что знал. – Ван Эффен повысил голос: – Ведите его обратно.

Тони привели обратно и отпустили. Он устало опустился на асфальт, потом попытался подняться, хватаясь дрожащими руками за стойку своего автофургона. Его голос дрожал так же сильно:

– Мне ничего не известно насчет этих подносов. Клянусь!

– Расскажи нам, что тебе известно.

– Думаю, что-то было не так, когда грузили пищу в мой фургон.

– В больнице?

– Почему в больнице? Я работаю не в больнице, а в фирме Селзника. Она поставляет провизию для мероприятий на открытом воздухе.

– Я знаю эту фирму. Ну так что?

– Когда я пришел, мне сказали, что еда уже готова. Обычно я загружаюсь и уезжаю через пять минут. В этот раз пришлось ждать три четверти часа.

– Пока ты ждал, ты видел кого-нибудь из сотрудников больницы?

– Никого.

– Ладно, ты сможешь прожить еще немного, если не станешь есть эту чертову пищу. – Брэнсон повернулся к О’Харе. – Итак, остаетесь вы, доктор, и хрупкая мисс Уэнсди.

– Вы намекаете, что один из нас знает секретные указания ваших предполагаемых отравителей? – осведомился доктор скорее с презрением, чем с удивлением.

– Именно. Приведите сюда мисс Уэнсди.

– Оставьте ее в покое! – резко произнес О’Хара.

– Вы, кажется, решили, что можете здесь командовать?

– Там, где дело касается моих пациентов, командую я. Если вы хотите доставить девушку сюда, вам придется ее нести. Мисс Уэнсди спит в машине под действием сильного успокаивающего. Вы что, мне не верите?

– Не верю. Ковальски, пойди проверь! Ткни ее пальцем в живот.

Ковальски вернулся через десять секунд:

– Начисто вырубилась.

Брэнсон посмотрел на О’Хару:

– Очень удобно! Может быть, вы просто не хотели, чтобы ее допрашивали?

– Вы плохой психолог, Брэнсон. Как вы знаете, мисс Уэнсди далеко не героиня. Неужели вы думаете, кто-нибудь доверит ей жизненно важную информацию?

Брэнсон не ответил.

– Единственное хорошее, что я о вас слышал, – вы никогда не издеваетесь над женщинами.

– Откуда вы знаете?

– Мне рассказал об этом шеф полиции. У меня создалось впечатление, что он немало о вас знает.

– Вы подтверждаете это, Хендрикс?

– С чего бы я стал отрицать? – грубо отозвался полицейский.

– Значит, остаетесь только вы, доктор.

– В качестве главного подозреваемого? Вам изменяет интуиция, Брэнсон. – О’Хара кивнул на закрытое простыней тело Хансена, лежавшее на носилках. – Хотелось бы обойтись без громких фраз, но моя работа – спасать жизни, а не отнимать их. Я вовсе не желаю, чтобы мне запретили заниматься медициной. Кроме того, я не покидал свою машину с момента прибытия ужина и просто не мог бы одновременно сортировать эти проклятые подносы и заниматься пациенткой.

– Ковальски, что ты на это скажешь?

– Ручаюсь, что это так.

– Но все же вы общались с людьми после возвращения из больницы и до прибытия ужина.

Ковальски снова встрял:

– Он разговаривал с несколькими людьми. Мисс Уэнсди тоже.

– Забудем о ней. Нас интересует добрый доктор.

– Он общался кое с кем.

– Назови их имена. Меня интересуют те, с кем он разговаривал долго и серьезно.

Ковальски оказался необычайно наблюдательным человеком с удивительной памятью.

– Такое было три раза. Два раза с мисс Уэнсди…

– Бог с ней! Они могли вдоволь наболтаться в машине и в больнице. С кем еще он говорил?

– С Ревсоном. И довольно долго.

– Ты что-нибудь слышал?

– Нет. Они были от меня метрах в тридцати, и ветер дул в их сторону.

– Они что-нибудь передавали друг другу?

– Нет, – отрубил Ковальски.

– О чем вы говорили? – обратился Брэнсон к О’Харе.

– Это врачебная тайна.

– Другими словами, вы хотите сказать, что меня это не касается?

Доктор ничего не ответил. Брэнсон посмотрел на Ревсона.

– Никаких врачебных тайн, – вступил в разговор Ревсон. – Мы болтали о пустяках. С момента прибытия сюда я общался с тремя десятками людей, включая членов вашей команды. Почему именно этот разговор вы считаете особенным?

– Я надеюсь, что это вы мне объясните.

– Мне нечего вам сказать.

– Вы совершенно спокойны, не так ли?

– Это результат чистой совести. Можете и сами как-нибудь попробовать.

– И еще, мистер Брэнсон, – вспомнил Ковальски. – Ревсон долго разговаривал с генералом Картлендом.

– О-о! И тоже о пустяках, генерал?

– Нет. Мы обсуждали возможность избавить этот мост от некоторых нежелательных элементов, – ответил Картленд.

– Начиная с вас, конечно. Беседа была плодотворной?

Генерал смерил Брэнсона презрительным взглядом.

Брэнсон задумчиво посмотрел на Ван Эффена:

– У меня такое ощущение – всего лишь ощущение, вы понимаете, – что к нам кое-кто просочился.

Ван Эффен встретил взгляд своего начальника все с тем же бесстрастным выражением на круглом лице и ничего не ответил.

Брэнсон продолжил:

– Полагаю, доктора следует исключить из подозрения. И дело не только в том, что мы уже проверяли его личность. Мне кажется, что по мосту разгуливает хорошо подготовленный агент. Это опять-таки исключает доктора, который оказался здесь совершенно случайно. Вы разделяете мои опасения?

– Да.

– Тогда кто?

Ван Эффен не колебался:

– Ревсон.

Брэнсон поманил к себе Крайслера:

– Ревсон утверждает, что представляет здесь лондонскую «Таймс». Сколько потребуется времени, чтобы это проверить?

– Через президентский узел связи?

– Да.

– Несколько минут.

Ревсон вмешался в их разговор:

– Если вы думаете, что я стану выражать бурное негодование, то ошибаетесь. Почему именно я? Почему не один из вновь прибывших медиков? Почему не один из ваших людей?

– Потому что я сам лично их подбирал.

– Наполеон тоже лично подбирал своих маршалов. А сколько их в конце концов пошли против него? Мне совершенно непонятно, как вы можете рассчитывать на верность кучки головорезов, даже лично подобранных.

– Скоро поймете, – успокоил Ревсона Ван Эффен. Он дотронулся до руки Брэнсона и указал ему на запад. – У нас не так много времени.

– Вы правы, – отозвался Брэнсон.

Со стороны Тихого океана надвигались тяжелые, темные грозовые облака. Пока они были еще довольно далеко.

– Телезрителям не понравится смотреть, как президент и вице-президент, не говоря уже об их нефтяных друзьях, мокнут под дождем. Прикажи Джонсону расставить телекамеры и рассадить публику.

Он подождал, пока помощник выполнит его указание, затем подвел его к стоявшему в одиночестве Ревсону.

– Ревсон сказал мне, что ты осматривал его фотоаппарат.

– Так и есть, но я не разбирал его на части.

– Возможно, это следует сделать.

– А может, и нет, – резко сказал Ревсон, впервые проявив неудовольствие. – Разве вы не знаете, что сборщики фотоаппаратов пять лет учатся своему ремеслу? Чем портить эту чертову штуку, лучше уж оставьте ее у себя на все время нашего пребывания здесь.

– Эта вспышка гнева только убеждает меня, что нужно разобрать фотоаппарат.

– Согласен, – отозвался Ван Эффен и успокоил Ревсона: – Этим займется Крайслер. Он настоящий гений по части техники. Крайслер ничего не повредит. – Он обратился к Брэнсону: – Я проверил его сумку, кресло, под креслом и полку сверху. Все чисто.

– Обыщи его.

– Обыскать меня? – Лицо Ревсона исказилось яростью. – Меня уже обыскивали.

– Только на предмет оружия.

Ван Эффен был способен отыскать даже рисовое зернышко, завалившееся за подкладку. Кроме ключей, монет и маленького перочинного ножа, он извлек из карманов журналиста документы.

– Все как обычно, – доложил Ван Эффен. – Водительское удостоверение, карточка социального страхования, кредитные карточки, удостоверения газет.

– Есть там удостоверение лондонской «Таймс»? – спросил Брэнсон.

– Вот. – Ван Эффен протянул документ своему шефу. – На мой взгляд, выглядит нормально.

– Если он тот, за кого мы его принимаем, то вряд ли стал бы прибегать к услугам худшего мастера по подделке документов в городе. – Он с хмурым лицом возвратил удостоверение. – Что-нибудь еще?

– Вот. – Ван Эффен открыл длинный конверт. – Авиабилет в Гонконг.

– Случайно, не на завтра?

– На завтра. Как вы догадались?

– Он мне сам об этом сказал. Ну, что вы думаете?

– Не знаю.

Ван Эффен рассеянно коснулся ручек Ревсона, не подозревая, что в этот миг они с Брэнсоном оказались всего в шаге от смерти. Но, поглощенный своими мыслями, он отложил ручки, взял в руки паспорт Ревсона и быстро его пролистал.

– Он много ездит по всему миру. Много азиатских виз, последняя двухлетней давности. Есть свежие визы стран Ближнего Востока. Английских или европейских отметок немного. Они там ужасно ленивые, в Западной Европе, и ставят печати, только если им хочется размяться. Что вы обо всем этом думаете?

– Все согласуется с его утверждениями. А вы что скажете?

– Если он агент, то прикрытие у него превосходное. Он, случайно, не родом из Милуоки? Или даже из Сан-Франциско?

– Вы из Сан-Франциско? – спросил Брэнсон.

– Это моя вторая родина.

Ван Эффен заметил:

– Кто бы стал двенадцать лет разъезжать по миру только для того, чтобы обеспечить себе тылы?

В этот момент к ним подошел Крайслер. Брэнсон удивленно посмотрел на молодого человека:

– Уже выяснил? Так быстро?

– У президента есть прямая линия с Лондоном. Надеюсь, вы не против? Ревсон чист. Он аккредитованный корреспондент лондонской «Таймс».

– Брэнсон хочет, чтобы вы разобрали мой фотоаппарат, – обратился к Крайслеру Ревсон. – Там внутри радиопередатчик и бомба с часовым механизмом. Смотрите, не взорвитесь. Было бы неплохо, если бы вам потом удалось его собрать.

Крайслер кивнул Брэнсону, улыбнулся, взял фотоаппарат и ушел.

– Это все? – поинтересовался Ревсон. – Или начнете отдирать фальшивые каблуки на моих туфлях?

Брэнсону было не до смеха.

– И все же я не удовлетворен. Откуда мне знать, что Киленски не в сговоре с отравителями? Что, если ему приказали найти только двенадцать подносов с испорченным мясом, чтобы усыпить наши подозрения? Здесь должно быть семнадцать подносов с плохой едой. И на мосту должен быть кто-то, кто сумеет отличить плохие от хороших. Я хочу, чтобы вы, Ревсон, попробовали еду с одного из подносов, объявленных Киленски безопасными.

– Вы хотите… А если существует ничтожный шанс, что Киленски ошибся, то вы убьете меня ботулизмом? Не стану я этого делать! Я вам не подопытный кролик!

– Тогда мы испытаем несколько подносов на президенте и его гостях. Королевские персоны в роли подопытных кроликов – это войдет в историю медицины. А если господа откажутся есть, мы накормим их насильно.

Ревсон собрался было сказать, что с тем же успехом они могли бы накормить насильно и его, но внезапно передумал. У Картленда, видимо, не было пока возможности сообщить пассажирам президентского автобуса, как отличить зараженные подносы. Кроме О’Хары, только Ревсон знал, как это сделать. Он развел руками:

– Бог знает, что еще вы придумаете, но я доверяю медикам, которые вели проверку. Если они говорят, что остальные подносы безопасны, то я им верю. Так что получайте вашего подопытного кролика из народа.

Брэнсон пристально вгляделся в его лицо:

– Почему вы передумали?

– Знаете, Брэнсон, ваша подозрительность переходит всякие границы. Судя по лицу вашего помощника, он со мной согласен. – Ревсону показалось совсем нелишним посеять несколько зерен раздора. – Некоторые могли бы даже счесть это признаком слабости или неуверенности. Я согласился, потому что вы мне что-то не очень нравитесь. Любая броня может дать трещину. Я начинаю думать, что ваша вера в собственную непогрешимость покоится на чересчур шатких основаниях. Кроме того, простых людей легко заменить, другое дело – короли и президенты.

Брэнсон неопределенно улыбнулся и повернулся к Тони:

– Поставь сюда десять незараженных подносов.

Тот выполнил приказание.

– Итак, Ревсон, какой из них вы желаете попробовать?

– Вы кое-что упустили, Брэнсон. Ведь вы подозреваете меня в том, что я знаю, как отличить подносы с отравленной едой. Может быть, вы сами сделаете выбор?

Брэнсон кивнул и указал на один из подносов.

Ревсон подошел, взял указанный поднос, медленно и осторожно обнюхал еду. Незаметно проведя кончиками пальцев по внутренней стороне ручек подноса, он не обнаружил никаких знаков. Этот поднос был нормальным. Ревсон взял ложку, вонзил ее в центр покрытого коричневой корочкой мясного пирога и попробовал начинку. Он поморщился, прожевал, проглотил, потом повторил все сначала и с отвращением отставил поднос.

– Не в вашем вкусе? – заметил Брэнсон.

– Будь я в ресторане, то отослал бы это назад на кухню. А еще лучше, вывалил бы на голову шеф-повара. Тот, кто это приготовил, не может считать себя поваром.

– Как по-вашему, пища отравлена?

– Нет. Просто невкусно.

– Вы не могли бы попробовать еду еще с одного подноса?

– Нет уж, спасибо. Вы говорили только об одном.

– Ну же, соглашайтесь, – настаивал Брэнсон.

Ревсон поморщился, но подчинился. Следующий поднос тоже оказался хорошим. Ревсон повторил с ним ту же процедуру, что и с первым, но не успел он закончить, как Брэнсон протянул ему третий поднос.

У этого на внутренней стороне ручки была пометка.

Ревсон ковырнул корочку, подозрительно принюхался, попробовал кусочек и сплюнул.

– Не знаю, отравлена эта еда или нет, но по вкусу и запаху она противнее двух предыдущих, если такое вообще возможно.

Он сунул поднос доктору Киленски, который обнюхал его и передал своему коллеге.

– Ну? – спросил Брэнсон.

Киленски нерешительно сказал:

– Может быть, здесь пограничный случай. Нужно сделать лабораторный анализ. – Он испытующе посмотрел на Ревсона. – Вы курите?

– Нет.

– Пьете?

– Только на днях рождения и на похоронах.

– Возможно, в этом все дело. У некоторых некурящих и непьющих вкусовые ощущения чрезвычайно остры, и они лучше чувствуют запахи. Видимо, Ревсон из их числа.

Никого не спрашивая, Ревсон обследовал еще шесть подносов, затем обернулся к Брэнсону:

– Хотите узнать мое мнение?

Брэнсон кивнул.

– Большинство, хотя и не все из этих подносов не годятся, что бы вы под этим ни понимали. Часть из них откровенно попахивает. Мне кажется, все они заражены, но в разной степени.

Брэнсон посмотрел на Киленски:

– Это возможно?

– Так бывает, – с досадой ответил врач. – Концентрация этих микробов в пище может быть различной. Только в прошлом году в Новой Англии отравились сразу две семьи. Десять человек обедали вместе. Среди прочего все они ели сэндвичи с мясным паштетом. Пятеро умерли, двое заболели, а троим ничего не сделалось. Там тоже был ботулизм.

Брэнсон и Ван Эффен отошли в сторонку.

– Ну как, достаточно? – спросил Ван Эффен.

– Вы хотите сказать, что нет смысла продолжать проверку?

– Боюсь, вас перестанут воспринимать всерьез, мистер Брэнсон.

– Согласен, хотя мне все это не нравится. Беда в том, что нам приходится полагаться только на слово Ревсона.

– Но он обнаружил в общей сложности двадцать подозрительных подносов. На три больше, чем нужно.

– И кто это говорит?

– Ревсон. Значит, несмотря ни на что, вы ему все-таки не доверяете?

– Он слишком спокоен, слишком непринужденно держится. Он хорошо обучен, прекрасно знает свое дело, и я абсолютно уверен, что это не фотография.

– В фотографии он тоже должен разбираться.

– Не сомневаюсь.

– Значит, вы продолжаете рассматривать это как случай умышленного отравления?

– Откуда это знать нашей широкой зрительской аудитории? Кто сможет мне возразить? Микрофон только один, и он у меня в руках.

Ван Эффен посмотрел в южный конец моста:

– Идет второй автофургон с едой.

Брэнсон в срочном порядке расставил телекамеры, рассадил почетных гостей и журналистов. Темные грозовые облака с запада продолжали неуклонно приближаться. В размещении тех, кто занимал стулья, произошла только одна перемена: место Хансена занял вице-президент. Камеры заработали, и Брэнсон, сидевший рядом с президентом, начал говорить в микрофон:

– Я призываю телезрителей Соединенных Штатов и всего мира стать свидетелями ужасного преступления, которое было совершено на этом мосту около часа назад. Надеюсь, это преступление убедит вас в том, что преступники – не обязательно те, кто преступает закон. Посмотрите на этот автофургон, на откидной стойке которого разложены подносы с едой. На первый взгляд безвредная, хотя и не слишком аппетитная еда – точно такую же подают пассажирам во время дальних авиарейсов. Но действительно ли эта еда безвредна?

Брэнсон повернулся к человеку, сидевшему рядом с ним с другой стороны, и камера показала их обоих.

– Перед вами доктор Киленски, ведущий судмедэксперт Западного побережья. Специалист по отравляющим веществам. Скажите, доктор, вся ли эта еда безвредна?

– Не вся.

– Говорите громче, доктор.

– Не вся эта еда безвредна. На некоторых подносах она заражена.

– И сколько таких?

– Половина. Возможно, больше. У меня нет здесь возможности сделать лабораторный анализ.

– Значит, еда заражена. То есть инфицирована. Что это за инфекция, доктор?

– Это ботулизм, главная причина серьезного пищевого отравления.

– Насколько серьезного? Может ли оно привести к смерти?

– Да, может.

– И часто ли такое случается?

– Довольно часто.

– Обычно такое отравление происходит из-за того, что пища испортилась, э-э, естественным образом?

– Да.

– Но эту культуру можно вырастить и искусственным путем, в лаборатории?

– Это слишком вольно сказано.

– Но мы рассказываем об этом случае людям, далеким от медицины.

– В принципе, да.

– Можно ли заразить такой искусственно выращенной культурой вполне доброкачественную пищу?

– Полагаю, что да.

– Да или нет?

– Да.

– Спасибо, доктор Киленски. Это все.

Ревсон, которому еще не вернули фотоаппарат, вместе с доктором О’Харой сидел в машине «скорой помощи».

– Для человека, который никогда не был в зале суда, Брэнсон великолепно разбирается в ведении судебного процесса.

– Это все благодаря телевидению.

Брэнсон продолжал:

– Довожу до сведения всех, кто сейчас нас смотрит, что власти – военные, полиция, ФБР, правительство или кто там еще – предприняли преднамеренную попытку убить или как минимум вывести из строя тех из нас, кто захватил президентскую команду и этот мост. На мосту находится человек, который знал, как отличить хорошую еду от плохой, и должен был проследить, чтобы подносы с отравленной едой попали тому, кому они предназначались, то есть мне и моим товарищам. К счастью, эта попытка провалилась, но произошел несчастный случай, о котором я расскажу позже. Тем временем обращаю ваше внимание на то, что сюда прибыла еще одна машина с едой.

Телекамера услужливо предложила этот факт вниманию зрителей.

– Кажется невероятным, чтобы власти были настолько глупы и попытались вновь разыграть тот же гамбит, но, с другой стороны, они уже показали свою глупость. Поэтому сейчас мы с вами выберем наугад три подноса – для президента, короля и принца. Если они останутся живы, мы сделаем справедливый вывод, что еда не заражена. Если же эти трое серьезно заболеют или, хуже того, умрут, то весь мир поймет, что винить в этом нужно не нас. Мы здесь поддерживаем постоянную связь с полицией и военными властями на берегу. У них есть одна минута, чтобы сообщить нам, заражена эта еда или нет.

Мэр Моррисон вскочил на ноги. Ван Эффен приподнял свой «шмайссер», но мэр его проигнорировал и обратился к Брэнсону:

– Не могли бы вы, несмотря на вашу личную неприязнь к президенту и его гостям, выбрать для ваших экспериментов людей, которые занимают не столь высокое положение?

– Например, вас?

– Например, меня.

– Дорогой мэр, ваше личное мужество неоспоримо. Однако ваш интеллект вызывает сомнения. Если на ком-то и проводить испытания, то именно на этих трех людях, которые сегодня особенно важны для Соединенных Штатов. Их преждевременный уход со сцены оказал бы максимальное воздействие на возможных отравителей. В старину рабы пробовали пищу своих господ. Будет очень забавно поменяться ролями. Пожалуйста, сядьте.

– Ублюдок с манией величия, – заметил Ревсон.

О’Хара кивнул:

– Брэнсон именно таков, и даже гораздо хуже. Он прекрасно знает, что новая порция еды не может быть испорчена, и тем не менее устраивает весь этот цирк. Он не просто наслаждается ролью шоумена, он испытывает поистине садистское удовольствие, унижая президента.

– Вы думаете, у него неладно с головой? Психическое заболевание?

– Я не психиатр. Брэнсон мог бы получить то, чего он хочет, без всяких театральных представлений и телешоу. Он наверняка имеет зуб против общества в целом и президента в частности. Конечно, эта авантюра затеяна им ради денег, но не только ради них. Брэнсон жаждет всемирной известности.

– В таком случае он действует правильно. Собственно говоря, он довольно далеко продвинулся. Похоже, он за что-то себя вознаграждает, бог знает, за что именно.

Они проследили за тем, как президенту и его гостям принесли три подноса с едой.

– Думаете, они это попробуют? – спросил О’Хара.

– Они все съедят. Они ни за что не допустят такого унижения, чтобы их насильно кормили на глазах миллионов телезрителей. Храбрость президента общеизвестна – вспомните его послужной список во время Второй мировой войны на Тихом океане. Кроме того, как президент, он должен быть примером для нации. Если сейчас он откажется есть, а его гости нет, то он с треском провалится на очередных выборах. Соответственно, и его нефтяные друзья могут потерять лицо, если президент будет есть, а они – нет.

И они ели, все трое. После того как Крайслер, выйдя из президентского автобуса, отрицательно покачал головой, Брэнсон кивнул в сторону подносов. Президент, который никому не позволил бы оттеснить себя на задний план, первым взял в руки нож и вилку. Нельзя сказать, что он ел с большим аппетитом, но все же методично уничтожил примерно половину и только после этого отложил приборы.

– Ну и как? – спросил его Брэнсон.

– Я бы не стал предлагать подобное блюдо своим гостям в Белом доме, но это было вполне съедобно. – Несмотря на глубочайшее унижение, которому его подвергли, президент сохранял удивительное самообладание. – Хотя немного вина не помешало бы.

– Через несколько минут вам подадут его сколько угодно. Думаю, что многие из присутствующих теперь также не откажутся подкрепиться. Кстати, к сведению тех, кто еще не потерял интерес: завтра в девять утра мы установим вторую порцию взрывчатки. А теперь нельзя ли направить камеры вон на те носилки?

У носилок, закрытых простыней, стояли двое мужчин. По знаку Брэнсона они откинули верхнюю часть простыни. Телекамеры крупным планом показали белое осунувшееся лицо мертвого человека, на десять бесконечно долгих секунд задержались на нем, а затем вернулись к Брэнсону, который сказал:

– Это Джон Хансен, ваш министр энергетики. Причина его смерти – ботулизм. Вероятно, впервые в истории преступник обвиняет законные власти в убийстве. Пусть это и непреднамеренное убийство, тем не менее я предъявляю им свое обвинение.

Хагенбах разразился потоком ругательств. Отдельные фразы, например «порочный извращенец, мерзкий, отвратительный ублюдок», еще можно было различить, но все остальные выражения были непечатными. Ньюсон, Картер, Мильтон и Квори мгновенно замолчали, но по их лицам было видно, что они полностью солидарны с суждениями директора ФБР. В конце концов Хагенбах, будучи всего лишь человеком, выдохся.

– Он выставил нас в очень дурном свете, – произнес Мильтон с замечательной в данных обстоятельствах сдержанностью.

– В дурном свете? – Квори остановился, словно подыскивая слова. – Если он еще раз устроит такое – если мы еще раз устроим такое, – то полстраны будет на его стороне. Что делать дальше?

– Подождем сообщений от Ревсона, – сказал Хагенбах.

– От Ревсона? – вяло протянул адмирал. – Он уже отличился.

– Сто против одного, это не его вина, – заявил Хагенбах. – И не забывайте, окончательное решение было за нами. Мы несем коллективную ответственность, джентльмены.

Все пятеро расселись вокруг стола, неся эту невыносимую ответственность, и каждый чувствовал себя атлантом, державшим на плечах свой собственный мир.

Глава 9

В этот вечер на мосту Золотые Ворота все происходило довольно быстро, но в определенном порядке. Прибыла специальная машина «скорой помощи» и увезла носилки с телом Хансена. Предстояло сделать вскрытие, что казалось напрасной тратой времени, но было обязательным по требованию закона, поскольку человек умер при необычных обстоятельствах. «Скорую помощь» с превеликой охотой сопровождали доктор Киленски и его коллега. Журналисты, заложники и захватчики поужинали, причем две первые категории ели без особого аппетита (это было вполне объяснимо), но зато так активно удовлетворяли жажду (это тоже было вполне понятно), что пришлось даже послать за пополнением запасов. Два телевизионных фургона покинули мост, и сразу вслед за ними уехали оба автофургона с едой. Последними отбыли вице-президент Ричардс и начальник полиции Хендрикс. Вице-президент провел долгий и серьезный разговор с глазу на глаз с президентом, а генерал Картленд – с Хендриксом. Брэнсон наблюдал за ними с насмешливой снисходительностью, но без особого интереса. По мрачному выражению их лиц было ясно, что оба разговора совершенно бесполезны. Другого результата и ожидать было нельзя. Вполне возможно, что после драматического эффекта вечерней телепередачи Брэнсон испытывал некоторую эйфорию, но это никак не отразилось на его лице.

Как только Ричардс и Хендрикс направились к ожидавшей их полицейской машине, Брэнсон подошел к Ковальски:

– Ну что?

– Клянусь жизнью, мистер Брэнсон. Я ни на секунду не спускал глаз с Хендрикса и вице-президента. Ревсон ни разу не подходил к ним ближе чем на двадцать метров.

Брэнсон почувствовал, что этот умный парень смотрит на него с нескрываемым любопытством, и выдал свою обычную бледную улыбку:

– Удивляешься, почему меня беспокоит Ревсон?

– Не удивляюсь, а интересуюсь. Я знаю вас уже три года. Вы не из тех, кто сражается с призраками.

– Ты прав. – Брэнсон прервал разговор и окликнул вице-президента: – Минутку, мистер Ричардс! – а затем снова обратился к Ковальски: – Как ты думаешь, почему он меня так заботит?

– Этот Ревсон… Его тщательно обыскали. Он прошел все проверки. Может быть, если бы мы с ребятами знали, что именно вам…

– Да, он прошел все проверки. Прошел, образно выражаясь, с гордо поднятым флагом. Но не слишком ли высоко поднят его флаг? Вот ты, например, стал бы пробовать эту замечательную еду, напичканную ботулизмом?

– Ни за какие коврижки! Ну, разве что вы бы мне приказали…

– А под угрозой оружия?

Ковальски ничего не ответил. Брэнсон продолжал:

– Ревсону я не приказывал. И оружием ему не угрожал.

– Вероятно, он выполняет чьи-то еще приказы.

– Вполне вероятно. Поэтому смотри в оба, Ковальски.

– Если нужно, я могу не спать всю ночь.

– Это было бы замечательно.

Брэнсон направился к полицейской машине. Ковальски задумчиво смотрел ему вслед.

Вице-президент и Хендрикс нетерпеливо ожидали возле открытых дверей машины.

– Вы не забыли о крайнем сроке, господа?

– О крайнем сроке?

Брэнсон улыбнулся:

– Не прикидывайтесь глупцом, мистер Ричардс. Речь идет о переводе денег в Европу. Пятьсот миллионов долларов плюс, конечно, еще четверть миллиона на покрытие расходов. Завтра в полдень.

Свирепый взгляд вице-президента должен был превратить Брэнсона в камень, но он почему-то остался невредим.

– Не забудьте про увеличение выплат при просрочке. По два миллиона за каждый час. И конечно, полное прощение. Видимо, на принятие этого решения потребуется некоторое время: ваш Конгресс может заупрямиться. А пока он будет думать, мы – я и ваши друзья – будем отдыхать на Карибских островах. Желаю вам хорошего вечера, господа.

Отойдя от них, Брэнсон остановился возле открытой двери третьего автобуса. Ревсон как раз в эту минуту перекидывал через плечо ремешок только что возвращенного ему фотоаппарата. Крайслер с улыбкой сообщил:

– Чист, как стеклышко, мистер Брэнсон! Хотел бы я иметь такой аппарат.

– Очень скоро ты сможешь завести хоть дюжину таких. У вас есть еще один аппарат, Ревсон?

– Есть, – вздохнул Ревсон. – Хотите, чтобы я за ним сходил?

– Лучше не надо. Ты не мог бы принести, Крайслер?

– Пятый ряд, место у прохода, – подсказал Ревсон. – Фотоаппарат лежит на сиденье.

Крайслер вернулся с фотоаппаратом и показал его Брэнсону:

– Это «Асахи-Пентакс». У меня тоже есть такой. В нем столько микроэлектроники, что даже горошину не спрячешь.

– Конечно, при условии, что это настоящий аппарат, а не пустой корпус.

– А! – Крайслер посмотрел на Ревсона. – Заряжен?

Тот отрицательно покачал головой. Крайслер открыл заднюю крышку в тот момент, когда к ним подошел Ван Эффен, и продемонстрировал внутренности аппарата:

– Вещь настоящая.

Он щелкнул крышкой, закрывая ее. Ревсон забрал у него фотоаппарат и ледяным тоном сказал Брэнсону:

– Не хотите ли взглянуть на мои часы? В них может оказаться транзисторный радиопередатчик. Все шпионы в комедиях носят такие.

Брэнсон ничего не ответил. Крайслер взял журналиста за запястье и нажал на кнопку часов. Появились красные цифры, показывающие дату и время. Крайслер отпустил руку Ревсона:

– Цифровые часы. Внутри и песчинку не спрятать.

С откровенным презрением Ревсон повернулся на пятках и пошел прочь. Когда Крайслер вошел в автобус, Ван Эффен спросил:

– Вы все еще сомневаетесь? Конечно, он разозлился. А вы бы на его месте не разозлились? Кроме того, если бы ему было что скрывать, он бы держался скромнее, не выказывал так явно свою враждебность.

– Может быть, он рассчитывает, что мы так и подумаем. Или он и в самом деле чист. – Брэнсон впервые выглядел таким озабоченным. – Но я не могу отделаться от ощущения, что что-то идет не так. Никогда прежде не чувствовал ничего подобного. Я совершенно убежден, только не спрашивай меня почему, что у кого-то из находящихся на мосту есть какая-то возможность связываться с берегом. Я хочу, чтобы каждого человека, включая наших знаменитых гостей, обыскали с ног до головы, и наплевать на нежные чувства дам! Обыскать все их личные вещи, каждый сантиметр в обоих автобусах.

– Мы сейчас же начнем, мистер Брэнсон, – без особого энтузиазма согласился Ван Эффен. – А туалеты?

– Их тоже.

– А «скорую помощь»?

– Да. Пожалуй, я сам ею займусь.

О’Хара встретил Брэнсона с легким удивлением:

– Только не говорите мне, что ботулизм вновь нанес удар!

– Нет. Я собираюсь обыскать вашу машину.

Доктор, сразу посуровев, поднялся со стула:

– Я не позволяю посторонним трогать лекарства и инструменты.

– Мне вы это позволите. Иначе я позову кого-нибудь из моих ребят, и они свяжут вас или будут держать под дулом пистолета, пока я не закончу.

– Но что, черт возьми, вы рассчитываете здесь найти?

– Это моя забота.

– Что ж, я не могу вам помешать. Но должен предупредить, что у меня тут есть хирургические инструменты и немало опасных лекарств. Если вы отравитесь или перережете себе артерию, я не стану вас спасать.

Брэнсон кивнул на Эйприл Уэнсди, мирно спавшую на койке:

– Поднимите ее.

– Поднять ее? Неужели вы думаете…

– Выполняйте немедленно, или я позову своих ребят.

О’Хара взял хрупкую девушку на руки. Брэнсон тщательно прощупал тонкий матрац, потом заглянул под него и наконец разрешил:

– Можете положить ее обратно.

Брэнсон самым тщательным образом обыскал все медицинское оборудование внутри машины. Он совершенно точно знал, что ищет, но ни один из проверенных предметов даже отдаленно не походил на то, что он надеялся найти. Оглядевшись, Брэнсон заметил висящий на стене фонарик, включил его и повертел верхнюю часть, наблюдая за тем, как работает заслонка.

– Странный у вас фонарик!

О’Хара устало ответил:

– Это офтальмологический прибор. Имеется у каждого врача. По степени расширения зрачка можно диагностировать множество болезней.

– Он нам пригодится. Пойдемте со мной.

Брэнсон вышел через заднюю дверь, обошел машину и рывком открыл дверцу водителя. В слабом сумеречном свете водитель рассматривал иллюстрированный журнал. Он удивленно уставился на Брэнсона.

– Выходите!

Водитель вышел, и Брэнсон без всяких объяснений обыскал его с головы до ног. Затем он забрался в кабину и с помощью фонарика заглянул во все укромные уголки. Выйдя из машины, он велел водителю:

– Откройте капот.

Тот подчинился, и Брэнсон снова с помощью фонарика тщательно все осмотрел, но не нашел ничего заслуживающего внимания. Тогда он вернулся в машину через заднюю дверь. О’Хара вошел следом за ним, осторожно забрал у незваного гостя фонарик и повесил на место.

Брэнсон указал на металлический баллончик, прижатый к стенке специальным зажимом.

– А это что?

– Вы же грамотный. – По голосу доктора чувствовалось, что его терпение на пределе. – Это аэрозоль, освежитель воздуха.

Это был фальшивый баллончик знаменитой фирмы, который содержал отравляющий газ.

– Обычное гигиеническое средство. На случай если пациента вырвет или если приходится применять местное анестезирующее средство – ну, вы понимаете.

Брэнсон взял баллончик в руки.

– «Сандаловое дерево». Вас тянет на экзотические запахи, – заметил он, потряс баллончик, послушал, как булькает внутри жидкость, и поставил его на место.

О’Хара надеялся, что выступивший у него на лбу пот не слишком заметен.

В конце концов Брэнсон обратил внимание на большой ящик, стоявший на полу:

– А это что такое?

О’Хара не ответил. Брэнсон посмотрел на доктора. Тот стоял, небрежно облокотившись на шкафчик, и на его лице было написано еле сдерживаемое нетерпение и скука. Брэнсон хрипло повторил:

– Вы меня слышали?

– Слышал. Я устал от вас, Брэнсон. Если вы ждете от меня знаков уважения или покорности, то вы из ума выжили! Я всерьез начинаю подумывать, что вы неграмотный. Разве не видите наверху ящика большие красные буквы? «Кардиологический комплект». Это реанимационное оборудование, используется в том случае, когда у пациента случился сердечный приступ или имеется подозрение на него.

– Зачем здесь спереди большая красная печать?

– Здесь не только эта красная печать. Весь комплект герметично запечатан. А перед тем как его запечатали, внутреннюю поверхность ящика и все содержащееся в нем оборудование тщательно простерилизовали. Никто не станет вводить нестерильную иглу в сердце пациента.

– Что произойдет, если я сломаю печать?

– С вами – ничего, но с точки зрения персонала любой больницы вы совершите смертный грех. Содержимое станет бесполезным. А ведь вы так обращаетесь с президентом, что он здесь первый на очереди за сердечным приступом.

О’Хара остро осознавал, что баллончик с аэрозолем находится в нескольких сантиметрах от его руки. Если Брэнсон взломает печать и начнет рыться в ящике, придется не раздумывая пустить баллончик в ход: вряд ли этого типа стоит считать неспособным с первого взгляда распознать пневматический пистолет с цианидом.

Лицо Брэнсона оставалось непроницаемым.

– Вы думаете, что президент…

– Я скорее откажусь от своей лицензии врача, чем стану давать прогнозы относительно здоровья президента. Насмехаясь над ним и публично унижая, вы уже дважды довели его до состояния, близкого к апоплексическому удару. Третий раз может его доконать. Ну что ж, ломайте эту чертову печать. Что такое для вас еще одна смерть?

– За всю мою жизнь из-за меня не погиб ни один человек, – сказал Брэнсон и, не добавив ни слова, неожиданно покинул машину.

О’Хара подошел к задней дверце и задумчиво посмотрел ему в спину. Встретившись по пути с Ревсоном, Брэнсон не удостоил журналиста ни словом, ни взглядом, что было уж совсем не в его характере: он постоянно поглядывал на всех с подозрением, обычно без каких-либо причин. Ревсон удивленно обернулся на него и быстро зашагал к машине «скорой помощи».

– Вас тоже только что пропустили через жернова? – спросил он у О’Хары.

– И не говорите! – выразительно произнес доктор. – Значит, и вас обыскали?

– Не меня. Меня обыскивали столько раз, что им это уже надоело. А вот всех остальных обыскали, причем очень тщательно. Я слышал, как некоторые в знак протеста визжали прямо-таки по-бабьи. – Ревсон посмотрел вслед удалявшемуся Брэнсону. – Кажется, наш выдающийся ум полностью погружен в раздумья.

– Перед уходом он вел себя довольно странно.

– Поиски не увенчались успехом?

– Да.

– И что, он даже не заглянул в ваш запечатанный ящик?

– Именно тогда он и стал вести себя странно. Я был абсолютно уверен, что он вот-вот взломает печать, и сказал ему, что, нарушив герметичность, он сделает бесполезным этот комплект. Я также заметил, что, по моему мнению, президент – первый кандидат на сердечный приступ и что виноват в этом Брэнсон. Тут он сразу дал задний ход.

– Ничего удивительного. Не хочет терять своего главного заложника.

– У меня создалось другое впечатление. Кстати, его последние слова тоже были странными: он сказал, что за всю его жизнь из-за него не погиб ни один человек.

– Насколько мне известно, это правда. Наверное, он просто не хочет портить свой послужной список.

– Все может быть, все может быть.

Но озадаченное выражение не покинуло физиономию доктора О’Хары.

Ван Эффен внимательно посмотрел на Брэнсона, умело скрывая любопытство. Ему показалось, что обычная кипучая энергия его шефа чуточку приугасла.

– Ну, как вы нашли «скорую помощь» и доброго доктора? Все чисто? – спросил он.

– Машина чиста. Черт возьми, я совсем забыл проверить самого О’Хару!

Ван Эффен улыбнулся:

– Вполне понятно. Кто бы усомнился в этом оплоте высокой нравственности? Пожалуй, я сам им займусь.

– А как дела у вас?

– Обыском занимались десять человек. Мы были очень дотошны – и стали крайне непопулярны. Если бы на мосту был серебряный доллар, мы бы его нашли. Но обыск ничего не дал.

Брэнсон и его люди искали не то и не там. Им следовало обыскать начальника полиции Хендрикса, прежде чем отпускать его с моста.

Хагенбах, Мильтон, Картер, Ньюсон и Квори сидели вокруг длинного стола в автобусе, из которого велись переговоры с мостом. В шкафчике на боковой стене стояло множество бутылок со спиртным, и, судя по уровню жидкости в них и в стаканах, стоящих перед пятью членами переговорного комитета, бутылки эти выполняли отнюдь не декоративную роль. Все пятеро старательно занимались двумя вещами: не смотрели друг на друга и не разговаривали друг с другом. Их взоры не отрывались от захватывающего зрелища на дне стаканов. По сравнению с этой компанией похоронный зал можно было бы считать оживленным пассажем.

В головной части автобуса раздался тихий звонок. Полицейский, сидевший перед целой батареей телефонов, поднял трубку и вполголоса заговорил, затем повернулся и сказал:

– Мистер Квори, это Вашингтон.

Квори встал с видом французского аристократа, отправляющегося на гильотину, и подошел к телефону. Его реплики больше напоминали унылое мычание. Наконец он сказал: «Да, как планировалось», вернулся к столу и плюхнулся на свое место.

– Деньги приготовлены, на случай если они понадобятся.

– А вы думаете, они могут не понадобиться? – мрачно осведомился Мильтон.

– Казначейство согласно, что мы должны задержать перевод денег еще на двадцать четыре часа.

Настроение у Мильтона не улучшилось.

– По шкале Брэнсона это означает, что сумма возрастет почти на пятьдесят миллионов долларов. Мелочи по сравнению с тем, что он запросил. – Он сделал обреченную на неудачу попытку улыбнуться. – Кто знает, может быть, за это время у одного из наших великих умов появится блестящая идея…

Он оборвал себя и погрузился в молчание, которое никому не хотелось прерывать. Хагенбах взял бутылку виски, налил себе, добавил льда и пустил бутылку по кругу. Вся компания вернулась к скорбному изучению своих стаканов.

Бутылка недолго оставалась невостребованной. Вошли Ричардс и Хендрикс и, не говоря ни слова, тяжело опустились на два свободных места. Вице-президент потянулся к бутылке на мгновение раньше начальника полиции.

– Как мы выглядели в последней телепередаче? – спросил Ричардс.

– Ужасно! Но еще ужаснее то, что мы сидим здесь всемером и никому ничего не приходит в голову! – Мильтон вздохнул. – Семь лучших умов, призванных властью и законом для разрешения этого дела. И все, что мы можем, – это пить виски. Ни у кого нет ни одной идеи.

– Думаю, у Ревсона идеи есть, – заметил Хендрикс. Он выудил из носка клочок бумаги и передал его Хагенбаху. – Это для вас.

Хагенбах развернул записку, выругался и крикнул оператору:

– Мой декодер, быстро!

Он снова с головой ушел в работу и, вполне предсказуемо, обратился с расспросами к Хендриксу (у Ричардса он не стал бы спрашивать даже, который теперь час):

– Как там дела? Есть что-то, чего мы не знаем? Почему умер Хансен?

– Грубо говоря, из-за голода и жадности. Он схватил поднос с едой, прежде чем его успели предупредить, как определять плохие подносы.

– Бедняга всегда отличался прожорливостью, – вздохнул Мильтон. – Видимо, у него были какие-то неполадки с обменом веществ. О мертвых принято говорить только хорошее, однако я часто намекал Хансену, что он роет себе могилу собственными зубами. Так и вышло.

– Значит, Ревсон не виноват?

– Никто вообще не виноват. Хуже другое. Ревсон под подозрением. Брэнсон, как нам известно, очень умен, и он уверен, что на мосту работает агент ФБР. Почти настолько же он уверен, что это Ревсон. Думаю, этот человек руководствуется инстинктом. Ему нечего предъявить Ревсону.

– Который тоже очень умен. – Хагенбах помолчал, потом остро взглянул на Хендрикса. – Если бы Брэнсон подозревал Ревсона, разве он позволил бы ему приблизиться к вам, зная, что вы отправляетесь на берег?

– Ревсон ко мне не подходил. Записку мне передал генерал Картленд. Он получил ее от Ревсона.

– Значит, Картленд в курсе?

– Он все знает. Ревсон собирается передать ему пистолет с отравленными пулями. Никогда не думал, что наш начальник штаба столь кровожаден. Ему не терпится пустить оружие в дело.

В разговор вступил Картер:

– Вы же знаете, что во время Второй мировой войны Картленд был прославленным командиром танка. Так неужели после всех тех относительно приличных немцев и итальянцев, которых ему пришлось тогда убить, он станет сейчас волноваться из-за устранения нескольких настоящих ублюдков?

– Кто знает? Как бы то ни было, я зашел в тамошний туалет – ужасный, хочу я вам сказать, – и сунул записку в носок. Я опасался, что нас с вице-президентом обыщут перед тем, как мы покинем мост. Но этого не произошло. Ревсон прав. Брэнсон слишком самоуверен, и ему недостает чувства опасности.

Ревсон и О’Хара смотрели вслед уходившему Ван Эффену. Ревсон отошел на несколько шагов от машины и подал доктору знак следовать за ним.

– Ну и проверочку устроил вам наш добросовестный приятель! Наверное, ему пришлось не по вкусу ваше замечание, что вы надеетесь когда-нибудь увидеть его своим пациентом.

О’Хара посмотрел на темное грозовое небо. Тучи были уже почти над головой. Подул свежий ветер, и на волнах залива появились белые гребешки.

– Похоже, ночь выдастся бурная. По-моему, нам будет гораздо уютнее в машине. У меня там есть превосходное виски и замечательное бренди, предназначенные, как вы понимаете, исключительно для приведения в чувство больных и страждущих.

– Вы здорово преуспеете в своей профессии, доктор! Больной и страждущий – это в точности описание моих симптомов. Но я бы предпочел, чтобы мне оказали помощь прямо здесь.

– Почему?

Ревсон с жалостью посмотрел на собеседника:

– Вам повезло, что я здесь, иначе вы бы стали главным подозреваемым. Разве вам не приходило в голову, что во время тщательного обыска вашей машины Брэнсон мог поставить жучок? Вы его ни за что не найдете, даже если неделю искать.

– Теперь и до меня дошло. Увы, медицинская профессия не требует столь изощренного ума.

– А джин у вас есть?

– Странный вопрос! Конечно есть.

– Это мне годится больше. Я говорил Брэнсону, что практически не пью и поэтому у меня нос как у гончей. Не хотелось бы, чтобы он застал меня со стаканом жидкости янтарного цвета в руках.

– Да, весьма, весьма изощренный ум!

О’Хара скрылся в машине и скоро вернулся с двумя стаканами. Тот, что с прозрачной бесцветной жидкостью, он протянул Ревсону:

– Ваше здоровье.

– Действительно. Подозреваю, что в ближайшие двадцать четыре часа оно будет в большом дефиците.

– Какое загадочное замечание!

– Простая телепатия. – Ревсон задумчиво посмотрел на стоявший неподалеку вертолет. – Хотелось бы знать, будет ли пилот – Джонсон, кажется, – спать сегодня в вертолете?

О’Хара шутливо поежился:

– А вы сами бывали когда-нибудь в вертолете?

– Как ни странно, нет.

– Я был несколько раз. Исключительно в связи с выполнением врачебного долга. Армейские вертолеты оснащены брезентовыми креслами с металлическим каркасом. По-моему, эти так называемые кресла ничуть не лучше, чем ложе из гвоздей.

– Верю. В таком случае пилот наверняка устроится на ночь в третьем автобусе, вместе со своими собратьями.

– Вы проявляете странный интерес к этому вертолету.

Ревсон осторожно огляделся. В пределах слышимости никого не было.

– В нем находится взрывное устройство для той взрывчатки наверху. Я намерен – заметьте, всего лишь намерен – вывести его из строя сегодня ночью.

О’Хара некоторое время помолчал, потом добродушно заметил:

– Думаю, придется дать вам еще лекарства. Для лечения того, что располагается у вас между ушами. Возле вертолета останется по меньшей мере один охранник. Вы прекрасно знаете, что всю ночь мост сияет огнями. Так что вы просто дематериализуетесь…

– О часовом я позабочусь. Свет выключат, когда мне это понадобится.

– Бред!

– Я уже отправил сообщение на берег.

– А я и не знал, что секретные агенты по совместительству волшебники. Вы что, достали из шляпы почтового голубя…

– Хендрикс отвез на берег мою записку, – объяснил Ревсон.

О’Хара уставился на него, потом предложил:

– Хотите еще выпить?

– Спасибо, но сегодня ночью мне нужен ясный ум.

– А я, пожалуй, выпью.

Доктор забрал оба стакана и вернулся с одним.

– Послушайте, у этого парнишки, Ковальски, глаза как у ястреба. Я и сам не совсем близорукий. Так вот, он с вас глаз не спускал, пока вице-президент и начальник полиции были здесь. Уверен, он выполнял приказ Брэнсона.

– Чей же еще? Но я и близко не подходил к Хендриксу. Свое послание я отдал Картленду, который передал его Хендриксу. Ковальски был слишком занят мной, чтобы думать о Картленде и Хендриксе.

– В какое время выключат свет?

– Я пока не знаю. Я подам сигнал.

– Значит, Картленд в курсе дела?

– Разумеется. Кстати, я обещал генералу пистолет с отравленными пулями. Не могли бы вы передать ему оружие?

– Найду какой-нибудь способ.

– Но наверное, нет никакого способа восстановить сломанную печать на ящике?

– Вы хотите сказать, на тот случай, если подозрительный мистер Брэнсон снова придет в мою машину? Такого способа нет. – О’Хара улыбнулся. – Однако совершенно случайно у меня в том ящике есть две запасные печати.

Ревсон улыбнулся в ответ:

– На это стоит посмотреть! Да, трудно все предвидеть. Итак, вы все еще на стороне закона и порядка? И все еще желаете увидеть Брэнсона в блестящих новеньких наручниках?

– Мое желание с каждым часом становится сильнее.

– Но его осуществление, возможно, потребует некоторого отступления от ваших этических принципов.

– К черту медицинскую этику!

Хагенбах с удовлетворением вытащил из своего декодера отпечатанную страницу. Он быстро просмотрел текст и удивленно приподнял бровь.

– Как по-вашему, – спросил он у Хендрикса, – Ревсон выглядел совершенно нормальным, когда вы уезжали?

– Кто может сказать, как должен выглядеть Ревсон?

– И то верно. Кажется, я не в состоянии разобраться с тем, что он тут понаписал.

– Не поделитесь с нами вашим маленьким секретом, Хагенбах? – ядовито спросил Ричардс.

– Он пишет: «Похоже, ночью будет отвратительная погода, и это нам на руку. Мне нужно, чтобы вы устроили фальшивые нефтяные пожары. Можно смешать нефть со старыми автомобильными покрышками. Один пожар – в юго-западном направлении от меня, скажем в парке Линкольна. Второй – в восточном направлении, скажем в Форт-Мейсоне, и пусть там разгорится посильнее. Начните с парка Линкольна в двадцать два ноль-ноль. В двадцать два ноль три, воспользовавшись при необходимости прибором ночного видения, примените лазерный луч, чтобы вывести из строя радиопеленгатор на крыше третьего автобуса. Дождитесь моего светового сигнала – SOS – и начинайте второй пожар. Через пятнадцать минут нужно вырубить свет на мосту и в северной части Сан-Франциско. Будет лучше, если к этому времени начнутся фейерверки по всему китайскому кварталу – как будто горит фабрика по производству пиротехники. Подводную лодку поставьте под мост к полуночи. Пожалуйста, подготовьте рацию, которая могла бы поместиться в донышко моего фотоаппарата. Настройте ее на одну частоту с вами и с подводной лодкой».

Наступило продолжительное молчание, во время которого Хагенбах, по вполне понятной причине, снова потянулся за бутылкой шотландского виски. Бутылка быстро опустела. Наконец Ричардс вынес свое суждение:

– Этот человек сумасшедший. Совершенно, совершенно сумасшедший.

Какое-то время никто не пытался возражать ему. Именно на Ричардсе, временно исполняющем обязанности руководителя страны, лежало бремя принятия решений. Но, кроме своего замечания о психической нестабильности Ревсона, вице-президент был не в настроении принимать какие-либо решения. Тогда Хагенбах взял дело в свои руки.

– Ревсон мыслит, вероятно, куда более здраво, чем любой из нас. У него блестящий ум, и он уже не раз доказал нам это. Просто у него не было времени вдаваться в детали. В конце концов, у кого-нибудь из вас есть идея получше? Позвольте уточнить вопрос: есть ли у кого-нибудь из вас хоть какая-нибудь идея?

Если у кого-то и была идея, то он ее успешно скрывал.

– Хендрикс, свяжитесь с заместителем мэра и с начальником пожарной службы. Пусть устроят эти пожары. А как насчет фейерверка?

Хендрикс улыбнулся:

– Фейерверки запрещены в Сан-Франциско с тысяча девятьсот шестого года[11]. Однако совершенно случайно мы знаем одну подпольную фабрику в китайском квартале, выпускающую все, что нужно для подобных развлечений. Ее владелец не откажется помочь полиции.

Ричардс покачал головой:

– Сумасшествие! Полное сумасшествие!

Глава 10

Далеко над морем вспыхнули первые слабые вспышки молнии, и оттуда донесся отдаленный раскат грома. Отдохнувшая, хотя и немного бледная Эйприл Уэнсди, стоявшая рядом с Ревсоном на середине моста, взглянула в мрачное темно-синее небо и сказала:

– Похоже, ночь сегодня будет еще та.

– Мне тоже так кажется, – согласился Ревсон и взял девушку за руку. – Вы боитесь грозы так же, как и всего остального на свете?

– Мне бы очень не хотелось оставаться на мосту во время бури.

– Этому мосту почти сорок лет. Вряд ли он рухнет сегодня ночью. – Он посмотрел вверх, откуда прилетели первые крупные капли дождя. – А вот мокнуть мне совсем не хочется. Пойдемте отсюда.

Они заняли свои места в головном автобусе: Эйприл – у окна, Ревсон – у прохода. Через несколько минут автобус был полон, а еще через полчаса большинство его обитателей дремали или даже спали. Над каждым креслом имелось индивидуальное освещение для чтения, но почти везде лампочки оказались очень слабыми или вообще не горели. Ничего не было видно, и делать было абсолютно нечего. День выдался долгим, утомительным и во многих смыслах убийственным для нервной системы. Поэтому сон стал не только желательным, но и неизбежным исходом. А монотонный звук дождя, барабанившего по крыше, обладал особым усыпляющим эффектом.

Да, дождь действительно барабанил, и это было неоспоримо. Он постепенно усиливался с тех самых пор, как пассажиры вошли в автобус, и сейчас превратился в ливень. Гроза приближалась, раскаты грома становились все яростнее. Однако ни дождь, ни гром, ни молнии не могли помешать Ковальски выполнять его долг. Он обещал Брэнсону всю ночь не спускать глаз с Ревсона и собирался сдержать слово. Каждые пятнадцать минут молодой человек заходил в автобус, бросал взгляд на Ревсона, перебрасывался несколькими словами с Бартлетом, сидевшим на страже рядом с местом водителя, и уходил. Во всем автобусе, кроме Ревсона, бодрствовал только один Бартлет, и главным образом из-за частых визитов Ковальски. Ревсон случайно подслушал, как Бартлет по телефону спрашивал, скоро ли его сменят, и получил ответ, что смена придет не раньше часа ночи. Ревсона это вполне устраивало.

В девять часов вечера, когда дождь стал особенно сильным, Ковальски пришел с очередной проверкой. Ревсон достал белую ручку и снял ее с предохранителя. Через полминуты Ковальски повернулся, собираясь уходить. Его нога уже коснулась нижней ступеньки, и тут он неожиданно споткнулся и тяжело рухнул лицом вниз на дорогу.

Бартлет первым бросился к товарищу. Ревсон последовал за ним.

– Что с ним такое случилось? – спросил он.

– Мне кажется, парень оступился. Дверь была открыта весь вечер, и ступеньки очень скользкие.

Оба внимательно осмотрели бесчувственного Ковальски. Лоб у него кровоточил – видимо, при падении голова приняла основной удар. Ревсон осторожно ощупал голову молодого человека. Иголка торчала прямо за правым ухом. Ревсон вытащил ее и спрятал в ладони.

– Может быть, сходить за доктором? – спросил он.

– Да, конечно. Похоже, без него не обойтись.

Ревсон побежал к «скорой помощи». При его приближении внутри машины загорелся свет. Ревсон забрал у О’Хары баллончик с аэрозолем и спрятал его в карман. Доктор схватил свою медицинскую сумку, и они поспешили к первому автобусу. К этому времени вокруг Ковальски, так и не пришедшего в сознание, столпилось изрядное количество журналистов, – видимо, их заставил проснуться врожденный инстинкт любопытства, свойственный людям их профессии.

– Всем отойти! – приказал доктор.

Журналисты сделали несколько шагов назад. О’Хара достал из медицинской сумки салфетку и начал промокать пострадавшему лоб. Открытая сумка стояла немного в стороне от него, в полутьме. Лил дождь, и все внимание людей сосредоточилось на Ковальски, так что Ревсон без особого труда извлек из сумки непромокаемый пакет и зашвырнул его под автобус. Судя по тихому стуку, пакет ударился о бордюрный камень. После этого Ревсон втиснулся между любопытствующими журналистами.

Наконец О’Хара выпрямился:

– Мне нужны двое добровольцев, чтобы отнести пострадавшего в «скорую помощь».

В желающих помочь недостатка не было. Ковальски уже подняли, когда подбежал Брэнсон.

– Ваш человек неудачно упал. Я хочу отнести его в свою машину и тщательно осмотреть.

– Он упал или его толкнули?

– Откуда мне знать, черт подери? Мы теряем драгоценное время, Брэнсон.

В разговор вступил Бартлет:

– Ковальски действительно упал, мистер Брэнсон. Он поскользнулся на верхней ступеньке и не удержался на ногах.

– Ты в этом уверен?

– Конечно уверен! – возмутился Бартлет. Он хотел сказать что-то еще, но его слова потонули в раскатах грома. Ему пришлось повторить: – Я был в полуметре от Ковальски и не смог его поддержать.

О’Хара не стал больше ждать. С помощью двух добровольцев он понес Ковальски в машину «скорой помощи». Брэнсон обвел глазами группу журналистов, стоявших у автобуса, и отыскал Ревсона:

– Где был в это время Ревсон?

– Ревсона поблизости не было. Он сидел на своем месте, через пять рядов от нас. Все остальные тоже сидели на своих местах. Господи, мистер Брэнсон, говорю же вам, это был несчастный случай!

– Получается, что так. – Одетый только в промокшие насквозь брюки и рубашку, Брэнсон вздрогнул от холода. – Господи, что за ночь!

Он поспешил к «скорой помощи». Когда он подошел, двое добровольцев, которые помогали доктору нести Ковальски, как раз спускались по ступенькам машины. Брэнсон вошел внутрь. О’Хара уже снял с пациента кожаную куртку, закатал его правый рукав выше локтя и собирался сделать ему подкожную инъекцию.

– Это еще зачем? – подозрительно спросил Брэнсон.

О’Хара с раздражением обернулся:

– Какого черта вы здесь делаете? Я врач, это мое дело. Убирайтесь отсюда!

Его предложение не нашло отклика. Брэнсон взял со столика ампулу, из которой О’Хара только что наполнил шприц.

– Противостолбнячное? Но ведь парень расшиб голову!

Доктор вытащил иглу и прикрыл место укола антисептической марлей.

– Мне казалось, даже самые невежественные люди знают, что при открытых ранах необходимо первым делом ввести противостолбнячную сыворотку. Вы, видимо, никогда не видели столбняка.

Прослушав больного через стетоскоп и пощупав пульс, О’Хара велел Брэнсону:

– Вызовите «скорую помощь» из больницы!

Он закатал рукав Ковальски еще выше и принялся измерять давление.

Брэнсон отрезал:

– Нет.

Доктор ничего не отвечал, пока не закончил процедуру. Затем он повторил:

– Вызовите машину!

– Я не доверяю ни вам, ни вашим чертовым машинам!

О’Хара молча спрыгнул со ступенек и, шагая по воде, уровень которой на мосту поднялся уже до пятнадцати сантиметров, направился к первому автобусу. Вскоре он вернулся с двумя мужчинами, которые помогали ему нести пострадавшего.

– Это господа Графтон и Феррерс, уважаемые люди, известные журналисты. Их слова имеют большой вес. Их честное слово – тоже.

Впервые со времени своего появления на этом мосту Брэнсон испытал легкую тревогу.

– Что, черт возьми, это должно означать?

Доктор проигнорировал его слова и обратился к журналистам:

– Ковальски получил сильное сотрясение мозга, возможно, даже черепно-мозговую травму. Последнее нельзя утверждать с уверенностью, пока не будет сделан рентген. У молодого человека учащенное поверхностное дыхание, слабый нитевидный пульс и очень низкое давление. Все это может свидетельствовать о мозговом кровотечении. Я хочу, чтобы вы, джентльмены, засвидетельствовали тот факт, что Брэнсон отказывается вызвать для пострадавшего машину «скорой помощи». Я хочу, чтобы вы засвидетельствовали, что в случае смерти Ковальски всю вину следует возложить на Брэнсона, и только на Брэнсона. Я хочу, чтобы вы засвидетельствовали: Брэнсон полностью осознает, что в случае смерти Ковальски ему может быть предъявлено то же обвинение, которое он совсем недавно выдвигал против неизвестного лица, – обвинение в убийстве.

– Я готов засвидетельствовать то, что вы сказали, – сказал Графтон.

– Я тоже, – отозвался Феррерс.

О’Хара с презрением посмотрел на Брэнсона:

– Не вы ли совсем недавно говорили, что за всю вашу жизнь из-за вас не погиб ни один человек?

– Откуда мне знать, – возразил Брэнсон, – что, отправив Ковальски на берег, я не отдам его в руки полиции?

– Вы утратили хватку, Брэнсон, – все с тем же презрением в голосе заметил доктор. Они с Ревсоном заранее подробно обсудили, как оказать на Брэнсона психологическое воздействие. – Пока у вас в руках президент, король и принц, кому придет в голову использовать обычного преступника в качестве противовеса?

Брэнсон задумался. Было трудно понять, что на него подействовало: угрозы или искреннее опасение за жизнь Ковальски.

– Пусть один из вас пойдет к Крайслеру и скажет, что я велел вызвать машину. Я с вас глаз не спущу, пока пострадавшего не перенесут во вторую машину «скорой помощи».

– Как вам будет угодно, – сухо ответил О’Хара. – Джентльмены?

– Рады были помочь.

Журналисты ушли. Доктор принялся укрывать пациента одеялами.

– Для чего вы это делаете? – подозрительно осведомился Брэнсон.

– Храни меня Господь от невежд! Ваш друг сейчас в шоковом состоянии. Первое, что полагается делать в подобных случаях, – это держать больного в тепле.

В этот момент прямо над мостом раздался оглушительный удар грома, такой сильный, что всем заложило уши. Его отголоски продолжались еще несколько долгих секунд.

– Знаете что, Брэнсон? – спросил О’Хара, задумчиво посмотрев на незваного гостя. – Мне кажется, что это прозвучало как трубный глас с небес.

Он налил себе виски и добавил немного дистиллированной воды.

– Я бы тоже выпил, – сказал Брэнсон.

– Наливайте, – разрешил О’Хара.

Из относительного комфорта головного автобуса – относительного потому, что одежда Ревсона промокла до такой степени, словно он свалился в залив Золотые Ворота, – он наблюдал за тем, как вторая машина «скорой помощи» увозит носилки с Ковальски в больницу. Насколько это было возможно для медленно замерзающего человека, Ревсон чувствовал удовлетворение. Главная задача всей этой суматохи с Ковальски была выполнена: он получил в свое распоряжение шнур, контейнеры для записок, фонарик и баллончик с аэрозолем. Первые три предмета пока оставались под автобусом, четвертый уютно устроился у Ревсона в кармане. А то обстоятельство, что все это удалось проделать за счет Ковальски, самого прыткого и подозрительного из всех людей Брэнсона, стало дополнительным плюсом. Подумав об аэрозоле, Ревсон легонько толкнул локтем Эйприл. Поскольку журналисты все еще оживленно обсуждали последнее происшествие, он не счел нужным особенно понижать голос.

– Слушайте внимательно, но не повторяйте мои слова, какими бы глупыми они вам ни показались. Скажите, молодые девушки с повышенной, э-э, чувствительностью могут носить в сумке маленький баллончик с освежителем воздуха?

Зеленые глаза удивленно мигнули, но другой видимой реакции не последовало.

– В определенных обстоятельствах, наверное, могут.

Ревсон положил баллончик между собой и девушкой.

– В таком случае уберите это, пожалуйста, в свою сумку. Аэрозоль называется «Сандаловое дерево», но я не стал бы его нюхать.

– Я прекрасно знаю, что там. – Баллончик исчез из виду. – Как я понимаю, вам не важно, найдут ли у меня эту вещицу. Однако если люди Брэнсона воспользуются тисками…

– Не воспользуются. Они уже обыскали вашу сумку, и тот, кто вас обыскивал, наверняка не запомнил, что в ней было, ведь ему пришлось переворошить несколько сумок подряд. За вами никто не следит: главный подозреваемый у них я.

К десяти часам вечера в автобус вернулись тишина и сон. Ливень пошел на убыль, теперь это был просто сильный дождь, но молнии сверкали и гром грохотал с неослабевающим энтузиазмом. Ревсон повернулся и посмотрел на юго-запад. В направлении парка Линкольна не было заметно никакой необычной активности. Это заставило Ревсона задуматься о том, правильно ли поняли на берегу его сообщение, не проигнорировали ли его вообще. Оба предположения он счел маловероятными. Скорее всего, из-за дождя оказалось трудно разжечь огонь.

В семь минут одиннадцатого на юго-западе показалось яркое красное пятно. Ревсон заметил его одним из первых на мосту, но благоразумно не стал привлекать к нему внимание своих коллег. Через полминуты темные языки пламени взметнулись метров на пятнадцать вверх.

Наконец необычное явление было замечено Бартлетом, и он прореагировал довольно бурно: встал в открытых дверях и закричал:

– Господи, вы только посмотрите на это!

Почти все в автобусе немедленно проснулись и стали смотреть, хотя увидели немногое. По окнам все еще текли потоки дождевой воды, и стекла сильно запотели. Как стайка леммингов, одержимых стремлением совершить самоубийство в воде, журналисты просочились через двери наружу. Отсюда видно было гораздо лучше, и посмотреть действительно было на что. Теперь пламя взметнулось уже на высоту в тридцать метров и усиливалось с каждой секундой, увенчиваясь клубами нефтяного дыма. Все в том же леммингоподобном настроении, совершенно не обращая внимания на дождь, репортеры принялись бегать по мосту в поисках самой удобной точки для наблюдения. Обитатели двух других автобусов сделали то же самое. Ничто не привлекает толпу больше, чем зрелище ужасного бедствия.

Ревсон, покинувший автобус одним из первых, не спешил присоединиться к остальным. Он неторопливо обошел автобус спереди, сделал еще несколько шагов и достал свой пакет. Никто не обратил бы на него внимания, даже если бы заметил его за громадой автобуса: все продолжали бегать и смотреть в противоположном направлении. Достав из пакета фонарик, Ревсон направил его вправо под углом в сорок пять градусов и подал сигнал SOS, причем только один раз. Затем спрятал фонарик в карман и неторопливо двинулся к противоположной стороне моста, время от времени оглядываясь через левое плечо. На полпути он заметил одинокую ракету, взметнувшуюся в юго-восточном направлении.

Ревсон подошел к заградительному барьеру и остановился около О’Хары, который стоял в стороне от других.

– Вы могли бы стать настоящим поджигателем, – заметил доктор.

– Ну, это только вступление. Подождем, пока вы увидите второй пожар, не говоря уже о фейерверке. Сущая пиромания, вот что это такое. Давайте понаблюдаем за передней частью третьего автобуса.

Они стали наблюдать. Прошла целая минута, но ничего не произошло.

– Хм! Вас это не беспокоит? – спросил О’Хара.

– Вовсе нет. Небольшое опоздание, только и всего. Не успеете и мигнуть.

И действительно, не успел доктор мигнуть, как увидел ослепительно-белую вспышку, длившуюся всего какие-то миллисекунды.

– Вы тоже видели? – спросил О’Хара.

– Видел. Все произошло быстрее, чем я думал.

– Значит, с радиопеленгатором покончено?

– Несомненно.

– Могли ли сидящие в автобусе что-нибудь слышать?

– Вопрос сугубо академический. В автобусе никого нет. Все на мосту. Однако в задней части президентского автобуса явно что-то происходит. Ставлю доллар против пенни, что это Брэнсон задает кое-какие вопросы.

Брэнсон действительно задавал кое-какие вопросы. Сидя рядом с Крайслером, он напористо говорил в телефонную трубку:

– В таком случае выясните, причем немедленно.

– Попытаюсь, – устало ответил Хендрикс. – Я несу ответственность за множество разных вещей, но не могу отвечать за силы природы. Ну как вы не понимаете, что подобной грозы в городе не было уже много лет? Пожарные сообщают, что в городе произошло несколько возгораний, не хватает людей на их ликвидацию.

– Я жду ответа, Хендрикс!

– Я тоже. Ума не приложу, с чего вы взяли, что вам может повредить пожар в парке Линкольна. Конечно, он производит много дыма, но ветер сейчас западный, и дым относит в другую сторону. Вы напрасно паникуете, Брэнсон. Ждите доклада. – Хендрикс замолчал и продолжил спустя пару минут: – В районе парка стояли три цистерны с нефтепродуктами. У одной из них шланг касался земли, таким образом она оказалась заземлена. Очевидцы сообщают, что в цистерну ударила молния. Сейчас там работают две пожарные машины, огонь под контролем. Вы удовлетворены?

Брэнсон ничего не ответил и повесил трубку.

Огонь и в самом деле был под контролем. Выдержав требуемое для большей убедительности время, пожарные начали поливать из огнетушителей бочки с горящей нефтью. Пожар потушили через пятнадцать минут после его начала – или того момента, когда он был замечен. Зрители, столпившиеся у западного ограждения моста, начали неохотно расходиться. Все они были такими мокрыми, что казалось, сильнее вымокнуть просто невозможно. Никто не знал, что их ночные развлечения только начались.

Второй пожар начался к востоку от моста. Он занялся быстрее, чем предыдущий. Скоро огонь стал таким ярким и интенсивным, что по сравнению с ним освещение бетонных башен в деловой части Сан-Франциско можно было считать совсем блеклым. Брэнсон, который только что вернулся в свой автобус, бегом бросился обратно в президентский. В центре связи раздался звонок. Брэнсон схватил трубку. Его вызывал Хендрикс.

– Приятно хоть раз опередить вас. Спешу сообщить, что за этот пожар мы тоже не отвечаем. Вы сами подумайте, зачем нам устраивать пожар, если весь дым все равно унесет в другую сторону, к востоку от залива? Метеорологи говорят, что молнии бьют каждые три-четыре секунды. И не из облака в облако, как это часто происходит, а из облака в землю. Они утверждают, что по закону средних величин один разряд из двадцати приходится во что-нибудь воспламеняющееся. Я буду держать вас в курсе.

Впервые за все это время Хендрикс первым положил трубку. Брэнсон молча опустил свою. И впервые за все это время возле уголков его рта проступили желваки, выдававшие его напряжение.

Голубые языки пламени поднимались теперь на двести метров, то есть почти вровень с самыми высокими зданиями в городе. Огонь сопровождался густым едким дымом. В этом не было ничего удивительного: горели несколько сотен старых автопокрышек, облитых бензином. Рядом в полной готовности ждали команды шести громадных пожарных машин и множество машин с устройствами для пенообразования. На мосту самые нервные из газетчиков и фотографов вслух размышляли о том, перекинется ли огонь на город. Это было весьма маловероятно, потому что ветер дул в противоположном направлении. Мэр Моррисон стоял у восточного ограждения моста. Кулаки его были сжаты, по лицу текли слезы, и он безостановочно изрыгал проклятия.

– Хотел бы я знать, понимают ли король и принц иронию происходящего, – заметил О’Хара. – Ведь, в конце концов, горит их собственная нефть.

Ревсон не ответил, и доктор коснулся его руки.

– А вы не переусердствовали на этот раз, старина?

Когда О’Хара волновался, его британское образование давало о себе знать.

– В любом случае спички были не у меня. – Ревсон улыбнулся. – Не беспокойтесь, наши люди знают, что делают. Меня больше интересует фейерверк, который еще предстоит увидеть.

В центре связи президентского автобуса снова раздался звонок. Брэнсон взял трубку.

– Это Хендрикс. Горит большая цистерна на складе нефтепродуктов в Форт-Мейсоне.

На самом деле в Форт-Мейсоне не было склада нефтепродуктов, но Брэнсон был родом не из Сан-Франциско и даже не из Калифорнии и вряд ли мог знать об этом.

– Я только что говорил по радио с пожарным комиссаром, – продолжал Хендрикс. – Он утверждает, что все не так плохо, как кажется, и никакой опасности нет.

– А это что, черт вас возьми? – закричал Брэнсон, непробиваемая невозмутимость которого дала-таки трещину.

– Вы о чем?

Спокойствие Хендрикса только усилило тревогу Брэнсона.

– Фейерверк! И еще какой! Разве вы не видите?

– Нет, мне отсюда не видно. Подождите.

Хендрикс прошел к задней двери переговорного автобуса. Брэнсон не преувеличивал. Небо и в самом деле пестрело разноцветными огнями всех мыслимых цветов и форм. Букеты сверкающих звезд вылетали в северо-восточном направлении, кратчайшем до воды, так что всем этим звездам рано или поздно суждено было упасть в воды залива. Хендрикс вернулся к телефону:

– Судя по всему, фейерверк устроен в китайских кварталах, и ясно как день, что это не празднование китайского Нового года. Я вам перезвоню.

Ревсон сказал О’Харе:

– Снимите белый халат. Когда все погрузится во тьму, он будет очень заметен. – Он протянул доктору белую ручку. – Вы знаете, как ею пользоваться?

– Нужно отжать клип и нажать на кнопку сверху.

– Верно. Если кто-нибудь подойдет слишком близко – ну, тогда цельтесь в лицо. Не забудьте потом извлечь иглу.

– О горе мне и моей медицинской этике!

Брэнсон взял трубку:

– Да?

– Это в китайских кварталах. Молния ударила в фабрику по изготовлению пиротехники. Похоже, чертова гроза не хочет уходить. Бог знает, сколько еще пожаров будет у нас сегодня ночью.

Брэнсон вышел из автобуса и подошел к Ван Эффену, стоявшему у восточного ограждения моста. Помощник обернулся:

– Подобное не часто увидишь, мистер Брэнсон!

– Боюсь, у меня неподходящее настроение, чтобы наслаждаться этим зрелищем!

– Почему?

– У меня такое ощущение, что это представление устроено специально для нас.

– Но как оно может на нас отразиться? Здесь, на мосту, ничего не изменилось. Не забывайте, с нами президент и его гости.

– И тем не менее…

– И тем не менее ваши антенны шевелятся.

– Шевелятся? Они просто подпрыгивают! Не знаю, что еще случится в самое ближайшее время, однако уверен, это будет что-нибудь неприятное.

В этот момент мост Золотые Ворота и вся северная часть Сан-Франциско погрузились во тьму.

Несколько секунд на мосту стояла мертвая тишина. Темнота была неполной, но все же стало очень темно. Единственным источником света оказались автобусы – чтобы сберечь аккумуляторы, большая часть индивидуальных лампочек была выключена, а остальные горели очень тускло – и оранжево-красное зарево отдаленного пожара. Ван Эффен тихо произнес:

– С вашими антеннами, мистер Брэнсон, вы могли бы сделать целое состояние, если бы сдавали их внаем.

– Запустите наш генератор. Нужно зажечь прожектора на северной и южной башнях. Проследите, чтобы самоходные орудия были в боевой готовности. Поставьте у каждого из них по три человека с автоматами. Я иду на юг, вы – на север, проверим посты. После осмотра ответственность за оба поста ложится на вас. Я попытаюсь выяснить у этого негодяя Хендрикса, что произошло.

– Вы же не думаете, что они предпримут лобовую атаку?

– Откровенно говоря, я вообще не знаю, чего ожидать. Знаю только, что рисковать не стоит. Поторапливайтесь!

Брэнсон помчался к южной башне. Пробегая мимо третьего автобуса, он крикнул:

– Крайслер! Запускай генератор. Быстрее, бога ради!

Генератор запустили еще до того, как Брэнсон и Ван Эффен достигли оборонительных позиций. На обеих башнях загорелись мощные прожекторы. В результате середина моста погрузилась в еще более глубокую тьму. Приготовили самоходные орудия, возле них выставили автоматчиков. Ван Эффен остался на северном рубеже, Брэнсон бегом вернулся в президентский автобус. Однако оба они, и Брэнсон, и Ван Эффен, сосредоточили свои усилия не на тех вещах и не в том направлении. Им следовало заняться Ревсоном.

Ревсон сидел на корточках в носовой части первого вертолета. Фонарик в его руках был отрегулирован так, что испускал световой лучик не толще булавочного отверстия. Ревсон без труда нашел интересующее его устройство: оно находилось между сиденьем пилота и соседним креслом.

С помощью отвертки из своего перочинного ножа он уже успел открутить четыре винта, крепивших верхнюю крышку, и снял ее. Устройство оказалось довольно простым. С внешней стороны прибора находился вертикальный рычажок, поднятый в крайнее верхнее положение. Если на этот рычажок нажимали, он опускал медный контакт между двух подпружиненных внутренних разъемов, замыкая цепь. Два одинаковых проводка вели от этих разъемов к двум зажимам-«крокодильчикам», которые были прикреплены к клеммам двух никель-кадмиевых батарей, соединенных последовательно. Напряжение в цепи составляло не более трех вольт – на первый взгляд недостаточно для того, чтобы активировать радиотриггер. Но Ревсон ни на минуту не усомнился, что у Брэнсона все просчитано и проверено.

Он не стал ничего перерезать или отсоединять. Он только снял «крокодильчики» с клемм, вытащил батареи, оторвал проводок, соединяющий их, и сунул обе батареи в карманы своего пиджака. Если бы он отсоединил или перерезал что-нибудь, Брэнсон нашел бы способ все починить. Но Ревсон готов был биться об заклад, что у Брэнсона нет с собой запасных батарей. Да и кому могло прийти в голову, что они понадобятся? Ревсон начал привинчивать на место крышку.

Судя по голосу, Хендрикс был очень сердит и одновременно близок к отчаянию.

– Вы думаете, Брэнсон, я кто? Чертов волшебник? Стоит мне щелкнуть пальцами – и готово, выключен свет во всей северной части города? Я уже говорил вам и могу снова повторить: вышли из строя два главных трансформатора. Пока не знаю, что именно там случилось, но не нужно быть гением, чтобы понять: наш старый приятель в небесах не теряет времени даром. Чего вы ждете от нас – что мы пошлем против вас танковый батальон? Мы знаем, у вас есть пушки и прожектора, а также бесценные заложники. Разве мы идиоты? Я начинаю думать, что это вы идиот. Мне кажется, вы утратили хватку. Я вам перезвоню.

Он повесил трубку.

Брэнсон сделал то же самое, едва не расколошматив телефонный аппарат. Уже второй раз за короткий промежуток времени он слышал о том, что утратил хватку. Его губы крепко сжались. Он не собирался прислушиваться к этому мнению и уж тем более расстраиваться из-за него. Поэтому Брэнсон просто сел поудобнее.

Ревсон тихо закрыл дверцу вертолета и легко спрыгнул на землю. В нескольких шагах от себя он увидел силуэт доктора на фоне медленно угасавшего пожара. Ревсон вполголоса окликнул его, и О’Хара подошел.

– Давайте пройдем к западной стороне моста, – предложил Ревсон. – Ну что, не удалось пострелять?

– Никто даже не смотрел в эту сторону и уж тем более не подходил. Да если бы и смотрели, сомневаюсь, чтобы что-нибудь разглядели. Если долго глядеть на этот пожар и фейерверк, а потом обернуться на мост, то покажется, что здесь абсолютно темно. Вам ведь известен этот эффект зрения. – Доктор протянул Ревсону белую ручку. – Заберите вашу игрушку, пока моя нравственность не пострадала.

– А вы можете забрать фонарик. Предлагаю вернуться в вашу машину. Надо бы достать пистолет и передать его генералу Картленду. Лучше, если это сделаете вы. Не хочу, чтобы меня видели вместе с ним. Попросите генерала не применять оружие, пока я не подам ему знак. Вы видели когда-нибудь такую штуку?

Ревсон вынул из кармана батарею и протянул ее О’Харе. Тот поднес ее ближе к глазам, чтобы рассмотреть в темноте.

– Это что-то вроде батарейки?

– Да. Их было две, и вторая тоже у меня. Они использовались как источник электропитания во взрывном устройстве.

– И вы не оставили никаких следов своего пребывания в вертолете?

– Никаких.

– Что ж, подойдем поближе к ограждению.

Закинув батареи в воду, они прошли в машину «скорой помощи». Доктор пропустил Ревсона вперед, вошел сам и закрыл за собой дверь.

– Придется воспользоваться фонариком. Яркий свет в окнах машины может привлечь пристальное внимание. Пусть лучше думают, что мы вместе со всеми наслаждаемся фейерверком.

Ему потребовалось меньше двух минут, чтобы взломать печать на ящике, вынуть оттуда кардиологическое оборудование, открыть потайное отделение, проделав для этого ряд хитрых манипуляций, достать пневматический пистолет с отравленными пулями, вернуть оборудование на место, закрыть и вновь запечатать ящик. Спрятав оружие во внутренний карман пиджака, доктор пожаловался:

– Кажется, у меня снова возникают этические проблемы.

Хендрикс сообщил по телефону:

– Выяснилось, что дело было не в трансформаторах. В городской электросети сегодня произошло столько обрывов и коротких замыканий, что перегруженные генераторы просто накрылись.

– Сколько это еще будет продолжаться?

– Несколько минут, не больше.

Как обычно, генерал Картленд в одиночестве стоял у восточного ограждения моста. Обернувшись, он увидел О’Хару, который тихо произнес:

– На пару слов, генерал, если позволите.

Через пять минут в северной части Сан-Франциско и на мосту Золотые Ворота снова засияли огни. Брэнсон покинул президентский автобус и направился к Ван Эффену.

– Вы все еще думаете, что я мог бы заработать состояние своими антеннами? – спросил он с улыбкой.

Но Ван Эффен не стал улыбаться в ответ:

– Сделайте мне одолжение, пошевелите ими еще немного.

– Уж не хотите ли сказать, что ваши антенны тоже заработали?

– Если и нет, то лишь потому, что надеются на вас.

Погасли последние огни фейерверка, зарево пожара в Форт-Мейсоне стало совсем тусклым, гроза почти прекратилась, но дождь продолжал идти без передышки. Если бы в эту ночь в Сан-Франциско и в самом деле были пожары, дождь их погасил бы. Теперь, когда ночные развлечения остались позади, все внезапно почувствовали, что продрогли. Не сговариваясь, люди начали возвращаться в автобусы.

Когда Эйприл Уэнсди вошла в автобус, Ревсон сидел у окна. Она немного поколебалась и села рядом с ним.

– Зачем вы заняли мое место? Мне казалось, что обычно даме уступают место у окна.

– Наверное, для того, чтобы ночью она не выпала в проход? Разве вы не знаете, что наступил золотой век женского равноправия? Но конечно, причина у меня другая. Как вы считаете, смогу ли я выйти в проход, не потревожив вас при этом?

– Глупый вопрос!

– Так да или нет?

– Вы же понимаете, что нет.

– Будете ли вы готовы поклясться – разумеется, если забыть о тисках, – что я ни разу не побеспокоил вас в течение ночи?

– А вы собираетесь меня беспокоить?

– Да. Так как?

Эйприл улыбнулась:

– Мне кажется, я уже доказала, что умею лгать не хуже других.

– Вы не только прекрасны, но еще и талантливы.

– Спасибо. Куда вы собираетесь идти?

– Вы действительно хотите знать? Лучше не надо. Подумайте о тисках, о дыбе, о колесовании…

– Но начальник полиции Хендрикс сказал, что Брэнсон никогда не применяет насилие в отношении женщин.

– Речь шла о прежнем Брэнсоне. Сейчас он стал нервным, потерял спокойствие. Не исключено, что он окажется в таком положении, когда ему придется забыть о своих принципах.

Девушка вздрогнула, и виной тому было вовсе не то, что ее тонкое шелковое платье промокло насквозь.

– Лучше мне ничего не знать. Когда вы…

– Около полуночи.

– До тех пор я и глаз не сомкну.

– Прекрасно! Разбудите меня, пожалуйста, без пяти двенадцать.

Ревсон поудобнее устроился в кресле и закрыл глаза.

За пять минут до полуночи в автобусе царила тишина. Несмотря на холод и неудобство, все спали уже примерно с час. Заснула и Эйприл Уэнсди. Сама того не сознавая, она положила голову на плечо Ревсона и прижалась к нему, чтобы согреться. У двери дежурил все тот же Бартлет. Лишенный визитов Ковальски, которые заставляли его постоянно быть начеку, он скорее спал, чем бодрствовал: его голова свесилась на грудь, и лишь изредка, через большие промежутки времени, он вскидывал голову. Один только Ревсон, сидевший с закрытыми глазами, был бдителен, как кот на ночной охоте. Он легонько толкнул девушку локтем и что-то прошептал ей на ухо. Эйприл проснулась и недоуменно посмотрела на него.

– Мне пора идти, – тихо сказал Ревсон.

В автобусе было почти совсем темно, свет исходил только от тусклой лампочки над сиденьем водителя и от фонарей на мосту.

– Дайте мне баллончик с аэрозолем.

– Что? – Внезапно Эйприл окончательно проснулась, сверкнули белки глаз, казавшихся в темноте особенно большими. – Да, конечно.

Она сунула руку под сиденье и достала из сумки баллончик. Ревсон положил его в левый внутренний карман.

– Как долго вы будете отсутствовать?

– Если повезет, минут двадцать. Может быть, полчаса. Я вернусь.

Эйприл легонько поцеловала его в щеку:

– Будьте осторожны!

Ревсон никак не отреагировал на этот в высшей степени бесполезный совет.

– Выйдите в проход. Как можно тише.

Он прошел мимо девушки и двинулся вперед, держа наготове белую ручку. Бартлет спал, свесив голову на грудь. Ревсон нажал на кнопку, выстрелив с расстояния примерно в один метр, и иголка вонзилась часовому за левое ухо. Ревсон осторожно откинул его назад, так чтобы голова лежала на спинке кресла. Этот препарат не только вызывал потерю сознания, но и оказывал временный парализующий эффект, поэтому Бартлету вряд ли грозило соскользнуть вниз. Эйприл наблюдала за происходящим внешне бесстрастно, но время от времени облизывала сухие губы, что выдавало ее волнение.

Ревсон знал, что по мосту ходит патрульный (он несколько раз видел этого человека) и что о нем нужно «позаботиться». Он осторожно выглянул через открытую дверь водителя. Действительно, с южной стороны в нескольких шагах от автобуса проходил мужчина с автоматом на плече. Ревсону показалось, что это Джонсон, пилот вертолета, но до конца он не был уверен. Выключив свет у сиденья водителя, он остался на прежнем месте, держа наготове баллончик с аэрозолем, однако в последний момент передумал и вместо него вытащил ручку. Дело в том, что человек, приходивший в себя после воздействия иглы, неизменно просыпался в неплохом самочувствии и ему обычно казалось, что он всего лишь на минутку заснул. А после воздействия газа, насколько Ревсон мог судить по приобретенному вчерашним утром опыту, человека мучила тошнота и ощущение жестокого похмелья, и у него не оставалось сомнения, что его вырубили тем или иным способом. Только этого и не хватало, чтобы Джонсон сообщил обо всем Брэнсону.

В нужный момент Ревсон нажал на кнопку авторучки и тут же выпрыгнул из машины, чтобы подхватить Джонсона, прежде чем тот упадет на дорогу, – не столько из гуманных соображений, сколько из опасения, что карабин, стукнувшись об асфальт, издаст металлический звук. Он осторожно удалил иголку со лба патрульного, а затем, стараясь не шуметь, втащил его в автобус и втиснул перед сиденьем водителя в очень неудобной позе. Джонсон был не в том состоянии, чтобы чувствовать дискомфорт, а Ревсон не хотел рисковать, на случай если кто-нибудь из журналистов неожиданно проснется – хотя это казалось маловероятным – и обнаружит в проходе незнакомого человека, лежащего без чувств.

Эйприл Уэнсди снова начала облизывать губы.

Ревсон вышел из автобуса через левую переднюю дверь. Благодаря ярким фонарям на мосту было светло почти как днем. Он не сомневался, что за его деятельностью внимательно наблюдают с северного и южного берегов в мощные приборы ночного видения, но его это нисколько не заботило. Главное, он был надежно закрыт от двух других автобусов, хотя Ревсону не верилось, что там еще имеются желающие наблюдать за чем-либо или даже просто не спящие. Вопреки его мнению, Ван Эффен и Крайслер тихо беседовали в третьем автобусе, но со своих мест они не могли видеть Ревсона.

Он перешагнул через заградительный барьер, склонился над перилами и посмотрел вниз. Там царила непроглядная мгла. Ничего не было видно, и Ревсону оставалось лишь надеяться, что подлодка уже там.

Вернувшись на мост, он достал из-под автобуса пакет, в котором лежали рыболовный шнур и небольшой утяжеленный контейнер – утяжеленный для того, чтобы при наличии довольно сильного ветра шнур опустился строго вертикально вниз.

Ревсон срезал с конца шнура крючки и блесны и привязал к нему контейнер, перекинул его через перила и начал потихоньку разматывать шнур, намотанный на квадратную деревянную рамку. Примерно через тридцать секунд он остановился, зажал шнур между пальцами и стал ждать подергивания снизу. Но его не было. Он отмотал еще три метра. По-прежнему никакого ответа. А что, если подводная лодка еще не подошла или капитан не смог удерживать ее на одном месте из-за сильных подводных течений? Но ведь адмирал Ньюсон говорил, что знает человека, который сумеет это сделать. Не похоже, чтобы адмирал ошибался, с его-то репутацией! Ревсон отмотал еще три метра и с облегчением вздохнул, почувствовав два резких рывка снизу.

Через двадцать секунд снизу снова дважды дернули за шнур, и Ревсон начал сматывать его со всей возможной скоростью. Почувствовав, что до конца остается всего несколько метров, он перегнулся через перила и стал очень медленно вытягивать груз. Ему не хотелось, чтобы радиопередатчик ударился о стальную махину моста. Наконец у него в руках оказался водонепроницаемый пакет, горловина которого была крепко обвязана шнуром. Ревсон вернулся к автобусу, чтобы проверить свой улов. Он перерезал шнур ножом и заглянул внутрь пакета. Там была маленькая поблескивающая транзисторная рация.

– Странное время для рыбалки, Ревсон! – раздался позади него голос Ван Эффена.

Секунду, не более, Ревсон оставался неподвижным. Он держал пакет на уровне груди, и его рука украдкой скользнула в левый внутренний карман.

– Я бы с удовольствием посмотрел, что за рыбку ловят ночью в заливе Золотые Ворота. Медленно и спокойно повернитесь ко мне, Ревсон. Я человек нервный, а вы знаете, как это отражается на пальцах, лежащих на спусковом крючке.

Ревсон повернулся, медленно и спокойно, как человек, которому все известно о нервных пальцах, лежащих на спусковом крючке. Баллончик с аэрозолем уже находился внутри пакета.

– Ну что ж, это не могло долго продолжаться, – смиренно произнес Ревсон.

– Значит, Брэнсон был прав относительно вас.

Ван Эффен, чье круглое лицо было, как всегда, бесстрастно, стоял в полутора-двух метрах от Ревсона. Обеими руками он держал автомат, держал вроде бы небрежно, но его указательный палец покоился на спусковом крючке. Ревсон стал бы мертвецом, не успев покрыть и половины разделяющего их расстояния. Однако Ван Эффен явно не ожидал сопротивления.

– Давайте посмотрим, что там у вас. Только медленно и спокойно, медленно и спокойно.

Ревсон медленно и спокойно вытащил из пакета баллончик, который был настолько мал, что почти полностью помещался в его ладони. Он знал, что давление в баллончике в три раза больше обычного и что действует он с трех метров. Во всяком случае, так говорил ему О’Хара, а Ревсон был склонен доверять доктору.

Ван Эффен направил дуло автомата прямо на Ревсона:

– Дайте мне посмотреть.

– Медленно и спокойно?

– Медленно и спокойно.

Ревсон неторопливо протянул к нему руку. Лицо Ван Эффена оказалось всего в метре от баллончика, и Ревсон нажал на кнопку. Он тут же ловко перебросил баллончик в другую руку и подхватил автомат Ван Эффена, стараясь избежать характерного металлического лязга. Ван Эффен рухнул к его ногам. Ревсон относился к Ван Эффену с некоторым уважением, как к человеку и профессионалу, но в его сфере деятельности сожалениям не было места. Сунув баллончик в карман, он достал рацию и щелкнул выключателем:

– Говорит Ревсон.

– Хагенбах слушает.

Ревсон убавил громкость.

– Это закрытая частота? Нас могут подслушать?

– Нет.

– Спасибо за рацию. У меня тут возникла проблема. Надо кое от кого избавиться. Ван Эффен поймал меня, но я не растерялся. Воспользовался баллончиком. Этот человек опознал меня, его нельзя оставлять на мосту. Я мог бы сбросить его в воду, но мне не хочется этого делать. Он не заслужил подобного обращения. Пожалуй, он может даже стать свидетелем. Могу ли я поговорить с капитаном подводной лодки?

Раздался новый голос:

– Капитан Пирсон слушает.

– Приветствую вас, капитан, и благодарю за рацию. Вы слышали, что я говорил мистеру Хагенбаху?

– Да.

– Вы готовы принять на борт пассажира, находящегося в бессознательном состоянии?

– Сделаем все возможное.

– У вас на борту не найдется веревки, достаточно легкой, чтобы я мог поднять ее наверх, но достаточно прочной, чтобы выдержать вес человека? Мне понадобится примерно сто пятьдесят метров.

– Боюсь, что нет. Но постойте, сейчас проверю. – После непродолжительного молчания голос капитана зазвучал снова: – У нас есть три бухты троса по тридцать морских саженей каждая. Если их связать, получится около ста шестидесяти метров.

– Великолепно. Я посылаю вниз свой шнур. Подождите минутку. Мне надо привязать к нему какой-нибудь груз.

Ревсон повесил рацию на шею, чтобы освободить руки, и его взгляд тут же упал на автомат Ван Эффена. Он прикрепил шнур к спусковой скобе и начал быстро спускать его, сказав по рации:

– Шнур пошел вниз. Он утяжелен автоматом Ван Эффена – привязан к спусковой скобе. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь случайно выстрелил в себя.

– Военные моряки привыкли иметь дело с оружием, мистер Ревсон.

– Я не хотел никого обидеть, капитан. Получив веревку, я пропущу ее через перила и обвяжу Ван Эффена. Двойной беседочный вокруг бедер, один виток вокруг талии, а руки свяжу за спиной, чтобы веревка не соскользнула через плечи.

– У нас на флоте есть вакантные места для находчивых молодых людей вроде вас.

– Боюсь, что не пройду по возрасту. Когда я все подготовлю, не могут ли двое-трое ваших людей потравить конец веревки, чтобы опустить Ван Эффена через перила? Один я даже и пытаться не стану делать это – как я сказал, возраст уже не тот.

– Вы не поверите, насколько модернизирован современный флот. Мы обычно используем лебедку.

– Я всего лишь сухопутная крыса, – извинился Ревсон.

– Мы получили ваш шнур с автоматом. Никто не пострадал. – И после короткой паузы: – Тяните!

Ревсон вытянул веревку наверх. Она была чуть толще бельевой, но Ревсон не сомневался, что капитан прислал то, что нужно. Он обвязал Ван Эффена способом, который описал Пирсону, и подтащил бесчувственное тело к краю моста.

– Готовы принять нагрузку? – спросил он по рации.

– Готовы.

Ревсон перекинул Ван Эффена через перила. На мгновение тело зависло, раскачиваясь в воздухе, затем пошло вниз и исчезло во тьме. Очень скоро веревка на перилах ослабла, и из радиопередатчика послышался голос капитана:

– Он у нас.

– Целый и невредимый?

– Целый и невредимый. Это все на сегодня?

– Да. Благодарю за сотрудничество.

Ревсон вдруг представил, какова будет реакция Ван Эффена, когда тот очнется на подводной лодке. Он снова заговорил по рации:

– Мистер Хагенбах?

– Слушаю.

– Вы все слышали?

– Да. Неплохая работа.

Хагенбах не имел привычки забрасывать своих подчиненных поздравлениями.

– Мне повезло. Взрывное устройство выведено из строя, и надолго.

– Хорошо. Очень хорошо. – Подобная похвала из уст Хагенбаха была эквивалентна почестям, которые римляне воздавали военачальникам, завоевавшим во славу Рима вторую или третью страну подряд. – Мэр Моррисон будет очень доволен, когда узнает.

– Когда еще он это узнает! Полагаю, через пару часов нужно опять выключить свет на мосту и произвести высадку на восточной стороне южной башни. Вы подготовили людей?

– Лично отбирал.

– Не забудьте напомнить им, чтобы сразу же удалили детонаторы из взрывчатки. Просто из предосторожности, вы понимаете.

– Ха! – еле слышно выдохнул Хагенбах. – Ну конечно.

– И еще одно. Прежде чем отключить свет, направьте лазер на прожектор, который освещает южную башню моста.

– Все сделаем, мой мальчик, все сделаем.

– Пожалуйста, не пытайтесь связаться со мной. Сигнал вызова может поступить в самый неподходящий момент, например, когда я буду разговаривать с Брэнсоном.

– Мы будем постоянно прослушивать твою частоту.

Хагенбах оглядел своих коллег. На его лице уже готова была появиться улыбка, но он сдержался и на этот раз. Директор ФБР по очереди взглянул на каждого из присутствующих, не особенно стараясь скрыть свое удовлетворение, и в конце концов сосредоточил свое внимание на вице-президенте:

– Вы, кажется, говорили, сэр, что он сумасшедший.

Ричардс принял это замечание совершенно спокойно:

– Вероятно, это некое божественное сумасшествие. То, что ему удалось вывести из строя взрывное устройство, – важный шаг вперед. Если бы об этом знал Моррисон!

– Такое впечатление, что изобретательность Ревсона беспредельна, – сказал Квори. – Это то, что называется «нужный человек в нужном месте и в нужное время». И все же пока не решена главная проблема – освобождение заложников.

Хагенбах откинулся на спинку стула:

– На вашем месте я бы не волновался. Ревсон что-нибудь придумает.

Глава 11

У Ревсона в голове вертелась только одна мысль: как хорошо было бы погрузиться на несколько часов в благословенный сон! Он вытащил Джонсона, уже начинавшего шевелиться, из его неудобной позиции перед сиденьем водителя и усадил на вторую ступеньку автобуса, прислонив спиной и головой к поручню. Еще пара минут – и парень придет в себя. Бартлет тоже беспокойно зашевелился во сне. Разным людям требуется разное время, чтобы прийти в себя после воздействия наркотических инъекций. Бартлет и Джонсон показывали примерно одинаковую реакцию.

Ревсон молча прошел к своему месту. Эйприл Уэнсди не спала. Она вышла в проход, дав Ревсону возможность занять место у окна, и снова села. Ревсон вернул девушке баллончик с аэрозолем, потом снял мокрый насквозь пиджак и бросил его на пол. Эйприл наклонилась и спрятала баллончик на дне своей сумки.

– Я уже не надеялась снова вас увидеть. Как все прошло?

– Довольно неплохо.

– Что случилось?

– Вы в самом деле хотите знать?

Она подумала и отрицательно покачала головой: ее по-прежнему не оставляли мысли о тисках для пальцев. Следующим вопросом было:

– Что это у вас висит на шее?

– О господи!

Задремавший было Ревсон тут же проснулся. На шее у него все еще болтался маленький транзисторный передатчик. Что за зрелище было бы для Брэнсона, если бы тот забрел в автобус! Ревсон снял рацию с шеи, отсоединил ремешок, достал свой фотоаппарат и поместил рацию в его нижнюю часть.

– Что это? – повторила Эйприл.

– Просто малюсенький фотоаппарат.

– Ничего подобного. Это рация.

– Называйте как хотите.

– Где вы ее достали? Ведь в автобусе недавно обшарили каждый уголок!

– Мне дал ее один друг. У меня везде есть друзья. Вот и вы сейчас, похоже, спасли мне жизнь. За это вас стоит поцеловать.

– Так в чем же дело?

Когда дошло до поцелуев, Эйприл оказалась вовсе не такой хрупкой, какой выглядела. Ревсон пробормотал:

– Это самая лучшая часть всего вечера. Или целого дня. Или даже всей жизни. Когда-нибудь мы уйдем с этого проклятого моста и тогда попробуем это повторить.

– А почему не сейчас?

– Ах ты, бесстыдница…

Вдруг он схватил ее за руку и кивком указал вперед. Там кто-то шевельнулся. Это был Джонсон, который с поразительной быстротой вскочил на ноги и огляделся. Ревсон догадывался о ходе его мыслей. Последним, что запомнил пилот, были ступеньки автобуса, и теперь он естественным образом предположил, что просто присел и задремал. Одно было уж точно: Джонсон никогда не признался бы Брэнсону, что заснул на посту. Он вошел в автобус и ткнул Бартлета прикладом автомата. Бартлет очнулся и удивленно посмотрел на него.

– Ты что, спишь? – спросил его Джонсон.

– Я? Сплю? – рассердился часовой. – Нельзя даже на минутку закрыть глаза, сразу начинают обвинять!

– Главное, чтобы ты не закрывал их надолго, – холодно заметил пилот с видом человека, сознающего свою правоту.

Он вышел из автобуса и пошел прочь. Ревсон прошептал на ухо Эйприл:

– Я был сонным, но сейчас сон с меня слетел. Однако мне необходимо заснуть, заснуть по-настоящему, поскольку я сильно подозреваю, что в самом ближайшем будущем поднимется суматоха. У тебя, случайно, нет снотворного?

– Да откуда? Если помнишь, предполагалось, что поездка будет непродолжительной.

– Помню, – вздохнул Ревсон. – Ну что ж, ничего не поделаешь. Давай аэрозоль.

– Зачем он тебе?

– Я брызну на себя. Совсем чуть-чуть. Ты заберешь баллончик у меня из руки и спрячешь.

Она медлила.

– Вспомни об ужине, о множестве ужинов, на которые я собираюсь тебя повести, как только мы попадем на берег.

– Я что-то не припомню ничего такого.

– Ну так запомни сейчас. Но я никуда не смогу тебя повести, если окажусь на дне залива Золотые Ворота.

Эйприл пожала плечами и неохотно протянула руку к сумке.

В третьем автобусе Крайслер положил руку на плечо Брэнсона и тихонько потряс его. Несмотря на усталость, Брэнсон немедленно проснулся:

– Что-то случилось?

– Пока не знаю. Но кое-что меня беспокоит, мистер Брэнсон. Некоторое время назад Ван Эффен ушел проверять посты и до сих пор не вернулся.

– Как давно это было?

– Полчаса назад.

– Господи, Крайслер, почему ты меня раньше не разбудил?

– По двум причинам. Во-первых, вам необходимо было поспать, ведь от вас зависит успех дела. Во-вторых, если кто-то в состоянии о себе позаботиться, так это Ван Эффен.

– Он взял с собой автомат?

– А вы видели его на этом мосту без автомата?

Брэнсон встал и взял оружие:

– Пойдем со мной. Ты видел, в какую сторону он пошел?

– На север.

Они подошли к президентскому автобусу. Часовой, Питерс, сидел на месте водителя и курил. Заслышав легкое постукивание, он быстро обернулся, достал из кармана ключ и открыл дверь.

– Ты не видел Ван Эффена? – тихо спросил его Брэнсон.

Он мог бы смело повысить голос на пару десятков децибелов: по части храпа президенты, короли, принцы, генералы, мэры и различные министры ничем не отличались от простых смертных.

– Да, мистер Брэнсон. Я видел его примерно полчаса назад. Он шел к ближайшему туалету.

– Ты видел, как он оттуда вышел?

– Нет. Откровенно говоря, я не смотрел по сторонам. Мое дело – следить, чтобы эти господа не совались в центр связи и не пытались стащить у меня оружие или ключ. Я совсем не хочу, чтобы к моей голове приставили мой же собственный пистолет, поэтому внимательно слежу за тем, что происходит внутри автобуса, а не снаружи.

– Ты прав. Я тебя не виню.

Брэнсон закрыл дверь и услышал, как в замке повернулся ключ. Они с Крайслером направились к ближайшему туалету и быстро убедились, что он пуст. В другом туалете тоже никого не было. Тогда они пошли к машине «скорой помощи». Брэнсон открыл заднюю дверь, посветил фонариком, чтобы найти выключатель, и включил свет на полную мощность. О’Хара, в одной рубашке, спал на откидной койке, укрывшись одеялом. Брэнсон потряс доктора за плечо. Трясти пришлось довольно долго.

О’Хара с трудом открыл слипающиеся глаза, прищурился от яркого света и посмотрел на незваных гостей, а потом на часы.

– Без четверти час! Что вам от меня нужно в такое время?

– Ван Эффен пропал. Вы его не видели?

– Нет, не видел. – В докторе зашевелилось профессиональное любопытство. – Он что, заболел?

– Нет.

– Тогда почему вы меня беспокоите? Может, он свалился с моста, – с надеждой в голосе предположил доктор.

Брэнсон внимательно посмотрел на О’Хару. Глаза у доктора были припухшими, но только от сна, а не от бессонницы. Брэнсон кивнул Крайслеру, они выключили свет, вышли и закрыли за собой дверь.

Навстречу им с автоматом наперевес шел Джонсон.

– Добрый вечер, мистер Брэнсон. Хотя скорее, наверное, доброе утро.

– Вы видели Ван Эффена?

– Ван Эффена? Когда?

– В течение последних тридцати минут.

Пилот покачал головой:

– Нет, не видел.

– Но он находился на мосту, как и вы. Если он там был, вы должны были его видеть.

– Извините, не видел. Возможно, он там и был, но я его не заметил. Я все время хожу взад-вперед – это лучший способ не заснуть. Я редко оглядываюсь назад. – Джонсон немного подумал или сделал вид, что подумал. – Возможно, Ван Эффен и появлялся на мосту, а потом ушел. Я хочу сказать, у него могли быть причины, что называется, прятаться за кустами.

– Но какие?

– Откуда мне знать? Вероятно, не хотел, чтобы его видели. Всякое может быть. Откуда мне знать, что у Ван Эффена на уме?

– Верно. – Брэнсон не горел особым желанием противоречить Джонсону, бывшему офицеру военно-морской авиации, который был важным звеном в нынешней операции. – Не могли бы вы некоторое время постоять на середине моста и посмотреть по сторонам? Думаю, стоя вы вряд ли заснете. Через пятнадцать минут вас сменят.

Брэнсон и Крайслер направились к первому автобусу. Внутри него горела неяркая лампочка и виднелся огонек сигареты Бартлета.

– Ну что ж, по крайней мере, часовые не спят. Но тем более непонятно исчезновение Ван Эффена.

Бартлет деловито произнес:

– Доброе утро, мистер Брэнсон. Совершаете обход? У меня все в порядке.

– Вы не видели Ван Эффена в последние полчаса?

– Нет. Не можете его найти?

– Скажем так, он пропал.

Бартлет задумался.

– Не буду задавать глупых вопросов вроде «как это он мог пропасть?». Кто видел его последним?

– Питерс. Но пользы от этого никакой. Кто-нибудь покидал автобус за последние полчаса?

– С тех пор как мы вошли в автобус после пожара, отсюда никто не выходил.

Брэнсон прошел к месту, где сидел Ревсон. Эйприл Уэнсди не спала. Ревсон, с закрытыми глазами, глубоко и мерно дышал во сне. Брэнсон посветил фонариком ему в глаза – никакой реакции. Тогда он поднял спящему веко. Мускулы века были расслаблены, чего не бывает у бодрствующих. Брэнсон посветил прямо в зрачок. Остекленевший глаз выглядел незрячим. Ревсон даже не моргнул.

– Спит как убитый. – Если Брэнсон и был разочарован, то ничем этого не выдал. – Как давно вы проснулись, мисс Уэнсди?

– Я вообще не спала. Наверное, мне не стоило возвращаться на мост. – Она робко улыбнулась. – Я ужасная трусиха, мистер Брэнсон. И страшно боюсь грозы.

– Я вас не обижу, мисс Уэнсди.

Брэнсон протянул руку и осторожно провел пальцем по губам Эйприл, которая растерянно смотрела на него. Губы были очень сухими. Брэнсон припомнил рассуждения О’Хары об эмоциональной нестабильности этой девушки.

– Вы и впрямь боитесь. – Он улыбнулся и похлопал ее по плечу. – Не волнуйтесь, гроза скоро кончится.

Он ушел.

Эйприл действительно боялась, но совсем по другой причине. Она опасалась, что Брэнсон попытается разбудить Ревсона, начнет его трясти и поймет, что это бесполезно.

Двадцать минут спустя Брэнсон и Крайслер стояли у двери третьего автобуса.

– На мосту его точно нет, мистер Брэнсон.

– Согласен с тобой. А теперь попытайся поразмышлять вслух.

Молодой человек отрицательно покачал головой:

– Я по натуре ведомый, а не ведущий.

– И тем не менее.

– Ладно, попробую. Я могу говорить свободно?

Брэнсон кивнул.

– Прежде всего, Ван Эффен не прыгал с моста. Не только потому, что он не склонен к самоубийству, но и потому, что всего несколько дней отделяют его от богатства, выраженного семизначным числом. И он не предатель. Вы сказали, что я могу говорить свободно. Если бы даже Ван Эффен решил отказаться от состояния и предать нас, ему следовало бы пройти около шестисот метров к северной или южной башне и Джонсон обязательно его заметил бы. Значит, произошел несчастный случай.

– Определенно.

– И Ревсон тут ни при чем. Единственный, кого я мог бы заподозрить, – это генерал Картленд. Опасный человек. Но Питерс исключает эту возможность, а Питерс очень бдительный. Что касается Ковальски… – Крайслер немного помолчал. – Знаете, мистер Брэнсон, мне кажется, ничего бы не случилось этой ночью, если бы Ковальски рыскал повсюду. – Он опять замолчал. – Я начинаю задумываться, а был ли несчастный случай с Ковальски действительно несчастным случаем.

– Я тоже об этом думаю. И каково твое заключение?

– В наше стадо затесалась паршивая овца.

– Тревожная мысль, но отмахнуться от нее нельзя. Хотя зачем человеку отказываться от целого состояния?

– Может быть, правительство где-то и когда-то пообещало этому человеку удвоить его долю, если…

– Пустые рассуждения, – нахмурился Брэнсон. – Подозревая всех и каждого, мы впадем в истерию, а только этого нам еще не хватало. Итак, каковы твои окончательные выводы о судьбе Ван Эффена?

– Такие же, как и у вас: он на дне залива.

На самом деле Ван Эффен сидел на берегу, в автобусе, из которого велись переговоры. Напротив него за столом сидели Хагенбах и Хендрикс. У дверей стояли вооруженные полицейские. Ван Эффен утратил свою привычную бесстрастность. Он выглядел слегка ошарашенным, то ли потому, что, очнувшись, обнаружил себя в столь затруднительном положении, то ли все еще находился под воздействием газа.

– Выходит, я недооценил Ревсона? – констатировал Ван Эффен.

– Когда попадете в Сан-Квентин, там многие согласятся с вами, – ответил Хагенбах. – Кстати, о Сан-Квентине: можете рассчитывать самое малое лет на десять без надежды на досрочное освобождение.

– Что ж, в каждом деле есть определенный риск.

– Однако это можно изменить.

– Я вас не понимаю.

– Мы предлагаем сделку.

– Никаких сделок.

– Вам нечего терять, а приобрести можете многое. Говоря точнее, десять лет жизни.

– Никаких сделок!

Хагенбах вздохнул.

– Ваше поведение достойно восхищения, но, увы, оно вам ничего не даст. – Он обратился к Хендриксу: – Вы согласны со мной?

Хендрикс приказал полицейским:

– Наденьте на него наручники и отвезите в военный госпиталь, в отделение особого режима. Скажите врачам, что мистер Хагенбах скоро прибудет. Пусть обеспечат действенность видеозаписи.

– Госпиталь? – встрепенулся Ван Эффен. – Видеозапись? Вы хотите применить наркотики?

– Если не желаете сотрудничать с нами, мы обойдемся и без вашего согласия. Это будет, так сказать, неосознанное сотрудничество.

Круглое лицо Ван Эффена исказилось в презрительной усмешке.

– Вы прекрасно знаете, что суд не примет признаний, сделанных под нажимом.

– Мы не собираемся добиваться от вас признаний. У нас уже сейчас есть все, чтобы засадить вас на весьма длительный срок. Все, что нам нужно, – это немного полезной информации. Смесь пентотала натрия и кое-каких трав в разумной пропорции – и вы запоете, как соловей.

– Может быть, – с тем же презрением произнес Ван Эффен. – Но даже вам придется подчиниться законам этой страны. Юристы, добывающие информацию незаконными способами, преследуются по закону, они подлежат немедленному аресту.

– Да полно вам, – почти ласково сказал Хагенбах. – Думаю, вы слышали о полном прощении, дарованном президентом? Или вы забыли о том, что похитили самого президента?

Без десяти три часа утра на южном берегу лейтенант военно-воздушных сил повертел две ручки на каком-то очень хитроумном приборе и поймал в перекрестье телескопического прицела самый центр прожектора, освещавшего южную башню моста. Затем нажал на кнопку, всего один раз.

Без пяти три трое мужчин сели в странное с виду транспортное средство с низкой посадкой, до тех пор скрытое за переговорным автобусом от возможного наблюдения с моста. Невзрачный мужчина в серой куртке сел за руль, двое других устроились сзади. Оба пассажира были в серых комбинезонах и казались на удивление похожими. Звали их Кармоди и Роджерс. Обоим было лет по тридцать пять, оба выглядели уверенными и компетентными, как это обычно свойственно настоящим джентльменам. Являлись ли они джентльменами, сказать трудно, но их уверенность и компетентность не подлежали сомнению. По их внешнему виду никто бы не догадался, что это специалисты-взрывники. Оба были вооружены пистолетами, и оба пистолета были снабжены глушителями. Кармоди держал в руках холщовую сумку, в которой находились комплект инструментов, два баллончика с аэрозолем, моток крепкого шнура, липкая лента и фонарик. В такой же сумке Роджерса лежали портативная рация, термос и сэндвичи. Эти люди были прекрасно экипированы для выполнения своей задачи и подготовились к долгому ожиданию.

Ровно в три часа погасли огни на мосту Золотые Ворота и в примыкающей к нему части Сан-Франциско. Водитель в серой куртке включил машину, и электромобиль почти бесшумно двинулся в сторону южной башни.

Дежурный полицейский взял трубку в переговорном автобусе. Это звонил Брэнсон, и он был отнюдь не в радостном настроении.

– Хендрикс?

– Начальника полиции сейчас нет, – ответил дежурный.

– Так найдите его!

– Не могли бы вы сообщить мне, в чем дело…

– На мосту снова погас свет. Немедленно найдите Хендрикса!

Полицейский положил трубку рядом с аппаратом и прошел в конец автобуса. Хендрикс сидел у открытой двери. В одной руке у него была переносная рация, в другой – чашка кофе. Рация затрещала, и послышался голос:

– Это Кармоди, шеф. Мы внутри башни, а Хопкинс со своей машиной уже на полпути обратно.

– Спасибо. – Хендрикс выключил рацию. – Что, Брэнсон звонит? Забеспокоился?

Он не спеша допил кофе, подошел к телефону, взял трубку и зевнул.

– Я спал. Можете ничего мне не говорить. Снова погас свет. Всю ночь что-то гаснет то в одном, то в другом конце города. Не кладите трубку.

Брэнсон ждал в президентском автобусе. По проходу к нему бежал Крайслер. Президент сонно посмотрел на молодого человека. Нефтяные магнаты мирно храпели. Брэнсон, все еще с трубкой в руке, обернулся на шум, и Крайслер тут же выпалил:

– Южный прожектор вышел из строя!

– Это невозможно! – На лице Брэнсона глубже обозначились морщины. – Что случилось?

– Не знаю. Прожектор погас. С генератором вроде бы все в порядке.

– Тогда беги к прожектору, освещающему северную башню, и поверни его в другую сторону. Нет, постой!

В трубке послышался голос Хендрикса.

– Вы сказали, через минуту? – Брэнсон обернулся к Крайслеру. – Ничего не нужно. Сейчас снова дадут свет. – Он снова заговорил в трубку. – Не забудьте, я хочу, чтобы Квори позвонил мне ровно в семь.

Брэнсон положил трубку и пошел по проходу. Его остановил президент:

– Когда же кончится этот кошмар?

– Все зависит от вашего правительства.

– Я не сомневаюсь, что правительство выполнит ваши требования. Вы заинтриговали меня, Брэнсон, заинтриговали всех нас. Чем вам так досадило общество?

– Что мне общество? – улыбнулся своей ничего не значащей улыбкой Брэнсон.

– В таком случае что вы имеете против меня лично? Зачем понадобилось меня публично унижать? Со всеми другими людьми вы неизменно любезны. Разве недостаточно того, что вы взяли меня в заложники и получите выкуп?

Брэнсон не ответил.

– Может быть, вам не нравится моя политика?

– Политика меня не интересует.

– Я сегодня разговаривал с Хендриксом. Он рассказал мне, что ваш отец – очень богатый человек, банкир с Восточного побережья. Мультимиллионер. Вы завидуете человеку, сумевшему подняться на вершину. Вы не в силах дождаться, пока унаследуете отцовский банк и его миллионы, поэтому выбрали другой, единственно доступный вам путь – преступный. Но на этом пути вы немногого добились. Никто, кроме нескольких полицейских, не знал о вашем существовании. Вы неудачник, вы испытываете неудовлетворение. Поэтому и решили отыграться на самых известных людях Америки.

– Вы, господин президент, никудышный диагност и такой же психолог. Да, да, я снова оскорбляю вас, правда, теперь уже один на один. Но довольно болтовни. Подумайте о том, что ваши решения влияют на жизнь двухсот миллионов американцев.

– Что вы имеете в виду?

– Хочу сказать, что вы серьезно заблуждаетесь. Брэнсон-старший, этот образец добропорядочности и процветания, на самом деле закоренелый мерзавец. Он был и остался матерым мошенником. Говорите, он известный инвестор? И много от этого получили его вкладчики? Большинство из них – люди со скромными средствами. Я, по крайней мере, граблю богатых. Я все узнал, когда работал у него в банке. Да мне и доллара не нужно от этого негодяя! Я даже не доставил ему удовольствия лишить меня наследства. Просто сказал все, что думаю о нем, и ушел. А известность – зачем она мне?

– И тем не менее за последние восемнадцать часов вы добились большей известности, чем ваш отец за всю жизнь, – мрачно заметил президент.

– Это дурная слава. Кому она нужна? Что же касается денег, я и так мультимиллионер.

– Но хотите иметь еще больше?

– Мотивы, которыми я руководствуюсь, никого не касаются. Простите, что разбудил вас, сэр.

Брэнсон ушел.

– Все это довольно странно, – пробормотал Мюир, сидевший в соседнем кресле.

– Так вы не спали!

– Не хотелось вмешиваться в ваш разговор. Ночью Брэнсон не тот, что днем. Я бы сказал, он обходительнее, вежливее. Такое впечатление, что этот человек пытается оправдаться перед самим собой. И все же что-то его гнетет.

– Если ему не нужны известность и деньги, тогда что же, черт возьми, мы делаем на этом проклятом мосту?

– Тсс! Вас может услышать мэр Моррисон. Я не знаю ответа. С вашего позволения, господин президент, я еще немного посплю.

Кармоди и Роджерс поднялись на вершину южной башни и вышли из лифта. Кармоди нажал на кнопку, и лифт снова пошел вниз. Мужчины вышли на открытое пространство и стали пристально вглядываться вниз, где в ста пятидесяти метрах под ними смутно темнел мост. Через минуту Кармоди достал из сумки портативную рацию, вытянул телескопическую антенну и сказал:

– Можете вырубать энергию. Лифт уже полминуты как внизу.

Он сунул рацию обратно в сумку и снял комбинезон. Поверх специально выбранной черной рубашки на нем было надето что-то вроде кожаной сбруи с массивной стальной пряжкой сзади. От пряжки отходила нейлоновая веревка, несколько раз обернутая вокруг его талии. Кармоди все еще разматывал веревку, когда на башне снова включили свет и загорелись сигнальные огни для воздушных судов.

– Как ты думаешь, есть вероятность, что нас заметят снизу? – спросил он у Роджерса.

– В свете сигнальных огней?

Кармоди кивнул.

– Нет. Не под таким углом зрения. А их южный прожектор, боюсь, работает не слишком хорошо.

Кармоди размотал веревку и отдал конец Роджерсу:

– Обмотайся пару раз, Чарлз, и держись покрепче!

– Не волнуйся. Если ты свалишься вниз, мне придется делать всю работу самому, причем страховать меня будет некому.

– За эту работу надо потребовать двойную оплату.

– Ты – позор нашей саперной команды!

Кармоди вздохнул, подошел к гигантскому тросу и начал удалять детонаторы из взрывчатки.

Было уже шесть тридцать утра, когда Ревсон наконец зашевелился и проснулся. Он взглянул на Эйприл: ее зеленые глаза смотрели прямо на него. Под глазами у девушки залегли глубокие тени, ее и без того бледное лицо стало почти неестественно белым.

– Похоже, ты совсем не отдохнула, – сказал он.

– Я всю ночь не спала.

– Что? И это притом, что я был рядом с тобой?

– Я беспокоилась не о себе, а о тебе.

Ревсон ничего не ответил.

– У тебя не кружится голова после этого… этого снотворного? – спросила Эйприл.

– Нет. Видимо, искусственный сон перешел в естественный. Ты из-за этого беспокоилась?

– Нет. Около часа ночи сюда приходил Брэнсон. Посветил тебе в глаза фонариком, чтобы убедиться, действительно ли ты спишь.

– Нигде нет покоя от этого человека! Ты думаешь…

– Я думаю, что ты снова стал главным подозреваемым.

– Подозреваемым в чем?

– Пропал Ван Эффен.

– И что, до сих пор не нашелся?

– Тебя это, кажется, не слишком беспокоит.

– Какое мне дело до Ван Эффена или Ван Эффену до меня? А больше ничего тревожного не случилось за ночь?

– В три часа ночи на мосту снова погас свет.

– А-а.

– Тебя ничем не удивишь!

– Чему тут удивляться? Это могло произойти по самым разным причинам.

– А по-моему, причина сидит рядом со мной.

– Я же спал!

– Ну, в полночь-то ты не спал, а был на мосту. Могу поспорить, что твоя новая маленькая… камера тоже не лежала без дела. – Девушка наклонилась и внимательно посмотрела в глаза Ревсону. – Ты, случайно, не убил Ван Эффена прошлой ночью?

– Ты что, думаешь, будто я наемный убийца?

– Не знаю, что и думать. Не забывай, я знакома с содержанием отчета, который ты передал со мной, когда отправлял в больницу. Я помню твои слова: «Только Брэнсон и Ван Эффен лидеры по натуре. Этих двоих я мог бы убить».

– Верно, я так писал. Но я не убивал Ван Эффена этой ночью. По моему мнению, он сейчас жив и здоров, хотя и не слишком весел.

– Брэнсон думает иначе.

– Откуда ты знаешь?

– После того как Бартлета сменили…

– Кстати, Бартлет не признался Брэнсону, что вздремнул на минутку?

– А как ты думаешь?

– То есть он был бдителен и осторожен, как дьявол. И что потом?

– Потом пришел вот этот… горилла.

Ревсон посмотрел на нового часового, волосатого, с невероятно густыми нависающими бровями. Определение, данное девушкой, нисколько не льстило гориллам.

– А, Джонни. Разумное самоходное орудие Брэнсона.

– Несколько раз заходил Крайслер. Я слышала, как он говорил этому человеку, что они с Брэнсоном считают, будто Ван Эффен лежит на дне залива.

– Очень хотелось бы увидеть лицо Брэнсона, когда он поймет, как сильно заблуждался. Возможно, это будет первый случай в его жизни.

– Не хочешь рассказать мне об этом?

– Нет. Ты тоже этого не хочешь.

– Как ты в себе уверен!

– Насчет этого – уверен.

– Тогда не мог бы ты сделать так, чтобы наше приключение закончилось?

– Боюсь, это будет чуть-чуть потруднее. – Ревсон немного подумал и улыбнулся. – Если я очень постараюсь, ты позволишь пригласить тебя сегодня на ужин?

– Сегодня?!

– Ты не ослышалась.

– С тобой я готова отправиться хоть в Тимбукту!

– Смелая девочка. Будет потом о чем порассказать!

Ровно в семь утра в центре связи президентского автобуса раздался звонок. Брэнсон взял трубку:

– Слушаю!

– Говорит Квори. Мы принимаем ваши чудовищные условия и сейчас делаем необходимые приготовления. Ждем звонка от вашего доверенного лица из Нью-Йорка.

– Ждете звонка? Вы должны были поговорить с ним два часа назад.

– Мы ждем нового звонка от него, – устало объяснил Квори.

– Когда он вам звонил?

– Как вы и сказали, два часа назад. Ему нужно что-то подготовить с «другом из Европы», как он его назвал.

– Мой человек должен был назвать пароль.

– Он его назвал. Надо сказать, пароль не слишком оригинальный: «Питер Брэнсон».

Брэнсон широко улыбнулся и положил трубку. Продолжая улыбаться, он вышел из автобуса на утреннее солнышко. Возле автобуса стоял Крайслер, и ему было не до улыбок. Он выбивался из сил, замещая одновременно Ван Эффена и Ковальски. Но причина его озабоченности крылась в другом.

– Вопрос с деньгами решен, – сказал ему Брэнсон.

– Замечательно, мистер Брэнсон.

Тот перестал улыбаться:

– Кажется, тебя это не слишком радует.

– Я хотел вам кое-что показать.

Крайслер провел своего шефа к прожектору, предназначенному для освещения южной башни:

– Вы, вероятно, знаете, что эти прожекторы устроены не совсем так, как обычные фонари. В них нет ламп. Источником света служит электродуга, которая вспыхивает между двумя электродами. Что-то вроде свечи зажигания в автомобиле, только там прерывистая искра, а здесь постоянная дуга. Посмотрите на левый электрод.

Брэнсон посмотрел и отметил:

– Он выглядит так, словно его расплавили или согнули. А ведь эти электроды должны изготавливаться с тем расчетом, чтобы они выдерживали колоссальную температуру, которая создается в работающем прожекторе.

– Совершенно верно. Но кое-чего вы не увидели. Вот этих крошечных дырочек в стекле.

– Что ты пытаешься мне сказать, Крайслер?

– Минутку, это еще не все. – Крайслер медленно провел Брэнсона назад и указал на крышу третьего автобуса. – Наш радиопеленгатор вышел из строя. С тех пор как мы провели несколько проверок и убедились, что на мосту нет посторонних передатчиков, мы им не пользовались. Сегодня утром я совершенно случайно включил его. Потом вышел и посмотрел. В основании вращающейся оси есть подозрительная царапина.

– Возможно, это все из-за молний? В конце концов, минувшей ночью они сверкали почти беспрерывно.

– Хочу обратить ваше внимание, мистер Брэнсон, что ни радиопеленгатор, ни прожектор не заземлены. Оба установлены на резиновые прокладки.

– Но радиопеленгатор…

– Резиновые колеса автобуса, – терпеливо объяснил Крайслер.

– Что же, по-твоему, произошло?

– Они использовали против нас лазер.

Несмотря на ранний час, все семеро членов переговорного комитета собрались за столом в своем автобусе. Зазвонил телефон. Дежурный полицейский поднял трубку.

– Говорит Брэнсон. Дайте мне генерала Картера.

– Он должен быть поблизости. Пожалуйста, не кладите трубку. – Полицейский закрыл микрофон рукой. – Брэнсон требует вас, генерал.

– Переключите на громкую связь, чтобы мы все слышали, чего он хочет. Скажите, что я только вошел.

– Генерал Картер только что подошел.

Генерал взял трубку:

– Брэнсон?

– Картер, если вы еще раз попробуете пустить в ход лазер, мы сбросим кого-нибудь с моста. Например, мистера Мюира. Для начала.

Сидевшие за столом переглянулись и подумали об одном и том же: им повезло, что с Брэнсоном говорит сейчас именно Картер.

– Объясните, в чем дело.

– У нас выведены из строя радиопеленгатор и прожектор. Все признаки указывают на лазер.

– Вы дурак!

Наступила короткая пауза. Видимо, Брэнсон на миг потерял дар речи. Наконец он вновь заговорил:

– Когда Мюир полетит вниз, у него будет другое мнение.

– Повторяю: вы дурак, и если вы меня выслушаете, я вам объясню почему. Во-первых, вы не специалист и не можете определить, какие именно повреждения сделаны лазером, а какие нет. Во-вторых, в районе залива, насколько мне известно, нет подобного вооружения. В-третьих, если бы у нас действительно был лазер, то мы давно разобрались бы и с вами, и с вашими приспешниками, а не смотрели, как вы разгуливаете по мосту. Разве вы не знаете, с какой точностью лазер поражает цель? Используя хорошую оптику, лазерным лучом можно попасть в футбольный мяч с расстояния почти в десять тысяч метров.

– Вы подозрительно много знаете о лазерах, генерал!

Эта реплика явно была лишней. Создавалось впечатление, что Брэнсон раздумывает о чем-то или просто тянет время.

– Не отрицаю. Меня этому учили. Я даже участвовал в разработках новых лазеров. У каждого генерала есть своя военная специальность. Генерал Картленд – специалист по взрывам. Я – инженер-электронщик. На чем мы остановились? Ах да! В-четвертых, мы бы вывели из строя ваши вертолеты, причем так, чтобы об этом никто не догадался, пока не попытался взлететь. Кстати, вы подали мне отличную идею, Брэнсон. И наконец, в-пятых, причиной ваших неполадок мог быть электрический разряд – молния.

– Ни радиопеленгатор, ни прожектор не были заземлены. И тот и другой имели резиновые прокладки.

Картер подпустил в голос раздражения:

– На вашем месте я бы продолжал грабить банки. Молния может ударить и в незаземленные объекты. Такое сотни раз в году случается с самолетами на высоте в семь тысяч метров. Вы бы назвали эти самолеты заземленными? Молния притягивается также и металлом. – Картер сделал паузу. – Ваш прожектор, думаю, подключен к генератору, который почти наверняка работает на бензине. Поскольку вы опасались отравиться угарным газом, то вынесли генератор из автобуса. Скажите, вы используете его для подзарядки автобусных аккумуляторов – я имею в виду, через трансформатор?

– Да, – ответил Брэнсон после паузы.

Картер вздохнул:

– Неужели я должен за вас думать? У вас есть большая металлическая глыба, стоящая на асфальте и непосредственно связанная с прожектором и радиопеленгатором. Отличная мишень для молнии. Что-нибудь еще?

– Да. Передайте, что телевизионщики должны прибыть на мост к девяти часам утра.

Картер повесил трубку.

– Неплохой спектакль для столь раннего часа! – одобрительно заметил Ричардс. – Да, у настоящего генерала, кроме звезд на погонах, должно быть еще кое-что в голове. Представляю, как все это изматывает Брэнсона! А когда мы дадим наше собственное телешоу?

– Сразу после Брэнсона, – ответил Хагенбах. – В девять тридцать. В расчете на максимальный психологический эффект.

– Как наш главный координатор, вы держите в руках все нити?

Хагенбах не удостоил его ответом.

– Ну, что ты об этом думаешь? – спросил Брэнсон.

– Картер не дурак, это ясно, – неуверенно сказал Крайслер. – Но если молния в самом деле прошла через генератор, то почему она не просто перепрыгнула с одного электрода на другой, а пробила стекло прожектора? Куда она шла?

– Боюсь, я в этом деле не специалист.

– Мне начинает казаться, что я тоже. Но я уверен: что-то здесь нечисто. – Крайслер помолчал и нерешительно продолжил: – Возможно, я не такой уж умник, но у меня есть идея.

– Идеи – это то, что мне нужно. Боюсь, у меня они иссякли.

Крайслер подумал, что для Брэнсона это совершенно невероятное заявление.

– Я делаю все, что в моих силах, но все же я не Ван Эффен. Кроме того, у меня такое ощущение, что я выбился из сил. Даже вы, мистер Брэнсон, не можете работать круглые сутки без отдыха. Вам нужен новый заместитель, и при всем уважении к моим товарищам…

– Короче!

– Я имею в виду наших людей, которые сейчас находятся на радарной установке на горе Тамальпаис. Мне кажется, что Паркер вполне справится сам. Предлагаю послать вертолет за Жискаром. Вы знаете его даже лучше, чем я. Он прирожденный лидер, к тому же умен, находчив, никогда не паникует и очень хитер. Насколько мне известно, он ни разу не бывал в зале суда. Это снимет часть нагрузки с ваших плеч.

– Ты совершенно прав. Я мог бы и сам об этом подумать. Разыщи Джонсона или Брэдли… нет, лучше Брэдли. Джонсон несет охрану. Скажи Брэдли, чтобы немедленно отправлялся. Я позвоню Жискару. Кроме того, нужно предупредить наших друзей на берегу о том, что произойдет, если они попытаются нам помешать. Хотя вряд ли они нуждаются в напоминании.

Брэнсон закончил говорить по телефону, морщась от рева двигателя: «сикорский» покинул мост и взял курс на север. По крайней мере в одном отношении Картер не солгал: вертолет не стал объектом лазерного луча.

Ревсон обратился к Эйприл:

– Боюсь показаться неделикатным, но не хочешь ли ты посетить дамскую туалетную комнату?

Она удивилась:

– Это еще зачем? Хотя у тебя наверняка есть причина.

– Да. А сейчас повторяй за мной.

Четыре раза повторив его слова, Эйприл спросила:

– Это все?

– Да.

– Одного раза было бы достаточно.

– Лучше подстраховаться.

– Почему ты сам не можешь это сделать?

– Потому что это срочно и должно быть сделано немедленно. Здесь, на мосту, всего четыре женщины и почти полсотни мужчин. Тебе легче остаться одной.

– А что собираешься делать ты? По-моему, вид у тебя довольно неопрятный.

– Перефразируя слова старой песни, я оставил свою бритву в Сан-Франциско[12]. Но вообще-то, я собираюсь позавтракать. Фургон с едой прибудет в семь тридцать.

– Хотелось бы мне иметь такой аппетит!

Девушка поднялась со своего места и сказала несколько слов Джонни. Тот обнажил зубы в ужасной гримасе, которая, видимо, означала любезное согласие.

Передатчик, стоявший перед Хагенбахом, зажужжал. Директор ФБР нажал на кнопку приема и прибавил громкости. Шестеро остальных подались вперед в ожидании. Этот вызов мог исходить только из одного источника. Но они ошибались.

– Мистер Хагенбах? – послышался женский голос.

– Говорите.

– Это Эйприл Уэнсди.

Хагенбах принял это с замечательной невозмутимостью.

– Слушаю вас, моя дорогая.

– Мистер Ревсон желает как можно скорее узнать, нельзя ли ослабить воздействие последнего средства, чтобы оно не было летальным. Он хочет дать вам как можно больше времени для решения этой задачи. Именно поэтому звоню я.

– Я постараюсь. Но не могу гарантировать.

– Еще он просит за минуту до применения последнего средства сбросить дымовые бомбы. А за минуту до этого он свяжется с вами по рации.

– Необходимо срочно с ним поговорить. Почему он сам не вышел на связь?

– Потому что я говорю из дамского туалета. Кто-то идет.

Голос перешел в шепот, и связь оборвалась.

Хагенбах произнес в переговорное устройство:

– Арсенал. Срочно. – Затем обратился к Картеру: – Генерал, мне понадобится ваша помощь в этом деле.

– Дамский туалет! – недоверчиво пробормотал Квори. – Что он вытворяет, этот ваш человек?

– Успокойтесь. Не мог же он сам туда пойти! Зная Ревсона, я бы дал высшую оценку его джентльменскому поведению.

– В больнице вы сказали нам, что ничего не знаете о «последнем средстве», – медленно и внятно произнес вице-президент Ричардс.

Хагенбах бросил на него ледяной взгляд:

– Вице-президент должен бы понимать, что нельзя быть главой ФБР, не умея уклоняться от ответов на некоторые вопросы.

Автофургон с завтраком появился на мосту в семь тридцать. Брэнсон отказался завтракать, что, наверное, было пустяком по сравнению с тем потрясением, которое ждало его впереди. В семь сорок пять Брэдли мастерски посадил свой «сикорский». Жискар, серьезный и решительный, спустился на мост. Его форма сержанта полиции выглядела здесь настолько неуместно, что привлекла всеобщее внимание, и в следующие пять минут его фотографировали больше, чем за всю предыдущую жизнь. Оно и неудивительно: будучи профессиональным телохранителем, Жискар всегда избегал фотокамер, и до сих пор это ему удавалось. Но даже грозный Жискар прибыл слишком поздно. В восемь утра Брэнсон, и без того встревоженный (что, надо признать, по-прежнему никак не отражалось на его лице), получил первый, и далеко не слабый, сигнал о своей уязвимости.

Он был погружен в разговор с бодрым и самоуверенным Жискаром, когда Рестон, дежуривший в президентском автобусе, позвал его к телефону.

– Я обо всем позабочусь, мистер Брэнсон. Вам нужно немного отдохнуть. – Жискар легонько дотронулся до плеча своего шефа. – Не о чем беспокоиться.

Он и не подозревал, насколько далеким от истины окажется его пророчество.

Звонил Хагенбах.

– У меня плохая новость для вас, Брэнсон. Киронис не хочет вас видеть. Ни сейчас, ни в будущем.

– Кто?

Брэнсон увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих телефонную трубку. Усилием воли он заставил себя ослабить хватку.

– Киронис! Президент вашего карибского островного рая. Боюсь, вас там не ждут.

– Не понимаю, о чем вы?

– Думаю, прекрасно понимаете. Ваша широкая рекламная кампания напугала беднягу до потери сознания. Мы не искали его, он сам позвонил. Ваш друг сейчас на линии. Соединить с ним?

Брэнсон не успел ответить, как в ухе у него раздался пронзительный голос с карибским акцентом:

– Ты дурак, Брэнсон! Сумасшедший! Глупый хвастун! Зачем тебе понадобилось объявлять на весь мир, что ты собираешься на остров в Карибском море? Зачем было кричать на весь свет, что в одном конце острова есть крепость-тюрьма? Кто тебя за язык тянул говорить, что у этого острова нет со Штатами договора о выдаче преступников? Идиот! И сколько, по-твоему, понадобилось времени ЦРУ, чтобы вычислить меня при наличии всех этих сведений? Я позвонил им прежде, чем они мне. Их флот уже вышел со своей базы в Гуантанамо. Их самолеты уже выстроились на взлетных полосах в Форт-Лодердейле с бог знает каким количеством десантников и морских пехотинцев. Они способны за десять минут захватить мое маленькое государство, и ваш вице-президент заверил меня, что это доставит им большое удовольствие.

Киронис выпалил всю тираду на одном дыхании и только теперь перевел дух.

Брэнсон ничего не ответил.

– У тебя мания величия, Брэнсон. Я всегда предупреждал тебя, что есть единственная вещь, которая может тебя погубить. Это твоя чертова мания величия!

Брэнсон повесил трубку.

Глава 12

Жискар воспринял новость на удивление спокойно:

– Значит, Киронис предал нас? Ну, это еще не конец света и абсолютно ничего не меняет. Мне кажется, это просто часть психологической войны, которую ведут против нас. Вы пробыли здесь – сколько? – двадцать три часа, и мне трудно представить, насколько напряженными они были. Но зато я уверен вот в чем: не имея другого способа добраться до вас, они пытаются усилить давление, чтобы спровоцировать вас на ошибку. Это похоже на игру в покер, но, не имея на руках ни одной карты, наши противники блефуют. – Он кивнул в сторону президентского автобуса. – А что проку блефовать, когда все карты у нас?

– Это говорит голос разума, не так ли? – улыбнулся Брэнсон. – Но вы забыли, что я слышал голос Кирониса.

– Конечно, вы его слышали! Я и не сомневаюсь, что это был Киронис. Не сомневаюсь и в том, что правительство с помощью ЦРУ и ФБР занялось им в первую очередь.

– Что заставляет вас так думать?

– Да ведь Киронис знал вашу радиочастоту! Он мог связаться с вами по радио, не устраивая всего этого цирка. Но это не вписывалось в задуманную нашими друзьями психологическую войну.

– Мистер Брэнсон, у меня есть идея, – вступил в разговор Крайслер, заметно оживившийся после прибытия Жискара. – Зачем нам Киронис? Президентский «боинг» может добраться в любую точку земного шара. На свете немало стран, у которых нет договора с Соединенными Штатами о выдаче преступников. Я знаю не меньше дюжины таких. А впрочем, зачем далеко ходить, можно остановиться и на Карибском море. Вы всегда мыслили с размахом, мистер Брэнсон. Сейчас самое время продолжать мыслить с размахом.

Брэнсон потер лоб и кивнул:

– Продумать все до конца. Кто-то должен этим заняться сегодня утром.

– Подумайте о Гаване. У нас нет договора об экстрадиции с Кубой. Есть договор о выдаче угонщиков самолетов, но никто не станет выдавать угонщика президентского «боинга», особенно если президенту приставить пистолет к виску. Соединенные Штаты могут захватить крошечный остров Кирониса, но Куба – совсем другое дело. У Кастро первоклассные армия, авиация и флот. Любая попытка освободить президента быстро приведет к широкомасштабной войне. Не забывайте, за спиной Кастро стоит Москва. Вооруженное вторжение на Кубу вызовет бурную реакцию с ее стороны. Не думаю, что Соединенные Штаты готовы на риск ядерной конфронтации из-за каких-то пятисот миллионов долларов.

Брэнсон задумчиво сказал:

– Забавно, что именно туда предлагал отправиться Ван Эффен. И доводы у него были те же самые.

– Разве вы не понимаете, что Кастро будет просто счастлив? Он сможет бесконечно торчать на экране телевизора, заламывать руки, причитать и рассказывать о том, как ему хотелось бы помочь, но у него связаны руки. А как только выключат телекамеры, он будет кататься от смеха.

– Джентльмены, вы возвращаете мне веру в человека. По крайней мере, в себя самого. Что ж, Гавана так Гавана. В девять часов начнется наше очередное телешоу. Как и в прошлый раз, мы покажем инструменты и взрывчатку. Затем Питерс снова поведет электромобиль. Со взрывчаткой работали Бартлет и Бойер, теперь очередь Рестона и Харрисона. – Брэнсон улыбнулся. – Им кажется, что они лучше Бартлета и Бойера и что первую попытку следовало предоставить им. Проследи, чтобы захватили с собой портативные рации. Кстати, это мне кое о чем напомнило. Крайслер, я хочу иметь возможность звонить по телефону в любой момент. Надоело то и дело бегать в президентский автобус. Мне нужна прямая связь с Хагенбахом и компанией. Ты можешь протянуть линию в наш автобус?

– Придется действовать через местную телефонную станцию.

– Ну и что? Годится любой способ. Скажи им, что линия должна быть все время свободна. И поставь аппарат там, где я буду сидеть во время телепередачи. А обеспечить связь по радиотелефону с одним из наших вертолетов можно?

– Нет ничего проще. Достаточно повернуть ручку. Зачем это нужно, мистер Брэнсон?

– Это может нам понадобиться. И лучше раньше, чем никогда.

Наступило еще одно чудесное утро в голубых и золотых тонах, с безоблачным небом и в окружении сказочной природы, которая превращала даже мрачную крепость Алькатрас в островок сверкающей красоты. Как и в предыдущий день, с запада низкой стеной надвигался туман. Во всех трех автобусах лишь один человек не наслаждался прелестью утра и не был при исполнении обязанностей, подобно людям Брэнсона.

Ревсон сидел на своем месте, поставив локоть на край окна и прикрыв рот рукой, чтобы не было видно, как шевелятся его губы.

– Убавь громкость и поднеси рацию к уху, – сказал Хагенбах.

– Это невозможно. Мои голова и плечи хорошо видны в окно. Попробую на несколько секунд наклониться. Говорите побыстрее!

На коленях у него лежал вверх дном фотоаппарат, в открытом отделении которого уместился передатчик. Ревсон уменьшил громкость и низко наклонил голову. Примерно через пятнадцать секунд он выпрямился и осторожно огляделся. Никто не обращал на него внимания. Тогда он немного прибавил громкость.

– Ну что? – послышался недовольный голос Хагенбаха. – Тебя это не удивляет?

– Не так чтобы очень. Вы собираетесь сказать ему об этом?

– Запомни: ты не будешь подавать никакого сигнала, пока я здесь не закончу дело.

– Я запомнил. Как насчет кассетных бомб?

– Эксперты не в восторге от подобной перспективы.

– В таком случае используйте всего несколько штук, а остальное компенсируйте газовыми бомбами. Вы поддерживаете связь с людьми на вершине башни?

– С Кармоди и Роджерсом? Да, поддерживаем.

– Скажите им, если они кого-нибудь поймают, пусть спускают задержанных к опоре башни.

– Зачем?

– Слушайте, я тут как на ладони. Адмирал с вами?

Хагенбах удержался от новых вопросов, хотя это потребовало от него известных усилий. В разговор вступил Ньюсон, и Ревсон спросил его:

– У вас есть небольшие шлюпки с тихим ходом, сэр?

– С электродвигателем?

– Это было бы идеально.

– Сколько угодно.

– Когда подойдет туман, нельзя ли послать такую шлюпку к опоре южной башни?

– Считайте, что уже сделано.

– Со спасательной люлькой и подходящими веревками?

– Нет проблем.

– Благодарю вас, сэр. Мистер Хагенбах?

– Я здесь. Какой же ты скрытный мерзавец!

– Да, сэр. Лазерное устройство готово к работе? Хорошо. Попросите нацелить его на несущую ось винта первого вертолета, то есть того, который стоит дальше от вас. Пусть зафиксируют его в этой позиции. Нужно, чтобы луч смог поразить цель даже сквозь плотный туман.

– Зачем, черт возьми?

– Кто-то идет.

Ревсон огляделся. На самом деле никто не шел, просто он не желал препираться с Хагенбахом. Он закрыл фотоаппарат, повесил его на плечо и вышел из автобуса.

– Возникла небольшая проблема, сэр.

Крайслер протянул Брэнсону портативную рацию.

– Мистер Брэнсон, это Рестон. – Рестон и Харрисон десятью минутами ранее отправились к южной башне. – Лифт не работает.

– Черт побери! Подождите.

Брэнсон взглянул на часы: двадцать пять минут девятого. Его представление должно было начаться в девять ноль-ноль. Брэнсон прошел в третий автобус, где Крайслер успел организовать ему прямую связь с берегом, и взял трубку.

– Говорит Брэнсон.

– Это Хендрикс. Ничего не говорите. Я и так все знаю. Только что закончил разговаривать с бригадой, обслуживающей мост. Они сказали, что ночью в южной башне сгорел прерыватель в лифтовом механизме.

– Почему его не отремонтировали?

– Они работают над этим уже три часа.

– А сколько еще…

– Полчаса. Может быть, час. Точно сказать трудно.

– Сообщите мне, когда они закончат.

Брэнсон продолжил разговор по рации:

– Ничего не поделаешь, придется подниматься по лестнице. Лифт на ремонте.

После длинной паузы Рестон упавшим голосом сказал:

– Господи! До самого верха?

– До самого верха. Скажем прямо, это не Эверест. И потом, у вас есть инструкция.

Отложив рацию, Брэнсон сказал Жискару:

– Я им не завидую. Полагаете, это очередной психологический трюк?

– Может быть. Впрочем, после такой ночи…

Ревсон подошел к О’Харе, стоявшему у западного ограждения моста, и без всяких предисловий спросил:

– Насколько герметично закрывается задняя дверь вашей машины?

Доктор давно перестал удивляться вопросам Ревсона.

– А что?

– Предположим, из салона исчезнет весь кислород. Как вы там выживете?

– У нас есть кислородные подушки, не говоря уже о кислороде в кардиологическом комплекте.

– Он вам понадобится. Вы когда-нибудь слышали о CBU-55?[13] Это сокращенное название кассетных бомб.

О’Хара отрицательно покачал головой.

– Возможно, они тут появятся в ближайшие несколько часов, не удивлюсь даже, если еще утром. Бомбы удушающего действия, одно из последних и самых потрясающих достижений в области вооружения. Эти бомбы поглощают кислород из воздуха и не оставляют следов на жертвах.

– Вам лучше знать. Но… ладно, это неважно.

– Жаль, что нельзя расспросить никого из тех сотен человек, кто умер из-за этих бомб в Хуан-Локе. Камбоджийское правительство часто использовало их в Юго-Восточной Азии. Должен с сожалением признать, что бомбы им поставляли Соединенные Штаты.

– Это секретная информация?

– Нет. В свое время Ханой поднял много шума по этому поводу.

– Вы собираетесь применить здесь эти бомбы?

– Да. Я просил ослабить их убийственное воздействие. В конце концов, есть же специалисты.

– И они смогут это сделать?

– Не очень на это рассчитываю.

– Кто же додумался до этого? Вы?

Ревсон кивнул.

– Вы, Ревсон, хладнокровный негодяй! Вам не приходило в голову, что вместе с преступниками могут пострадать и даже умереть невинные люди?

– Я уже не в первый раз повторяю: прежде чем допускать врачей к практической деятельности, нужно их проверять на сообразительность. Невинные не пострадают. Невинные будут сидеть в своих автобусах, и, поскольку становится жарко, они включат кондиционеры. А это значит, что все двери будут закрыты и внутри начнет циркулировать чистый воздух. Как только увидите, что сбросили первую дымовую бомбу, бегите в укрытие своей машины.

Ревсон отошел от доктора и тронул за плечо Графтона:

– Можно вас на пару слов?

Тот заколебался, озадаченно покачал головой, но последовал за Ревсоном. Оказавшись за пределами слышимости тех, кто стоял поблизости, Ревсон остановился.

– Нам обязательно было отходить в сторону, чтобы поговорить? – спросил Графтон.

– В данном случае да. Нас не представили друг другу. Вы – Графтон из Ассошиэйтед Пресс, главный из всех журналистов на мосту.

– Если хотите мне польстить, то да. А вы – Ревсон, королевский пробователь пищи.

– Это мое побочное занятие.

– А у вас есть и другая работа? Нет-нет, ничего не говорите. – Графтон внимательно посмотрел на Ревсона холодными серыми глазами. – Федеральное бюро расследований.

– Спасибо, что избавили меня от необходимости убеждать вас. И я рад, что ваше имя не Брэнсон.

Генерал Картленд заметил:

– Если эти ваши кассетные бомбы не удалось изменить, как вы просили, то у местных похоронных бюро сильно прибавится работы.

– А вы готовы пустить в дело пистолет с цианидом?

– Сдаюсь.

За несколько минут до девяти часов Брэнсон осуществил свое обычное размещение участников телепередачи. Он казался таким же спокойным и уверенным, как и раньше. Единственным отличием в его поведении стала вежливость и почтительность, с которой он обращался к президенту. В девять ноль-ноль были включены телекамеры.

И как раз к девяти часам Рестон и Харрисон, обливаясь потом и страдая от боли в ногах, добрались до верхней площадки последнего лестничного пролета. И встретили там Роджерса, который, направив на них пистолет с глушителем, сочувственно сказал:

– Вы, должно быть, притомились после долгого подъема, господа!

Жискар прошептал на ухо Брэнсону:

– Давайте побыстрее, мистер Брэнсон. Похоже, туман поднимется до уровня моста.

Брэнсон кивнул, продолжая говорить в микрофон:

– И вы, конечно, будете так же, как и я, рады узнать, что правительство удовлетворило наши разумные требования. Однако, пока мы не получили окончательного подтверждения, мы будем проводить время с пользой и одновременно развлекать вас. Как говорят в шоу-бизнесе, повторные представления состоятся в одиннадцать часов утра и в час дня. Я настойчиво советую вам их посмотреть. Вы никогда больше не увидите ничего подобного. Как и в предыдущий раз, вы видите электромобиль со взрывчаткой и оборудованием, который направляется к южной башне. Теперь мы попросим телекамеру крупным планом показать двух моих коллег на вершине башни.

Телекамера послушно показала верхнюю часть башни, но без каких-либо признаков жизни. Прошла минута, однако наверху так никто и не появился.

Брэнсон непринужденно сказал:

– Произошла небольшая заминка. Нестыковка по времени. Прошу не расходиться.

Он улыбнулся самоуверенной улыбкой человека, который знает, что ни один из множества миллионов зрителей не отойдет от экрана. Внезапно телефон, стоящий возле его стула, зазвонил. Брэнсон еще раз улыбнулся невидимым телезрителям, сказал: «Извините», закрыл микрофон рукой и взял телефонную трубку.

– Говорит Хендрикс. Лифт работает.

– Лучше скажите мне, сколько времени требуется, чтобы пешком подняться на вершину башни?

– Хотите сказать, что ваши люди пытаются это сделать? Они сумасшедшие! И вы сумасшедший, если послали их.

– У них есть инструкция.

– Какая инструкция?

– Копия с оригинала.

– В таком случае они еще долго будут там блуждать. Дело в том, что эта инструкция устарела лет двадцать назад в связи с некоторыми внутренними перестройками.

Брэнсон положил трубку. Все еще прикрывая рукой микрофон, он обратился к Жискару:

– Лифт заработал. Пусть Бартлет и Бойер отправляются наверх. Напомни им, чтобы не забыли про груз. – И снова заговорил в микрофон: – Прошу прощения у телезрителей. Небольшая задержка.

Следующие десять минут зрители наслаждались панорамой залива и красотами окружающей местности. Время от времени Брэнсон что-то комментировал. Наконец он сказал:

– Отлично. Дайте снова южную башню.

Бартлет и Бойер приветствовали телезрителей с вершины башни. Вместе с Питерсом, остававшимся внизу, они выполнили те же действия, что и вчера, и разместили вторую порцию взрывчатки рядом с первой, причем за гораздо более короткий срок. Закончив, они еще раз помахали зрителям и исчезли из виду.

Внутри башни их встретил Роджерс со своим пистолетом:

– Вы настоящие мастера своего дела. Какая досада! Из-за вас нам опять придется вытаскивать детонаторы!

Брэнсон заканчивал прощальную речь перед телекамерой, когда снова зазвонил телефон. Он взял трубку.

– Это Хагенбах. Сожалею, что приходится вас прерывать, но мы собираемся показать свое собственное маленькое шоу. Сейчас вы уйдете из эфира, и телезрители увидят и услышат нас по тому же каналу. Мы только что наблюдали за вашей превосходной постановкой. Возможно, вам также будет любопытно взглянуть на нашу.

На экране крупным планом появился Хагенбах. Для жителей Сан-Франциско было совершенно очевидно, что он находится где-то в Пресидио. Хагенбах начал говорить:

– Судя по всему, мы пока не готовы помешать этому преступнику Брэнсону добиться поставленных целей. Однако некоторые события указывают на то, что ему рано радоваться. Я передаю слово вице-президенту Соединенных Штатов, господину Ричардсу.

С микрофоном в руках Ричардс выглядел очень импозантно. Вице-президенту, от природы общительному человеку, прирожденному оратору с хорошей дикцией, сам бог велел вести конференции и избирательные кампании. За долгие годы своей политической деятельности он провел их великое множество и настолько отточил свое мастерство, что мог держать аудиторию в напряжении, даже просто читая задом наперед алфавит. Однако этим утром ему пришлось обо всем этом забыть – теперь было не время для оживленного общения и риторики. Как человек, находящийся в самом эпицентре национального кризиса, он был суровым, сдержанным, говорил коротко и только по делу.

– К сожалению, то, что вы сейчас услышали, верно. И сколь бы ужасной и унизительной ни была сложившаяся ситуация, не может быть и речи о том, чтобы подвергнуть опасности жизнь президента, его почетных гостей и очернить доброе имя Америки. Мы уступаем шантажу. Этот преступник Брэнсон сможет уехать с немыслимой суммой денег, и все же мне хотелось бы, чтобы он меня внимательно выслушал. Благодаря полученной сегодня утром информации, достоверность которой я вскоре докажу, я начинаю верить, что преступной карьере Брэнсона скоро придет конец. Я верю, что совсем скоро этот человек останется без друзей, в полном одиночестве, и ему будет не к кому обратиться за помощью. Я верю, что не найдется никого, кто протянул бы ему руку. Я также уверен, что первыми отвернутся от Брэнсона члены его собственной преступной группы, которые ошибочно считали своего лидера человеком чести, человеком, на которого можно положиться. – На какой-то момент Ричардс опять вспомнил о риторике. – Его люди сбросят своего кумира с пьедестала, и это так же верно, как то, что он, образно выражаясь, намеревался нанести им удар в спину.

Некоторые из людей Брэнсона посмотрели на него с легким недоумением. Ревсон и О’Хара обменялись вопрошающими взглядами. И только Брэнсон остался спокоен. Он непринужденно сидел, откинувшись на спинку стула, с презрительной усмешкой на губах.

– Как я уже сказал, у нас имеется информация из надежного источника. Меня, как вице-президента, не раз обвиняли в замалчивании фактов. Так было и на этот раз. Но теперь у меня есть неопровержимое доказательство. Леди и джентльмены, телезрители всего мира! Позвольте представить вам человека, который вплоть до сегодняшнего утра был доверенным помощником Брэнсона. Перед вами мистер Йохан Ван Эффен.

На экране появилась группа из пяти человек, расположившихся в креслах. В центре вальяжно сидел Ван Эффен и мило беседовал со своими соседями. Изображение не было достаточно крупным, поэтому трудно было заметить остекленевшие глаза – признак того, что этот человек все еще находится под воздействием наркотиков, которые заставляли его говорить без умолку в течение трех долгих часов, проведенных в обществе опытного полицейского психиатра, которым, в свою очередь, руководил Хагенбах.

Ричардс продолжал говорить:

– Слева направо: адмирал Ньюсон, командующий военно-морскими силами Западного побережья; начальник полиции Сан-Франциско Хендрикс; мистер Ван Эффен; мистер Хагенбах, директор ФБР; генерал Картер, командующий сухопутными силами Западного побережья. Позволю себе в шутку заметить, что мистер Ван Эффен за всю свою жизнь ни разу не находился в столь законопослушной компании.

От непринужденности Брэнсона не осталось и следа. Теперь он сидел в напряженной позе, наклонившись вперед, и на его лице застыло выражение, которое можно было бы назвать глубочайшим недоверием. Пожалуй, впервые его чувства вот так откровенно вырвались наружу.

– Мистер Ван Эффен перешел на нашу сторону сегодня рано утром, – вещал тем временем Ричардс. – Он сделал это по причинам, которые он – и я с ним согласен – считает очень серьезными. Он покинул свою команду потому, что еще сравнительно молод и хотел бы пожить подольше. Кстати, как исполняющий обязанности главы государства, я гарантировал ему судебную неприкосновенность. Информация, которую сообщил нам бывший заместитель Брэнсона, поистине бесценна, она касается восьми ограблений, в которых он принимал участие под руководством Брэнсона в течение последних трех лет. Однако я уклонился от темы. Мистер Ван Эффен покинул Брэнсона, потому что опасался за свою жизнь. Он сделал это после того, как Брэнсон предложил ему разделить весь выкуп пополам. Остальных членов команды он, видимо, собирался послать ко всем чертям – или в тюрьму. Не говоря уже о том, что Ван Эффен свято верил в то, что воровские дела должны вестись честно, он еще и прекрасно сознавал, что в случае отказа от предложения Брэнсона следующий, фигурально выражаясь, удар ножом в спину будет нанесен ему самому. Поэтому мистер Ван Эффен счел необходимым сообщить другим членам команды о том, что их обманывают. Он говорит, что ему удалось убедить четверых своих товарищей покинуть Брэнсона, и мы ждем их в самое ближайшее время. Как только эти люди прибудут, они предстанут перед вами на экране. Советую всем телезрителям не уходить далеко от своих телевизоров.

– Господи! – воскликнул О’Хара. – Вот что называется сеять рознь в рядах противника! Как же Брэнсон справится со всем этим? Блестяще! Никто из его людей не сможет больше ему доверять. Это ваша идея, Ревсон?

– Хотелось, чтобы это было так! Но даже я не настолько ловок, хитер и порочен. Тут чувствуется рука Хагенбаха.

– Никогда бы не подумал, что Ван Эффен…

– Что бы вам ни говорили, он тут ни при чем. Хагенбах не велел показывать своего пленника крупным планом, иначе любой адвокат увидел бы, что Ван Эффен напичкан наркотиками.

– Напичкан наркотиками? Но он же перешел на нашу сторону…

– Это было сделано поневоле. Я прыснул в него газом и опустил вниз, в… в проходившую мимо подлодку.

– Ясное дело! Куда же еще? Конечно, в проходившую мимо подлодку!

О’Хара одарил Ревсона взглядом психиатра, который столкнулся с трудно излечимым случаем.

– Так-так. Вы мне не верите.

– Ну конечно, старина!

– Похоже, на вас повлияла стрессовая ситуация, – озабоченно произнес Ревсон. – И вы снова говорите с британским акцентом. – Он похлопал по нижней части своего фотоаппарата. – Как еще иначе я смог бы обзавестись посреди ночи новенькой рацией?

О’Хара изумленно смотрел на Ревсона. Наконец он с трудом выговорил:

– А остальные четверо предполагаемых перебежчиков? Их тоже забрала подлодка?

– Ну что вы! Их просто похитили в минувшие полчаса.

Доктор окончательно умолк.

Паркер, до недавнего времени правая рука Жискара на радарной станции на горе Тамальпаис, оторвался от экрана телевизора и посмотрел на четырех своих товарищей, собравшихся вокруг него:

– Нас предали!

Судя по тишине, наступившей после его слов, товарищи были с ним совершенно согласны. И эту тишину никто не назвал бы благословенной.

Ричардс изо всех сил старался не показывать, насколько его радует происходящее. Он снова заговорил в микрофон:

– Как я понимаю, полоса тумана пройдет поверх моста и через несколько минут вы не сможете видеть экран. Впрочем, не думаю, что это надолго. Когда туман рассеется, мы покажем еще четверых ваших верных подручных, которые сбежали от вас. И напоследок – одно замечание. Деньги вам гарантированы, но берегитесь: насколько мне известно, требуется всего шесть минут, чтобы перекрыть взлетно-посадочные полосы в аэропорту Гаваны.

Брэнсон встал и с непроницаемым лицом направился к своему автобусу в сопровождении Жискара. Некоторые из его людей смотрели на него озадаченно, другие – задумчиво, третьи вообще отводили глаза. В автобусе Жискар прошел к бару и вернулся с бутылкой шотландского виски и двумя стаканами. Он налил две порции и сказал:

– Я тоже не люблю пить с утра пораньше.

Брэнсон одним глотком осушил свой стакан, что было на него уж совсем не похоже.

– Как там ваша спина, Жискар?

– Я работаю с вами одиннадцать лет, и у меня семизначный счет в банке, так что моя спина чувствует себя превосходно. Думаю, перед нами разыграли комедию, мистер Брэнсон, и это все очень серьезно. За исключением Ван Эффена, Джонни и меня, ни один из ваших людей не знает вас больше года. Да, я забыл Крайслера. Но остальные… Вы видели их лица, когда мы шли сюда?

Брэнсон медленно покачал головой:

– Они просто не знают, что и думать. Можно ли их в этом винить?

– Нет. А можно ли винить Ван Эффена?

– Я поверю в его предательство, только если солнце взойдет на западе.

– Он вас не предавал. Вы заметили, что его лицо не показывали крупным планом? И никаких вопросов ему не задавали.

Жискар резко оборвал себя, когда в дверях появился Крайслер.

– Все в порядке, – сказал Брэнсон. – Заходи. Ты что-то невесел.

– Что ж тут веселого! Я слышал слова Жискара. Ван Эффена показали издали, потому что он накачан наркотиками. Уверен, он рассказал им историю всей своей жизни, не отдавая себе отчета в том, что говорит. Предал ли нас Ван Эффен? Никогда! Меня беспокоит кое-что еще. Бартлет и Бойер давно должны были вернуться. Но они так и не появились на башне. И вряд ли появятся. Я знаю, кто будут эти четверо новых «предателей».

– Это не предательство, а наркотики и принуждение, – подытожил Брэнсон. – Насчет этого мы все согласны. Но… каким образом Ван Эффен покинул мост?!

– Бог его знает! Меня здесь не было. Могло ли это случиться, когда у вас дважды отключали свет?

– В обоих случаях он находился рядом со мной, – ответил Брэнсон. – У тебя есть идея, Крайслер?

– Ни одной. Вернее, одна, но старая: среди нас есть паршивая овца. – Крайслер уныло посмотрел на плывущий над мостом туман. – Нет, мне определенно разонравился этот мост!

Кармоди удалил последние детонаторы из второй полосы со взрывчаткой и осторожно вернулся на вершину башни, к Роджерсу. Там он включил портативную рацию:

– Генерала Картера, пожалуйста.

Через несколько секунд ожидания генерал взял трубку, и Кармоди отрапортовал:

– Мы все сделали, сэр. Прикажете перейти на другую сторону башни? Если не ошибаюсь, в одиннадцать часов Брэнсон обещал публике очередное телешоу. На этот раз они займутся западным тросом, а нам очень понравилось работать в комитете по приему.

– Это было бы разумной предосторожностью, хотя я не думаю, что Брэнсон рискнет послать новых людей в южную башню.

– А! Четверо наших приятелей уже ступили на terra firma?[14]

– Они рядом со мной. Жаль, что у вас наверху нет телевизора: сегодня замечательные передачи.

– Наверняка они будут повторяться. Нам пора идти, сэр. Туман быстро рассеивается.

Туман и в самом деле через пять минут рассеялся, и мост Золотые Ворота снова засверкал в солнечном свете. Брэнсон, расхаживавший взад-вперед по небольшому участку моста, остановился, заметив, что к нему направляется Крайслер.

– Звонил Хагенбах, мистер Брэнсон. Он предложил через две минуты включить телевизор.

Брэнсон кивнул:

– Мы знаем, чего от них ожидать.

На этот раз церемониймейстером был Хагенбах. Так же как и вице-президент, он не готовил заранее свою речь, но изложил суть дела достаточно четко.

– Похоже, преступная империя Брэнсона если еще не рухнула, то начала трещать по швам. Вице-президент обещал вам, что вскоре появятся еще несколько перебежчиков. Ван Эффен сообщил, что тонущий корабль собираются покинуть еще четверо его товарищей. Что ж, они действительно сделали это, как вы сами сейчас убедитесь.

Другая камера показала стол, за которым со стаканами в руках сидели четверо мужчин. Посреди стола стояла бутылка. Бывших приспешников Брэнсона трудно было назвать веселыми и счастливыми, но обстоятельства вряд ли располагали к этому.

И снова послышался голос Хагенбаха:

– Итак, леди и джентльмены, они перед вами. Слева направо: господа Рестон, Харрисон, Бартлет и Бойер. Кстати, еще один приближенный Брэнсона сейчас находится в больнице с проломленным черепом. Любопытно, как будут развиваться события дальше? Благодарю за внимание.

Камера начала отворачиваться от Хагенбаха, и тут к нему подошел полицейский:

– Вас к телефону, сэр. Это гора Тамальпаис.

Через десять секунд Хагенбах уже находился в переговорном автобусе и внимательно слушал. Закончив разговор, он положил трубку и посмотрел на Хендрикса, Ньюсона и Картера:

– Сколько времени потребуется, чтобы поднять в воздух два вертолета: один с телевизионщиками, второй с вооруженными полицейскими?

Ему ответил Картер:

– Десять минут. Максимум двенадцать.

Жискар с горечью говорил:

– Все новые и новые атаки. Один хитроумный трюк сменяется другим. Неуклонный подрыв доверия среди тех, кто еще остался. И с этим ничего нельзя поделать. Ответный удар по заложникам ничего не изменит. Они просто используют телевидение против нас.

– Вы правы, – ответил Брэнсон. Казалось, он не слишком обеспокоен. Увиденное не стало для него неприятным сюрпризом. – Нужно признать, это у них неплохо получилось. – Он взглянул на Жискара и Крайслера. – Что ж, джентльмены, я принял решение. А вы что думаете?

Жискар и Крайслер переглянулись. Они не привыкли к тому, что Брэнсон интересуется чужим мнением.

– Мы держим здесь заложников, – начал Крайслер, – но у меня такое впечатление, что это я вроде заложника. У нас нет свободы передвижения.

– Но мы можем воспользоваться президентским «боингом», – возразил Жискар. – А в нем – лучшая в мире система связи.

– Значит, нам нужно подготовиться на тот случай, если придется срочно покидать мост. С этим я согласен. Но они должны за все заплатить. Чтобы показать им, что я держу слово, я собираюсь взорвать этот проклятый мост. Кажется, пора прикрепить два оставшихся комплекта взрывчатки к западному тросу на северной башне.

– Не стоит, – возразил Жискар. – Тогда у нас будет еще два предателя поневоле.

– В таком случае прикрепим взрывчатку к тросу прямо здесь. В самой нижней точке провисания, между вертолетами. Этого должно хватить.

Через полчаса после того, как две оставшиеся порции взрывчатки были закреплены на западном тросе, к Брэнсону подошел Крайслер:

– Хагенбах передает, что через две минуты начнется любопытная передача. Через пять минут после ее окончания он снова позвонит. Он еще сказал, что с Восточного побережья поступили два важных сообщения.

– Хотел бы я знать, что на сей раз замышляет этот старый дьявол!

Брэнсон снова занял свое место перед телевизором. Места вокруг него как по приказу начали заполняться. Экран телевизора ожил.

Сначала на нем появилось нечто похожее на огромный белый мяч для гольфа – один из радаров на горе Тамальпаис. Потом крупным планом показали группу вооруженных автоматами полицейских. Впереди них с микрофоном в руке стоял Хендрикс. Он направился к открытой двери, из которой появились пять человек с поднятыми руками. Первый из пяти остановился примерно в трех шагах от Хендрикса.

– Вы Паркер? – спросил тот.

– Да.

– А я Хендрикс, начальник полиции Сан-Франциско. Вы решили сдаться добровольно?

– Да.

– Почему?

– Не хотим, чтобы нас застрелили полицейские или этот негодяй Брэнсон воткнул нож в спину.

– Вы арестованы. Проходите в машину.

Хендрикс несколько секунд наблюдал, как эти пятеро идут, затем снова заговорил в микрофон:

– Боюсь, по части произношения речей мне далеко до вице-президента или директора ФБР, так что я и пытаться не буду. Замечу только, что десять перебежчиков – неплохой утренний улов. А ведь утро еще не кончилось. Кстати, в течение ближайшего часа наших передач не будет.

Ревсон встал и как бы между прочим огляделся. В течение двух секунд он удерживал взгляд на генерале Картленде и Графтоне. Журналисты и заложники начали медленно расходиться по своим автобусам. Первые, вероятно, решили поскорее перезарядить фотоаппараты и приняться за очередные депеши, а последние захотели утолить жажду. Особенную жажду испытывал, по всей видимости, президент. Да и вообще, гораздо предпочтительнее комфортные условия автобуса с кондиционером, чем прогулки по раскаленному солнцем мосту.

– Идиот, идиот, чертов идиот! – в гневе повторял Жискар. – Ну почему он позволил с такой легкостью себя провести?

– Потому что вас не было рядом, вот почему, – устало заметил Брэнсон.

– Но он мог бы позвонить мне! Он мог бы позвонить вам!

– Если бы да кабы! Я не стану его винить.

Крайслер спросил:

– А вам не кажется, мистер Брэнсон, что, когда вы получите деньги и вернете заложников, власти могут потребовать большую часть этой сумму или даже всю сумму за то, чтобы освободить их пленников? Они же не дураки и понимают, что вы не бросите своих людей в беде.

– Никаких сделок не будет. Понимаю, это усложнит дело, но все равно никаких сделок. Что ж, пойду узнаю, чего же хочет наш друг Хагенбах.

Брэнсон встал и направился к своему автобусу, о чем-то размышляя на ходу.

Мак, охранник в президентском автобусе, подождал, пока все именитые пассажиры займут свои места, затем запер дверь и положил ключ в карман. Автомат висел у него на плече. Повернувшись, он увидел менее чем в трех шагах от себя маленький пистолет Картленда.

– Лучше не дергайтесь, – предупредил генерал. – Попробуете взяться за автомат – и вам конец. – Спокойный, бесстрастный голос Картленда звучал чрезвычайно убедительно. – Господа, я призываю вас засвидетельствовать…

– Это что, пугач? – с откровенным презрением спросил Мак. – Даже если вы в меня попадете, я все равно разнесу вас на куски!

– Призываю вас в свидетели: я предупредил этого человека о том, что мой пистолет заряжен пулями, смазанными цианидом. Достаточно лишь оцарапать кожу, человек даже ничего не почувствует, но умрет раньше, чем коснется пола.

– У меня на родине, – заметил король, – он уже был бы мертв.

Никто из людей Брэнсона, за исключением Джонни, не страдал идиотизмом. И Мак в том числе. Он отдал свой автомат. Картленд отвел пленника в заднюю часть автобуса, втолкнул в умывальную комнату и запер дверь.

– И что дальше? – спросил президент у Картленда.

– Через пару минут на мосту произойдут некие малоприятные события с применением насилия. Я не хочу, чтобы кто-то из вас напоследок подвергся риску. Мы должны оставаться за плотно закрытыми и запертыми дверями нашего автобуса, потому что наши друзья с берега собираются применить новейшее оружие – бомбы, выкачивающие кислород из атмосферы и вызывающие смерть от удушья. Если Брэнсон сразу поймет, в чем дело, он со злости попытается застрелить хоть кого-нибудь из нас. Однако пока двери заперты, он может стрелять хоть целый день, ведь стекла у нас пуленепробиваемые. Пока мы внутри автобуса, нам не понадобится оружие. И хотя у нас теперь есть пистолет и автомат, я не хочу перестрелки в духе вестернов. Кстати, даже если нас посадят в вертолет, он все равно не взлетит.

– Откуда у вас вся эта информация? – спросил президент.

– Из одного хорошо осведомленного источника. От человека, который снабдил меня этим пистолетом. От Ревсона.

– От Ревсона? Кто он такой? Я его не знаю.

– Скоро узнаете. Он станет преемником Хагенбаха в ФБР.

– Я всегда говорил, что мне никто ничего не рассказывает, – пожаловался президент.

Ревсон был далеко не так словоохотлив и совершенно не склонен к объяснениям. Убедившись, что он последним сел в автобус прессы, Ревсон повернулся к Питерсу, который только что запер дверь, и неожиданно нанес ему рубящий удар ниже правого уха. Отобрав у часового ключ и автомат, Ревсон втащил его в салон автобуса и достал рацию.

– Говорит Ревсон.

– Это Хендрикс.

– Вы готовы?

– Хагенбах все еще разговаривает по телефону с Брэнсоном.

– Дайте мне знать, когда он закончит.

– Значит, деньги уже в Европе? Превосходно. Но я должен знать пароль.

– Он вполне соответствует ситуации, – сухо сообщил Хагенбах. – Это «Офшор».

Брэнсон позволил себе улыбнуться.

Ревсон снова услышал из динамика голос Хендрикса:

– Они закончили.

– Хагенбах освободился?

– Да.

– Приступайте.

Ревсон не стал прятать рацию на место. Он сунул ее в карман, снял фотоаппарат с плеча и положил его на пол. Потом отпер дверь, оставив ключ в замке, осторожно приоткрыл ее и выглянул. Первая дымовая бомба упала в двухстах метрах от автобусов как раз в тот момент, когда Брэнсон вышел на мост. Вторая, метров на двадцать поближе, разорвалась через две секунды. Брэнсон застыл на месте, словно парализованный. Ревсон увидел, как О’Хара, напротив, бегом бросился к своей машине, забрался внутрь и захлопнул за собой дверь. Водитель, видимо, был уже там.

Наконец Брэнсон сбросил с себя оцепенение. Он впрыгнул в свой автобус, схватил телефонную трубку и закричал:

– Хагенбах! Хендрикс!

Он совершенно забыл о том, что Хендрикс пять минут назад находился на горе Тамальпаис и при всем желании не мог так быстро вернуться.

– Говорит Хагенбах.

– Чего вы добиваетесь, черт возьми?

– Я ничего не добиваюсь, – невозмутимо ответил Хагенбах.

Плотные клубы дыма были уже в сотне метров от автобусов.

– Я немедленно отправляюсь в президентский автобус, – прокричал Брэнсон. – Вы понимаете, что это значит!

Он бросил трубку и схватил пистолет.

– Жискар, прикажи людям приготовиться к атаке с юга. Должно быть, они сошли с ума!

С заднего сиденья поднялись Джонсон и Брэдли, но Брэнсон их остановил:

– Я не могу вас потерять. Только не сейчас. Оставайтесь здесь. Дело за вами, Жискар. Скажите людям, чтобы заняли позицию, потом возвращайтесь сюда и расскажите Хагенбаху, чем я занимаюсь.

Жискар озабоченно посмотрел на своего шефа. Такого Брэнсона – взволнованного, со сбивчивой речью и блуждающим взором – он никогда еще не видел. Но ведь это не Жискар провел предыдущие двадцать пять часов на мосту Золотые Ворота.

К тому времени, как Брэнсон снова выскочил на мост, там упали еще две бомбы. Клубы густого дыма скрыли из виду южную башню и теперь стелились не более чем в пятидесяти метрах от автобусов. Брэнсон бросился к президентскому автобусу, схватился за ручку двери и попытался ее открыть. Дверь не поддалась.

Разорвалась новая бомба, на этот раз совсем близко от третьего автобуса. Брэнсон застучал в дверное стекло рукояткой пистолета и вгляделся внутрь. На месте водителя, где должен был находиться Мак, никто не сидел. Неожиданно за дверью появился генерал Картленд, и тут же в десяти метрах от автобуса упала очередная бомба.

Брэнсон закричал, совершенно забыв о том, что автобус звуконепроницаем, и жестом показал на сиденье водителя. Картленд лишь пожал плечами. Брэнсон четырежды выстрелил по замку и снова подергал ручку. Однако президентский автобус мог выдержать и не такие атаки. Впрочем, Брэнсону в любом случае не повезло бы: в правой руке, спрятанной за спиной, генерал держал пистолет с отравленными пулями, и его указательный палец лежал на спусковом крючке.

Очередная бомба упала совсем рядом с Брэнсоном, и за считаные секунды его окутали клубы плотного, едкого, зловонного дыма. Брэнсон еще дважды выстрелил по замку и снова подергал ручку.

Ревсон, находившийся в своем автобусе, вынул ключ из дверного замка, спрыгнул на мост и запер за собой дверь, а ключ оставил в замке. Рядом с ним тут же упала дымовая бомба.

Отвратительный дым забивал нос и горло, но был не способен вывести человека из строя. Ощупью продвигаясь вдоль президентского автобуса, Брэнсон добрался до своего, открыл дверь и быстро захлопнул ее за собой. Внутри автобуса воздух был чист, там горел свет, кондиционер исправно функционировал, а Жискар разговаривал по телефону.

Брэнсону удалось справиться с кашлем.

– Я не смог войти в президентский автобус. Дверь заперта, и Мака нигде не видно. Вы что-нибудь узнали?

– Только что разговаривал с Хагенбахом. Он утверждает, что ему ничего не известно. Не знаю, верить ему или нет. Он передаст трубку вице-президенту.

Брэнсон выхватил у своего заместителя телефонную трубку, и в этот момент в ней послышался голос Ричардса:

– Это Жискар?

– Нет, это Брэнсон.

– Нет никакой атаки. И не будет. Вы думаете, мы тут сумасшедшие и не понимаем, что вы уже приставили оружие к головам заложников? Это армия, а точнее, Картер сошел с ума! Бог знает, чего он пытается добиться. Он отказывается отвечать на телефонные звонки. Я послал адмирала Ньюсона остановить его. Либо Картер прекратит это, либо его карьере конец.

В переговорном автобусе Ричардс повернулся к Хагенбаху:

– Как у меня получилось?

Впервые за многие годы знакомства с Ричардсом Хагенбах позволил себе выразить одобрение его поступку:

– Вы выбрали не ту сферу деятельности, господин вице-президент. Вы так же хитры и изворотливы, как я.

– Вы ему верите? – спросил Жискар.

– Бог его знает! В его словах есть смысл и логика. Оставайтесь здесь и держите дверь закрытой.

Брэнсон спрыгнул на дорогу. Дым постепенно рассеивался, но все еще был довольно плотным, от него слезились глаза и начинался кашель. Через три шага Брэнсон столкнулся с чьей-то еле различимой в дыму фигурой.

– Кто это?

– Крайслер. – Молодой человек согнулся пополам в приступе кашля. – Что происходит, мистер Брэнсон?

– Неизвестно. Если верить Ричардсу, то ничего. Ты не заметил каких-либо признаков нападения?

– Что тут заметишь, когда в двух шагах ничего не видно. И не слышно.

Словно вторя его словам, раздалось около дюжины быстрых щелчков.

– Это не дымовые бомбы, – прохрипел Крайслер.

Через несколько секунд им стало ясно: это действительно не дымовые бомбы. Оба начали задыхаться от нехватки кислорода. Брэнсон первым догадался, что это может означать. Он задержал дыхание, схватил Крайслера за руку и потащил его к своему автобусу. Очутившись внутри его, они поспешно закрыли за собой дверь. Крайслер без чувств рухнул на пол. Брэнсон едва держался на ногах.

– Ради бога, что… – начал Жискар.

– Включите кондиционер на максимум. – Голос Брэнсона прерывался короткими болезненными вдохами. – Они применили кассетные бомбы.

В отличие от О’Хары, Жискар знал, что это такое.

– Удушающие бомбы?!

– Они больше не шутят.

Генерал Картленд тоже не шутил. Держа в руках автомат Мака, он открыл умывальную комнату. Мак злобно сверкнул на него глазами, однако приставленный к его животу автомат мешал ему как-то иначе выразить свои чувства.

Картленд отчеканил:

– Я начальник штаба армии. В чрезвычайных обстоятельствах, таких как сейчас, не подчиняюсь никому, даже президенту. Отдайте мне ключ, не то я вас застрелю.

Через две секунды ключ был в руках у генерала.

– Кругом! – скомандовал Картленд.

Мак повернулся и тут же рухнул на пол. Удар прикладом автомата получился сильнее, чем следовало, но Картленда это, судя по всему, нисколько не волновало. Он запер за собой умывальную комнату, положил ключ в карман, прошел вперед и спрятал автомат с глаз долой, затолкав его под кресло удивленного президента. Затем генерал подошел к контрольной панели перед водительским местом. Он без видимого эффекта нажал на несколько кнопок, пощелкал и подвигал переключателями и резко обернулся, услышав, как опускается оконное стекло. Шагнув к окну, Картленд понюхал воздух, поморщился и быстро отступил назад, чтобы перевести последний переключатель в прежнее положение. Окно закрылось. Картленд слегка коснулся этого переключателя – стекло опустилось на два сантиметра. Он снова подошел к окну, выбросил ключ от двери наружу, вернулся к контрольной панели и закрыл окно.

Две минуты спустя легкий западный бриз с Тихого океана сдул остатки дыма в сторону залива. Мост очистился. Брэнсон приоткрыл дверь своего автобуса. Воздух был свежим и душистым. Он спрыгнул со ступеньки, увидел на мосту неподвижные тела и побежал к ним. Жискар, Джонсон и Брэдли последовали за ним. Крайслер, который постепенно приходил в себя, остался сидеть на том же месте, покачивая головой из стороны в сторону.

Они проверили людей, лежащих на мосту. Жискар воскликнул:

– Все живы! Без сознания, но все-таки дышат.

– После кассетных бомб? Ничего не понимаю! Брэдли, грузите их в свой вертолет и немедленно взлетайте.

Брэнсон подбежал к президентскому автобусу и сразу заметил на земле ключ. Он поднял его и отпер поцарапанную пулями дверь. Возле сиденья водителя стоял Картленд.

– Что здесь произошло? – спросил Брэнсон.

– Это вы мне скажите! Я знаю только, что ваш часовой запер дверь снаружи и сбежал, когда дым добрался до автобуса. Видимо, это был не настоящий дым, а дымовая завеса, чтобы помочь скрыться еще одному предателю.

Брэнсон уставился на генерала, качая головой, потом сказал:

– Оставайтесь на месте.

Он побежал к первому автобусу, тут же увидел торчащий в замке ключ и открыл дверь. Бросив взгляд на грузно осевшего в кресле Питерса, он поднялся по ступенькам и обвел глазами салон автобуса:

– Где Ревсон?

Графтон хорошо выучил свою роль.

– Ревсон ушел, – усталым голосом ответил он, изображая недоумение. – Я могу вам сказать только три вещи: он вырубил часового, потом разговаривал по миниатюрному передатчику, а когда мост заволокло дымом, он запер дверь снаружи и убежал. Послушайте, Брэнсон, мы ведь только наблюдатели, гражданские лица с вашей точки зрения. Вы обещали нам безопасность. Что же здесь происходит?

– В какую сторону побежал Ревсон?

– К северной башне. Он уже должен быть там.

Брэнсон ненадолго замолчал. Когда он снова заговорил, его голос звучал с прежней размеренностью:

– Я собираюсь взорвать мост, но я не убиваю невинных. Кто-нибудь умеет водить автобус?

– Я умею, – вызвался молодой журналист.

– Выводите автобус с моста. Немедленно! Через южный барьер.

Брэнсон закрыл дверь и побежал к «скорой помощи». При его приближении задняя дверь машины открылась, оттуда выглянул О’Хара и сказал:

– Да-а, вы здорово развлекаете своих гостей!

– Немедленно уезжайте с моста.

– Это еще почему?

– Можете оставаться, если хотите. Но я собираюсь взорвать этот проклятый мост.

Брэнсон удалился, на этот раз не бегом, а быстрым шагом. Он увидел Крайслера, который, пошатываясь, вышел из третьего автобуса.

– Побудь возле президентской машины, – велел Брэнсон.

Жискар и Джонсон стояли возле дальнего вертолета. В открытое окно высунулся Брэдли, и Брэнсон крикнул ему:

– Взлетайте! Встретимся в аэропорту!

Брэдли поднял свой вертолет в воздух раньше, чем Брэнсон успел добраться до президентского автобуса.

Ревсон, прятавшийся за последним сиденьем ближнего вертолета, осторожно приподнялся и выглянул в окно. В сопровождении Брэнсона, Жискара и Крайслера к вертолету приближались семеро заложников. Ревсон снова нырнул в свое укрытие и достал из кармана рацию.

– Мистер Хагенбах?

– Говори.

– Вы видите винт этого вертолета?

– Да, вижу. Мы все его видим. Наши бинокли устремлены на него.

– При первом же повороте винта включайте лазер.

Первыми в вертолет вошли семеро заложников. Президент и король заняли первые два места слева, принц и Картленд – справа. Позади них расположились мэр, Мюир и шейх. Жискар и Крайслер, оба вооруженные, сели в третьем ряду по обеим сторонам от прохода.

Машина «скорой помощи» уже приближалась к южной башне, когда О’Хара постучал в окошко водителю. Тот опустил стекло.

– Возвращаемся на середину моста.

– Возвращаемся? Господи, док, да ведь он вот-вот взорвет мост!

– Там сейчас кое-что произойдет, но совсем не то, что ты думаешь. Поворачивай.

Джонсон вошел в вертолет последним. Едва он сел на место пилота, как Брэнсон скомандовал:

– Взлетаем!

Послышался обычный оглушительный рев, быстро сменившийся воем – звуком двигателя, работающего на повышенных оборотах. Но даже этот звук не смог перекрыть ужасный грохот, раздавшийся снаружи. Джонсон наклонился вперед, и внезапно наступила тишина.

– Что-то не так? Что случилось? – спросил Брэнсон.

Глядя перед собой, Джонсон тихо произнес:

– Боюсь, вы были правы насчет лазера, мистер Брэнсон. Наш винт только что рухнул в залив.

Брэнсон среагировал очень быстро. Он поднял телефонную трубку и нажал на кнопку:

– Брэдли?

– Да, мистер Брэнсон.

– У нас проблемы. Возвращайтесь на мост и заберите нас.

– Не могу. Меня пасет пара «фантомов». Приказано сесть в международном аэропорту. Говорят, там готовится торжественная встреча.

Ревсон бесшумно поднялся в полный рост, держа в руке белую ручку. Он дважды нажал на кнопку, и почти одновременно двое мужчин в третьем ряду повалились вперед, а потом рухнули в проход, чего Ревсон совершенно не ожидал. При этом их автоматы лязгнули о металлический пол.

Брэнсон мгновенно обернулся с пистолетом в руке. Он находился слишком далеко от Ревсона, на таком расстоянии иголки были бесполезны. Брэнсон тщательно прицелился и готов был выстрелить, как вдруг вскрикнул от боли: президент тростью наотмашь ударил его по щеке. Бросившись на пол в проходе, Ревсон правой рукой ухватился за приклад автомата Жискара. К тому времени, когда Брэнсон вырвал у президента трость и снова повернулся, Ревсон был готов. Он видел только голову Брэнсона, но этого оказалось достаточно.

Они стояли отдельной группой в двадцати метрах от машины «скорой помощи»: президент, вице-президент, семь членов переговорного комитета и Ревсон, крепко сжимавший руку Эйприл Уэнсди. Они стояли и смотрели, как из вертолета выносят закрытые простыней носилки и несут их сквозь строй вооруженных полицейских и солдат к машине. Все молчали. Говорить было нечего.

– Как наши высокие гости? – спросил президент.

Ему ответил Ричардс:

– Не могут дождаться завтрашней поездки в Сан-Рафаэль. Они философски отнеслись к происшедшему и не скрывают своего удовлетворения тем, что по престижу Соединенных Штатов нанесен сильный удар, а сами они стали национальными героями у себя на родине.

– Нужно пойти поговорить с ними, – решил президент.

Они с Ричардсом собрались уходить, и тут Ревсон сказал:

– Благодарю вас, сэр.

Президент не поверил своим ушам:

– Меня? Вы благодарите меня? Это я должен поблагодарить вас бессчетное количество раз!

– Хорошо, сэр. Как правило, я не люблю принимать одолжения, но я счастлив, что вы спасли мне жизнь.

Президент улыбнулся и удалился вместе с вице-президентом.

– Ну что ж, – подал голос Хагенбах, – поедем в управление. Напишешь полный отчет.

– А, это! Какое наказание положено за неподчинение приказу директора ФБР?

– Увольнение.

– Жаль! Мне нравилась моя работа. У меня другие планы: побриться, принять душ, переодеться, сводить мисс Уэнсди пообедать и только потом написать отчет. Полагаю, я это заслужил.

Хагенбах подумал и кивнул:

– Полагаю, да.

За триста километров от них, в штаб-квартире ФБР, один из высокопоставленных сотрудников только что выиграл маленькое состояние.

Хагенбах улыбнулся!

Прощай, Калифорния!

Посвящается Гизеле

От автора

9 февраля 1972 года, за двадцать секунд до шести часов утра, земля содрогнулась. Подобные колебания почвы вряд ли можно назвать заслуживающими внимания: жители Токио и его окрестностей испытывают такое по многу раз в год. Люстры в домах раскачивались, а некоторые неустойчивые предметы упали с полок, но это были единственные видимые следствия земных судорог. Второй толчок, значительно слабее, последовал секунд двадцать спустя. Впоследствии стало известно, что были еще четыре толчка, но настолько малой силы, что их зарегистрировали лишь сейсмографы. В общем-то, довольно незначительное событие, однако оно осталось у меня в памяти как первое испытанное мною землетрясение. Когда чувствуешь, как земля дрожит и уходит у тебя из-под ног, невольно испытываешь душевное смятение.

Наибольшие разрушения произошли всего в нескольких километрах к северу от моего дома, и я отправился посмотреть на них, но только на следующий день – отчасти из-за сообщения о трещинах на дорогах, поврежденных виадуках и прорванных магистральных водопроводах, но в основном из-за того, что власти недружелюбно относятся к любопытным, чье нежелательное присутствие мешает работе спасателей и врачей.

Городок Силмар, лежащий в долине Сан-Фернандо в Калифорнии, всего в нескольких километрах к северу от Лос-Анджелеса, волею судьбы стал эпицентром землетрясения. На первый взгляд могло показаться, что в городе царит хаос, что аварийные машины, бульдозеры и грузовики лишь бестолково ездят с места на место. Однако это было совершенно не так: все работы были тщательно организованы и координировались из единого центра. В отличие от менее удачливых собратьев по несчастью в Никарагуа, Гватемале или на Филиппинах – местах, печально привычных к своей несправедливо большой доле землетрясений, калифорнийцы не только подготовлены, но и хорошо оснащены для успешной борьбы со стихийными бедствиями. Например, Сан-Франциско обладает пятнадцатью законсервированными госпиталями, расположенными в различных ключевых местах вокруг города и полностью подготовленными для борьбы с последствиями очередного землетрясения, которое все с опаской считают неизбежным.

Разрушения были заметны повсюду, но не особенно сильные. И только одному-единственному месту – больнице Управления по делам ветеранов войны – не повезло. До землетрясения больница состояла из трех корпусов, расположенных параллельно друг другу. Два из них остались по существу нетронутыми, зато центральный развалился, как карточный домик. Здание разрушилось полностью. Более шестидесяти больных погибли.

Контраст между руинами и двумя неразрушенными корпусами казался необъяснимым любому человеку, не знакомому со строительными законами Калифорнии. Знание этого законодательства проясняет все. По иронии судьбы у Лос-Анджелеса существует свой личный разлом, проходящий под улицами города. Его название – разлом Ньюпорт-Инглвуд. Когда в 1933 году одна сторона разлома внезапно сдвинулась вперед по отношению к другой стороне, произошло землетрясение в Лонг-Бич, которое разрушило ошеломляющее количество зданий только потому, что они были плохо построены на неукрепленной, насыпной почве.

Все это заставило власти ввести новое строительное законодательство. В результате его принятия стали возводиться сейсмоустойчивые дома. Закон строго выполнялся и предъявлял высокие требования к строителям. Именно после введения в силу этого закона были построены два уцелевших корпуса больницы в конце 30-х и в конце 40-х годов. Разрушившееся здание строилось в середине 20-х годов.

Как бы то ни было, причина его разрушения – землетрясение, эпицентр которого находился примерно в 13 километрах к северо-востоку от городка. Когда речь заходит о землетрясении, прежде всего говорят о его силе – самой важной характеристике. Она измеряется в баллах по специальной шкале Рихтера и может колебаться от 0 до 12 баллов. Следует иметь в виду, что в основе построения шкалы Рихтера лежит не арифметический, а логарифмический принцип. Таким образом, удар в 6 баллов по шкале Рихтера в десять раз мощнее, чем удар в 5 баллов, и в сто раз мощнее, чем удар в 4 балла. Землетрясение, которое сровняло с землей больницу в Силмаре, было силой 6,3 балла, а то, что вызвало панику в Сан-Франциско в 1906 году, – 7,9 балла (по новой, усовершенствованной шкале Рихтера). Следовательно, землетрясение, вызвавшее разрушения в Силмаре, по своей силе составляло лишь один процент мощности землетрясения, происшедшего ранее в Сан-Франциско. Это трезвое рассуждение, но у людей, обладающих ярким воображением, подобные сведения вызывают ужас.

Еще более пугающим является тот факт, что, насколько нам известно, ни одно крупное землетрясение – а таковыми считаются лишь те, что оцениваются 8 баллами и выше, – еще ни разу не произошло вблизи большого города[15]. (Подобное катастрофическое землетрясение, возможно, произошло в июле 1976 года в Северном Китае, когда, по неофициальным данным, погибло более трехсот тысяч человек. Но китайцы засекретили информацию об этой трагедии.) Однако по неумолимому закону средних чисел сильное землетрясение когда-нибудь произойдет в таком месте, которое вряд ли можно будет считать пустынным или хотя бы малонаселенным. И эта вероятность вполне может стать реальной возможностью уже сегодня, хотя, наверное, кому-то хочется закрыть глаза и не думать об этом.

Слова «реальная возможность» употреблены не случайно: закон средних чисел подкреплен тем фактом, что землетрясения, за исключением Китая, Турции и в меньшей степени Италии, происходят в основном в прибрежных районах материков или островов. Именно в этих районах, обычно являющихся центрами торговли, от которых идут дороги вглубь страны, возникли некогда крупнейшие города мира. Примером тому служат Токио, Лос-Анджелес и Сан-Франциско.

В том, что землетрясения происходят в основном в этих районах, нет ничего случайного. Причины землетрясений, а также извержений вулканов сейчас не вызывают разногласий у большинства геологов. Есть теория, согласно которой в далеком прошлом, когда Земля только-только появилась, существовал один огромный суперконтинент, окруженный со всех сторон суперокеаном. С течением времени и по причинам, до сих пор еще не выясненным, этот континент распался на несколько континентальных масс, так называемых тектонических плит, или платформ, дрейфующих по поверхности жидкой магмы. Эти тектонические плиты иногда сталкиваются или трутся друг о друга, в результате происходят колебания земной коры, которые передаются по поверхности земли или по дну океана и приводят к землетрясениям или извержениям вулканов.

Большая часть Калифорнии лежит на Североамериканской платформе, имеющей тенденцию передвигаться на запад. Однако упомянутая платформа не главная возмутительница спокойствия. Этот злосчастный титул принадлежит Северотихоокеанской плите, которая столь сурово обходится с Китаем, Японией и Филиппинами и на которой, к несчастью, лежит часть Калифорнии к западу от разлома Сан-Андреас. Северотихоокеанская плита, очень медленно вращаясь, движется на северо-запад. Время от времени напряжение между плитами становится чрезмерным, и тогда, чтобы снизить его, Северотихоокеанская плита начинает рывками смещаться вдоль разлома Сан-Андреас. Это приводит к незначительным землетрясениям, на которые калифорнийцы, как правило, не обращают внимания.

Протяженность перемещения пластов вдоль этого правостороннего разлома (называемого так потому, что если вы после землетрясения стоите на любой стороне разлома, то вам кажется, что другая сторона движется в правую сторону) имеет прямую связь с силой толчков. Иногда протяженность перемещения равна нулю, иногда – 40–50 сантиметрам. Но к этому не стоит относиться легко, ведь сдвиг на 12 метров тоже возможен.

В районе Тихого океана вообще может произойти все, что угодно. Он со всех сторон, как кольцом, окружен районами, где постоянно происходят землетрясения и извергаются вулканы и где произошли два самых мощных землетрясения силой в 8,9 балла по шкале Рихтера – в Японии и Южной Америке. Не случайно эту зону Тихого океана называют «огненным кольцом». Разлом Сан-Андреас – составная часть этого кольца. Калифорния, так же как и другие части кольца, не защищена высшими силами, и нет никакой гарантии, что следующее ужасное землетрясение, превосходящее, например, по силе знаменитое сан-францисское, не произойдет, скажем, в Сан-Бернардино и Лос-Анджелес не опустится на дно Тихого океана. А ведь на шкале Рихтера – 12 баллов!

Эпицентр землетрясений в «огненном кольце» может, к несчастью, находиться не только под землей, но и под водой, на некотором удалении от берега. В этих случаях поднимается огромная волна. В 1976 году в результате подводного землетрясения, эпицентр которого был отмечен в районе залива Моро, поднялась приливная волна высотой четыре с половиной метра. Она буквально смела с лица земли все постройки на острове Минданао в южной части Филиппин. Погибли тысячи людей. Если бы подобное океанское землетрясение произошло вблизи Сан-Франциско, досталось бы не только ему, но и Сакраменто и долине реки Сан-Хоакин.

Как уже говорилось, главной причиной землетрясений является дрейф тектонических плит. Но есть и другие трудно поддающиеся учету причины, которые могут привести к землетрясениям.

Во-первых, это вспышки на Солнце. Известно, что сила и продолжительность солнечного ветра могут меняться весьма существенно и непредсказуемо. Известно также, что это приводит к изменениям химического состава атмосферы, которая, в свою очередь, оказывает воздействие на вращение нашей планеты, замедляя или ускоряя его. Подобное воздействие, измеряемое сотыми долями секунды, совершенно неощутимо, но вполне достаточно, чтобы привести к существенному сдвигу тектонических плит (как, по-видимому, и произошло в прошлом).

Во-вторых, есть вполне обоснованное научное мнение о гравитационном воздействии планет на Солнце, влияющем на силу солнечного ветра. Это вызывает естественную озабоченность, поскольку в 1982 году ожидается «парад планет» – редкое выстраивание всех планет Солнечной системы практически на одной прямой от Солнца. Если данная теория, известная как «эффект Юпитера» (по названию книги докторов Джона Криббина и Стивена Плагеманна), верна, «парад планет» может явиться толчком для беспрецедентной солнечной активности, что нарушит стабильность планеты Земля. Поэтому ученые ожидают 1982 год с огромным интересом и немалой тревогой[16].

И, помимо войны, эта концепция может быть использована для других любопытных целей, о чем и пойдет речь в этой книге.

Глава 1

Райдер с трудом открыл глаза и без энтузиазма потянулся к телефону.

– Да?

– Это лейтенант Малер. Немедленно приезжайте сюда. Вместе со своим сыном.

– Что случилось?

Лейтенант обычно требовал от своих подчиненных, чтобы они обращались к нему «сэр», но в случае с сержантом Райдером он отказался от этого уже много лет назад. Райдер приберегал слово «сэр» для тех, кто действительно достоин его уважения. Ни друзья, ни знакомые ни разу не слышали, чтобы он употребил это слово.

– Это не телефонный разговор.

В трубке раздался щелчок. Райдер нехотя встал, надел спортивную куртку и застегнул ее на среднюю пуговицу, чтобы надежнее спрятать «смит-вессон» 38-го калибра, закрепленный ремнем на левой стороне того, что некогда называлось талией. Все так же неохотно, как человек, только что без перерыва отработавший двенадцатичасовую смену, он обвел взглядом комнату: ситцевые занавески, накидки на креслах, безделушки и вазочки с цветами – сержант Райдер явно не был холостяком. Он прошел на кухню, с сожалением принюхался к запаху, который издавало содержимое стоявшей на медленном огне кастрюльки, выключил плиту и написал «Пошел в город» внизу листка с инструкциями, когда и на какое деление он должен установить тот или иной выключатель (таков был предел, достигнутый Райдером в области приготовления пищи за двадцать семь лет супружеской жизни).

Машина Райдера стояла на подъездной дорожке. В подобной машине не хотел бы быть найден застреленным ни один уважающий себя полицейский. То, что Райдер был именно таким полицейским, не вызывало сомнений, но он был приписан к разведке и вряд ли нуждался в блестящем седане со светящейся надписью «полиция», мигалкой и сиреной. Его машина – за неимением более подходящего слова – представляла собой старенький, видавший виды «пежо». Такие автомобили обожают парижане с садистским складом ума, которые находят особое удовольствие в том, чтобы наблюдать, как владельцы сверкающих лимузинов замедляют ход и прижимаются к тротуару всякий раз, когда замечают в зеркале заднего вида очередную потрепанную развалюху.

Проехав четыре квартала, Райдер остановил машину, прошел по мощеной дорожке к дому и позвонил в дверной звонок. Дверь ему открыл молодой человек. Райдер сказал:

– Надевай форму, Джефф. Нас вызывают в управление.

– Обоих? Зачем?

– Понятия не имею. Малер ничего не стал объяснять.

– Наверное, насмотрелся полицейских телесериалов, вот и напускает на себя таинственность.

Джефф Райдер ушел и через двадцать секунд вернулся уже в форме и галстуке, застегивая на ходу пуговицы. Вместе с отцом он прошел к машине.

Отец и сын были удивительно непохожи. Сержант Райдер напоминал телосложением тяжелый грузовик, некогда видавший лучшие дни. Его помятая куртка и брюки без складки выглядели так, словно он неделю спал в них; если бы Райдер утром купил себе новый костюм, то уже к вечеру старьевщики спешили бы перейти на другую сторону улицы, лишь бы с ним не встречаться. У него были густые темные волосы, темные усы и усталое, изборожденное морщинами, ничем не примечательное лицо с темными глазами, которые повидали на своем веку слишком многое и которым мало что из увиденного нравилось. Обычно на этом лице не отражалось никаких чувств.

Джефф Райдер был на пять сантиметров выше и на пятнадцать килограммов легче отца. Его безукоризненно отглаженная форма калифорнийского дорожного патрульного выглядела как сшитая на заказ у Сакса. У него были светлые волосы и голубые глаза, унаследованные от матери, и живое умное лицо. Только ясновидящий мог бы догадаться, что это сын сержанта Райдера.

По дороге они почти не разговаривали.

– Мама почему-то задерживается, – сказал Джефф. – Это имеет какое-то отношение к нашему вызову?

– Я знаю столько же, сколько и ты.

Центральное управление располагалось в мрачном кирпичном здании, которое давно следовало снести. Его как будто специально построили именно таким, чтобы окончательно подавить дух всех тех преступников, что входили в его дверь. Дежурный, сержант Диксон, посмотрел на Райдеров сурово, но этому не стоило придавать значения, просто сами обязанности дежурного удерживали его от любых проявлений легкомыслия. Он небрежно махнул рукой и произнес:

– Его превосходительство ждет вас.

Лейтенант Малер выглядел не менее грозно, чем здание, в котором он обитал. Это был высокий худощавый человек с седеющими висками, тонкими неулыбчивыми губами, тонким крючковатым носом и жестким взглядом. Никто его не любил, поскольку его репутация поборника строгой дисциплины возникла не на пустом месте. Но в то же время никто не испытывал к нему настоящей неприязни, ведь он был честным и вполне компетентным полицейским. «Вполне» – самое подходящее в данном случае слово. Хотя Малера нельзя было назвать дураком, он не страдал избытком интеллекта и достиг своего теперешнего положения отчасти потому, что в точности соответствовал представлениям о столпе законности, а отчасти потому, что его кристальная честность не представляла угрозы для вышестоящих.

Сейчас он явно пребывал в некотором замешательстве, что было для него нехарактерно. Райдер извлек из кармана смятую пачку своих любимых «Голуаз», закурил запретную сигарету – отвращение Малера к вину, женщинам, песням и табаку было почти патологическим – и пришел на помощь лейтенанту:

– Что-нибудь случилось в Сан-Руфино?

Малер посмотрел на него с внезапным подозрением:

– Откуда вы знаете? Кто вам сказал?

– Значит, это правда. Никто мне ничего не говорил. Просто в последнее время мы не нарушали закона. По крайней мере, мой сын. Что же касается меня, то я не помню.

– Вы меня удивляете, – язвительно произнес Малер, стараясь скрыть свое беспокойство.

– Нас впервые вызывают сюда вместе, и у нас есть кое-что общее. Во-первых, мы – отец и сын, но это полиции не касается. Во-вторых, моя жена – мать Джеффа – работает на ядерном реакторе в Сан-Руфино. Какой-либо аварии там не было, иначе уже через несколько минут об этом знал бы весь город. Возможно, вооруженный налет?

– Да, – почти прорычал Малер.

Он ненавидел выступать в роли вестника плохих новостей, но еще больше не любил, когда у него перехватывали инициативу.

– Ничего удивительного, – произнес Райдер обыденным тоном, как будто Малер сообщил ему всего лишь о том, что вот-вот хлынет дождь. – Охрана там паршивая. Я подавал об этом рапорт. Помните?

– Который, как и полагается, был передан соответствующим лицам. Охрана электростанции не входит в обязанности полиции. За это несет ответственность МАГАТЭ.

Он имел в виду Международное агентство по атомной энергии, одна из функций которого заключалась в проверке охранных систем для защиты атомных электростанций, прежде всего с целью предотвращения кражи ядерного топлива.

– Ради бога! – Джефф не унаследовал не только внешности отца, но и его непоколебимого спокойствия. – Лейтенант Малер, давайте прежде всего о главном. Что с моей матерью? С ней все в порядке?

– Думаю, да. То есть у меня нет оснований думать иначе.

– Что, черт побери, это означает?

Судя по натянутому выражению лица, Малер приготовился сделать выговор, но тут вмешался сержант Райдер:

– Похищение?

– Боюсь, что так.

– Похищение? – воскликнул Джефф недоверчиво. – Похищение? Моя мать – секретарь директора. Она же не знает всех этих чертовых вещей! У нее нет даже категории секретности!

– Верно. Но не забывайте, что она была специально отобрана для этой работы. Предполагается, что жена полицейского, как и жена Цезаря, вне подозрений.

– Но почему взяли именно ее?

– Не только ее. По моим подсчетам, забрали еще шесть человек: заместителя директора, заместителя начальника охраны, стенографистку, оператора из пункта управления. Но что важнее, хотя, конечно, не с вашей точки зрения, похищены два приглашенных университетских профессора, оба – высококвалифицированные специалисты в области ядерной физики.

– Выходит, за последние два месяца исчезли пять специалистов-ядерщиков, – сказал Райдер.

– Да, пять человек, – с несчастным видом подтвердил Малер.

Райдер спросил:

– Откуда приехали эти двое ученых?

– Кажется, из Сан-Диего и из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Это имеет какое-то значение?

– Не знаю. Может быть, уже слишком поздно.

– Что это значит, сержант?

– А вот что: если у этих двоих есть семьи, их следует немедленно взять под охрану. – Заметив, что лейтенант не понимает его, Райдер объяснил: – Если их похитили, то, видимо, с какой-то целью. Похитители нуждаются в их сотрудничестве. Разве вы не согласитесь сотрудничать, когда увидите, как у вашей жены вырывают щипцами ногти?

Вероятно, потому, что у лейтенанта Малера не было жены, он даже не подумал об этом. Впрочем, мышление никогда не было его сильной стороной. Но надо отдать ему должное: когда какая-то мысль внедрялась в его голову, времени он не терял. Следующие две минуты лейтенант провел у телефона.

Помрачневший Джефф тихо, но настойчиво потребовал:

– Давай быстрей отправимся туда.

– Остынь. Нельзя действовать сгоряча. Спешить надо было раньше, а сейчас спешка не приведет ни к чему хорошему.

Они молча дождались, пока Малер положит трубку, и тогда Райдер спросил:

– Кто сообщил о нападении?

– Фергюсон, начальник охраны. У него сегодня выходной, но его дом подключен к системе сигнализации в Сан-Руфино. Он сразу же отправился туда.

– Что? Да ведь Фергюсон живет в сорока пяти километрах от станции, где-то на холмах. Он что, не мог позвонить?

– Не мог. Его телефонная линия оказалась перерезана.

– Но у него в машине есть радиопередатчик для связи с полицией…

– Это тоже не упустили из виду. Позаботились и обо всех трех общественных телефонах на дороге. Один из них стоял возле гаража, так владельца гаража и его механика заперли.

– Но была еще сигнальная связь с полицией.

– Вот именно, что была.

– Похоже, свои поработали?

– Послушайте, Фергюсон позвонил всего через две минуты после того, как добрался до места.

– Кто-нибудь пострадал?

– Обошлось без насилия. Весь персонал был заперт в одной комнате.

– И самый важный вопрос…

– Насчет кражи ядерного топлива? Как считает Фергюсон, чтобы установить это, потребуется время.

– Вы собираетесь туда?

– Ко мне тут должны пожаловать гости, – с мрачным видом ответил Малер.

– Я так и думал. А кто сейчас там?

– Паркер и Дэвидсон.

– Мы бы хотели к ним присоединиться.

Не зная, что делать, Малер попытался возражать:

– Неужели вы думаете найти там что-то, чего не заметили они? Эти парни – хорошие детективы. Вы сами так говорили.

– Четыре пары глаз лучше двух. А поскольку она моя жена и мать Джеффа и нам известно, как она может повести себя в той или иной ситуации, мы наверняка сумеем уловить что-нибудь такое, чего не заметят Паркер и Дэвидсон.

Малер, подперев ладонями подбородок, угрюмо уставился в поверхность стола. Какое бы решение он сейчас ни принял, начальство все равно посчитает, что он поступил неверно. Поэтому в виде компромисса он просто промолчал. Райдер кивнул и вместе с сыном вышел из кабинета.

Вечер был чудесный – ясный, безветренный, и заходящее солнце прокладывало пылающую золотом дорожку по поверхности Тихого океана, когда Райдер и его сын въезжали в главные ворота Сан-Руфино. Атомная станция была построена на самом берегу небольшой бухты. Подобно всем станциям такого типа ей требовалось огромное количество воды – примерно шесть миллионов восемьсот тысяч литров в минуту, чтобы охлаждать стержни реактора до оптимальной рабочей температуры. Никакие искусственные сооружения не смогли бы вместить и малой доли этого количества.

Два огромных, ослепительно-белых куполообразных строения, в которых находились ядерные реакторы, были прекрасны благодаря простоте своей внешней конструкции и в то же время зловещи и пугающи, если помнить об их назначении. Они внушали благоговейный страх. Каждое из них было высотой с двадцатипятиэтажное здание, в диаметре – сорок пять метров. Бетонные стены толщиной в метр были надежно усилены самыми большими в Соединенных Штатах стальными перекладинами. Между этими сооружениями, в каждом из которых находились также четыре парогенератора для выработки электрического тока, располагался приземистый, некрасивый дом, не представлявший абсолютно никакой архитектурной ценности. В нем находились два турбогенератора, два конденсатора и два водяных испарителя.

Со стороны моря к этим зданиям примыкало шестиэтажное строение длиной примерно семьдесят метров, не совсем удачно названное вспомогательным корпусом. Здесь располагались центры управления работой обоих реакторов, пульты операторов со сложным оборудованием систем контроля ядерной и радиационной безопасности, а также ремонтные службы.

От вспомогательного корпуса с обеих сторон отходили два крыла, по размерам вдвое меньше основного здания. Эти помещения требовали столь же деликатного и внимательного отношения, как и сам реактор, поскольку здесь хранилось ядерное топливо. В целом на строительство всего комплекса понадобилось где-то около трети миллиона кубических метров бетона и примерно пятьдесят тысяч тонн стали. Но что самое замечательное, для круглосуточного управления этим огромным комплексом требовалось всего лишь восемьдесят человек, включая довольно многочисленную охрану.

За двадцать метров до ворот Райдера остановил охранник, одетый не по форме, с бесполезно болтающимся на плече карабином. Райдер выглянул из окна.

– У вас что сегодня, день открытых дверей? Свободный вход и выход?

– Сержант Райдер. – Маленький человечек, говоривший с сильным ирландским акцентом, попытался улыбнуться, но от этого стал выглядеть еще мрачнее. – Что толку запирать пустую конюшню? К тому же скоро пожалуют целые толпы законников.

– И все они будут снова и снова задавать одни и те же глупые вопросы, вот так же, как я сейчас. Не унывайте, Джон. Я прослежу, чтобы вас не обвинили в государственной измене. Кстати, во время похищения вы были на дежурстве?

– Да, как на грех. Сожалею насчет вашей жены, сержант. А это, наверное, ваш сын?

Райдер кивнул.

– Я вам сочувствую, если, конечно, это чего-нибудь стоит. Но вы меня не жалейте: я нарушил правила. Если для меня найдется подходящий старый тополь, я готов повеситься. Мне не следовало покидать свою будку.

– Почему? – спросил Джефф.

– Посмотрите, какое тут стекло. Даже в Банке Америки вряд ли есть такие бронированные листы. Пробить его можно разве что с помощью «Магнума-44», да и то сомнительно. В будке установлена система двусторонней голосовой связи. Прямо под рукой – кнопка сигнала тревоги, а под ногой – рычаг, который приводит в действие устройство для стрельбы четырехкилограммовыми зарядами гелигнита, способными остановить все, что угодно, кроме танка. Устройство находится под асфальтом, как раз там, где останавливаются машины. И вот на тебе, этот пижон Маккаферти открывает дверь и выходит наружу.

– Но зачем?

– Как говорится, старого дурака ничем не исправишь. Именно в это время, по нашим записям, должна прийти машина. Обычный топливный фургон из Сан-Диего. Такого же цвета, с теми же самыми надписями, водитель и охрана в той же самой униформе, даже номерные знаки те же.

– Иными словами, тот же фургон, что и обычно. Значит, угнали. Но если они сумели угнать пустой фургон, то почему бы не сделать то же самое на обратном пути, когда он полный?

– Они приехали сюда не только за топливом.

– Верно. Водителя помните?

– Нет, но его пропуск и фотография были в полном порядке.

– А узнать его сможете?

Маккаферти нахмурил брови, припоминая:

– Эту треклятую черную бороду и усы я бы точно узнал, но они наверняка уже валяются в какой-нибудь канаве. Да у меня не было времени даже взглянуть как следует! Не успел глазом моргнуть, как дверцы фургона открылись. А у тех, кто внутри сидел, единственная униформа – вязаные маски на головах. Сколько их там было, одному богу известно. Я прямо обалдел, когда увидел, что у них в руках: пистолеты, обрезы двенадцатого калибра, а один парень даже с гранатометом.

– Чтобы открыть стальную дверь с электронным запором, по-видимому.

– Вероятно. Вообще-то говоря, за все это время не было сделано ни единого выстрела. Профессионалы, каких еще поискать. Они в точности знали, что надо делать, куда идти и где что смотреть. Не успел я и рта раскрыть, как меня втащили в фургон и связали по рукам и ногам.

– Представляю, как вас все это ошеломило, – с сочувствием произнес Райдер. – Ну а потом?

– Один из нападавших спрыгнул на землю и вошел в мою будку. У этого ублюдка был ирландский акцент – мне казалось, будто я сам себя слышу. Он поднял телефонную трубку, набрал номер Карлтона – это, если помните, заместитель начальника охраны, у Фергюсона сегодня выходной, – сообщил ему о том, что транспортный фургон пришел, и попросил разрешения открыть ворота. Затем нажал на кнопку – ворота распахнулись, дождался, когда фургон въехал на станцию, закрыл дверь, вышел через другую и забрался в фургон, который остановился, чтобы подобрать его.

– И это все?

– Все, что мне известно. Я оставался там до завершения налета – особого выбора у меня не было, верно? А потом меня заперли вместе с остальными.

– Где Фергюсон?

– В северном крыле.

– Проверяет, что похищено? Сообщите ему, что я здесь.

Маккаферти прошел в свою будку, быстро переговорил по телефону и вернулся назад:

– Все в порядке.

– И никаких комментариев?

– Забавно, что вы спросили. Он сказал: «Господи, как будто у нас неприятностей не хватает!»

Райдер едва заметно улыбнулся и въехал на станцию.

Начальник охраны Фергюсон, невысокий коренастый мужчина с недоверчивым взглядом и озабоченным выражением лица, принял Райдеров у себя в кабинете вежливо, но без особого энтузиазма. Хотя прошло уже несколько месяцев с тех пор, как ему пришлось читать неприятный рапорт Райдера о состоянии охраны Сан-Руфино, Фергюсон ничего не забыл. Тот факт, что Райдер был совершенно прав и что у Фергюсона не оказалось ни полномочий, ни необходимых средств для выполнения рекомендаций, содержавшихся в рапорте, не улучшал дело.

Фергюсон закончил говорить по телефону, однако и не подумал встать из-за стола.

– Пришли писать очередной рапорт, сержант? – Он хотел, чтобы это прозвучало язвительно, но получилось, что он просто защищается. – Мечтаете прибавить нам забот?

– Ни то ни другое, – мягко возразил Райдер. – Если ваши недальновидные начальники в розовых очках не способны оказать вам поддержку, значит виноваты они, а не вы.

– Вот как?

Фергюсон явно удивился, но его лицо сохранило настороженное выражение.

Джефф сказал:

– У нас в этом деле личный интерес, мистер Фергюсон.

– Вы – сын сержанта?

Джефф кивнул.

– Сожалею о том, что произошло с вашей матерью. Я хочу сказать, что не слишком-то сумел помочь.

– В то время вы находились за сорок пять километров отсюда, – сдержанно заметил Райдер.

Джефф с некоторой тревогой посмотрел на отца. Он знал, что сдержанный Райдер может быстро стать весьма опасным Райдером, но в данном случае, похоже, оснований для беспокойства не было. Райдер продолжил:

– Я полагал, что обнаружу вас в хранилище, за выяснением того, сколько добычи унесли наши друзья.

– Это не мое дело. Я никогда и близко не подхожу к этому чертову хранилищу, разве только чтобы проверить систему охранной сигнализации. По правде говоря, я даже не знаю, что искать. Сейчас там находится сам директор с двумя своими помощниками – определяет, каков нанесенный ущерб.

– Мы можем с ним поговорить?

– Зачем? Двое ваших, забыл их имена…

– Паркер и Дэвидсон.

– Ну да. Они с ним уже говорили.

– Все верно, но тогда он еще не знал, каковы потери.

Фергюсон неохотно потянулся к телефонной трубке, поговорил с кем-то по телефону в весьма уважительных тонах, а затем обратился к Райдеру:

– Он почти закончил. Придет через несколько минут.

– Спасибо. Вам не кажется, что кто-то поработал изнутри?

– Изнутри? Вы хотите сказать, что в этом замешан кто-то из моих людей? – Фергюсон бросил на Райдера подозрительный взгляд. Сам он во время налета был в сорока пяти километрах от станции, что снимало с него все подозрения; но, с другой стороны, если он каким-то образом оказался вовлечен в это дело, то наверняка постарался бы в день нападения на станцию очутиться как можно дальше от нее. – Не думаю. Десяти хорошо вооруженным людям никакая помощь изнутри не нужна.

– А как им удалось пройти через двери с электронным замком и остаться незаметными для детекторов слежения?

Фергюсон с облегчением вздохнул: это была безопасная территория.

– Дело в том, что фургон ждали и он пришел точно по графику. Когда Карлтон услышал от охранника, стоящего у ворот, о прибытии машины, он, вероятно, автоматически отключил систему электронной сигнализации.

– Допустим. Но как они умудрились найти дорогу туда, куда им было нужно? Ведь это место – самый настоящий лабиринт!

Фергюсон почувствовал себя еще увереннее.

– Нет ничего проще. Я думаю, вы и сами знаете.

– Век живи – век учись. Объясните мне.

– Для того чтобы узнать точный план любой атомной станции, нет необходимости подкупать кого-нибудь из ее работников. Не нужно проникать на станцию и надевать фальшивую форму, снимать копии с чертежей или применять насилие. Не нужно преодолевать тысячи километров до этой чертовой атомной станции, чтобы знать о ней все: какова ее планировка, где именно хранятся уран и плутоний, когда завозят топливо на станцию или когда с нее вывозят отработанное топливо. Надо только зайти в открытый для всех читальный зал Комиссии по атомной энергии, который находится в доме семнадцать-семнадцать по Эйч-стрит в Вашингтоне, округ Колумбия. Вы найдете там немало интересного, сержант Райдер, особенно если вы – злоумышленник, задавшийся целью проникнуть на территорию атомной станции.

– Это что, неудачная шутка?

– Более чем неудачная. Особенно для такого, как я, начальника охраны атомной станции. Там есть картотеки, в которых содержится информация обо всех атомных установках страны, находящихся в частных руках. В зале – кстати, я там бывал – работает очень милый служащий, который по вашему запросу принесет целые кипы материалов о любом ядерном оборудовании, за исключением государственного, разумеется, и многие из этих материалов, на мой взгляд, следовало бы рассматривать как совершенно секретную информацию. Конечно, это смешно, но мне вот почему-то совсем не весело.

– Они, наверное, растеряли остатки мозгов.

Было бы преувеличением сказать, что сержант Райдер потрясен услышанным, – ему вообще было несвойственно чрезмерное проявление эмоций в выражении лица и голосе, но услышанное, несомненно, сильно удивило его.

Фергюсон же производил впечатление человека, у которого слишком тугой воротничок рубашки.

– Там даже есть ксерокс, и вы можете сделать копии любых нужных вам документов.

– Господи! И правительство все это допускает?

– Допускает? Да оно узаконило это! Согласно закону об атомной энергии с поправками от пятьдесят четвертого года, любой гражданин, неважно, псих он или нет, имеет право знать об использовании радиоактивных материалов частными лицами. Думаю, сержант, вы должны пересмотреть свою версию о том, что работники станции имеют отношение к происшедшему.

– Это была не версия, а вопрос. Тем не менее считайте, что он снят.

В комнату вошел директор станции, доктор Яблонский. Этот крупный загорелый седоволосый человек шестидесяти с небольшим лет, выглядевший лет на десять моложе, обычно прямо-таки излучал хорошее настроение и жизнерадостность. Но в настоящий момент ему было совсем не весело.

– Черт, черт, черт, – выпалил он. – Добрый вечер, сержант. Как бы мне хотелось встретиться с вами при других, более приятных для нас обоих обстоятельствах. – Он вопросительно посмотрел на Джеффа. – А с каких это пор сюда присылают…

– Это Джефф Райдер, доктор Яблонский. Мой сын. – Райдер слегка улыбнулся. – Надеюсь, вы не разделяете всеобщего мнения, что дорожные патрульные только тем и занимаются, что задерживают нарушителей на дорогах? В штате Калифорния они могут арестовать любого, где бы он ни находился.

– Боже! Надеюсь, меня он не собирается арестовывать? – Он уставился на Джеффа поверх очков. – Вы, наверное, беспокоитесь за свою мать, молодой человек, но я не представляю, с какой стати ей стали бы причинять вред.

– Вы так думаете? – прервал его Райдер. – Вы когда-нибудь слышали о похитителях, которые не угрожали бы пытками? Я о таких не слышал.

– Угрозы? Уже?

– Дайте им время. У них его просто нет, пока они не доберутся до места. Кстати, как насчет проверки похищенного?

– Плохо. У нас тут хранилось три типа ядерного топлива – уран-238, уран-235 и плутоний. Основным компонентом всего ядерного топлива является уран-238, который они даже брать не стали. И это вполне понятно.

– Понятно? Почему?

– Потому что это совершенно безопасное вещество. – Доктор Яблонский с рассеянным видом выудил из кармана своего белого пиджака несколько маленьких шариков, каждый не больше пули 38-го калибра. – Уран-238. Не совсем, правда, чистый. Содержит около трех процентов урана-235. Обогащенный уран, так мы его называем. Требуется огромное количество этого вещества, чтобы началась цепная реакция с выделением теплоты, превращающей воду в пар, который, в свою очередь, приводит в действие лопасти турбины, вырабатывающей электрический ток. Здесь, в Сан-Руфино, мы собрали шесть и три четверти миллиона таких шариков, по двести сорок в каждом из двадцати восьми тысяч трехметровых стержней в сердце ядерного реактора. Это, по нашим подсчетам, оптимальная критическая масса для реакции расщепления. Процесс контролируется при помощи огромного количества холодной воды и может быть вообще остановлен, если опустить борные стержни между урановыми.

Джефф спросил:

– А если поступление воды прекратится и вы не сможете активировать эти ваши борные стержни, то что тогда? Произойдет взрыв?

– Нет, хотя последствия будут достаточно серьезными. Появятся облака радиоактивных выбросов, которые приведут к смерти тысяч людей и к заражению десятков, если не тысяч квадратных километров земной поверхности. Но такого никогда еще не было, и вероятность подобного события равна одному к пяти миллиардам. Так что особенно волноваться не о чем. Что же касается взрыва, ядерного взрыва, это совершенно невозможно. Для этого требуется уран-235 чистотой девяносто процентов – именно он использовался в бомбе, сброшенной на Хиросиму. Ужасный материал. Та бомба содержала всего шестьдесят килограммов этого вещества, но она была так неудачно спроектирована – можно сказать, это было детство ядерной науки, – что только около семисот граммов вещества вступило в цепную реакцию. Впрочем, этого оказалось вполне достаточно, чтобы стереть с лица земли целый город. С тех пор мы, безусловно, прогрессировали, если, конечно, здесь уместно подобное слово. В настоящее время Комиссия по атомной энергии считает, что всего пять килограммов вещества составляют так называемую критическую массу, необходимую для приведения ядерной бомбы в действие. Но поскольку всем ученым известно, что Комиссия по атомной энергии довольно консервативна, то в действительности его может потребоваться даже меньше.

Райдер сказал:

– Итак, уран-238 остался нетронут. И это, как вы выразились, вполне понятно. Но разве злоумышленники не могли украсть его и превратить в уран-235?

– Нет. В природе на сто сорок атомов урана-238 приходится только один атом урана-235. Выделение урана-235 из урана-238 – одна из труднейших научных проблем, которую человечеству еще предстоит решить. Мы используем процесс так называемой газовой диффузии – очень дорогостоящий, чрезвычайно сложный процесс, который нельзя провести незаметно. Строительство предприятия для проведения газовой диффузии обойдется при нынешнем уровне инфляции примерно в три миллиарда долларов. Даже сегодня лишь очень немногие ученые знают, как работает этот процесс, и я в их число не вхожу. Мне известно только, что потребуются тысячи невероятно тонких мембран, тысячи километров различных трубок, стержней и кабелей, а также такое количество электроэнергии, которого хватило бы для жизнеобеспечения города средних размеров. Подобные предприятия настолько огромны, что их строительство невозможно сохранить в тайне: они занимают сотни акров, их можно объехать только на машине. Никакая частная группа, даже самая богатая и криминализированная, не может и надеяться построить такое предприятие. В стране существуют три группировки подобного типа, но ни одной в нашем штате. У британцев и французов имеется по одной такой группировке. О русских ничего не известно. Есть сведения из Китая, что такая группировка находится в Ланьчжоу, провинция Ганьсу. Процесс газовой диффузии проводится в высокоскоростных центрифугах, вращающихся с такой скоростью, что более тяжелые атомы урана-238 отлетают в сторону. Но для реализации процесса в полном объеме потребуются сотни тысяч центрифуг, и стоимость его станет просто умопомрачительной. Не знаю, возможно ли это на самом деле. Южноафриканцы утверждают, что они открыли совершенно новый процесс, но не сообщают ничего конкретного, и американские ученые относятся к этому довольно скептически. Австралийцы заявляют, что открыли метод с применением лазерного луча. Опять-таки мы не знаем сути их метода, но если это возможно, то даже небольшая группа, если, конечно, она состоит из физиков-ядерщиков мирового уровня, способна незаметно произвести уран-235. Но зачем прибегать к таким сложностям, когда можно отправиться в нужное место и украсть этот чертов материал в готовом виде, как это и проделали здесь сегодня?

– Как хранятся такие материалы? – спросил Райдер.

– В десятилитровых стальных бутылях. В каждой содержится по семь килограммов урана-235 либо в форме окисла, представляющего собой очень тонкий коричневый порошок, либо в форме кусочков металла, которые обычно называют «ломаными пуговицами». Бутыль вставляется в цилиндр шириной двенадцать сантиметров, который при помощи специальных сварных конструкций помещается в центре обыкновенного двухсотлитрового стального барабана. Думаю, нет необходимости объяснять вам, почему каждая бутыль находится внутри барабана в подвешенном состоянии. Стоит только соединить бутыли вместе – в барабане или в каком-нибудь ящике, и вскоре будет достигнута критическая масса, что вызовет цепную реакцию.

– И тогда произойдет взрыв? – воскликнул Джефф.

– Нет. Произойдет сильное радиоактивное излучение, которое окажет губительное воздействие на все живые существа, особенно на людей, в радиусе многих километров. Барабан вместе с бутылью весит около сорока пяти килограммов, так что его легко перевозить. Такие барабаны называют «птичьими клетками», бог знает почему: по виду они совершенно не похожи на клетки для птиц.

Райдер спросил:

– Как их перевозят?

– На большие расстояния – самолетом, на более короткие – обычным транспортом.

– Вот как?

– Для этого подойдет любой старый грузовик, – с горечью ответил Фергюсон.

– И сколько таких «клеток» можно перевезти в грузовике средних размеров?

– Тот угнанный фургон из Сан-Диего вмещает двадцать штук.

– Сто сорок килограммов вещества. Верно?

– Верно.

– Из такого количества можно сделать целую кучу атомных бомб. Ну и сколько же барабанов было вывезено?

– Двадцать.

– То есть фургон был загружен под завязку?

– Да.

– Значит, до вашего плутония у них не дошли руки?

– Боюсь, дело обстоит несколько хуже. Когда заложники находились под прицелом, но еще не были посажены под замок, кое-кто из персонала слышал, как заработал второй двигатель. Дизельный, причем очень мощный. Никто не видел, какого типа была эта машина.

Стоявший на письменном столе телефон зазвонил. Фергюсон взял телефонную трубку и стал слушать, изредка бросая: «Кто?», «Где?», «Когда?» Наконец он положил трубку.

– Еще какие-нибудь неприятные новости? – спросил Яблонский.

– Даже не знаю, что и сказать. Найден угнанный фургон. Конечно, пустой, если не считать водителя и охранника, которых связали и бросили в кузов. По их словам, дело было так: они следовали за мебельным фургоном, который, завернув за угол, так резко затормозил, что их машина чуть не врезалась в него. Затем задние двери фургона распахнулись, и тут водитель и охранник увидели всего в двух метрах от ветрового стекла наставленные на них два пулемета и гранатомет. Они, разумеется, решили, что им лучше оставаться на своих местах.

– Вполне понятная точка зрения, – заметил Яблонский. – И где их нашли?

– В карьере, на заброшенной дороге. Двое ребятишек наткнулись на их машину.

– А рядом, по-видимому, стоит тот мебельный фургон?

– Именно так, сержант. Как вы догадались?

– Неужели вы думаете, что они будут перевозить свой груз в машине, которая уже засветилась? У них наверняка был наготове запасной грузовик. – Райдер повернулся к доктору Яблонскому. – Вы, кажется, начали что-то говорить о плутонии.

– Это очень интересный материал, и если вы собираетесь смастерить атомную бомбу, то лучше воспользоваться плутонием, нежели ураном, хотя в этом случае потребуются специальные знания. Скорее всего, возникнет необходимость в услугах физика-ядерщика.

– Очевидно, сгодится и похищенный физик-ядерщик?

– Что вы имеете в виду?

– Преступники захватили сегодня на станции двух приезжих физиков. Из Сан-Диего и Лос-Анджелеса, если не ошибаюсь.

– Вы говорите о профессорах Барнетте и Шмидте? Абсурдное предположение. Я хорошо их знаю, можно даже сказать, очень близко. Это неподкупные, честные люди. Они никогда не станут сотрудничать с негодяями, укравшими вещество.

– Я весьма высокого мнения о вас, доктор, – со вздохом произнес Райдер, – но вынужден заметить, что вы ведете очень уединенную жизнь. Значит, они принципиальные и порядочные люди?

– Да, я так считаю. Думаю, нет необходимости повторять.

– Люди, вне всякого сомнения, сострадательные?

– Конечно.

– Преступники захватили мою жену и стенографистку…

– Джулию Джонсон.

– Джулию Джонсон. Когда наши похитители начнут пропускать этих женщин через мясорубку, как вы думаете, что перевесит – высокие принципы ваших друзей или же их сострадание?

Яблонский ничего не ответил. Он лишь слегка побледнел.

Фергюсон кашлянул с оттенком скептицизма, что, вообще-то, довольно трудно сделать, но при его роде занятий он имел массу возможностей попрактиковаться в этом.

– А я-то всегда считал, сержант, что вам не хватает воображения. Но на этот раз оно у вас чересчур разыгралось.

– Разве? Как начальник охраны вы обязаны тщательно проверять каждого человека, поступающего сюда на работу. Эта стенографистка, Джулия, – что о ней известно?

– Зарабатывает на жизнь своим трудом. Снимает вместе с двумя девушками плохонькую квартирку. Имеет подержанный «фольксваген». Родители умерли.

– Может, она миллионерша, работающая смеха ради?

– Миллионерша? Вряд ли. Милая девушка, но ничего особенного.

Райдер перевел взгляд на Яблонского:

– Итак, что же мы имеем? Стенографистка, живущая на зарплату. Сержант, живущий на зарплату. Патрульный, живущий на зарплату. Может, вы думаете, они держат этих женщин, чтобы получить выкуп в миллион долларов за каждую? Или чтобы любоваться ими после долгого дня, проведенного возле атомного верстака?

Яблонский ничего не ответил.

– Значит, все-таки для мясорубки. Кстати, вы начали говорить о плутонии.

– Господи, вы что, бесчувственный?

– Всему свое время. В данный момент может оказаться полезной любая идея, любая информация.

– Понимаю, – произнес Яблонский с некоторым усилием, как человек, который пытается примирить сердце с разумом. – Плутоний, точнее, плутоний-239. Именно с его помощью уничтожили Нагасаки. Искусственное вещество, в природе оно не существует. Честь его открытия принадлежит нам, калифорнийцам. Чрезвычайно ядовито, укус кобры – ерунда по сравнению с ним. Если бы оно было у вас в виде аэрозоля в баллончике под давлением – такого ни у кого нет и пока что никто даже не представляет, как это сделать, но сделают, непременно сделают, – то вы обладали бы невероятно смертельным оружием. Пару раз пшикнуть в переполненной аудитории, скажем, на две тысячи человек – и вам нужно только позаботиться о двух тысячах гробов. Плутоний – неизбежный побочный продукт расщепления урана в ядерном реакторе. Он, как вы понимаете, остается в урановых стержнях. Стержни извлекаются из реактора и размалываются…

– И кто этим занимается? Вряд ли мне понравилась бы такая работа.

– А никто бы и не узнал, понравилась или нет. Один удар по этим стержням – и вы уже покойник. Переработка осуществляется с помощью дистанционно управляемых дробилок в так называемом «каньоне». Это миленькое местечко, огороженное стенами толщиной в полтора метра, с полутораметровыми стеклами в окнах. Не думаю, что вам захотелось бы туда входить. Размельченные стержни погружаются в азотную кислоту, а затем в различные химические реактивы, чтобы отделить плутоний от урана и других ненужных продуктов радиоактивного распада.

– Как хранится плутоний?

– На самом деле это нитрат плутония. Хранится в десятилитровых сосудах из нержавеющей стали, высотой сто двадцать пять сантиметров и диаметром тринадцать сантиметров. Такой сосуд вмещает около двух с половиной килограммов чистого плутония. С сосудами управляться еще легче, чем с урановыми барабанами, и к тому же это совершенно безопасно, если, конечно, соблюдать осторожность.

– Сколько этого вещества нужно для производства бомбы?

– Никто в точности не знает. Теоретически возможно, хотя на данный момент практически неосуществимо изготовить ядерное устройство размером с сигарету. Комиссия по атомной энергии считает, что критическая масса плутония – два килограмма. Скорее всего, это завышенная оценка. Как бы то ни было, в обычной дамской сумочке помещается достаточно плутония для производства атомной бомбы.

– Теперь я буду совершенно иными глазами смотреть на дамские сумочки. Значит, они могут служить вместилищем для бомбы?

– Запросто.

– И много в мире накопилось плутония?

– Более чем достаточно. В частных компаниях хранится плутония больше, чем во всех атомных бомбах на земле.

Райдер закурил сигарету «Голуаз», усваивая полученную информацию.

– Вы действительно сказали то, что я сейчас услышал?

– Да.

– Что они собираются делать с этим материалом?

– Это как раз то, что хотели бы знать все частные компании. Период полураспада плутония составляет тридцать шесть тысяч лет. Из-за радиоактивности он будет оставаться смертоносным еще примерно сто тысяч лет. Хорошенькое наследство оставляем мы нашим еще не родившимся потомкам. Если человечество еще будет существовать через сто тысяч лет, во что, кстати, серьезно не верит ни один экономист, эколог или философ, то можете себе представить, как оно будет проклинать своих далеких предков?

– Им придется решать эту проблему без нас. Меня же волнует судьба нашего поколения. Скажите, это первый случай похищения ядерного топлива с атомной станции?

– Господи, конечно нет. Насколько мне известно, это первый вооруженный налет, однако другие случаи могли просто замять. Мы слишком болезненно воспринимаем такие дела, гораздо болезненнее европейцев, которые несколько раз сообщали о террористических нападениях на их станции.

– Да расскажите ему все как есть, – устало бросил Фергюсон. – Кражи плутония происходят постоянно. Я знаю об этом, и доктор Яблонский знает. Даже Управление по ядерной безопасности, контролирующее деятельность Комиссии по атомной энергии, знает об этом, причем гораздо лучше нас, но стыдливо молчит в ответ на запросы, хотя его директор признает в подкомитете Конгресса по энергетике, что примерно полпроцента ядерного топлива исчезает необъяснимым образом. И похоже, его это вовсе не тревожит. В конце концов, что такое полпроцента, особенно упомянутые скороговоркой? Но этого вполне достаточно для производства такого количества бомб, что они полностью сотрут с лица земли Соединенные Штаты. Доверчивые американские обыватели ничего об этом не ведают. Как говорится, чего не знаешь, того и не боишься. Мои слова кажутся вам чересчур резкими, сержант?

– Пожалуй. У вас есть причины быть резким?

– Есть. Прежде всего, вы задели меня своим рапортом. Вряд ли найдется в стране начальник охраны, который бы не был этим раздосадован. Каждый год мы тратим миллиарды на предотвращение ядерной войны, сотни миллионов на предотвращение возможных аварий на реакторах – и только восемь миллионов на систему охраны. А следовало бы делать все наоборот. Комиссия по атомной энергии утверждает, что задействовала до десяти тысяч человек, чтобы следить за хранением ядерного топлива. Уж и не знаю, смеяться над этим или плакать. Дело в том, что они производят проверку только раз в год. Приезжают, просматривают наши журналы, берут образцы исходных материалов и заносят данные в какой-нибудь идиотский компьютер, который, кстати, зачастую дает неверные ответы. Это не вина компьютера и не вина инспектора. Да и сама система находится вне контроля со стороны государства. Комиссия по атомной энергии, к примеру, утверждает, что при наличии сложной внутренней системы охраны и системы слежения воровство со стороны обслуживающего персонала станций исключено. Подобные громкие заявления делаются в расчете на публику. Но это же чепуха! Из «каньона», о котором уже упоминалось, идут специальные трубки. По ним поступают образцы плутония для проведения различных тестов: определения его состава, чистоты и тому подобного. Нет ничего проще, чем отлить немного плутония в небольшую фляжку. Если вы не жадный и лишь время от времени выносите небольшое количество вещества, то можете заниматься этим практически до бесконечности. Если же у вас есть возможность подкупить двух охранников, один из которых ведет наблюдение за телекамерами, установленными в самых уязвимых местах, а другой контролирует детектор металла, через который вы проходите, когда покидаете территорию станции, то можете красть целую вечность.

– Такие случаи уже были?

– Правительство не видит необходимости платить охранникам высокую зарплату за их «неквалифицированную» работу. Как вы думаете, почему у нас столько продажных полицейских? Если, конечно, мне позволено так выразиться.

– Пожалуйста, пожалуйста. Но неужели это единственный способ – выносить материал по крохам? Были ли крупные кражи?

– Конечно были. И опять-таки все молчат. Не далее как в шестьдесят четвертом году, когда китайцы взорвали свою первую атомную бомбу, в нашей стране считали, что они просто не могут иметь технологии выделения урана-235 из природного урана. Следовательно, они где-то его стащили. Украсть у русских они не могли: в то время китайцев там, мягко говоря, не жаловали. А вот в Штатах, в том числе и в Калифорнии, они как дома. В Сан-Франциско, кстати, находится самая большая китайская колония за пределами Китая. Китайских студентов с распростертыми объятиями принимают во всех калифорнийских университетах. Именно таким образом китайцы завладели секретом производства атомной бомбы. Их студенты приезжали сюда на станцию, проходили специальный курс по физике, включая ядерную физику, а затем вернулись к себе на родину со всей необходимой информацией.

– Вы отклонились от темы.

– Просто обидно, что все так происходит. Короче, после того как они взорвали свою бомбу, неожиданно выяснилось, что в Аполло, штат Пенсильвания, на станции, производящей атомное топливо, недосчитались шестидесяти килограммов урана-235. Случайное совпадение? Никто никого ни в чем не обвиняет. Ядерные материалы пропадают направо и налево. Начальник охраны одной из атомных станций на востоке Штатов сказал мне, что у него со станции похитили сто десять килограммов урана-235. – Фергюсон замолчал и с удрученным видом покачал головой. – Вообще, все это так глупо.

– Что глупо?

– Таскать по нескольку граммов за один раз или вламываться на станцию, чтобы совершить кражу в крупных размерах. Все это глупо, потому что совсем не нужно. Если бы вам сегодня понадобилось большое количество урана-235 или плутония, что бы вы сделали?

– Ну, это очевидно. Я позволил бы команде фургона произвести загрузку, а на обратной дороге захватил бы его.

– Вот именно. Лишь одна-две станции транспортируют обогащенное ядерное топливо на пятнадцати-двадцатитонных грузовиках в массивных железобетонных барабанах, поднять которые можно только с помощью грузоподъемного крана. Это, естественно, исключает возможность нападения. Но нам, как и многим другим, подобное недоступно. Наши барабаны без особого труда поднимет любой сильный мужчина. Уже несколько ученых-ядерщиков публично предлагали нам обратиться за помощью к Кремлю и заключить договор с Красной армией о выполнении перевозок, как это принято у русских: на тяжелых бронированных грузовиках и с вооруженной охраной спереди и сзади.

– Почему же мы так не делаем?

– А бог его знает. Наверное, все по той же причине – чтобы не напугать народ до смерти. И не испортить имидж ядерной промышленности. Как известно, наш лозунг: «Атом для мира, а не для войны». Во всей цепочке по производству ядерного топлива транспортировка – самое слабое звено в смысле безопасности. Его даже и звеном-то назвать нельзя. Основные компании грузоперевозок – «Пасифик интермаунтин экспресс», «Тристейт» и «Маккормак» – очень встревожены тем, что происходит, но их водители не в состоянии что-либо сделать. При перевозках на грузовиках, которые многие предпочитают называть «дорожным рэкетом», кражи и недостачи – обычное дело. Это наиболее коррумпированная и криминализированная сфера бизнеса в Штатах, но никто, а в особенности сами водители, не смеет заявить об этом достаточно громко. Профсоюз водителей грузовиков – самое могущественное и наводящее страх объединение в Штатах. В Великобритании, Германии и Франции его заправилы были бы вне закона, в России они нашли бы свой конец в Сибири. Но здесь все не так. Никто не посмеет выступать против профсоюза, если ему дороги его жена, дети, пенсия или, в конце концов, собственное здоровье. Каждый день пропадает до двух процентов товаров, перевозимых по дорогам нашей страны. Возможно, цифра должна быть больше. Умудренные опытом с жалобами не обращаются. В редких случаях, когда с жалобой все-таки кто-нибудь приходит, страховые компании спокойно выплачивают ему страховку, поскольку получаемые ими премии значительно перевешивают то, что они оценивают как профессиональные потери. «Профессиональные» – этим словом все сказано. Восемьдесят пять процентов краж осуществляют люди, работающие в транспортной индустрии. Восемьдесят пять процентов ограблений совершается в сговоре с водителями грузовиков, которые, конечно же, являются членами профсоюза.

– Случалось ли когда-нибудь, чтобы кража ядерных материалов происходила прямо на дороге?

– Не думаю. Такие вещи на открытой дороге не делаются. Все происходит либо на перевалочных пунктах, либо на автостоянках. Водитель Джонс, к примеру, идет в мастерскую, делает там копии своих ключей от машины и передает их Смиту. На следующий день он останавливается возле закусочной для водителей, тщательно запирает дверь кабины и отправляется перекусить, один или вместе со своим напарником. По возвращении он разыгрывает хорошо отрепетированный спектакль: замечает «пропажу», взывает к небесам о мщении и спешит к ближайшей телефонной кабине, чтобы вызвать полицейских. Те прекрасно знают, что на самом деле происходит, но доказать ничего не могут. О таких кражах редко сообщается в рапорте, и они проходят практически незамеченными, потому что очень редко осуществляются с применением насилия.

Райдер терпеливо произнес:

– Всю свою жизнь я был полицейским, и мне все это известно. Я спрашивал конкретно о краже ядерных материалов.

– Я ничего не знаю.

– Не знаете или не хотите сказать?

– Думайте что угодно, сержант.

– Хорошо. Благодарю вас. – По реакции Райдера невозможно было понять, к какому выводу он пришел. Он повернулся к Яблонскому. – Доктор, может быть, мы пойдем проверим кабинет Сьюзен?

– Это не в вашем обычае, сержант, спрашивать чьего-либо разрешения на что бы то ни было, – сухо сказал Яблонский.

– Не нужно язвить. Дело в том, что официально расследованием занимаемся не мы.

– Знаю. – Яблонский бросил взгляд на Джеффа. – Дорожные патрульные здесь, в общем-то, ни к чему. Скажите, вам запрещали сюда приезжать?

– Нет.

– Впрочем, какая разница? Господи, на вашем месте я бы сходил с ума от беспокойства. Можете обыскать все это чертово здание, если хотите. – Он немного помолчал. – Пожалуй, я пойду с вами.

– Это чертово здание, как вы его называете, я оставлю Паркеру и Дэвидсону, которые уже находятся здесь, и всем тем представителям закона, что прибудут сюда с минуты на минуту. Зачем вам нужно идти вместе с нами в кабинет моей жены? За всю свою жизнь я ни разу не утаивал вещественных доказательств.

– Кто говорит об этом? – Яблонский посмотрел на Джеффа. – Вы знаете, что ваш отец имеет устоявшуюся и вполне заслуженную репутацию человека, который берет закон в свои руки?

– Должен признаться, ходят такие слухи. Значит, вы хотите засвидетельствовать хорошее поведение того, кто нуждается в заботе и покровительстве? – спросил Джефф, впервые улыбнувшись с тех пор, как услышал о похищении матери.

– Никогда не слышал, чтобы слова «забота и покровительство» упоминались в отношении сержанта Райдера, – сказал Яблонский.

– Возможно, Джефф прав, – невозмутимо произнес Райдер. – Я готов идти.

Яблонский недоверчиво улыбнулся.

Глава 2

Дверь кабинета была слегка приоткрыта, вокруг дверной ручки и замка теснились четыре расщепленных отверстия. Райдер хладнокровно посмотрел на них, толкнул дверь и вошел в кабинет. Сержант Паркер, который усердно передвигал кончиком карандаша какие-то клочки бумаги по столу, прервал свое занятие и повернулся. Это был дородный мужчина лет сорока, с приятным лицом, совершенно не похожий на полицейского, благодаря чему он сумел стать вторым после Райдера по задержанию преступников.

– Я ждал тебя, – сказал он. – Дело чертовски сложное, просто невероятное. – Он улыбнулся, чтобы ослабить напряжение, которого Райдер, впрочем, как будто вовсе и не чувствовал. – Ты пришел, чтобы заняться этим самому и показать неумехам, как работают профессионалы?

– Нет, хочу всего лишь посмотреть. Делом этим я не занимаюсь и уверен, что наш жирнюга получит огромное удовольствие, удерживая меня подальше от него.

«Жирнюга» относилось к начальнику полиции, которого Райдер ни в грош не ставил.

– Этот заплывший жиром садист с радостью пойдет на такое. – Сержант Паркер не обратил внимания на то, что доктор Яблонский, не имевший счастья быть знакомым с начальником полиции, слегка нахмурился. – Может, стоит нам с тобой как-нибудь собраться и свернуть ему шею?

– Ну да, учитывая, что у него размер воротничка пятьдесят сантиметров. – Райдер взглянул на простреленную дверь. – Маккаферти, охранник у ворот, заявил, что стрельбы не было. Это что, термиты?

– Нет, глушитель.

– А зачем вообще было стрелять?

– Спроси у Сьюзен. – Паркер был давнишним другом семьи Райдеров. – Налетчики собрали весь персонал и закрыли вон в той комнате, через коридор. А Сьюзен как раз выглянула из двери, увидела, что происходит, и заперлась на ключ.

– И тогда они взломали дверь. Наверное, боялись, что Сьюзен бросится к ближайшему телефону.

– Ты ведь составлял рапорт о здешней системе охраны.

– Что верно, то верно. Я все помню. Только доктору Яблонскому и мистеру Фергюсону было позволено иметь прямую телефонную связь. Все остальные звонки проходят через коммутатор. Значит, их в первую очередь беспокоила сама Сьюзен. Видимо, решили, что она выберется через окно.

– Вряд ли. Судя по тому, что я слышал, хотя еще не успел опросить всех, эти парни ориентировались здесь как у себя дома. Им прекрасно было известно, что снаружи нет никакой пожарной лестницы, что в каждой комнате установлен кондиционер и что не так-то просто выпрыгнуть через намертво вделанное стекло.

– Зачем же тогда стрелять?

– Возможно, они спешили. Или терпения не хватило. По крайней мере, они сделали предупреждение. Один из похитителей сказал: «Отойдите в сторону, миссис Райдер, я буду стрелять, чтобы открыть дверь».

– Ну что ж, отсюда вроде бы вытекают две вещи. Во-первых, они не бессмысленные убийцы. Но я сказал «вроде бы», потому что мертвыми заложниками торговаться не будешь и сопротивляющихся физиков к выполнению нужной задачи не склонишь. Во-вторых, они знали в лицо каждого работающего здесь.

– Это точно.

– Похоже, их очень хорошо проинформировали.

Джефф пытался говорить спокойно, подражая невозмутимости своего отца, но его выдавала быстро пульсирующая жилка на шее.

Райдер указал на поверхность стола, усеянную клочками бумаги:

– В твоем возрасте, Паркер, пора бы уже завязывать с детскими головоломками.

– Ты же знаешь, я дотошный, усердный, добросовестный следователь, который ничего не оставит без внимания.

– Судя по всему, ты уже изучил эти бумажки вдоль и поперек. Есть какие-нибудь идеи?

– Нет. А у тебя?

– Тоже нет. По-видимому, это содержимое корзины Сьюзен?

– Да. – Паркер с раздражением посмотрел на бумажное крошево. – Я знаю, что секретари и машинистки, выбрасывая использованные листы бумаги в корзину, часто рвут их на половинки. Но не на такие же клочки!

– Ты прекрасно знаешь Сьюзен. Она никогда не рвет на половинки, четвертинки или даже восьмушки. – Райдер дотронулся до лежащих на столе бумажек – остатков писем, копирки и стенографических записей. – На шестнадцать частей – это да, но только не на половинки. – Он отвернулся от стола. – И ты не нашел никаких других зацепок?

– Ни в столе, ни на столе. Она взяла с собой сумочку и зонтик.

– Откуда тебе известно, что у нее был зонтик?

– Выяснилось в результате расспросов, – терпеливо пояснил Паркер. – Ничего не осталось, кроме вот этого. – Он взял фотографию Райдера в рамке, поставил ее обратно на стол и рассеянно заметил: – Некоторые люди сохраняют спокойствие и деловитость при любых обстоятельствах. Боюсь, это как раз такой случай.

Доктор Яблонский проводил их до потрепанного «пежо».

– Если от меня потребуется какая-нибудь помощь, сержант…

– Вы можете сделать две вещи. Во-первых, попробуйте раздобыть личное дело Карлтона, но так, чтобы не узнал Фергюсон. Ну, вы знаете, подробности его продвижения по службе, рекомендации и тому подобное.

– Господи, это же второй по значимости человек в охране!

– Я знаю.

– Есть какие-нибудь основания подозревать его?

– Никаких. Просто мне любопытно, почему его взяли в заложники. По идее, старший охранник должен быть человеком несговорчивым и находчивым. Лично я не стал бы связываться с таким. Надеюсь, что его досье даст ответ на этот вопрос. Во-вторых, я все еще чувствую себя пилигримом, потерявшимся в атомной пустыне. Если мне понадобится дополнительная информация, можно с вами связаться?

– Вы знаете, где находится мой кабинет.

– Возможно, мне придется попросить вас приехать ко мне. Мое начальство может запретить мне присутствовать здесь.

– Полицейскому?

– Не полицейскому, а бывшему полицейскому.

Яблонский внимательно посмотрел на него:

– Вы думаете, вас уволят? Обычно они всего лишь угрожают, что так сделают.

– Не забывайте, этот мир несправедлив.

По дороге в управление Джефф спросил:

– Ответь мне на три вопроса. Почему именно Карлтон?

– Как я уже сказал, неудачный выбор заложника. Кроме того, если эти негодяи знали в лицо твою мать, не исключено, что они знают всех работающих на станции. Непонятно, почему они проявили особый интерес к нашей семье. Лучшим источником сведений о персонале являются личные дела, к которым имеют доступ только Фергюсон и Карлтон. Ну и, конечно, доктор Яблонский.

– Зачем они прихватили Карлтона с собой?

– Вот уж не знаю. Может, чтобы все выглядело тип-топ? И потом, еще не известно, похищен ли он. Ты ведь слышал, как Фергюсон говорил о правительстве, которое мало платит за неквалифицированную работу. Возможно, Карлтона поманили зелененькими.

– Сержант Райдер, у вас ужасно подозрительное воображение. И более того, вы не лучше самого обыкновенного вора.

Райдер спокойно вытащил сигарету, никак не реагируя на эти слова.

– Хоть ты и заявил Яблонскому, что никогда не утаивал вещественных доказательств, но я сам видел, как ты спрятал в руке несколько клочков бумаги, с которыми пытался разобраться сержант Паркер.

– Подозрительность, похоже, наша семейная черта, – кротко заметил Райдер. – Я не утаивал вещественных доказательств, а просто взял их с собой. Если их вообще можно считать доказательствами.

– Зачем же тогда ты их взял?

– А ты видел, что именно я взял?

– Да я не очень понял, что это. Какие-то закорючки, каракули.

– Стенографические записи, балда. Ты обратил внимание на покрой пиджака Яблонского?

– Это первое, на что обращает внимание любой полицейский. Ему надо бы заказать более свободный пиджак, чтобы скрыть выпирающий пистолет.

– Не пистолет, а кассетный магнитофон, на который Яблонский записывает все свои заметки и мысли, все, что придет ему в голову, когда он находится на станции.

– И что? – Джефф на мгновение задумался, а затем его лицо омрачилось досадой. – Наверное, мне лучше оставаться со своим верным двухколесным другом и выписывать квитанции нарушителям дорожного движения. По крайней мере, там не видно, что я не обладаю выдающимся умом. Ты намекаешь на то, что в стенографических записях нет никакой необходимости?

– В том-то и дело.

– Тогда зачем рвать их на маленькие кусочки?

– Да-а, поневоле перестанешь верить специалистам, которые утверждают, что интеллект – качество наследуемое. – Райдер с удовлетворением затянулся сигаретой. – Думаешь, я бы женился на женщине неизобретательной, на паникерше?

– Из тех, которые при виде паука выбегают из комнаты? Значит, это какое-то послание?

– Надо думать. Знаешь кого-нибудь, разбирающегося в стенографии?

– Конечно. Мардж.

– Что за Мардж?

– Черт побери, папа. Это ж твоя крестница. Жена Теда.

– А-а. Марджори, жена твоего напарника, который гоняется по шоссе сломя голову? Когда вернемся домой, пригласи их к нам в гости.

– Что ты имел в виду, говоря Яблонскому, что ожидаешь своего увольнения?

– Это не мои слова, а его. Скажем так: у меня предчувствие, что увольнение не за горами. Мне кажется, что буквально через несколько минут мы с начальником полиции Донахью сильно разойдемся во мнениях.

Все в полиции, даже новички, хорошо знали о неприязни шефа полиции к Райдеру, которая по силе уступала только презрительному отношению сержанта к своему начальнику.

Джефф сказал:

– Он и меня терпеть не может.

– Это точно.

Райдер улыбнулся, вспомнив, как незадолго до развода с мужем миссис Донахью была оштрафована Джеффом за превышение скорости, хотя он прекрасно знал, кто она такая. Донахью сразу же вызвал Джеффа к себе и потребовал от него порвать квитанцию. Джефф отказался. Донахью мог бы предвидеть, что все произойдет именно так. Калифорнийская патрульная служба справедливо гордилась заслуженной репутацией чуть ли не единственного полицейского подразделения в штате, не затронутого коррупцией. Незадолго до этого происшествия патрульный оштрафовал самого губернатора за превышение скорости. Губернатор написал хвалебное письмо в управление полиции, но все же вынужден был заплатить штраф.

Сержант Диксон все еще сидел за столом.

– Где вы оба пропадали? – спросил он, увидев входящих Райдеров.

– Работали, – ответил Райдер. – А что?

– Шеф пытался разыскать вас в Сан-Руфино. – Он поднял телефонную трубку и сказал: – Лейтенант, здесь сержант Райдер и патрульный Райдер. Только что пришли. – Он выслушал, что ему сказали, и положил трубку. – С удовольствием провожу вас, господа.

– Кто у него?

– Майор Данн. – Майор Данн возглавлял местную службу ФБР. – А также некий доктор Дюррер из какого-то Уира.

– Не Уира, а УЭИР – Управления по энергетическим исследованиям и разработкам. Пишется большими буквами, – заметил Райдер. – Я знаю доктора Дюррера.

– И конечно, там ваш сердечный друг.

В кабинете Малера находились четыре человека. Сам Малер сидел за столом с официальным выражением лица, пытаясь таким образом скрыть, что ему не по себе. В креслах расположились доктор Дюррер, похожий на сову человек в пенсне со стеклами бутылочного цвета, которые придавали ему выражение испуганного оленя, и майор Данн, худощавый, седовласый, интеллигентный, с улыбающимися глазами, которые, наверное, видели в жизни не так уж много веселого. Начальник полиции Донахью стоял, и, хотя он не отличался высоким ростом, его массивное грушеобразное тело занимало слишком много пространства. У него были заплывшие жиром глаза, мясистые нос и губы и внушительное количество подбородков. Он с неприязнью уставился на Райдера:

– Полагаю, дело под контролем, сержант?

Райдер проигнорировал его и обратился к Малеру:

– Вы нас вызывали?

Лицо Донахью моментально налилось кровью.

– Я к вам обращаюсь, Райдер! Это я посылал за вами. Где вы, черт побери, болтались?

– Вы только что употребили слово «дело» и к тому же звонили в Сан-Руфино. Если уж мы должны отвечать на вопросы, то почему они такие глупые?

– Господи, Райдер, еще никто не разговаривал со мной…

– Прошу прощения. – Голос Данна был тихим и спокойным, но язвительным. – Я был бы весьма признателен, господа, если бы вы отложили свою перебранку на потом. Сержант Райдер и вы, патрульный, я слышал о миссис Райдер, и мне искренне жаль. Вы нашли там что-нибудь интересное?

– Нет, – ответил Райдер, а Джефф старательно отвел глаза в сторону. – Да и вряд ли кому-нибудь удастся найти. Слишком чистая работа, слишком профессиональная. Никакого насилия. Единственный точно установленный факт – это то, что бандиты похитили пригодное для изготовления бомбы вещество в количестве, достаточном, чтобы уничтожить половину нашего штата.

– И сколько конкретно? – поинтересовался доктор Дюррер.

– Двадцать барабанов с ураном-235, а также неизвестное количество плутония. Наверное, полный грузовик. Второй грузовик появился после того, как они захватили вспомогательный корпус.

– Боже мой, боже мой, – тоскливо произнес Дюррер. У него был подавленный вид. – Далее неизбежно последуют угрозы.

– Вы получаете много угроз? – спросил Райдер.

– Не отвечайте ему, – вмешался Донахью. – Официально Райдер не занимается этим делом.

– Боже мой, боже мой, – повторил Дюррер. Он снял пенсне и взглянул на Донахью глазами, в которых не было ничего совиного. – Вы, кажется, ограничиваете мое право свободно высказываться?

Донахью в полной растерянности посмотрел на Данна, но не нашел поддержки в его холодных улыбающихся глазах. А Дюррер снова обратился к Райдеру:

– Да, мы получаем угрозы. Но штат Калифорния ведет политику замалчивания их количества, хотя это довольно глупая политика, поскольку известно – данные опубликованы и являются достоянием общественности, – что с тысяча девятьсот шестьдесят девятого года государственным и коммерческим учреждениям угрожали примерно двести двадцать раз.

Дюррер замолчал, как бы выжидая, и Райдер с готовностью подхватил:

– Огромное число.

При этом он заметил, что самая непосредственная угроза – это угроза апоплексического удара: Донахью беспрестанно сжимал и разжимал кулаки, а его лицо приобрело красновато-коричневый оттенок.

– Вот именно, – продолжал Дюррер. – До сих пор все угрозы оказывались ложными. Но однажды угроза может стать реальной, то есть государственному или частному предприятию придется платить либо пострадать от атомного взрыва или радиации. Мы насчитываем шесть типов угроз – две практически невероятные и четыре вполне возможные. Практически невероятными считаются взрыв самодельной бомбы, изготовленной из похищенных радиоактивных материалов, или взрыв уже готовой атомной бомбы, похищенной со склада вооружений. К вполне возможным угрозам относятся: распыление радиоактивных материалов, отличных от плутония; выброс радиоактивных материалов из партии отработанного топлива; использование обычных взрывчатых веществ, начиненных солями стронция-90, криптона-85, цезия-137 или даже самого плутония; и просто высвобождение плутония с целью заражения окружающей местности.

– Судя по деловитости, которую проявили преступники в Сан-Руфино, они настроены серьезно.

– Мы понимаем, что на сей раз имеем дело с действительно реальной угрозой. Нами уже предприняты определенные меры, перечисленные в так называемом «Плане ответных действий на случай атомного шантажа в штате Калифорния», утвержденном в семьдесят пятом году. Контроль за ходом его реализации в случае необходимости полностью возлагается на ФБР, которое имеет право задействовать любые органы всех уровней, включая, естественно, полицию, привлекать любых экспертов-ядерщиков из таких мест, как Доннеровская лаборатория в Беркли или лаборатория Лоренса в Ливерморе. К работе на территории штата могут быть привлечены поисковые, дезактивационные и медицинские отряды, возглавляемые врачами, специализирующимися в области радиологии, а также военно-воздушные силы. Мы в УЭИР отвечаем за оценку обоснованности угрозы.

– Как это делается?

– В первую очередь путем обращения к правительственной компьютерной системе, которая сразу же определяет факт пропажи значительного количества расщепляющихся материалов.

– Что ж, доктор Дюррер, в данном случае нам уже известно, сколько материала исчезло, поэтому обращаться к компьютерам не обязательно. Ну и ладно. От них все равно никакого толку.

Дюррер во второй раз снял пенсне.

– Кто вам сказал такое?

Райдер рассеянно бросил:

– Не помню. Это было какое-то время назад.

Джефф спрятал улыбку. Действительно «какое-то время назад» – прошло уже полчаса с тех пор, как Фергюсон сказал им об этом. Дюррер в задумчивости посмотрел на сержанта, но, видимо, решил, что от этого типа все равно ничего не добьешься. А Райдер тем временем обратился к Малеру:

– Я бы хотел принять участие в расследовании. Надеюсь поработать под началом майора Данна.

Донахью улыбнулся, но не злобно, а как человек, который наслаждается наступившим моментом. Его лицо восстановило свой обычный пятнисто-красный вид. Он возразил:

– Ни в коем случае.

Райдер посмотрел на него с выражением, которое не сулило ничего хорошего.

– У меня в этом деле личный интерес. Забыли?

– Здесь не о чем толковать, сержант. Как полицейский вы обязаны подчиняться в нашем округе только одному человеку – мне.

– Как полицейский – да.

Донахью внезапно почувствовал подвох.

– Я был бы рад сотрудничать с сержантом Райдером, – вступил в разговор Данн. – С самым опытным вашим работником, лучшим в своем подразделении. И с лучшими показателями по задержанию преступников в вашем округе, да и в любом другом, если уж на то пошло.

– Вот в этом-то и состоит его проблема. Пристрастие к арестам, стрельбе, насилию – все это делает человека эмоционально нестабильным, особенно в таких делах, как наше. – Донахью попытался напустить на себя благочестивый вид, но безрезультатно. – Я не могу позволить, чтобы доброе имя моего отряда было вываляно в грязи.

– Бог ты мой! – только и счел нужным заметить Райдер.

Данн стоял на своем:

– И все-таки я хотел бы привлечь его к работе.

– Нет. При всем моем уважении должен напомнить, что власть ФБР заканчивается по другую сторону этой двери. Поверьте, майор Данн, это ради вашей же пользы. Райдер опасен и не годится для работы в столь деликатной ситуации.

– Похищение невинных женщин вам кажется деликатной ситуацией? – Сухость в голосе Дюррера свидетельствовала о том, что он весьма невысоко оценивает умственные способности Донахью. – Может, объясните нам, как вы пришли к такому заключению?

– Да, как насчет этого, шеф? – Джефф больше не мог сдерживаться, он весь дрожал от гнева. Райдер с легким удивлением посмотрел на сына, но ничего не сказал. – Речь идет о моей матери, шеф. И о моем отце. Опасный человек? Имеет пристрастие к арестам? Только вы так считаете, шеф, только вы. Ведь работа моего отца в том и заключается, чтобы сажать под арест разных мерзавцев – сутенеров, торговцев наркотиками, коррумпированных политиков, «добропорядочных» членов мафии, уважаемых бизнесменов, которые в действительности ничуть не лучше самых последних подонков, и даже, как это ни печально, продажных полицейских. Взгляните на его личное дело, шеф. Произведенные им аресты не завершались судебным решением о вынесении приговора или условном осуждении лишь в тех случаях, когда он сталкивался с судьей Кендриком. Вы, конечно, помните судью Кендрика, шеф? Он был частым гостем в вашем доме. А затем прикарманил у ваших приятелей из городского совета двадцать пять тысяч долларов и попал в исправительный дом. На пять лет. Многие тогда могли оказаться вместе с ним на скамье подсудимых, но им повезло. Правда, шеф?

Донахью издал неопределенный звук, как будто у него отказали голосовые связки. Его кулаки судорожно сжимались, а лицо меняло цвет со скоростью и непредсказуемостью хамелеона, попавшего на шотландский плед.

– Это вы посадили судью в тюрьму, сержант? – спросил Данн.

– Кто-то ведь должен был. Наш толстячок имел все необходимые доказательства, но ни за что не использовал бы их. Стоит ли осуждать человека за то, что он не смог предъявить обвинение самому себе?

Донахью издал тот же звук. Райдер вытащил из кармана какой-то предмет и, зажав его в кулаке, вопросительно посмотрел на Джеффа, который сумел взять себя в руки и вновь обратился к Донахью:

– Вы оклеветали моего отца в присутствии свидетелей. – Он взглянул на Райдера. – Собираешься подать на него в суд? Или пусть остается наедине со своей совестью?

– С чем, с чем?

– Папа, ты никогда не станешь полицейским, – произнес Джефф почти что с грустью. – Есть разные тонкости, которыми ты не способен овладеть. Например, давать взятки, принимать подношения, получать процент от нелегальных сделок и иметь парочку банковских счетов на чужое имя. – Он посмотрел на Донахью. – Разве я не прав, шеф? У некоторых людей ведь полно счетов на фальшивые имена?

– Ах ты, мерзкий маленький ублюдок! – У Донахью наконец-то прорезался голос. Он попытался улыбнуться. – Похоже, ты забыл, с кем разговариваешь, а?

– Простите, что лишаю вас этого удовольствия, шеф.

Джефф положил на стол Малера револьвер и полицейский жетон и совсем не удивился, увидев, что его отец тоже кладет на стол свой жетон.

– Ваш револьвер, – хрипло потребовал Донахью.

– Он принадлежит мне, а не полиции. Кстати, дома у меня есть и другие. Со всеми полагающимися лицензиями.

– Я их завтра же аннулирую, мистер полицейский.

Злоба в голосе Донахью хорошо сочеталась с выражением его лица.

– Я не полицейский.

Райдер закурил «Голуаз» и с явным удовлетворением затянулся.

– Погасите свою чертову сигарету!

– Вы, кажется, слышали, что я сказал. Я больше не полицейский. Я простой член общества, а полиция находится на службе у общества. И я не позволю, чтобы мои слуги разговаривали со мной в таком тоне. Аннулируете мои лицензии? Только попробуйте это сделать, и я сразу же обнародую копию имеющегося у меня досье с заверенными дубликатами различных документов. Тогда вам придется аннулировать свой приказ об аннулировании моих лицензий.

– Что означает вся эта чертовщина?

– А то, что подлинник этого досье с огромным интересом прочтут в Сакраменто[17].

– Вы блефуете.

Презрение в голосе Донахью прозвучало бы более убедительно, если бы он не облизнул после этого губы.

– Возможно, – бросил Райдер, с притворным интересом созерцая выпущенное им кольцо дыма.

– Предупреждаю вас, Райдер. – Голос Донахью дрожал, причем не только из-за испытываемого гнева. – При первой же вашей попытке вмешаться в ход расследования я посажу вас под арест за препятствование работе правосудия.

– Как же хорошо вы меня знаете, Донахью! А вот я не стану вам угрожать. Помимо всего прочего, мне не доставляет удовольствия видеть жирные телеса, трясущиеся от страха.

Донахью уронил руку на свой пистолет. Райдер медленно расстегнул куртку, распахнул ее и поставил руки на бедра. Его «смит-вессон» оказался у всех на виду, но руки остались свободны от оружия.

Донахью приказал лейтенанту Малеру:

– Арестуйте этого человека!

– Не стройте из себя большего идиота, чем вы есть, Донахью, – с холодным презрением бросил Данн. – И не ставьте своего лейтенанта в неудобное положение. На каком основании вы хотите его арестовать, позвольте спросить?

Райдер застегнул куртку, повернулся и вышел из кабинета. Джефф последовал за ним. Они уже собирались сесть в «пежо», когда их догнал Данн:

– Вы считаете, это было умно?

Райдер пожал плечами:

– Все шло к тому.

– Он опасный человек, Райдер. На прямое столкновение он не пойдет, это всем известно, но спину ему подставлять не советую. У него могущественные друзья.

– Я знаю его друзей. Такие же мерзкие подонки, как он сам. Половина из них должна сидеть за решеткой.

– И все-таки лучше не попадаться им темной ночью. Вы, конечно, собираетесь продолжать это дело?

– На случай если вы забыли, речь идет о моей жене. Думаете, мы поручим ее нежной заботе этого жирного борова?

– А если он станет вставлять вам палки в колеса?

– Не наводите моего отца на такие приятные мысли, – усмехнулся Джефф.

– Что вы, что вы. Я говорил, что хотел бы работать с вами, Райдер. И с вами, молодой человек, если пожелаете. Мое предложение остается в силе. В ФБР всегда найдется дело для предприимчивых и честолюбивых молодых людей.

– Спасибо. Мы обдумаем это предложение. Если нам понадобится помощь или совет, можно связаться с вами?

Данн внимательно посмотрел на них и кивнул:

– Разумеется. Номер моего телефона вам известен. Ну что ж, у вас есть выбор. У меня его нет. Хочешь не хочешь, а придется работать с этим жирным боровом, как вы удачно его назвали. Он имеет большой политический вес в долине. – Данн попрощался с каждым из них за руку. – Берегите спины!

Уже в машине Джефф спросил:

– Собираешься поразмыслить над его предложением?

– Черт побери, конечно нет. Это все равно что попасть из огня да в полымя. И не потому, что Сассун, возглавляющий калифорнийское отделение ФБР, – человек бесчестный. Он, безусловно, достоин доверия. Но он слишком правильный, всегда следует инструкциям и не поощряет проявления инициативы. Нам ведь это не нужно?

Марджори Хонер, медноволосая девушка, выглядевшая слишком юной для замужней дамы, сидела рядом со своим супругом, одетым в форму таможенника, и внимательно разглядывала клочки бумаги, разложенные на столе.

– Ну же, крестница, – сказал Райдер. – Такой умнице, как ты, стоит только взглянуть…

Марджори подняла голову и улыбнулась:

– Все довольно просто. Надеюсь, это имеет для вас какой-то смысл. Здесь написано: «Посмотри на обороте своей фотографии».

– Спасибо, Марджори.

Райдер снял телефонную трубку и сделал два звонка.

После ухода Хонеров прошел час с небольшим. Райдер с сыном как раз закончили поглощать содержимое кастрюльки, которую Сьюзен оставила в духовке, когда появился доктор Яблонский с портфелем в руке. Он произнес без всякого выражения:

– Вы, наверное, сошли с ума. Везде болтают, что вас обоих с треском выкинули из полиции.

– Вовсе нет, – с достоинством возразил Райдер. – Мы сами уволились. Добровольно. Правда, только на время.

– Вы сказали, на время?

– Именно. В данный момент меня не устраивает быть полицейским, так как это ограничивает сферу моей деятельности.

– Ты действительно сказал «на время»? – спросил Джефф.

– Конечно. Вернемся назад, когда гроза минует. Мне ведь надо жену содержать.

– Но Донахью…

– Насчет Донахью не волнуйся. Пусть он волнуется сам за себя. Доктор, что-нибудь выпьете?

– Шотландское виски, если у вас есть.

Райдер подошел к небольшому бару и откинул дверцу, за которой обнаружилась впечатляющая коллекция разнообразных бутылок.

– У вас богатый выбор, – удивился Яблонский.

– Сам я пью пиво. А все эти бутылки – для моих друзей. Надолго хватает, – добавил сержант несколько непоследовательно.

Яблонский вынул из портфеля папку:

– Вот досье, которое вы хотели получить. Достать его оказалось не так-то просто. Фергюсон как на иголках. Нервный какой-то.

– Фергюсон – честный человек.

– Да я знаю. Это фотокопия дела. Я не хотел, чтобы Фергюсон или ФБР заметили отсутствие оригинала.

– Но почему Фергюсон так нервничает?

– Трудно сказать. Он вообще стал уклончивым. Возможно, чувствует, что может вылететь с работы, поскольку его систему охраны оказалось так легко взломать. И потом, он немного напуган. Впрочем, за последние часы мы все, наверное, испытали чувство страха. Уж я-то точно. – Яблонский помрачнел. – Я даже беспокоился, – с извиняющейся улыбкой добавил он, – что мое пребывание здесь, мое общение с бывшим полицейским будет замечено.

– Поздно беспокоиться. Вас уже заметили.

Яблонский сразу перестал улыбаться:

– Что?

– Примерно в пятидесяти метрах отсюда, через дорогу, стоит закрытый фургон. Водителя в кабине нет. Он сидит внутри фургона и ведет наблюдение за моим домом через одностороннее стекло.

Джефф быстро встал и подошел к окну.

– И давно он здесь? – спросил он.

– Всего несколько минут. Появился одновременно с доктором Яблонским. Уже ничего нельзя было сделать. – Райдер на мгновение задумался, а затем сказал Джеффу: – Меня не слишком устраивает, что вокруг моего дома шныряют ищейки. Открой мой шкафчик с оружием и выбери себе любой пистолет. Там, кстати, найдешь и парочку старых полицейских жетонов.

– Он знает, что я больше не полицейский.

– Конечно знает. Думаешь, он осмелится сказать это и тем самым выдать Донахью?

– Вряд ли. Что я должен сделать? Пристрелить его?

– Заманчивая мысль, но, к сожалению, приходится сказать «нет». Разбей окно рукояткой пистолета и прикажи этому типу выйти. Его фамилия – Раминов, внешне он несколько смахивает на ласку и такой же увертливый. У него при себе оружие. Донахью считает его своим лучшим секретным агентом. Я слежу за ним уже многие годы. Он не полицейский, а преступник, отсидевший несколько сроков. В машине ты найдешь полицейский передатчик. Потребуй у него соответствующую лицензию. Лицензии, конечно, не окажется. Затем попроси предъявить полицейское удостоверение. Его тоже не будет. Потом немного пошуми, как обычно, и прикажи ему немедленно убраться.

Джефф широко улыбнулся:

– Отставка имеет свои преимущества.

Яблонский с сомнением посмотрел вслед молодому человеку:

– Вы очень уверены в своем сыне, сержант.

– Джефф умеет за себя постоять, – спокойно произнес Райдер. – Ну, доктор, надеюсь, вы не будете уклончивы и поведаете мне, почему Фергюсон был уклончив.

– Что ж, – нахмурился Яблонский, – видно, придется это сделать.

– Так он действительно уклонялся от разговора со мной?

– Да. Я беспокоюсь за вашу жену гораздо больше, чем вы себе представляете. И думаю, вы имеете полное право знать абсолютно все, что может помочь.

– А я думаю, по этому поводу стоит еще выпить.

То, что Яблонский опустошил свой стакан и даже не заметил этого, показывало меру его озабоченности. Райдер прошел к бару и вернулся на место.

– Так о чем же он мне не рассказал?

– Вы спрашивали его относительно похищения радиоактивных материалов, и он сказал, что ничего не знает. На самом деле он знает так много, что у него отбило охоту говорить об этом. Возьмем недавнее дело о «гематитовом похмелье», названное так, вероятно, потому, что вызвало головную боль у всех, кто занимается охраной атомных объектов. Гематит – это объект на Миссури, который находится в ведении Комиссии по атомной энергии в районе Мексиканского залива. Там обычно хранится до тысячи килограммов урана-235. Сырье для его производства поступает на объект в бутылях из Портсмута, штат Огайо. Готовый, обогащенный, высококачественный материал перевозится затем на грузовике из Гематита в Канзас-Сити, а оттуда на самолете – в Лос-Анджелес. Там его грузят в фургон, который, преодолев расстояние в двести километров по пустынным дорогам, доставляет уран на атомную станцию в Сан-Диего. Три перевозки буквально у всех на виду. Хотите знать шокирующие подробности?

– Могу себе их представить. Но почему Фергюсон скрытничает?

– Понятия не имею. Все охранники – профессиональные молчуны. Итак, пропадают целые тонны этого чертова вещества. И это вовсе не секрет, а достояние общественности.

– Если верить доктору Дюрреру из УЭИР, с которым я разговаривал всего несколько часов назад, правительственная компьютерная система чуть ли не сразу может сообщить об отсутствии сколько-нибудь значительного количества расщепляющихся материалов.

Яблонский недовольно скривился и поспешил убрать с лица недовольство, вновь приложившись к виски.

– Интересно, что он подразумевает под «значительным количеством»? Десять тонн? Этого вполне хватит, чтобы сделать несколько сотен атомных бомб! Доктор Дюррер либо несет полную чушь, что на него совсем не похоже, либо намеренно темнит. УЭИР так и не может оправиться с тех пор, как ЦФУ дало им по мозгам. Кажется, это случилось в июле семьдесят шестого.

– А что такое ЦФУ?

– Центральное финансовое управление.

Яблонский замолчал, так как в комнату вошел Джефф и разложил на столе какие-то предметы. Выглядел он очень довольным собой.

– Он убрался. По-моему, направился к ближайшему болоту. – Джефф стал демонстрировать свою добычу. – Полицейский передатчик: лицензии у него не оказалось, поэтому я не мог позволить ему держать передатчик, верно? Револьвер: этот тип явный уголовник, поэтому револьвер оставить ему я тоже не мог. Водительские права: он предъявил их вместо полицейского удостоверения, которого, разумеется, не имеет. Цейссовский бинокль с печатью «Л. А. П. У»: как попал к нему бинокль, он объяснить не мог и клялся всеми святыми, будто ему даже в голову не приходило, что эти буквы означают «Лос-Анджелесское полицейское управление».

– Мне всегда хотелось иметь такой, – сказал Райдер.

Яблонский насупился, выражая свое неодобрение, но тут же справился с этим чувством тем же способом, каким до этого справлялся со своим недовольством.

– Я записал номер его автомобиля, поднял капот и переписал номера двигателя и ходовой части. А затем сказал ему, что все эти номера и конфискованные предметы вечером будут доставлены в полицейское управление.

– Ты понимаешь, что ты наделал? – спросил Райдер. – Ты же совершенно расстроил нашего шефа Донахью. По крайней мере, он будет совершенно расстроен через несколько минут. – Он притворился огорченным. – Как бы мне хотелось подключиться к его прямой линии! Ему придется заменить все оборудование, что само по себе довольно неприятно, но и вполовину не так неприятно, как необходимость заменить фургон.

– А зачем ему это делать? – спросил Яблонский.

– Потому что этот фургон спекся. Если Раминова возьмут в этом фургоне, то он тут же заложит Донахью. Вот какими лицами окружает себя начальник полиции и вот кому доверяет.

– Но Донахью может задержать любой запрос.

– Ему это не удастся. Джон Аарон, издающий газету «Экземинер», уже многие годы ведет борьбу против коррупции полиции в целом и Донахью в частности. Стоит послать ему письмо с запросом, почему Донахью не принял никаких мер по полученной информации, как это письмо моментально будет опубликовано на первой странице газеты. Ты говоришь, он направился в болото, Джефф? Я бы на его месте сразу поехал к Кипарисовому утесу. Шестьдесят метров до поверхности Тихого океана и восемнадцать метров глубины. Там все дно завалено старыми машинами. Как бы то ни было, я хочу, чтобы ты взял машину, съездил туда и бросил в воду всю эту конфискованную дрянь. Да, и прибавь к этим железкам мои старые полицейские жетоны.

Джефф скривил губы:

– Уж не думаешь ли ты, что у этого старого болвана хватит наглости приехать с обыском?

– Именно так он и сделает. Состряпает какое-нибудь фальшивое основание. Он и раньше частенько так поступал.

Джефф с непроницаемым лицом спросил:

– И даже может обвинить тебя в утаивании вещественных доказательств, найденных на станции?

– Он способен на все.

– Есть люди, которых лучше не доводить, – заметил Джефф и направился к автомобилю.

– Что он хотел сказать? – спросил Яблонский.

– Бог его знает. Разве поймешь нынешнее поколение? Вы упомянули о ЦФУ. Что там насчет него?

– Ах да. ЦФУ подготовило доклад о пропажах радиоактивных материалов для правительственного учреждения с примечательным названием «Подкомитет по энергетике и окружающей среде, занимающийся вопросами малого бизнеса». Доклад был и продолжает оставаться засекреченным. На его основе подкомитет сделал заявление для прессы. Выяснилось, что ЦФУ весьма низкого мнения об УЭИР, считает, что там занимаются не своими делами. Более того, стало известно, что с тридцати четырех станций, производящих уран и плутоний, пропали тонны радиоактивных материалов, – точное количество не указывается. ЦФУ ставит под сомнение способность УЭИР вести учет и контроль и предоставлять точную информацию о наличии или отсутствии материалов.

– Вряд ли это понравилось доктору Дюрреру.

– В УЭИР все прямо с цепи сорвались. Сделали заявление, что на любой станции до ста километров всяких труб, а если это умножить на тридцать четыре – общее количество станций, то получится почти три с половиной тысячи километров труб, в которых полным-полно радиоактивного материала. ЦФУ полностью с этим согласилось, но испортило все дело, указав, что нет никакой возможности определить, сколько же радиоактивных материалов находится во всех этих трубах.

Яблонский с тоской уставился на дно своего опустевшего стакана. Райдер покорно поднялся, а когда вернулся с новой порцией виски, Яблонский вяло упрекнул его:

– Стараетесь развязать мне язык?

– Вы догадливы. Что ответило на это УЭИР?

– Почти ничего. И они сказали еще меньше, когда эту позицию поддержала Комиссия по ядерной регламентации. В сущности, они признали две вещи: что практически любая атомная станция может быть захвачена горсткой вооруженных и решительных людей и что системы контроля за сохранностью материалов несовершенны.

– Вы верите в это?

– Пожалуйста, не задавайте глупых вопросов. Особенно после того, что случилось сегодня днем.

– Выходит, по всей стране могут быть припрятаны десятки тонн радиоактивных материалов?

– Скажите, вы будете ссылаться на мой ответ?

– Кажется, теперь ваша очередь задавать глупые вопросы.

Яблонский вздохнул:

– Вот черт. Да, это вполне возможно и более чем вероятно. Зачем вы задаете все эти вопросы, сержант?

– Еще один вопрос, и тогда я вам отвечу. Лично вы сумеете сделать атомную бомбу?

– Конечно, как и любой знающий ученый, причем не обязательно физик-ядерщик. Тысячи людей способны на это. Некоторые, правда, утверждают, что невозможно создать атомную бомбу, не пройдя тем же путем, которым шли творцы Манхэттенского проекта, – весьма долгосрочной, очень сложной и дорогостоящей программы, которая привела к созданию атомной бомбы во время Второй мировой войны. Чепуха. Необходимая информация сейчас вполне доступна. Достаточно написать в Комиссию по атомной энергии, вложить в конверт три доллара, и вам с радостью вышлют экземпляр журнала «Лос-Аламос пример», в котором детально изложены основные принципы создания атомной бомбы. Подороже придется заплатить за книгу «Манхэттенская история. Проект „Y“ или проект „Лос-Аламос“». Чтобы получить эту книгу, сделайте запрос в Техническое управление Министерства торговли США, и вам вышлют книгу по почте, ответят на все вопросы и, что более ценно, объяснят, какие могут возникнуть проблемы при создании первой атомной бомбы и как их преодолеть. Ужасная информация. Немало соответствующей информации печатается и в открытой прессе. Обратитесь в местную библиотеку, и вы увидите, что там полно материалов, которые следует засекретить. В крайнем случае остается Американская энциклопедия, которая даст умному человеку ответы на все вопросы.

– Наше правительство чересчур услужливо.

– Что верно, то верно. После того как русские стали взрывать свои атомные бомбы, правительство решило, что нет больше необходимости в секретности. Но они не подумали о том, что какие-нибудь «патриотически» настроенные граждане могут воспользоваться этой информацией против них самих. – Яблонский вздохнул. – Очень легко назвать тогдашнее правительство кучкой идиотов, но ведь они не обладали даром Нострадамуса. Задним умом мы все крепки.

– Ну а водородные бомбы?

– Для этого требуется физик-ядерщик. – Он немного помолчал, а затем добавил с досадой: – Если, конечно, ему больше четырнадцати лет.

– Вы о чем?

– В семидесятом году была предпринята попытка атомного шантажа одного городка во Флориде. Полиция попыталась замять дело, но сведения о нем просочились в прессу. Шантажист выдвинул требование: «Миллион долларов и безопасный выезд из Америки, или ваш город перестанет существовать». На следующий день угрозы сопровождались схемой водородной бомбы в кобальтовом цилиндре, наполненном водородистым литием, со взрывателем на конце.

– Именно так изготавливают водородную бомбу?

– Хотел бы я знать!

– Ну разве это не печально? А ведь вы физик-ядерщик. Шантажиста нашли?

– Нашли. Им оказался четырнадцатилетний мальчишка.

– Да, это прогресс по сравнению с запуском фейерверков.

Почти минуту Райдер молчал, уставившись куда-то вдаль, а точнее, на носки своих ботинок, полускрытые плавающим в воздухе облачком голубовато-серого сигаретного дыма. Наконец он произнес:

– Это какой-то трюк. Обман. Фальшивка. Розыгрыш. Вы согласны?

– Я бы согласился, – осторожно произнес Яблонский, – если бы имел хоть какое-то представление, о чем вы говорите.

– Будет ли кража урана и плутония предана гласности?

Яблонский пожал плечами:

– Нет, сэр. Если мы сможем воспрепятствовать этому. Не стоит нагонять страх на великий американский народ.

– Если вы сможете… Готов поспорить: бандиты скромничать не станут, и завтра же эта история попадет в заголовки всех газет штата. Я уже не говорю про общенациональную прессу. Это сенсация, доктор. Люди, ответственные за налет, несомненно, хорошо подготовились и знали, что самый легкий способ раздобыть радиоактивные материалы – это захватить их во время перевозки. С учетом сегодняшней кражи у них этих материалов сейчас наверняка более чем достаточно. И еще нам с вами известно, что за последние два месяца в нашем штате пропали три физика-ядерщика. Как вы предполагаете, кому понадобилось их похитить?

– Ну, не знаю… Думаю, что вряд ли смогу что-либо предположить.

– А я так не думаю. Вы могли бы спасти меня от всех этих «думаю» – я предпочитаю по возможности обходиться без них. Давайте предположим, что у них уже были необходимые материалы. Давайте предположим, что у них уже были физики для производства ядерных устройств и, возможно, даже водородных. Предположим также, что одно такое устройство – хотя зачем останавливаться на одном? – уже готово и спрятано в безопасном месте.

– Мне бы не хотелось делать таких предположений, – с несчастным видом произнес Яблонский.

– Я вас понимаю, но от нашего желания ничего не зависит. Несколько минут назад вы охарактеризовали кое-что как вполне возможное и более чем вероятное. Можете ли вы о моем предположении сказать то же самое?

Яблонский задумался на несколько мгновений, а затем сказал:

– Да.

– Итак, все это – просто дымовая завеса. На самом деле надобности в материалах, физиках и заложниках у них не было. Почему же они сделали нечто такое, что им не нужно? Потому что это им было нужно.

– Да-а, все сразу стало предельно ясно…

Райдер терпеливо продолжил:

– Для производства бомб им уже ничего не было нужно. Заложники понадобились им по трем другим причинам. Во-первых, чтобы добиться максимальной огласки и убедить население в том, что они в состоянии изготовить атомные бомбы и сделают это. Во-вторых, чтобы заставить нас поверить в то, что еще есть время для устранения угрозы. Как я понимаю, атомную бомбу за день или даже за неделю не сделаешь, верно?

– Вы правы.

– Тогда получается, что у нас есть передышка. Но на самом деле ее у нас нет.

– Знаете, чтобы разобраться в ваших словесных построениях, требуется время. Однако если ваше предположение верно, времени у нас действительно нет.

– И в-третьих, заложники нужны, чтобы создать атмосферу страха. Когда люди перепуганы до потери сознания, их поведение становится непредсказуемым. Они не думают, а реагируют.

– Ну и к чему нас все это привело?

– Откуда я знаю? Дальше у меня соображения не хватает.

Яблонский вновь заглянул в свой стакан, но, не обнаружив там источника вдохновения, вздохнул и сказал:

– По крайней мере, это объясняет ваше поведение.

– Что необычного вы увидели в моем поведении?

– В том-то и дело. Оно должно быть необычным. Вы должны с ума сходить от беспокойства за жену. Но если ваши умозаключения верны… что ж, я понимаю…

– Боюсь, что не понимаете. Если мои, как вы любезно выразились, «умозаключения» верны, то она находится в гораздо большей опасности, чем если бы дела обстояли так, как нам сперва показалось. Если бандиты именно такие люди, как я их представляю, тогда к ним нельзя подходить с обычными мерками. Это отщепенцы, диссиденты. Они одержимы жаждой власти, манией величия, если хотите. Они ни перед чем не остановятся, пойдут на что угодно без всякой жалости, особенно если окажутся загнанными в угол.

Яблонский несколько минут переваривал услышанное, затем сказал:

– Тогда вы просто обязаны выглядеть обеспокоенным!

– Это, конечно, сильно помогло бы.

Раздался звонок в дверь. Райдер встал и вышел в холл. Там уже стоял сержант Паркер, холостяк, который считал дом Райдера своим вторым домом. Как и Яблонский, он явился с портфелем, но в отличие от директора атомной станции был в хорошем настроении.

– Добрый вечер. Конечно, не стоило бы связываться с уволенным полицейским, но ради священных уз дружбы…

– Я ушел в отставку.

– А это что в лоб, что по лбу. Путь свободен, и теперь я могу принять на себя бремя славы самого ненавистного и страшного полицейского в городе. Не унывай, Райдер. После тридцати лет терроризирования местного населения ты заслужил отдых. – Он проследовал за Райдером в гостиную. – Доктор Яблонский! Не ожидал встретить вас здесь.

– А я и не рассчитывал быть здесь.

– Воспряньте духом, доктор. Общение с разжалованными полицейскими еще не преступление. – Он неодобрительно посмотрел на Райдера. – Кстати, о поднятии духа: у твоего гостя стакан почти пуст. Мне, пожалуйста, лондонского джина.

Год пребывания Паркера в Скотленд-Ярде, куда он попал по обмену, оставил его в глубоком убеждении, что американский джин не стал лучше со времен сухого закона и его по-прежнему производят в ваннах.

– Спасибо, что напомнил. – Райдер повернулся к Яблонскому: – За последние четырнадцать лет только он один поглотил у меня сотни две ящиков этого напитка.

Паркер улыбнулся, порылся в своем портфеле и вынул оттуда фотографию Райдера:

– Прости, что не сразу приехал. Пришлось еще отчитываться перед нашим жирным дружком. Похоже, он как раз приходил в себя после сердечного приступа. Но его интересовал не столько мой отчет, сколько долгое и обстоятельное обсуждение твоей персоны. Бедняга был сильно расстроен, поэтому я похвалил его за проницательность. Эта фотография имеет какое-то значение?

– Надеюсь. А почему ты так решил?

– Потому что ты попросил привезти ее. И еще потому, что Сьюзен, кажется, сперва решила взять ее с собой, а потом передумала. Она взяла фотографию в ту комнату, где их заперли, а затем сказала охраннику, что ее тошнит. Тот проверил туалетную комнату – на предмет окон и телефона, по-видимому, – и только тогда разрешил ей войти. Она вышла через несколько минут, бледная как смерть, по словам свидетелей.

– «Утренняя заря», – сказал Райдер.

– Это ты о чем?

– Название пудры, которой она пользуется.

– А-а. И тут – да здравствуют эмансипированные женщины! – она воспользовалась женской привилегией менять решения и решила оставить фотографию на столе.

– Ты вытаскивал фотографию из рамки?

– Я порядочный человек, честный полицейский и даже помыслить не мог, чтобы…

– А ты и не мысли.

Паркер ослабил шесть пружинных зажимов на задней стороне рамки, убрал белый картонный прямоугольник и с интересом уставился на обратную сторону фотографии.

– Ей-богу, это ключ к разгадке. Я вижу слово «Моро». А дальше, по-моему, стенография.

– Точно. Она торопилась. – Райдер подошел к телефону, набрал номер, но секунд через тридцать повесил трубку. – Черт! Ее нет дома.

– Кого?

– Моей специалистки по стенографии, Марджори. Они с Тедом куда-то ушли. Поесть, попить, потанцевать, посмотреть кино… Понятия не имею, что они делают сегодня вечером и куда вообще ходит молодежь в наши дни. Джефф знает. Придется подождать его возвращения.

– А где твой товарищ по несчастью?

– Отправился на Кипарисовый утес, чтобы выкинуть в океан кое-какие сокровища, принадлежащие нашему шефу Донахью.

– Но не самого шефа Донахью? Жаль. Ну-ка расскажи…

Глава 3

В Америке, как и в Англии, есть немало людей, не способных жить по общепринятым правилам. Это индивидуалисты, которые с великолепным равнодушием к окружающему миру ведут свой собственный образ жизни, имеют собственные убеждения, собственные слабости и собственные, почему-то считающиеся иррациональными, свойства; они с легкой жалостью, грустью и смирением относятся к тем несчастным, что не принадлежат к их касте, к тем толпам безликих конформистов, среди которых они вынуждены влачить существование. Некоторые из этих индивидуалистов, главным образом те, кто придерживается эзотерических форм религий собственного изобретения, периодически пытаются вести наиболее доверчивых из числа непросвещенных по дороге откровения. Но по большей части они считают несчастных конформистов существами, не поддающимися исправлению, и с сожалением позволяют им погрязнуть в невежестве, в то время как сами они следуют извилистыми дорогами и тропами по собственному выбору, совершенно не обращая внимания на параллельные автострады, которые несут основную массу зашоренного человечества. Этих людей обычно называют оригиналами.

В Америке, как уже говорилось, немало таких оригиналов, если не сказать больше. Что же касается Калифорнии, то она в этом смысле впереди всех остальных американских штатов: оригиналы здесь встречаются на каждом шагу. В отличие от истинных английских оригиналов, которые почти всегда одиночки, американские оригиналы стремятся к объединению. Их можно характеризовать как «культистов», сторонников различных культов, которые верят в самые разные вещи: от божественной благодати до мирового катаклизма, от неопровержимой (поскольку невозможно опровергнуть) избранности самозваных гуру до отважной покорности тех, кто знает точную дату, час и минуту наступления конца света, или тех, кто карабкается на самые вершины гор, спасаясь от очередного потопа, который еще до заката солнца обязательно зальет их по самые лодыжки – но уж никак не выше. В менее свободном, менее открытом, менее населенном и терпимом обществе, чем калифорнийское, таких людей давно бы запихнули в учреждения, специально предназначенные для неуравновешенных экземпляров человеческой расы. Нельзя сказать, что «золотой» штат, как называют Калифорнию, сильно дорожит ими, но он взирает на них с теплотой, а иногда с преувеличенным интересом.

Однако этих людей нельзя считать истинными оригиналами. В Англии или на Восточном побережье Соединенных Штатов оригинал может быть бедным и избегать любых контактов с другими такими же ненормальными, и тем не менее его будут считать выдающимся образцом того, чем остальное человечество, к счастью, не является. В Калифорнии, разделенной на группы единомышленников, появление таких оригиналов-одиночек практически невозможно, хотя были один-два примечательных экземпляра, как самопровозглашенный император Сан-Франциско и защитник Мехико. Император Нортон Первый стал настолько знаменитой и почитаемой личностью, что даже похороны его собаки состоялись при огромном стечении несговорчивых и практичных жителей Сан-Франциско девятнадцатого столетия, вследствие чего вся деловая жизнь города, исключая салуны и бордели, полностью замерла. Но такие случаи, когда нищий оригинал достигает подобных немыслимых высот, весьма редки.

Если человек хочет стать в Калифорнии признанным оригиналом, он должен быть по меньшей мере миллионером, ну а миллиардер получает твердые гарантии успеха. Фон Штрайхер был одним из этих последних, одним из немногих избранных. В отличие от бескровных, засушенных «счетных машин» нефти, промышленности и торговли наших дней, фон Штрайхер принадлежал к гигантам эры пароходов, железных дорог и стали. К началу XX века он сколотил огромное состояние и завоевал репутацию оригинала, и его статус в обеих этих сферах ни у кого не вызывал сомнения. Но любой статус требует подтверждения, а подтверждение статуса миллиардера не может быть пустым звуком: оно должно быть зримым, и чем заметнее и больше, тем лучше. И все уважающие себя оригиналы соответствующего денежного ранга, будто сговорившись, выбрали в качестве такого подтверждения дом, который должен указывать на уникальность его владельца. Кубла Хан, как известно, создал свой собственный Занаду[18], а поскольку он был несравненно богаче любого скороспелого миллиардера, то, что было хорошо для Кубла Хана, было хорошо и для них.

Выбор места для строительства определили две владевшие фон Штрайхером фобии: он панически боялся приливной волны и высоты. Бояться приливной волны он стал еще в юности, прочитав об извержении вулкана и разрушениях на острове Тира, к северу от Крита, когда мощная приливная волна высотой примерно в пятьдесят метров почти целиком уничтожила ранние минойскую, греческую и тюркскую цивилизации. С тех пор он жил с твердым убеждением, что рано или поздно океан поглотит и его. Почему он опасался высоты, неизвестно, но уважающие себя оригиналы не обязаны объяснять свое непонятное поведение. Этот страх преследовал его и во время единственного его возвращения на родину, в Германию, где он провел два месяца, изучая архитектурные постройки, главным образом замки, которые оставил после себя сумасшедший Людвиг Баварский. По возвращении он остановился на том, что казалось ему меньшим из двух зол, – на высоте.

Очень высоко, однако, забираться фон Штрайхер не стал, а выбрал плато на высоте около четырехсот пятидесяти метров, расположенное среди гор примерно в восьмидесяти километрах от океана, и стал строить свой собственный Занаду, который позднее окрестил Адлерхеймом, что означает «Орлиное гнездо». Поэт говорил о пристанище Кубла Хана как о величественном сооружении, вызывающем восхищение. Адлерхейм был совершенно другим. Он представлял собой неоготический кошмар в виде замка, барочное чудовище, которое потрясало своей безграничной вульгарностью. Огромный замок, построенный из североитальянского мрамора, представлял собой немыслимую мешанину из башенок, луковиц, зубчатых стен и узеньких окон для лучников. Не хватало только рва и подъемного моста, но фон Штрайхер был вполне доволен тем, что имел. Для других людей, живущих в более современном и, по счастью, более просвещенном мире, единственная искупающая все страдания деталь была видна от стен, если посмотреть на запад: оттуда открывался поистине великолепный вид на широкую долину и отдаленную прибрежную цепь гор – первый оплот фон Штрайхера в борьбе с неизбежной приливной волной.

К счастью для семи узников, которые сидели в кузове второго из двух фургонов, с надсадным воем поднимающихся по извилистой дороге к замку, они не видели того, что для них приготовлено: фургон был закрыт со всех сторон, и вдобавок у всех были завязаны глаза и надеты наручники. Но им предстояло познакомиться с интерьерами Адлерхейма гораздо ближе, чем мог надеяться самый одурманенный и эстетически отсталый поклонник всего, что есть наихудшего в архитектуре XIX века.

Фургон с узниками резко затормозил. Задняя дверь распахнулась, повязки были сняты, и семь человек, все еще в наручниках, спрыгнули на мощенную настоящим булыжником поверхность, оказавшуюся совершенно закрытым внутренним двором. Двое охранников запирали массивные, обитые железом дубовые ворота, в которые они только что въехали. Во внешнем виде охранников были две странности. Во-первых, они держали в руках автоматы «ингрэм» с глушителями, любимое оружие британских элитных специальных воздушно-десантных частей – вопреки названию, армейского подразделения, члены которого пользовались редкой привилегией иметь доступ к своему личному оружию (в отличие от принятой почти во всем мире практики хранения оружия на складе) и выбирать оружие по своему усмотрению. Популярность «ингрэмов» свидетельствовала об их эффективности.

Во-вторых, эти двое охранников с головы до ног были одеты как настоящие арабы, – конечно, их бурнусы не были такими ослепительно-белыми, какие можно увидеть в штате Калифорния, но тем не менее весьма подходили для очень жаркой погоды и для того, чтобы мгновенно спрятать автоматы в многочисленных складках.

Четверо других мужчин – двое склонившихся над цветочными бордюрами, высаженными параллельно четырем стенам двора, и двое с винтовками через плечо – были одеты точно так же. Все шестеро отличались смуглостью, свойственной обитателям восточных пустынь; но что-то в строении их лицевых костей не соответствовало этому образу.

Человек из первого фургона, очевидно руководитель похитителей, подошел к пленникам и впервые предстал перед ними с открытым лицом – свою вязаную маску он снял уже после отъезда из Сан-Руфино. Это был высокий, худощавый, но широкоплечий мужчина. В отличие от низенького и толстого фон Штрайхера, обычно носившего во время пребывания в замке баварские кожаные штаны на подтяжках и тирольскую шапочку с фазаньим пером, этот человек выглядел так, словно действительно был родом из орлиного гнезда. У него было худое загорелое лицо, крючковатый нос и пронзительно-яркий голубой глаз. Только один глаз. Правый глаз был прикрыт черной повязкой.

– Меня зовут Моро, – сказал он. – Я здесь главный. А это, – он махнул в сторону фигур в белых одеждах, – мои последователи, помощники, можно даже назвать их верными слугами Аллаха.

– Это вы можете их так называть. Я бы назвал их беглецами с каторги.

Высокий тощий мужчина в черном костюме носил бифокальные очки и заметно сутулился, что делало его похожим на рассеянного ученого. Это лишь наполовину соответствовало истине. Профессор Барнетт из Сан-Диего был каким угодно, но только не рассеянным. В своем профессиональном кругу он справедливо славился чрезвычайно острым умом и был печально знаменит необыкновенной вспыльчивостью.

Моро улыбнулся:

– Каторгу можно понимать в прямом и переносном смысле, профессор. Так или иначе, мы все рабы чего-нибудь. – Он жестом подозвал двух мужчин с винтовками. – Снимите с них наручники. Дамы и господа, прошу прощения за столь неприятное вторжение в мирное течение вашей жизни. Надеюсь, во время поездки никто не испытывал неудобств. – Его речь была гладкой и четкой речью образованного человека, для которого английский язык не родной. – Я не хочу тревожить или пугать вас…

Нет ничего более тревожного и пугающего, чем подобное заявление.

– …но прежде, чем я приглашу вас внутрь, посмотрите на стены, окружающие двор.

Все посмотрели на стены. Поверх этих семиметровых стен шло ограждение из колючей проволоки в три ряда. Проволока поддерживалась L-образными стальными подпорками, вделанными в мрамор, и проходила через изолированные крепления. Моро сказал:

– Выйти отсюда можно только через стены и ворота. Я не советую делать ни того ни другого. В особенности перелезать через стены: по проволоке пущен электрический ток.

– И так уже шестьдесят лет, – кисло заметил Барнетт.

– Значит, вы знаете это место? – Моро, похоже, не удивился. – Вы здесь бывали?

– Здесь бывали тысячи людей. Дорогостоящий «каприз фон Штрайхера» был открыт для публики в течение двадцати лет, пока содержался на средства штата.

– Он до сих пор открыт для публики, хотите – верьте, хотите – нет. По вторникам и пятницам. Кто я такой, чтобы лишать калифорнийцев части их культурного наследства? Фон Штрайхер пропустил через проволоку всего пятьдесят вольт, в качестве предупреждающей меры. Такой ток может убить только человека с больным сердцем, но человек с больным сердцем на высокую стену и не полезет. Я же поднял напряжение до двух тысяч вольт. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он прошел через арку, расположенную прямо напротив входа. За аркой находился огромный холл размером восемнадцать на восемнадцать метров. Три открытых камина, каждый высотой в человеческий рост, были вделаны в три стены, и три вязанки дров горели, весело потрескивая, вовсе не для украшения, поскольку даже в разгар лета толстые гранитные стены не пропускали жару с улицы. Окон здесь не было, освещение обеспечивали четыре массивные люстры, привезенные из самой Праги. Блестящий пол был выложен паркетом из красного дерева. Половину зала занимал ряд обеденных столов и скамеек; вторая половина была пуста, если не считать дубовой резной кафедры, возле которой валялась куча каких-то циновок.

– Это банкетный зал фон Штрайхера, – пояснил Моро и посмотрел на обшарпанные столы и скамейки. – Сомневаюсь, чтобы он одобрил перемены.

Барнетт был потрясен:

– Стулья Людовика Четырнадцатого, столы периода империи – все исчезло? Наверное, отличные получились дрова.

– Вы не должны путать нехристианский подход с варварским, профессор. Подлинная мебель не тронута. В Адлерхейме огромные подвалы. Кстати, сам замок, если не принимать во внимание его изолированного местоположения, не совсем годится для наших религиозных целей. Обеденная половина зала – мирская. Другая же половина, – он показал на пустое пространство, – освящена. Нам приходится довольствоваться тем, что есть. Надеемся, что в один прекрасный день мы построим по соседству мечеть, а пока ею служит эта часть зала. Кафедра предназначена для чтения Корана. Циновки, как вы понимаете, для молящихся. Чтобы призывать правоверных на молитву, нам вновь пришлось пойти на нежелательный компромисс. Эти башни с луковицами, гротескные архитектурные символы греческой ортодоксальной церкви, для магометан прокляты, но нам пришлось освятить одну из них, и теперь она служит в качестве минарета, с которого муэдзин призывает к молитве.

Доктор Шмидт, такой же выдающийся физик-ядерщик, как и Барнетт, и так же известный своей нетерпимостью к глупцам, посмотрел на Моро из-под кустистых белых бровей, прекрасно дополнявших невероятно густую гриву белых волос. На его красноватом лице появилось выражение почти комического недоверия:

– Все это вы рассказываете тем, кто приходит сюда по вторникам и пятницам?

– Конечно.

– Бог мой!

– Аллах, с вашего позволения.

– Как я понимаю, эти милые экскурсии вы проводите сами? Наверное, получаете огромное удовольствие, пичкая доверчивых граждан своей галиматьей.

– Аллах ниспошлет вам возможность однажды увидеть свет, – мягко произнес Моро. – И это обычная работа – впрочем, что я говорю? – священный долг, который я предоставляю исполнять моему помощнику Абрахаму.

– Абрахаму? – Барнетт позволил себе усмехнуться. – Подходящее имя для последователя Аллаха.

– Вероятно, профессор, вы давно не были в Палестине?

– В Израиле.

– Нет, в Палестине. Там многие арабы исповедуют иудаизм. А почему не может быть еврея, исповедующего ислам? Пойдемте. Я познакомлю вас с таким человеком. Смею надеяться, обстановка покажется вам еще более приятной.

Обстановка огромного кабинета, куда Моро провел своих «гостей», была не просто приятной, а бесстыдно сибаритской. Фон Штрайхер предоставил архитекторам и дизайнерам полную свободу в оформлении и меблировке внутренних помещений Адлерхейма, и на этот раз им удалось кое-что сделать правильно. Кабинет был явно скопирован с библиотеки какого-нибудь английского герцога: вдоль трех стен книжные полки сверху донизу, каждая книга в переплете из тончайшей кожи, красновато-коричневый ковер с длинным ворсом, портьеры из дамасского шелка того же цвета, удобные и уютные кожаные кресла, дубовые столы и письменный стол с кожаным верхом, к которому приставлен обитый кожей вращающийся стул. Легкую дисгармонию в интерьер вносили уже находившиеся в кабинете трое мужчин. Все они были в арабских одеждах. Двое из них не заслуживали особого внимания, зато третий сразу приковывал взоры. Глядя на него, можно было подумать, что он сперва намеревался быть баскетболистом, но затем передумал и решил стать игроком американского футбола. Чрезвычайно высокий, с мощной, как у ломовой лошади, грудью, он весил, наверное, не менее ста тридцати килограммов.

– Абрахам, – сказал Моро, – это наши гости из Сан-Руфино. Дамы и господа, это мой помощник, мистер Абрахам Дюбуа.

Гигант поклонился:

– Очень приятно вас видеть. Добро пожаловать в Адлерхейм. Надеемся, что ваше пребывание здесь будет приятным.

И звуки его голоса, и интонации речи явились для всех полной неожиданностью. Подобно Моро, он говорил гладко, как образованный человек. Глядя на его темное бесстрастное лицо, все ждали от него чего-то зловещего, угрожающего, но он был любезен и искренне дружелюбен. Определить его национальную принадлежность на слух не представлялось возможным, однако черты лица выдавали его. Он не был ни арабом, ни евреем, ни ливанцем, ни даже французом, несмотря на фамилию. Бесспорно, это был американец, причем не гладковыбритый университетский герой, а настоящий американский аристократ, чья безупречная родословная затерялась в дымке времен. Дюбуа был чистокровным краснокожим индейцем.

– Приятным, – поддержал его Моро, – и, мы надеемся, кратким.

Он сделал знак Дюбуа. Тот кивнул головой своим товарищам, и они вышли из кабинета. Моро подошел к письменному столу.

– Пожалуйста, присаживайтесь. Много времени это не займет. После того как я познакомлю вас с некоторыми из наших гостей, вас проводят в комнаты.

Он пододвинул крутящийся стул, уселся и вытащил из ящика стола какие-то бумаги. Затем снял колпачок с авторучки и повернул голову в сторону двух невысоких мужчин в арабских одеждах, которые вошли в кабинет, неся серебряные подносы со стаканами.

– Как видите, мы люди цивилизованные. Не угодно ли подкрепить силы?

Профессору Барнетту первому предложили напитки. Он сердито посмотрел на поднос, затем перевел взгляд на Моро, но не сделал ни единого движения. Моро улыбнулся, поднялся со своего места и подошел к нему:

– Если бы мы намеревались избавиться от вас, – хотя по какой, интересно знать, причине? – разве стали бы мы везти всех сюда? Сок цикуты мы оставляем Сократу, цианид – профессиональным убийцам. Предпочитаем напитки в чистом виде. Какой из них, мой дорогой профессор, вы выбираете, чтобы мне не действовать наугад?

Барнетт, о жажде которого ходили легенды, чуть помедлил, прежде чем указать на стакан с янтарной жидкостью. Моро поднял стакан, опустошил его почти на четверть и понимающе улыбнулся:

– «Гленфиддиш». Превосходное шотландское солодовое виски. Рекомендую.

Профессор не стал колебаться. Солодовое есть солодовое, и неважно, каковы моральные устои хозяина. Он выпил, причмокнул губами и усмехнулся без особой благодарности:

– Мусульмане не пьют.

– Отколовшиеся мусульмане пьют, – ответил Моро, не выказав обиды. – Мы – отколовшаяся группа. Что касается тех, кто называет себя правоверными мусульманами, то и они это правило обычно не соблюдают. Спросите управляющего любого пятизвездочного отеля в Лондоне, который, как центр паломничества высших эшелонов арабского общества, уже превзошел Мекку. Было время, когда нефтяным шейхам приходилось ежедневно посылать своих слуг за целыми ящиками соответствующим образом закамуфлированных напитков, пока управляющие отелей осторожно не намекнули им, что в этом нет необходимости и все, что требуется, – это немного больше заплатить за прачечную, телефон и почтовые марки. Я предполагаю, что счета, оплаченные некоторыми правительствами Персидского залива за марки, превышают тысячу фунтов стерлингов.

– Отколовшиеся мусульмане… – Барнетт не удержался и фыркнул. – Зачем вам такой фасад?

– Фасад? – Моро продолжал улыбаться, не обращая внимания на обидные намеки. – Это вовсе не фасад, профессор. Вы будете поражены, узнав, сколько в вашем штате мусульман и какое высокое положение в обществе многие из них занимают. Вас удивит, сколько людей приезжает сюда на богослужение и чтобы заняться медитацией. Адлерхейм быстро становится центром паломничества на Западе. А еще вы будете удивлены, когда узнаете, сколько влиятельных граждан, дорожащих своим честным именем, могут удостоверить чистоту и честность нашего имени, предназначения и цели.

– Если бы они знали ваши истинные намерения, – раздался голос доктора Шмидта, – мне не пришлось бы удивляться – я бы в это попросту не поверил.

Моро воздел вверх руки и посмотрел на своего помощника. Дюбуа пожал плечами:

– Местные власти уважают нас, доверяют нам и, смею сказать, восхищаются нами. А почему? Неужели только потому, что калифорнийцы терпят и даже балуют своих оригиналов, считая их находящимся под защитой видом? Конечно нет. Мы зарегистрированы как благотворительная организация, но в отличие от большинства подобных организаций не просим денег, а даем их. За восемь месяцев своего пребывания здесь мы выделили более двух миллионов долларов бедным, умственно отсталым, инвалидам и заслуживающим этого пенсионным фондам, вне зависимости от расы и вероисповедания.

Барнетт не упустил возможности сделать ядовитое замечание:

– Включая пенсионные фонды полиции?

– Включая и их. Причем речь не идет о взяточничестве и коррупции. – Дюбуа говорил так искренне и убедительно, что трудно было не верить ему. – Как говорится, qui pro quo[19] за то, что полиция нас охраняет и защищает. Мистер Карраг, начальник полиции округа, имеет репутацию порядочного человека и пользуется всеобщим уважением. Власти штата полностью поддерживают его в отношении беспрепятственного осуществления наших добрых дел, мирных проектов и самоотверженных усилий. А чтобы нам не досаждали, у въезда на нашу частную дорогу в долине постоянно дежурит полицейская охрана. – Дюбуа с серьезным видом покачал своей массивной головой. – Вы даже не представляете, господа, сколько в этом мире злонамеренных людей, которые получают удовольствие, воздвигая препятствия на пути тех, кто делает добро.

– Господи Иисусе!.. – Барнетт на мгновение лишился дара речи. – За всю свою жизнь я еще не встречался с таким лицемерием! Знаете, Моро, я верю вам. Вполне допускаю, что вы, даже не подкупая никого и не обращая в свою веру, смогли обмануть и убедить честных людей, таких как начальник полиции и его подчиненные, в том, что вы действительно те, за кого себя выдаете. Не вижу причин, почему бы полиции не верить вам, – в конце концов, у них имеется два миллиона «зелененьких» причин, подтверждающих ваши заявления. Люди обычно не разбрасываются такими деньгами ради забавы, верно?

Моро улыбнулся:

– Я рад, что вы согласились с нашей точкой зрения.

– Обычно на такое не идут, за исключением тех случаев, когда хотят сыграть по-крупному. Риск ради приумножения, разве не так, Моро? – Барнетт медленно покачал головой, как бы не веря в услышанное, вспомнил, что у него в руке стакан, и предпринял очередные шаги для подкрепления своих сил в борьбе с ирреальным. – Не зная ситуации, трудно вам не верить. А вот когда она известна, верить просто невозможно.

– О какой ситуации вы говорите?

– О краже радиоактивных материалов и массовом похищении людей. Довольно трудно сочетать это с вашими якобы гуманными целями. Хотя не сомневаюсь, вы способны сочетать что угодно и с чем угодно. Для больного разума все возможно.

Моро вновь уселся за стол, подперев подбородок руками. Почему-то он не счел нужным снять черные кожаные перчатки, в которых ходил все время.

– Мы не больные. И не фанатики. Наша единственная цель – улучшение человеческой породы.

– Чьей именно? Вашей?

Моро вздохнул:

– Я трачу время впустую. Вы, наверное, думаете, что за вас собираются просить выкуп? Не угадали. Возможно, полагаете, что наша цель – заставить вас вместе с доктором Шмидтом изготовить для нас какое-нибудь ужасное атомное оружие? Полный абсурд. Никто не заставит людей вашего положения и убеждений делать то, что они не пожелают делать. Конечно, вы можете предположить – в мире, наверное, так и подумают, – что мы хотим принудить вас работать под угрозой пыток других заложников, например женщин. Нелепость. Должен напомнить, мы не варвары. Профессор Барнетт, если бы я приставил пистолет к вашему виску и приказал не двигаться, вы бы стали двигаться?

– Думаю, что нет.

– Стали бы или нет?

– Конечно нет.

– Как видите, пистолет в данном случае можно и не заряжать. Вы меня понимаете?

Барнетт промолчал.

– Я не буду давать обещаний, что ни одному из вас не причинят вреда, потому что прекрасно вижу – мои слова для вас ничего не значат. Остается только ждать развития событий, не так ли? – Он расправил листок бумаги, лежавший перед ним на столе. – Профессора Барнетта и доктора Шмидта я знаю, миссис Райдер знаю. – Он посмотрел на испуганную молодую девушку в очках. – А вы, очевидно, мисс Джулия Джонсон, стенографистка. – Моро взглянул на оставшихся троих мужчин. – Кто из вас мистер Хейверфорд, заместитель директора?

– Это я, – ответил Хейверфорд, полный молодой человек с волосами песочного цвета, явный холерик, и после паузы добавил: – Чтоб у вас глаза повылезли!

– Боже мой, как страшно. А кто мистер Карлтон, помощник начальника охраны?

– Я.

Карлтоном оказался черноволосый мужчина лет тридцати пяти. Плотно сжав губы, он всем своим видом выражал презрение.

– Вам не в чем себя упрекнуть, – почти заботливо произнес Моро. – Еще не создана система охраны, которую нельзя взломать. – Он посмотрел на седьмого заложника, мертвенно-бледного молодого человека с редкими светлыми волосами, чей гуляющий вверх-вниз кадык словно состязался с дергающимся левым глазом в подаче сигналов тревоги. – А вы – мистер Роллинс из службы контроля?

Роллинс ничего не ответил.

Моро сложил листок.

– Предлагаю каждому из вас, после того как пройдете в свои комнаты, написать письмо. Письменные принадлежности найдете у себя в комнате. Сообщите самым близким, самым дорогим вам людям, что вы живы-здоровы и всем довольны, если не считать временного ограничения свободы. Отметьте, что вам совсем не угрожали и угрожать не собираются. Конечно, нельзя упоминать об Адлерхейме и мусульманах и хоть как-то намекать на ваше местонахождение. Письма заклеивать не надо, это сделают за вас.

– Цензура, да?

Даже вторая порция виски не смогла утихомирить профессора Барнетта.

– Не будьте наивны.

– Ну а если мы – или я – откажемся писать?

– Если вы не хотите успокоить ваши семьи, это останется на вашей совести. – Он посмотрел на Дюбуа. – Думаю, сейчас мы можем пригласить докторов Хили и Брамуэлла.

– Двух пропавших физиков-ядерщиков? – спросил доктор Шмидт.

– Я обещал представить вам некоторых из моих гостей.

– А где профессор Аахен?

– Профессор Аахен? – Моро посмотрел на Дюбуа, который поджал губы и покачал головой. – Мы не знаем такого человека.

– Профессор Аахен – самый известный из трех физиков-ядерщиков, пропавших за последние недели.

Шмидт всегда был точен, даже педантичен.

– Так или иначе, он исчез не в нашем направлении. Я никогда не слышал о нем. Боюсь, мы не можем отвечать за каждого ученого, решившего исчезнуть или перебежать к противнику.

– Перебежать к противнику? Это невозможно.

– Похоже, именно так поступают американские ученые и их британские коллеги, которые находят заманчивым предложение Москвы предоставить им государственную квартиру. А вот и ваши коллеги, господа.

Если не считать разницы в росте примерно в пятнадцать сантиметров, Хили и Брамуэлл были на удивление похожи. Темноволосые, с худыми интеллигентными лицами, в одинаковых очках в роговой оправе и в хорошо сшитых старомодных костюмах, они выглядели бы очень уместно в зале заседаний совета директоров где-нибудь на Уолл-стрит. Делать какие-то представления Моро не пришлось, поскольку физики-ядерщики с мировым именем составляют очень тесное сообщество. Характерно, что ни Барнетту, ни Шмидту не пришло в голову познакомить их с другими своими товарищами по несчастью.

После обычной церемонии пожимания рук, похлопывания по плечу и совсем не обычного выражения сожаления, что их личное знакомство произошло при столь печальных обстоятельствах, Хили сказал:

– Мы ожидали вас. Верно, коллеги? – и бросил в сторону Моро неприветливый взгляд.

Барнетт ответил:

– А вот нам это даже в голову не приходило. – Под «мы» он явно подразумевал только Шмидта и себя. – Но поскольку вы здесь, мы надеялись, что Уилли Аахен тоже с вами.

– У меня была такая же мысль. Но его здесь нет. Этот Моро сделал идиотское предположение, что Аахен перебежчик. Сразу ясно, что он никогда не слышал об Уилли и тем более не встречался с ним.

– «Идиотское» – подходящее слово, – согласился Шмидт, а затем ворчливо добавил: – Должен сказать, что вы оба выглядите довольно неплохо.

– А почему бы и нет? – вступил в разговор Брамуэлл. – Конечно, это вынужденный и нежелательный отпуск, но эти семь недель – самые спокойные за последние годы. А возможно, и за всю мою жизнь. Ешь, пей, спи, гуляй, и, что самое лучшее, никакого телефона. Прекрасная библиотека, как вы сами можете убедиться, а для тех, кто пал духом, в каждом номере установлен цветной телевизор.

– Номере?

– Сами убедитесь. Миллиардеры старых времен не отказывали себе ни в чем. Есть какие-нибудь идеи насчет того, почему вы здесь?

– Никаких, – ответил Шмидт. – Надеемся, что вы нам объясните.

– Мы уже семь недель в замке, но так и не нашли ответа.

– Он не пытался заставить вас работать на себя?

– Например, создать атомную бомбу? Откровенно говоря, мы были уверены, что именно с этой целью нас сюда привезли. Но нет, ничего подобного. – Хили невесело улыбнулся. – Даже как будто разочаровывает, да?

Барнетт посмотрел в сторону Моро:

– Незаряженный пистолет, приставленный к виску?

Моро вежливо улыбнулся.

– В каком смысле? – спросил Брамуэлл.

– Психологическая война. Против тех, в чей адрес будет впоследствии направлена угроза. Зачем похищать физика-ядерщика, если не для того, чтобы заставить его создать атомную бомбу? Во всем мире подумают именно так.

– Действительно, ведь мир не знает, что для производства атомных бомб физики-ядерщики не нужны. Они необходимы для создания водородных бомб, и кое-кто обязательно это поймет. Мы поняли это в первый же вечер нашего пребывания здесь.

Моро был все так же любезен.

– Позвольте прервать вашу беседу, господа. Позже у вас будет достаточно времени, чтобы поговорить о прошлом, а также о настоящем и будущем. Через час здесь подадут ужин. А пока наши новые гости, вероятно, захотят осмотреть свои комнаты и, быть может, написать письма.

Сьюзен Райдер было сорок пять лет, но выглядела она лет на десять моложе. Эта темно-русая женщина с васильково-синими глазами и очаровательной или равнодушно-неодобрительной – в зависимости от общества – улыбкой обладала не только ясным умом, но и чувством юмора. Но сейчас ей было совсем не весело. Она сидела на кровати в номере, в котором ее разместили. Джулия Джонсон, стенографистка, стояла посреди комнаты.

– Они знают, как принимать гостей, – сказала Джулия, – то есть старый фон Штрайхер знал. Мебель в гостиной и спальне – из «Беверли Уилшир». А ванная комната с позолоченными кранами – вообще предел мечтаний!

– Почему бы не воспользоваться этой роскошью? – громко произнесла Сьюзен. Предостерегающе приложив палец к губам, она встала. – Собственно говоря, я собираюсь быстренько принять душ. Это недолго.

Она прошла через спальню в ванную комнату, предусмотрительно выждала несколько секунд, включила душ, вернулась в гостиную и поманила пальцем Джулию, которая последовала за ней в ванную. Сьюзен улыбнулась, увидев удивленное лицо девушки, и тихо сказала:

– Я не знаю, прослушиваются комнаты или нет.

– Конечно прослушиваются.

– Почему ты так уверена?

– Этот подонок наверняка способен на что угодно.

– Мистер Моро? Мне он показался почти очаровательным. Но я с тобой согласна. Если включить душ, это создает в спрятанном микрофоне помехи. По крайней мере, так утверждает Джон. – Кроме нее и Паркера, никто не называл сержанта Райдера по имени, возможно, потому, что оно было известно не многим. Джефф неизменно называл свою мать по имени, Сьюзен, а отца – только папой. – Господи, как бы мне хотелось, чтобы сейчас он был здесь! Впрочем, я уже послала ему записку.

Джулия непонимающе уставилась на нее.

– Помнишь, еще в Сан-Руфино я почувствовала себя плохо и мне пришлось зайти в дамскую комнату? Я взяла с собой фотографию Джона, вынула ее из рамки, записала на обороте все, что заметила, а затем вложила обратно в рамку и оставила ее на столе.

– Но догадается ли он посмотреть на обороте фотографии? Мне кажется, вероятность этого слишком мала.

– Ты права. Поэтому я нацарапала стенографическими значками маленькую записочку, разорвала ее на мелкие клочки и бросила в корзину для бумаг.

– Опять-таки, можно ли надеяться, что ему придет в голову проверять корзину? И даже если так, сообразит ли он собрать и соединить вместе обрывки?

– Да, шансы невелики. И все же это лучше, чем ничего. Ты его не знаешь, как я. Обычно считается, что женщины непредсказуемы, и меня раздражает в Джоне именно то, что в девяноста девяти случаях из ста он точно знает, как я поступлю.

– Ну предположим, найдет он твое послание, и что? Разве много ты могла ему сообщить?

– Совсем мало. Описание, насколько вообще возможно описать человека в маске, его дурацкое замечание о том, что там, куда нас везут, ног не промочить, и его имя.

– Странно, что он не предупредил своих головорезов, чтобы не называли его по имени. Хотя, наверное, это вовсе не его имя.

– Конечно, имя не настоящее. У него извращенное чувство юмора. Ворвался на атомную станцию, и, наверное, ему показалось забавным назвать себя по имени другой станции, которая расположена в Моро-Бэй. Не знаю, поможет ли это нам.

Джулия неуверенно улыбнулась и вышла из ванной комнаты. Когда дверь за нею закрылась, Сьюзен повернулась, чтобы определить источник сквозняка, который внезапно обдал ее спину холодом, но не обнаружила никакой щели или отверстия, откуда мог бы дуть воздух.

В тот вечер вода лилась из душей почти непрерывно. Профессор Барнетт, номер которого находился в двух шагах от комнаты Сьюзен, включил душ по той же причине, что и она. Поговорить он хотел, разумеется, с доктором Шмидтом. Перечисляя удобства Адлерхейма, Брамуэлл забыл упомянуть о том, что представлялось для Барнетта и Шмидта самым существенным удобством: в каждом номере имелся бар. Двое мужчин молча чокнулись друг с другом: Барнетт поднял стакан с виски, а Шмидт налил себе джин с тоником. В отличие от сержанта Паркера Шмидт не имел скрытых предпочтений относительно места производства джина. Джин всегда остается джином.

Барнетт спросил:

– Вы понимаете во всем этом столько же, сколько и я?

– Да.

Подобно Барнетту, Шмидт совершенно не представлял себе, как все это понимать.

– Он сумасшедший, чокнутый или просто коварный дьявол?

– То, что он коварный дьявол, вполне очевидно, – веско произнес Шмидт. – Конечно, ничто не мешает ему быть одновременно и тем, и другим, и третьим.

– Как вы считаете, у нас есть шансы выбраться отсюда?

– Абсолютно никаких.

– А выбраться отсюда живыми?

– Тоже никаких. Он не может оставить нас в живых, иначе впоследствии мы сумеем опознать его.

– Вы действительно думаете, что Моро готов хладнокровно убить всех нас?

– Ему придется это сделать. – Шмидт немного помолчал. – Впрочем, я не уверен. Он кажется вполне цивилизованным, на свой манер разумеется. Возможно, это только видимость, но, похоже, у него есть конкретная цель.

Для подкрепления своих рассуждений Шмидт опустошил стакан, и ему пришлось сходить за новой порцией.

– Не исключено, что он собирается обменять наши жизни на свободу от наказания. Не хочу сказать ничего дурного о других… – его интонации свидетельствовали об обратном, – но, держа в заложниках четырех ведущих физиков-ядерщиков, он имеет на руках довольно сильные карты для сделки с властями штата или с правительством, как уж там сложится.

– С правительством, конечно. Доктор Дюррер из УЭИР уже наверняка задействовал ФБР. И хотя мы весьма важные персоны, но нельзя недооценивать мощного психологического воздействия, которое оказывает тот факт, что в качестве заложников взяты две невинные женщины. Государство потребует освободить всех нас, даже если придется остановить колесо правосудия.

– Будем надеяться, – мрачно сказал Шмидт. – Это должно нас подбодрить. Если бы только знать, что у Моро на уме! Скорее всего, ядерный шантаж в какой-то форме, иное даже в голову не приходит. Но в какой именно форме, трудно предположить.

– Возможно, Хили с Брамуэллом подскажут нам, когда наконец представится случай поговорить с ними. Они, конечно, не от мира сего, но вроде бы совершенно спокойны и ничего не боятся. Прежде чем приходить к каким-то заключениям, следует поговорить с ними. Готов спорить, они знают что-то такое, чего не знаем мы.

– Они даже чересчур спокойны… – Какое-то время Шмидт размышлял. – Не хотелось бы строить догадки – я не специалист в этой области, но что, если им сделали промывание мозгов и склонили на свою сторону?

– Нет, – решительно заявил Барнетт. – Такая мысль уже приходила мне в голову, когда мы с ними разговаривали. Все свидетельствует против этого. Я слишком хорошо их знаю.

Барнетт и Шмидт нашли обоих физиков в комнате Хили. Тихо играла музыка. Барнетт приложил палец к губам. Хили усмехнулся и включил звук на полную громкость.

– Это только для того, чтобы вы не волновались. За семь недель пребывания здесь мы сумели выяснить, что комнаты не прослушиваются. Но вас что-то беспокоит?

– Да. По правде говоря, ваше удивительное спокойствие. Откуда вы знаете, что Моро не бросит нас на съедение львам, когда получит то, что ему нужно?

– А мы и не знаем. Просто мы такие толстокожие. Он постоянно повторяет, что не причинит нам никакого вреда и что не сомневается в результатах своих переговоров с властями после того, как осуществит задуманный план.

– Приблизительно об этом мы и говорим. Все это вовсе не означает каких-то гарантий для нас.

– Но это все, что мы имеем. Кроме того, у нас было время выяснить, что мы не нужны ему для практических целей. Следовательно, наше пребывание здесь, как и кража урана и плутония, преследует психологические цели; используя ваши слова, это незаряженный пистолет, приставленный к виску. Но если мы нужны были только ради этого, сам факт нашего исчезновения уже позволил ему достичь желаемого и он мог расправиться с нами прямо на месте. Зачем же держать нас здесь семь недель, прежде чем убивать? Ради удовольствия находиться в нашем обществе?

– Приятно, что вы видите в этом хоть что-то положительное. Возможно, мы с доктором Шмидтом придем к такому же мнению. Надеюсь только, для этого не понадобится еще семи недель. – Хили показал пальцем в сторону бара и сделал многозначительное лицо, но Барнетт отрицательно покачал головой, демонстрируя, насколько он встревожен. – Меня еще кое-что беспокоит. Уилли Аахен. Куда он исчез? Логика мне подсказывает, что если четыре физика попали в руки Моро, то пятый тоже должен быть здесь. Почему ему оказана такая милость? Или, если смотреть с вашей точки зрения, почему ему так не повезло?

– Бог его знает. Ясно одно: он не перебежчик.

– А не мог ли он стать перебежчиком против воли? – спросил Шмидт.

– Такое, конечно, случается, – ответил Барнетт, – но, как говорится, можно пригнать коня на водопой, однако пить его силой не заставишь.

– Я никогда с ним не встречался, – заметил Шмидт. – Он ведь лучший, верно? По крайней мере, это следует из того, что мне приходилось слышать и читать.

Барнетт улыбнулся Хили и Брамуэллу, а потом ответил Шмидту:

– Мы, физики, народ завистливый и с большим самомнением. Каждый из нас считает себя первым. Хотя, конечно, Уилли лучший из нас.

– Нам не приходилось встречаться, так как я натурализовался всего шесть месяцев назад и к тому же Аахен работает в области сверхчувствительных материалов. Что он собой представляет? Я не имею в виду его труды: как ученый он всемирно известен.

– Последний раз я видел его на симпозиуме в Вашингтоне десять недель назад. Мы все трое были там. Это жизнерадостный, беззаботный человек. Его кудрявую голову с черными, как у самого страшного пугала, волосами вы заметите отовсюду. Он высокий, как я, и довольно плотный, весит около девяноста пяти килограммов. И очень упрямый. Не могу поверить, чтобы русские или кто-то еще могли заставить его работать на себя.

Ни профессор Барнетт, ни другие люди, знавшие прежде Уилли Аахена, не представляли, насколько они ошибаются. Лицо профессора Аахена, напряженное, осунувшееся, было покрыто множеством морщин, которых и в помине не было еще три месяца назад. Грива курчавых волос стала белоснежной. Он больше не казался высоким, потому что приобрел сильную сутулость, как человек, страдающий кифосколиозом. Одежда болталась на нем мешком: он похудел почти на тридцать килограммов. А еще Аахен готов был работать на кого угодно, особенно на Лопеса. Если бы Лопес приказал ему спрыгнуть с моста Золотые Ворота, Аахен сделал бы это не колеблясь.

Лопес был тем самым человеком, который произвел эти перемены в, казалось бы, неприступном и несгибаемом физике. Лопес (его настоящего имени никто не знал) был лейтенантом аргентинской армии, где служил переводчиком в службе безопасности. Всем известно, что иранцы и чилийцы – самые опытные истязатели в мире, но армия Аргентины, которая неохотно высказывается по таким вопросам, настолько сильна в этой области, что все остальные специалисты по выбиванию информации кажутся по сравнению с ней неумелыми подростками. Об изощренности Лопеса многое говорил тот факт, что он вызывал отвращение даже у своих безжалостных начальников – они уже и не знали, как от него избавиться.

Лопеса очень забавляли истории о героях Второй мировой войны, которые неделями, иногда даже месяцами выдерживали пытки, пока не наступал конец. Он заявлял – и это не было похвальбой, потому что подкреплялось сотнями случаев из его практики, – что самые выносливые и фанатичные террористы будут кричать от немилосердной боли через пять минут после того, как попадут к нему, а через двадцать минут назовут имена всех своих товарищей по группе.

Чтобы сломить Аахена, Лопесу понадобилось сорок минут, и он повторял эту процедуру несколько раз в течение следующих трех недель. В последний месяц Аахен не доставлял никаких хлопот. Надо отдать дань дьявольскому искусству Лопеса: несмотря на то что физически ученый был раздавлен и потерял последние остатки гордости, воли и независимости, его ум и память оставались нетронутыми.

Аахен схватился за прутья решетки своей камеры и потухшими, залитыми кровью глазами обвел безупречно оборудованную лабораторию-мастерскую, которая была его домом и его адом предыдущие семь недель. Не мигая, как в гипнотическом трансе, он уставился на противоположную стену, где хранились двенадцать запаянных сверху цилиндров. Одиннадцать из них были высотой примерно в четыре метра и диаметром, равным стволу 4,5-дюймовой морской пушки, на которую они сильно смахивали. Двенадцатый цилиндр был такого же диаметра, но наполовину меньше по высоте.

Мастерская, вырубленная в скале, находилась прямо под банкетным залом Адлерхейма, на глубине двенадцати метров.

Глава 4

Райдер, доктор Яблонский, сержант Паркер и Джефф с разной степенью терпения ждали, пока Марджори расшифрует стенографические заметки Сьюзен. Потратив на это не более двух минут, девушка протянула свой блокнот Райдеру.

– Спасибо. Вот что пишет Сьюзен: «Главаря зовут Моро. Странно».

– Что тут странного? – сказал Яблонский. – Вокруг полно необычных имен.

– Это не имя. Известно, что он позволял одному или двум из своих людей обращаться к нему именно так.

– Псевдоним?

– Наверняка. Далее она сообщает: «Рост 180 см, худощавый, широкоплечий, судя по голосу, образованный. Американец? Носит черные перчатки. Он единственный в перчатках. Мне показалось, что на правом глазу черная повязка. Остальных описать невозможно. Говорит, что нам не причинят вреда. Чтобы мы считали следующие несколько дней каникулами, отдыхом на оздоровительном курорте. Но не на море. Никто и ног не промочит. Бессмысленная болтовня? Не знаю. Выключи духовку». Это все.

Джефф не сумел скрыть разочарования:

– Не много.

– А что ты надеялся получить? Адреса и номера телефонов? Сьюзен ничего бы не пропустила, следовательно, это все, что ей удалось узнать. Обратите внимание на два обстоятельства. У этого Моро что-то не так с обеими руками – уродство, шрамы или ампутация пальцев – и с одним глазом. Возможно, несчастный случай, автокатастрофа, взрыв, а может, глаз просто выбит. Как и все преступники, он настолько уверен в себе, что слишком много болтает. Не море, но отдых. Конечно, он мог сказать это, чтобы направить на ложный след, но тогда зачем вообще об этом говорить? Оздоровительный отдых. Холмы. Горы.

– В Калифорнии полно холмов и гор. – Голос Паркера звучал не слишком обнадеживающе. – Чуть ли не две трети штата. А значит, район поисков по площади почти равен Англии. И что искать?

На какое-то время все замолчали. Наконец Райдер сказал:

– Может быть, дело не в том что и где. Может, вопрос нужно поставить так: зачем?

Раздался неоправданно длинный звонок в дверь. Джефф вышел и вернулся с начальником полиции, который пребывал в своем привычном отвратительном настроении. За ним с несчастным видом следовал молодой детектив по имени Крамер. Донахью грозно огляделся по сторонам, как хозяин дома, в чьи владения вторглась коммуна хиппи. Его взгляд остановился на Яблонском.

– Что вы тут делаете?

– Забавно, что вы об этом спрашиваете, – холодно ответил Яблонский и снял очки, чтобы Донахью увидел его глаза, тоже холодные. – Я мог бы задать вам тот же вопрос.

Донахью какое-то время сверлил его взглядом, а затем перенес свое внимание на Паркера:

– А вы какого черта здесь?

Паркер медленно глотнул джина, что вызвало вполне предсказуемое выражение на лице Донахью.

– Друг навещает старого друга. Может, уже в тысячный раз. Вспоминаем старые времена. – Он еще раз приложился к джину. – Впрочем, не вашего ума дело.

– Утром явитесь ко мне с рапортом, – прохрипел Донахью. – Я знаю, о чем вы говорите. О налете на станцию. Райдер не может заниматься этим расследованием, он больше не полицейский. А обсуждать дела полиции с гражданскими лицами вы не имеете права. Теперь убирайтесь. Я хочу поговорить с Райдером наедине.

Райдер с поразительной для человека его комплекции легкостью вскочил на ноги:

– Из-за вас обо мне станут говорить как о негостеприимном хозяине. Я не могу этого позволить.

– Вон!

Не так-то просто прорычать это слово, но Донахью сделал достойную похвалы попытку. Однако Паркер пропустил его рев мимо ушей. Донахью развернулся, подошел к телефону, поднял трубку – и вскрикнул от боли, когда левая рука Райдера коснулась его руки. Локтевой нерв – наиболее близко расположенный и чувствительный из всех периферических нервов, а пальцы у Райдера были очень сильными. Донахью уронил трубку на стол и начал массировать пострадавшее место. Райдер положил телефонную трубку на место.

– Черт знает что такое! – Донахью продолжал старательно растирать руку. – Ладно же! Крамер, арестуйте Райдера за нападение на представителя правосудия.

– Что? – Райдер огляделся по сторонам. – Кто-нибудь видел, как я напал на этого жирнюгу?

Естественно, никто ничего не видел.

– Дом калифорнийца – его крепость. Никто не смеет трогать здесь что-либо без моего разрешения.

– Неужели? – Забыв о пульсирующем нерве, Донахью порылся в кармане и вытащил оттуда листок бумаги, которым стал с ликованием размахивать перед носом Райдера. – Я могу трогать в этом доме все, что захочу. Знаете, что это такое?

– Конечно. Ордер на обыск, подписанный Левинтером.

– Вот именно, мистер.

Райдер взял ордер:

– Закон гласит, что сперва я должен прочитать его. Или вам это не известно? – Он смотрел на ордер буквально долю секунды. – Да, это судья Левинтер. Ваш коллега по покеру в городском совете, самый коррумпированный после вас чиновник в городе. Единственный судья, который мог выписать ордер по сфабрикованному обвинению. – Он посмотрел на четверых сидящих мужчин. – Обратите внимание на реакцию этого стража общественной нравственности, в особенности на цвет его лица. Джефф, как ты думаешь, что за обвинение здесь сфабриковано?

– Погоди-ка. – Джефф задумался. – Наверное, обвинение в воровстве. Кража водительских прав? Недостача полицейского передатчика? Или что-нибудь более интересное, например укрывательство цейссовского бинокля с отметкой «Л. А. П. У.»?

– А теперь следите за цветом его лица, – произнес Райдер. – Интересное клиническое наблюдение. Фиолетовый с оттенком пурпурного. Готов спорить, что хороший психолог на основании этого сделал бы определенные выводы. Возможно, комплекс вины?

– Я понял! – радостно воскликнул Джефф. – Он пришел сюда искать вещественные доказательства, похищенные с места преступления.

Райдер еще раз посмотрел на ордер:

– Не понимаю, как ты догадался.

Донахью вырвал ордер у него из рук:

– Вы правы. И когда я их найду…

– Найдете что? Это дело сфабриковано, вы даже не знаете, что искать. Вы и в Сан-Руфино не были.

– Я прекрасно знаю, что искать. – Он направился в соседнюю комнату, но остановился, заметив, что Райдер идет за ним. – Вы мне не нужны, Райдер.

– Знаю. Но я нужен своей жене.

– Что вы хотите этим сказать?

– Там у нее лежат очень симпатичные украшения.

Донахью в ярости поднял кулаки, посмотрел Райдеру в глаза, тут же переменил свое намерение и гордо прошествовал (если, конечно, гиппопотамы способны гордо шествовать) в спальню. Райдер следовал за ним по пятам.

Донахью начал с комода: вытащил первый ящик, быстро переворошил стопку блузок, свалил их в кучу и задвинул ящик. Затем перешел к другому, но вскрикнул от боли, когда Райдер вновь схватил его за локоть. Сидевший в гостиной Паркер закатил глаза, встал, взял свой стакан и стакан Яблонского и целеустремленно направился к бару.

Райдер процедил:

– Я не люблю неопрятных людей и уж совсем не могу терпеть, когда грязными пальцами копаются в белье моей жены. Я буду показывать ее вещи, а вы можете смотреть. Раз я понятия не имею, что вы такое ищете, значит не могу ничего спрятать, правильно?

Райдер провел скрупулезный осмотр одежды своей жены, затем разрешил Донахью продолжить обыск.

Джефф принес на кухню стакан с выпивкой. Крамер стоял, прислонившись к раковине и сложив на груди руки. Вид у него был мрачный и недовольный.

– Кажется, вам до чертиков надоел этот рьяный поборник морали. Хотите джину? Донахью нагрузился бурбоном под завязку, так что он ничего не учует.

Крамер с благодарностью взял стакан.

– Предполагалось, что вы будете обыскивать кухню? – спросил Джефф.

– Ну да. Вы же видите, как я ее обыскиваю.

– Что-нибудь нашли?

– Наверное, найду, если начну искать. Кастрюли и сковородки, тарелки и чашки, ножи и вилки – в общем, всякую всячину. – Он сделал глоток. – Даже и не знаю, какого черта я здесь должен найти. Мне ужасно неловко, Джефф. Но что я могу поделать?

– Именно то, что и делаете. То есть ничего. Бездеятельность вам подходит. Есть какие-нибудь соображения насчет того, что конкретно ищет наш жирный друг?

– Никаких. А у вас?

– Тоже.

– Возможно, ваш отец знает?

– Возможно. Но если и знает, все равно мне не скажет, даже если ему не будут мешать.

– Видимо, это что-то важное. Нечто такое, из-за чего Донахью близок к отчаянию.

– Интересно почему?

– Причина в сержанте Райдере, конечно. Разве вы не слышали о его репутации страшного чудища?

– А-а.

– Вот именно. Только тот, кто вконец отчаялся, может провоцировать вашего старика.

– Или тот, кто играет по большим ставкам. Так-так. Вы меня заинтриговали.

– Я и сам себя заинтриговал.

– Ну что, будете искать обвинительные улики?

– Обвинительные против кого, хотел бы я знать?

– Я тоже.

Услышав звук приближающихся шагов и голоса, Джефф быстро выхватил у Крамера стакан, и тот успел открыть ящик кухонного стола, прежде чем в кухню вошел Донахью. Райдер следовал за ним по пятам. Донахью свирепо уставился на Джеффа:

– Что ты тут делаешь?

Джефф опустил стакан:

– Слежу, чтобы ножи не пропали.

Донахью ткнул в него пальцем:

– Выйди отсюда!

Джефф посмотрел на отца.

– Оставайся на месте, – сказал Райдер. – Уйти придется этому жирнюге.

Донахью тяжело задышал:

– Клянусь богом, Райдер, если вы еще раз дотронетесь до меня, я…

– Ну и что вы сделаете? Заработаете сердечный приступ, пока будете подбирать свои зубы?

Донахью перевел взгляд на Крамера:

– Что нашел? Ничего?

– Ничего, кроме того, что здесь и должно быть.

– Ты тщательно искал?

– Не обращайте на него внимания, – вмешался Райдер. – Если бы в этом доме был слон, Донахью не заметил бы его. Он ни разу не постучал по стенке, не поднял ковер, не пытался найти тайника под полом, даже не заглянул под матрас. Да, разучились преподавать в полицейских школах в наши дни. – Проигнорировав апоплексические всхлипы Донахью, он вернулся в гостиную и выразил свое мнение: – Тот, кто назначил этого придурка начальником полиции, либо сошел с ума, либо стал жертвой шантажа. Донахью, теперь я вас открыто презираю. Лучше поспешите отчитаться перед своим боссом. Скажите ему, что совершили классический промах. Точнее, два промаха: один психологический, а другой тактический. Готов поспорить, на этот раз вы действовали по собственной инициативе. Ни один человек с коэффициентом умственного развития выше пятидесяти не станет так явно раскрывать свои карты.

– Босс? Какой еще босс? Что вы имеете в виду, черт побери?

– Артист из вас такой же хороший, как и начальник полиции. Вам прекрасно известно, что я прав. Угрозы – это все, что у вас осталось, но на самом деле вы напуганы. Я сказал «босс», и именно это я и имел в виду. Каждая кукла нуждается в кукловоде. В следующий раз, когда надумаете предпринять самостоятельные шаги, посоветуйтесь сначала с кем-нибудь умным. А то могут подумать, что у вашего босса мозгов не хватает.

Донахью уставился на него взглядом василиска, но понял, что это пустой номер, развернулся и вышел из комнаты. Райдер проводил его до входной двери.

– Это не ваш день, Донахью. А значит, и не день Раминова, верно? Но для него, надеюсь, он закончился получше. То есть я надеюсь, что ему удалось выпрыгнуть из вашего фургона, прежде чем сбросить его в Тихий океан. – Он хлопнул Крамера по плечу. – Не надо смотреть с таким удивлением, молодой человек. Шеф, конечно же, расскажет вам все по дороге в участок.

Райдер вернулся в гостиную.

– И что все это значит? – спросил Паркер.

– Не знаю. Я указал ему на ошибки и уверен, что прав. Он никогда не сможет стать ведущей скрипкой. У меня тоже иногда случаются промахи, но совершенно иного рода. Я ошибаюсь, когда дело касается тонких материй. Интересно, какие материи затронуты на этот раз?

– Ты сам ответил на свой вопрос: он исполняет чьи-то приказы.

– Этот плут всю жизнь исполняет чьи-нибудь приказы. Не стоит так удивляться, доктор Яблонский. Он действительно проходимец и всегда таким был, сколько я его знаю, а знаю я его очень давно. Конечно, полиция Калифорнии ничем не лучше полиции других штатов, когда дело касается власти, политики и продвижения по службе. Но она, как ни странно, в основном не подвержена коррупции. Донахью – исключение, подтверждающее общее правило.

– У вас есть доказательства? – спросил Яблонский.

– Достаточно просто посмотреть на него – он сам живое доказательство. Но вы имеете в виду документальные доказательства. Они у меня есть. Только не повторяйте моих слов, потому что я вам ничего не говорил.

Яблонский улыбнулся:

– Больше вы меня с толку не собьете. Я уже привык к вашей манере изъясняться.

– В общем, не ссылайтесь на меня. А, вот еще что. – Райдер взял свою фотографию с записями на обороте. – Думаю, об этом тоже не следует распространяться.

– Но Теду я могу рассказать? – спросила Марджори.

– Лучше не надо.

– Что ж, тогда мне придется настучать Сьюзен, что у вас есть от нее секреты.

– Ладно. Но тайна, которую знают несколько человек, уже не тайна. – Райдер перехватил вопросительные взгляды, которые девушка бросила на Яблонского и Паркера. – Моя дорогая девочка, первое, чему учатся физики-атомщики и полицейские-оперативники, – это держать язык за зубами.

– Я не болтушка. И Тед тоже будет молчать. Мы только хотим помочь.

– Мне не нужна ваша помощь.

Она сделала недовольную гримасу. Райдер взял ее за руку:

– Прости меня. Не стоило так говорить. Если ты мне понадобишься, я позвоню. Просто не хочу вмешивать тебя в неприятную историю.

– Спасибо, – улыбнулась девушка.

Они оба прекрасно понимали, что он больше не обратится к ней за помощью.

– У начальника полиции Донахью довольно любопытный дом – в мавританском стиле, с плавательным бассейном, многочисленными барами, дорогой, но ужасно безвкусной мебелью. И при этом дом не заложен. За ним присматривает парочка мексиканцев. Есть «линкольн» последней модели, полностью оплаченный при доставке. На банковском счете – двадцать тысяч долларов. Можно сказать, эта свинья живет в роскоши, и к тому же у Донахью нет жены, которая тратила бы все эти деньги, – как вы понимаете, он холостяк. Вполне допустимый образ жизни при его заработке. Что менее допустимо, в семи различных банках под семью разными именами у него лежит свыше полумиллиона долларов. Ему будет затруднительно объяснить, откуда они взялись.

– То, что происходит и произносится в этом доме, меня уже совсем не удивляет. – Тем не менее Яблонский не смог скрыть своего удивления. – А доказательства?

– Разумеется, у него есть доказательства, – сказал Джефф. Убедившись, что Райдер не собирается ничего отрицать, он продолжил: – Я ничего не знал до сегодняшнего вечера. У отца есть досье на Донахью, с письменными показаниями и свидетельствами.

– Это правда? – спросил Яблонский.

– Можете не верить, – ответил Райдер.

– Простите меня, но почему тогда вы не взорвете эту бомбу? Вас ведь это никак не коснется.

– Меня – нет, зато других – в полной мере. Почти половина неправедно нажитого имущества нашего приятеля получена в результате шантажа. Трое известных граждан этого города, почти такие же чистые и невинные, как и большинство из нас, будут скомпрометированы. Им это сильно повредит. Я воспользуюсь своими материалами только в том случае, если меня заставят действовать.

– Что же может вас заставить?

– Это государственная тайна, доктор, – с улыбкой сказал Паркер и поднялся с места.

– Ах государственная тайна! – Яблонский тоже встал и, кивнув в сторону принесенной им папки, добавил: – Надеюсь, это вам понадобится.

– Спасибо. Спасибо вам обоим.

Яблонский и Паркер прошли к своим машинам. Яблонский сказал:

– Вы знаете его лучше, чем я, сержант. Райдер действительно заботится о своей семье? Он не показался мне слишком взволнованным.

– Конечно заботится. Просто он не любит проявлять эмоции. По-моему, он успокоится только тогда, когда убьет человека, похитившего Сьюзен.

Яблонский расстроился:

– Неужели он так поступит?

– Наверняка. Для него это не впервой. Разумеется, убьет не хладнокровно, а лишь по очень веской причине. Если не будет такой причины, он всего лишь оставит немного работы для пластического хирурга. Такова альтернатива для всех, кто попытается помешать ему подобраться к этому самому Моро. Да-а, похитители совершили крупную ошибку – взяли не того человека.

– Как вы думаете, что теперь собирается делать Райдер?

– Не знаю. А вот я, наверное, сделаю нечто такое, чего и подумать никогда не мог. Я поеду прямо домой и буду молиться за здоровье нашего шефа полиции.

Джефф показал на личное дело, принесенное Яблонским:

– Есть для меня какое-нибудь задание? Вернувшись домой, я мог бы сразу заняться этим.

– Чтобы дать задание, мне надо сперва подумать в тишине.

– Знаешь, Мардж, а ведь ему кажется, что это тонкий намек. Пошли, я отвезу тебя домой. Увидимся позже, папа.

– Через полчаса.

– Вот это да! – Джефф явно был доволен. – Выходит, ты не собираешься всю ночь сидеть и ничего не делать?

– Нет, не собираюсь.

Правда, какое-то время после их отъезда Райдер действительно сидел и ничего не делал. Через несколько минут он вставил фотографию обратно в рамку, поднялся и поставил ее на пианино между двумя другими. Слева была фотография его жены, а справа – дочери Пегги, студентки второго курса искусствоведческого факультета университета Сан-Диего. Это была веселая девушка с озорными глазами, цвет которых, как и цвет волос, она унаследовала от отца, а вот фигура и черты лица, к счастью, достались ей от матери. Было общеизвестно, что она единственная в состоянии обвести ужасного сержанта Райдера вокруг пальца. Такое положение дел вполне устраивало сержанта и, похоже, совсем его не беспокоило. Он еще несколько секунд смотрел на три фотографии, потом покачал головой, вздохнул, взял свою и сунул ее в ящик.

Набрав номер телефона в Сан-Диего, Райдер с полминуты слушал гудки, затем положил трубку. Следующий звонок он собирался сделать майору Данну из ФБР, но, набрав первую цифру, внезапно передумал. Видимо, ему в голову пришла мысль, заставившая изменить намерение. Вместо этого сержант налил себе непривычного для него виски, взял личное дело Карлтона, уселся и начал его просматривать, делая краткие заметки внизу каждой страницы. Он просматривал дело уже во второй раз, когда вернулся Джефф. Райдер встал:

– Давай-ка немного прокатимся на твоей машине.

– Хорошо. Куда поедем?

– Никуда.

– Никуда? Ну что ж, отлично. – Джефф немного подумал. – Донахью может быть более настойчивым, чем кажется?

– Вот именно.

Они отъехали от дома на «форде» Джеффа. Проехав с полмили, Джефф заметил:

– Не знаю, как ты догадался. За нами следили. И теперь нас преследуют.

– Убедись.

Джефф попытался оторваться. Спустя еще полмили он сказал:

– Сомнений нет.

– Ты знаешь, что надо делать.

Джефф кивнул. На первом же перекрестке они свернули налево, затем направо, в плохо освещенный переулок, проехали мимо въезда на какую-то строительную площадку и остановились у второго въезда, погасив свет. Оба вышли из машины и неторопливо прошли на площадку.

Автомобиль, следовавший за ними, остановился примерно в пятидесяти метрах позади. Из него показался худой мужчина среднего роста, с лицом, прятавшимся под полями мягкой шляпы с продольной вмятиной – такие вышли из моды еще в тридцатые годы, – и быстро пошел по направлению к «форду». Проходя мимо первого въезда, он вдруг почувствовал что-то неладное, повернулся и сунул руку за пазуху, но тут же забыл о своих намерениях, когда тяжелый носок ботинка ударил его ниже колена. Как известно, очень трудно достать пистолет, когда скачешь на одной ноге, а вторую обнимаешь обеими руками.

– Прекрати шуметь, – приказал Райдер.

Он выхватил у незнакомца из-за пазухи пистолет и со всего размаха ударил его рукояткой по лицу. На этот раз человек закричал. Джефф посветил ему в лицо фонариком и сказал не совсем твердым голосом:

– У него сломан нос. И выбиты верхние зубы. Они вообще исчезли.

– Так же как и моя жена.

Звук этого голоса заставил Джеффа вздрогнуть, и он внимательно взглянул на отца, как будто увидел его впервые.

– Ты слишком понадеялся на свою удачу, Раминов, – продолжил Райдер. – Если я еще хоть раз застукаю тебя вблизи от моего дома, проведешь месяц в Бельведере. – Это была городская больница. – А после этого я позабочусь о твоем боссе. Можешь так и передать ему. Кто твой босс, Раминов? – Сержант поднял пистолет. – У тебя всего две секунды.

– Донахью, – раздался булькающий звук, единственный, на который был сейчас способен Раминов: кровь текла у него изо рта и из носа.

Райдер бесстрастно выждал несколько секунд, затем развернулся и направился к машине. Усевшись в «форд», он сказал сыну:

– Остановись у первой же телефонной будки.

Джефф вопросительно посмотрел на него, но Райдер даже не повернул головы.

В будке сержант провел три минуты, сделав два звонка. Затем вернулся в машину, закурил «Голуаз» и велел:

– А теперь домой.

– Около нас тоже есть телефонная будка. Думаешь, прослушивается?

– Да забудь ты про Донахью! Ты должен знать две вещи. Я только что позвонил Джону Аарону, издателю газеты «Экземинер». Пока о похитителях нигде ни слова. Он сразу же даст мне знать, если появится какая-нибудь информация. Еще я позвонил майору Данну из ФБР. Собираюсь с ним вскоре встретиться. А ты подбрось меня к дому, возьми у меня пистолет, найди что-нибудь такое, что может послужить в качестве маски, и отправляйся к Донахью домой, чтобы выяснить, там он или нет. Незаметно, конечно.

– У него сегодня будут гости?

– Двое. Ты и я. Если он там, позвони мне по этому номеру. – Райдер включил свет в автомобиле, быстро написал номер телефона в блокноте и вырвал листок. – «Редокс» на Бэй-стрит. Знаешь это местечко?

– Разве что понаслышке, – озадаченно отозвался Джефф. – Одноместные номера, где полно голубых и торговцев наркотиками, не говоря о самих наркоманах. Трудно представить тебя в подобном месте.

– Вот почему я туда и еду. Должен сказать, Данну идея тоже не очень понравилась.

– Собираешься задать Донахью такую же трепку, как Раминову? – помедлив, спросил Джефф.

– Заманчивая мысль, но, к сожалению, нет. Ему нечего сказать нам. Ловкач, который провернул налет на станцию, достаточно умен и не стал устанавливать прямой связи с таким придурком, как Донахью. Он будет действовать через посредника, возможно даже через двух. Я поступил бы именно так.

– Что же ты собираешься искать?

– Пойму, когда начну искать.

Райдер замаскировался, как мог: он был в свежевыглаженном деловом костюме, в котором его видели разве что близкие. Данн тоже изменил внешность: надел берет, темные очки и наклеил тонкие усики. Все это совершенно ему не шло и делало его смешным, но серые глаза оставались такими же умными и внимательными, как всегда. Он с неодобрением наблюдал за странно одетыми посетителями, главным образом подростками и теми, кому едва минуло двадцать, и, наморщив нос от отвращения, принюхивался к запахам.

– Пахнет, как в борделе.

– Вы часто бываете в таких местах?

– Только по долгу службы. – Данн усмехнулся. – Зато здесь нас никто не станет искать. Я-то уж точно не стал бы.

Он неожиданно замолчал – перед ним вдруг возникло существо в розовых брюках, поставило на столик в их кабинке два стакана и исчезло. Райдер вылил содержимое обоих стаканов в ближайшую кадку с растением.

– Это ему не повредит. Всего лишь чайная ложка виски, щедро разбавленная водой. – Он вытащил из внутреннего кармана фляжку и налил две изрядные порции. – Солодовое. Всегда под рукой. Ваше здоровье.

– Прекрасно. И что дальше?

– На повестке дня четыре пункта. Во-первых, начальник нашей полиции. Только для вашего сведения: мы с Донахью не сходимся во мнениях.

– Я очень удивлен.

– Вы и вполовину не так удивлены, как удивлен сейчас Донахью. Я его немного побеспокоил. Из-за меня сегодня вечером он потерял свой фургон, который свалился с утеса в Тихий океан. Я конфисковал кое-что из его личных вещей и допросил «хвост», который он установил за мной.

– И «хвост» теперь в больнице?

– Медицинская помощь ему точно понадобится. Но в данный момент, я думаю, он докладывает Донахью о провале своей миссии.

– Как вы приперли его к стенке насчет Донахью?

– Он сам сказал.

– Естественно. Что ж, не могу сказать, что это меня опечалило. Но я вас уже предупреждал: Донахью – опасный человек. Как, впрочем, и его друзья. А вам должно быть известно, как ведут себя крысы, когда их загоняют в угол. По-вашему, существует какая-то связь между ним и Сан-Руфино?

– Все указывает на это. Я собираюсь обыскать его дом сегодня ночью. Посмотрим, что мне удастся обнаружить.

– Он наверняка дома.

– Какая разница? Затем я думаю перекинуться парой слов с судьей Левинтером.

– Вот как? Это птица совсем иного полета, чем Донахью. О нем уже говорят как о следующем главе Верховного суда штата.

– Да они с Донахью одним дегтем мазаны! Что вы о нем знаете?

– У нас на него заведено дело, – признался Данн, уставившись в стакан.

– Значит, еще та сволочь?

– Оставляю это без комментария.

– Ну хорошо. Кое-какая информация для вашего досье: сегодня вечером Донахью заявился ко мне с ордером на обыск по столь явно сфабрикованному обвинению, что только судья-мошенник мог его подписать.

– Если я угадаю кто, мне полагается приз?

– Нет. Во-вторых, я рассчитываю на вашу помощь по этому и еще нескольким вопросам. – Райдер достал из большого конверта досье на Карлтона с пометками, которые сделал во время чтения. – Заместитель начальника охраны, один из семи похищенных сегодня. Вот его curriculum vitae[20], или как там вы это называете. Казалось бы, все тип-топ.

– У негодяев все всегда в порядке.

– Вот именно. Армия, разведка, дважды работал в системе охраны до прихода в Сан-Руфино. Поскольку он все время трудился на армию или на Комиссию по атомной энергии, его прошлое не должно бы вызывать подозрений. Тем не менее я хотел бы получить ответ на несколько вопросов – они выписаны на полях. Особенно меня интересуют его прошлые контакты, даже незначительные. Это самая важная вещь.

– У вас есть причины подозревать Карлтона?

– У меня нет причин не подозревать его, а это для меня одно и то же.

– Понятно. Такая привычка. Ну а в-третьих?

Райдер протянул другую бумагу – расшифровку стенографической записи Сьюзен, которую сделала Марджори, и объяснил, как он нашел эту запись. Данн перечел ее несколько раз.

– Похоже, вы заинтересовались, – сказал Райдер.

– Странно. Особенно это место: «Никто и ног не промочит». С начала двадцатого века примерно раз в год некоторые люди в нашем штате с уверенностью ожидают второго потопа. Чудаки, конечно.

– А не могут ли вот такие чудаки и организованные преступники наподобие Моро иметь что-то общее?

– Да они абсолютно несовместимы.

– У ФБР есть их имена?

– Конечно. Целые тысячи.

– Тогда забудем об этом. Если вы захотите засадить всех нонконформистов из этого штата, тогда половина его населения окажется за решеткой.

– И может быть, не та, что надо, – задумчиво произнес Данн. – Вы упомянули слово «организованные». У нас действительно есть группы организованных и преуспевающих чудаков.

– Возмутителей спокойствия?

– Нет, просто странных типов, которые умудрились объединиться вполне приемлемым и понятным образом. То есть приемлемым и понятным для них самих.

– И много таких «организованных» групп?

– Я уже давно не видел этого списка. Примерно сотни две.

– Жалкая горстка. Небось, ни перед чем не останавливаются?

– И используют все возможности. Я достану список. Но это не то, что вас интересует. Теперь о Моро. Имя, безусловно, вымышленное. Могут быть обезображены или повреждены руки и правый глаз. Все понятно. А что там у вас идет в-четвертых?

– Это скорее личное, майор. – Райдер положил на стол фотографию и листок бумаги. – Я хочу, чтобы этому человеку обеспечили безопасность.

Данн внимательно посмотрел на фотографию:

– Прелестная девушка. Явно не ваша родственница, так в чем же дело?

– Это Пегги. Моя дочь.

– А! – Данна было не так-то легко сбить с толку. – Видимо, миссис Райдер – настоящая красавица.

– Вы очень любезны, – улыбнулся Райдер. – Моя дочь – студентка второго курса университета в Сан-Диего. Вот адрес квартиры, которую она снимает вместе с тремя другими девушками. Я пытался дозвониться до нее – это номер ее телефона, – но никто не отвечает. Уверен, ваш человек быстро выяснит, где она находится. Мне бы хотелось, чтобы о происшедшем она узнала от меня, а не по радио или телевидению в какой-нибудь переполненной дискотеке.

– Нет проблем. Но это не все, как я понимаю. Вы ведь просили обеспечить безопасность?

– Они уже взяли мою жену. Если Донахью в этом замешан – я узнаю обо всем через час, – тогда Моро и его друзья могут иметь на меня зуб.

– Просьба необычна.

– Необычны и обстоятельства.

Данн явно колебался.

– У вас есть дети, майор?

– Черт побери, конечно есть. Сколько лет вашей Пегги?

– Восемнадцать.

– Столько же, сколько моей Джейн. Это шантаж, сержант, чистой воды шантаж. Ну хорошо, хорошо. Но, как вам известно, я должен работать в тесном взаимодействии с Донахью. Вы ставите меня в сложное положение.

– А в каком положении я, как вы думаете?

Тут Райдер поднял глаза на обладателя розовых брюк, который приблизился к их столу и обратился к Райдеру:

– Вы мистер Грин?

– Да. Как вы узнали?

– Звонивший попросил позвать крупного мужчину в темном костюме. Вы здесь единственный крупный мужчина в темном костюме. Я провожу вас к телефону.

Райдер последовал за розовыми брюками и взял телефонную трубку:

– Мальчик мой, я не крупный, а хорошо сложенный. Что нового?

– Раминов был здесь и уже удалился. Его повез слуга. У Раминова все еще идет кровь. Наверное, поехали к какому-нибудь костоправу.

– А Донахью дома?

– Не могу представить, чтобы Раминов целых пять минут разговаривал со слугой.

– Встречаемся на углу Четвертой и Хоторна. Минут через десять – пятнадцать.

Райдер вернулся за столик, но не успел он сесть, как розовые брюки вновь возникли перед ним.

– Вас опять к телефону, мистер Грин.

Райдер вернулся через минуту, сел и снова достал свою фляжку.

– Было два звонка. «Хвост» отчитался перед Донахью. Отправляюсь туда через минуту. – Под озадаченным взглядом Данна Райдер осушил полный стакан. – Второй звонок был от Джона Аарона. Знаете его?

– Из «Экземинера»? Знаю.

– Ассошиэйтед Пресс и Рейтер обрывают телефонные провода. Им позвонил некий господин. Ни за что не догадаетесь, каким именем он назвался.

– Моро?

– Вот именно. Заявил, что он устроил налет на Сан-Руфино, о чем они, разумеется, ничего не знали. Сообщил точные цифры похищенного урана-235 и плутония и предложил всем заинтересованным лицам проверить эти данные на указанной станции. Кроме того, назвал имена и адреса всех заложников и предложил всем заинтересованным лицам связаться с родственниками похищенных и проверить эти данные.

Данн сохранял спокойствие.

– Примерно этого вы и ожидали. Ваш телефон сейчас, наверное, надрывается от звонков. Были какие-нибудь угрозы?

– Нет. Думаю, он решил дать нам время, чтобы мы сами представили, какие могут быть осложнения.

– Аарон не сказал, когда будет обнародована эта новость?

– Не раньше чем через час. Теле- и радиостанции в панике. Никто не знает, розыгрыш это или нет, и никому не хочется становиться самыми крупными идиотами на Западе. И даже если эта информация правдива, никто не уверен, что не нарушит инструкции о национальной безопасности. Лично я никогда не слышал ни о каких подобных инструкциях. Видимо, все надеются получить подтверждение и разъяснение со стороны Комиссии по атомной энергии. Если они его получат, то в одиннадцать часов вечера сообщение пройдет по всем каналам штата.

– Ясно. Значит, у меня еще есть время приставить своего человека к вашей Пегги.

– Очень благодарен вам за это. При данных обстоятельствах большинство людей вообще забыли бы о какой-то девочке.

– Я же говорил, у меня такая же. Вы на машине?

Райдер кивнул.

– Если вы подбросите меня к дому, я сразу же свяжусь с Сан-Диего и в течение десяти минут приставлю двоих парней к вашей дочери. И никаких волнений. – Данн принял задумчивый вид. – Чего не скажешь о гражданах нашего штата. Завтра им придется поволноваться. Умный парень этот Моро. Я его недооценил. Как ловко он вывернул старый афоризм «Известное зло лучше, чем неизвестное»! Теперь получается так: «Неизвестное зло хуже, чем известное». Да, он всех нас заставит испытать потрясение.

– Это точно. Жители Сан-Диего, Лос-Анджелеса, Сан-Франциско и Сакраменто будут теряться в догадках, кто же испарится первым, и каждый город будет надеяться, что это произойдет с одним из трех остальных.

– Вы серьезно так думаете, сержант?

– У меня на самом деле не было времени думать об этом. Я просто пытаюсь представить, как будут рассуждать другие люди. Если же говорить серьезно, то я так не думаю. У умников вроде нашего друга Моро всегда на уме какая-нибудь конкретная цель, которой не достигнуть поголовным истреблением людей. Угроз будет вполне достаточно.

– Мне тоже так кажется. Но тогда людям нужно какое-то время, чтобы понять – если, конечно, они способны это сделать, – что мы имеем дело с умным и коварным врагом…

– Для которого такой психологический климат в самый раз, лучше и не придумаешь. – Райдер стал загибать пальцы. – Сначала нас пугали бубонной чумой. К счастью, все обошлось, но половина населения штата перепугалась до безумия. Затем – свиная лихорадка, и повторилось то же самое. Сейчас практически все в этом штате, особенно те, кто живет на побережье, с одержимостью и пара… как же это слово?

– Параноидальным?

– Я в колледж не ходил. С параноидальным страхом ожидают следующего, самого большого и, возможно, самого последнего землетрясения. А теперь еще и это. Ядерная катастрофа. Мы знаем – или думаем, что знаем, – что подобного не произойдет. Но попытайтесь убедить в этом людей. – Райдер положил на стол деньги. – По крайней мере, это на какое-то время заставит их забыть о землетрясениях.

Райдер и Джефф встретились в условленном месте. Они оставили машины на перекрестке и пешком поднялись по Хоторн-драйв, крутому, узкому и извилистому переулку, усаженному пальмами.

– Слуга вернулся, – сказал Джефф. – Причем вернулся один. Как я понимаю, Раминову поставили нос на место либо его оставили на ночь в отделении неотложной помощи. Слуга и его жена спят не в доме, а в небольшом бунгало в конце сада. Сейчас они оба там, готовятся ко сну. Нам вверх по этому склону.

Они вскарабкались по травянистому склону, перелезли через стену и продрались сквозь кусты роз. Дом Донахью был выстроен по трем сторонам вытянутого бассейна. Центральную часть его занимала длинная гостиная, сейчас ярко освещенная. Ночи стали прохладными, и над бассейном неподвижно висел в воздухе туман, но не настолько плотный, чтобы помешать наблюдателям разглядеть, как Донахью со стаканом в руке тяжело ходит из угла в угол. Скользящие стеклянные двери были широко открыты.

– Иди в тот угол, – прошептал Райдер. – Спрячься в кустах. Я подберусь поближе к тому шезлонгу. Когда я взмахну рукой, отвлеки его внимание.

Они заняли позиции: Джефф – в розовых кустах, Райдер – на другой стороне бассейна, в тени двух тисов. (Калифорнийцы, в отличие от европейцев, не низводят тисы и кипарисы до категории кладбищенских деревьев.) Джефф издал громкий стонущий звук. Донахью перестал вышагивать, прислушался, подошел к стеклянным дверям и еще раз прислушался. Джефф снова застонал. Донахью сбросил туфли и, вооружившись пистолетом, стал тихо красться вперед по плиткам возле бассейна. Не успел он сделать и пяти шагов, как рукоятка «смит-вессона» достала его прямо за правым ухом.

Райдеры приковали Донахью к стояку радиатора с помощью его собственных наручников, залепили ему рот скотчем и завязали глаза салфеткой со стола.

– Главный вход с задней стороны дома, – сказал Райдер. – Спустись к бунгало и убедись, что слуга со своей женой все еще там. Когда вернешься обратно, запри дом, а если кто будет звонить, не открывай. Закрой все двери и окна в доме. Задерни здесь занавески и начинай вон с того стола. Я буду в спальне. Если в доме что-то спрятано, то в одной из этих двух комнат.

– Так ты до сих пор не знаешь, что искать?

– Не знаю. Что-нибудь такое, от чего у тебя глаза полезли бы на лоб, если бы ты увидел это в моем или в своем доме. – Он оглядел комнату. – Никаких следов сейфа, а секретных стенных сейфов в деревянных домах не делают.

– Если бы у меня на совести было столько всякого, как у него, я не стал бы ничего держать в доме, а положил бы в банк, в депозитный сейф. Ну что ж, по крайней мере, ты должен получить удовольствие от сознания, что у него разболится голова, когда он придет в себя. – Джефф немного подумал. – У него тут может быть кабинет или рабочая комната, как во всех домах.

Райдер кивнул и вышел из гостиной. Кабинета в доме не существовало. Первая спальня, в которую он вошел, была нежилой. Вторую занимал Донахью. Райдер включил небольшой фонарик, установил, что портьеры на окнах раздвинуты, задернул их и включил верхний свет и лампу на ночном столике.

Судя по чистоте в комнате, которая облегчала Райдеру выполнение задачи, уборку здесь производила жена слуги. Райдер методично и тщательно в течение пятнадцати минут осматривал спальню, но так ничего и не нашел, потому что нечего было искать. Тем не менее он сделал весьма интересное открытие. В одном из стенных шкафов находился настоящий оружейный склад: револьверы, автоматы, дробовики и винтовки с внушительным запасом патронов. В этом не было ничего плохого: у многих американских любителей оружия имелись свои частные коллекции, и для них иногда даже выделялись отдельные комнаты. Но внимание Райдера привлекли два особых экземпляра – легкие автоматы своеобразной формы, которых не купишь в американских оружейных магазинах. Он прихватил с собой оба автомата, коробку боеприпасов к ним да еще три пары из великолепной коллекции наручников, свисавших с крюков на стене шкафа. Все эти вещи он положил на постель, а сам пошел осматривать ванную. Как и следовало ожидать, ничего интересного там не оказалось. Райдер взял с кровати благоприобретенное имущество и вернулся к Джеффу.

Донахью, уронивший голову на грудь, казался спящим. Прикладом автомата Райдер бесцеремонно ткнул его в солнечное сплетение, но Донахью не пришел в себя.

Джефф сидел за письменным столом и разглядывал содержимое выдвинутого ящика. Райдер спросил:

– Что-нибудь есть?

– Да, – ответил Джефф, явно довольный собой. – Я, может, долго запрягаю, но уж когда поеду…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Стол был заперт. Пришлось попотеть, пока нашелся ключ – он оказался на дне кобуры у жирнюги.

Джефф выложил на стол пачку долларов, разделенных на восемь частей, каждая из которых была перевязана резинкой.

– Несколько сотен банкнот, и вроде бы все малого достоинства. Интересно, что Донахью делает с ними?

– Весьма интересно. Перчатки у тебя есть?

– И ты только сейчас спрашиваешь, есть ли у меня перчатки? Маски, вернее, капюшоны есть, потому что ты мне о них говорил. А теперь, когда мы с тобой уже оставили по всей квартире свои отпечатки пальцев, ты вдруг заговорил о перчатках?

– Наши отпечатки не имеют значения. Неужели ты думаешь, что Донахью сообщит о случившемся и подаст жалобу об исчезновении денег, которые мы, естественно, заберем? Я просто хочу, чтобы ты пересчитал их и при этом не смазал отпечатки пальцев. Старые банкноты не так важны, они побывали в сотнях рук, а вот на новых что-нибудь найдется. Считай, перелистывая купюры снизу слева. Большинство людей и многие кассиры обычно считают сверху справа.

– Где ты нашел эти игрушки?

– В игрушечном магазине Донахью. – Райдер посмотрел на два автомата. – Я всегда мечтал иметь такой. Подумал, что и тебе пригодится.

– У тебя ведь уже есть автоматические винтовки.

– Но не такие. Таких я никогда еще не видел, разве что на схемах.

– Что в них особенного?

– Сейчас я тебя удивлю. В нашей стране их достать невозможно. Мы думаем, что изготавливаем лучшие в мире автоматы. Точно так же думают британцы и бельгийцы о своих натовских винтовках. Мы не только думаем так, но и говорим. Однако всем хорошо известно, что эти автоматы – лучшие. Легкие, необыкновенно точные, разбираются за несколько секунд и легко помещаются в карманах куртки. Превосходное оружие для террористов – британские солдаты в Северной Ирландии убедились в этом на собственной шкуре.

– Значит, у ИРА[21] они на вооружении?

– Да. Они называются автоматами Калашникова. Если кто-то охотится за тобой ночью с таким автоматом, снабженным инфракрасным оптическим прицелом, то ты можешь сразу застрелиться. Так, по крайней мере, говорят.

– Русского производства?

– Верно.

– Католики и коммунисты – странная дружба!

– Люди, использующие это оружие в Северной Ирландии, – протестанты. Отколовшаяся экстремистская группировка, от которой ИРА официально отреклась. Коммунистов не особенно беспокоит, с кем иметь дело. Главное, чтобы беспорядки продолжались.

Джефф взял один из автоматов, осмотрел его, бросил взгляд на бесчувственного Донахью, а затем взглянул на отца. Райдер сразу же откликнулся:

– Не спрашивай меня. Я знаю только, что наш друг – потомок первых американских поселенцев.

– Из Северной Ирландии?

– Да, оттуда. Все совпадает. Возможно, даже слишком хорошо совпадает.

– Донахью – коммунист?

– Нельзя искать красных под каждым кустом. Закон не запрещает быть коммунистом, по крайней мере с тех пор, как сошел со сцены Маккарти. Тем не менее я не думаю, что он коммунист. Слишком глуп и эгоистичен, чтобы интересоваться какими-либо идеологиями. Но это не означает, что он откажется принимать их деньги. Сосчитай все банкноты и проверь другие ящики. Я займусь остальным в этой комнате.

Пока Джефф считал, Райдер осматривал гостиную. Через несколько минут Джефф с сияющим видом поднял голову.

– Слушай, это интересно. Восемь пачек банкнот, в каждой по тысяча двести пятьдесят долларов. Всего десять тысяч.

– Значит, я ошибался. У него теперь есть восьмой неофициальный счет в банке. Очень любопытно, должен признать. Хотя ничего особенно захватывающего.

– Разве? В каждой упаковке несколько новых купюр. Я бросил лишь беглый взгляд, но вроде бы они идут сериями. Причем это двухдолларовые банкноты с номерами, начинающимися с цифры 200.

– А, это уже интереснее. Деньги, от которых отказался неблагодарный американский народ. Казначейство напечатало несколько партий таких банкнот, но только небольшой процент из них находится в обращении. Если они действительно идут сериями, то ФБР не составит особого труда установить, откуда они поступили.

Больше ничего не обнаружилось, и минут через пять они покинули дом, сняв с приходящего в себя Донахью наручники, кляп и повязку.

Майор Данн все еще сидел в своем кабинете, разговаривая сразу по двум телефонам. Когда он положил трубки, Райдер спросил:

– Еще не ложились спать?

– Нет. И вряд ли придется, во всяком случае сегодня. У меня много товарищей по несчастью. Общая тревога, круглосуточный режим работы, подняты на ноги все, кто еще способен ходить. Описание Моро размножено и по телексу отправлено во все концы штата. Я договорился, что мне предоставят список организованных чудаков, но не раньше завтрашнего утра. О вашей Пегги тоже позаботились.

– О нашей Пегги?! – спросил Джефф у Райдера.

– Забыл тебе сказать. Похитители сделали заявление агентствам Ассошиэйтед Пресс и Рейтер. Никаких угроз, только описание украденных материалов и имена людей, захваченных в заложники. Сообщение об этом будет передаваться в одиннадцать вечера. – Сержант посмотрел на часы. – Через полчаса. Я не хотел, чтобы твоя сестра испытала потрясение, услышав о похищении матери по телевидению или радио. Майор Данн любезно обещал обо всем позаботиться.

Джефф перевел взгляд с одного мужчины на другого и сказал:

– Это, конечно, только предположение, но вы не думали о том, что Пегги может оказаться в опасности?

– Во-первых, это только предположение, во-вторых, мы думали об этом. – Ответы Данна всегда отличались исчерпывающей точностью. – Об этом тоже позаботились. – Он уставился на автоматы в руке Райдера. – Поздновато ходить по магазинам.

– Мы позаимствовали их у нашего приятеля Донахью.

– Ага. Ну и как он?

– Пока без сознания. Собственно, это не сильно отличается от его обычного состояния. Он ударился головой о приклад автомата.

Данн просиял:

– Какая жалость! У вас были причины забирать эти автоматы? Какие-нибудь особенные причины?

– В общем, да. Это же автоматы Калашникова. Русские. Надо связаться с Вашингтоном, с группой контроля по импорту, и выяснить, есть ли разрешение на ввоз подобных автоматов. Я в этом очень сомневаюсь. Русские любят продавать оружие тем, кто готов заплатить звонкой монетой, но даже они не станут торговать своим самым совершенным оружием.

– Значит, незаконное владение? Тогда ему грозит стать бывшим начальником полиции.

– Независимо от этого он все равно вскоре станет бывшим.

– Может, он коммунист?

– Маловероятно. Хотя, думаю, он из тех, кто готов обратиться в любую веру, лишь бы хорошо заплатили.

– Мне бы тоже хотелось иметь такой автомат.

– Извините, но что нами найдено, то наше. Вы готовы подтвердить в суде, что помогли нам вторгнуться в чужое жилище? Да не хмурьтесь же. Джефф приготовил для вас подарок.

Джефф выложил на стол пачку банкнот.

– Ровно десять тысяч долларов. Все ваши. Джефф, сколько здесь новеньких двухдолларовых банкнот с последовательными номерами?

– Сорок.

– Манна небесная! – с благоговением воскликнул Данн. – У меня уже завтра к полудню будут название банка и фамилии кассира и трассанта. Жаль, что вы не смогли выяснить фамилию трассанта.

– Я же говорил вам: Донахью отключился. Вернусь к нему позже и спрошу обо всем.

– Тем же способом? Не искушайте судьбу, сержант.

– Все это ерунда. Я имею несчастье знать Донахью дольше, чем вы. Этот человек хулиган. Считается, что все хулиганы – трусы. Это не вполне соответствует истине, но в данном случае именно так. Взгляните только на его лицо – кошмар какой-то, но другого у него нет, и, надеюсь, он дорожит им. Он видел, что произошло сегодня ночью с лицом его соратника.

– Гм. – Мимолетная радость на лице Данна сменилась хмуростью, но не из-за того, что сказал Райдер. Он постучал пальцем по пачке банкнот. – А вот это? Как я объясню их появление? В смысле, как они попали ко мне в руки?

– Да-а. – На сей раз нахмурился Джефф. – Я как-то не подумал.

– Очень просто, – сказал Райдер. – Донахью отдал их вам.

– Что-что?

– Несмотря на то что у него хранится с полмиллиона неправедных денег под семью или восьмью чужими именами, мы все знаем, что в целом это честный, порядочный, глубоко преданный делу человек, поддерживающий правопорядок и безжалостно расправляющийся со взяточничеством и коррупцией, где бы она ни поднимала свою отвратительную голову. С ним связался преступный синдикат, ответственный за налет на Сан-Руфино, и предложил деньги в обмен на подробную информацию о шагах, предпринимаемых властями штата и федеральными организациями при расследовании дела. Вы вместе с ним разработали план, цель которого – путем ложной информации сбить негодяев с толку. Естественно, он передал вам эти грязные деньги на сохранение. Вы восхищаетесь неподкупностью и порядочностью этого человека.

– Гениально, но вы упустили из виду главное. Он может попросту все отрицать.

– Учитывая, что на всех банкнотах, и особенно на новых, есть отпечатки его пальцев? Ему придется либо придерживаться моей версии, либо признаться, что банкноты хранились у него дома. В таком случае перед ним встанет трудная задача – объяснить, как деньги попали к нему. Как вы думаете, на чем он остановится?

– Вы невероятно изобретательны, – с восхищением признал Данн.

– Вор вора скорее поймает, – улыбнулся Райдер. – И еще две вещи, майор. Во-первых, когда вы или кто-то другой будете передавать эти банкноты, не касайтесь их верхнего правого угла. Там отпечатки пальцев, особенно на двухдолларовых купюрах.

Данн посмотрел на деньги.

– Здесь примерно две тысячи банкнот, – сказал он. – Вы хотите, чтобы я проверил их все на отпечатки пальцев?

– Вы или кто-нибудь другой.

– Ладно. А во-вторых?

– У вас здесь есть наборы для снятия отпечатков?

– Сколько угодно. А зачем вам?

– Да так просто, – неопределенно выразился Райдер. – Никогда не знаешь, что может понадобиться.

Судья Левинтер проживал в великолепном здании, приличествующем человеку, которого все уже считали новым главой Верховного суда штата. Калифорнийское побережье на протяжении нескольких километров застроено самыми разнообразными образцами архитектуры, но даже по этим меркам жилище Левинтера выделялось своей необычностью. Это была точная копия алабамского дома середины девятнадцатого века: ослепительная белизна, двухэтажный портик с колоннами, многочисленные балконы, роскошь окружающих магнолий, изобилие белых дубов и длинных нитей испанского мха, которым здесь, в этих климатических условиях, было совсем не место. В такой роскошной резиденции – домом ее вряд ли можно было назвать – должен был обитать только столп закона и нравственности. Но это не соответствовало действительности.

Райдеры убедились в этом, когда вошли в спальню судьи, не потрудившись предварительно постучать, и обнаружили, что светоч правосудия лежит в постели, но не один и даже не со своей женой. Судья, бронзовый от загара, седовласый, с белыми усами мужчина, выглядевший как-то странно без привычного белого воротничка и черного галстука-ленточки, чувствовал себя вполне уютно на позолоченной викторианской кровати. Этого нельзя было сказать о его подруге, сильно накрашенной молоденькой даме полусвета, которая принадлежала совершенно к другому кругу, к самым, если выразиться деликатно, краям общества. Оба они уставились широко раскрытыми глазами на двух вооруженных людей в масках. У девушки удивленное выражение постепенно сменилось на виноватое в смеси со страхом, судья же, как и следовало предполагать, пришел в ярость. Его реакция тоже была достаточно предсказуемой:

– Что за дьявольщина! Да кто вы такие?

– Ясное дело, не ваши друзья, – ответил Райдер. – Вам представляться не надо, а вот кто эта молодая дама? – Не дожидаясь ответа, он обратился к Джеффу: – Перкинс, вы прихватили с собой камеру?

– Забыл. Простите.

– Жаль. – Он посмотрел на Левинтера. – Уверен, вам было бы приятно, если бы мы послали вашей жене фотографию, чтобы показать, что в ее отсутствие вы не изнываете от скуки.

Гнев судьи сразу утих.

– Ладно, Перкинс, снимите отпечатки пальцев.

Джефф не был специалистом, но он сравнительно недавно закончил школу полиции и еще помнил, как берут отпечатки пальцев. Притихший Левинтер отчетливо сознавал, что ситуация ему совершенно неподвластна, поэтому даже не стал возражать и сопротивляться. Закончив с ним, Джефф взглянул на девушку, затем на Райдера, который, помедлив, кивнул головой и сказал, обращаясь к девушке:

– Никто не причинит вам вреда, мисс. Как ваше имя?

Она плотно сжала губы и отвернулась. Райдер вздохнул, поднял сумочку, которая могла принадлежать только даме, и вытряхнул содержимое на туалетный столик. Среди предметов нашел конверт и прочитал адрес на нем:

– Беттина Айвенхоу, восемьсот восемьдесят восемь, Саут-Мейпл.

Он посмотрел на испуганную девушку, светловолосую, с высокими и довольно широкими славянскими скулами. Если бы не ее усилия усовершенствовать природу с помощью макияжа, она была бы совершенно очаровательна.

– Айвенхоу? Иванова было бы правильнее. Русская?

– Нет. Я родилась здесь.

– Зато ваши родители, готов поспорить, родились где-то в другом месте.

Девушка ничего не ответила. Райдер еще раз просмотрел содержимое ее сумочки и нашел две небольшие фотографии, каждая с изображением ее и Левинтера. Значит, она была здесь не случайным визитером. Разница в возрасте у любовников составляла сорок лет.

– Дарби и Джоан[22], – бросил Райдер.

Отвращение в его голосе соответствовало жесту, с которым он бросил фотографии на пол.

– Это шантаж? – Левинтер попытался произнести эти слова с презрением, но у него ничего не вышло. – Вымогательство, да?

Райдер бесстрастно заметил:

– Я буду шантажировать вас до самой смерти, если вы действительно таковы, как я думаю. А могу отправить на тот свет, даже не прибегая к шантажу. – Леденящие душу слова повисли в воздухе. – Но сейчас меня интересует нечто другое. Где находится ваш сейф и ключ от него?

Левинтер невольно фыркнул, почувствовав облегчение:

– Дешевый воришка!

– Неподобающие выражения для законника. – Райдер открыл перочинный нож и подошел к девушке. – Ну так что, Левинтер?

Левинтер с решительным видом сложил руки на груди.

– И это цвет южного рыцарства!

Райдер бросил нож Джеффу, который тут же приставил острый конец лезвия ко второму подбородку Левинтера и слегка нажал.

– Она красная, – сказал Джефф, – такая же красная, как у всех нас. Может, надо было простерилизовать нож?

– Теперь вниз и вправо, – подсказал Райдер. – Именно там находится яремная вена.

Джефф передвинул нож и посмотрел на него. Кровь была только на самом кончике узкого лезвия, но Левинтеру, окончательно утратившему всю свою решимость, по-видимому, казалось, что кровь из него так и хлещет.

– Сейф находится у меня в кабинете, внизу, – хрипло произнес он. – Ключ в ванной.

– Где именно? – спросил Райдер.

– В стаканчике, где разводят мыло для бритья.

– Странное место выбирают честные люди для хранения ключа. Содержимое этого сейфа наверняка представляет интерес. – Сержант отправился в ванную комнату и вернулся через несколько секунд с ключом в руке. – В доме есть прислуга?

– Нет.

– Видимо, действительно нет. Представляю, какие волнующие истории они могли бы рассказать вашей жене. Ты ему веришь, Перкинс?

– В принципе, нет.

– Я тоже.

Райдер вынул три пары наручников, еще недавно принадлежавших начальнику полиции. Одну пару он использовал, чтобы приковать правую руку девушки к столбику кровати, вторую – чтобы приковать левую руку Левинтера к другому столбику, а третьей, пропустив ее через ажурную спинку кровати, сковал их свободные запястья. В качестве кляпа он воспользовался наволочками. Прежде чем вставить кляп Левинтеру, Райдер сказал:

– У такого лицемера, как вы, произносящего гневные речи против вашингтонского оружейного лобби, наверняка полно оружия. Где его искать?

– В кабинете.

Джефф начал методически обыскивать комнату. Райдер спустился вниз, отыскал кабинет, нашел шкаф с оружием и открыл его. Никаких автоматов Калашникова. Зато обнаружился необычный пистолет незнакомой марки. Райдер завернул его в носовой платок и опустил в один из карманов своего необъятного пиджака.

Массивный сейф размером один на два метра и весом не менее четверти тонны был установлен еще в те незапамятные времена, когда у взломщиков не было современной изощренной техники. Запорный механизм и ключ вопиюще не соответствовали своему назначению. Если бы сейф стоял отдельно, Райдер вставил бы ключ без всяких колебаний, но он входил в кирпичную стену на глубину в несколько сантиметров, что выглядело странно для сейфов подобного типа. Райдер поднялся наверх, вынул у Левинтера кляп изо рта и показал нож:

– Как отключить сигнализацию сейфа?

– Что еще за сигнализация?

– Вы слишком быстро сказали мне, где находится ключ. Хотели, чтобы я открыл сейф?

Второй раз за эту ночь Левинтер почувствовал нечто более ужасное, чем просто боль, когда кончик ножа проткнул кожу на его шее.

– Так как отключить сигнализацию, чтобы не беспокоить местного шерифа?

На сей раз Левинтер посопротивлялся, но совсем недолго. Райдер спустился вниз, отодвинул в сторону панель, расположенную сразу за дверью в кабинет, и обнаружил обычный выключатель. Он нажал на него и открыл сейф. Половина сейфа служила шкафом для хранения документов, в котором дела были подвешены на металлических зажимах, передвигающихся по параллельным направляющим. Почти все они были с пометками на страницах и касались разбирательств, которые ранее вел Левинтер. На двух папках значилось: «Личная переписка», хотя личного там ничего не могло быть, поскольку почти все письма оказались подписанными от имени Левинтера его секретаршей, мисс Айвенхоу. Видимо, молодая девушка, находившаяся сейчас в комнате наверху, была настолько предана боссу, что расширила границы своих обязанностей. В верхнем отделении сейфа внимание Райдера привлекли только три вещи: список имен с номерами телефонов, книга Вальтера Скотта «Айвенго»[23] в кожаном переплете и зеленая записная книжка, тоже в кожаном переплете.

Записная книжка была довольно большой, двадцать на двенадцать сантиметров, и запиралась на латунный замочек – вполне достаточная мера предосторожности от любопытных, но сущий пустяк для людей с дурными наклонностями, обладающих ножом. Райдер открыл книжку и быстро перелистал страницы – они были заполнены цифрами, которые ни о чем ему не говорили. Сержант не стал тратить время впустую. Сам он понятия не имел о криптографии, но это его ничуть не волновало: в ФБР имелся специализированный отдел по дешифровке, сотрудники которого могли расшифровать все, что угодно, за исключением сложных военных кодов, но даже и они поддавались расшифровке при наличии у шифровальщиков достаточного времени. Время. Райдер посмотрел на часы – без минуты одиннадцать.

Поднявшись в спальню, он увидел, как Джефф методически просматривает карманы многочисленных костюмов, принадлежавших Левинтеру. Сам Левинтер с девушкой продолжали «отдыхать» на кровати. Не обращая на них внимания, Райдер включил телевизор. Он не стал переключать каналы, поскольку сообщение должно было прозвучать по всем программам. Он вообще не стал смотреть на экран. Его ничто не интересовало, кроме парочки на кровати, за которой он пристально следил краем глаза.

Диктор, будто намеренно одетый в черный костюм и галстук, начал передавать сообщение похоронным голосом. Он ограничился только перечислением фактов: сообщил, что атомная станция Сан-Руфино днем подверглась нападению, что преступникам, похитившим радиоактивные материалы и захватившим заложников, удалось скрыться, затем назвал точное количество похищенных материалов, а также имена, адреса и должности заложников. Не забыл упомянуть о том, что источник информации неизвестен, но подлинность ее подтверждают власти, те самые власти, которые в данный момент интенсивно проводят следствие. «Пустая болтовня, – подумал Райдер. – Какое может быть следствие, если ухватиться не за что!» Он выключил телевизор и посмотрел на Джеффа:

– Что-нибудь заметил, Перкинс?

– То же, что и ты. Лицо этого казановы даже не дрогнуло. Никакой реакции. В общем, виновен по всем статьям.

– Считай, признание налицо. Для него эта новость – вовсе не новость. – Райдер перевел взгляд на Левинтера, на мгновение задумался и изрек: – Я решил, кто будет вашими избавителями. Пошлю сюда репортера и фотографа из журнала «Глоб».

– Ну разве это не любопытно? – подхватил Джефф. – Готов поклясться, наш донжуан слегка изменился в лице.

Лицо Левинтера действительно претерпело заметные изменения: его бронзовая кожа приобрела сероватый оттенок, а внезапно округлившиеся глаза чуть не выскочили из орбит. Главная прелесть «Глоб» состояла в том, что его вовсе не обязательно было читать. Журнал специализировался на художественных фотографиях обнаженных красоток, якобы читающих по вечерам Софокла в подлиннике; публиковал снимки, сделанные скрытой камерой, на которых известные всем лица оказываются в недостойных и компрометирующих ситуациях; для самых умных своих читателей журнал готовил статьи с разоблачением различных махинаций, состряпанные в духе крестовых походов против попрания морали и написанные очень доходчивым языком. Редакция трудилась в поте лица, стараясь выполнить свое социальное предназначение и донести благую весть, поэтому неудивительно, что журналисты частенько умалчивали или даже просто забывали о таких пустяках, как международные новости, а из местных событий их внимания удостаивались только самые непристойные происшествия. Не надо было обладать телепатическими способностями, чтобы представить себе, в каком направлении работает мозг судьи: в своем воображении он уже видел первую страницу этого журнала, на которой помещена без всякой ретуши огромная фотография скованных наручниками любовников, снабженная убийственной подписью.

Вновь спустившись в кабинет, Райдер сказал сыну:

– Обрати внимание вон на те судебные дела. Возможно, там отыщется что-нибудь интересное, хотя вряд ли. А я пока позвоню.

Он набрал номер и в ожидании ответа стал просматривать список имен и телефонных номеров, который изъял из сейфа. Наконец он дозвонился и попросил позвать к телефону мистера Джемисона, ночного управляющего телефонной станции. Джемисон подошел почти сразу.

– У телефона сержант Райдер. Это чрезвычайно важно и конфиденциально, мистер Джемисон.

Джемисон питал иллюзии относительно значимости своей персоны и любил, когда к нему обращались соответствующим образом.

– Очень прошу вас помочь мне выяснить адрес по телефонному номеру. – Райдер назвал номер, подождал, пока его повторили, а затем добавил: – Я думаю, это домашний телефон шерифа Хартмана. Не могли бы вы это проверить и дать его домашний адрес? У меня его нет.

– Говорите, чрезвычайно важно? – жадно спросил Джемисон. – И совершенно секретно?

– Вы даже не представляете, насколько важно. Слышали последние новости?

– Насчет Сан-Руфино? Господи, конечно слышал. Сейчас, сейчас. Неужели все так плохо?

– Хуже, чем вы можете вообразить. – Райдер терпеливо дождался возвращения Джемисона. – Ну что?

– Это и в самом деле телефон шерифа. Почему-то засекреченный. Роуэна, сто восемнадцать.

Райдер поблагодарил и положил трубку.

– Кто такой Хартман? – спросил Джефф.

– Местный шериф. Сигнализация от сейфа была проведена к его кабинету. Ты что-то пропустил, верно?

– Знаю.

– Откуда?

– Если бы я не пропустил, ты бы не стал спрашивать.

– Ты обратил внимание, как легко Левинтер расстался со своим ключом? Что говорит тебе этот факт о шерифе Хартмане?

– Ничего особенного. Точнее, ничего хорошего.

– Вот именно. Число людей, относительно которых Левинтер может оказаться в скандальной, компрометирующей ситуации, по всей видимости, достаточно велико. Но он уверен, что шериф Хартман будет молчать. Значит, между ними существует связь.

– У Левинтера вполне может быть друг полицейский.

– Мы говорим не о том, что может быть, а о том, что наверняка есть. Шантаж? Маловероятно. Если бы судья шантажировал Хартмана, то шерифу наконец представилась бы редкая возможность положить шантажу конец раз и навсегда. Левинтер сам может быть жертвой шантажа, но какой в этом смысл? Скорее всего, они повязаны каким-то очень доходным делом. Преступным делом. Честный судья никогда не стал бы компрометировать себя деловыми связями с полицейским. Как бы то ни было, я знаю, что Левинтер продался. О Хартмане мне ничего не известно, но похоже, они одного поля ягоды.

– Как честные, хоть и безработные полицейские, мы должны выяснить, на чем сломался Хартман. Похоже, здесь это уже стало обычным делом?

Райдер молча кивнул.

– А Донахью пока подождет?

– Он никуда не денется. Ты что-нибудь раскопал?

– Полный ноль. Все эти «принимая во внимание», «из которого вытекает» и «вследствие чего» сбивают меня с толку.

– Забудь об этом. Даже Левинтер не стал бы выражать свои потаенные мысли или преступные намерения на юридическом жаргоне.

Райдер набрал по телефону еще один номер, подождал немного и сказал:

– Мистер Аарон? Сержант Райдер беспокоит. Не поймите меня неправильно, но как вы смотрите на то, чтобы послать вашего фотографа сделать снимок уважаемого гражданина, застигнутого в пикантной ситуации?

Аарон ответил с недоумением, но без неприязни:

– Я удивлен, сержант. Вы прекрасно знаете, что «Экземинер» – не бульварная газетка.

– Жаль, а я думал, вы заинтересуетесь грешками судьи Левинтера.

– Вот как?! – В списке главных мишеней для критических редакционных статей Аарона имена Левинтера и Донахью стояли рядом. – Ну и куда прыгнул этот старый козел на сей раз?

– Он, вообще-то, не прыгнул. Он лежит. Лежит в постели со своей секретаршей, которая по возрасту годится ему во внучки. Он прикован к ней наручниками, и оба прикованы наручниками к кровати.

– О господи! – Аарон закашлялся, пытаясь сдержать смех. – Это меня очень сильно заинтриговало, сержант. Но боюсь, мы все равно не сможем…

– Никто не просит вас это публиковать. Просто сделайте фотографии.

– Понимаю. – Наступило молчание. – Вы всего лишь хотите, чтобы он знал, что сделаны фотографии?

– Вот именно. Я буду очень благодарен, если ваши ребята поддержат мою версию. Я сказал ему, что собираюсь вызвать людей из «Глоб».

На этот раз Аарон откровенно захихикал:

– Он, наверное, на седьмом небе от счастья!

– У него истерика. Огромное вам спасибо. Ключи от наручников я оставлю в кабинете на столе.

Данн, как и обещал, все еще был в кабинете, когда Райдеры вернулись к нему.

– Продвигаемся вперед? – поинтересовался Райдер.

– Не особенно. Почти все время звонят. После того как в новостях сообщили о происшедшем, коммутатор не успевает отвечать. Уже чуть ли не сотни людей видели преступников – и, как обычно, в сотне различных мест. Ну а у вас как?

– Не знаю. Нам бы очень пригодилась ваша помощь. Во-первых, вот отпечатки пальцев судьи Левинтера.

Данн недоверчиво посмотрел на них:

– Он разрешил снять отпечатки со своих пальцев?

– Вроде того.

– Должен предупредить вас, Райдер. Если вы свяжетесь с этой старой крысой, то полетите вниз. У Донахью полно влиятельных друзей, но на местном уровне, а вот у Левинтера – во всем округе вплоть до Сакраменто. Только не говорите мне, что вам опять пришлось прибегать к насилию.

– Конечно нет. Оставили его мирно лежащим в постели без единой царапины.

– Он вас узнал?

– Нет. Мы были в масках.

– Ну, спасибо вам большое! Как будто у меня других дел нет. Вы хоть понимаете, какое осиное гнездо разворошили? И кто будет виноват, когда все это кончится? Разумеется, я. – Он закрыл глаза. – Догадываюсь, кто сделает следующий звонок по этому чертову телефону.

– Только не Левинтер. Он сейчас несколько ограничен в передвижении. Мы оставили его вместе с секретаршей, приковав наручниками к постели. Кстати, она русская.

Данн вновь закрыл глаза. Переварив все и подготовившись к неизбежному, он осторожно спросил:

– Ну и?..

– Вот самое интересное. – Райдер развернул носовой платок и положил на стол перед Данном пистолет. – Возникает вопрос: зачем честному судье пистолет с глушителем? Вы можете проверить его на отпечатки пальцев? Кстати, пальчики девушки тоже у нас есть. А вот и записная книжка, закодированная. Мне кажется, ключ следует искать в этом экземпляре «Айвенго». Возможно, ФБР удастся это сделать. И наконец, список телефонов. Некоторые из них, скорее всего, не имеют никакого значения, но у меня не было времени выяснять.

– Еще чем-нибудь я могу быть вам полезен? – с сарказмом произнес Данн.

– Безусловно. Мне необходима копия личного дела Левинтера.

Данн отрицательно покачал головой:

– К нему допущены только работники ФБР.

– Нет, вы послушайте его, – возмутился Джефф. – После всей этой работы, которую мы для него проделали, после всех ценных улик, что мы ему предоставили прямо в руки…

– Ну хорошо, хорошо. Но я ничего не обещаю. Куда вы теперь?

– Еще к одному стражу порядка.

– Заранее сочувствую ему. Я его знаю?

– Нет. И я не знаю. Это Хартман. Наверное, он недавно у нас.

– Чем же этот несчастный навлек на себя ваше недовольство?

– Он приятель Левинтера.

– Ну тогда все понятно.

Хартман жил в маленьком непритязательном бунгало на окраине города. По меркам калифорнийского дома это была настоящая трущоба: там не было плавательного бассейна. Райдер заметил:

– Похоже, его дружба с Левинтером завязалась совсем недавно.

– Да, в этом вопросе он подкачал. Смотри, дверь открыта. Стучать будем?

– Нет, черт побери.

Они обнаружили Хартмана сидящим за письменным столом в небольшом кабинете. Это был высокий, могучего телосложения мужчина ростом, наверное, чуть более ста восьмидесяти сантиметров. Но уточнить рост не представлялось возможным, поскольку шериф Хартман был не в состоянии подняться. Кто-то заботливо надпилил пулю с мягким наконечником, которая вошла в голову шерифа через левую щеку и благодаря разрывному эффекту напрочь снесла заднюю часть черепа.

Обыскивать дом было бессмысленно. Тот, кто явился до них, наверняка позаботился о том, чтобы здесь не осталось никаких концов, ведущих к третьей стороне – или сторонам.

Райдеры сняли у убитого отпечатки пальцев и ушли.

Глава 5

В ту ночь земля вздрогнула. Не вся земля, конечно, но большая часть жителей Южной Калифорнии почувствовала это. Толчок произошел в 1:25, и колебания почвы ощущались в северном направлении до Мерседа в долине Сан-Хоакин, в южном направлении – до океанского побережья между Лос-Анджелесом и Сан-Диего, в западном направлении – до Сан-Луис-Обиспо, расположенного почти на берегу Тихого океана, в юго-восточном – вплоть до пустыни Мохаве, а в восточном – до Долины Смерти. В Лос-Анджелесе, где никаких разрушений не произошло, этот толчок заметили те, кто не спал, а многие от него проснулись. В других крупнейших центрах штата – Окленде, Сан-Франциско, Сакраменто и Сан-Диего – колебаний не чувствовалось, но чуткие сейсмографы зафиксировали землетрясение, очень слабое, в 4,2 балла по шкале Рихтера.

Райдер и Джефф, сидя в гостиной сержанта, ощутили толчок и даже видели его: от удара лампа на потолке отклонилась в сторону примерно на пять сантиметров и раскачивалась в течение двадцати секунд, пока не остановилась. Данн, продолжавший работать в своем кабинете, тоже почувствовал удар, но не обратил на него никакого внимания: на своем веку он испытал предостаточно колебаний почвы, и, кроме того, сейчас его занимали более важные вещи. Левинтер, к тому времени уже одевшийся (как и его секретарша), почувствовал толчок через посредство открытой двери своего сейфа, оставшееся содержимое которого он проверял с некоторой тревогой. Даже Донахью, у которого все еще раскалывалась голова и разум был затуманен четырьмя большими порциями виски, смутно почуял – что-то не так. И хотя фундамент Адлерхейма был прочно вделан в очень твердую скальную породу Сьерра-Невады, там особенно остро восприняли происшедший удар, по той простой причине, что эпицентр землетрясения находился всего лишь в двадцати километрах от замка. Наиболее четко землетрясение было зафиксировано сейсмической станцией, созданной прямо в глубине гор, в пещере, где у фон Штрайхера некогда находились винные погреба, а также двумя сейсмографами, которые Моро предусмотрительно установил в двух своих резиденциях, расположенных на расстоянии двадцати четырех километров друг от друга в диаметрально противоположных направлениях.

Эти удары были зарегистрированы также многочисленными учреждениями, которые, в отличие от Моро, имели вполне законный интерес к подобным проблемам. В их числе оказались отделения Центра сейсмологических исследований и Управления водными ресурсами Калифорнии, а также Калифорнийский технологический институт (Калтех) и Национальный центр геологических исследований в области землетрясений. Последние два, вероятно самые важные из четырех, были так удачно расположены, что попадали в область наибольших разрушений в случае, если произойдет мощное землетрясение в районах Лос-Анджелеса и Сан-Франциско: Калтех находился в Пасадене, а Центр исследований в области землетрясений – в Менло-Парке. Все четыре института постоянно находились в контакте, что давало им возможность в течение нескольких минут с предельной точностью определить эпицентр землетрясения.

Алек Бенсон был крупным, спокойным человеком шестидесяти с небольшим лет. Если не считать официальных церемоний, которых он всячески избегал, его неизменной одеждой были серый фланелевый костюм и серая рубашка поло, удачно гармонирующие с седыми волосами, увенчивавшими его полное, безмятежное и неизменно улыбающееся лицо. Директор сейсмологического центра имел два профессорских звания и столько докторских степеней, что многочисленные коллеги по науке предпочитали называть его просто Алеком. Он считался лучшим сейсмологом мира, по крайней мере в Пасадене. Русские и китайцы хотя и подвергали это сомнению, тем не менее всегда первыми выдвигали его в качестве председателя на не слишком частых международных сейсмологических конференциях. Глубокое уважение к нему вызывало и то, что Бенсон никогда не делал различий между собой и своими коллегами, разбросанными по всему миру, и обращался за советами так же часто, как давал их.

Его главным помощником был профессор Хардвик, тихий, скромный, вечно держащийся в тени ученый, чьи достижения лишь немногим уступали заслугам Бенсона.

– Примерно треть населения штата почувствовала удар, – сказал Хардвик. – Об этом уже сообщалось по телевидению и радио, будет опубликовано в поздних выпусках утренних газет. По последним данным, в Калифорнии около двух миллионов сейсмологов-любителей. Что мы им скажем? Правду?

Алек Бенсон сразу перестал улыбаться. Он в задумчивости оглядел шестерых ученых, собравшихся у него в кабинете, – ядро его научно-исследовательской группы – и внимательно изучил выражения их лиц в безуспешной надежде найти ответ. Все ждали, что он возьмет решение на себя. Бенсон вздохнул и сказал:

– Никто не восхищается Джорджем Вашингтоном больше, чем я, но говорить правду мы не будем. Лучше маленькая невинная ложь, которая даже не потревожит мою совесть. Ну скажем мы правду, и что это даст? Только еще больше напугаем калифорнийцев. Если должно произойти что-то более серьезное, значит оно произойдет, и тут мы ничего поделать не можем. В любом случае у нас нет оснований утверждать, что это прелюдия к более сильному землетрясению.

Хардвик явно пребывал в сомнениях.

– Никаких намеков, предупреждений? Ничего?

– А какой в этом смысл?

– Ну, в тех местах никогда не было зарегистрировано землетрясений.

– Это неважно. Даже сильное землетрясение в том районе не имеет большого значения. Разрушения и человеческие жертвы будут незначительны, поскольку район слабо населен. Вспомните долину Оуэнс, тысяча восемьсот семьдесят второй год, самое крупное землетрясение, зарегистрированное в Калифорнии за всю ее историю. Сколько людей тогда погибло? Человек шестьдесят. Возьмем Арвин-Течапинское землетрясение девятьсот пятьдесят второго года силой семь и семь десятых балла, самое крупное в Южной Калифорнии. Сколько людей погибло? Примерно дюжина. – Бенсон позволил себе свою обычную улыбку. – Если бы этот последний удар случился вдоль разлома Ньюпорт-Инглвуд, вот тогда можно было бы беспокоиться.

Именно в районе этого разлома, проходящего под самым Лос-Анджелесом, в 1933 году произошло знаменитое лонг-бичское землетрясение.

– А в данном случае я не стал бы будить спящую собаку, – закончил Бенсон.

Хардвик кивнул. Неохотно, но кивнул:

– Значит, обвиним во всем добрый старый разлом «Белый волк»?

– Да. Спокойное, взвешенное сообщение для печати. Можете вновь, очень кратко, напомнить о нашей Программе предотвращения землетрясений, сказать, что все идет по плану и сила недавних толчков вполне соответствует предсказанным нами небольшим подвижкам тектонических плит.

– Передать сообщение на теле- и радиостанции?

– Нет. Местной прессе, по телефону. Мы не хотим придавать оттенок чрезмерной поспешности и настоятельности нашим, э-э, выводам.

Престон, другой помощник Бенсона, сказал:

– Мы не станем вмешивать сюда этику, так?

Бенсон бодро кивнул:

– С точки зрения науки это непростительно, но с гуманной точки зрения – вполне оправданно.

Престиж Бенсона был настолько велик, что перевес мнений оказался на его стороне.

В обеденном зале Адлерхейма Моро был так же бодр и рассудителен, обращаясь к собравшимся здесь взволнованным заложникам:

– Уверяю вас, дамы и господа, что для тревоги нет причин. Я согласен, толчок был ужасный, худший из тех, которые мы здесь переживали, но даже если сила удара окажется в тысячу раз больше, с нами ничего не случится. Вы, наверное, уже знаете из телевизионного сообщения, что никаких разрушений в штате нет. К тому же вы все достаточно умны и образованны, чтобы понять, что землетрясения представляют опасность в первую очередь для тех, кто проживает на искусственно намытых землях, на болотистых почвах, неважно, осушенных или нет, и на аллювиальных почвах. Жилища, чьи фундаменты стоят на скальных породах, редко подвергаются разрушениям, а у нас под ногами тысячи метров гор. Горная система Сьерра-Невада существует уже миллионы лет. Маловероятно, что она исчезнет в течение одной ночи. С точки зрения землетрясения вряд ли можно найти в Калифорнии более безопасное место.

Он с улыбкой оглядел свою аудиторию и одобрительно кивнул, заметив, что его слова произвели нужное впечатление.

– Не знаю, как вы, господа, но я не допущу, чтобы такой пустяк повлиял на мой ночной сон. Желаю всем спокойной ночи.

Когда Моро вошел в свой кабинет, улыбка на его лице отсутствовала. За письменным столом сидел Абрахам Дюбуа с телефонной трубкой в одной руке и карандашом – в другой, его могучие плечи склонились над крупномасштабной картой Калифорнии.

– Ну что? – спросил Моро.

– Ничего хорошего. – Дюбуа положил трубку и осторожно ткнул карандашом в карту. – Здесь. Определенно здесь. – Он взял масштабную линейку. – Эпицентр, если уж быть точным, находится в восемнадцати с половиной километрах от Адлерхейма. Ничего хорошего, мистер Моро.

– Ты прав. – Моро опустился в кресло. – Тебе не кажется злой иронией судьбы, Абрахам, что во всем штате мы выбрали именно то место, где земля сотрясается, можно сказать, прямо за порогом нашего дома?

– Согласен, это плохой знак. Я бы и рад поверить, что ошибся в расчетах, но, к сожалению, все верно. Проверено и перепроверено. – Дюбуа улыбнулся. – По крайней мере, мы не расположились на потухшем вулкане, который, как оказывается, вовсе не потух. Какой у нас есть выбор? Времени нет, альтернативы тоже нет. Здесь находится наше оружие. Кроме того, здесь единственная имеющаяся у нас многочастотная передающая радиостанция. Да, все наши яйца в одной корзине, но если мы попробуем поднять эту корзину и перенести ее в другое место, то, скорее всего, уроним ее и нам останутся одни лишь битые яйца для омлета.

– Ладно, я пошел спать, хотя не думаю, что, проснувшись, буду чувствовать себя лучше, чем ты сейчас. – Моро с трудом встал на ноги. – Мы не должны допустить, чтобы какая-то случайность повлияла на наши задумки и планы. Кто знает, возможно, следующее землетрясение произойдет в этом районе только через сто лет. В конце концов, нам известно из разных источников, что в течение нескольких веков здесь не было никаких землетрясений. Так что спи спокойно.

Но Дюбуа не удалось спокойно поспать по той простой причине, что он так и не добрался до постели. Моро тоже спал не более часа. Он проснулся оттого, что горел свет и Дюбуа тряс его за плечо.

– Извините меня. – Дюбуа казался гораздо более жизнерадостным, чем во время их последнего разговора. – Но я только что записал на видеопленку выпуск телевизионных новостей. Думаю, вам стоит как можно быстрее его посмотреть.

– Насчет землетрясения?

Дюбуа кивнул.

– Хорошие новости или плохие?

– Вряд ли можно назвать их плохими. Мне кажется, вы можете обернуть все в свою пользу.

Видеозапись длилась не более пяти минут. Диктор, хорошо осведомленный и умный молодой человек, видимо, достаточно свободно ориентировался в проблеме и говорил, не обращаясь к телесуфлеру. Выглядел он на удивление энергичным и свежим для того, кто находится на ногах уже в 3 часа утра. У него за спиной висела большая рельефная карта Калифорнии, по которой он водил указкой с уверенной легкостью подающего надежды дирижера.

Начал он с того, что кратко изложил факты, известные о данном землетрясении: район, где ощущались толчки, степень ощущения опасности в разных районах, количество вызванных землетрясением разрушений, которое оказалось равно нулю. Затем он продолжил:

«Судя по последним заявлениям авторитетных источников, это землетрясение следует рассматривать скорее как плюс, чем как минус, скорее как повод поздравить себя с успехом, чем как намек на какие-то будущие бедствия. Короче говоря, согласно данным ведущих сейсмологических центров штата, это первое землетрясение, намеренно вызванное человеком.

Если все обстоит действительно так, то происшедшее событие можно рассматривать как новую веху в изучении землетрясений, как первый успех в реализации Программы предотвращения землетрясений. Для калифорнийцев, несомненно, это приятные новости. Напомню вам, что полное название этой программы таково: „Программа предотвращения сдвигов, вызывающих землетрясения“, и это, без сомнений, одно из самых неуклюжих и вводящих в заблуждение названий, придуманных нашим научным сообществом за последние годы. Под сдвигами подразумеваются все те приводящие к землетрясениям процессы – трение, скольжение, сталкивание, – которые возникают, когда одна из восьми или, возможно, десяти (никто не знает в точности) земных тектонических плит, на которых плавают континенты, так или иначе толкает другую тектоническую плиту. Название программы вводит в заблуждение, потому что создается впечатление, будто землетрясения могут быть взяты под контроль путем предотвращения этих сдвигов. На самом же деле это означает нечто совершенно противоположное, а именно предотвращение землетрясений, по крайней мере сильных, путем допущения и даже стимулирования этих сдвигов, но так, чтобы это был постепенный и контролируемый процесс уменьшения напряжения между тектоническими плитами, чтобы они скользили сравнительно гладко по отношению друг к другу, производя серию мелких и безобидных сотрясений через небольшие интервалы времени вместо мощных землетрясений через продолжительные временные интервалы. Секрет, таким образом, кроется в облегчении скольжения путем смазки.

Случайное открытие показало, что возможно изменять характер землетрясений, например увеличивать их частоту. Некто по каким-то причинам, известным только ему, спустил отработанные воды в глубокую скважину близ Денвера и, к своему удивлению, обнаружил, что это вызвало целую серию землетрясений – незначительных, но, вне всякого сомнения, землетрясений. После этого было проведено множество экспериментов как в лабораторных, так и в полевых условиях, которые отчетливо показали уменьшение трения в зоне разлома при увеличении давления вдоль разлома.

Иными словами, увеличение количества жидкости в разломе приводит к уменьшению напряжения, и наоборот. Если между торцами двух тектонических плит возникает давление, то его можно уменьшить путем „инъекции“ жидкости. При этом происходит небольшое землетрясение, параметры которого легко контролировать количеством введенной жидкости. Все это получило свое подтверждение несколько лет назад, когда ученые Геологического центра, работавшие на нефтяных полях Рэнгли, в Колорадо, обнаружили, что путем введения или извлечения жидкости они могут вызывать землетрясения по собственному усмотрению.

Сейсмологи нашего штата первыми направили теории в практическое русло».

Телеобозреватель, явно получавший удовольствие от роли лектора, начал постукивать указкой по карте.

«Вот отсюда и досюда, – он обозначил линию от мексиканской границы до залива Сан-Франциско, – буровые установки, специально спроектированные для этой цели, пробурили скважины невероятной глубины – до трех тысяч метров – в десяти выбранных местах по направлению с юго-востока на северо-запад. Все скважины находятся в районе разлома, в тех местах, где были зарегистрированы самые мощные землетрясения».

Начав с юга, он ткнул в несколько мест на карте:

«В общей сложности десять буровых скважин. Ученые экспериментируют с различными смесями воды и нефти, которые должны смягчить напряжение в разломе. Вообще-то, это даже не смеси, потому что вода и нефть не смешиваются. Сперва идет нефть, затем состав, который обычно называют грязью. Все это вводится как можно глубже. А затем через трещины в горных скалах под большим давлением подают воду».

Он замолчал, секунд пять смотрел в камеру, вероятно для усиления эффекта, потом повернулся к карте, приложил конец указки к южной оконечности долины Сан-Хоакин и вновь посмотрел в камеру.

«И вот здесь в час двадцать пять после полуночи, похоже, сработала нефть. В тридцати – сорока километрах к юго-востоку от Бейкерсфилда. В том самом месте, где четверть века назад находился эпицентр сильного землетрясения. И в том самом месте, где установлена шестая буровая скважина. Дамы и господа, я представляю вам главного злодея – разлом „Белый волк“. – Ведущий улыбнулся задорной мальчишеской улыбкой. – И теперь, уважаемые телезрители, вы знаете столько же, сколько и я, хотя, наверное, это не много. Но бояться ничего не надо. Уверен, наши специалисты-сейсмологи подробно объяснят вам все во время следующих встреч».

Дюбуа и Моро молча поднялись со своих мест, посмотрели друг на друга, затем подошли к карте, разложенной на письменном столе.

– Ты абсолютно уверен, что расчеты сделаны правильно? – спросил Моро.

– Все трое наших сейсмологов готовы в этом поклясться.

– И эти трое считают, что эпицентр находится в разломе «Гарлок», а не «Белый волк»?

– Им лучше знать. Не только потому, что у них богатый опыт, но и потому, что мы сидим практически прямо над разломом «Гарлок».

– Неужели Сейсмологический центр, Геологический центр, Калтех и прочие научные организации, тем более работающие в тесном контакте друг с другом, совершили одну и ту же ошибку?

– Нет, конечно, – уверенно заявил Дюбуа. – Это самый лучший район в мире с точки зрения контроля над землетрясениями, и к тому же в этих организациях работают специалисты мирового класса.

– Значит, они солгали?

– Да.

– Зачем им лгать?

– У меня тут было время подумать, – почти извиняясь, произнес Дюбуа. – Мне кажется, это объясняется двумя причинами. Во-первых, Калифорния сегодня охвачена страхом. Все почти уверены, что в один прекрасный день, возможно благодаря деятельности наших знаменитых ученых-сейсмологов, произойдет мощнейшее землетрясение, по сравнению с которым землетрясение девятьсот шестого года в Сан-Франциско покажется невинным фейерверком. Вполне вероятно, что власти штата пытаются снять этот страх, заявляя, что нынешнее землетрясение было вызвано человеком. Во-вторых, не исключено, что все эти умники-сейсмологи сами пребывают в страхе, чувствуя, что плавают в мутной воде, а в действительности не ведают, что творят. Экспериментируя с разнообразными скважинами, они могли вызвать то, чего совсем не ожидали, – колебания почвы в разломе «Гарлок», где у них нет никакой скважины. Но зато имеется буровая вышка прямо в самом центре Тиджонского ущелья на разломе Сан-Андреас и в Фрейзиер-Парке неподалеку от Форт-Тиджона, где пересекаются разломы Сан-Андреас и Гарлок.

– Вот это, на мой взгляд, и есть объяснение. А если оно верное, то землетрясение может повториться, да еще в более крупном масштабе. Сомневаюсь, что нам это понравится. – Моро сжал губы, а затем медленно улыбнулся. – У тебя было больше времени над этим покумекать, чем у меня. Кажется, ты произнес что-то типа: «Вы можете обернуть все в свою пользу».

Дюбуа улыбнулся в ответ и молча кивнул.

– Сейчас десять минут четвертого. Разве можно придумать лучшее время для «Гленфиддиша»? Ты со мной согласен?

– Для вдохновения?

– Вот именно. Ты считаешь, что мы должны освободить почтенные сейсмологические организации от страха, что широкая публика может связать неожиданные землетрясения – то есть толчки в тех местах, где их никто не ждет, – с их беспорядочными попытками повлиять на сейсмические процессы? И если жители желают знать правду, ее стоит сказать?

– Что-то в этом роде.

Моро вновь улыбнулся:

– Я с нетерпением жду момента, когда сяду писать это коммюнике.

Когда Райдера разбудили, он не улыбался. Он тихо, но с чувством выругался и протянул руку к телефону. Звонил Данн.

– Извините, что пришлось разбудить вас, Райдер.

– Ничего страшного. Я проспал почти три часа.

– А я – ни одного. Вы смотрели передачу новостей где-то около трех часов утра?

– Насчет разлома «Белый волк»? Да.

– Новое сообщение, еще более интересное, будет минут через пять. По всем каналам.

– И что на этот раз?

– Полагаю, впечатление будет более ярким, если вы сами посмотрите. Я позвоню после.

Райдер нажал на рычажок телефона, набрал номер, сообщил недовольному Джеффу, что сейчас по телевизору покажут кое-что любопытное, опять выругался и пошел в гостиную. Диктор – тот же самый жизнерадостный юнец, которого он видел тремя часами ранее, – перешел прямо к делу:

«Мы получили еще одно сообщение от того самого мистера Моро, который вчера объявил себя ответственным за нападение на атомную станцию Сан-Руфино и похищение ядерного топлива. У нас нет оснований сомневаться в том, что он похитил радиоактивный материал именно в таком количестве, как утверждал. Относительно последнего сообщения руководство станции не совсем уверено, что оно поступило от того же человека. Возможно, это мистификация. Но поскольку различные средства массовой информации получили данное сообщение таким же образом, как и предыдущее, и оно не было опровергнуто, этого достаточно, чтобы считать его подлинным. Действительно ли оно подлинное или нет, решать вам».

Дальше шел текст сообщения:

«Граждане Калифорнии, вас намеренно обманывают ведущие сейсмологи штата. Эпицентр землетрясения, которое произошло сегодня ночью, находился, вопреки лживым заверениям, вовсе не в районе разлома „Белый волк“, и это могут подтвердить многие жители штата, у которых есть домашние сейсмографы. Каждый из них по отдельности не осмелится бросить вызов руководителям официальных организаций штата, но в совокупности их свидетельства могли бы доказать, что эти государственные учреждения лгут. Я делаю это заявление, рассчитывая, что все сказанное мною далее получит многочисленные подтверждения.

Причина, по которой эти учреждения прибегли ко лжи, заключается в том, что они надеются ослабить растущий страх населения перед неминуемой тектонической активностью в беспрецедентных масштабах, а также свой собственный страх, что жители штата свяжут недавние толчки с их сомнительными попытками оказать воздействие на земную кору в рамках Программы предотвращения землетрясений.

Я могу развеять страхи ученых. Они не несут ответственности за этот сейсмический толчок. Ответственность за него лежит на мне. Эпицентр землетрясения находится не под „Белым волком“, а под разломом Гарлок, который является самым большим в штате после разлома Сан-Андреас. Гарлок расположен параллельно „Белому волку“ и настолько близко к нему, что сейсмологи могли легко обмануться, неправильно прочитав показания приборов или решив, что они вышли из строя.

По правде говоря, я не ожидал, что стану причиной этого небольшого подземного толчка, поскольку в данном районе не было зарегистрировано никаких землетрясений, которые могли бы объясняться существованием этой огромной трещины. Маленький атомный заряд был взорван мной сегодня в час двадцать пять в чисто экспериментальных целях, чтобы убедиться, сработает он или нет. Результаты удовлетворительные.

Вероятно, многие в этом штате не поверят моему заявлению. Все сомнения исчезнут и у жителей штата, и у всей нации, когда завтра я взорву второй атомный заряд – время и место будут объявлены позже. Этот заряд уже установлен, его мощность – одна килотонна. Бомба такой силы уничтожила Хиросиму».

«Это все. – На лице ведущего не было и следа задорной улыбки, которую он позволил себе в предыдущем выпуске новостей. – Возможно, это просто розыгрыш. Если нет, то перспектива в лучшем случае заставляет задуматься, в худшем – приводит в дрожь. Любопытно было бы поразмышлять о возможных последствиях и намерениях…»

Райдер выключил телевизор. Размышлять он мог и самостоятельно. Он сварил кофе и выпил несколько чашек, пока принимал душ, брился и одевался. День обещал быть долгим. Он пил уже четвертую чашку, когда ему позвонил Данн с извинениями, что не связался с ним сразу после телепередачи.

– Удар нанесен мастерски, – сказал Райдер. – У меня возникает только один вопрос: неужели власти штата в лице уважаемых сейсмологов солгали нам?

– Не имею представления.

– А я имею.

– Все возможно. У нас нет закрытой линии связи с Пасаденой. Зато есть с нашей конторой в Лос-Анджелесе. Сассун ужасно расстроен, не в последнюю очередь из-за вас, и хочет видеть нас у себя. В девять часов. Возьмите с собой сына. Приезжайте как можно быстрее.

– Сейчас? Но еще только без двадцати семь.

– Мне надо кое-что сказать вам. Не по открытой линии.

– Все телефоны прослушиваются, – пробурчал Райдер. – В этом штате у человека не осталось права на личную жизнь.

Райдер и Джефф появились в кабинете Данна в самом начале восьмого. Их встретил бодрый, энергичный человек. Ничто не свидетельствовало о том, что Данн провел бессонную ночь. Кроме него, в кабинете никого не было.

– Это помещение не прослушивается? – поинтересовался Райдер.

– Когда я оставляю здесь наедине двух подозреваемых, то да. В других случаях – нет.

– А где большой белый вождь?

– Сассун все еще в Лос-Анджелесе. Пока что остается там. Как я уже сказал, он расстроен. Во-первых, все произошло, можно сказать, у него на заднем дворе. Во-вторых, из Вашингтона сюда летит директор ФБР. В-третьих, ЦРУ пронюхало об этом и тоже хочет поучаствовать. А как всем должно быть известно, ФБР и ЦРУ почти не разговаривают друг с другом. Когда же они вынуждены общаться, то слышно, как трещит лед.

– Какое они имеют отношение к этому делу?

– Сейчас расскажу. Вскоре нам с вами предстоит короткое путешествие на вертолете. В Пасадену. Босс сказал, чтобы мы были в девять ноль-ноль, и мы будем точно в срок.

Райдер с обманчивой мягкостью заметил:

– ФБР не имеет права распоряжаться отставным полицейским.

– Мне даже не придется говорить «пожалуйста». Вас не остановят и дикие лошади. – Данн сложил бумаги в стопку. – Пока вы с Джеффом отдыхали, мы, как обычно, трудились всю ночь. Записывать что-нибудь будете?

– Нет необходимости. Джефф у меня вместо банка памяти. В радиусе пятидесяти километров он может по номеру определить владельцев тысячи машин.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы имели дело только с номерами машин! Итак, наш друг Карлтон, заместитель начальника охраны, захваченный вместе с другими заложниками. Вот что у нас на него имеется. Капитан, армейская разведка, НАТО, Германия. Ничего интересного. Ни шпионажа в духе плаща и кинжала, ни контршпионажа. Похоже, он сумел проникнуть в коммунистическую ячейку немцев, работавших на базе. Есть косвенные подозрения о его чересчур тесных с ними контактах. Ему предложили перевестись в танковый батальон регулярной армии, но он отказался. Ушел в отставку. Со службы его не увольняли, в отставку насильно не отправляли – в общем, армия не чинила ему препятствий. По крайней мере, так они утверждают. Возможно, это правда. Независимо от того, насколько обоснованны подобные подозрения, армия, вполне понятно, рисковать не будет. Конец этой линии. О прочем Пентагон умалчивает.

– Значит, просто намек на связь с коммунистами?

– Для ЦРУ вполне достаточно. В Пентагоне вы и шагу ступить не можете, не наткнувшись на их агентов. Стоит какому-нибудь красному чихнуть, и цэрэушники сразу хватаются за пистолеты, стреляющие пулями с цианидом или чем-то вроде этого. Характеристики Карлтона как охранника. Работал на станции в Иллинойсе, находящейся в ведении Комиссии по атомной энергии. Хорошие отзывы. Справка начальника охраны о контактах. А вот рекомендации с атомных заводов в Декейтере, штат Алабама, хотя Карлтон никогда там не бывал. Во всяком случае, не под таким именем и не в системе охраны. Возможно, в другом качестве и под другим именем, но маловероятно. Во время его работы там произошел страшный пожар, не по его вине. Якобы именно он выявил, что виноваты техники, искавшие утечку воздуха при помощи зажженной свечи.

– Откуда появились рекомендации?

– Сфабрикованы.

Джефф спросил:

– Разве Фергюсон, начальник охраны, не проверил их подлинность?

Внезапно голос Данна стал скучным.

– Он признает, что не сделал этого. Фергюсон сам бывал на этих заводах и говорит, что Карлтон знал столько подробностей об этом месте, включая данные о пожаре, что он посчитал проверку бессмысленной.

– Как мог Карлтон узнать о пожаре?

– Информация о нем не засекречена. Были сообщения в прессе.

– И сколько времени он якобы провел на заводах? – спросил Райдер.

– Пятнадцать месяцев.

– То есть на это время он просто выпал из жизни?

– Сержант Райдер, вы же знаете, что человек, обладающий определенным опытом, может нелегально проживать в этой стране в течение пятнадцати лет и даже не всплывать на поверхность.

– Он мог выехать из страны. Тогда у него должен быть паспорт.

Данн посмотрел на сержанта, кивнул и сделал себе пометку.

– Вашингтон связался с Комиссией по атомной энергии. Там хранятся списки тех, кто обращался за информацией и просматривал картотеки с описанием материалов, получаемых на ядерных производствах. Оказывается, никто никогда не проверял информацию по Сан-Руфино – нечего было проверять. Выясняя, в чем тут дело, я вытащил Яблонского из кровати. Он был не расположен к разговору. Бормотал обычные фэбээровские угрозы. Но потом все-таки признался, что у них были планы на будущее построить там реактор на быстрых нейтронах. Это подпадает под юрисдикцию Комиссии по атомной энергии. Совершенно секретный проект. Никакой документации.

– Значит, Карлтон – человек, который нам нужен?

– Да. Но теперь, когда он спрятался у Моро, проку от этого мало. – Данн обратился к другой бумаге. – Вы хотели получить список всех организованных и преуспевающих – кажется, так мы их охарактеризовали – чудаков, странных людей, оригиналов и прочих имеющихся в нашем штате. Вот он. Я говорил, что таких групп около двухсот. В действительности их сто тридцать пять. Чтобы все проверить, понадобится целая вечность. И потом, если они такие умные и организованные, какими кажутся, у них наверняка есть надежное прикрытие.

– Мы можем сократить список. Прежде всего, это должна быть большая группа, сравнительно новая, возникшая где-то в пределах последнего года.

– Придется уточнить численность и даты. – Данн безропотно сделал еще одну пометку. – Видите, как дотошно мы работаем? Следующий – наш друг Моро. Как и следовало ожидать, ни нам, ни полиции ничего не известно о преступнике с повязкой на глазу и поврежденными руками.

Джефф посмотрел на отца:

– Записка Сьюзен. Помнишь, она написала «американец» и поставила знак вопроса?

– И ведь правда. Что ж, майор, будьте любезны сделать еще одну пометку. Необходимо связаться с Интерполом в Париже.

– Хорошо. Теперь о записях, которые вы изъяли у Донахью. Выяснить было нетрудно. Пришлось, правда, разбудить чуть ли не половину банкиров и банковских кассиров нашего штата. Местное отделение Банка Америки. Счет закрыт четыре дня назад молодой длинноволосой блондинкой в темных очках с толстыми стеклами.

– То есть с нормальным зрением и в парике.

– Похоже на то. Некая миссис Джин Харт, Кромвелл-ридж, восемьсот. По этому адресу действительно проживает миссис Джин Харт. Но ей уже за семьдесят, и никакого счета в банке у нее нет. Банковский кассир не стал считать банкноты, просто протянул запечатанную пачку с десятью тысячами.

– А Донахью разделил их на восемь частей, чтобы вложить в восемь банков. Нам нужны его отпечатки пальцев.

– Мы их раздобыли. Один из моих парней с помощью вашего друга, сержанта Паркера, который, как и вы, терпеть не может Донахью, залезли к нему в кабинет в три часа утра и сняли отпечатки пальцев.

– Вы действительно были очень заняты.

– Я тут ни при чем. Все время сидел здесь и отвечал на телефонные звонки. Но под моим началом четырнадцать человек, и они на самом деле работали всю ночь напролет. Короче, на банкнотах мы нашли чудесные четкие отпечатки, принадлежащие Донахью. Что самое интересное, там обнаружились и отпечатки пальцев Левинтера.

– Того, кто платит. Что-нибудь выяснилось по поводу его пистолета?

– Ничего. Не зарегистрирован, но в этом ничего подозрительного: судьям постоянно угрожают. Кстати, он им давно не пользовался. В стволе обнаружена пыль. Глушитель, наверное, свидетельствует о том, что это за человек, но нельзя же повесить его на этом основании.

– У ФБР есть на него дело. Все еще не хотите показать мне его?

– На данный момент не хочу. Ничего хорошего в нем нет, но и плохого тоже. Связи с преступниками не установлены. Имеющийся список его телефонных звонков подтверждает это. Судя по списку, он знаком чуть ли не с каждым политиком и мэром в штате.

– А вы говорите, что никаких связей с преступниками не установлено! Что еще?

– Ни мы, ни полиция не удовлетворены некоторыми приговорами, которые он вынес за последние годы. – Данн заглянул в лежащий перед ним документ. – Враги его закадычных друзей получили незаслуженно серьезное наказание, а преступники, связанные с этими друзьями, – повторяю, его личные связи с преступным миром не выявлены, – отделались легкими, на удивление легкими приговорами.

– Вероятно, ему за это отстегнули?

– Доказательств нет, но что еще можно подумать? Как бы то ни было, он не столь наивен, как его любимец Донахью. Никаких счетов под фальшивыми именами в местных банках. По крайней мере, известных нам. Но время от времени мы проверяем его корреспонденцию, не вскрывая конечно.

– Вы такие же мерзавцы, как и КГБ.

Данн проигнорировал это замечание:

– Иногда он получает письма из Цюриха, хотя сам никогда туда не пишет. Наш приятель-законник хорошо заметает следы.

– Действует через посредников? С их помощью делает вклады на номерной счет?

– Что же еще? Но тут глухо. Швейцарские банки раскрывают свои секреты только в тех случаях, когда их вкладчик признан преступником по суду.

– Как насчет книги «Айвенго» и записной книжки с шифровками, которые я нашел в его сейфе?

– Судя по всему, это разные телефонные номера, главным образом в Калифорнии и Техасе. Кое-какие записи похожи на метеорологические сводки. В этом направлении наметился прогресс. По крайней мере, в Вашингтоне. В Калифорнии нет дешифровщиков, специализирующихся на русских шифрах.

– Русских?

– Вне всякого сомнения. Простой вариант – простой для них, разумеется, – хорошо известного русского шифра. Неужели снова красные прячутся в кустах? Записи, возможно, что-то значат, а может быть, и нет. Еще одна причина, чтобы этим делом заинтересовалось ЦРУ. Могу предположить, что основная масса вашингтонских дешифровщиков так или иначе находится на содержании у ЦРУ.

– А секретарша Левинтера – русская. Точнее, русская по происхождению. Может, она шифровальщик?

– Если бы здесь была одна из десятка известных стран в мире, то я доставил бы сюда красотку Беттину и через десять минут выбил бы из нее правду. К сожалению, здесь у нас не одна из этих десяти стран. – Он помолчал. – Кстати, у Донахью ведь были русские автоматы.

– Ну да. Автоматы Калашникова. Разрешение на ввоз…

– Отсутствует. Официально в нашей стране таких автоматов нет. У Пентагона они, конечно, имеются, но вот откуда – они нам не скажут. Думаю, у британцев они тоже есть: в Северной Ирландии удалось захватить несколько складов оружия, принадлежащего ИРА.

– А Донахью к тому же ирландец во втором поколении.

– Господи, у меня и без того голова трещит! – Чтобы продемонстрировать свои мучения, Данн на мгновение уронил голову на руки, затем снова поднял ее. – Кстати, что мог искать Донахью в вашем доме?

– Я догадался. – Судя по всему, эта мысль не доставила Райдеру никакого удовольствия. – Достаточно сложить дважды два, чтобы сделать правильный вывод. Он заявился к нам не потому, что мы с Джеффом были невежливы по отношению к нему и даже нанесли определенный урон его собственности, включая фургон, предназначенный для слежки. Нет, в этом он никогда бы не признался. И конечно, не потому, что нам удалось раздобыть в Сан-Руфино какие-то вещественные доказательства. Он понятия не имел о том, что я нашел, у него даже не было времени съездить в Сан-Руфино. Но это лишний раз доказывает, что он не успел съездить и к Левинтеру за ордером на обыск. Да и вряд ли он осмелился бы на это: если бы Левинтер узнал, зачем на самом деле необходим обыск, он посчитал бы самого Донахью угрозой и не только не подписал бы ордер, но и разделался бы с Донахью.

Данн давно утратил свою первоначальную живость и бодрость.

– Я же сказал вам, у меня болит голова, – жалобно произнес он.

– По-моему, если тщательнее обыскать дом Донахью или его рабочий кабинет, то обнаружится целая пачка ордеров, уже подписанных Левинтером. Донахью оставалось только заполнять их. Я сказал ему, что у меня есть на него досье. Вот он и пришел за ним. Факт настолько очевидный, что вначале я упустил его из виду. А ведь я говорил Донахью, что он слишком туп и действует от себя лично. Так и есть, тем более что происшедшее касается его особы.

– Убедительно, ничего не скажешь. Им обоим понадобится прикрытие.

– Не думаю. Они же не знают, что у нас в руках имеются доказательства. Донахью, сам вор по натуре, автоматически придет к выводу, что только воры могли украсть его деньги и оружие, и не станет афишировать это происшествие. То же самое можно сказать и в отношении Левинтера. Конечно, сперва при мысли о похищенной шифровальной книжке и снятых отпечатках пальцев ему придется немало поволноваться, но затем он узнает, если уже не узнал, что его фотография, где он снят в весьма пикантной ситуации со своей секретаршей, в «Глоб» опубликована не будет. Левинтер тихо наведет справки, поймет, что сфотографировавшие его люди не имеют никакого отношения к журналу, и вынужден будет прийти к заключению, что имеет место шантаж с целью помешать его назначению руководителем Верховного суда штата. Вы же сами говорили, что у него влиятельные друзья. Следовательно, не может не быть влиятельных и сильных врагов. Какой бы ни была причина, шантажистов он не боится. Шантажистам русские шифры неизвестны. Правда, у него взяли отпечатки пальцев, но полицейские в масках не ходят и отпечатки в постели не снимают – сперва они вас арестовывают. А о шантажистах позаботиться он может. Калифорнийский закон безжалостен по отношению к их племени, а Левинтер и есть закон.

– Ты мог сказать мне обо всем раньше, – с укором произнес Джефф.

– Мне казалось, ты и так понял.

– Вы все рассчитали заранее? До того, как отправились к ним? – спросил Данн.

Райдер кивнул.

– Вы намного умнее любого полицейского. И даже работника ФБР. Есть какие-нибудь предложения?

– Прослушивать телефон Левинтера.

– Незаконно. Члены конгресса в наши дни настроены против прослушивания – видимо, сами опасаются, как бы их не стали прослушивать. Это можно устроить за час или два.

– Вы понимаете, конечно, что это будет второй жучок на его линии.

– Второй?

– А как вы думаете, почему шериф Хартман мертв?

– Наверное, слишком много болтал. Новый человек, еще глубоко не увяз и решил выйти из дела, пока не поздно.

– Это, конечно, тоже. Но как все произошло? Вероятно, Моро прослушивал разговоры Левинтера. А я ночью звонил из его дома на телефонную станцию с просьбой дать мне адрес Хартмана. Кто-то подслушал наш разговор и добрался до Хартмана раньше нас. Кстати, бесполезно искать пулю, убившую его. Это была разрывная пуля, и она непригодна для опознания из-за первичной деформации и дальнейшего расплющивания о кирпичную стену. Баллистическая экспертиза тут бессильна.

– Вы сказали «кто-то»?

– Возможно, Донахью – он уже приходил в сознание, когда мы ушли из его дома – или кто-нибудь из его криминальных подручных. Раминов не единственный.

– Вы называли себя, когда звонили?

– Мне пришлось это сделать, чтобы получить нужную информацию.

– Значит, Донахью известно, что вы были у Левинтера. Тогда и судья это знает.

– Не обязательно. Сообщив Левинтеру о моем звонке, Донахью практически признается, что прослушивал его. Точно так же если Донахью или кто-то другой подслушал мой разговор с Аароном из «Экземинера», то все равно не сможет сказать об этом Левинтеру. Правда, я очень сомневаюсь, что мой второй разговор по телефону прослушивался. Наш любитель подслушивать, услышав имя Хартмана и упоминание его адреса, сломя голову должен был броситься к нему домой.

Данн посмотрел на сержанта с любопытством, можно даже сказать, с некоторым уважением.

– Короче, вы учли все возможности.

– Надеюсь, что да. Но сомневаюсь.

Один из стоявших на столе телефонов зазвонил. Данн молча выслушал сообщение. Его губы сжались, с лица исчезло всякое выражение. Несколько раз он кивнул головой, сказал: «Я это сделаю», положил трубку и посмотрел на Райдера.

Без каких-либо заметных изменений в голосе Райдер произнес:

– Я говорил вам, что невозможно учесть все. Они схватили Пегги?

– Да.

Стул, на котором сидел Джефф, грохнулся на пол. Юноша вскочил на ноги, его лицо мгновенно утратило свои краски.

– Пегги! Что с ней случилось?

– Они схватили ее. Как заложницу.

– Заложницу! Вы же вчера вечером обещали… Будь проклято ваше чертово ФБР!

– Два работника этого проклятого, как вы говорите, ФБР, – тихо произнес Данн, – находятся сейчас в больнице. Один в критическом состоянии. Пегги, по крайней мере, не пострадала.

– Сядь, Джефф, – все так же бесстрастно приказал Райдер и посмотрел на Данна. – Меня уверяли, что беспокоиться не о чем.

– Увы. Вы сможете узнать кольцо с аметистом, который она носит на мизинце левой руки? – Глаза Данна мрачно сверкнули. – Особенно если, по их словам, оно останется на пальце?

Джефф в это время как раз поднимал свой стул. Он застыл на месте, судорожно сжав руками перекладины спинки, словно собираясь сломать их.

– Господи, папа! – хрипло произнес он. – Ну что ты здесь сидишь? Это же… это же не по-людски. Ведь это Пегги! Наша Пегги! Мы не можем больше оставаться здесь. Пошли. Мы быстро туда доберемся.

– Тише, Джефф, тише. И куда же это мы быстро доберемся?

– В Сан-Диего.

Райдер заговорил намеренно холодным голосом:

– Ты никогда не станешь хорошим полицейским, пока не научишься думать как полицейский. Пегги, Сан-Диего – это же только часть огромной паутины. Надо найти самого паука в центре его паутины. Найти и убить его. А искать надо не в Сан-Диего.

– Тогда я пойду сам! Ты меня не остановишь. Если тебе нравится просто сидеть и…

– Заткнись! – Голос Данна был настолько же резок, насколько голос Райдера холоден. Но он тут же смягчил свой тон. – Послушай, Джефф, нам известно, что она твоя сестра. Твоя единственная и любимая сестра. Но Сан-Диего не захолустный городишко, а второй по величине город штата. Там сотни полицейских, десятки опытных детективов, ФБР. Там есть все необходимые специалисты. А ты таковым не являешься, ты даже города не знаешь. Сейчас, наверное, уже десятки людей ее ищут. Чем ты можешь помочь? – Данн пытался взывать к разуму молодого человека. – Твой отец прав. Лучше убить паука в его логове.

– Да, наверное, так лучше. – Джефф опустился на стул, но слабая дрожь в руках показывала, что слепая ярость и страх за сестру еще не покинули его. – Да, наверное, так лучше. Но почему именно ты, папа? Почему? Ведь, схватив Пегги, они нацелились на тебя?

– Потому что они боятся его, – ответил Данн. – Потому что им хорошо известна его репутация, его решительность, то, что он никогда не сдается. А больше всего они боятся его потому, что он действует вне рамок закона. Левинтер, Донахью, Хартман – три винтика из одной машины, а если учитывать Раминова, то четыре, и он раскрыл их за считаные часы. Человек, действующий по указанию, по закону, никогда бы не добрался ни до одного из них.

– Да, но как им удалось…

– Теперь мне все ясно, – перебил его Райдер. – Я говорил, что Донахью никогда не осмелится сказать судье, что мы с тобой были у него в доме. Но он сообщил это тому, кто приказал ему установить прослушивание. Только теперь, когда уже слишком поздно, я вдруг понял, что сам Донахью нипочем бы не догадался поставить жучок.

– И кто же этот неизвестный?

– Скорее всего, просто голос по телефону. Связующее звено. Посредник между Донахью и Моро. А я еще называл Донахью тупицей! Как такое могло со мною произойти? – Он закурил «Голуаз» и уставился на голубоватый дым. – Старый добрый сержант Райдер учел все возможности…

Глава 6

Золотистые утра совсем не редкость в «золотом» штате, и это утро выдалось как раз таким – спокойным, чистым и прекрасным. Горячие лучи солнца пронзали синеву безоблачного неба. Вид, открывающийся с вершин Сьерры на затянутую туманом долину Сан-Хоакин, на залитые солнцем пики и долины прибрежной горной цепи, не мог не приводить в восхищение и вызывал душевный подъем у любого, за исключением, пожалуй, лишь очень больных людей, близоруких слепцов, безнадежных мизантропов, а также преступников, которые держали заложников за мрачными стенами Адлерхейма. Следует добавить, что вид, открывающийся с западной стены замка, высоко возвышающейся над внутренним двором, портила, если не эстетически, то психологически, трехрядная колючая проволока, по которой был пропущен ток в две тысячи вольт.

Как бы то ни было, Сьюзен Райдер не чувствовала никакого душевного подъема. Конечно, ничто не могло бы лишить ее привлекательности, но она была бледной и усталой, а под глазами появилась сумеречная синева, отнюдь не из-за использования косметики. Ночью она спала не более четверти часа и проснулась с глубоким убеждением, что произошло нечто даже более страшное, чем их заточение в столь мрачном месте. Сьюзен, чья мать была шотландкой, часто – и лишь наполовину в шутку – утверждала, что обладает даром ясновидения, потому что всегда знает, в какой момент где-то в другом месте происходит что-то ужасное. Она действительно проснулась в тот самый момент, когда два фэбээровца, охранявшие ее дочь, были ранены в Сан-Диего. Тяжесть на сердце была скорее физическим, нежели душевным ощущением, и она не могла объяснить свое состояние. «Да, – угрюмо думала она, – сейчас я совсем не похожа на ту жизнерадостную и улыбающуюся женщину, которая всегда оказывалась в центре внимания, где бы ни появлялась. Я отдала бы все на свете, лишь бы взглянуть в уверенное лицо мужа, почувствовать прикосновение его руки, прижаться к его надежному плечу».

И тут чья-то рука коснулась ее плеча. Это была Джулия Джонсон. Ее глаза потускнели и стали красными, будто она всю ночь не отходила от бара, предусмотрительно установленного Моро в каждом номере. Сьюзен обняла девушку за узкие плечи и прижала ее к себе. Никто не произнес ни слова. Тут нечего было сказать.

Лишь они двое оставались в своем заточении. Все остальные пятеро узников бесцельно бродили по двору замка, избегая разговоров друг с другом. Видимо, каждому из них хотелось оказаться наедине со своими горькими мыслями. Только сейчас они начали осознавать всю сложность своего положения. Впрочем, одних этих зловещих массивных стен было вполне достаточно, чтобы погрузить в мрачное настроение самых легкомысленных и общительных людей.

Удар гонга, раздавшийся со стороны огромного зала, вызвал у всех чуть ли не чувство облегчения. Сьюзен и Джулия осторожно спустились по каменным ступенькам – перил здесь не было – и присоединились к остальным, которые уже сидели за длинными столами, на которых был сервирован завтрак. Он состоял из первоклассного мясного блюда, которое сделало бы честь любой гостинице. Но за исключением доктора Хили и доктора Брамуэлла, поглощавших еду с аппетитом бывалых постояльцев, все лишь потихоньку пили кофе и гоняли по столу кусочки хлеба. В зале царила тревожная атмосфера.

Они уже заканчивали трапезу (которую многие из них и не начинали), когда в зал вошли Моро и Дюбуа, улыбающиеся, приветливые, любезные, щедро рассыпающие налево и направо пожелания доброго утра и выражения надежды, что все хорошо выспались и отдохнули ночью. Покончив с этим, Моро в удивлении поднял брови.

– Насколько я вижу, двое наших новых гостей, профессор Барнетт и доктор Шмидт, отсутствуют. Ахмед, – обратился он к одному из своих помощников в белых одеждах, – спроси у них, не будут ли они так любезны присоединиться к нашему обществу.

Прошло пять минут, и в зале появились ученые – оба в помятой одежде, будто они в ней и спали (что, собственно говоря, соответствовало истине), оба небритые и осоловелые, в чем Моро мог винить только самого себя, ибо это по его указу в их номерах выпивки было в избытке. Возможно, ему просто не было известно, что громкая научная известность, которой пользовались эти двое физиков в Сан-Диего и в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, могла соперничать только с их громкой известностью в области вакхического застолья.

Моро выдержал довольно продолжительную паузу и наконец заговорил:

– Одно небольшое дельце. Я попросил бы вас всех поставить свои подписи. Абрахам, будь любезен.

Дюбуа добродушно кивнул, взял целую пачку бумаг и обошел стол, положив перед каждым из девяти заложников отпечатанное письмо, конверт и ручку.

– Что все это значит, вы, безмозглый ублюдок? – Знаменитый темперамент профессора Барнетта вследствие чудовищного похмелья стал еще более взрывным. – Это же копия письма, которое я вчера написал своей жене!

– Слово в слово, уверяю вас. Вам остается только расписаться.

– Провалиться мне на месте, если я это сделаю!

– Лично мне все равно, – отозвался Моро. – Я попросил вас подписаться под письмами только для того, чтобы ваши близкие знали – вы здоровы и находитесь в безопасности. Подписывать письма будете по очереди, начиная с того конца стола. Ручку сразу же отдаете Абрахаму. Благодарю вас. Миссис Райдер, вы, наверное, сошли с ума.

– Сошла с ума, мистер Моро? – переспросила она с натянутой улыбкой. – Почему вы так решили?

– А вот почему. – Он положил перед ней конверт адресом вверх. – Это вы писали?

– Да, конечно. Мой почерк.

– Очень хорошо.

Моро перевернул конверт, и Сьюзен увидела, что он разрезан с трех сторон. У нее во рту сразу же пересохло. Моро раскрыл конверт, разгладил его и показал на маленькое сероватое пятнышко в центре внутренней стороны.

– Эта бумага первоначально была совершенно чистой, но существуют химические составы, которые делают видимым любой текст, чем бы он ни был написан. Конечно, даже самая предусмотрительная жена полицейского не станет носить с собой симпатические чернила. Это небольшое пятнышко оставлено уксусной кислотой, которая входит в состав аспирина и в некоторые виды лака для ногтей. Насколько я заметил, вы пользуетесь бесцветным лаком. Ваш муж очень опытный, я бы даже сказал, блестящий детектив. Наверняка и жена у него достаточно умна. Как только он получит письмо, естественно, сразу же отнесет его в полицейскую лабораторию. Вы, я вижу, воспользовались стенографией. И что же тут написано, миссис Райдер?

– Адлерхейм, – тусклым голосом произнесла она.

– Очень, очень дерзко, миссис Райдер. Предприимчиво, умно, изобретательно, называйте как хотите, но дерзко.

Сьюзен уставилась взглядом в стол:

– Что вы собираетесь сделать со мной?

– Сделать с вами? Посадить на две недели на хлеб и воду? Нет, конечно. Я не воюю с женщинами. Ваше разочарование будет достаточным наказанием. – Он огляделся по сторонам. – Профессор Барнетт, доктор Шмидт, доктор Хили, доктор Брамуэлл, буду рад, если вы составите мне компанию.

Моро провел всех четверых в большую комнату, расположенную рядом с его кабинетом. Она отличалась тем, что в ней отсутствовали окна и вдоль трех стен вплотную стояли шкафы с документами. На оставшейся свободной стене висели совершенно неуместные здесь картины эпохи барокко в золоченых рамах, по всей видимости некогда бывшие ядром знаменитой художественной коллекции фон Штрайхера. Тут же висело зеркало в позолоченной раме. В центре комнаты стоял большой стол, вокруг него – с полдюжины стульев. На столе лежала стопка больших листов бумаги, на самом верхнем из которых был какой-то чертеж. Рядом со столом стоял сервировочный столик с разнообразными напитками.

– Так вот, господа, – сказал Моро. – Я буду рад, если вы окажете мне одну любезность. Уверяю вас, это никоим образом не затронет вашу честь. Будьте любезны, просмотрите эти бумаги и скажите, что вы об этом думаете.

– Будь я проклят, если мы станем хоть что-нибудь делать, – заявил Барнетт своим обычным язвительным тоном. – Конечно, я говорю только за себя.

Моро улыбнулся:

– Вот именно.

– И что вы будете делать? Применять силу? Пытать нас?

– Перестаньте ребячиться. Вы обязательно просмотрите все эти бумаги по двум причинам: во-первых, из-за вполне естественного научного любопытства, а во-вторых, господа, разве вам не хочется узнать, почему вы здесь находитесь?

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Не было слышно, чтобы в замке повернулся ключ, и это само по себе утешало. Впрочем, кнопочные замки с гидравлическим управлением никогда не производят шума.

Моро прошел в свой кабинет, освещенный только двумя красными лампами. Дюбуа сидел перед большим стеклянным экраном в стене. В сантиметре от экрана была задняя сторона зеркала, естественно одностороннего, которое висело в соседней комнате, где находились четверо ученых. Из зазора между зеркалом и экраном был выкачан воздух, чтобы обеспечить звукоизоляцию и не дать возможности ученым услышать то, что говорится за стеной. Те же, кто сидели в кабинете, прекрасно слышали разговор ученых благодаря четырем удачно расположенным скрытым микрофонам, подключенным к громкоговорителю над головой Дюбуа и стоявшему рядом с ним магнитофону.

– Только не записывай все подряд, – сказал Моро. – Большая часть их речей будет состоять из непечатных выражений.

– Понимаю. Но лучше все-таки подстраховаться. В конце концов, потом можно будет убрать лишнее.

Они стали наблюдать. Сначала ученые неуверенно осматривались по сторонам. Затем Барнетт и Шмидт переглянулись и решительно направились к сервировочному столику. Барнетт, как всегда, выбрал себе «Гленфиддиш», а Шмидт удовольствовался гордоновским джином. Последовало короткое молчание, во время которого эти двое привычным способом помогали себе обрести необходимое спокойствие и восстановить расшатанную нервную систему.

Хили, кисло наблюдая за ними, сделал в адрес Моро несколько весьма нелестных замечаний, которые пришлось бы вычеркнуть из окончательной расшифровки звукозаписи. Затем Хили продолжил:

– А ведь он прав, черт побери. Я только бросил взгляд на верхний чертеж, и, должен заметить, он меня заинтересовал, как это ни неприятно. Мне действительно захотелось знать, какого черта мы здесь делаем.

Барнетт молча изучал верхний чертеж в течение тридцати секунд и, несмотря на головную боль, на этот раз впитал большую часть информации. Ведущий физик оглядел своих собратьев, с легким удивлением заметил, что его стакан пуст, вернулся к заветному столику и, пополнив свои запасы солодового, вновь присоединился к остальным. Он поднял стакан на уровень глаз и, глядя сквозь него, сказал:

– Только не подумайте, господа, что это из-за похмелья, хотя оно все еще меня не отпускает. Просто я подбадриваю себя, чтобы набраться храбрости и посмотреть, что же мы здесь обнаружим или, вернее, что мы боимся здесь обнаружить. Ну так что, господа, рискнем?

В соседнем кабинете Моро похлопал Дюбуа по плечу и вышел из комнаты.

Барроу, с его круглым добродушным лицом и по-детски голубыми глазами, выглядел как пастор, а точнее, епископ в мирской одежде. Он был директором ФБР, человеком, которого собственные агенты боялись почти так же, как преступники, охоту за которыми он считал целью всей своей жизни. Барроу старался засадить их за решетку на максимально возможный по закону срок, а если удастся, и того больше. Сассун, глава калифорнийского отделения ФБР, высокий, худощавый человек с рассеянным взглядом, внешне был очень похож на вечного студента. В нужных случаях он еще играл эту роль, причем настолько убедительно, что немалое количество калифорнийских заключенных глубоко сожалели, что попались на эту удочку. И только внешность Кричтона, крупного, широкоплечего, с плотно сжатыми губами, орлиным носом и холодными серыми глазами, соответствовала занимаемой им должности заместителя директора ЦРУ. Они с Барроу не слишком нравились друг другу, что достаточно хорошо символизировало характер отношений между двумя организациями, которые они представляли.

Алек Бенсон, возле которого сидел профессор Хардвик, обратил свой беззаботный и даже равнодушный взгляд на этих трех мужчин, затем перевел его на Данна и Райдеров и сказал, обращаясь к Хардвику:

– Вы только посмотрите, Артур, какая нам сегодня оказана честь. Целых три важных господина из ФБР и даже один важный господин из ЦРУ. Можно сказать, устроили настоящий праздник для нашего факультета. Ну, их присутствие здесь я еще могу объяснить, не очень хорошо, но могу. – Он посмотрел на Райдера и Джеффа. – Уж не обижайтесь, но, похоже, вам не место в этой почтенной компании. Вы, извините за выражение, самые обыкновенные полицейские, если, конечно, таковые вообще имеются.

– Никаких обид, профессор, – отозвался Райдер. – Обыкновенные полицейские есть, причем в своей основной массе чересчур обыкновенные. Но мы даже и не обыкновенные полицейские – мы просто-напросто бывшие полицейские.

Бенсон поднял брови. Данн посмотрел на Барроу, тот утвердительно кивнул:

– Сержант Райдер и его сын, патрульный полицейский Райдер, со вчерашнего дня ушли в отставку. По чрезвычайным и личным обстоятельствам. Что же касается данного дела, то они знают о нем больше любого из присутствующих. И они достигли гораздо большего, чем любой из нас. По правде говоря, мы не достигли почти ничего, что и неудивительно, поскольку дело, в сущности, началось только вчера вечером. Кроме того, жена сержанта Райдера и его дочь похищены и удерживаются в качестве заложников этим самым Моро.

– Господи! – Бенсон утратил беззаботность. – Ради бога, простите меня. Искренне вам сочувствую. Скорее, это нам здесь не место. – Он посмотрел на Барроу, считая его старшим из присутствующих. – Как я понимаю, вы находитесь здесь, чтобы выяснить, является ли Калифорнийский технологический институт как представитель других государственных учреждений, и в особенности я как представитель этого представителя, если можно так выразиться, виновным в том, что ввел публику в заблуждение. Или, если говорить прямо, попросту обманул ее.

Даже Барроу не знал, что сказать. Как солидный человек, который всегда узнает при встрече другого солидного человека, он взглянул на Бенсона, чья репутация была ему хорошо известна.

– Могли ли эти сотрясения почвы быть вызваны ядерным взрывом?

– Конечно могли, но точно сказать нельзя. Сейсмограф не в состоянии определить природу источника землетрясения. Как правило, у нас нет сомнений в характере источника. Мы, а также британцы и французы сообщаем о своих ядерных испытаниях. Что же касается других членов так называемого «ядерного клуба», они не столь общительны. Тем не менее существуют некоторые способы определения источника. Когда китайцы взорвали ядерное устройство мощностью в одну мегатонну – как вам наверняка известно, мегатонна эквивалентна миллиону тонн тринитротолуола, – радиоактивное облако достигло Соединенных Штатов. Это облако было незначительным, прошло на большой высоте и ущерба не нанесло, но засечь его не представляло особого труда. Было это в ноябре семьдесят шестого года. Кроме того, при землетрясении за главным толчком почти всегда следуют толчки меньшей силы. Есть, правда, одно классическое исключение. Как ни странно, все произошло тоже в ноябре семьдесят шестого года. Сейсмологические станции Швеции и Финляндии зарегистрировали толчок – небольшой, силой всего лишь четыре балла по шкале Рихтера – у берегов Эстонии. Ученые высказывали различные предположения, в частности, что в этом виноват Советский Союз, что толчок является результатом подземного ядерного взрыва на дне Балтийского моря. Вопрос дискутируется до сих пор. Советы, естественно, никакой ясности так и не внесли.

– Но в том районе мира не могут происходить землетрясения, – вмешался Барроу.

– Я бы не осмелился советовать вам, мистер Барроу, как бороться с преступностью. Это сейсмически активный район, хотя и незначительный.

– ФБР принимает замечание, – сказал Барроу с самой сердечной улыбкой.

– Так что я не могу сказать, взорвал этот Моро небольшое ядерное устройство или нет. – Бенсон посмотрел на Хардвика. – Как вы думаете, Артур, рискнет ли хотя бы один видный сейсмолог нашего штата дать определенный ответ на этот вопрос?

– Нет.

– Ну что ж, вот вам и ответ, каким бы неудовлетворительным он ни был. Хотя, конечно, не это вас интересует. Вы хотите знать, насколько точно мы – если угодно, я – определили эпицентр толчка, указав на разлом «Белый волк», а не на разлом Гарлок, как утверждает Моро. Господа, откровенно признаюсь, я солгал.

Как и следовало ожидать, наступила тишина.

– Зачем? – спросил наконец Кричтон, который никогда не отличался болтливостью.

– Потому что при тех обстоятельствах это казалось самым лучшим выходом. Даже сейчас, возвращаясь в прошлое, я считаю, что поступил правильно. – Бенсон покачал головой. – Жаль, что появился этот тип Моро и все испортил.

– Но зачем? – Кричтон был также известен своей настырностью.

– Постараюсь объяснить. Мистер Сассун, майор Данн и двое присутствующих здесь полицейских – простите, бывших полицейских – поймут. Для вас и мистера Барроу это будет потруднее.

– Почему?

Алеку Бенсону показалось, что у Кричтона удивительно ограниченный запас слов, но он воздержался от комментариев.

– Потому что они – калифорнийцы, а вы – нет.

Барроу улыбнулся:

– Калифорния – особенный штат. Я всегда это знал. И что дальше? Полное отделение?

– Да, наш штат особенный, но совершенно не в том смысле. Особенный, потому что это единственный штат в Соединенных Штатах, где каждый разумно мыслящий человек подсознательно, а может быть, и вполне сознательно думает о завтрашнем дне. Не в том смысле, когда он наступит, господа, а наступит ли вообще. Калифорнийцы живут в состоянии страха, или боязливой покорности, или просто покорности. Ими владеет неясная мысль, какое-то смутное предчувствие, что однажды нагрянет большая беда.

– Большая беда? – спросил Барроу. – Вы имеете в виду землетрясение?

– Да, причем катастрофическое. Этот страх окончательно выкристаллизовался в тысяча девятьсот семьдесят шестом году – третий раз за сегодняшнее утро я называю эту дату. Семьдесят шестой был ужасным годом – годом, который заставил жителей нашего штата думать о том, о чем они хотели бы забыть.

Бенсон взял со стола какую-то бумагу.

– Четвертое февраля, Гватемала, семь с половиной баллов по шкале Рихтера. Погибли десятки тысяч человек. Шестое мая, Северная Италия, шесть с половиной баллов. Сотни человек погибли, огромные разрушения, а последовавшее чуть позже повторное землетрясение смело с лица земли те немногочисленные здания, которые остались после первого. Шестнадцатое мая, советская Центральная Азия, семь и две десятых балла. Количество смертей и степень разрушений неизвестны – Советы предпочитают молчать, как обычно. Двадцать седьмое июля, Тяньшань, восемь и две десятых балла. Погибло шестьсот тысяч человек и семьсот пятьдесят тысяч получили увечья. Трагедия произошла в густонаселенном районе, где расположены такие большие города, как Пекин и Тяньцзинь. В следующем месяце – самый юг Филиппин, восемь баллов. Огромные разрушения, точное количество погибших неизвестно, но исчисляется десятками тысяч человек. Они погибли не только в результате землетрясения, но и от цунами, огромной приливной волны, вызванной им, поскольку его эпицентр находился в океане. Девятое ноября – землетрясение меньшей силы, шесть и восемь десятых балла, опустошило северные районы Филиппин. Каких-либо конкретных данных мы не имеем. Вообще, ноябрь в том году был особым месяцем: тогда землетрясения произошли не только на Филиппинах, но и в Иране и Северной Греции, было зарегистрировано пять толчков в Китае и два в Японии. Тяжело пришлось и Турции – там погибло пять тысяч человек.

Бенсон сделал короткую паузу.

– И все эти землетрясения, за исключением тех, что произошли в Греции и Италии, вызваны движением Тихоокеанской платформы, которая привела к появлению так называемого «огненного кольца» вокруг Тихого океана. К нам прямое отношение имеет разлом Сан-Андреас, район, где происходит трение северо-восточной оконечности Тихоокеанской платформы с западной частью Американской платформы. Фактически, господа, с геологической точки зрения район, где мы сейчас с вами находимся, на самом деле лежит не на Американской, а на Тихоокеанской платформе. Особого ума не требуется, чтобы понять: в не столь отдаленном будущем мы вообще перестанем быть частью Америки. В один прекрасный день эта платформа унесет западное побережье Калифорнии в открытый океан, поскольку мы находимся к западу от разлома Сан-Андреас, причем, обратите внимание, всего лишь в нескольких километрах от него. Разлом проходит под Сан-Бернардино, а оттуда рукой подать на восток. Кроме того, к западу от нас, примерно на таком же расстоянии, находится разлом Ньюпорт-Инглвуд, который явился причиной лонг-бичского землетрясения тысяча девятьсот тридцать третьего года. Почти на таком же расстоянии к северу, может быть чуть-чуть дальше, проходит разлом Сан-Фернандо, который вызвал, если помните, ужасные события февраля тысяча девятьсот семьдесят второго года. С точки зрения сейсмолога, только сумасшедший может выбрать для проживания район Лос-Анджелеса. Утешительная мысль, не правда ли, господа?

Бенсон обвел взглядом присутствующих. Судя по всему, никто не считал эту мысль утешительной.

– Неудивительно, что люди стали все чаще задавать себе вопрос, когда же наступит наша очередь. Мы находимся у самой границы «огненного кольца», и наш черед может наступить в любой момент. С такой мыслью тяжело жить. И все боятся, что прошлые землетрясения ничто по сравнению с тем, что нас ожидает. Насколько нам известно, было только четыре крупных землетрясения, и только два из них превысили силу в восемь и три десятых балла по шкале Рихтера. Это землетрясения, происшедшие в долине Оуэнса в тысяча восемьсот семьдесят втором году и в Сан-Франциско в тысяча девятьсот шестом году. Так вот, я повторяю, люди боятся событий не такого рода: они уверены, что их ждут чудовищные землетрясения. Таких в истории зафиксировано только два, и каждое из них – силой восемь и девять десятых балла, что почти в шесть раз превышает силу землетрясения в Сан-Франциско. – Бенсон покачал головой. – Теоретически возможно даже землетрясение в десять баллов по шкале Рихтера и даже в двенадцать баллов, но ученые просто не в состоянии представить себе последствия подобного катаклизма. Те два чудовищных землетрясения, о которых я только что упомянул, произошли в тысяча девятьсот шестом и тысяча девятьсот тридцать третьем годах, первое – в Эквадоре, второе – в Японии. Не буду описывать их последствия вам, господа из Вашингтона, иначе вы сразу поспешите к самолету, чтобы вернуться на восток, – если, конечно, успеете попасть в лос-анджелесский аэропорт до того, как земля разверзнется у вас под ногами. И Эквадор и Япония находятся рядом с тихоокеанским «огненным кольцом», так же как и Калифорния. Может, очередь за нами?

Барроу сказал:

– Вот теперь мысль о самолете начинает казаться мне вполне здравой. Что же может случиться в результате такого землетрясения?

– Должен признаться, что много размышлял об этом. Предположим, что эпицентр землетрясения – в том самом месте, где мы сейчас сидим. Вы просыпаетесь утром – мертвые, конечно, не смогут проснуться – и видите, что воды Тихого океана плещутся там, где был Лос-Анджелес, а на его месте находится то, что раньше было заливом Санта-Моника и каналом Сан-Педро. Горы Сан-Габриэль рухнут прямо на наши с вами головы. Ну а если эпицентр будет в море…

– Как он может оказаться в море? – Голос Барроу звучал менее жизнерадостно, чем обычно. – Ведь разлом проходит через Калифорнию.

– Сразу видно, что вы с Востока. Он проходит по дну Тихого океана к югу от Сан-Франциско, затем через пролив Золотые Ворота, а потом к северу, на материк. Чудовищное землетрясение в районе Золотых Ворот представляло бы научный интерес. Можно сказать сразу, Сан-Франциско перестанет существовать. Скорее всего, даже весь полуостров, на котором он находится. То же самое ожидает округ Марин. Но действительный ущерб…

– Действительный ущерб?! – повторил Кричтон.

– Вот именно. Действительный ущерб нанесут необъятные массы воды, которые ринутся из залива Сан-Франциско. Когда я говорю «необъятные», я это и имею в виду. У нас есть доказательства, что землетрясения вызывали повышение уровня воды вплоть до Аляски на девяносто – сто двадцать метров. Ричмонд, Беркли, Окленд – все пространство от Пало-Альто до Сан-Хосе окажется под водой, горы Санта-Крус станут островом. А что еще хуже – хотя хуже, мистер Кричтон, трудно представить, – будут затоплены две огромные долины, Сан-Хоакин и Сакраменто, являющиеся сельскохозяйственным центром Калифорнии. И это несмотря на то, что значительная часть долин лежит на высоте девяноста метров над уровнем моря. – Бенсон помрачнел. – Я как-то раньше не задумывался, но сейчас вдруг понял, что не хотел бы оказаться в это время в столице штата, потому что она прекратит свое существование, как только огромная стена воды устремится в долину реки Сакраменто. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему мы с коллегами стараемся ограждать людей от информации, наталкивающей на подобные размышления.

– Кажется, я действительно начинаю понимать, в чем дело. – Барроу посмотрел на Данна. – И какие чувства у вас как у калифорнийца все это вызывает?

– Самые печальные.

– Вы согласны с этими соображениями?

– Согласен ли я? Да мне кажется, что профессор Бенсон просто читает мои мысли.

– Должен добавить, – продолжал Бенсон, – существует еще пара дополнительных факторов. Примерно год назад многие стали изучать записи о землетрясениях, о чем впоследствии пожалели. Возьмем северную часть разлома Сан-Андреас. Известно, что в тысяча девятьсот тридцать третьем году там произошло крупное землетрясение, хотя возможности определить его силу в то время не было. Знаменитое землетрясение в Сан-Франциско тысяча девятьсот шестого года произошло шестьдесят восемь лет спустя. Затем было еще землетрясение в Дейли-Сити в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году, но, с точки зрения сейсмолога, незначительное, силой всего пять и три десятых балла. А это значит, что уже в течение семидесяти одного года на севере не было ни одного крупного землетрясения. Можно сказать, оно запаздывает. В южной части разлома Сан-Андреас последнее крупное землетрясение произошло в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, то есть сто двадцать лет назад. Геодезические исследования показывают, что каждый год Тихоокеанская платформа смещается на пять сантиметров на северо-восток в сторону Американской платформы. Когда происходит землетрясение, одна платформа резко сдвигается вперед по отношению к другой – возникает горизонтальное смещение. Например, в тысяча девятьсот шестом году смещения достигали от пяти до пяти с половиной метров. Если ежегодно происходит пятисантиметровый сдвиг, то за сто двадцать лет создается такое давление, которое может вызвать смещения в шесть-семь метров. Очевидно, землетрясение в районе Лос-Анджелеса, причем весьма внушительной силы, уже давно назрело. Относительно центральной части разлома Сан-Андреас никаких данных нет. Одному богу известно, сколько там могло накопиться энергии. Конечно, эпицентр такого землетрясения может оказаться в любом разломе, например в Гарлоке, втором по величине в штате, где столетиями ничего не происходило.

Бенсон сделал паузу и улыбнулся.

– Но тогда, господа, это будет нечто. Чудовище, скрывающееся в разломе Гарлок. Третий фактор: начинают будоражить умы людей выступления известных лиц и уважаемых ученых в печати, по радио и телевидению на эту тему. Стоит ли им открыто говорить о том, что нас ожидает, – это вопрос их личных принципов и совести. Я предпочитаю подобного не делать, хотя, возможно, не прав. Питер Франкен, весьма уважаемый физик, предсказывает, что следующее землетрясение будет гигантских размеров. Он прямо заявляет, что в результате него погибнет от двухсот тысяч до миллиона человек. Кроме того, Франкен считает, что эпицентр этого землетрясения будет находиться в долго молчавшей центральной части разлома Сан-Андреас, а мощность толчков окажется такой, что будут разрушены и Лос-Анджелес, и Сан-Франциско. Говоря его словами, они будут просто «стерты с лица земли». Неудивительно, что по принятию транквилизаторов и снотворного в расчете на душу населения Калифорния занимает первое место в мире. Или возьмем так называемый План спасательных работ в Сан-Франциско. Известно, что шестнадцать полностью укомплектованных больниц в различных районах вокруг города готовы принять пострадавших в случае необходимости. Один ведущий специалист довольно мрачно заметил, что при крупном землетрясении большинство из них сразу же разрушатся, а если город будет затоплен, то они окажутся бесполезными, никому не нужными. Можете представить, какое настроение было у жителей Сан-Франциско, когда они это услышали. Некоторые ученые считают, что Лос-Анджелесу и Сан-Франциско осталось всего лишь пять лет жизни. Некоторые ограничивают этот срок двумя годами, а один сейсмолог заявил, что Лос-Анджелесу осталось существовать всего лишь год. Может, он сумасшедший? Или Кассандра? Нет, это единственный человек, которого все готовы слушать. Джеймс Уиткомб из Калтеха, лучший предсказатель землетрясений, всегда делает это с необычайной точностью. Так вот он утверждает, что землетрясение вскоре обязательно произойдет, хотя эпицентр его необязательно будет находиться в районе разлома Сан-Андреас.

– Вы верите ему? – спросил Барроу.

– Позвольте мне выразиться так. Если бы крыша рухнула на нас, пока мы здесь сидим, я бы вовсе не удивился – при условии, конечно, что у меня было бы время удивляться. Лично я не сомневаюсь, что рано или поздно – скорее рано, чем поздно, – от Лос-Анджелеса останутся одни руины.

– А какова была реакция на это предсказание?

– Многие пришли в ужас. Некоторые ученые только пожимали плечами и уходили от ответа. В конце концов, предсказывать землетрясения стали совсем недавно, да и точной наукой это считать нельзя. Уиткомба же подвергли судебному преследованию со стороны официальных лиц Лос-Анджелеса, которые обвинили его в том, что своими заявлениями он преднамеренно сбивает цены на недвижимость. Это всем известный факт. – Бенсон вздохнул. – Налицо синдром «Челюстей», хотя я бы просто назвал это жадностью. Помните фильм «Челюсти»? Ни один коммерсант не хотел верить в акулу-убийцу. Или возьмите события, происшедшие лет тринадцать назад в Японии, в местечке под названием Мацусиро. Японские ученые пророчили там землетрясение, указали силу и даже время. Владельцы местных отелей пришли в ярость, угрожали бог знает чем, а землетрясение произошло точно по расписанию и именно такой силы, как предсказывали ученые.

– И что же случилось?

– Все отели рухнули. Вот вам и коммерческие интересы. Предположим, что доктор Уиткомб предсказал землетрясение в районе разлома Ньюпорт-Инглвуд. Результатом этого может быть временное закрытие скачек в Голливудском парке – это практически в центре разлома, и нельзя допустить, чтобы десятки тысяч людей оказались в смертельном капкане. Вот проходит неделя, другая, и ничего не случается. Потери начинают составлять миллионы. Можете себе представить, как начнут преследовать доктора Уиткомба? А «челюстной» синдром – родной брат «страусиного», когда суют голову в песок и представляют себе, что вас здесь нет и все скоро пройдет. К такой тактике начинают прибегать все больше и больше людей. А страх во многих районах достиг опасного состояния, близкого к истерии. Позволю себе рассказать вам еще одну историю, не из моей жизни, а просто очень короткий рассказ-предсказание, написанный лет пять тому назад неким Р. Л. Стивенсом. Если я не путаю, рассказ назывался «Запрещенное слово». Краткое содержание: в Калифорнии принят чрезвычайный закон, запрещающий любое упоминание о землетрясении в печати или в общественном месте. Наказание за нарушение закона – пять лет тюрьмы. Дело, кажется, в том, что штат потерял половину своего населения из-за землетрясений: кто-то погиб, кто-то сбежал подальше. Все границы штата блокированы, людям запрещают уезжать из него. Одного мужчину и его девушку арестовывают только за то, что они упомянули слово «землетрясение» в общественном месте. Меня вот интересует, когда у нас действительно будет принят чрезвычайный закон? Неужели тогда, когда истерия достигнет такого же уровня, как в романе Оруэлла «1984»?

– А что там дальше произошло? – спросил Барроу. – В рассказе?

– Хотя это и не относится к делу, но герои рассказа попадают в Нью-Йорк, который наводнен миллионами калифорнийцев, умудрившихся сбежать на восток. В конце концов их арестовывает комиссия по контролю за населением только за то, что они на публике заговорили о любви. Короче говоря, победителей нет. Так же как и в нашей ситуации. Что делать? Предупреждать, кричать о том, что конец мира вот-вот наступит? Или, наоборот, ничего этого не делать и не доводить людей до страха, граничащего с паникой? По-моему, это решающий фактор. Можно ли эвакуировать три миллиона людей – столько сейчас живет в Лос-Анджелесе – на основе какого-то предсказания? У нас свободное общество. Можно ли закрыть побережье Калифорнии, где проживает десять, а может, и больше миллионов жителей, и в течение неопределенного времени ждать, пока сбудется ваше предсказание? Куда перевезти и где разместить этих людей? Как заставить их уехать, если они знают, что и ехать-то некуда? Здесь их дом, их работа, их друзья. Здесь, и нигде больше. Именно здесь они живут, здесь вынуждены будут жить, и именно здесь им, рано или поздно, придется умирать. И пока они ждут смерти, я думаю, они имеют полное право жить со спокойствием в душе, пусть даже относительным. Вы – христианин в темнице Древнего Рима, и вы понимаете, что впереди вас ждут арена и львы, это только вопрос времени. Так есть ли смысл каждую минуту напоминать себе об этом? А вот надежда, какой бы нереальной она ни была, вечна. Такова моя позиция, и таков мой ответ. Я беззастенчиво лгал и собираюсь продолжать в том же духе. И мы будем яростно отметать любые утверждения, что не правы. Я, господа, не лгу, я даю надежду. Надеюсь, я прояснил мою точку зрения. Вы ее принимаете?

Барроу и Кричтон переглянулись, а затем повернулись к Бенсону и дружно кивнули.

– Благодарю вас, господа. Что же касается этого маньяка Моро, то здесь я ничем помочь не могу. Боюсь, это ваш объект. – Бенсон помолчал. – Угрожать взрывом атомной бомбы… Должен заметить, мне, как обеспокоенному гражданину, хотелось бы знать, что он замышляет. Вы ему верите?

– Даже и не знаем, – ответил Кричтон.

– И никаких намеков на его цели?

– Никаких.

– Неопределенность, война нервов, напряженность? Нагнетание страха в надежде, что вы будете действовать опрометчиво и наделаете ошибок?

– Очень возможно, – ответил Барроу. – Вот только у нас нет пока никакой зацепки, чтобы начинать действовать.

– Ах, пока. То есть пока он не взорвет бомбу под моей задницей или в каком-нибудь другом населенном пункте. Если вам станет известно о месте и времени его предполагаемой, э-э, демонстрации, могу ли я рассчитывать на зрительское место?

– Считайте, что ваша просьба уже удовлетворена, – ответил Барроу. – Мы в любом случае собирались пригласить вас. Ну что, господа, есть еще какие-нибудь вопросы?

– Да, – раздался голос Райдера. – Можно ли получить опубликованные материалы о землетрясениях, желательно самые свежие?

Все в недоумении уставились на него. Все, за исключением Бенсона.

– Безусловно, сержант. Передайте библиотекарю вот эту карточку.

– Еще один вопрос, профессор, – заговорил Данн. – Относительно вашей Программы предотвращения землетрясений. Существуют ли способы уменьшить в какой-то степени масштабы разрушений, вызванных землетрясением, которое, как я понимаю, неизбежно грядет?

– Если бы мы этой проблемой начали заниматься лет пять тому назад, то, возможно, ответ был бы положительным. К сожалению, мы только-только начинаем. Понадобится три-четыре года, чтобы получить первые результаты. Нутром же я чувствую, что чудовище ударит первым. Оно уже там, на пороге, ждет своего часа.

Глава 7

В половине одиннадцатого Моро вернулся в свой кабинет. Дюбуа прекратил наблюдение через экран и сидел теперь за письменным столом Моро, обрабатывая записи при помощи двух магнитофонов. Он выключил магнитофоны и поднял глаза.

– Обсуждение закончилось? – спросил Моро.

– Двадцать минут назад. Теперь они обдумывают что-то другое.

– Скорее всего, как остановить нас.

– Что же еще? Я уже давно перестал их слушать. Им не удастся остановить и пятилетнего дебила. Они вообще не способны связно говорить, а тем более разумно мыслить.

Моро подошел к экрану и включил динамик, расположенный прямо над его головой. Все четверо ученых сидели, точнее, развалились вокруг стола, поставив бутылки перед собой, чтобы не утруждать себя хождением к сервировочному столику. Сейчас говорил Барнетт. Его лицо покраснело то ли от алкоголя, то ли от гнева, то ли от того и другого вместе, и каждое второе слово было невнятным.

– К черту все это! К такой-то матери! А то и дальше! Нас тут четверо. Посмотрите на себя! Лучшие мозги в стране! По крайней мере, так считается. Лучшие ядерные мозги! Неужели, господа, нам не хватит способностей и ума, чтобы найти средство, как расставить… в смысле, расстроить дьявольские козни этого чудовища Моро? Я предлагаю…

– Ой, да заткнитесь вы, – прервал его Брамуэлл. – Мы уже в четвертый раз слышим эту песню.

Он плеснул себе в стакан водки, откинулся назад и прикрыл глаза. Хили поставил локти на стол и сделал из ладоней козырек над глазами. Шмидт уставился в бесконечность, воспарив на облаке из джина.

Моро выключил динамик и отвернулся:

– Я плохо знаю Барнетта и Шмидта, но мне кажется, что они пребывают в своем привычном состоянии. А вот Хили и Брамуэлл меня удивили. По сравнению с остальными они относительно трезвы, но все же не похожи на себя. Все семь недель, что находятся у нас, эти двое соблюдали умеренность в выпивке.

– В течение этих семи недель они не получали такого удара по психике. Да и вообще никогда не испытывали такого потрясения.

– Думаешь, они знают? Хотя, конечно, излишний вопрос.

– Подозревать начали сразу, а через пятнадцать минут были уже уверены. Остальное время пытались найти хоть какую-нибудь ошибку в схемах, но не смогли. А ведь всем четверым известно, как делать водородную бомбу.

– Продолжай обрабатывать записи. Сколько тебе еще понадобится?

– Минут двадцать.

– А с моей помощью?

– Десять.

– Тогда минут через пятнадцать мы нанесем им очередной удар. Они сразу протрезвеют, пусть и не до конца.

Через пятнадцать минут четверых ученых препроводили в кабинет. Моро лично усадил каждого в глубокое кресло, рядом с которым на столике стоял стакан. В комнате присутствовали также два помощника в белых одеждах. Моро не был в точности уверен, как отреагируют физики на то, что он им предъявит. Помощники всегда успеют выхватить «ингрэмы», спрятанные в складках одежды, и направить на ученых, если те вздумают вскочить со своих мест.

– Ну вот, – сказал Моро. – «Гленфиддиш» для профессора Барнетта, джин для доктора Шмидта, водка для доктора Брамуэлла и бурбон для доктора Хили.

Моро считал, что главное – лишить людей уверенности в себе. Когда они вошли в кабинет, Барнетт и Шмидт были мрачны от злости; Брамуэлл был задумчив, а Хили как будто ощущал неясные опасения. Теперь же все четыре лица выражали подозрение, смешанное с удивлением.

Барнетт, как и следовало ожидать, первым пошел в атаку:

– Откуда, черт побери, вы знаете, что мы пили?

– Мы наблюдательны и пытаемся угодить. А еще мы заботливые. Мы подумали, что ваши любимые напитки помогут вам преодолеть потрясение. Впрочем, к делу. Что вы думаете об этих чертежах?

– Идите к черту!

– Мы все там будем рано или поздно. Я повторяю свой вопрос.

– А я повторяю свой ответ.

– Вам все равно придется ответить, вы же понимаете.

– И как вы собираетесь заставить нас говорить? Пытками? – От грубости Барнетт перешел к презрению. – Мы ничего не можем сказать вам о том, чего не знаем.

– Пытки? Господи, конечно нет. Возможно, и даже почти наверняка, вы мне понадобитесь позднее. Но пытки? Хм. Такое мне и в голову не приходило. А тебе, Абрахам?

– Нет, мистер Моро. – Дюбуа задумался. – А ведь это мысль.

Он подошел к Моро и что-то прошептал ему на ухо. Моро сделал вид, что он потрясен.

– Абрахам, ты же меня знаешь. Я не воюю с невинными.

– Проклятый лицемер! – хрипло выкрикнул Барнетт. – Вот зачем вы привезли сюда женщин!

– Мой дорогой друг…

Брамуэлл перебил его, заговорив тусклым голосом:

– Это, видимо, какая-то бомба. Возможно, схема атомной бомбы. Такая мысль сразу появилась у нас из-за вашей склонности к краже ядерных материалов. Но мы понятия не имеем, работает ли эта схема. В нашей стране сотни физиков-ядерщиков. Но только считаные единицы из них могут сделать такую бомбу, то есть действительно изготовить своими руками. И мы не входим в число избранных. Что касается тех, кто способен спроектировать водородную бомбу, лично я ни одного из них не встречал. Наша работа преследует исключительно мирные цели. Когда нас с Хили похитили, мы работали в лаборатории над вопросами получения электричества. Барнетта и Шмидта, насколько нам известно, взяли на атомной станции Сан-Руфино. Господи, да никто не делает водородных бомб возле ядерного реактора!

– Очень умно, – почти одобрительно произнес Моро. – Ловко выкрутились. Ну ладно, хватит. Абрахам, прокрути все, что мы записали. Сколько времени это займет?

– Тридцать секунд.

Дюбуа нажал на кнопку быстрой перемотки и стал следить за счетчиком. Наконец остановил пленку, нажал на выключатель и сказал:

– Первым идет Хили.

Голос Хили: «Значит, никаких сомнений?»

Голос Шмидта: «Никаких. Я понял, что это такое, едва заметил эту чертову схему».

Голос Брамуэлла: «Схема, материалы, обшивка, взрыватель. Все имеется. Ваше окончательное заключение, Барнетт?»

После паузы раздался голос Барнетта, какой-то вялый и глухой: «Прошу прощения, господа, мне необходимо выпить. Это „Тетушка Салли“, точно. Примерно в три с половиной мегатонны, то есть в четыреста раз мощнее бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Господи, а ведь мы с Уилли Аахеном упились шампанским в ту ночь, когда завершили проект!»

Дюбуа выключил звук, и Моро вновь заговорил:

– Я уверен, что вы, профессор Барнетт, сможете в случае необходимости воспроизвести этот проект по памяти. Вы чрезвычайно полезный человек.

Четыре физика сидели словно в забытьи. Они совершенно утратили способность реагировать на происходящее.

– Посмотрите сюда, господа, – сказал Моро.

Он подошел к экрану, нажал какую-то кнопку и осветил комнату, в которой ученые изучали чертежи. Затем он взглянул на физиков – без всякого триумфа, даже без заметного удовлетворения. Казалось, Моро совершенно не интересуют их чувства.

– Выражение ваших лиц сказало нам все, что нужно было знать.

Если бы эти четверо не были так подавлены чудовищностью ситуации, в которой они оказались, и смехотворной легкостью, с которой их обманули, они поняли бы, что Моро, явно собиравшийся и дальше использовать их, просто-напросто продемонстрировал свое моральное превосходство, заставив их почувствовать беспомощность и безнадежность.

– Но записи разговоров тоже очень пригодились, как я и ожидал. Увы, за пределами своих тайных знаний люди, наделенные гениальными умами, не лучше маленьких детей. Абрахам, сколько длится отредактированная запись?

– Семь с половиной минут, мистер Моро.

– Дай им насладиться этим в полной мере. Я пойду узнаю, что там с вертолетом. Скоро вернусь.

Вернулся он через десять минут. Трое ученых выглядели удрученными и подавленными. И только Барнетт вполне предсказуемо угощался «Гленфиддишем», запасы которого казались неистощимыми.

– Придется еще немного потрудиться, господа. Я хочу, чтобы каждый из вас записал на магнитофон краткое заявление о том, что у меня есть полный комплект схем для изготовления водородной бомбы мощностью в одну мегатонну. Никаких упоминаний о размерах бомбы, о ее кодовом названии «Тетушка Салли» – эти ребяческие названия, которые вы, ученые, даете своим игрушкам, лишний раз показывают, насколько ограниченно ваше воображение вне сферы вашей деятельности, – и, самое главное, никаких ссылок на тот факт, что профессор Барнетт сотрудничал с профессором Аахеном при создании этой бомбы.

Шмидт спросил:

– Зачем, черт побери, делать из этого секрет, если обо всем остальном вы собираетесь прокричать на весь мир?

– Через два-три дня вам все станет ясно.

– Вы заманили нас в ловушку, одурачили, унизили и теперь используете нас как пешек, – сквозь зубы процедил Барнетт. – Но вы слишком многого хотите от людей, Моро. А мы все-таки люди.

Моро вздохнул, утомленно махнул рукой, открыл дверь и кивнул головой. В кабинет, с любопытством оглядываясь по сторонам, вошли Сьюзен и Джулия. На их лицах не было ни страха, ни опаски, а только недоумение.

– Дайте мне этот чертов микрофон! – Не дожидаясь разрешения, Барнетт схватил со стола микрофон и уставился на Дюбуа. – Вы готовы?

– Готов.

Голос Барнетта, несмотря на переполнявшую его ярость, звучал отчетливо и твердо, без всякого намека на то, что после завтрака, к которому он не притронулся, ему уже удалось почти полностью осушить бутылку «Гленфиддиша» (что многое говорило о профессоре Барнетте – или о качестве «Гленфиддиша»).

– Это профессор Эндрю Барнетт из Сан-Диего. Меня никто не пытается имитировать – запись моего голоса имеется в отделе безопасности университета. Этот подонок и выродок Моро обладает необходимым набором чертежей и схем для производства водородной бомбы мощностью в одну мегатонну. Постарайтесь поверить мне. А также поверьте докторам Шмидту, Хили и Брамуэллу. Доктора Хили и Брамуэлл уже семь недель содержатся как узники в этом чертовом месте. Повторяю, ради бога, поверьте мне. У него есть все необходимое для создания бомбы. – И после паузы: – Насколько я знаю, одна бомба у этого ублюдка уже есть.

Моро кивнул Дюбуа, и тот нажал на выключатель.

– Я бы убрал последнее предложение, мистер Моро, – сказал Дюбуа.

– Оставь, – с улыбкой бросил Моро. – Это устраняет необходимость проверки голоса по образцу. Подобные выражения столь характерны для красочной речи профессора Барнетта! Управишься с этим, Абрахам? Впрочем, глупый вопрос. Пойдемте, дамы.

Он вывел женщин из кабинета и закрыл дверь. Сьюзен спросила:

– Может быть, вы нас просветите? В смысле, что происходит?

– Ничего особенного, мои дорогие. Наши ученые физики-ядерщики выполнили для меня сегодня утром кое-какую работенку. Правда, они и не знали, что делают это: незаметно для них мы записали их разговор. Я показал им несколько чертежей и доказал, что действительно знаком с секретами производства водородных бомб. Теперь они ставят мир в известность об этом. Все элементарно.

– Для этого вы и привезли их сюда?

– В общем-то, да. Хотя у меня есть и другие намерения.

– А зачем вы привели нас в ту комнату? Ведь это ваш кабинет?

– Вот видите? Вы весьма любознательны. И я удовлетворил ваше любопытство.

– Но Джулия совсем не любопытна.

Джулия яростно закивала головой. Она еле сдерживала слезы.

– Я хочу уйти отсюда!

Сьюзен взяла ее за руку:

– Что с тобой?

– Ты прекрасно знаешь что. Ты понимаешь, почему мы вдруг понадобились. Мужчины заупрямились, вот нас и привели.

– Эта мысль приходила мне в голову, – сказала Сьюзен. – Неужели вы или ваш ужасный великан стали бы выкручивать нам руки, пока мы не закричим? Или у вас тут есть темницы? В замках ведь всегда есть темницы, правда? Ну знаете, где имеются тиски для больших пальцев, дыба и «железная дева». Или вы предпочитаете колесовать людей, мистер Моро?

– «Ужасный великан»! Абрахам обиделся бы, услышав такое. Это очень добрый и вежливый великан. А что касается остального, помилуйте! Косвенное запугивание, миссис Райдер, гораздо эффективнее прямого. Всегда лучше, чтобы люди сами поверили во что-то, чем заставлять их верить в это.

– А вам необходимо было их заставить?

Моро ничего не ответил.

– Вы стали бы нас пытать?

– У меня и в мыслях такого не было.

– Не верь ему, не верь! – проблеяла Джулия. – Он чудовище и лжец!

– Он и впрямь чудовище. – Сьюзен была очень спокойна и даже задумчива. – И наверняка лжец. Но в данном случае я ему верю, как ни странно.

– Ты не понимаешь, что говоришь! – в отчаянии воскликнула Джулия.

– Думаю, что понимаю. Думаю, мистеру Моро мы больше не понадобимся.

– Как ты можешь такое говорить?

Моро посмотрел на Джулию:

– Когда-нибудь вы станете такой же умной и понимающей, как миссис Райдер. Но сначала вам придется повстречать множество людей и изучить их характеры. Видите ли, миссис Райдер понимает, что любой человек, коснись он вас хоть пальцем, будет отвечать передо мной. Она также понимает, что я не причиню вам вреда. Она, разумеется, убедит в этом недоверчивых джентльменов, которых мы только что покинули, и те поймут, что я больше не смогу прибегать к этой угрозе. И я действительно не смогу. Да, больше вы мне не понадобитесь. – Моро улыбнулся. – О господи, это звучит как-то угрожающе. Лучше сказать так: вас никто не обидит.

Джулия бросила на него быстрый взгляд, полный страха и подозрений, затем отвернулась.

– Что ж, я попытался объяснить. Я не виню вас, милая девушка, ведь вы не слышали моих слов, сказанных за завтраком: «Мы не воюем с женщинами». Даже у чудовищ есть свои принципы.

Он повернулся и ушел.

Глядя ему вслед, Сьюзен прошептала:

– Это-то его и погубит.

Джулия посмотрела на нее:

– Я не поняла… Что ты сказала?

– Да ничего особенного. Просто болтаю. Кажется, это место начинает действовать мне на нервы.

Но она знала, что это не так.

– Бесполезная трата времени. – Джефф пребывал в мрачном настроении и не скрывал этого. Он почти орал, пытаясь перекричать шум работающих двигателей вертолета. – Никаких результатов. Масса научного трепа о землетрясениях и впустую потраченный час в кабинете у Сассуна. Ничего, совсем ничего! Не за что ухватиться.

Райдер оторвался от кипы бумаг, которые изучал, и сказал, почти не повышая голоса:

– Ну, не знаю. Мы обнаружили, что даже ученые умники скрывают правду, когда это им на руку. Мы узнали – по крайней мере, я узнал – многое о землетрясениях и о синдроме землетрясения. Что же касается Сассуна, то от него никто ничего особенно и не ждал. Да и с какой стати? Ему ведь ничего не было известно, он все узнал только от нас.

Он вновь обратился к своим бумагам.

– Черт побери! Они захватили Сьюзен, взяли в заложницы Пегги, а ты сидишь тут как ни в чем не бывало и читаешь эту чепуху, как будто…

Данн наклонился вперед. Он уже не был таким энергичным, как несколько часов назад: сказывались последствия бессонной ночи. Он крикнул:

– Джефф, окажи мне любезность.

– Да?

– Заткнись.

На столе майора Данна лежала пачка бумаг. Он равнодушно взглянул на них, положил рядом портфель, открыл шкафчик и, вынув оттуда бутылку «Джек Дэниэлс», вопросительно посмотрел на Райдера и его сына. Райдер ответил улыбкой, а Джефф покачал головой: он все еще не мог прийти в себя после резкости Данна.

Держа стакан в руке, Данн открыл боковую дверь. За ней оказалась крохотная комнатка, в которой стояла уже застеленная раскладушка.

– Я не из этих ваших суперагентов ФБР, которые могут работать пять дней и пять ночей без сна. Если что, обращайтесь к Делажу. – Делаж был одним из его помощников. – Вот его телефоны. В случае крайней необходимости можете разбудить меня, но причина должна быть существенной.

– Вроде землетрясения?

Данн улыбнулся, сел за стол, порылся в бумагах и вытащил толстый конверт. Вскрыв его и заглянув внутрь, он сказал:

– Догадайтесь, что здесь.

– Паспорт Карлтона.

– Черт бы вас побрал с вашей проницательностью. Впрочем, приятно видеть человека, у которого есть голова на плечах. – Он вытащил паспорт, пролистал его и протянул Райдеру. – И черт бы вас побрал еще раз.

– Интуиция – главное качество первоклассного детектива. – Райдер перелистал паспорт, но значительно медленнее, чем Данн. – Интересно. Охватывает по крайней мере четырнадцать месяцев из пятнадцати, на которые Карлтон выпал из нашего поля зрения. Тяжелый случай вирусного бродяжничества. Где он только не побывал за это время, а? Лос-Анджелес, Лондон, Нью-Дели, Сингапур, Манила, Гонконг, вновь Манила, Сингапур, опять Манила, Токио, Лос-Анджелес. – Райдер передал паспорт Джеффу. – Кажется, он влюбился в таинственный Восток, особенно в Филиппины.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил Данн.

– В общем, ни о чем. Я, конечно, спал сегодня, но совсем немного. Мысли так и расплываются. Короче, мои мозги, как и я, нуждаются во сне. Возможно, когда я проснусь, меня осенит. Хотя я не стал бы очень на это надеяться.

Райдер высадил Джеффа около его дома:

– Будешь спать?

– Сразу же завалюсь в койку.

– Первый, кто проснется, звонит другому. Договорились?

Джефф кивнул и вошел в дом, но вместо того, чтобы лечь спать, прошел к окну в гостиной и стал смотреть на улицу. Из окна открывался прекрасный вид на подъездную дорожку, ведущую к дому отца.

Райдер тоже не стал ложиться в кровать. Он позвонил в полицейский участок и спросил сержанта Паркера, с которым его тотчас соединили.

– Дейв? Никаких вопросов и возражений. Встречаемся в «Дельмино» через десять минут.

Он подошел к газовой плите, наклонил ее вперед, достал прикрепленную к задней стенке плиты зеленую пластиковую папку и направился в гараж. Затолкнул папку под заднее сиденье «пежо», сел за руль и поехал задним ходом по дорожке к шоссе. Увидев появившуюся машину, Джефф сразу же встрепенулся, побежал в свой гараж, завел мотор, подождал, пока отец проедет, и последовал за ним.

Похоже, Райдер страшно спешил. Полдороги до первого перекрестка он гнал под сто десять километров в час, несмотря на ограничения скорости шестьюдесятью километрами. Но во всем городе не нашлось бы ни одного полицейского, который не знал бы этой обшарпанной машины и ее владельца и был бы настолько глуп, чтобы осмелиться задержать сержанта Райдера, мчащегося по своим делам. Райдер успел проскочить светофор на зеленый свет, но Джефф попал под красный. Он все еще стоял, когда «пежо» проскочил под следующим светофором. К тому времени когда Джефф доехал до следующего светофора, снова загорелся красный, и, пока он проезжал перекресток, «пежо» уже исчез из виду. Джефф выругался, подъехал к тротуару и припарковался, чтобы подумать, что делать дальше.

Паркер сидел в «Дельмино» в своей излюбленной кабинке, поджидая Райдера, и пил виски. Перед ним стоял еще один стакан – для Райдера, который вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Впрочем, это не повлияло на вкус виски. Райдер перешел прямо к делу:

– Где жирнюга?

– Рад доложить, что он страдает от похмелья. Сидит дома с жуткой головной болью.

– Ничего удивительного. Рукоятка тридцать восьмого калибра – очень твердая штука. Может быть, я ударил его чуть сильнее, чем хотел, зато с удовольствием. Минут через двадцать он должен был почувствовать, как голова раскалывается на части. Спасибо за сведения. Я пошел.

– Подожди-ка минуту. Так это ты вырубил Донахью! Расскажи, как все было.

Райдер быстро ему рассказал. Паркер пришел в возбуждение:

– Десять тысяч баксов, два русских автомата плюс досье, которое у тебя на него заведено. Теперь у тебя на нашего шефа полиции – бывшего шефа – материалов хоть отбавляй. Но послушай, Джон, не заходи дальше известного предела. Нельзя подменять собой закон.

– В данном случае предела нет. – Райдер коснулся руки Паркера. – Дейв, они захватили Пегги.

В глазах Паркера мелькнуло замешательство, а затем они стали холодными как лед. Пегги впервые села к нему на колени, когда ей было всего четыре года, и с тех пор регулярно посиживала там, приводя его в смущение своей шаловливой привычкой класть локоть ему на плечо, подбородок – на ладонь и смотреть ему в глаза с расстояния всего в пятнадцать сантиметров. Прошло четырнадцать лет, Пегги превратилась в темноволосую очаровательную красавицу, но привычки своей не оставила и прибегала к ней всякий раз, когда хотела выпросить что-нибудь у Райдера, пребывая в твердом убеждении, что этим вызывает ревность у отца. Паркер ничего не сказал. Его глаза говорили за него.

– Это случилось в Сан-Диего. Прошлой ночью. Ранили двух сотрудников ФБР, охранявших ее, – сказал Райдер.

Паркер встал:

– Я иду с тобой.

– Нет. Ты все еще офицер полиции. Если увидишь, что я собираюсь сделать с этим боровом, тебе придется арестовать меня.

– Я сделаю вид, что ослеп.

– Пожалуйста, Дейв. Не надо. Возможно, я нарушаю закон, но я все еще на его стороне, и мне необходим хотя бы один человек в полиции, которому я смогу доверять. То есть ты.

– Хорошо. Но если с Пегги или со Сьюзен что-нибудь случится, я уйду с работы.

– Тебя с радостью примут в ряды безработных.

Наконец они ушли. Когда дверь за ними захлопнулась, из соседней кабинки появился худой юноша-мексиканец с растрепанными усами. Он подошел к телефону, достал десятицентовик и набрал номер. Целую минуту на другом конце никто не снимал трубку. Юноша повторил попытку с тем же самым результатом. Он порылся в карманах, подошел к стойке, разменял банкноту на монеты, вернулся и попробовал позвонить по другому номеру. Он дважды пытался дозвониться, и дважды его попытка не завершалась успехом. По тому, как он поглядывал на часы, было видно, как растет его разочарование. На третий раз ему повезло, и он тихо и торопливо заговорил по-испански.

В том, как шеф полиции Донахью спал, не было ничего эстетически привлекательного. Он лежал на кушетке полностью одетый, лицом вниз; левая рука свисала на пол, сжимая наполовину пустой стакан бурбона. На спутанных волосах блестели капельки воды, равномерно стекающей из мешочка с тающим льдом, который Донахью предусмотрительно положил себе на затылок. Причиной громкого храпа была, по-видимому, вовсе не огромная шишка, несомненно скрывавшаяся под мешочком со льдом, а несметное количество бурбона, поскольку шеф полиции не пришел в себя даже после удара. Он официальным тоном заявил, что очень сожалеет, но сегодня никого принять не может, и вновь захрапел. Райдер положил принесенную с собой пластиковую папку, вынул у Донахью кольт и бесцеремонно ткнул его дулом.

Донахью застонал, пошевелился, повернул голову, сбросив при этом мешочек со льдом, и умудрился открыть один глаз. Сначала ему показалось, что он находится в длинном темном туннеле. Когда же в его одурманенном мозгу забрезжило понимание того, что это вовсе не туннель, а дуло его собственного кольта 45-го калибра, он перевел взгляд циклопа чуть выше дула, и наконец лицо Райдера попало в фокус. Тут произошли две вещи: оба глаза Донахью широко открылись, а кирпичный цвет лица сменился на еще более неприятный грязно-серый.

– Садись! – приказал Райдер.

Но Донахью остался в прежнем положении, тряся всеми своими подбородками. Потом он закричал от боли, потому что Райдер схватил его за волосы и силой привел в вертикальное положение. Ясно, что некоторое количество этих волос было прикреплено к надувшейся на затылке шишке. Внезапная боль в области скальпа всегда оказывает определенное воздействие на слезные протоки, и Донахью не был исключением: его глаза стали похожи на налившихся кровью золотых рыбок, плавающих в мутной воде.

– Ты знаешь, жирнюга, как проводится перекрестный допрос?

– Знаю, – сдавленным голосом отозвался тот.

– Нет, не знаешь. Но я тебе покажу. Такого нет ни в одном учебнике, и, боюсь, у тебя никогда не будет возможности попрактиковаться. По сравнению с ним допрос в камере предварительного заключения покажется тебе удовольствием. На кого ты работаешь, Донахью?

– Что, черт побери…

Донахью вскрикнул от боли и закрыл лицо руками. Затем сунул пальцы в рот, вытащил выбитый зуб и бросил его на пол. Его левая щека была разбита, и кровь струилась по подбородку, потому что Райдер со всего размаху приложился к его лицу стволом его же пистолета. Райдер переложил кольт в левую руку:

– Кто тебе платит, Донахью?

– Какого черта…

Еще один крик и еще одна пауза в разговоре. На сей раз удар пришелся по правой щеке. Кровь обильно струилась из его рта на рубашку. Райдер вновь переложил кольт в правую руку:

– Так кто тебе платит, Донахью?

– Левинтер.

Это был странный булькающий звук: Донахью захлебывался кровью. Райдер смотрел на него без малейшего сочувствия.

– За что?

Опять булькающий звук и еле различимый хрип.

– За то, что смотришь сквозь пальцы на нарушения закона?

Кивок головой. На лице Донахью не было ненависти, только откровенный страх.

– За то, что уничтожаешь вещественные доказательства против виновных и фабрикуешь их против невинных?

Еще один кивок.

– Сколько ты заработал, Донахью? Я имею в виду, за все эти годы. Включая, разумеется, и шантаж.

– Не знаю.

Райдер снова поднял пистолет.

– Тысяч двадцать или тридцать…

Вновь раздался крик. Нос Донахью постигла та же судьба, что и нос Раминова.

– Не буду говорить, что это доставляет мне не больше удовольствия, чем тебе, – сказал Райдер, – потому что это доставляет мне удовольствие. Я мог бы продолжать так часами. Конечно, больше двадцати минут ты вряд ли выдержишь, и мне не хотелось бы превращать твою рожу в кровавое месиво, иначе ты не сможешь говорить. Прежде чем до этого дойдет, я начну ломать тебе пальцы, один за другим. – Райдер явно не шутил, и лицо Донахью, вернее, то, что от него осталось, исказилось от ужаса. – Так сколько же?

– Не знаю. – Донахью прикрылся руками. – Не знаю точно. Сотни.

– Сотни тысяч?

Опять кивок.

Райдер взял пластиковую папку, вытащил бумаги и показал их Донахью.

– В общей сложности пятьсот пятьдесят тысяч долларов в семи различных банках под семью разными именами. Правильно?

Очередной кивок.

Райдер убрал бумаги в папку. Если эта сумма представляла только долю Донахью, то сколько же получил Левинтер, хранивший деньги в Цюрихе?

– А последнее поступление, десять тысяч долларов, за что?

Донахью был настолько одурманен болью и перепуган, что даже не догадался спросить, откуда Райдер знает об этом.

– Для полицейских.

– Что они должны были сделать?

– Перерезать телефонную связь с домом Фергюсона. Вырубить все уличные кабины от его дома до станции. Испортить его полицейскую рацию. Очистить дороги.

– Очистить дороги? Чтобы на пути угнанного фургона не оказалось патрулей?

Донахью кивнул. Ему явно было легче кивать, чем говорить.

– Господи, да у тебя целая банда! Имена остальных я узнаю позже. От кого ты получил русские автоматы?

– Автоматы? – На гладком узком пространстве между линией волос и бровями появились морщинки – показатель того, что рассудок Донахью наконец заработал. – Это ты взял их. И деньги. Это ты… – Он приложил руку к затылку.

– Я задал вопрос. От кого ты получил эти автоматы?

– Не знаю. – Донахью поспешно поднял руки, как только Райдер вновь замахнулся пистолетом. – Бей сколько хочешь, но я все равно не знаю. Нашел их в доме однажды вечером. Голос в телефонной трубке велел мне оставить их у себя.

Райдер поверил ему.

– У этого голоса было имя?

– Нет.

Райдер поверил и этому. Ни один умный человек не станет называть свое имя такому типу, как Донахью.

– И этот же голос приказал тебе прослушивать Левинтера?

– Как, черт побери… – Донахью замолчал не из-за угрозы очередного удара, а из-за того, что обильно текущая кровь заставляла его испытывать затруднения с дыханием. Наконец он откашлялся и, с трудом переводя дыхание, сказал: – Да.

– Имя Моро тебе о чем-нибудь говорит?

– Моро? Кто это такой?

– Неважно.

Если Донахью не знал имени посредника Моро, то он, конечно, не знал и самого Моро.

Первым делом Джефф заехал в «Редокс», сомнительный ресторанчик, где его отец уже назначал встречу Данну. Но в тот день среди его посетителей не было никого, похожего по описанию на этих двоих.

Оттуда Джефф направился в контору ФБР, надеясь там найти Делажа. И нашел, причем не только Делажа, но и Данна, который еще и не ложился спать. Данн с удивлением посмотрел на Джеффа:

– Так быстро? Что случилось?

– Мой отец был здесь?

– Нет. А что?

– Когда мы приехали домой, он сказал, что собирается лечь в постель. Но через две или три минуты куда-то уехал. Я последовал за ним, сам не знаю почему. У меня было такое ощущение, что он собирается с кем-то встретиться и что ему угрожает опасность. Но из-за светофоров я потерял его.

– Не стоит волноваться за этого парня. – Данн немного поколебался. – Кстати, у меня для вас с отцом есть не слишком хорошие новости. Оба агента ФБР, в которых стреляли, всю ночь находились под воздействием седативных препаратов, но сейчас один из них пришел в себя. Он утверждает, что прошлой ночью сначала стреляли не в них, а в Пегги. Она ранена в левое плечо.

– Нет!

– Боюсь, что это правда, парень. Я хорошо знаю своего агента, он не мог ошибиться.

– Но… но если она ранена, ей нужна медицинская помощь, больница, ее должны были…

– Очень сожалею, Джефф, но это все, что нам известно. Не забывай, похитители увезли ее с собой.

Джефф начал что-то говорить, но затем повернулся и выбежал из кабинета. Он сразу направился в «Дельмино», излюбленную забегаловку полицейских их участка. Да, сержанты Райдер и Паркер были здесь. Нет, бармен не знает, куда они направились дальше.

Джефф домчался до полицейского участка. Там оказались только Паркер и сержант Диксон.

– Вы видели моего отца? – спросил Джефф.

– Да, а что?

– Знаете, где он сейчас?

– Да, а что?

– Так скажите мне!

– Прямо и не знаю, надо ли… – Паркер взглянул на Джеффа и заметил его нетерпение и решимость, хотя и не понял, чем они вызваны. Он неохотно произнес: – Райдер у шефа полиции Донахью, но я не уверен…

Его слова ушли в пустоту: Джеффа как ветром сдуло. Паркер посмотрел на Диксона и пожал плечами.

А в это время Райдер продолжал самым обыденным голосом:

– Слышал, что похитили мою дочь?

– Нет. Клянусь богом…

– Хорошо, хорошо. Есть какие-то соображения насчет того, как они узнали ее адрес в Сан-Диего?

Донахью покачал головой, но его веки слегка дрогнули, всего один раз. Райдер откинул барабан револьвера: напротив курка были один или два пустых гнезда. Он закрыл барабан, засунул толстый палец правой руки Донахью между спусковым крючком и скобой, взял кольт за ствол и рукоять и сказал:

– На счет «три» поворачиваю обе руки. Раз…

– Я это сделал, я!

– Как тебе удалось заполучить его?

– Недели две назад ты пошел обедать и…

– И оставил записную книжку в ящике стола, поэтому ты, естественно, переписал несколько имен и адресов. За это действительно стоило бы сломать тебе палец. Но с поврежденным указательным пальцем ты не сможешь подписать заявление, верно?

– Заявление?

– Я больше не представитель закона. Это гражданский арест. Кстати, такой же законный. Я арестую тебя, Донахью, за воровство, коррупцию, взяточничество и подкуп – и за убийство первой степени.

Донахью не произнес ни слова. Его лицо, серое как никогда, потухло, голова склонилась к трясущимся плечам. Райдер понюхал дуло:

– Недавно из него стреляли. – Он открыл револьвер. – Двух патронов не хватает. В барабане осталось только пять. – Райдер вынул один патрон и поцарапал его ногтем. – С мягким наконечником. Именно таким был убит шериф Хартман. Полностью соответствует этому стволу. – Он отлично знал, что экспертиза невозможна, но Донахью либо не понимал этого, либо вообще был уже не в состоянии соображать. – А на дверной ручке ты оставил отпечатки пальцев, и это очень неосторожно с твоей стороны.

– Это тот человек, что звонил по телефону, – глухо произнес Донахью.

– Прибереги подобную чушь для судьи.

– Застынь! – раздался за спиной Райдера высокий голос.

Райдер смог дожить до своего возраста, так как всегда точно знал, что нужно делать в нужный момент. А в данный момент следовало выполнять приказание. Он замер.

– Брось оружие!

Райдер повиновался. Это решение далось ему без всякого труда, так как он все равно держал пистолет за ствол, и к тому же барабан был откинут.

– А теперь медленно поворачивайся.

Воспитанный на второсортных боевиках, Райдер подчинился, но это не сделало его менее опасным. Он медленно и осторожно повернулся. Незнакомец, лицо которого ниже глаз закрывал черный платок, был одет в темный костюм, темную рубашку, белый галстук и черную мягкую шляпу с продольной вмятиной. Как в дешевом гангстерском боевике конца тридцатых годов.

– Ни с каким судьей Донахью встречаться не придется. А вот тебе предстоит встреча с Создателем. Даже времени на молитву нет, мистер.

– Бросай оружие! – вновь раздался голос в дверях.

Человек в маске был явно моложе Райдера, потому что не успел узнать, что следует делать в нужное время. Он быстро обернулся и выстрелил в фигуру, появившуюся в дверях. В сложившихся обстоятельствах попытка его оказалась довольно удачной: пуля вырвала клок из верхней части правого рукава Джеффа. Ответный выстрел оказался более эффективным: незнакомец сложился пополам и рухнул на пол. Райдер опустился возле него на одно колено.

– Я хотел попасть ему в руку, – нерешительно сказал Джефф. – Но, кажется, промахнулся.

– Как же, промахнулся. Прямо в сердце. – Райдер содрал с незнакомца маску. – Так-так. Какая неприятность! Ленни Коноплянка отправился в свой последний полет.

Джефф заметно дрожал.

– Коноплянка?

– Ну да. Коноплянка. Певчая птичка. Впрочем, что бы сейчас Ленни ни пел, бьюсь об заклад, что это происходит не под аккомпанемент арфы.

Райдер оглянулся, выпрямился, вынул пистолет из вялой руки Джеффа и выстрелил – все как при замедленной съемке. В пятый раз за минувшую ночь Донахью вскрикнул от боли. Кольт, который он поднял с пола, вылетел у него из руки.

– Не суетись, – сказал Райдер, – подписать заявление ты еще сможешь. А к обвинению в убийстве мы добавим обвинение в попытке убийства.

– Еще один маленький урок? – сказал Джефф.

Райдер коснулся его плеча:

– Как бы там ни было, спасибо тебе.

– Я действительно не хотел его убивать.

– Не стоит проливать слезы по поводу Ленни. Он обычный торговец героином. Значит, ты ехал за мной следом?

– Пытался. Сержант Паркер сказал мне, где тебя искать. А как здесь оказался этот Ленни?

– Если ты хочешь увидеть детектива Райдера во всем его блеске, расспроси его, когда все закончится. Я считал, что наш телефон прослушивается, поэтому позвонил и попросил Паркера встретиться со мной в «Дельмино». Мне и в голову не пришло, что они посадят там соглядатая.

Джефф посмотрел на Донахью:

– Вот почему ты не хотел брать меня с собой. Он что, на грузовик налетел?

– Нет, занимался членовредительством. Теперь ты мне, пожалуй, пригодишься. Возьми в ванной пару полотенец. Нельзя допустить, чтобы он умер от потери крови до суда.

Джефф не знал, как поступить: он должен был сообщить отцу о Пегги, но всерьез опасался за жизнь Донахью.

– Плохие новости, папа. Вчера вечером Пегги ранили.

– Ранили? – Райдер стиснул губы так, что они побелели. Его глаза устремились на Донахью, рука с силой сжала пистолет Джеффа, но все-таки ему удалось сохранить самообладание. Он вновь взглянул на сына. – Тяжело?

– Точно не знаю. Думаю, достаточно тяжело. В левое плечо.

– Принеси полотенца.

Райдер снял телефонную трубку и набрал номер сержанта Паркера.

– Ты не мог бы приехать сюда, Дейв? Вызови «скорую». Прихвати с собой доктора Хинкли… – Хинкли был полицейским хирургом, – и молодого Крамера, чтобы оформить заявление. Попроси также приехать майора Данна. И послушай, Дейв, вчера в Пегги стреляли. Попали в левое плечо.

Он положил трубку.

Паркер передал просьбу Крамеру, а затем отправился к Малеру, который окинул его тем встревоженным и недоброжелательным взглядом, каким смотрел в тот момент на жизнь в целом. Паркер сказал:

– Я еду к начальнику полиции Донахью. Там какие-то проблемы.

– Какие проблемы?

– Проблемы, требующие вызова «скорой помощи».

– Кто это сказал?

– Райдер.

– Райдер? – Малер отодвинул назад стул и встал. – Какого черта там понадобилось Райдеру?

– Это он не сказал. Наверное, хотел потолковать с Донахью.

– За такие выходки я засажу его за решетку. И сделаю это лично.

– Мне хотелось бы поехать, лейтенант.

– Вы останетесь здесь. Это приказ, сержант Паркер.

– Извините, лейтенант. – Паркер положил на стол свой полицейский значок. – Я больше не подчиняюсь вашим приказам.

Все прибыли одновременно: два врача «скорой помощи», Крамер, майор Данн и доктор Хинкли. Соответственно ситуации главным стал доктор Хинкли. Этот маленький жилистый человечек с острыми глазками относился к жизни если не с полным разочарованием, то, по крайней мере, с глубочайшим цинизмом. Он осмотрел лежащее на полу тело.

– Бог ты мой! Ленни Коноплянка! Это черный день для Америки. – Хинкли внимательнее присмотрелся к белому галстуку с окровавленным отверстием. – Ранение в сердце. С каждым днем они становятся все моложе. А, начальник полиции Донахью! – Он подошел к стонущему Донахью, который сидел на кушетке, баюкая правую руку, перевязанную пропитанным кровью полотенцем. Хинкли бесцеремонно содрал полотенце. – Господи! А где же концы этих двух пальцев?

– Он пытался выстрелить в меня, – сказал Райдер. – Разумеется, в спину.

– Райдер! – Лейтенант Малер стоял с парой наручников наготове. – Я вынужден вас арестовать.

– Уберите эти железки и не стройте из себя дурака, если не хотите, чтобы вас обвинили в попытке воспрепятствовать правосудию. Я произвожу, точнее, уже произвел совершенно законный гражданский арест по обвинению в краже, коррупции, взяточничестве, попытке убийства и убийстве первой степени. Донахью признает все обвинения, и у меня имеются все необходимые доказательства. Кроме того, он сообщник людей, ранивших мою дочь.

– В вашу дочь стреляли?

Как ни странно, это произвело на Малера большее впечатление, чем обвинение в убийстве. Он убрал наручники. Несмотря на свое солдафонство, это был честный человек. Райдер обратился к Крамеру:

– Шеф хочет сделать заявление, но, поскольку в данный момент ему тяжело говорить, я сделаю это за него, а он подпишет заявление. Произнесите обычное предупреждение о его законных правах, а также о том, что его заявление может быть использовано в качестве доказательства. Впрочем, форму вы знаете.

Райдеру понадобилось всего четыре минуты, чтобы сделать заявление от имени Донахью. Когда он закончил перечислять пункты обвинения, ни у кого из присутствующих в комнате, включая Малера, не возникло сомнения в том, что заявление сделано добровольно.

Майор Данн отвел Райдера в сторону:

– Превосходно. Вы вырыли для Донахью яму. Но от вашего внимания вряд ли ускользнуло, что вы и сами оказались в этой яме. Нельзя засадить человека в тюрьму без предъявления обвинений, и закон этой страны гласит, что такие обвинения должны быть предъявлены публично.

– Бывают времена, когда я восхищаюсь советской системой правосудия.

– Через пару часов Моро узнает о происшедшем. А у него Сьюзен и Пегги.

– Похоже, особого выбора у меня нет. Кто-то что-то должен делать. Я не заметил, чтобы полиция ФБР или ЦРУ проявляли особую активность.

– Для того чтобы совершить чудо, нужно хоть немного времени, – нетерпеливо бросил Данн. – А между тем у них члены вашей семьи.

– Да. Я начинаю спрашивать себя, действительно ли они находятся в опасности.

– Господи! Конечно же, они в опасности. Ради бога, посмотрите, что случилось с Пегги!

– Это несчастный случай. С такого расстояния они вполне могли убить ее. Однако мертвый заложник никому не нужен.

– Знаете, вас можно назвать хладнокровным ублюдком, но мне что-то не верится, что это так. Вы знаете что-то такое, чего не знаю я?

– Нет. Вам известны те же факты, что и мне. Но у меня такое чувство, что нас обхитрили и мы делаем именно то, чего от нас ждут. Вчера вечером я говорил Яблонскому, что ученых захватили не для того, чтобы заставить их делать бомбу. Причина совершенно в другом. А если я прав, то женщин захватили не для того, чтобы склонить ученых к сотрудничеству. И не в качестве средства воздействия на меня, – с какой стати им заранее беспокоиться обо мне?

– К чему вы клоните, Райдер?

– Мне бы хотелось знать, почему у Донахью оказались автоматы Калашникова. Сам он, похоже, не знает.

– Не улавливаю вашей мысли.

– К несчастью, я и сам ее не могу поймать.

Данн замолчал, погрузившись в размышления. Затем посмотрел на Донахью, невольно вздрогнул, увидев его расквашенное лицо, и сказал:

– Кто следующий на очереди в ваше бюро добрых услуг? Левинтер?

– Нет пока что. У нас достаточно оснований для того, чтобы подвергнуть его допросу, но недостаточно, чтобы задержать его на основании неподтвержденного свидетельства неосужденного человека. В отличие от Донахью, он умен и коварен и ни перед чем не остановится. Думаю, я позвоню его секретарше, после того как посплю часок-другой.

Зазвонил телефон. Джефф ответил на звонок и протянул трубку Данну, который выслушал сообщение, положил трубку и сказал Райдеру:

– Думаю, о сне вам пока придется забыть. Поступило очередное сообщение от наших друзей.

Глава 8

Рядом с Делажем находился молодой человек, которого Райдер прежде никогда не видел: светловолосый, широкоплечий, в сером фланелевом костюме, достаточно свободном, чтобы скрыть любое оружие, и в темных очках той модели, какую предпочитают агенты секретной службы, охраняющие президента и губернаторов штатов.

– Это Лерой из Сан-Диего, – представил его Данн. – Поддерживает связь с Вашингтоном и отделением Комиссии по атомной энергии в Иллинойсе, занимается шифрами Левинтера. Проверяет контакты Карлтона и возглавляет команду, занимающуюся проверкой списков чудаков. Что-нибудь еще, Лерой?

Лерой отрицательно покачал головой:

– Немного позже, быть может.

Данн обратился к Делажу:

– Так о чем это вы не хотели говорить со мной по телефону? Что за секреты такие?

– Все секреты скоро кончатся. Телефонным службам все известно, но Барроу приказал им придержать это, а если директор ФБР велит что-то придержать, то все так и делают. – Он кивнул на магнитофон. – Запись сделана по прямой линии из Лос-Анджелеса. Кажется, Дюрреру из УЭИР послано отдельное сообщение.

Он нажал на кнопку магнитофона, и звучный, ровный голос начал говорить по-английски, но не на американском его варианте:

«Меня зовут Моро, и я, как вы уже знаете, тот самый человек, который несет ответственность за проникновение на атомную электростанцию Сан-Руфино. У меня к вам послание от известных ученых. Полагаю, вы выслушаете их очень внимательно. Ради собственной жизни и благополучия прошу вас отнестись к этому со всей серьезностью».

Данн нажал на кнопку, и голос умолк.

– Кому-нибудь знаком этот голос?

Естественно, такого человека не оказалось.

– Можно ли по его акценту определить, откуда он родом?

– Из Европы? Или из Азии? – Делаж не скрывал своего скептицизма. – Он может быть откуда угодно. И даже американцем с фальшивым акцентом.

– А почему вы не обратитесь к специалистам? – спросил Райдер. – Например, из университета штата Калифорния? Наверняка в одном из многочисленных студенческих городков, разбросанных между Сан-Диего и Стэнфордом, найдется преподаватель, который сможет определить по голосу национальность. Разве они не талдычат все время, что обучают чуть ли не всем мало-мальски распространенным языкам в мире?

– Это мысль. Возможно, Барроу и Сассуну она уже приходила в голову, но лишний раз напомнить не помешает.

Он кивнул Делажу, который нажал на кнопку магнитофона. Раздался полный ярости, негодующий голос: «Это профессор Эндрю Барнетт из Сан-Диего. Меня никто не пытается имитировать – запись моего голоса имеется в отделе безопасности университета. Этот подонок и выродок Моро…» Барнетт продолжал в том же духе, пока не закончил свою гневную тираду. Далее на пленке был записан доктор Шмидт, говоривший с не меньшей яростью, чем Барнетт. Речи Хили и Брамуэлла отличались большим спокойствием, но в заявлении всех четырех ученых было одно общее: их искренность не вызывала сомнений.

– Вы верите тому, что они говорят? – спросил Данн у собравшихся.

– Безусловно, – с абсолютной уверенностью в голосе заявил Делаж. – Я уже в четвертый раз слушаю эту запись и все больше убеждаюсь в том, что они говорят правду. Нельзя сказать, что они сделали заявление под влиянием наркотиков, воздействием физического насилия или чего-либо еще. Вслушайтесь в речь профессора Барнетта. Нельзя имитировать гнев подобного рода. Если, конечно, эти четыре человека именно те, за кого себя выдают. Но они не раз выступали по радио и телевидению, их знают сотни коллег, друзей, студентов, которые могут подтвердить подлинность их голосов. Мегатонна? Но это эквивалентно миллиону тонн тринитротолуола! Просто ужасно.

Райдер повернулся к Данну:

– Вот вам частично ответ на то, о чем мы говорили в доме Донахью. Эти заявления подтверждают существование таких планов, а их цель – запугать нас. Не только нас, но и всех жителей Калифорнии. Они преуспеют в этом, как вы считаете?

– Мне не дает покоя то, что они даже не намекнули, какова их цель, – признался Лерой.

– Они хотят, чтобы мы все лишились покоя, – сказал Райдер. – Это часть их психологической игры – запугать всех до смерти.

– Если уж говорить о запугивании, боюсь, что здесь есть кое-что еще.

Делаж вновь нажал на кнопку, и в комнате опять зазвучал голос Моро:

«А теперь постскриптум, если позволите. Власти утверждают, что эпицентр землетрясения, которое сегодня утром произошло в южной части штата, находится в районе разлома „Белый волк“. Но как я уже заявлял, это ложь. Более того, я говорил о том, что несу ответственность за происшедшее. Чтобы показать, что власти штата лгут, завтра я взорву очередное ядерное устройство ровно в десять часов утра. Оно уже находится на месте, и у меня есть возможность вести за ним постоянное наблюдение, так что любая попытка обнаружить устройство или приблизиться к нему будет предотвращена путем его взрыва по радио. Не рекомендую подходить к этой площадке ближе чем на десять километров. Я не отвечаю за жизнь тех, кто нарушит мое требование. Если кто-нибудь ослушается меня и будет настолько глуп, что подойдет к этой площадке без защитных очков, я не несу ответственности за его зрение. Площадка находится в Неваде, в тридцати километрах к северо-западу от пика Черепа, на границе равнин Юкка и Француза. Мощность заряда – одна килотонна, что по разрушительной силе соответствует мощности бомб, уничтоживших Хиросиму и Нагасаки».

Делаж остановил запись. После недолгого молчания Данн задумчиво заметил:

– Да, хороший сюрприз, нечего сказать. Он собирается воспользоваться официальным испытательным полигоном Соединенных Штатов. Действительно, какова их цель? Вы верите в то, что он заявляет?

– Я верю, – сказал Райдер. – Верю целиком и полностью. Верю, что это устройство уже находится на месте, что оно будет взорвано именно в то время, которое он назвал, и что остановить его мы не в состоянии. Единственное, что мы можем сделать, – это помешать любопытным отправиться туда, помочь им избежать смерти, облучения или еще чего-нибудь. Нужно устроить заслоны на шоссе.

– Чтобы поставить заслоны на шоссе, нужно иметь шоссе, – возразил Джефф. – Но никаких шоссе там нет, только грязные проселочные дороги, вот и все.

– Особой проблемы это для нас не представляет, – заметил Данн. – Тут можно воспользоваться силами армии, национальной гвардии, прибегнуть к помощи танков, бронетехники, пустить в действие «фантомы», отчего у любопытных сразу всякое желание пропадет. Установить кордон вокруг этого района нетрудно. Насколько я понимаю, люди скорее будут бежать в обратном направлении. Единственное, что я хотел бы знать, – это почему. Конечно, здесь и шантаж, и угрозы, но опять-таки – с какой целью? Не зная ответа, чувствуешь себя чертовски беспомощным и ничего поделать не можешь. Более того, не знаешь, что делать.

– Я-то знаю, что мне делать, – сказал Райдер. – Я иду спать.

Грузовой вертолет приземлился во внутреннем дворе Адлерхейма, но никто из сидевших в обеденном зале не обратил на это внимания. Вертолет, доставлявший все необходимое для жизнедеятельности Адлерхейма, постоянно прилетал и улетал, и все невольно привыкли к его ужасному грохоту. Охранники, заложники, Моро и Дюбуа с гораздо большим интересом наблюдали за тем, что происходит на большом телеэкране. Ведущий с необычайно мрачным выражением лица, вполне соответствовавшим случаю, только что выключил запись с заявлениями четырех физиков и «постскриптумом» Моро. В зал вошел пилот вертолета, одетый в ярко-красную куртку, и подошел к Моро, но тот жестом приказал ему сесть. Не обращая внимания на звучание своего голоса, он наслаждался тем, что слушал комментарии и наблюдал за лицами остальных присутствующих.

Когда чтение «постскриптума» Моро было закончено, Барнетт повернулся к Шмидту и в полный голос сказал:

– Ну, что я тебе говорил, Шмидт? Этот тип совершенно свихнулся.

Его замечание ничуть не обидело Моро. Похоже, его ничто не могло задеть.

– Если вы имеете в виду меня, профессор Барнетт, а по-видимому, так и есть, то это слишком жестокое заключение. Как вы к нему пришли?

– Ну, во-первых, у вас нет атомной бомбы…

– И что еще хуже, это глупое заключение. Я никогда не заявлял о том, что у меня имеется атомная бомба. У меня есть ядерное устройство, и оно производит такой же эффект. Восемнадцать килотонн не сбросишь со счетов.

– Это только ваши слова… – начал было Брамуэлл.

– Вы уж меня простите, но еще сегодня утром, в начале одиннадцатого, ни у вас, ни у Барнетта сомнений не возникало.

Брамуэлл уже не чувствовал себя таким уверенным.

– Даже если у вас есть такое устройство, какой смысл взрывать его в пустыне?

– Ну, это просто: чтобы доказать людям, что у меня действительно есть ядерные устройства. А когда я докажу это, они также поверят, что я обладаю неограниченным количеством таких устройств. Сперва создается атмосфера неуверенности, затем – тревоги, потом – настоящего страха и в конце концов – подлинного ужаса.

– И у вас на самом деле есть еще такие устройства?

– Сегодня вечером я смогу удовлетворить ваше научное любопытство.

– Ради бога, скажите, к чему вся эта игра, Моро? – спросил Шмидт.

– Это отнюдь не игра, в чем скоро убедятся жители не только этого штата, но и всего мира.

– Ага! Так вот в чем психологическая подоплека этого дела! Вы хотите показать людям, что они собой представляют. Хотите, чтобы они взвесили все возможности, чтобы они представили себе самое худшее. А затем скажете им, что самое худшее гораздо хуже того, что они способны вообразить. Это так?

– Прекрасно, Шмидт, просто великолепно. Я этим воспользуюсь в своем следующем радиообращении. Скажу: «Посмотрите, что вы собой представляете. Взвесьте все возможности. Представьте себе самое худшее. Но можете ли вы представить, что самое худшее гораздо хуже того, что вы способны вообразить?» Да, пожалуй, так я и сделаю. Благодарю вас, Шмидт, вы подали стоящую идею. Разумеется, всю ответственность я возьму на себя.

Моро встал, подошел к пилоту вертолета, выслушал все, что тот прошептал ему на ухо, кивнул и подошел к Сьюзен:

– Пожалуйста, пройдемте со мной, миссис Райдер.

Он повел ее по длинному коридору.

– В чем дело, мистер Моро? – спросила Сьюзен. – Приготовили мне какой-нибудь сюрприз? Неприятный, скорее всего? Вам, кажется, доставляет удовольствие шокировать людей. Сперва вы удивили нас тем, что привезли сюда. Затем поразили четверых физиков, предъявив им чертежи водородной бомбы. Теперь потрясли миллионы жителей штата. Неужели это так приятно?

Моро задумался.

– Нет, не особенно. Я вынужден прибегнуть к этим действиям ради осуществления моих дальнейших планов. Но чтобы испытывать садистское удовольствие… Сейчас я думаю, как сообщить вам то, что должен сказать. Вас ожидает потрясение, хотя и не очень сильное, так что волноваться, в общем-то, не о чем. У меня здесь ваша дочь, миссис Райдер, и она пострадала, впрочем не сильно. Скоро с ней будет все в порядке.

– Моя дочь! Пегги? Здесь? Ради бога, скажите, что она здесь делает? Что с ней случилось?

Вместо ответа Моро открыл дверь в одну из комнат, выходивших в коридор. Помещение напоминало собой больничную палату. Там находились три кровати, но занята была только одна. На ней лежала очень бледная девушка с длинными темными волосами – единственная черта, которая мешала двум женщинам быть невероятно похожими. При виде матери карие глаза девушки широко раскрылись от удивления, она протянула правую руку. Стало видно, что левое плечо забинтовано. Тут начались охи и ахи, объятия, восклицания, перешептывания, типичные для общения матери и дочери. Моро благоразумно стоял в отдалении, правой рукой придерживая человека, только что вошедшего в комнату. Мужчина был в белом халате, со стетоскопом на шее и черным чемоданчиком в руке. Слово «доктор» было как будто написано на нем.

Сьюзен спросила:

– Что с твоим плечом, Пегги? Сильно болит?

– Да нет, чуть-чуть.

– Что случилось?

– В меня выстрелили. Когда похищали.

– Понятно. – Сьюзен крепко зажмурила глаза, покачала головой и посмотрела в сторону Моро. – Без вас, конечно, не обошлось.

– Мамочка… – На девичьем лице было написано полное непонимание происходящего. – Что все это значит? Где я нахожусь? Что это за больница?

– Ты не в больнице, а в частной резиденции мистера Моро. Человека, который совершил налет на атомную станцию Сан-Руфино. Человека, по указанию которого похитили тебя. И меня.

– Тебя!

Сьюзен с горечью продолжала:

– Мистер Моро не какой-нибудь робкий игрок. Он играет по-крупному. У него здесь содержится еще семь заложников.

Пегги откинулась на подушки:

– Все равно я ничего не понимаю.

Доктор коснулся руки Моро:

– Девушка очень утомилась, сэр.

– Согласен. Пойдемте, миссис Райдер. Доктору надо осмотреть плечо вашей дочери. Доктор Хитуши высококвалифицированный хирург. – Он сделал паузу и взглянул на Пегги. – Мне очень жаль, что так произошло. Скажите, вы не заметили чего-нибудь особенного во внешности напавших на вас людей?

– Заметила. – Пегги невольно вздрогнула. – У одного из них, невысокого, не было левой руки.

– Совсем не было?

– Только что-то вроде двух изогнутых металлических пальцев с резиновыми наконечниками.

– Я скоро вернусь, – сказала Сьюзен и позволила Моро вывести ее под локоть в коридор, где она гневно высвободила руку. – Что вы сделали с моим бедным ребенком?

– Я бесконечно сожалею. Красивая девочка.

– Вы же не воюете с женщинами!

Моро никак не отреагировал на эту колкость.

– Зачем ее привезли сюда?

– Я не причиняю боли женщинам и запрещаю это делать. Это просто несчастный случай. Ее привезли сюда, так как я решил, что с матерью ей будет лучше.

– Вдобавок ко всему вы еще и лицемер.

Моро и на этот раз даже не вздрогнул.

– Ваше негодование вполне понятно, но вы во всех отношениях не правы. Я приказал привезти девушку сюда только для того, чтобы она могла получать квалифицированную медицинскую помощь.

– А чем плох Сан-Диего?

– У меня там есть друзья, но знакомых врачей нет.

– Должна заметить, мистер Моро, что там прекрасная больница.

– А я должен заметить, что больницы означают неприятности с законом. Как вы думаете, много ли найдется в Сан-Диего мексиканцев с протезом вместо левой руки? Его обнаружат за считаные часы, а потом выйдут на меня. Мне ничего другого не оставалось, миссис Райдер. Оставить ее у своих друзей я не мог, иначе она оказалась бы предоставлена самой себе и никто не стал бы ухаживать за ней. А это очень сильно сказалось бы на ее здоровье, и физически, и психологически. Здесь у нее есть вы и квалифицированная медицинская помощь. Думаю, после того как доктор закончит осмотр, он разрешит перевести ее в вашу комнату и она останется с вами.

– Вы странный человек, мистер Моро, – пробормотала Сьюзен.

Он бросил на нее невыразительный взгляд, повернулся и ушел.

Райдер проснулся в пять тридцать вечера, чувствуя себя менее свежим, чем хотелось, поскольку спал только урывками. И не потому, что беспокоился за свою семью, – постепенно он пришел к необъяснимому выводу, что их положение не столь опасно, как казалось ему вначале, – а потому, что в его голове теснилось множество самых разных мыслей, которые он не сумел бы даже выразить словами. Райдер встал, приготовил несколько сэндвичей и кофе и принялся их поглощать, одновременно просматривая литературу о землетрясениях, которую взял в Пасадене. Впрочем, ни от кофе, ни от литературы особого толку не было. Он вышел из дома и с улицы позвонил в контору ФБР. На звонок ответил Делаж.

– Майор Данн там? – спросил Райдер.

– Он спит. Это срочно?

– Нет. Пускай спит. Раскопали что-нибудь интересное для меня?

– Кажется, что-то есть у Лероя.

– А что слышно о доме восемьсот восемьдесят восемь по Саут-Мейпл?

– Ничего особенного. Ее сосед-сплетник, этакий ревматический старый козел, которому очень хотелось бы поближе узнать вашу Беттину Айвенхоу, если это, конечно, ее настоящее имя, – так вот, он заявляет, что она сегодня не ходила на работу. Все утро просидела дома.

– А он не ошибается?

– Фостер, наш тамошний агент, который постоянно крутится там, говорит, что верит ему.

– Вы хотите сказать, что сосед ведет постоянное наблюдение?

– И наверняка с мощным биноклем. Сегодня днем она выходила только один раз. До ближайшего супермаркета, расположенного на углу. Вернулась из магазина с двумя пакетами. Фостер успел хорошо ее разглядеть. Говорит, что старого козла трудно винить. Во время ее отсутствия Фостер заскочил к ней домой и установил на телефоне жучок.

– Что-нибудь еще?

– Телефоном она не пользовалась. Что касается нашего друга-судьи, то он дважды разговаривал по телефону. Собственно, интересен только второй разговор. Первый звонок сделал сам судья. Он позвонил к себе в контору, сказал, что у него сильный прострел, и просил своего помощника заменить его в суде. Второй звонок был к нему. Очень загадочный звонок. Кто-то посоветовал ему отлежаться с прострелом в течение ближайших двух дней, и тогда все будет в порядке. Вот и все.

– Откуда звонок?

– Из Бейкерсфилда.

– Странно.

– Почему?

– Это рядом с разломом «Белый волк», где предположительно должно произойти землетрясение.

– Откуда вы знаете?

– Просвещаюсь понемногу. – Райдер узнал об этом десять минут назад благодаря библиотеке Калтеха. – Возможно, всего лишь совпадение. Звонили, конечно, из телефона-автомата?

– Да.

– Спасибо. Скоро буду.

Райдер вернулся к себе домой, позвонил Джеффу – он не собирался говорить сыну чего-то такого, что могло заинтересовать подслушивающих, – и попросил заехать за ним, но обязательно переодеться. В ожидании сына он тоже переоделся.

Джефф пришел, посмотрел на обычную для отца мятую одежду, затем на свой отутюженный синий костюм и сказал:

– Сразу видно, что участвовать в показе мод ты не планируешь. Неужели мы будем сидеть в засаде?

– Что-то в этом роде. Вот почему я собираюсь по дороге позвонить сержанту Паркеру и назначить ему встречу в конторе ФБР. Между прочим, Делаж сообщил, что для нас кое-что есть. Сегодня вечером нам предстоит удовольствие допрашивать одну даму, хотя вряд ли она сочтет это удовольствием для себя. Беттину Айвенхоу, или Иванову, или бог ее знает кого. Она может узнать одежду, в которой мы были вчера вечером, – кстати, а ведь мы не сумели бы опознать ее по одежде! Лиц наших она не видела, но может узнать по голосу, поэтому я и хочу, чтобы допрос вел сержант Паркер.

– А что будет, если нас вдруг осенит и мы захотим, чтобы Паркер задал ей какой-нибудь конкретный вопрос?

– Именно поэтому мы и едем все вместе, на случай если такая необходимость возникнет. Мы договоримся об условном знаке, который будет служить для Паркера сигналом. Он сразу скажет ей, что нам нужно выйти, например позвонить в управление по радиотелефону и что-нибудь проверить. Никогда не бойся довести до паники человека, которого мучают угрызения совести. Если она запаникует, то может куда-нибудь позвонить. Ее телефон прослушивается.

– Да, все-таки полицейские – свиньи.

Райдер искоса посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Начнем с Карлтона, – произнес Лерой. – Оказывается, начальник охраны атомной станции в Иллинойсе знал его довольно плохо, как и другие сотрудники – я говорю о тех, кто остался на станции. За два с лишним года многие перебрались в другие места. Похоже, он был скрытным типом.

– В этом нет ничего дурного, – заметил Райдер. – Каждый имеет право на личную жизнь, в свободное от работы время разумеется. Но в данном случае – кто его знает? Есть какие-нибудь зацепки?

– Только одна, и, похоже, весьма любопытная. Начальнику охраны – кстати, его зовут Деймлер – удалось отыскать его прежнюю домохозяйку. Она рассказала, что Карлтон был очень дружен с ее сыном и почти каждый уикенд они куда-нибудь ездили. Куда именно, толком не знает. Деймлер говорит, что, по всей видимости, это ее не особенно интересовало. Женщина она обеспеченная, точнее, была. Муж оставил ей хорошее годовое содержание, но она берет жильцов, потому что большая часть денег у нее уходит на джин и карты. Видимо, другое ее просто не интересует.

– Разумный был муж.

– Наверное, умер в целях самозащиты. Деймлер вызвался съездить к ней, правда без особого энтузиазма. Мы ему благодарны, но все-таки пошлем туда одного из наших ребят – у нас более солидные удостоверения. Наш человек собирается к ней сегодня вечером, так как сын по-прежнему живет у матери. Это все, если не считать комментариев его мамаши. Она считает, что сынок совсем свихнулся на религиозной почве и что его стоит отправить на лечение.

– В ней говорит материнский инстинкт. Что еще?

– Кое-что о загадочных шифрах Левинтера. Мы разгадали почти все телефонные номера. В основном это калифорнийские и техасские номера. Достаточно респектабельная публика, если судить по предварительным результатам. Однако непонятно, какое отношение судья Левинтер имел ко всем этим людям.

– Знаете, – вмешался Джефф, – у меня тоже полно друзей и знакомых, которые не работают в полиции. При этом ни один из них, насколько мне известно, никогда не представал перед судом и тем более не сидел в тюрьме.

– Все так, но только у этого видного юриста – точнее, у человека, который в нашем дурацком мире считается видным юристом, – список знакомых состоит в основном из инженеров и специалистов в самых разнообразных областях техники. Главным образом тех, кто специализируется в нефтехимии, и не только химиков, металлургов и геологов, что вполне естественно, но также и владельцев буровых вышек, бурильщиков и взрывников.

Райдер сказал:

– Возможно, Левинтер решил заняться добычей нефти. Этот старый мошенник за счет взяток наверняка накопил вполне приличную сумму, достаточную для финансирования работ в данной области. Впрочем, такая версия явно притянута за уши. Скорее всего, эти люди имеют какое-то отношение к делам, которыми ему приходилось заниматься раньше. Не исключено, что среди них есть так называемые свидетели-эксперты.

Лерой улыбнулся:

– Хотите – верьте, хотите – нет, но мы тоже об этом думали. Мы просмотрели список его гражданских дел за многие годы, и оказалось, что он участвовал в слушаниях, имеющих самое прямое отношение к нефти: ее добыче, аренде земель, загрязнению окружающей среды, морским договорам и бог знает чему еще. Прежде чем стать судьей, он выступал в суде защитником, причем очень успешно, чего вроде бы трудно ожидать от такого негодяя…

– Сплошное притворство, – проворчал Райдер.

– Да? Вы сами только что назвали его старым мошенником. Как я уже говорил, он завоевал себе репутацию благодаря защите законных интересов различных нефтяных компаний, совершенно откровенно нарушающих законы. И это ни у кого не вызывало сомнений до тех пор, пока Левинтер не доказывал обратное. Вообще, количество судебных процессов, связанных с нефтяными компаниями, которые проходят в нашем прекрасном штате, просто ошеломляет. Но, по-моему, к нашему делу это не относится. Возможно, у вас другое мнение. Как бы то ни было, он крутится в нефтяном бизнесе уже двадцать лет, так что я не понимаю, что со всем этим делать.

– Я тоже не понимаю, – сказал Райдер. – С другой стороны, он мог все эти годы готовиться, ожидая того дня, когда удастся применить накопленные знания. Но это тоже слишком искусственная версия. А что выяснилось насчет шифровальной книжки Айвенхоу? Как мне дали понять, вашингтонские специалисты по русским кодам добились определенного успеха.

– Возможно, и так. К сожалению, они очень скрытны. Теперь центр их расследования переместился в Женеву.

Райдер был само терпение.

– Не могли бы вы просветить меня, если, конечно, они соблаговолили просветить вас, какое отношение имеет Женева к краже ядерных материалов в нашем штате?

– Не могу, потому что они молчат, словно язык проглотили. А вся причина, как мне кажется, в межведомственных раздорах. Точнее, междоусобных.

– Вы еще скажите, – сочувственно заметил Райдер, – что это чертово ЦРУ снова сует нос не в свое дело.

– Уже сунуло. Мало того что они орудуют в дружественных странах – в союзных, если хотите, – таких как Великобритания и Франция, где они, не спрашивая разрешения у хозяев, делают что хотят, так теперь еще лезут в нейтральную Швейцарию…

– Неужели они там свободно действуют?

– Ну что вы! Все те агенты ЦРУ, которые крутятся вокруг ООН, ВОЗ и прочих многочисленных международных организаций в Женеве, – всего лишь плод нашего воображения, воздействие пьянящего альпийского воздуха. Швейцарцы так им сочувствуют, что даже предлагают им кресла в тени или под солнцем, в зависимости от погоды.

– Не стоит огорчаться. Будем надеяться, что в данном конкретном случае вам удастся быстро разрешить все ваши противоречия. Каковы успехи Интерпола по поводу Моро?

– Никаких успехов. Не забывайте, что добрая половина мира никогда даже не слышала такого слова – «Интерпол». Вот если бы у нас был хоть малейший намек, откуда он вылез, этот паразит!

– А копии записей с его голосом, которые мы разослали нашим видным ученым?

– Прошло совсем немного времени, и пока мы получили ответ только от четверых. Один из экспертов уверен, что голос принадлежит выходцу с Ближнего Востока. Причем он категорически заявляет, что парень из Бейрута. А Бейрут – это котел, в котором варятся чуть ли не все национальности Европы, Среднего и Дальнего Востока, немало и африканцев, точнее, представителей различных африканских народов. Так что трудно понять, на чем основывается его уверенность. Другой эксперт считает, хотя не готов присягнуть, что наш друг – индус. Третий предполагает, что он откуда-то из Юго-Восточной Азии, а четвертый пишет, что это человек, который прожил не менее двадцати лет в Японии и, судя по всему, является образованным японцем, знающим английский язык.

– Моя жена, – сказал Райдер, – описала Моро как широкоплечего мужчину ростом в сто восемьдесят сантиметров.

– А японцев, соответствующих такому описанию, на земле не густо. Я начинаю терять веру в университет штата Калифорния, – вздохнул Лерой. – Короче, мы почти не продвинулись вперед, если не считать Карлтона, да и то мне кажется, что это очень слабая зацепка. Тем не менее у нас есть кое-что обнадеживающее по поводу интересующих вас организаций разных чудаков. Вы уточнили, что организация должна быть достаточно большой и существовать не меньше года. Не буду утверждать, что вы не правы, но нам представляется, что она может быть совсем незначительной или существовать более длительный период и что Моро и его люди просочились в нее и захватили изнутри. Вот список. Возможно, он неполный – в штате нет закона, обязывающего всяких чокнутых регистрироваться. Но за то короткое время, которым мы располагали, лучшего вряд ли можно было достичь.

Райдер бросил взгляд на список, отдал его Джеффу, перемолвился несколькими словами с только что вошедшим сержантом Паркером и снова обратился к Лерою:

– Список достаточно полный, что касается дат и приблизительного количества членов. Но он ничего не говорит мне о том, почему их считают ненормальными.

– Это важно?

– Откуда я знаю? – Райдер имел право быть слегка раздраженным. – Это может подсказать мне какую-то мысль, дать какой-то намек. Иногда достаточно лишь взглянуть на документ, как в голове что-то щелкает. Черт возьми, я не могу гадать на кофейной гуще!

С видом фокусника, вытаскивающего из шляпы кролика, Лерой предъявил другой лист бумаги:

– А вот здесь то, что вам нужно. – Он неодобрительно взглянул на список. – Они были так многоречивы, объясняя причины и мотивы образования своих групп, что оказалось невозможным уместить всех на один лист. О своих идеалах они могут болтать сколько угодно.

– Религиозных придурков среди них нет?

– А что?

– Вроде бы Карлтон состоял в одной из таких организаций. Пусть это и очень отдаленная связь, но хоть какая-то соломинка для утопающего.

– По-моему, вы слишком вольно обращаетесь с метафорами, – мягко заметил Лерой. – Но я понимаю, что вы имеете в виду. – Он просмотрел список. – Ну да, большинство организаций религиозные. Этого и следовало ожидать. Однако лишь некоторые существуют достаточно долго для того, чтобы приобрести определенную респектабельность, и вряд ли их можно назвать придурками. Это последователи дзен-буддизма, индуизма, зороастризма, а также несколько доморощенных калифорнийских групп – не менее восьми, которые сразу начнут преследовать вас по закону, если вы вздумаете обозвать их чокнутыми.

– Да называйте их как хотите. – Райдер взял список и стал изучать его без особой надежды на успех. Наконец он жалобно произнес: – Половины названий даже не произнести, я уж не говорю об их смысле.

– Мы живем в очень космополитическом штате, сержант Райдер.

Райдер с подозрением покосился на него, но лицо Лероя было совершенно непроницаемым.

– «Борундийцы», – прочитал Райдер. – «Коринфяне». «Судьи». «Рыцари кавалерии». «Голубой крест». Что еще за «Голубой крест»?

– Разумеется, не больничное страховое общество.

– «Искатели»?

– Явно не вокальная группа.

– «1999»?

– Это год, когда ожидается конец света.

– А «Арарат»?

– Откололись от группы «1999». Это место, где пристал Ноев ковчег после потопа. Действуют вместе с группой, которая называется «Откровение», где-то высоко в горах Сьерра-Невады. Строят ковчег, готовясь к новому потопу.

– Ну, с ними все в порядке. Согласно профессору Бенсону из Калтеха, большая часть Калифорнии будет поглощена Тихим океаном. Им осталось подождать совсем немного – примерно миллион лет. А вот это уже интереснее. Группа, насчитывающая около ста человек. Возникла всего восемь месяцев назад. «Храм Аллаха».

– Мусульмане. Тоже располагаются в Сьерра-Неваде, но не так высоко. Забудьте о них. Совершенно безобидная группа, проверенная.

– И тем не менее. Карлтон связан с религиозными психами…

– Если называть мусульман чокнутыми, то тогда и христиан тоже.

– Помните хозяйку Карлтона? Она, наверное, каждого, кто входит в церковь, считает чокнутым. Моро вполне может быть из Бейрута. А там – мусульмане.

– И христиане. Весь семьдесят шестой год убивали друг друга. По-моему, мы зашли в тупик, сержант. Моро может быть индийцем. А Карлтон бывал в Нью-Дели. И тогда он – сторонник индуизма, а не ислама. Моро может быть также из Юго-Восточной Азии. А Карлтон бывал в Сингапуре, Гонконге и Маниле. В первых двух городах буддизм, в третьем – католицизм. Или возьмем Японию. Карлтон и там побывал, а Моро может быть оттуда. И здесь мы имеем дело с синтоизмом. Нельзя выбирать ту религию, которая подходит под вашу версию. Тем более что данных о пребывании Карлтона в Бейруте нет. Говорю вам, эту группу проверяли. Начальник полиции клятвенно заверяет, что они…

– Вполне достаточно, чтобы немедленно выписать ордер на арест.

– Не каждый начальник полиции – Донахью. Этот человек, Карраг, пользуется уважением. Ему покровительствует сам губернатор Калифорнии. Члены группы выделили два миллиона – повторяю, целых два миллиона – на благотворительные нужды. Открыты для посещения публики…

Райдер поднял руку:

– Хорошо, хорошо. Я понял вашу точку зрения. Где обитают эти образцы добродетели?

– В каком-то замке. Кажется, он называется Адлерхейм.

– Слышал о таком. И даже был там. Детище одного богатого чудака по имени фон Штрайхер. – Райдер помолчал. – Мусульмане они или нет, но те, кто там живет, определенно чокнутые.

Он вновь замолчал, на сей раз надолго, потом хотел было что-то сказать, но передумал.

– Простите, но больше я ничем не могу помочь, – сказал Лерой.

– Благодарю вас. Я возьму эти списки, если не возражаете. Вместе с материалами по землетрясениям они помогут мне сдвинуться с мертвой точки.

Паркер направился к машине. Джефф тихо сказал Райдеру:

– Ладно, пошли отсюда. А что ты тогда хотел сказать, но промолчал?

– Учитывая размеры нашего штата, от Адлерхейма рукой подать до Бейкерсфилда. И именно оттуда поступил загадочный звонок Левинтеру.

– Что это может значить?

– Это значит, что сегодня вечером я пытаюсь все притянуть за уши. Интересно знать, существует ли прямая линия между замком и Бейкерсфилдом?

По дороге к окраине города Райдер подробно проинструктировал Паркера о его действиях.

Саут-Мейпл была короткой, прямой, засаженной деревьями, приятной и спокойной улицей, застроенной домами в псевдомавританском стиле, столь популярном на юге Штатов. Не доезжая метров двухсот до цели, Райдер остановил машину позади неосвещенного автомобиля без номера, вышел и направился вперед. Человек, сидевший за рулем, вопросительно посмотрел на него.

– Вы, должно быть, Джордж Грин, – обратился к нему Райдер.

– А вы – сержант Райдер. Мне позвонили из конторы.

– Вы все время прослушиваете ее телефон?

– В этом нет необходимости. Здесь установлен очень умный жучок. – Он постучал по прямоугольному основанию своего аппарата. – Как только девушка поднимает телефонную трубку, эта маленькая коробочка издает звяканье и разговор автоматически записывается.

– Мы сейчас с ней немного поговорим, а потом под благовидным предлогом оставим на пару минут одну. В наше отсутствие она может в панике броситься звонить по телефону.

– Я сделаю все, что нужно.

Беттина Айвенхоу проживала в удивительно хорошеньком домике. Конечно, он был маловат по сравнению с особняками Донахью и Левинтера, но все же достаточно велик, и это невольно наталкивало на мысль, что двадцатидвухлетняя секретарша очень хорошо себя обеспечивает – или кто-то очень хорошо ее обеспечивает.

Девушка открыла дверь и опасливо посмотрела на троих мужчин на крыльце.

– Мы из полиции, – сказал Паркер. – Можно побеседовать с вами?

– Из полиции? Наверное, можно. То есть конечно можно.

Она провела их в гостиную и села на диван, подобрав под себя ноги. Райдер, Паркер и Джефф опустились в кресла. Беттина выглядела милой, скромной и застенчивой, однако это еще ни о чем не говорило: в постели Левинтера, прикованная к нему наручниками, она тоже выглядела милой и скромной, но едва ли застенчивой.

– У меня… у меня что, неприятности?

– Надеюсь, что нет. – У Паркера был низкий гулкий голос, один из тех редких голосов, которые могут звучать одновременно сердечно, убедительно и грозно. – Мы собираем среди населения кое-какую нужную нам информацию. К нам поступили заявления, и уверяю вас, вовсе не голословные, о системе взяточничества, в которой участвуют, с одной стороны, иностранцы, а с другой – несколько высокопоставленных чиновников нашего штата. Года два назад корейцы потратили миллионы, можно подумать, по доброте душевной. – Он вздохнул. – А теперь этим занимаются русские. Как вы понимаете, я не могу вдаваться в детали.

– Да-да, понимаю, – произнесла девушка, хотя было ясно, что она ничего не понимает.

– Давно вы здесь живете? – Сердечная доверительность постепенно исчезала из голоса Паркера.

– Пять месяцев, – коротко ответила девушка, проявляя осторожность. – А что?

– Вопросы буду задавать я. – Паркер неторопливо оглядел комнату. – У вас очень славный домик. Кем вы работаете, мисс Айвенхоу?

– Секретаршей.

– Давно?

– Два года.

– А до этого?

– Училась в Сан-Диего.

– В университете штата Калифорния?

Вместо ответа последовал кивок.

– Но бросили учебу?

Еще один кивок.

– Почему?

Она явно затруднялась с ответом.

– Не забывайте, мы все можем проверить. Провалились на экзаменах?

– Нет. Просто я не могла себе позволить…

– Не могли себе позволить? – Паркер вновь огляделся по сторонам. – И тем не менее за два года, работая секретаршей, причем начинающей, вы смогли позволить себе поселиться здесь? Любая секретарша вашего уровня может позволить себе в лучшем случае лишь отдельную комнату. Или же она вынуждена жить с родителями. – Он постучал себя пальцами по лбу. – Ну конечно! Ваши родители, должно быть, очень отзывчивые люди. И щедрые.

– Мои родители умерли.

– Мне очень жаль. – По голосу, однако, этого не чувствовалось. – Значит, кто-то другой проявляет щедрость.

– Я ни с кем не связана. – Она сжала губы и опустила ноги на пол. – Я отказываюсь отвечать на вопросы, пока не поговорю со своим адвокатом.

– Судья Левинтер сегодня не подходит к телефону. У него прострел.

Это ее доконало. Она бессильно откинулась на подушки, такая ранимая и беззащитная. Возможно, это была умелая игра, а возможно, и нет. Если Паркер и почувствовал к ней что-то вроде жалости, то виду не подал.

– Вы ведь русская, верно?

– Нет. Нет. Нет.

– Да, да, да. Где вы родились?

Она сдалась:

– Во Владивостоке.

– Где похоронены ваши родители?

– Они живы. Вернулись в Москву.

– Когда?

– Четыре года назад.

– Почему?

– Думаю, их просто отозвали.

– Они натурализовались?

– Да. Очень давно.

– Где работал ваш отец?

– В Бурбанке.

– Значит, в фирме «Локхид».

– Да.

– Как вы устроились на эту работу?

– По объявлению. Требовалась секретарша, знающая русский и китайский языки.

– И много народа пришло по объявлению?

– Только я.

– Надо понимать, у судьи Левинтера имеются частные клиенты?

– Да.

– Включая русских и китайцев?

– Да. Иногда переводчик требуется во время судебного разбирательства.

– Приходилось ли вам переводить для него в нерабочее время?

Беттина заколебалась:

– Иногда.

– Военные материалы? Русские, разумеется. И шифрованные.

– Да. – Ее голос упал почти до шепота.

– А также материалы, касающиеся погодных условий?

Ее глаза широко раскрылись.

– Откуда вам это известно?

– Неужели вы не понимали, что здесь что-то не так? Что это, возможно, предательство? И за него полагается тюремное наказание?

Девушка положила руку на спинку дивана и уронила на нее светловолосую голову. Она ничего не ответила.

Райдер спросил:

– Вы любите Левинтера?

Девушка явно не узнала голоса, который слышала прошлой ночью.

– Да я его ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Ее голосок дрожал, но прозвучавшая в нем страсть заставляла поверить ей.

Райдер встал и кивнул головой в сторону двери. Паркер сказал:

– Мы сейчас пройдем к машине и свяжемся с полицейским участком. Вернемся минуты через две.

Трое мужчин вышли из дома. Райдер констатировал:

– Она терпеть не может Левинтера, а я, Дейв, тебя.

– Значит, нас двое таких.

– Джефф, иди проследи, чтобы агент ФБР не пропустил ее разговор по телефону, хотя это, конечно, пустая трата времени.

Джефф отошел к другой машине.

– Бедняжка, – покачал головой Паркер. – Представь на ее месте Пегги.

– Именно об этом я и говорю. Отец, скорее всего, занимается промышленным шпионажем. Вызвали его в Россию для отчета, а теперь держат там, чтобы заставить ее работать. Наверняка и мать тоже у них. Зашантажировали девчонку до смерти. Кстати, мы можем сообщить об этом нашим суперагентам в Женеве, пусть попробуют что-нибудь с этим сделать. Она умница. Готов поспорить, она помнит все сводки погоды, что передавали русские, и не только.

– Может, с нее достаточно, Джон? А что будет с ее родителями?

– Думаю, ничего. Тем более если туда просочатся сведения, что она арестована, исчезла или содержится в тюрьме – именно так они поступили бы с девушкой в подобном случае.

– Но наша великая американская демократия не позволяет нам так действовать.

– Русские не верят в нашу великую американскую демократию.

Они дождались возвращения Джеффа, который молча покачал головой.

– Это значит, – сказал Райдер, – что нашей бедной малышке Беттине некуда деться.

Они вернулись в дом. Девушка сидела выпрямившись и смотрела на них безнадежным взглядом. Ее карие глаза потускнели, на щеках остались следы от слез. Она посмотрела на Райдера:

– Я знаю, кто вы.

– У вас преимущество передо мной. Я никогда раньше с вами не встречался. Мы намерены взять вас под охрану, вот и все.

– Я знаю, что это значит. Под охрану! Шпионаж, предательство, безнравственное поведение. Под охрану…

Райдер схватил ее за запястья, поднял на ноги и встряхнул за плечи:

– Вы в Калифорнии, а не в Сибири. Взятие под охрану означает, что мы будем держать вас под присмотром, целой и невредимой, пока вся эта история не кончится. Против вас не будет выдвигаться никаких обвинений, потому что и выдвигать-то нечего. Обещаем, что не причиним вам никакого вреда ни сейчас, ни позднее. – Он подвел девушку к двери и распахнул ее. – Если хотите, вы можете идти. Соберите нужные вещи, положите их к себе в машину и уезжайте. Но на улице холодно и темно, а вы – одна. Вы слишком молоды, чтобы оставаться в одиночестве.

Она выглянула на улицу, отвернулась, сделала какое-то слабое движение – то ли пожала плечами, то ли вздрогнула – и неуверенно посмотрела на Райдера.

– У нас есть безопасное место, – сказал он. – Мы приставим к вам женщину-полицейского, не какую-нибудь дуэнью, чтобы вас сторожила, а такую же молодую и симпатичную девушку, как вы, чтобы составила вам компанию. – Он кивнул в сторону Джеффа. – Мой сын с большим усердием – и даже с удовольствием – подыщет такую девушку.

Джефф улыбнулся, и, вероятно, именно его улыбка более, чем все остальное, убедила Беттину. Райдер продолжал:

– Конечно, снаружи будет находиться вооруженная охрана. Два или три дня, не больше. Так что много вещей с собой не берите. И не будьте дурочкой, мы просто хотим приглядеть за вами.

Впервые за все это время она улыбнулась, кивнула и вышла из комнаты. Джефф вновь расплылся в улыбке:

– Я часто удивлялся, как это тебе удалось окрутить Сьюзен. Но теперь, кажется, начинаю…

Райдер холодно посмотрел на сына:

– Грин все еще дежурит в машине. Иди объясни ему, что к чему.

Джефф вышел, продолжая улыбаться.

Хили, Брамуэлл и Шмидт собрались в гостиной Барнетта после обеда, который был великолепен, как и вообще вся еда в Адлерхейме. Это была очередная мрачная трапеза в ряду других, и отсутствие Сьюзен, которая оставалась около своей раненой дочери, не способствовало улучшению царившей в зале атмосферы. Карлтон тоже отсутствовал, но на это никто не обратил внимания, потому что заместитель начальника охраны Сан-Руфино был по своей натуре человеком малообщительным, угрюмым и замкнутым. Все решили, что он переживает из-за того, что не смог организовать охрану станции должным образом. После обеда, съеденного быстро и в похоронном молчании, все тут же покинули зал. И вот теперь Барнетт твердой рукой раздавал своим гостям послеобеденное угощение – на сей раз великолепный мартель.

– Эта женщина ненормальная, – сказал, а точнее, провозгласил Барнетт.

Брамуэлл осторожно спросил:

– Которая из них?

– Которая из женщин? – Барнетт многое мог бы сказать на эту тему. – Естественно, я говорю о миссис Райдер.

Хили сложил пальцы домиком и рассудительно заметил:

– По-моему, она очаровательна.

– Очаровательна? Конечно очаровательна. Более того, она настоящая красавица. Но психика у нее расстроена. – Он вяло взмахнул рукой. – Все это плохо влияет на женщин. После обеда я зашел к ней, чтобы засвидетельствовать свое почтение и выразить сочувствие по поводу ранения дочери. Чертовски милая девушка. Лежит там, вся израненная. – Слушая Барнетта, можно было подумать, что в Пегги Райдер стреляли чуть ли не из пулемета. – Я, вообще-то, довольно спокойный человек, – продолжал он, явно не зная о своей репутации, – но тут даже я не сдержался. Заявил, что этот Моро в худшем случае хладнокровный монстр, которого нужно уничтожить, а в лучшем случае – опасный сумасшедший, которого нужно изолировать. И поверите ли, она со мной не согласилась! – Он замолчал, размышляя над полной неспособностью миссис Райдер правильно оценивать людей, затем печально покачал головой. – Заявила, что его действительно необходимо отдать под суд, но он, дескать, любезный, внимательный и временами даже чуткий к другим. А я-то думал, что она умная, даже весьма умная женщина. – Барнетт вновь покачал головой, то ли укоряя себя за то, что не смог правильно оценить ее характер, то ли придя к выводу, что от женской половины человечества ничего хорошего ожидать не приходится. Он залпом выпил бренди, даже не почувствовав вкуса. – Я поражен, господа. Я просто поражен.

– Он маньяк, никаких сомнений. Тут я полностью согласен с вами. – Брамуэлл по-прежнему был осторожен в выражениях. – Но не столь аморален, как мог бы быть настоящий безумец. Если бы он хотел ошарашить всех своим дебютом с атомной бомбой, в существовании которой никто из нас не сомневается, то взорвал бы ее без всякого предупреждения. И не в пустыне, а, скажем, на Уилширском бульваре.

– Вздор! Хитрость и коварство – характерные признаки полного сумасшествия, способ убедить всех, что они имеют дело с человеком, находящимся в здравом уме. – Барнетт изучил свой пустой стакан, встал и направился к бару. – Меня ему никогда не провести. Терпеть не могу избитые фразы, но вы еще вспомните мои слова.

Все молча сидели, вспоминая его слова, и продолжали молчать, когда в комнату вошел Моро в сопровождении Дюбуа. Моро либо не заметил, либо проигнорировал гнев на лице Барнетта и уныние на лицах остальных.

– Прошу прощения, господа, вынужден побеспокоить вас. Вечером здесь довольно скучно, и я подумал, что вы захотите увидеть нечто такое, что приятно возбудит ваше научное любопытство. Я не хочу выступать как цирковой зазывала, но вы будете поражены, можно даже сказать, онемеете от неожиданности, увидев то, что я вместе с Абрахамом собираюсь показать. Не соблаговолите ли проследовать за нами?

Барнетт не мог не воспользоваться возможностью поупражняться в агрессивности:

– А если мы откажемся?

– Ваше право. Я имею в виду лично вас, профессор. Но почему-то мне кажется, что ваших коллег мое приглашение заинтересует и потом они с удовольствием вам обо всем расскажут. Конечно, вы все можете отказаться. Оказывать давление я не собираюсь.

Хили встал:

– Я с детства любопытен. Кормите вы нас превосходно, а вот развлекать не развлекаете. По телевизору смотреть нечего – впрочем, там никогда ничего интересного, – если, конечно, не считать сообщений о мерах предосторожности, предпринимаемых властями, чтобы не допустить любопытных на равнину Юкка, а также ужасных спекуляций относительно побуждений, заставивших вас выступить с подобной угрозой. А действительно, каковы ваши побуждения?

– Об этом позднее. Господа, те из вас, кто желает…

Желание выразили все, даже Барнетт. В коридоре их сопровождали двое слуг в белых одеждах, что ничуть не встревожило физиков: в этом не было ничего нового, как и в уверенности, что в складках этих одежд спрятаны «ингрэмы». Действительно новым было то, что один из слуг держал в руках магнитофон. Первым это заметил, как и следовало ожидать, Барнетт.

– Ну и что за дьявольскую шутку вы придумали на сей раз, Моро? Зачем понадобился этот чертов магнитофон?

– Чтобы произвести запись, – терпеливо произнес Моро. – Я подумал, что вы, возможно, захотите первыми сообщить своим землякам о том, чем я владею и что им приготовил. Мы покончим с ужасными спекуляциями, о которых только что говорил доктор Хили, и дадим знать, как обстоят дела в действительности. Естественно, страх уступит место самой настоящей панике, невиданной доселе панике. Но это вполне оправданно, потому что позволит мне достичь цели, причем – что более важно, с вашей точки зрения, – без гибели миллионов людей. Если же вы не захотите сотрудничать со мной, человеческие потери будут именно такими.

Голос его звучал весьма убедительно, но когда разум сталкивается с непредставимым, он находит убежище в неверии и отрицании.

– Вы безумны, совершенно безумны. – Барнетт впервые не проявлял ни ярости, ни воинственности, а, наоборот, старался говорить так же убежденно, как Моро. – А если мы откажемся, как вы выразились, «сотрудничать», нас что, пытать будут? Или отыгрываться на женщинах?

– Миссис Райдер уже говорила вам, что женщины находятся в безопасности. Иногда вы становитесь ужасно занудным, профессор. Никаких пыток не будет, кроме угрызений вашей собственной совести. До конца жизни вас будет преследовать мысль о том, что вы могли спасти множество человеческих жизней, но не сделали этого.

– Иными словами, – заметил Хили, – вы даете нам понять, что люди ваше заявление воспримут, скорее всего, как блеф, а нам они наверняка поверят и поймут, что вы не блефуете.

Моро улыбнулся:

– Ваши слова задевают мое самолюбие, но вы правильно меня поняли.

– Тогда давайте пойдем и посмотрим, насколько сильно у него поехала крыша.

Лифт оказался весьма необычной конструкции. Сама площадка кабины была невелика, всего сто двадцать на сто восемьдесят сантиметров, а вот в высоту он достигал не менее четырех метров. На лицах физиков появилось замешательство. Когда лифт устремился вниз, Моро вновь улыбнулся:

– Действительно необычное сооружение. Но через несколько мгновений вы поймете, почему у него такая странная форма.

Лифт остановился, открылась дверь, и все восемь человек оказались в большом помещении площадью около тридцати пяти квадратных метров, вырубленном прямо в горной породе, с гладким бетонным полом. С одной стороны этой своеобразной комнаты вертикально стояли листы закаленной или нержавеющей стали – определить не было возможности; с другой – несомненно, листы алюминия. В остальном помещение напоминало хорошо оборудованный механический цех с токарными станками, автоматическими прессами, сверлильными аппаратами, мощными резаками, сварочными горелками и горами сверкающих инструментов. Моро взмахнул рукой:

– На автомобильном заводе такое помещение называется кузовным цехом. Здесь мы делаем корпуса. Этим все сказано.

По всей длине цеха под самым потолком проходили стальные балки транспортировочного устройства с блоками и цепями. Моро провел всех в следующее помещение, куда уходил транспортер. Во всю длину этого помещения тянулся рабочий стол, снабженный круглыми металлическими зажимами. Вдоль обеих стен находились складские отсеки, спереди затянутые проволокой, в которых хранились металлические цилиндры, размещенные на определенных расстояниях друг от друга.

– Плутоний – слева, уран-235 – справа, – не замедляя шага, пояснил Моро, направляясь в соседнее, меньшее по размерам помещение. – А вот тут, господа, наша электромастерская, хотя вряд ли вас это заинтересует. – Он продолжал идти дальше. – Зато следующее помещение, которое, если использовать язык автозаводчиков, можно назвать сборочным цехом, наверняка всех заинтригует.

Моро не ошибся. Физики действительно были потрясены как никогда в жизни. И дело тут было не в оборудовании сборочного цеха. Их взоры с недоверием и страхом были прикованы к стеллажу у правой стены. А точнее, к тому, что на нем стояло. Закрепленные в вертикальном положении, один за другим выстроились в ряд десять цилиндров высотой в три с половиной метра и диаметром в одиннадцать с четвертью сантиметров. Они были окрашены в матово-черный цвет, за исключением двух красных полос шириной в два сантиметра, нанесенных на каждом цилиндре на расстоянии одной трети и двух третей его длины. На дальнем конце этого ряда виднелось еще два крепления, которые пустовали.

Моро посмотрел на каждого из физиков по очереди. На всех лицах было одинаковое выражение глубочайшей тревоги, смешанной с ужасающей уверенностью. Лицо самого Моро не выражало ничего – ни сарказма, ни триумфа, ни удовлетворения. Казалось, тишина длится вечно, хотя на самом деле в безмолвии прошло лишь несколько секунд. Наконец Хили, выйдя из оцепенения, нарушил молчание. Он обратил свое мертвенно-бледное лицо в сторону Моро и выдавил из себя хриплым голосом:

– Это кошмар!

– Это вовсе не кошмар. От кошмара можно проснуться. А от этого – нет, потому что это ужасающая реальность. Если хотите, можно сказать, что это пробуждающий кошмар.

– «Тетушка Салли!» – так же хрипло, как Хили, воскликнул Барнетт.

Моро поправил его:

– «Тетушки Салли». Их тут десять штук. Вы, профессор, просто бесподобный проектировщик водородного оружия. Эти детища – воплощение вашей идеи. Конечно, лучше было бы увидеть их при более благоприятных обстоятельствах.

В глазах Барнетта горела настоящая ярость.

– Вы, Моро, злобный и мстительный ублюдок!

– Советую вам помолчать, профессор. Во-первых, ваше утверждение неверно, так как я не получаю от всего этого никакого злорадного удовольствия. А во-вторых, как вы уже заметили, я невосприимчив к оскорблениям.

Сделав над собой нечеловеческое усилие, Барнетт обуздал свой гнев и возмущение. С подозрением глядя на Моро, он медленно произнес:

– Должен признать, они выглядят как «Тетушка Салли».

– У вас возникли какие-то сомнения, профессор Барнетт?

– Да, возникли. Все это обман, блеф гигантских размеров. Думаю, что то чудесное оборудование, которое здесь имеется, стальные и алюминиевые листы, ядерное топливо, электрическая мастерская, так называемый сборочный цех – все мистификация на беспрецедентном уровне. С помощью своих трюков вы пытаетесь заставить нас поверить, а через нас и весь мир, что действительно обладаете ядерными снарядами, хотя на самом деле все это камуфляж. Ну, цилиндры можно было сделать, не вызывая никакого подозрения, в любом месте штата. А вот определенные компоненты, очень хитрые и сложные детали, нельзя сделать без подробных чертежей. Причем работа над такими деталями обязательно вызвала бы подозрения. Боюсь, Моро, что вы, не будучи инженером, не понимаете, что для создания их требуются высококвалифицированные и высокооплачиваемые специалисты: разработчики, чертежники и инженеры. Таких людей найти очень трудно, и вряд ли они станут портить свою карьеру, работая на преступников.

– Хорошо сказано, – заметил Моро. – Все это очень интересные, но, позвольте вам заметить, весьма поверхностные наблюдения. Вы уже закончили?

Поскольку Барнетт не потрудился ответить, Моро подошел к большой двери в стене и нажал на кнопку сбоку от нее. Дверь бесшумно отошла в сторону, и взору ученых открылось небольшое квадратное помещение, со всех сторон огороженное проволокой, за которой сидели шесть человек. Двое из них смотрели телевизор, двое читали, еще двое играли в карты. Лица у всех были бледные, исхудалые, выражавшие не ненависть и не страх, а нечто среднее.

– Видите этих людей, профессор? – И вновь в голосе Моро не чувствовалось ни удовлетворения, ни триумфа. – Среди них есть один разработчик, один чертежник, два специалиста по токарной обработке, один инженер и еще электрик, точнее, специалист по электронике. – Он взглянул на сидевших в комнате и сказал: – Может, вы подтвердите мои слова о том, что являетесь квалифицированными специалистами в перечисленных областях?

Шестеро мужчин посмотрели на него и ничего не ответили, но крепко сжатые губы и ненависть, написанная на их лицах, говорили сами за себя.

Моро пожал плечами:

– Ну что ж. Такое иногда бывает: раздражительность, нежелание сотрудничать. Иными словами, они так ничему и не научились.

Моро пересек комнату, вошел в небольшое помещение, напоминающее телефонную будку, и снял трубку. С такого расстояния его голос не был слышен. Он оставался в этой будке до тех пор, пока в комнату не вошел незнакомый физикам человек. Моро встретил его и вместе с ним подошел к ученым.

– Это Лопес, – представил он.

Лопес был низкорослым толстяком с круглым лицом, низким лбом, темными усами и добродушной на первый взгляд улыбкой. Пока Моро говорил, он только кивал головой и молча улыбался.

– Лопес, я несколько разочарован в вас. – Моро говорил серьезным тоном, но сиял не хуже Лопеса. – Подумать только, ведь я плачу вам бешеные деньги!

– Я в отчаянии, сеньор. – Лопес вовсе не выглядел удрученным, и улыбка прочно оставалась на его лице. – Если вы мне скажете, в чем я провинился…

Моро молча кивнул в сторону шестерых мужчин, сидевших в комнате за проволокой, на лицах которых появился страх.

– Не хотят со мной разговаривать, – пояснил Моро.

Лопес вздохнул:

– Я так стараюсь привить им хорошие манеры, сеньор Моро, но даже Лопес не волшебник. – Он нажал еще какую-то кнопку, и в колючей проволоке образовался проход. Лопес улыбнулся еще добродушнее и кивнул: – Пойдемте, Питерс. Немного поговорим у меня в комнате, хорошо?

Человек, которого он назвал Питерсом, поспешно произнес:

– Меня зовут Джон Питерс. Я специалист по токарной обработке.

На его лице был написан самый настоящий животный ужас, а голос дрожал. Физики переглянулись с неясным осознанием чудовищности происходящего.

– Я Конрад Броновский, электрик, – заявил второй мужчина.

Точно так же назвались все остальные.

– Благодарю вас, господа.

Моро нажал на обе кнопки и, пока двери закрывались, искоса посматривал на ученых. Но они не глядели на него; они уставились на Лопеса.

– Кто этот человек? – наконец спросил Шмидт.

– Лопес? Их наставник и руководитель. Видите, как люди быстро отреагировали на его дружелюбие, на его здоровый юмор. Спасибо, Лопес.

– Всегда к вашим услугам, сеньор Моро.

С большим трудом Барнетт оторвал свой взгляд от Лопеса и посмотрел на Моро:

– Люди, которых мы только что видели… Они похожи на заключенных в концлагере, где используется рабский труд. А этот человек – их караульный и мучитель. Я никогда еще не видел такого страха в глазах у людей.

– Вы несправедливы. Лопес проявляет большое участие к своим подопечным. Эти шестеро, вынужден признать, действительно находятся здесь как в заключении, но вскоре…

– Выходит, их похитили?

– Можно сказать и так. Но вскоре они будут отпущены домой. Целыми и невредимыми.

– Вы видите? – Барнетт повернулся к своим коллегам. – Точь-в-точь как говорила миссис Райдер: любезный, внимательный и заботливый к другим. Вот чертов лицемер!

– Вы опять за свое, профессор Барнетт. Ну а сейчас, может быть, займемся записью?

– Минутку, – раздался голос Хили. Замешательство на его лице сменилось отвращением. – Допустим, эти люди действительно те, за кого себя выдают или за кого их заставило выдать себя это чудовище…

Лопес как ни в чем не бывало продолжал улыбаться. По-видимому, он так же, как Моро, совершенно не реагировал на оскорбления.

– Тем не менее они могли сконструировать совершенно не тот механизм. Подобными работами должен руководить первоклассный физик-ядерщик. Из чего я делаю вывод, что специалисты подверглись сильнейшему промыванию мозгов и в результате говорят то, что говорят.

– Вы необычайно проницательны, – заметил Моро, – но только отчасти. Если бы мне понадобилось, чтобы люди говорили то, что мне надо, я просто прибегнул бы к помощи моих товарищей. Тогда не понадобились бы ни уговоры, ни ограничение свободы. Как вы считаете, доктор Хили?

Судя по выражению лица, Хили погрузился в уныние.

– Лопес, – со вздохом произнес Моро, – будьте так любезны, займите кабинет.

Лопес улыбнулся, на этот раз как будто в предвкушении чего-то, и прошел в будку, из которой звонил его шеф. Моро с физиками прошел к другой стальной двери, нажал на кнопку, и перед ними открылась еще одна клетка.

Камера была едва освещена, но даже такого освещения оказалось достаточно, чтобы разглядеть старика, сидевшего на полуразвалившемся кресле. У него были спутанные седые волосы, изможденное, испещренное многочисленными морщинами лицо. Поношенная, изодранная в клочья одежда висела мешком на необычайно худом теле. Глаза были закрыты. По всей видимости, он спал. Если бы не едва заметное дрожание рук, можно было бы подумать, что он умер.

Моро жестом указал на спящего человека:

– Узнаете?

Четверо ученых уставились на старика. Наконец Барнетт презрительно сказал:

– И это ваш козырь? Творец вашего весьма сомнительного атомного оружия? Вы забыли, Моро, что я знаком со всеми ведущими физиками-ядерщиками в нашей стране. Я никогда раньше не видел этого человека.

– Люди меняются, – тихо заметил Моро.

Он потряс старика за плечо, тот встрепенулся и, подняв веки, открыл затуманенные красные глаза. Взяв мужчину под руку, Моро помог ему встать и выйти на свет в соседнее помещение – в сборочный цех.

– Возможно, теперь вы его признаете?

– Что за фокусы? – Барнетт внимательно всмотрелся в старика и покачал головой. – Повторяю, я никогда раньше не видел этого человека.

– Печально, как быстро вы забываете своих друзей, – произнес Моро. – А ведь вы его очень хорошо знаете, профессор. Представьте, что он весит на тридцать килограммов больше, что у него гладкая кожа без морщин, а волосы черные, а не белые, как сейчас. Думайте, профессор, думайте.

Барнетт задумался. Неожиданно его взгляд изменился, кровь отхлынула от лица. Он схватил старца за плечи:

– Иисус Всемогущий! Уилли Аахен! Уилли Аахен! Что они с тобой сделали?

– Мой старый друг Энди! – Голос соответствовал внешности: он был слабым и дрожащим, как у старика. – Как приятно снова тебя видеть.

– Что они с тобой сделали?

– Что? Ты же сам видишь. Похитили. – Он задрожал и попытался улыбнуться. – «Уговорили» меня работать на них.

Барнетт рванулся к Моро, но не успел сделать и шага, как огромные ручищи Дюбуа схватили его сзади за руки. Барнетт был мощным мужчиной, а ярость придала ему дополнительные силы, но высвободиться из этой чудовищной хватки он не сумел.

– Бесполезно, Энди, – печально произнес Аахен. – Бесполезно. Мы бессильны.

Барнетт прекратил бессмысленную борьбу. Тяжело дыша, он в третий раз спросил:

– Что они с тобой сделали? Как? Чьих рук дело?

Неожиданно рядом с Аахеном, явно по незаметному сигналу Моро, появился Лопес. Увидев его, Аахен невольно отступил назад и взмахнул рукой, как бы защищая лицо, исказившееся от ужаса. Моро, все еще продолжавший держать его под локоть, с улыбкой посмотрел на Барнетта:

– Как вы наивны и неразумны, несмотря на весь свой интеллект! Профессор Барнетт, вы же знаете, что существуют только два экземпляра чертежей «Тетушки Салли», те, что сделаны вами вместе с профессором Аахеном и хранятся в Комиссии по атомной энергии. Можете не сомневаться, они до сих пор там. Следовательно, копии я мог получить только у двух человек, и оба сейчас находятся здесь. Вы меня понимаете?

Барнетт все еще дышал с трудом.

– Я знаю профессора Аахена. Знаю его лучше всех. Никто не сможет заставить его работать на себя! Никто!

Лопес расплылся в своей вечной улыбке:

– Сеньор Моро, а что, если я дружески поболтаю с профессором Барнеттом в моей комнате? Думаю, десяти минут хватит.

– Согласен. Этого вполне достаточно, чтобы он понял: я могу заставить работать на себя любого человека в мире.

– Не делайте этого, не делайте! – Аахен был близок к истерике. – Ради бога, Энди, поверьте Моро. – Он с ненавистью посмотрел на Лопеса. – Это не человек! Он применяет самые чудовищные, самые невероятные пытки, которые нормальному человеку даже не представить. Ради бога, Энди, не глупите. Этот выродок сломает вас, как сломал меня.

– Вы меня убедили. – Хили шагнул вперед и взял Барнетта за руку, как только Дюбуа ослабил хватку. Посмотрев на Шмидта и Брамуэлла, он снова повернулся к Барнетту. – Трое из нас верят. Безоговорочно. Какой смысл завозить и устанавливать современное оборудование для простого камуфляжа? Мы получили необходимое доказательство. Господи, Барнетт, вы не смогли узнать своего старого друга, которого видели в последний раз недель десять назад. Разве это не доказательство? А те шестеро зомби? Не доказательство ли? – Он посмотрел на Моро. – Наверняка есть и еще. Если эти «Тетушки Салли» подлинные, значит где-то должен быть готов механизм приведения их в действие. Сделать его можно с помощью часовых или радиоуправляемых взрывателей. Вряд ли вы выбрали часовое устройство – тогда вы должны были бы принять окончательное решение, а это на вас не похоже. Поэтому я делаю вывод, что вы остановились на радиоуправляемом взрывателе.

– Прекрасно, – улыбнулся Моро. – На сей раз вы попали прямо в точку. Следуйте за мной, господа.

Он прошел в небольшую будку, из которой ранее звонил. В одной из ее стен виднелась стальная дверь, справа от нее – отполированная медная пластинка размером двадцать пять на пятнадцать сантиметров. Моро приложил к этой пластинке свою ладонь, и дверь бесшумно отошла в сторону.

За ней оказалась небольшая квадратная комната – два на два метра. У одной из стен стоял металлический столик с радиопередатчиком размером с небольшой чемоданчик. На его верхней крышке под пластиковым покрытием находилась красная пластмассовая кнопка. С одной стороны к столику был прикреплен цилиндр высотой двадцать сантиметров и диаметром вполовину меньше. На одном конце цилиндра была изогнутая ручка, на другом – изолированный провод, ведущий к передатчику. Кроме того, передатчик был подсоединен к аккумулятору, стоящему на полу, и к розетке в стене.

– Как видите, устройство чрезвычайно простое, – сказал Моро. – Самый обыкновенный радиопередатчик, предназначенный для совершенно уникальной цели. Он настроен на определенную радиоволну и, кроме того, защищен паролем. Мы также предусмотрели аварийную систему энергоснабжения на случай падения напряжения: у нас здесь имеются аккумулятор и динамо-машина. – Он коснулся пластикового покрытия красной кнопки. – Чтобы управлять прибором, нужно всего лишь снять защитную пленку и нажать кнопку.

Вместе с учеными он вышел из помещения, вновь приложил ладонь к медной пластинке и подождал, пока дверь бесшумно закрылась.

– Здесь, как вы понимаете, кнопка не подойдет, иначе какой-нибудь беспечный человек может случайно нажать на нее.

– Выходит, только отпечаток вашей ладони может открыть дверь? – спросил Хили.

– Вы же не думаете, что эта пластинка – всего лишь усовершенствованная кнопка? Ну а теперь, господа, займемся записью.

– Последний вопрос, – подал голос Барнетт, кивая головой в сторону «Тетушек Салли». – Там есть два пустых держателя. Почему?

– Я так и думал, что вы спросите об этом, – с непонятной улыбкой сказал Моро.

Четверо физиков собрались вокруг стола в комнате Барнетта, размышляя с вполне понятной глубокой тоской о бренди и о будущем.

– Ну что, я ведь говорил? – сказал Барнетт. – Я говорил: «Вы еще вспомните мои слова». Разве я не предупреждал?

Никто ему не ответил. Сказать, по-видимому, было нечего.

– Даже комната с кнопкой может оказаться частью гигантской мистификации, – выдавил из себя Шмидт, готовый ухватиться за несуществующую соломинку.

Никто не отреагировал на это предположение.

– Подумать только, а мы еще говорили, что он не столь аморален, как мог бы быть настоящий безумец, – продолжил Барнетт. – Что если бы он на самом деле был чокнутым, то установил бы свою атомную бомбу на Уилширском бульваре.

И на это никто не произнес ни слова. Барнетт встал.

– Я скоро вернусь, – сказал он и вышел из комнаты.

Пегги все еще лежала в постели, но выглядела намного лучше, чем при появлении в Адлерхейме. По одну сторону от нее сидела ее мать, по другую – Барнетт со стаканом в руке. Свой он забыл у себя в комнате, поэтому, придя к Сьюзен, первым делом направился к бару. Он все еще стоял возле бара, облокотившись о прилавок, устремив на своих слушателей апокалиптический взгляд и пророчествуя апокалиптическим голосом. Армагеддон, ясное дело, не за горами, и темный ангел вот-вот вострубит об этом.

– Можете не сомневаться, дамы, мы пришли к единому заключению, что сидим на верхушке атомного арсенала огромной мощности, который может разнести мир на кусочки, а нас в распыленном состоянии отправить в космос. Здесь находятся снаряды, эквивалентные по мощности тридцати пяти миллионам тонн обычной взрывчатки. Представляете, какой может произойти взрыв?

Наступила ночь молчания, ночь вопросов без ответов. Барнетт мрачно уставился на Сьюзен:

– «Любезный, внимательный, человечный, понимающий» – вот что вы говорили о Моро. А в историю он войдет, скорее всего, как самое хладнокровное и расчетливое чудовище. У него в подземелье – семь сломленных человек, которых он подверг пыткам. Чудовищным пыткам. Вот вам и человечность, разумность. А знаете, где этот любезный господин установил водородную бомбу? Это усовершенствованная версия «Тетушки Салли», совсем пустяковой мощности, всего полторы мегатонны. В семьдесят пять раз мощнее бомб, уничтоживших Хиросиму и Нагасаки. Если такую бомбу взорвать на высоте тридцать пять километров, она уничтожит половину населения Южной Калифорнии, а остальные погибнут от радиации. Но поскольку бомба уже установлена, она может быть где-то на земле или под землей. Последствия будут настолько катастрофическими, что уму непостижимо. И вот я спрашиваю вас, где, по вашему мнению, этот милый, христоподобный человек мог установить свою водородную бомбу, чтобы ни одна из тварей божьих не пострадала?

Он продолжал испепелять взглядом Сьюзен, но она не смотрела на него. Не то чтобы избегала его взгляда; просто, как и у других, ее разум онемел от потрясения и непонимания. Она вообще ничего не видела.

– Так что, мне ответить за вас?

Да, это была ночь молчания.

– В Лос-Анджелесе.

Глава 9

На следующее утро количество прогулов на работе достигло высочайшего уровня за всю историю штата. То же самое почти наверняка наблюдалось и в других штатах, а также, хотя и в меньшей степени, в ряде цивилизованных стран мира, так как телевизионное сообщение о возможном атомном взрыве в долине Юкка транслировалось через спутник. Европу это сообщение взволновало не меньше, так как рабочий день уже закончился и большинство европейцев сидели дома перед телевизором.

Но в Калифорнии прогулы приняли тотальный характер. Даже в учреждениях сферы обслуживания, на транспорте и в полиции недосчитались большинства сотрудников. Этот день мог бы стать великим для преступников, в особенности для грабителей и воров, если бы они тоже не сидели дома, как законопослушные граждане.

По разным причинам: то ли из осторожности, то ли из лености, то ли зная о недосягаемости долины Юкка, то ли просто привыкнув следить за происходящим по телевизору, но большинство калифорнийцев в то утро решили ничего не предпринимать. Те же, кто все-таки отправился в горы (таковых оказалось не более двух тысяч), были остановлены армией, Национальной гвардией и полицией, которые нашли свою задачу – удерживать граждан на расстоянии десяти километров от эпицентра взрыва – до смешного легкой.

Среди присутствующих наблюдателей были крупнейшие ученые штата, главным образом те, кто занимался проблемами атомного оружия и землетрясений. Хотя, если говорить точнее, смотреть-то им было не на что, ведь еще за тридцать лет до этого события стали в точности известны все возможные последствия взрыва атомного заряда мощностью до восемнадцати килотонн – масштабы взрыва, сила ударной волны и воздействие радиации. Многие из них по вполне понятным причинам никогда ранее не видели атомного взрыва. Движимые благословенным (а может быть, проклятым) ненасытным любопытством, характерным для ученых всех времен, они просто хотели увидеть, как взорвется бомба. Конечно, можно было остаться дома, но истинный ученый должен быть на исследовательском полигоне, или он не ученый.

Среди тех, кто не страдал таким любопытством, были майор Данн, продолжавший работать у себя в конторе, и сержант Райдер, остававшийся дома. Даже на вертолете путь туда и обратно составлял восемьсот километров, что представлялось Данну потерей ценного времени, отпущенного на расследование. Для Райдера это представлялось потерей времени, отпущенного на размышления, и хотя он больше не считал это время таким уж ценным, все-таки это было лучше, чем совсем не думать. Джефф Райдер вначале собирался отправиться в долину Юкка, но, когда отец попросил не тратить время впустую из чистого любопытства, а лучше помочь своей семье, с готовностью согласился. Правда, позднее Джефф решил, что у его отца довольно странное представление о помощи, ибо сам он абсолютно ничего не делал. Джеффу было поручено напечатать на машинке подробный отчет о ходе расследования, со всеми деталями, даже самыми незначительными на первый взгляд, и с изложением содержания всех разговоров. Джефф, известный своей отличной памятью, попытался сделать это как можно лучше. Он лишь изредка с осуждением поглядывал на отца, который, казалось, только лениво перелистывал литературу по землетрясениям, полученную от профессора Бенсона.

Примерно без десяти десять Джефф включил телевизор. На экране появились голубоватые дали равнодушной однообразной пустыни. Зрелище было настолько непривлекательным, что телекомментатор попытался компенсировать это воодушевленным рассказом о том, что здесь сейчас происходит, – героическая, но обреченная попытка, потому что ничего особенного не происходило. Он проинформировал зрителей, что камера установлена в долине Француза, на расстоянии примерно восемь километров к юго-западу от объявленного места взрыва, – как будто кого-то волновало, где установлена камера. Он сказал, что, поскольку атомное устройство почти наверняка находится на значительной глубине, не стоит слишком надеяться на появление огненного шара, – об этом говорили уже не раз за последние часы. Присутствующие, продолжал он, должны использовать светофильтры – это было понятно последнему дальтонику. Наконец телекомментатор сообщил, что уже без девяти минут десять, как будто он единственный в Калифорнии имел часы. Похоже, он еще много чего мог сказать, но это был бы всего лишь земной разбег к событию, претендующему на вселенский масштаб.

Джефф сердито посмотрел на отца. Райдер не глядел на экран и, возможно, даже не слышал, что там говорится. Он больше не листал книги, а каким-то невидящим, немигающим взглядом уставился на одну-единственную страницу. Наконец положил бумаги на стол и направился к телефону.

– Ты что, забыл? – сказал Джефф. – До взрыва осталось всего тридцать секунд.

– Ах да.

Райдер вернулся на свое место и равнодушно уставился на экран.

Телеведущий теперь говорил напряженно-истерическим, задыхающимся голосом, столь характерным для комментаторов на скачках, когда они пытаются к концу забега окончательно завести публику. В данном случае был бы уместнее спокойный, ровный голос: предстоящее событие было настолько значимым, что возбуждать к нему интерес представлялось излишним. Комментатор приступил к обратному отсчету, начав с тридцати. По мере уменьшения чисел его голос звучал все более драматично, как вдруг что-то нарушилось. Атомное устройство взорвалось на четырнадцать секунд раньше назначенного срока. Видимо, у комментатора и у Моро часы шли по-разному.

У людей, привыкших видеть атомный взрыв на экране, дома или в кино, людей пресыщенных и уставших наблюдать за ракетами, взлетающими с мыса Канаверал к Луне, визуальный эффект этой последней демонстрации научных достижений вызвал разочарование. Правда, огненный шар оказался больше, чем предсказывали: бело-голубая вспышка была такой интенсивной, что многие тотчас зажмурили глаза. Но столб дыма, огня и пыли, взметнувшийся в небо Невады (голубизну которого подчеркивали светофильтры телекамер) и постепенно принимавший грибообразную форму, точно следовал предписанному сценарию. Для жителей бассейна центральной Амазонки подобное титаническое содрогание наверняка возвещало бы конец света. Для более просвещенных жителей Запада подобные суждения остались в прошлом, а многие, прежде всего жители отдаленных тихоокеанских атоллов, даже не удосужились наблюдать за происходящим.

Но все это происходило не на тихоокеанском атолле, и Моро отнюдь не преследовал цель устроить для калифорнийцев развлекательное зрелище, чтобы разогнать скуку повседневной жизни. Это было хладнокровное предупреждение, зловещая угроза, еще более страшная из-за неопределенности, неотвратимости и невообразимости несчастья, которое может случиться по прихоти того, кто разместил и задействовал ядерное устройство. Собственно говоря, это было намерение показать, что есть человек, у которого слова не расходятся с делом, что он не шутит и имеет не только желание, но и средства для осуществления своей угрозы. Как бы там ни было, Моро добился того, что страх заполз в сердца большинства рационально мыслящих калифорнийцев, и с этого момента весь штат говорил, по существу, только об одном: когда и где этот непредсказуемый сумасшедший собирается нанести очередной удар и каковы его мотивы. Если уж быть точными, эта тема была у всех на устах только в течение девяноста минут. Для того чтобы привести эту часть Калифорнии в состояние панической тревоги, нужно было бы предъявить им что-то более определенное и конкретное.

Райдер встал:

– Что ж, сомнений нет – он человек слова. Надеюсь, ты не жалеешь, что сэкономил кучу времени, не поехав на это шоу? Потому что это, собственно говоря, все. Ну, правда, люди какое-то время не будут думать о налогах и о последних вашингтонских дрязгах.

Джефф ничего не ответил. Вряд ли он вообще что-либо слышал. Он неотрывно следил за тем, как расползается грибовидное облако над пустыней, и вслушивался в слова комментатора, который с почти благоговейным страхом описывал происходящее во всех деталях, хотя и без него все было прекрасно видно. Райдер покачал головой и поднял телефонную трубку. На его звонок ответил Данн.

– Что-нибудь есть? – коротко спросил Райдер. – Не забывайте, линия прослушивается.

– Появилась кое-какая информация.

– Из Интерпола?

– Появилась кое-какая информация, – повторил Данн.

– Давно?

– Полчаса назад.

Затем Райдер позвонил Паркеру и договорился с ним встретиться в конторе Данна через полчаса. Повесив трубку, он сел и немного поразмышлял над тем фактом, что и Данн, и Паркер настолько верили в реальность угрозы Моро, что даже не сочли нужным обменяться мнениями о происшедшем. Наконец Райдер вернулся к своему чтению.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем Джефф выключил телевизор. С некоторым раздражением посмотрев на отца, он сел за стол, отпечатал несколько слов, а затем ехидно спросил:

– Надеюсь, я тебе не мешаю?

– Вовсе нет. Сколько страниц ты уже напечатал?

– Шесть.

Райдер протянул руку и взял напечатанное.

– Через пятнадцать минут мы направляемся на встречу с Данном. Поступила какая-то новая информация.

– Какая?

– Ты, кажется, забыл, что один из прихвостней Моро подключился к нашему телефону?

Разобиженный Джефф продолжил печатать, а Райдер начал читать его отчет.

Заметно посвежевший после хорошего ночного отдыха Данн сидел вместе с Делажем и Лероем, когда появились Райдер, Джефф и Паркер. Делаж и Лерой выглядели не столь свежими: видимо, им некогда было отдыхать. Данн подтвердил это, кивнув в сторону своих помощников:

– Вот двое преданных агентов, которые думают, что их босс уже на пределе. И это чертовски верно. – Он хлопнул ладонью по стопке бумаг, лежащих перед ним. – Всю ночь по крохам собирали информацию. Кое-что представляет определенный интерес. Кстати, что вы думаете о спектакле, устроенном нашим приятелем Моро?

– Впечатляет. Что там у вас нового?

Данн вздохнул:

– Вы правы, сержант Райдер, радости светской болтовни сейчас не для нас. Есть сообщение от Деймлера. Помните такого?

– Начальник охраны на атомной станции в Иллинойсе?

– Да. У вас отличная память.

– У Джеффа она еще лучше. Я просто прочитал его отчет. Ну так что?

– Деймлер сообщает, что Карлтон связан с какой-то группировкой. Кажется, я уже говорил, что мы предпочитаем получать информацию из первых рук, так что наш агент допросил сына домохозяйки Карлтона. Нельзя сказать, чтобы парень очень нам помог: сам он посетил всего одно или два собрания – терпеть не может подобной болтовни.

– И как они себя называют?

– «Дамасские апостолы». Больше ничего о них не известно. Как религиозная организация они не регистрировались. Самораспустились всего через шесть месяцев.

– Они придерживались какого-то религиозного учения? В смысле, была ли у них какая-нибудь идея и проводились ли богослужения?

– Богослужений не проводили, а вот идея у них действительно была. Грозили вечными муками христианам, иудеям, буддистам, синтоистам – то есть, насколько я понял, всем, кто не с ними.

– Короче говоря, ничего оригинального. Кстати, мусульмане в этом перечне есть?

Данн взглянул на лист с отчетом:

– Как ни странно, нет. А что?

– Любопытно. Этот парень смог бы узнать кого-нибудь из них?

– Сильно сомневаюсь. Дело в том, что «дамасцы» ходили в плащах, масках и остроконечных ведьминских колпаках, как у куклуксклановцев, только черного цвета.

– Видимо, у них есть что-то общее. Насколько я помню, Ку-клукс-клан не проявляет особой любви к евреям, католикам и чернокожим. Больше они ничем не выделяются?

– Нет. Правда, мальчишка сказал нашему агенту, что среди них есть самый высокий человек, какого ему когда-либо приходилось видеть, настоящий гигант, ростом около двух метров, с грудью, как у ломовой лошади.

– Не заметил ли он чего-нибудь особенного в их речи?

– Судя по тому, что сообщает наш агент, этот парнишка – настоящий идиот.

– Но Карлтона идиотом не назовешь. Интересно, правда? А что слышно о Моро?

– Кое-что насчет его акцента. Мы получили ответы от этих, как их там, лингвистов со всего штата. Пришло уже тридцать восемь писем, и они все прибывают и прибывают. И каждый специалист обязательно ссылается на свою репутацию. Что самое главное, двадцать восемь из них решительно высказываются за то, что он родом из Юго-Восточной Азии.

– Вот как? И никто не может более точно указать место его рождения?

– Нет. Это самое большее, на что они способны.

– Но все равно интересно. А что слышно из Интерпола?

– Ничего.

– У вас есть сведения о городах, с которыми контактировали «дамасцы»?

Данн бросил взгляд на Лероя. Тот кивнул.

– Филиппин там случайно нет?

Лерой просмотрел список:

– Нет.

– Попробуйте обратиться в Манилу. Попросите их проверить район Котабато на Минданао.

– Это еще что такое?

– Минданао – большой южный остров в составе Филиппин. Котабато – приморский город. Правда, Манила вряд ли интересуется тем, что происходит в Котабато, – дотуда почти девятьсот километров по прямой линии и почти полторы тысячи, если ехать по дорогам и на паромах. И все-таки попытайтесь.

– Хорошо. – Данн сделал паузу. – Вам известно что-то такое, о чем не знаем мы?

– Нет. Просто смутные догадки, основанные на абсурдной предпосылке, и мне не хотелось бы выставлять себя законченным дураком. Что насчет Левинтера?

– Только две вещи, причем одна из них необычайно странная. Если помните, в его записной книжке есть телефонные номера самых разных людей, с которыми он вряд ли стал бы поддерживать личные или профессиональные отношения вне зала суда. Инженеры, токари, бурильщики на нефтяных вышках. В общей сложности сорок четыре человека. Барроу по причинам, известным только ему самому, – он так же скрытен, как и вы, – поручил с каждым из них побеседовать агенту ФБР.

– Сорок четыре агента? Это очень много.

– В ФБР всего примерно восемь тысяч сотрудников, – терпеливо объяснил Данн. – Если Барроу решил подключить к какому-либо делу полпроцента своих сотрудников, это его право. Он может выделить и четыреста сорок человек, если захочет. Главное-то в том, что двадцать шесть из этих агентов сделали удивительное, я бы даже сказал, поразительное открытие: двадцать шесть человек из списка как в воду канули. И ни жены, ни дети, ни родственники, ни друзья исчезнувших понятия не имеют о том, где они могут быть. Никто из пропавших не собирался уезжать. Что вы на это скажете?

– Что ж, это тоже интересно.

– Все время только интересно да интересно! И это все, что вы можете сказать?

– Ну, как вы сами сказали, это чертовски странно.

– Послушайте, Райдер, если у вас есть какое-то предположение, если вы что-то утаиваете…

– То есть препятствую осуществлению правосудия?

– Вот именно.

– Знаете, Данн, мне казалось, я законченный дурак. Теперь я вижу, что вы тоже.

Наступило молчание, недолгое, но весьма неприятное.

– Ну ясное дело, я препятствую осуществлению правосудия. Сколько членов вашей семьи Моро держит в заложниках?

Вновь последовало молчание.

– Я собираюсь потолковать с нашим другом Левинтером. Точнее, он будет говорить со мной. Ясно как день, что именно он предоставил Моро этот список и что Моро либо купил этих людей, либо захватил силой. Ваши двадцать шесть агентов могли бы принести пользу, выяснив, нет ли у кого-то из этих двадцати шести людей преступного прошлого. Левинтер заговорит как пить дать.

Холодную ярость, прозвучавшую в сдержанном голосе Райдера, почувствовали все присутствующие. Джефф облизал губы и посмотрел на отца – таким он его еще не видел. Паркер уставился в потолок. Делаж и Лерой повернулись к Данну. Данн взглянул на свою руку, затем провел тыльной стороной ладони по лбу и произнес:

– Возможно, я был немного не в себе. Возможно, мы все тут немного не в себе. Впрочем, сейчас не время для извинений. В следующий раз вы обвините нас в том, что мы кучка никчемных трусов. Но, черт побери, сержант, никто не имеет права переступать рамки закона. Верно, у Левинтера был список, включавший двадцать шесть человек, которые исчезли. Но подобные списки могли быть и у многих других людей, причем по вполне безобидным причинам. Вы действуете на основе предположений, у вас нет никаких улик, ни прямых, ни косвенных, связывающих Левинтера и Моро.

– Мне не нужны улики.

Данн снова уставился на свою руку:

– Вы только что в присутствии троих представителей власти заявили о том, что собираетесь прибегнуть к насилию, чтобы заполучить необходимую вам информацию.

– Разве кто-нибудь упоминал о насилии? Все будет похоже на сердечный приступ. Кстати, вы говорили, что хотите сообщить мне две вещи о Левинтере. Какая вторая?

– Господи Иисусе! – Данн вытер рукой пот со лба. – Делаж, расскажите лучше вы. Мне необходимо подумать.

– Ладно. Э-э… – Делаж выглядел не лучше своего начальника. – Мисс Айвенхоу, если это ее настоящее имя… ну, секретарша Левинтера… она заговорила. В общем, связь с Женевой действительно имеется. Все это сильно смахивает на научную фантастику, но если хотя бы половина из этого правда, то становится страшно. Наверное, это все-таки правда, если представители большинства стран мира – а точнее, тридцати самых главных – сидят сейчас в Женеве на конференции по разоружению и обсуждают эту проблему.

– У меня все утро свободно, – заметил Райдер.

– Простите. В общем, дамочка заговорила, а поскольку в ее словах не было никакого смысла, мы связались с УЭИР, а те – с одним из помощников доктора Дюррера. Просмотрев запись разговора с мисс Айвенхоу, тот сразу понял, в чем дело. Он специалист по этому вопросу.

– Утро у меня свободно, однако день занят.

– Намекаете, что пора переходить к делу? Короче, он написал рапорт.

– Секретный?

– Нет. Немного формальный, но… В общем, вот он: «В течение длительного времени считалось, что любая ядерная война, даже в ограниченном масштабе, приведет к гибели миллионов людей. Примерно два года назад Агентство по контролю над вооружениями и разоружению пришло к выводу, что причиной миллионов смертей может стать не сама ядерная война, а другой фактор. В результате большого количества ядерных взрывов, исчисляемого в мегатоннах, может начать разрушаться озоновый слой, защищающий Землю от смертельного ультрафиолетового излучения Солнца. Большинство людей полагают, что озон – это то, чем они дышат на морском берегу. Озон – это аллотропное состояние кислорода, молекула которого состоит из трех атомов вместо двух. Озон может ощущаться на морском побережье вследствие электролиза воды, а также после грозы в результате электрических разрядов в атмосфере. Но в своем естественном состоянии этот газ существует почти исключительно в нижних слоях стратосферы, на высоте от пятнадцати до пятидесяти километров. Интенсивное тепло, выделяющееся в результате ядерного взрыва, приводит к соединению в атмосфере молекул кислорода и азота. Атомное облако выбрасывает эти окислы азота вверх. Они реагируют с озоновым слоем, и в результате хорошо известной химической реакции трехатомные молекулы озона превращаются в двухатомные, то есть в обычный кислород, который абсолютно не защищает от ультрафиолетового излучения. В озоновом слое образуется дыра, через которую прямые солнечные лучи достигают поверхности Земли. Два эффекта остаются невыясненными. Во-первых…»

Зазвонил телефон, и Делаж прервал чтение. Лерой снял трубку, молча выслушал, поблагодарил звонившего и положил трубку на место.

– Не понимаю, зачем я его поблагодарил. Звонили с местной телестанции. Похоже, Моро кует железо, пока горячо. Собирается сделать новое заявление в одиннадцать часов, то есть через восемь минут. Оно будет передаваться всеми теле- и радиостанциями штата. Не удивлюсь, если и в других штатах тоже.

– Что ж тут удивительного? – произнес Данн. – Это утро все хорошо запомнят. Интересно, почему сперва не согласовали с ФБР? Разве нам не должны сообщать?

Райдер хмыкнул:

– Вы их упрекаете? И это после того, что сделало ФБР, чтобы остановить сегодняшний атомный взрыв в Неваде? Теперь это вопрос общенационального значения, а не только ФБР. С каких это пор вы заимели право объявлять военное положение? Наверное, не только телевизионщики, но и все жители этой страны считают, что ФБР может идти куда подальше. – Он перевел взгляд на Делажа. – Итак, что там насчет первого «невыясненного эффекта»?

– Вы хладнокровный ублюдок, Райдер, – вырвалось у Данна.

Делаж нерешительно посмотрел на Данна, но тот сидел опустив голову. Делаж вернулся к своим записям:

– «Мы не знаем точно, что может произойти. Последствия могут быть незначительными, но могут быть и катастрофическими. Либо мы всего лишь получим возможность сильно загореть, либо ультрафиолетовые лучи уничтожат все живое на земле. Подземные и водные формы жизни могут выжить». – Делаж поднял голову. – Веселый парень, правда?

– Смеяться будем потом, – сказал Райдер. – Давайте перейдем ко второму эффекту.

– Ладно. Он пишет: «Пока не ясно, будет ли эта дыра в стратосфере оставаться локализованной и вращаться вместе с планетой. Хуже то, что мы не знаем, будет ли дыра распространяться на остальную часть озонового слоя. Химические реакции на этом уровне стратосферы нам неизвестны и совершенно непредсказуемы. Вполне вероятно, что возникнет что-то вроде цепной реакции, и в этом случае огромные пространства земли опустеют. Не стоит сбрасывать со счетов возможность того, что некоторые страны уже провели соответствующие эксперименты в отдаленных и необитаемых районах…»

– В Сибири? – перебил его Паркер.

– Конкретно он не говорит. «…В отдаленных и необитаемых районах, в результате чего такая дыра действительно могла образоваться в озоновом слое, причем довольно стойкая по своим размерам и местоположению. Однако это только предположения. Отсюда мы приходим к Женеве. Не далее как 3 сентября 1976 года тридцать стран – участниц конференции по разоружению направили в Генеральную Ассамблею ООН проект договора о запрещении изменения окружающей среды в военных целях. Данный проект, как и следовало ожидать, все еще находится на рассмотрении в ООН. Как говорится в преамбуле, цель договора – предотвратить искусственное провоцирование в военных целях таких явлений, как землетрясения…»

Райдер так и подскочил:

– Землетрясения!

– Да, землетрясения. Потом он пишет: «…приливная волна…»

– Приливная волна?

Казалось, Райдер начинает что-то понимать.

– Так у него сказано. И далее: «…нарушение экологического равновесия, изменение погоды и климата, изменение океанских течений, состояния озонового слоя и ионосферы (слои Эплтона и Хевисайда – Кеннели)». Помощник Дюррера сообщает, что представитель Соединенных Штатов в Женеве, некто мистер Джозеф Мартин, высказал мнение, что это должен быть очень серьезный договор, запрещающий враждебное отношение к окружающей среде и ее изменение посредством так называемых модификационных технологий. Правда, мистер Мартин забыл или проигнорировал следующий факт: единственным результатом договоров об ограничении стратегических вооружений стало то, что русские под маркой «разрядки напряженности» начали разворачивать широкомасштабную программу создания нового поколения межконтинентальных баллистических ракет. – Делаж пробежал глазами по странице. – Боюсь, что дальше его научная беспристрастность уступает место некоторой иронии и язвительности. Наверное, из-за того, что мисс Айвенхоу весьма неясно выражает свои мысли.

– Включите вон тот телевизор, – сказал Данн. – Осталась примерно минута. Сержант Райдер, шестидесяти секунд вам хватит, чтобы высказать свои соображения?

– Все это ерунда. Или, выражаясь понятнее…

– Куда уж понятнее. И что, никаких красных под кроватью? – Данн недоверчиво поднял правую бровь.

– Я этого не говорил. Как не говорил и того, что не верю в рассказ – в теорию, если угодно, – об образовании дыры в озоновом слое. Я не ученый. Могу сказать только одно: я не верю, что эта теория имеет отношение к нашей ситуации. Что касается русских шифров… – В тех редких случаях, когда Райдер выказывал презрение, он делал это очень откровенно. – Неужели вы думаете, что русские – или кто угодно другой – поручат молоденькой девчонке, обычной нюне, которая тут же расколется, стоит на нее чуть-чуть нажать, – что они поручат ей заниматься шифровкой так называемых секретных сведений, которые, кстати, уже более двух лет публикуются в открытой печати? Такое предположение нелепо.

– Вы хотите сказать, что нас направили по ложному следу?

– И да и нет.

– Вы забыли слово «возможно».

– Вот именно. Возможно, Моро преследует какую-то другую цель. А возможно, и нет. Может быть, он думает так: эта идея настолько смехотворна, что мы ее моментально отбросим и у него будет возможность ее использовать. А может быть, он так не думает. Может быть, русские действительно участвуют в этом деле. А может, и нет. Знаете старую историю о трех ковбоях? Они преследуют конокрада, который скрылся в каньоне. На полпути от каньона отходит ответвление. Первый ковбой считает, что конокрад помчался сломя голову в самый конец каньона. Второй, уверенный в том, что он умнее первого, полагает, что конокрад, догадавшись, как будут думать его преследователи, свернет в сторону. А третий ковбой, уверенный в том, что он умнее всех, думает, что конокрад догадался о решении второго ковбоя и убежал в конец каньона. Можно сколько угодно продолжать в том же духе.

Он сделал паузу.

– Конечно, возможно, что впереди есть еще одно ответвление, о котором мы не имеем никакого представления. Впрочем, мы ничего не знаем и о первом ответвлении.

– Это редкая привилегия – наблюдать за работой аналитического ума, – съязвил Данн.

Райдер не пожелал его услышать.

– Еще одна интересная вещь, – продолжал он. – Я говорю об этом эксперте из УЭИР. Как я понял, он физик-ядерщик. Возьмем его размышления об образовании дыры в озоновом слое. Если бы русские – или кто-то другой – проводили такие эксперименты, им пришлось бы взорвать бог знает сколько водородных бомб и нам или нашим союзникам наверняка стало бы об этом известно. Газеты всего мира пестрели бы огромными заголовками на эту тему. Но нигде ни слова, или я не прав?

Ему никто не ответил.

– Значит, таких экспериментов не было. Не исключено, что русские – или кто-то другой – боятся последствий подобных экспериментов не меньше нас. Возможно, ядерной войны на земле никогда не будет. Некоторые считают, что она произойдет в космосе, а наш друг из УЭИР предполагает подземное или подводное использование ядерных зарядов. Неужели нам все-таки придется замочить ноги?

– Хотите сказать, пора мчаться в магазин за болотными сапогами? – Данн повернулся в сторону телевизора. – Думаю, наш друг Моро вот-вот ответит на наш вопрос.

Ведущим новостей на этот раз оказался пожилой, даже болезненный на вид мужчина. Что еще хуже, он был одет в траурный темный костюм – нормальных калифорнийских журналистов видели в подобной одежде лишь на их собственных похоронах. Но что еще хуже, на лице его была печать страдания, обычно приберегаемая для случаев, когда местная футбольная команда подвергалась сокрушительному разгрому со стороны каких-нибудь выскочек из других штатов. Интонации голоса вполне соответствовали одежде и выражению лица.

«Мы получили очередное сообщение от преступника по имени Моро. – Ведущий явно питал отвращение к фундаментальному принципу англосаксонского правосудия, согласно которому человек считается невиновным, пока его вина не доказана в суде. – Это прямое предупреждение, беспрецедентная угроза всем гражданам Калифорнии. К нему нельзя относиться легкомысленно в свете того, что произошло сегодня утром в долине Юкка. У нас здесь в студии несколько экспертов, которые позднее подробно прокомментируют заявление Моро. Но сперва выслушаем самого Моро».

Как и прежде, Моро говорил спокойным, уравновешенным голосом, как будто обсуждал незначительное колебание котировок на валютной бирже.

«Добрый вечер. Мое заявление записано заранее. Я сделал эту запись, потому что был абсолютно уверен в результатах своего небольшого эксперимента в долине Юкка. К тому времени когда вы услышите меня, вы уже будете знать, что я не обманулся.

Состоявшаяся небольшая демонстрация моих ядерных ресурсов не причинила никому неудобств и вреда. Следующая демонстрация будет более крупной по масштабу, затронет миллионы людей и, вполне возможно, окажется гибельной для многих из них, если они окажутся настолько тупы, что не отнесутся со всей серьезностью к моему предупреждению. Впрочем, я уверен, что вы прежде всего хотите получить научное подтверждение, причем на самом высоком уровне, о наличии у меня всех необходимых средств для реализации задуманного. Профессор Барнетт, пожалуйста».

«У этого мерзкого ублюдка есть все необходимое, это точно. – Для человека с блестящим интеллектом Барнетт был удивительно беспомощен в подборе подходящих эпитетов. – Мне претит использовать слово „умоляю“ в присутствии этого чудовищного маньяка, но я умоляю вас поверить мне: он действительно обладает всеми ресурсами. Теперь ни я, ни мои коллеги-физики нисколько не сомневаемся. У него не менее одиннадцати водородных устройств, каждое из которых может превратить Южную Калифорнию в такую же безжизненную пустыню, как Долина Смерти. Мощностью они в три с половиной мегатонны, то есть взрывная сила каждой из них соответствует трем с половиной миллионам тонн тринитротолуола. Думаю, вы поймете значение моих слов, если я скажу, что каждая такая бомба в двести раз мощнее той, что уничтожила Хиросиму. А у него одиннадцать таких монстров. Точнее, здесь в наличии только десять. Одиннадцатая, по-видимому, уже установлена для взрыва. Где этот сумасшедший мерзавец задумал его…»

Голос Моро прервал профессора:

«Рассказать о местоположении заряда – это привилегия, которую я оставляю за собой. Доктор Шмидт, доктор Хили, доктор Брамуэлл, не будете ли вы так любезны подтвердить заявление вашего коллеги?»

Ученые выступали с различной силой убедительности и ярости, не оставляя у слушателей никаких сомнений в истинности угрозы. Когда Брамуэлл закончил, вновь заговорил Моро:

«А теперь самое весомое подтверждение. Вы услышите профессора Аахена, вероятно самого крупного в стране специалиста по разработке ядерного оружия. Он лично наблюдал за каждым этапом в создании бомб. Если вы помните, профессор Аахен исчез примерно семь недель назад. С того момента он работал на меня».

«Работал на вас? Работал на вас? – дрожащим старческим голосом воскликнул Аахен. – Да вы просто чудовище! Вы… Вы… Я никогда не работал на вас…»

Он зарыдал, а затем наступила тишина.

«Его пытали! – раздался крик Барнетта. – Пытали, говорю вам! Он и еще шесть похищенных технических работников были подвергнуты самым…»

Голос оборвался, и раздался хрип, как будто кого-то душили. По-видимому, так оно и было.

«Может быть, продолжим, профессор Барнетт? – Голос Моро звучал примирительно. – Пожалуйста, профессор Аахен, что вы можете сказать по поводу этих бомб?»

«Они сработают», – тихим, все еще дрожащим голосом отозвался тот.

«Почему вы так считаете?»

«Потому что я их создал. – Судя по голосу, Аахен смертельно устал. – Здесь находится полдесятка физиков-ядерщиков, и если я дам характеристики…»

«В этом нет необходимости».

Наступило короткое молчание. Затем Моро продолжил:

«Итак, вы получили все необходимые подтверждения, которые удовлетворят любого, кроме разве что самых умственно отсталых. Одна небольшая поправка. Хотя оставшиеся здесь десять бомб имеют мощность три с половиной мегатонны, мощность одиннадцатой, уже установленной и готовой к взрыву, всего полторы мегатонны. Дело в том, что я, откровенно говоря, не совсем уверен в последствиях взрыва бомбы в три с половиной мегатонны. Такой взрыв может привести в действие силы, которые я не хотел бы затрагивать, по крайней мере сейчас».

На этом он сделал паузу.

– Он абсолютно сумасшедший! – убежденно сказал Данн.

– Может быть, может быть, – произнес Райдер. – Одно несомненно: он чертовски талантливый актер. Сделал эффектную паузу и выжидает.

Вновь раздался голос Моро:

«Эта бомба, размерами пятьдесят на сто сантиметров – ее можно поместить в багажник автомобиля, – покоится на дне Тихого океана недалеко от Лос-Анджелеса, на границе залива Санта-Моника. По моим расчетам, при взрыве возникнет цунами, приливная волна высотой в пять-шесть метров, хотя ее высота может вырасти вдвое на узких улицах города, идущих с запада на восток. Последствия взрыва будут ощущаться на севере вплоть до мыса Аргуэлло, а на юге – до Сан-Диего. Жителям прибрежных островов, в частности острова Санта-Каталина, придется искать спасения в горах. Боюсь, никому не известно, скажется ли это на разломе Ньюпорт-Инглвуд. Если да, то придется эвакуировать весь город.

Должен серьезно предостеречь всех от глупых попыток определить местонахождение заряда. Бомба может быть взорвана в любое время, и она будет взорвана при любом поползновении помешать мне. Если это произойдет до эвакуации всего населения, последствия окажутся катастрофическими. Я хочу сказать, что любой человек, решивший послать самолеты или суда обследовать район между островами Санта-Крус и Санта-Каталина, станет непосредственным виновником гибели несчетного количества людей.

У меня есть определенные требования, которые я доведу до вашего сведения в час дня. Если к полуночи они не будут удовлетворены, завтра в десять утра я взорву водородную бомбу. Если же и после этого мои требования останутся без ответа, остальные бомбы – не одна бомба, а все оставшиеся в моем распоряжении бомбы – будут взорваны в субботу ночью, между закатом и рассветом».

На этой жизнерадостной ноте Моро закончил свое послание. Ведущий стал представлять своих экспертов, но Данн выключил телевизор, заметив, что если Моро и сам не знает, каковы могут быть последствия взрыва, то что толку слушать так называемых экспертов.

– Ну что, Райдер, можете по праву считать себя пророком. Вы угадали. Похоже, мы действительно промочим ноги. Вы ему верите?

– Естественно. А вы разве нет?

– Верю. И что нам делать?

– Пусть этим займутся соответствующие власти. Что касается меня, то я собираюсь в горы.

– Поверить в это не могу! – возмутился Делаж.

– Браво, – сказал Данн. – Чую дух покорителей Дикого Запада. Я тебе вот что скажу: оставь мне данные на своих ближайших родственников и отправляйся завтра на прогулку в Лонг-Бич. А еще лучше, прокатись на пароме до острова Санта-Каталина. – Он бросил холодный взгляд на пристыженного Делажа, а затем обернулся к Райдеру. – Вы считаете, что жители Лос-Анджелеса всю оставшуюся часть дня не будут думать ни о чем другом?

– Смотрите на проблему шире. Лучшей встряски для самого психованного города в мире и не придумаешь. Отличный повод отпустить поводья и дать выход скрытым фобиям и неврозам. Для фармацевтических магазинов наступит горячая пора.

– Судя по всему, – сказал Паркер, – этот тип не уверен, что его второго предупреждения достаточно, иначе он не стал бы упоминать о чертовых бомбах. Господи Иисусе, представляю себе, какие требования он выдвинет!

– А мы вот не представляем, каковы могут быть эти требования, – вздохнул Данн. – Целых два часа ждать! Чертов ублюдок. Хорошо знает, как довести всех до психоза. – Он ненадолго задумался. – Интересно, а почему он не стер упоминания о пытках? Ведь это портит его имидж, как вы считаете?

– Вы ему поверили? – спросил Райдер.

Данн кивнул.

– В том-то и дело. Это была не игра, это была реальность. Убедительность и достоверность. Меня больше интересует, действительно ли Моро становится беспечным, или просто он настолько самоуверен, что позволил себе сказать так много. Почему он запретил Аахену сообщать характеристики бомб, а позднее сам любезно довел до нашего сведения, что одна из них размером пятьдесят на сто сантиметров? Это не в его стиле. Обычно он говорит мало, к тому же в этой информации не было необходимости. Если бы он позволил Аахену сообщить нам детали, они были бы более точными. Допустим, Моро ничего особенного нам не сообщил, но у меня есть легкое подозрение, что названные им размеры далеки от действительных. И если это так, зачем ему понадобилось нас обманывать?

– Я за вами не поспеваю, – сказал Данн. – К чему вы клоните?

– Если бы я знал к чему. Неплохо бы выяснить, какого типа бомбы обычно проектировал Аахен. Не мог же он не знать, как выглядят бомбы, если осуществлял контроль за их созданием? Было бы славно, если бы вам удалось выяснить.

– Я позвоню директору и попытаюсь узнать, хотя особых надежд не питаю. Это сверхсекретная информация, и есть организации, относительно которых ФБР имеет лишь ограниченное право на расследование. К ним относится и Комиссия по атомной энергии.

– Даже в случае общенациональной угрозы?

– Я же сказал, сделаю все, что в моих силах.

– А вы бы могли разузнать о прошлом шерифа Хартмана? Только не по полицейским материалам. Думаю, Левинтер и Донахью сделали все возможное, чтобы материалы, имеющиеся на него в полиции, были подправлены.

– Тут мы вас опередили, сержант. Все уже сделано.

– Что ж, спасибо. А теперь, в свете услышанного, как вы относитесь к моему намерению нарушить гражданские права Левинтера?

– Левинтера? А кто такой Левинтер?

– Вот именно, – сказал Райдер и вышел из кабинета в сопровождении Паркера и Джеффа.

Они остановились у здания, где располагалась редакция газеты «Экземинер». Райдер поднялся к Аарону, издателю, быстро с ним переговорил и через несколько минут вышел из здания с плотным конвертом в руке. Внутри машины он вынул из конверта фотографию и показал ее Паркеру и Джеффу. Паркер изучал ее с интересом.

– Красавица и чудовище? Рассвет и закат? Как ты думаешь, сколько нам отвалит «Глоб» за этот шедевр?

Левинтер сидел дома и, судя по всему, никуда не собирался выходить. Если он и испытывал теплые чувства к своим посетителям, то умело скрывал это. Напротив, он выразил явное неудовольствие, когда трое полицейских втолкнули его в его же собственную шикарно обставленную гостиную. Паркер заговорил первым:

– Мы из центрального управления. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

– Я судья. – Прежнее холодное высокомерие исчезло из голоса Левинтера. – Где ваш ордер?

– Вы были судьей. Впрочем, были вы судьей или все еще являетесь им, в любом случае вы болван. Для вопросов не нужно ордера. И это приводит нас прямо к первому вопросу: почему вы предоставили Донахью подписанные пустые бланки ордеров на обыск? Разве вы не знали, что это нарушение закона? А еще судья! Или будете все отрицать?

– Конечно буду.

– Это очень глупо для такого опытного судьи. Неужели мы стали бы вас обвинять без достаточных оснований? Они у нас имеются. Вы сможете ознакомиться с ними в управлении. Ну что ж, начало положено. Мы установили, что вы лжец. Впредь каждое ваше заявление будет автоматически подвергаться сомнению, пока мы не получим независимого подтверждения. Вы по-прежнему будете все отрицать?

Левинтер ничего не ответил. Паркер великолепно умел устрашать и запугивать.

– Мы обнаружили ордера в сейфе у Донахью, – продолжал Паркер, – когда обыскивали его дом.

– На каком основании?

– Вы больше не судья. А Донахью арестован.

Левинтер, похоже, забыл, что он больше не судья.

– На каком основании?

– Взяточничество и коррупция. Ну, вы знаете, шантаж и отмывание грязных денег с помощью продажных полицейских. Впрочем, большую часть сумм он удерживал в свою пользу. – Паркер укоризненно посмотрел на Левинтера. – Вам следовало научить приятеля основным вашим трюкам.

– О чем, черт побери, идет речь?

– Об умении хранить незаконные деньги. Знаете ли вы, что у него на восьми счетах полмиллиона долларов? Ему следовало быть умнее, правда? Этот идиот разместил деньги в местных банках. Другое дело – Швейцария, номерной счет, как у вас в Цюрихе. Кстати, мы его знаем, банк пошел с нами на сотрудничество.

Притворный гнев во взгляде Левинтера тут же сменился на патетику.

– Если вы намекаете на то, что я, главный судья штата Калифорния, замешан в каких-то финансовых махинациях…

– Заткнитесь и оставьте эти словесные построения для настоящего судьи. Мы ни на что не намекаем. Мы знаем. Может быть, вы объясните, каким образом на десяти тысячах долларов, обнаруженных у Донахью, появились отпечатки ваших пальцев?

Левинтер ничего не стал объяснять. Глаза у него забегали из стороны в сторону, но не потому, что в его мозгу зашевелилась мысль о бегстве; просто он боялся встретиться с холодными, осуждающими взглядами трех пар полицейских глаз.

Паркер поймал Левинтера на крючок и не собирался его отпускать.

– Причем это не единственное, в чем обвиняется Донахью. К несчастью для вас, не единственное. Ему придется понести наказание за попытку убийства и совершение убийства. Свидетели и соответствующее признание имеются. В деле об убийстве вы будете проходить в качестве соучастника.

– Убийство? Убийство!

За свою долгую судебную практику Левинтер слышал это слово тысячи раз, но, как ни странно, только теперь вдруг осознал его значение.

– Вы ведь друг шерифа Хартмана?

– Хартмана? – Левинтер начал терять нить разговора.

– Именно так его зовут. В конце концов, вы провели сигнализацию от своего сейфа в его кабинет.

– А, Хартман!

– Да, Хартман. Когда вы видели его в последний раз?

Левинтер нервно облизнул губы, точно так же, как это делали сотни подсудимых, прошедших через его руки за многие годы.

– Не помню.

– Надеюсь, вы хотя бы помните, как он выглядел. Потому что никогда больше не сможете его увидеть. Поверьте мне на слово. Ему оторвало полголовы. Как нехорошо с вашей стороны так поступать с друзьями!

– Да вы сошли с ума! Совсем рехнулись! – Даже новоиспеченному студенту медицинского колледжа не понравился бы странный цвет лица Левинтера, которое приобрело здоровую бледность трупа. – У вас нет никаких доказательств!

– А вы не оригинальны. «Нет доказательств» – именно так говорят все, кто виноват. Кстати, где ваша секретарша?

– Что еще за секретарша? – Последний поворот разговора совсем парализовал мыслительные способности судьи.

– Господи, помоги нам! – Паркер обратил взгляд к небесам, словно взывая о помощи. – Точнее, Господи, помоги вам. Я говорю о Беттине Айвенхоу. Где она?

– Извините, – сказал Левинтер.

Он направился к бару, налил себе бурбона и выпил одним глотком. Однако легче ему от этого не стало. Паркер сказал:

– Думаю, вам действительно нужно было выпить, но вы не поэтому пошли за выпивкой, а чтобы выиграть время на размышление. Так где она?

– Я дал ей выходной.

– Виски вам явно не помогло. Ответ неверный. Когда вы в последний раз разговаривали с ней?

– Сегодня утром.

– Опять ложь. Она со вчерашнего вечера находится под охраной. Оказывает помощь полиции, отвечает на все вопросы. Так что дать ей выходной вы не могли. – Паркер бил без всякой жалости. – Похоже, это у вас выходной. Почему вы не сидите в суде и не вершите правосудие в вашей обычной беспристрастной манере?

– Я плохо себя чувствую, – ответил Левинтер. Его вид соответствовал заявлению.

Джефф посмотрел на отца, надеясь, что он остановит безжалостный допрос, но Райдер взирал на Левинтера с глубочайшим безразличием.

– Плохо себя чувствуете? Ну, по сравнению с тем, что вы почувствуете довольно скоро, когда вам в вашем же суде придется отвечать за убийство, вы сейчас в добром здравии. А дома вы остались потому, что один из ваших преступных сообщников, один из ваших хозяев, если хотите, позвонил из Бейкерсфилда и приказал лечь на дно. А теперь скажите мне, насколько хорошо вы знаете мисс Айвенхоу? Вам, конечно, известно, что ее настоящая фамилия Иванова?

Левинтер вновь устремился к бару с напитками. Усталым голосом отчаявшегося человека он спросил:

– Сколько еще будет продолжаться этот… эта инквизиция?

– Недолго. Если вы скажете правду. Так я жду ответа на свой вопрос.

– Насколько хорошо… Она моя секретарша, вот и все.

– И не более того?

– Конечно.

Райдер шагнул вперед и показал Левинтеру фотографию, которую взял в редакции «Экземинера». Левинтер уставился на нее как загипнотизированный, затем снова облизал губы.

– Милая малютка, – обыденным тоном произнес Райдер. – Конечно, ее шантажировали. Она нам все рассказала. Шантажировали не из-за того, что изображено на фотографии, – это так, побочный продукт. Главным образом, как нам известно, ее использовали для перевода поддельных русских документов.

– Поддельных?

– А! Значит, документы подлинные. Интересно, зачем Моро понадобились от вас списки инженеров, бурильщиков и других специалистов? А еще интереснее, почему двадцать шесть из них пропали?

– Бог знает, о чем вы говорите.

– Вы тоже знаете. Смотрели сегодня утром телевизор?

Левинтер озадаченно покачал головой.

– Значит, вы еще не слышали, что завтра в десять часов утра Моро собирается взорвать водородную бомбу где-то в районе залива Санта-Моника?

Левинтер не произнес ни слова, и на его лице не отразилось никаких чувств. Наверное, уже нечему было отражаться.

– У такого известного судьи – и такие странные друзья, Левинтер.

Понимание происходящего с трудом пробилось в сознание судьи. Он спросил тусклым голосом:

– Это вы были здесь вчера вечером?

– Да. – Райдер кивнул на Джеффа. – А это Перкинс. Помните Перкинса? На самом деле это патрульный Райдер, мой сын. Если вы не совсем глухи и слепы, то должны знать, что ваш дружок Моро держит в заложниках двух членов нашей семьи. Одна из них, моя дочь и сестра моего сына, ранена. Догадываетесь, каковы наши чувства к вам? Да, Левинтер, кроме того, что вы насквозь продажны, что вы похотливый старый козел, предатель и соучастник убийства, вы еще и ничтожество, кровопийца, мерзавец и мошенник. Вас загнали в угол точно так же, как вы сами загнали в угол Донахью, мисс Иванову и Хартмана. Вас использовали как подсадную утку, чтобы направить нас по несуществующему русскому следу. Меня интересуют только две вещи: кто платил вам и кому поставляли сведения вы? От кого вы получали деньги, шифровальную книгу, инструкции о найме мисс Ивановой и о составлении списка, двадцать шесть человек из которого теперь исчезли? И кому вы сами вручили этот список?

Наконец-то на лице Левинтера появилось выражение: он крепко сжал губы. Джефф не успел моргнуть, как его отец с совершенно бесстрастным лицом шагнул вперед и замахнулся пистолетом. Левинтер закрыл глаза, вскинул вверх руку, как бы защищаясь, и быстро отступил назад, но зацепился пяткой за коврик и рухнул на пол, ударившись затылком о стул. Секунд десять судья лежал неподвижно, затем медленно сел. Он ошеломленно огляделся, явно испытывая трудности в установлении взаимосвязи между собой и окружающей его обстановкой. Видно было, что он не притворяется.

– У меня больное сердце, – хрипло произнес он. Глядя на него и слыша этот голос, нельзя было ему не поверить.

– Плакать об этом я буду завтра. Кстати, как вы думаете, ваше сердце протянет достаточно долго, чтобы позволить вам встать на ноги?

Медленно, дрожа и опираясь на стул и стол, Левинтер поднялся на нетвердые ноги и остался стоять, вцепившись в стол. Райдер даже не двинулся с места.

– Человек, от которого вы получили все эти вещи, и человек, которому вы передали списки, – это один и тот же человек?

– Позвоните моему врачу, – простонал Левинтер, хватаясь за грудь. – Ради бога, помогите. Я перенес уже два сердечных приступа.

Его лицо исказилось от страха и боли. Он чувствовал – и был недалек от истины, – что его жизни угрожает смертельная опасность, и умолял сохранить ему жизнь. Райдер взирал на него с безразличием средневекового палача.

– Рад это слышать, – отозвался он. Джефф с ужасом посмотрел на отца, но тот не отводил взгляда от Левинтера. – Моей совести будет легче, если вы умрете и при этом на вашем теле не будет следов, когда за вами приедет машина из морга. Так это был один и тот же человек?

– Да, – раздался едва слышный шепот.

– Тот же самый, что звонил вам из Бейкерсфилда?

– Да.

– Как его фамилия?

– Не знаю.

Райдер приподнял свой пистолет. Левинтер со страхом и отчаянием уставился на него и несколько раз повторил:

– Не знаю, не знаю.

Джефф не вытерпел и впервые вмешался в разговор, твердо сказав:

– Он действительно не знает.

– Я ему верю. – Райдер не спускал взгляда с Левинтера. – Опишите мне этого человека.

– Не могу.

– Или не хотите?

– Он был в капюшоне. Как перед Богом клянусь, он был в капюшоне.

– Если Донахью получил десять тысяч долларов, то вы получили значительно больше. Вероятно, во много раз больше. Расписку ему давали?

– Нет. – Левинтер вздрогнул. – Он просто сказал, что если я нарушу слово, то он сломает мне позвоночник. И он может это сделать – такой громадины я еще в жизни не видел.

– Вот как! – Райдер на мгновение остановился, слегка улыбнулся и продолжил свою не слишком обнадеживающую речь: – Он все еще может появиться и выполнить обещание. В свете всех этих неприятностей гораздо безопаснее отдаться в руки правосудия и врачей тюремной больницы.

Он достал пару наручников и защелкнул их на запястьях Левинтера. Голос судьи прозвучал слабо и неубедительно:

– У вас нет ордера на арест.

– Не будьте таким тупым и не смешите меня. Я не хочу никаких переломов позвоночника, никаких ненужных звонков по телефону, никаких попыток бегства и, уж конечно, никаких самоубийств. – Он посмотрел на фотографию, которую все еще держал в руке. – Вы долго будете меня помнить. Я хочу, чтобы вы сгнили в Сан-Квентине.

Райдер подвел Левинтера к двери, остановился и посмотрел в сторону Паркера и Джеффа.

– Обратите внимание, я до него и пальцем не дотронулся.

– Майор Данн никогда в это не поверит. Так же как и я, – отозвался Джефф.

Глава 10

– Вы нас использовали! – Лицо Барнетта побелело и исказилось. Он так дрожал от неудержимого гнева, что «Гленфиддиш» выплескивался из его стакана на пол кабинета Моро, но Барнетт даже не замечал этого возмутительного расточительства. – Вы обманули нас! Мерзкий ублюдок! Прекрасная работа, ничего не скажешь, – склеить наши записи и свое собственное обращение!

Моро предостерегающе поднял палец:

– Перестаньте, профессор. Это не поможет. В самом деле, вы должны научиться сдерживать себя.

– А на кой черт это ему нужно?! – Шмидт был в не меньшей ярости, чем Барнетт, хотя лучше контролировал себя. Все пятеро физиков, а также Дюбуа и двое охранников собрались в кабинете Моро. – Мы беспокоимся не за свои репутации и не за свои имена. Мы думаем о жизнях тысяч людей, и если эти жизни погаснут, мы будем нести за это ответственность. По крайней мере, моральную. Каждый зритель, каждый слушатель, каждый читатель в нашем штате убежден, что мощность водородной бомбы, которую вы установили на дне, действительно полторы мегатонны. А ведь нам хорошо известно, что она в три с половиной мегатонны. Но если люди поверят – а с чего бы им не поверить? – что это часть все той же единой записи, то они будут считать, что все сказанное вами произнесено с полного нашего согласия. Вы чудовище! Зачем вы это сделали?

– Чтобы добиться нужного воздействия, – невозмутимо ответил Моро. – Самая элементарная психология. Детонация устройства мощностью в три с половиной мегатонны приведет к весьма впечатляющим последствиям, и я хочу, чтобы люди говорили себе: «Если это была бомба в полторы мегатонны, то что же будет, если взорвать все тридцать пять мегатонн?» Это придаст весомости моим требованиям, верно? В атмосфере террора все возможно.

– Я поверю чему угодно насчет вас, – заявил Барнетт. Он бросил взгляд на развалину, некогда бывшую Уилли Аахеном. – Чему угодно. Даже тому, что вы готовы подвергнуть риску тысячи жизней, чтобы добиться психологического эффекта. Вы понятия не имеете о том, какой характер примет цунами, какой высоты может достичь приливная волна и произойдет или нет землетрясение в районе разлома Ньюпорт-Инглвуд. И вам на все это наплевать, лишь бы добиться нужного эффекта.

– Вы преувеличиваете, профессор. Если говорить о высоте приливной волны, то люди наверняка оставят значительный запас надежности между уровнем подъема воды, о котором я говорил, и худшими своими опасениями. Что же касается разлома Ньюпорт-Инглвуд, то лишь безумец останется в том районе после десяти часов утра. Не могу представить, чтобы толпы людей направились завтра в Голливудский парк на скачки. Думаю, ваши страхи в основном необоснованны.

– В основном! В основном! То есть утонет несколько тысяч – и ладно?

– У меня нет причин любить американцев. – Моро по-прежнему сохранял каменное спокойствие. – Они не были особенно добры ко мне.

Наступило молчание, а затем Хили тихо произнес:

– Это даже хуже, чем я предполагал. Расовые проблемы, религия, политика… Этот человек изувер, фанатик.

– Он просто спятил, – подытожил Барнетт и потянулся за бутылкой.

– Судья Левинтер желает сделать добровольное признание, – сказал Райдер.

– Неужели? – Данн пристально посмотрел на дрожащую от страха фигуру, бледную тень того, кто так долго властвовал в суде. – Дело обстоит именно так, судья?

– Конечно так, – нетерпеливо перебил его Райдер.

– Послушайте, сержант, я задал вопрос судье.

– Мы с Джеффом были там, – сказал Паркер. – Никакого принуждения или насилия. Сержант Райдер прикоснулся к судье лишь один раз – когда надевал на него наручники. Мы не стали бы лжесвидетельствовать, майор Данн.

– Надеюсь. – Данн обратился к Делажу: – Отведи его в соседний кабинет. Я приму у него заявление через минуту.

– Подождите уводить его, – попросил Райдер. – О Хартмане что-нибудь слышно?

Впервые с начала разговора Данн позволил себе улыбнуться:

– Наконец-то повезло. Сообщение пришло только что. Оказывается, Хартман жил несколько лет в доме своей овдовевшей сестры, вот почему его имени не оказалось в телефонной книге. До последнего времени он редко бывал там. Много путешествовал. Вы ни за что не догадаетесь, чем он занимался.

– Буровыми вышками.

– Черт побери, Райдер, так испортить удовольствие человеку! – с легкой досадой произнес Данн. – Вы правы, он был бригадиром подсобных рабочих на буровой вышке. Самые лучшие характеристики. А как вы узнали?

– Я не знал. Кто был его поручителем?

– Два известных местных бизнесмена, а что?

– Донахью и Левинтер.

– Угадали.

Райдер посмотрел на Левинтера:

– Вместе с Хартманом вы составили тот список бурильщиков и инженеров: вы – воспользовавшись данными, полученными во время судебных расследований, и сообщениями нефтяных компаний, а Хартман – на основе личного опыта. Верно?

Левинтер ничего не ответил.

– Ну, по крайней мере, он этого не отрицает. Скажите, Левинтер, это ведь Хартман нанимал тех людей?

– Не знаю.

– Это он занимался их похищением?

– Не знаю.

– Однако он так или иначе контактировал с ними?

– Да.

– И доставлял их?

– Думаю, что да.

– Отвечайте «да» или «нет».

Левинтер собрал остатки своего достоинства и повернулся к Данну:

– На меня оказывают давление.

– Если вам угодно так это называть, – без всякого сочувствия ответил Данн. – Продолжайте, сержант.

– Так да или нет?

– Да, черт побери, да.

– Итак, он должен был знать, куда доставят людей после найма, добровольного или принудительного. Если предположить, что именно Моро несет ответственность за их исчезновение, то у Хартмана была прямая связь с Моро или он знал, как с ним связаться. Вы должны признать это.

Левинтер опустился на стул. Он стал еще больше походить на труп.

– Ну, если вы так говорите…

– И конечно, вы с Донахью пользовались той же связью.

– Нет! – закричал Левинтер.

– Ну ладно, – согласился Райдер, – это вполне правдоподобно.

– Вы ему верите? – спросил Данн. – Верите, что у него не было прямой связи с Моро?

– Конечно. Будь у него такая связь, он был бы уже мертв. Славный парень этот Моро. Так хорошо хранит секреты, что его левая рука не знает, чем занимается правая. Только Хартман обо всем знал. Моро считал, что Хартман совершенно чист. Кто бы мог подумать, что я выйду на него благодаря системе сигнализации, связывающей сейф Левинтера и контору Хартмана? Моро, разумеется, ничего об этом не знал. Если бы он знал, то никогда не подставил бы Левинтера и Донахью, подбрасывая с их помощью улики, уводящие нас на ложный путь. Но Моро рисковать не любит. Он отдал строгий приказ Левинтеру и Донахью, что если кто-нибудь выйдет на Хартмана, единственного человека, связанного непосредственно с ним, то Хартмана следует устранить. Как видите, все очень просто. – Он задумчиво посмотрел на Левинтера, а затем на Данна. – Уведите, пожалуйста, этот столп правосудия. Меня от него тошнит.

Когда Левинтера увели, Данн сказал:

– Честная работа! Я недооценил вас, сержант Райдер. В смысле, что вы не сломали ему шею. Я начинаю сомневаться, что смог бы поступить так же.

– Уж таким благородным я родился. Кстати, нет ли чего от вашего босса – Барроу, кажется, – относительно типа бомб, проектированием которых занимался профессор Аахен, когда Моро похитил его?

– Я позвонил Барроу. Он обещал связаться с Комиссией по атомной энергии и перезвонить. Такие люди времени даром не теряют. Но пока ответа от него не было. Он интересовался, зачем нам это нужно.

– Да я и сам толком не знаю. Я уже говорил, что, по-моему, Моро пытается сбить нас со следа. Кстати, о Моро: что-нибудь слышно из Манилы?

Данн посмотрел на часы, а затем, с легким раздражением, на Райдера:

– Вы вышли отсюда ровно час и пять минут назад. Манила, должен напомнить, все-таки не в двух кварталах отсюда. Что-нибудь еще?

– Ну, раз вы предлагаете…

Данн моментально закрыл глаза.

– Друг Карлтона, проживающий в Иллинойсе, упоминал о каком-то гигантском мужчине, входившем в группу религиозных фанатиков, с которыми заигрывал Карлтон. Левинтер тоже говорил, причем весьма испуганным голосом, о похожем человеке, который грозился сломать ему позвоночник. Возможно, это один и тот же тип. Вряд ли найдется много людей ростом в два метра.

– Два метра?

– Вот именно. Думаю, нетрудно проверить, не был ли когда-нибудь в нашем штате обвинен или осужден человек такого роста и не является ли он членом одной из этих дурацких организаций. Такого великана не скроешь, да, скорее всего, он и не станет скрываться. И еще – вопрос о вертолете.

– Да?

– Не просто о вертолете, а о конкретном вертолете. Было бы славно, если бы вы его разыскали.

– Пустяки, – саркастически бросил Данн. – Во-первых, в Калифорнии вертолетов больше, чем в любом другом районе мира. Во-вторых, ФБР растянется во все стороны…

– Растянется во все стороны! Послушайте, майор, сегодня утром мне не до шуток. Восемь тысяч агентов растянулись во все стороны, и чего они добились? Ничего. Я могу спросить, чем они занимаются, и ответ будет такой же – ничем. Когда я говорил о конкретном вертолете, то имел в виду один очень конкретный вертолет. Тот самый, который доставил атомную бомбу в долину Юкка. Или ваши восемь тысяч агентов уже занялись этой мелочью?

– Ну-ка объясните.

Райдер повернулся к своему сыну:

– Джефф, ты говорил, что знаешь тот район. Долины Юкка и Француза.

– Да, я был там.

– В той местности колеса могут оставлять следы?

– Конечно, только не везде. Там кругом скалы, но есть и камни, и галька, и песок. В общем, шансы есть.

– Так вот, майор, не мог бы кто-нибудь из этих восьми тысяч агентов заняться проверкой следов, оставленных транспортом – грузовиками, машинами, багги – в районе кратера? То есть тех следов, которые эти агенты не уничтожили в своем бешеном броске к месту преступления?

– Сам я там не был. Делаж? – Делаж уже поднял телефонную трубку. – Вертолеты? По-твоему, интересная мысль?

– Думаю, что да. Если бы я был на месте Моро, то именно таким способом опустил бы водородную бомбу на дно Тихого океана. Это сразу исключает необходимость достаточно сложной и к тому же привлекающей внимание доставки бомбы к берегу на грузовике, а затем лодкой в море.

Данн продолжал сомневаться:

– И все-таки в Калифорнии чертовски много вертолетов.

– Ограничьте круг поиска организациями всяких фанатиков, ненормальных, разочарованных и так далее.

– При нашей развитой системе дорог кому придет в голову…

– Ограничьтесь горами. Если помните, мы более или менее согласились, что Моро и его друзья скрываются в горах.

– Вообще-то, чем более экстремистски настроена группа, тем выше она забирается в горы. А из такого места только на вертолете куда-нибудь и доберешься. Однако вертолет – дорогостоящая штука. Его, конечно, могли нанять с почасовой оплатой, но вряд ли наемный пилот согласится везти за своей спиной водородную бомбу.

– А может быть, пилота не нанимали, да и вертолет тоже. Тогда это грузовик. Точнее, грузовики. Пригодные для транспортировки компонентов оружия, например материалов, украденных из Сан-Руфино.

– Уловили мысль, Лерой? – спросил Данн.

Лерой кивнул и, подобно Делажу, потянулся к телефону.

– Спасибо, – сказал Райдер и немного подумал. – Пока это все. Увидимся позже.

Джефф взглянул на часы:

– Не забудь, через сорок пять минут Моро выйдет в эфир со своими условиями, требованиями, угрозами или чем там еще.

– Вряд ли стоит его слушать. В любом случае ты сможешь пересказать мне то, что он говорил.

– А ты куда?

– В библиотеку. Займусь современной историей. Нужно заполнить пробелы в образовании.

– Понятно. – Джефф посмотрел на дверь, захлопнувшуюся за Райдером, и обернулся к Данну. – На самом деле ничего не понятно. Как вы считаете, с ним все в порядке?

– Если уж с ним не все в порядке, – задумчиво произнес Данн, – то что тогда говорить о нас?

Когда Райдер через полтора часа вернулся домой, Джефф и Паркер пили пиво, сидя перед телевизором. Райдер был в приподнятом настроении. Правда, он не улыбался во весь рот, не смеялся и уж тем более не зубоскалил – это было не в его характере. Но для человека, у которого два члена семьи находятся в заложниках и которому угрожает реальная возможность утонуть или испариться, он был на удивление собранным и спокойным. Райдер взглянул на экран телевизора: сотни небольших судов, некоторые с поднятыми парусами, сбились в кучу в безнадежной попытке отплыть от берега, беря направление явно наугад и все время налетая друг на друга. Гавань была небольшая, и выходу в море мешали с полдюжины пирсов. Площадь для маневра оказалась слишком мала, и царил абсолютный хаос.

– Ну и ну! – воскликнул Райдер. – Это нечто! Прямо-таки Трафальгарское или Ютландское сражение. Тоже были очень суматошные морские битвы.

– Папа, – с нечеловеческим терпением произнес Джефф, – это Марина-дель-Рей в Лос-Анджелесе. Яхтсмены пытаются выбраться из бухты.

– Знаю я это место. Мальчики из Калифорнийского яхт-клуба и клуба Дель-Рей проявляют свое обычное морское хладнокровие, если не сказать стоицизм. При такой скорости им понадобится неделя, чтобы выбраться из бухты. К чему так спешить? Между прочим, это создает для Моро проблему, ведь то же самое происходит, наверное, во всех гаванях Лос-Анджелеса. Он предупреждал, что если хоть одно судно появится в районе между островами Санта-Крус и Санта-Каталина, то он взорвет бомбу. Еще пара часов – и на воде будет не одна тысяча суденышек. Да, Моро совершил промашку, хотя должен был это предвидеть.

– Согласно сообщению комментатора, – сказал Паркер, – никто и близко не собирается туда подходить. Они хотят воспользоваться проливами Санта-Барбара и Сан-Педро и уйти вдоль берега как можно дальше на юг или север.

– Берут пример с леммингов. Даже небольшие лодки в открытом море могут благополучно преодолеть приливную волну как обычное легкое волнение. Только на мелководье или в дельте она начинает представлять угрозу для людей. И все же чем вызвана эта суета?

– Паникой, – ответил Паркер. – Владельцы маленьких суденышек пытаются транспортировать их с помощью трейлеров, число которых ограниченно. Они уже настолько перегружены, что все время ломаются. Запасы бензина и солярки на исходе, а те, у кого есть топливо, зажаты в тиски ищущими топливо, так что не могут сдвинуться с места. Кроме того, уже были случаи, когда суда на полной скорости устремлялись вперед, забыв сняться с якоря. – Паркер грустно покачал головой. – Похоже, все калифорнийцы по природе своей горожане и никогда моряками не станут.

– Это еще что, – заметил Джефф. – Считается, что мы автомобильная нация, а только посмотрите, что происходит на улицах Санта-Моники и Венис. То же самое, что и здесь, разве что на земле. Повсюду громадные пробки. Машины прут напролом, как танки, водители выскакивают из машин и с кулаками бросаются друг на друга. Просто уму непостижимо.

– И такое, наверное, везде, – сказал Райдер. – Готов поспорить, что Моро в экстазе прильнул к экрану. И все, конечно, устремляются на восток. Какие-нибудь распоряжения со стороны городских властей были?

– Мы не слышали.

– Будут. Дайте им время. Они, как все политики, ждут, пока большая часть населения придет в движение, наблюдают за их действиями, а потом выходят на авансцену и говорят, что надо делать. В этом доме есть какая-нибудь еда?

– Что? – Джефф на мгновение утратил равновесие духа. – А, да. На кухне есть сэндвичи.

– Отлично.

Райдер направился было на кухню, но внезапно остановился – что-то на экране привлекло его внимание.

– Какое поразительное совпадение! Можно только надеяться, что этот добрый знак предназначен для нас, а не для Моро.

– Ну да, как же, жди, – проворчал Джефф.

– Видишь причал в нижнем правом углу экрана? На юго-востоке, широкий такой? Или я ошибаюсь, или это и есть источник всех наших тревог.

– Этот причал? – недоверчиво воззрился Джефф.

– Это название. «Минданао».

Минутой позже Райдер удобно расположился в кресле с сэндвичем в одной руке и пивом – в другой, вполглаза наблюдая за экраном. Вдруг он уставился на экран и сказал:

– Интересно…

На экране действительно происходило кое-что интересное. Столкнулись три частных двухмоторных самолета. Кусок крыла одного из них упал на землю. Шасси второго рухнули вниз, а за третьим тянулся шлейф дыма.

– Земля, море и воздух. – Райдер покачал головой. – Знаю я это место. Клеверное поле в Санта-Монике. Выскажу предположение, что авиадиспетчер очень торопился удрать в горы.

– Честное слово, папа! – Джефф едва сдерживался. – Иногда так и хочется тебя треснуть! Лучше скажи, что ты думаешь по поводу ультиматума Моро?

– А ничего.

– Господи Иисусе!

– Спокойнее. Я ничего не знаю об ультиматуме. Ничего не видел, не слышал и не читал.

– Господи Иисусе! – повторил Джефф и впал в молчание.

Райдер вопросительно взглянул на Паркера, который взял на себя труд рассказать о том, что произошло.

– Моро, как всегда, появился в назначенное время. На сей раз он был скуп на слова. Я бы даже сказал, чрезвычайно скуп. Ультиматум его очень прост: дайте мне местонахождение и длину рабочей волны всех радарных установок на Восточном и Западном побережьях, всех стратегических бомбардировщиков США и НАТО, а также всех ваших шпионских спутников, или я нажимаю на кнопку.

– Он действительно так сказал?

– Ну, может, чуть больше, но смысл именно такой.

– Чушь собачья. Я же говорил вам, что не стоит его слушать. Я был о нем лучшего мнения. Ребятки на Потомаке и в Пентагоне, наверное, закрутились, как на высокоскоростной центрифуге.

– Ты что, не веришь этому? – сказал Джефф.

– Если ты пришел к такому выводу, исходя из моей реакции, то ты прав.

– Но послушай, папа…

– Слушать-то нечего. Все это ерунда. Возможно, конечно, что мне придется пересмотреть это суждение о Моро. Возможно, он сам осознает, что выдвинул непомерные требования. Возможно, он прекрасно понимает, что приняты они не будут. Возможно, он и не хочет, чтобы они были приняты. Но попробуйте-ка убедить в этом американский народ, особенно ту его часть, что находится на службе у государства. Для этого требуется время, много времени, которого у нас просто нет.

– Непомерные требования? – осторожно произнес Джефф.

– Дай мне подумать. – Райдер жевал сэндвич и пил пиво, все время думая о чем-то своем. – Тут есть три вещи, и ни одна из них не имеет смысла. Надеюсь, в Пентагоне это тоже сообразят, там сидят отнюдь не тупицы, как считают газетчики Нью-Йорка и Вашингтона. Во-первых, что мешает им скормить Моро вполне убедительную на первый взгляд информацию? Откуда он узнает, что это фальшивка? Но даже если до него дойдут какие-то слухи, как он сможет их проверить? У него такой возможности нет. Во-вторых, Пентагон с радостью махнет рукой на Калифорнию, лишь бы не касались его первой линии обороны при ядерной атаке. И в-третьих, если Моро в состоянии стереть с лица земли Лос-Анджелес и Сан-Франциско – а мы должны признать, что он в состоянии, – тогда что помешает ему проделать то же самое с Нью-Йорком, Чикаго, Вашингтоном и другими городами, пока в конце концов он не добьется прямым путем того, чего смог бы добиться косвенным путем, выводя из строя наши радары? Короче, во всем этом нет никакого смысла. Но все совпадает.

Джефф молча переваривал сказанное. Паркер медленно произнес:

– Конечно, ты можешь сидеть здесь и разглагольствовать с… как там называют это спокойствие?..

– Олимпийское, – услужливо подсказал Райдер.

– Вот именно. Ты можешь сидеть здесь и разглагольствовать с олимпийским спокойствием, но ведь ты заранее настроил свой могучий ум на то, что не поверишь ни единому слову Моро, и к тому же ты уверен, что он не скажет того, что, по твоему убеждению, он не хочет говорить.

– Очень проницательно, сержант Паркер. Правда, несколько путано, но все равно проницательно.

– И еще ты сказал, что все совпадает.

– Да, сказал.

– Значит, тебе известно что-то такое, чего не знаем мы?

– Я знаю то же, что и ты, плюс к тому почерпнул из книжек кое-какие сведения о землетрясениях и современной истории, в результате чего Джефф решил, что я нуждаюсь в услугах психиатра.

– Я вовсе не говорил…

– Иногда и не нужно говорить, чтобы сказать что-то.

– До меня дошло, – сказал Паркер. – У всех хороших детективов есть своя версия. У тебя она имеется?

– Ну, со всей должной скромностью…

– Скромностью? Наверное, солнце теперь садится на востоке! У меня даже нет времени на многозначительную паузу. Это Минданао?

– Да, Минданао.

Когда Райдер закончил, Паркер сказал Джеффу:

– Ну и что ты думаешь?

– Я пока что пытаюсь усвоить все это, – пробормотал Джефф. – Мне надо поразмышлять.

– Конечно, конечно, мой мальчик. Но первые впечатления?

– Вроде бы все логично. И чем больше я размышляю – то есть если бы мне дали больше времени на размышления, – тем более логичным это кажется. Наверное, так и есть.

– Посмотри на своего старика, – сказал Паркер. – Разве на его лице видна хотя бы тень сомнения?

– Ничего, кроме самодовольной ухмылки. Вообще-то, я не вижу никаких проколов в его версии. – Джефф еще немного подумал и наконец решился: – По-моему, в этом есть смысл.

– Ну вот, Джон, – весело заметил Паркер, – большей похвалы из твоего сына не выжмешь. Я присоединяюсь к его мнению. Пойдемте, господа, посмотрим, как среагирует на эту версию майор Данн.

Данн даже не стал задумываться, есть ли в предложенной версии какой-то смысл. Он тут же обратился к Лерою:

– Соедините меня с мистером Барроу. И держите вертолет наготове. – Он энергично потер руки. – Так-так. Похоже, вы собираетесь навести шороху в Лос-Анджелесе, сержант.

– Не я, а вы. Высшее начальство вызывает у меня раздражение. Ваш шеф почти похож на человека, а вот в отношении Митчелла я этого сказать не могу. Теперь вы знаете об этом деле столько же, сколько и я, тем более что это всего лишь мои догадки. Кого мне действительно хотелось бы видеть, так это профессора Бенсона. Если вы сможете это устроить, буду признателен.

– Договорились, но только если слетаете со мной на север.

– Шантаж? – не особенно протестуя, спросил Райдер.

– Ну а как же. – Данн сложил пальцы домиком и поверх них посмотрел на Райдера. – Нет, я серьезно. Для этого есть несколько причин. Во-первых, таким образом мы одним ударом убиваем двух зайцев: Пасадена всего в десяти минутах полета от нашего тамошнего офиса. Во-вторых, если вы будете отсутствовать, то Барроу и Митчелл автоматически придут к выводу, что у вас не хватает мужества отстаивать свою точку зрения. К тому же вы единственный, кто может позволить себе разговаривать с ними в таком тоне, из-за которого меня бы тут же уволили. Они начнут копать и задавать вопросы, на которые мне не ответить. Вы, конечно, можете возразить, что рассказали мне обо всем существенном, но ведь есть детали, в тот момент казавшиеся вам несущественными. Какой смысл оставаться здесь? Все равно здесь больше ничего не удастся сделать. Вы же прекрасно понимаете, что самое трудное – это убедить чиновников в правильности вашей версии. – Данн улыбнулся. – Неужели вы будете настолько бессердечны, что лишите меня радости лицезреть эту встречу?

– Он просто боится больших злых волков, – усмехнулся Джефф.

Как и все помещения подобного рода, предназначенные для придания его обитателям значимого веса и важного вида, конференц-зал производил должное впечатление. Только здесь стены были покрыты панелями из красного дерева, на которых висели портреты разных людей, очень похожих на лица со стендов «Их разыскивает полиция», хотя на самом деле это были прежние и нынешние директора и высшие руководители ФБР. Именно здесь стоял единственный в здании овальный стол из красного дерева, сверкавший тем великолепием, какое редко увидишь у столов, которые честно трудятся изо дня в день. Вокруг стола размещались двенадцать стульев, обтянутых кожей, прибитой медными гвоздями, единственные стулья подобного рода во всем здании. На столе перед каждым стулом лежали письменные принадлежности: пресс-папье, подставка для ручек и карандашей, а также бутылка с водой и стакан. Богато оснащенный бар стоял у стены, рядом со скользящей деревянной дверью. Общее впечатление несколько портили два места для стенографисток, являвшие целый ряд красных, белых и черных телефонных аппаратов. В этот день стенографистки отсутствовали, поскольку совещание по серьезнейшей проблеме национальной безопасности носило сверхсекретный характер. Выражение лиц всех двенадцати его участников лишний раз подтверждало это.

Место во главе овального стола пустовало – Барроу и Митчелл уселись на равном удалении от него, чтобы не было обвинений в их стремлении претендовать на роль председателя. Мир вот-вот готов был провалиться в тартарары, но тем не менее ему приходилось ждать, пока не будет подписан протокол. У обоих начальников имелось по трое помощников, в общей сложности шесть человек, вооруженных важными бумагами и журналами. Сам факт созыва такого совещания свидетельствовал о никчемности всех этих бумаг, но для присутствующих они были необходимы, поскольку придавали значимость – без них те были ничто. Встречу открыл Митчелл, которого выбрали путем подбрасывания монеты.

– Для начала, – заявил он, – я должен в самой вежливой форме предложить сержанту Паркеру и патрульному Райдеру покинуть совещание.

– Почему? – спросил Райдер.

Никто никогда не оспаривал приказов Митчелла. Он окинул Райдера холодным взглядом:

– Если это необходимо, сержант, я готов объяснить. Это – совещание по проблемам национальной безопасности на самом высшем уровне. Названные лица к присяге не приводились, более того, они по своему положению являются – точнее, являлись, поскольку вышли в отставку, – младшими офицерами полиции. К тому же не имеют официальных полномочий: им даже не вменялось в обязанность вести данное расследование. Так что, полагаю, основания вполне очевидны.

Райдер несколько мгновений сверлил Митчелла взглядом, а затем посмотрел на Данна, сидевшего напротив, и произнес тоном величайшего недоверия:

– И меня притащили сюда только для того, чтобы выслушивать всю эту напыщенную, высокомерную галиматью?!

Данн уставился на свои ногти. Джефф уставился в потолок. Барроу уставился в тот же потолок. А Митчелл в бешенстве уставился на Райдера. Его голос мог бы заморозить ртуть.

– Мне кажется, я плохо расслышал вас, сержант.

– В таком случае освободите место для того, кто хорошо слышит. По-моему, я выразился предельно ясно. Я не хотел сюда приезжать. Ваша репутация хорошо известна, но мне на нее наплевать. Если вы собираетесь выкинуть отсюда мистера Паркера и моего сына, можете то же самое проделать и со мной. Вы говорите, что они не имеют официальных полномочий. Но вы их тоже не имеете, поскольку только что подключились к делу. Они имеют гораздо большее право приказать вам выйти, чем вы – приказать выйти им: в пределах Соединенных Штатов вы не обладаете никаким официальным статусом. Если вы этого не поймете и не перестанете третировать людей, которые действительно занимаются делом, то вам лучше уступить свое кресло другому.

Райдер неторопливо оглядел сидящих за столом. Никто не пытался возражать ему. Лицо Митчелла превратилось в маску. Барроу взирал на происходящее абсолютно бесстрастно – этот человек прекрасно владел собой. Если бы он сейчас подслушивал под дверью, то, наверное, покатывался бы со смеху.

– Итак, после того как мы установили, что здесь по крайней мере семь человек без официальных полномочий, давайте обратимся к расследованию. Оно осуществлялось в значительной степени мистером Паркером и моим сыном, что может подтвердить майор Данн. Они раскрыли убийство шерифа округа, по обвинению в убийстве засадили за решетку коррумпированного начальника полиции, а за соучастие в убийстве арестовали судью, которого уже считали будущим председателем Верховного суда штата. Все трое преступников, включая убитого, имели самое прямое отношение к интересующему нас делу. В ходе расследования их преступлений была получена весьма ценная информация.

Митчелл от удивления даже раскрыл рот. Барроу продолжал сидеть с бесстрастным видом. Очевидно, он уже имел возможность переговорить с Данном. Очевидно было и то, что он не потрудился поделиться с Митчеллом полученной информацией.

– А чего добилось ЦРУ? Я скажу вам. Оно выставило себя и своего директора на посмешище, уж не говоря о выброшенных на ветер деньгах налогоплательщиков, когда послало своих агентов в Женеву в поисках так называемой секретной информации, уже в течение двух лет не сходящей со страниц газет и журналов. Чего еще добилось ЦРУ? Нетрудно догадаться: ничего.

Барроу кашлянул и сказал:

– Вам не кажется, что вы чересчур прямолинейны?

Он мог бы произнести эти слова с большей укоризной, если бы приложил чуть-чуть больше усилий.

– Если люди не понимают иначе, приходится быть прямолинейным.

Голос Митчелла напоминал треск сталкивающихся льдин.

– Ваша позиция ясна, сержант. Вы приехали сюда учить нас, как надо работать.

Но Райдер не собирался отставать от Митчелла.

– Я не сержант. Я простой гражданин и как таковой никому не обязан. Я ничему не могу научить ЦРУ, потому что понятия не имею о том, как вести подрывную деятельность в других государствах или убирать их президентов. Ничему не могу научить и ФБР. Единственное, чего я хочу, – это чтобы меня внимательно выслушали, хотя, в общем-то, мне безразлично, поймут меня здесь или нет. – Он бросил взгляд на Митчелла. – Закройте рот и дайте мне сказать то, ради чего меня сюда привезли, против моего желания кстати. Я хотел бы поскорее уйти отсюда, так как нахожу эту атмосферу неприятной, даже враждебной. Майор Данн обладает всеми необходимыми полномочиями и знает обстоятельства дела.

– Мы дадим вам возможность высказаться, – бесцветным голосом произнес Митчелл.

– Это выражение мне тоже не нравится.

Барроу поморщился. Было нетрудно догадаться, что, несмотря на свою антипатию к Митчеллу, он на какое-то мгновение представил себя на его месте.

– Это выражение, – продолжал Райдер, – использует обычно председатель суда, когда дает осужденному право произнести последнее слово перед казнью.

Барроу повернул руки ладонями вверх и обратился к Райдеру:

– Послушайте, мы уже поняли, что вы человек прямой и откровенный. Пожалуйста, поймите и вы, что мы не считаем ваш приезд бесполезным. Мы внимательно слушаем.

– Благодарю вас. – Райдер не стал тратить время на вступление. – Вы все видели, что творится вокруг на улицах. Когда мы сели на вертолетную площадку у вас на крыше, то увидели сотни таких же улиц. Дороги забиты машинами. Толкотня и давка. Ничего подобного не было уже очень давно. Люди в страхе бегут отсюда. И я их не виню. Если бы я жил здесь, то, наверное, тоже пустился бы в бегство. Они верят, что завтра утром Моро взорвет бомбу. Я тоже не сомневаюсь в этом. Я также уверен, что он собирается взорвать остальные десять атомных бомб, как и обещал. Зато я ни на минуту не поверил в его требования. Это полная ерунда, и он прекрасно об этом знает. Мы должны относиться к его требованиям так, как они того заслуживают: это пустые, бессмысленные требования, которые не могут быть удовлетворены.

– Возможно, вам следует кое-что знать, – сказал Барроу. – Прямо перед вашим приездом прошел слух, что Кремль и Пекин через свои посольства в Вашингтоне заявили протест по этому вопросу. Они клятвенно заверяют, что невинны, как свежевыпавший снег, что выдвинутые против них чудовищные обвинения не имеют абсолютно никаких оснований (правда, никто их ни в чем не обвинял) и что все это – часть разветвленного капиталистического заговора. Впервые на моей памяти они совершенно согласны друг с другом.

– То есть это нельзя назвать обычным официальным отрицанием?

– Вот именно. Они просто сходят с ума.

– Не считайте их виновными в нашем деле. Подобное предположение смехотворно.

– Вы уверены, что на ваше суждение не повлиял тот факт, что вы уже отвергли свидетельства, указывающие на коммунистический след?

– Да, уверен. Впрочем, как и вы.

Митчелл заявил:

– А вот я не уверен.

– Ничего удивительного. Наверное, вы каждую ночь, ложась спать, заглядываете под кровать.

Митчелл скрипнул зубами.

– А если нет, то что?

Сами слова были достаточно безобидны, но их тон не оставлял сомнений, что этот человек готов продолжать упорствовать в своем недоверии ко всему, что скажет Райдер.

– Ну, я как-нибудь это переживу. Все началось, по-видимому, с Филиппин. Вероятно, вы знаете, какая там обстановка. Я, конечно, не специалист по внешней политике, но в последние несколько часов мне пришлось прочитать довольно много литературы по этому вопросу. Сделаю небольшое резюме. На Филиппинах – полная финансовая неразбериха. Огромные амбициозные планы развития, быстро растущие внутренние и внешние долги, гигантские военные расходы – в общем, им приходится туго. Но как и многие другие страны, они прекрасно знают, что надо делать, когда в кошельке пусто, – обратиться к Дядюшке Сэму. И они находятся в выгодном положении, поскольку могут оказывать на нас давление. Филиппины – ключевой пункт военной стратегии США в Тихом океане. Базирование огромного Седьмого флота в Субик-Бэй и стратегически важная авиабаза в том же районе рассматриваются Пентагоном как необходимые и вполне стоящие тех денег, которые выплачиваются за аренду, хотя многим эта сумма представляется чем-то средним между выкупом и вымогательством. На юге Филиппин, на острове Минданао, проживают мусульмане. Это общеизвестно. В отличие от христианства, в исламе нет нравственных запретов на уничтожение человечества в целом. Правда, были времена, когда запрещались убийства мусульман. Концепция священной войны является составной частью их жизни. Именно это они сейчас и реализуют – ведут священный поход против президента Маркоса и его правительства, которое состоит в основном из католиков. Свои действия они считают религиозной войной угнетенного народа. Справедлива та война или нет, не мое дело. Во всяком случае, война очень жестокая. Мне кажется, что это всем хорошо известно. Зато вряд ли известно, что они с такой же ненавистью относятся к Соединенным Штатам. Почему – понять нетрудно. Хотя конгрессмены с ужасом наблюдают за тем, как Маркос ведет борьбу против гражданских свобод, они, я бы сказал, с радостью платят за аренду земель, на которых располагаются наши базы, до семисот миллионов долларов в год. Значительная часть этой суммы расходуется филиппинским правительством на подавление мусульман. Еще меньше известен тот факт, что исламисты с такой же ненавистью относятся к России, Китаю и Вьетнаму. Какого-либо вреда эти страны им не причиняли, но они установили хорошие дипломатические отношения с филиппинским правительством. Поэтому филиппинские исламисты автоматически причислили их к вражескому лагерю. Но сторонникам ислама отчаянно не хватает оружия. Если бы они были вооружены так же хорошо, как восемьдесят правительственных батальонов, оснащенных благодаря любезности Дядюшки Сэма, то представляли бы собой весьма значительную силу. До последнего года они получали вооружение из Ливии. Но Имельда Маркос слетала туда и уговорила полковника Каддафи и его министра иностранных дел Али Туреки перекрыть последний источник снабжения экстремистов с Минданао. И что же им остается делать? Достать оружие или производить свое собственное на Филиппинах невозможно. Даже если бы они не испытывали никакой ненависти к Америке, американцы все равно не стали бы вооружать мятежников. Не обратиться им и к коммунистам, которых они объявили своими врагами. Так что у этих мятежников остается только один выход – покупать. Любая фирма в мире будет поставлять оружие кому угодно, если ей заплатят, – деньги не пахнут. Так почему бы им не воспользоваться этим? Тем более что многие правительства, такие как американское, французское, британское, постоянно занимаются продажей оружия. Единственная проблема – где найти деньги. Решение оказалось простым: пусть сам противник это оружие и поставит. К несчастью, выбор пал на Дядю Сэма. Лучше всего было бы наносить удар за ударом: сперва неожиданно ограбить, затем задеть его чувства и одновременно – одним ударом убить двух зайцев – дискредитировать СССР и Китай, прикрывшись ими, как дымовой завесой. Именно это, как мне кажется, и происходит сейчас в Калифорнии. Самое ужасное заключается в том, что Коран оправдывает любого мусульманина, убившего иноверца, и тот не испытывает при этом никаких угрызений совести. А если ваша совесть чиста, то какая разница между одним человеком и миллионом людей? Если все свободны в проявлении любви и ненависти, то справедлива и священная война?

– Интересная гипотеза, – сказал Митчелл, показывая своим тоном, что он вежливый человек и терпеливо выслушал разглагольствования оппонента о всяких небылицах. – У вас, конечно, есть доказательства в ее подтверждение?

– Ничего такого, что вы сочли бы прямыми доказательствами. Но лучше косвенные доказательства, чем совсем ничего. Во-первых, следует подчеркнуть, что это единственная версия, которая полностью объясняет ситуацию, в которой мы оказались.

– Но вы только что сказали, что им нужны деньги. Если все так, почему же они не потребовали у нашего правительства именно денег?

– Не знаю. У меня забрезжила одна идея, но мне известно, как вы относитесь к подобным озарениям. Во-вторых, эксперты-лингвисты считают, что Моро родом из Юго-Восточной Азии, в которую, кстати, входят и Филиппины. В-третьих, и в этом нет никаких сомнений, он находится в преступной связи с Карлтоном, заместителем начальника охраны Сан-Руфино, якобы похищенным преступниками. Не вызывает сомнений и то обстоятельство, что Карлтон неоднократно посещал Манилу. В-четвертых, Моро, похоже, имеет одну слабость – любовь к шифрам, к псевдонимам. Первый этап операции, которую он проводит, был связан с добычей ядерного топлива, вот почему он намеренно взял себе псевдоним по названию атомной станции, расположенной в заливе Моро, одной из первых ограбленных им. В-пятых, это имя имеет отношение и к другому названию – к заливу Моро на Филиппинах. В-шестых, этот залив находится на острове Минданао и является центром восставших мусульман. В-седьмых, в прошлом году в заливе Моро произошло крупнейшее в истории Филиппин стихийное бедствие: землетрясение в устье залива – он имеет форму полумесяца – вызвало гигантскую приливную волну, унесшую пять тысяч жизней и оставившую без крыши над головой еще семьдесят тысяч жителей. Кстати, подобную волну нам обещают завтра. Я даже готов поспорить, что на субботу пообещают землетрясение. Думаю, тут ахиллесова пята Моро. Видимо, само имя тешит его самолюбие. Ему приятна игра слов, за которой прячутся хищение ядерного топлива, приливные волны и землетрясения.

– И вы называете это доказательствами? – спросил Митчелл мерзким тоном (но все-таки не слишком мерзким).

– Согласен, это не доказательства. Скорее указатели, но очень важные. В полицейской работе вы не можете приступить к делу, пока у вас нет никаких зацепок. Вы начинаете охоту, как ищейка, вставшая в стойку. Можно выразиться иначе. Предположим, я ищу магнитный железняк и пользуюсь компасом. Стрелка вертится и наконец устанавливается в определенном положении, возможно указывая направление, в котором надо искать магнитный железняк. Я беру второй компас – стрелка опять показывает в том же направлении. Это может быть только совпадение, но весьма показательное. Я беру еще несколько компасов, и все они указывают в том же направлении. И я уже перестаю думать о том, что это только совпадение. У меня есть семь стрелок, и все они указывают в одном направлении – Минданао. – Райдер сделал паузу. – Я больше не сомневаюсь, хотя, конечно, понимаю, что вам, господа, нужны конкретные доказательства.

Барроу сказал:

– Я готов поверить в это хотя бы потому, что не вижу ни одной стрелки, указывающей в каком-нибудь другом направлении. Но иметь конкретные доказательства было бы неплохо. Что, по-вашему, можно считать доказательством, мистер Райдер?

– Для меня доказательством послужит ответ на один из семи вопросов. – Райдер вынул из кармана листок бумаги. – Откуда родом Моро? Где находится двухметровый гигант, по всей видимости главный помощник Моро? Какого типа бомбы проектировал профессор Аахен? Мне кажется, Моро солгал о ее размерах, по той простой причине, что вообще не было нужды сообщать о них. – Он укоризненно посмотрел на Барроу и Митчелла. – Я прекрасно понимаю, что Комиссия по атомной энергии никого не допускает к таким материалам. Но если вы вдвоем не можете заставить их пойти нам навстречу, то кто другой в состоянии это сделать? Затем, мне хотелось бы знать, располагаются ли в горах какие-нибудь религиозные или иные организации, имеющие в своем распоряжении вертолеты, а также грузовики. Этими двумя проблемами занимается майор Данн. Кроме того, мне хотелось бы знать, будет ли Моро угрожать нам землетрясением в субботу. Как вы уже слышали, я уверен, что будет. И наконец, мне хотелось бы знать, существует ли радиотелефонная связь между Бейкерсфилдом и местом, которое называется Адлерхейм?

– Адлерхейм? – В голосе Митчелла больше не чувствовалось непримиримости. Вполне разумно было предположить, что он стал директором ЦРУ совсем не благодаря знакомству двоюродного брата его тетки со стенографисткой из машинописного бюро ЦРУ. – Что это за место?

– Я его знаю, – раздался голос Барроу. – Находится в Сьерра-Неваде. Его еще называют «капризом фон Штрайхера», если не ошибаюсь.

– Да. Мне кажется, именно там мы и найдем Моро. Вы не возражаете, если я закурю?

Никто не возражал. Никто, похоже, даже не услышал его слов. Все были заняты: кто-то, закрыв глаза, вглядывался в свой внутренний мир, кто-то изучал лежащие перед ним бумаги, кто-то уставился в бесконечность. Райдер успел выкурить почти всю сигарету, прежде чем вновь заговорил Барроу:

– А это мысль, мистер Райдер. Мне представляется, что вы ничего не упустили из виду. – Он старался не смотреть на Митчелла. – Как вы считаете, Сассун?

– Я услышал вполне достаточно и, думаю, не выставлю себя дураком, если скажу, что ваши стрелки вас не обманывают, мистер Райдер, – с улыбкой ответил Сассун, впервые за все это время подавший голос.

– В том числе и та, о которой вы еще не знаете. В зашифрованной записке, которую оставила моя жена, когда ее похитили, она пишет о том, что Моро упоминал о свежем воздухе и о местечке, где они не промочат ноги. То есть о горах. В горах базируется группа мусульман, причем совершенно открыто, что вполне характерно для самоуверенного и наглого Моро. Называется она «Храм Аллаха» или что-то в этом роде. Полиция официально защищает ее неприкосновенность – факт, говорящий об извращенном чувстве юмора у Моро. Адлерхейм находится неподалеку от Бейкерсфилда, с которым у Левинтера были телефонные контакты. У них наверняка имеется и вертолет, о чем мы скоро узнаем. Вы скажете, что все это только предположения, и к тому же уж слишком очевидные. Таким очевидным фактам умный следователь не придал бы особого значения. А я, дурак, хватаюсь за них, и как раз этого Моро от нас, по-видимому, не ожидает.

– Вы, случайно, не знакомы с Моро? – спросил Барроу.

– К счастью, нет.

– Однако в его психологии вы разобрались неплохо. Остается только надеяться, что ваши выводы верны.

Паркер вполголоса заметил:

– Вообще-то, он прекрасно разбирается в людях. И это не просто слова. Сержанту Райдеру удалось засадить за решетку больше преступников, чем любому другому детективу в нашем штате.

– Будем надеяться, удача не изменит ему и на сей раз. У вас все, мистер Райдер?

– Да. Только две мелочи. Во-первых, когда все закончится, вам придется выписать наградные документы на мою жену. Если бы она не заметила, что у преступника на глазу черная повязка, и не почувствовала, что что-то не так с его руками, мы бы до сих пор бродили в потемках. Мы даже сейчас не совсем уверены, права она или нет. И во-вторых, есть кое-что забавное и не относящееся к делу, но касающееся своеобразного чувства юмора у Моро. Кто-нибудь из вас знает, почему фон Штрайхер построил Адлерхейм высоко в горах?

Никто не ответил.

– Готов спорить, что Моро это знал. Фон Штрайхер смертельно боялся приливной волны.

На какое-то мгновение все лишились дара речи. Наконец Барроу встрепенулся и дважды нажал на кнопку звонка. Дверь открылась, и в комнату вошли две девушки.

– Нам нужно выпить, – сказал Барроу.

Девушки подошли к одной из стен комнаты и отодвинули в сторону скользящую деревянную панель.

Несколько минут спустя Барроу поставил стакан на стол:

– На самом деле я вовсе не хотел пить. Мне просто надо было время, чтобы подумать. Но ни передышка, ни виски мне не помогли.

– Займемся напрямую Адлерхеймом?

Судя по тону голоса, Митчелл решил на время отказаться от своей агрессивности.

– Нет, – решительно покачал головой Райдер. – Я уверен, что прав. Не мог ошибиться. В любом случае я меньше всего думаю о доказательствах и законности, но меня заботит кое-что другое. Это физический фактор. Штурмовать замок нельзя. Я уже говорил вам, что он неприступен. Если Моро действительно находится там, то замок охраняется не хуже Форт-Нокса. Если мы устроим штурм и нам окажут вооруженное сопротивление, то мы убедимся, что он там, и что тогда? Использовать танки или артиллерию в горах нельзя. Прибегнуть к самолетам с ракетами и бомбами? Лучше не придумаешь, если учесть тридцать пять мегатонн водородных бомб, которые там находятся.

– Вот это был бы взрыв! – воскликнул Митчелл. Теперь он вел себя почти как нормальный человек. – Да еще какой взрыв! Сколько будет погибших? Десятки тысяч? Сотни? Миллионы? Радиоактивные осадки выпадут во всех западных штатах. Да, скорее всего, миллионы.

– Не говоря уже об образовании дыры в озоновом слое, – заметил Райдер.

– А это что еще такое?

– Не важно.

– Как бы то ни было, это предложение отпадает, – сказал Барроу. – Только главнокомандующий может дать разрешение на подобный штурм. И чем бы он ни руководствовался, политическим цинизмом или любовью к человечеству, ни один президент не решится войти в историю в качестве человека, ответственного за гибель миллионов своих сограждан.

– Это лишь часть проблемы, – возразил Райдер. – Боюсь, мы упускаем из виду самое главное: бомбы настроены на определенную радиоволну, и Моро может нажать на кнопку в любую минуту. Если бомбы уже подготовлены к взрыву, а это вполне допустимо, ему остается только нажать на кнопку. Даже если он сидит на этих бомбах, он все равно завершит задуманное. Это будет превосходный способ отомстить американцам за военную помощь и предоставление миллионов долларов правительству Маркоса в его борьбе с мусульманами. Для исламистов жизни американцев ничего не значат, как, впрочем, и свои собственные. Когда объявлена священная война, они ничего не теряют – врата рая для них широко раскрыты.

Наступила длинная пауза. Наконец Сассун сказал:

– Что-то здесь похолодало. Никто не желает виски, бурбона или чего-то еще?

Похоже, все заметили, что температура понизилась. Последовала еще одна пауза, более длинная. Митчелл спросил чуть ли не жалобным голосом:

– И как же нам добраться до этих атомных бомб?

– Вы до них не доберетесь, – ответил Райдер. – У меня было достаточно времени подумать об этом. Бомбы под постоянной охраной и наблюдением. Стоит подойти к одной из них – и она взорвется прямо у вас перед глазами, а я бы не хотел, чтобы у меня перед глазами взорвалась бомба в три с половиной мегатонны. – Он закурил очередную сигарету. – Впрочем, не знаю. По крайней мере, тогда ни о чем не надо будет волноваться. В распыленном состоянии я все равно не смог бы ничего сделать. Забудем пока о бомбах. Нам нужно добраться до кнопки раньше, чем Моро нажмет до нее.

– То есть проникнуть туда? – спросил Барроу.

– А что же еще?

– Как?

– Воспользовавшись его самоуверенностью и колоссальной самонадеянностью.

– Но как?

– Как? – Райдер проявил первые признаки раздражения. – Вы, кажется, забыли, что я занимаюсь этим делом неофициально.

– Что касается меня – а во всех Соединенных Штатах я действительно единственный, кого это касается, – то отныне вы зачислены в штат ФБР как полномочный и высокооплачиваемый сотрудник.

– Что ж, огромное вам спасибо.

– Так как?

– Господи, если бы я только знал!

Наступила гробовая тишина. Барроу медленно повернулся в сторону Митчелла:

– Ну, что будем делать?

– С ФБР всегда так! – прорычал Митчелл, не обращаясь ни к кому персонально. – Всегда стремятся подставить нам подножку. Я как раз хотел задать вам тот же вопрос.

– Кажется, я знаю, что мне делать. – Райдер поднялся, отодвинув стул назад. – Майор Данн, надеюсь, вы не забыли, что обещали подбросить меня до Пасадены?

В дверь постучали, и в зал вошла девушка с конвертом в руке.

– Кто здесь майор Данн? – спросила она.

Данн протянул руку, взял конверт, достал из него листок бумаги и прочитал написанное, затем посмотрел на Райдера.

– Котабато, – произнес он.

Райдер вновь пододвинул стул к столу и сел. Данн передал письмо Барроу, который, ознакомившись с его содержанием, передал Митчеллу. Дождавшись, пока тот закончит читать, он вновь взял письмо и вслух прочитал его.

– Письмо из Манилы, от начальника полиции. Подписано также генералом Сельва, с которым я хорошо знаком. Тут сказано: «Описание человека по фамилии Моро полностью совпадает с внешностью хорошо известного нам разыскиваемого преступника. Подтверждаем, что у него сильно повреждены руки и потерян один глаз. Эти ранения получены во время попытки одной из групп заговорщиков, состоящей из трех человек, взорвать загородную резиденцию президента. Второй участник группы, человек огромных размеров, известный как Дюбуа, не пострадал. Третьему члену группы, невысокому человеку, отстрелило руку».

Он сделал паузу и посмотрел на Райдера, который заметил:

– Мир тесен. Снова наш огромный друг. А третий, вероятно, тот тип с протезом, что участвовал в похищении моей дочери в Сан-Диего.

– Очень похоже. «Подлинное имя Моро – Амарак. Осведомители подтверждают наше предположение, что он находится в вашей стране. Вынужденная эмиграция. За его голову обещан миллион долларов. Уроженец местечка Котабато, центра исламских мятежников Минданао. Амарак – глава НОДМ, то есть Национального освободительного движения Моро».

Глава 11

– Иногда просто теряешь веру в людей, – пожаловался профессор Алек Бенсон. – Мы здесь находимся в тридцати километрах от океана, а они все-таки продолжают упорно идти на восток – ведь если машина движется со скоростью два километра в час, то она все равно что идет. Приливная волна угрожает им здесь в той же мере, как если бы они жили в Колорадо, но они не остановятся, пока не разобьют лагерь на вершине гор Сан-Габриель.

Он отвернулся от окна, взял указку и нажал на кнопку. На стене осветилась большая карта Калифорнии.

– Ну а теперь, господа, о нашей Программе предотвращения землетрясений, или, как мы обычно говорим, ППЗ. Где мы выбрали места для бурения и почему – это, в принципе, один и тот же вопрос. Как я объяснял во время нашей последней встречи, существует теория, согласно которой с помощью жидкости, закачанной в определенные участки разломов, можно уменьшить трение между тектоническими плитами, и таким образом они будут скользить относительно друг друга с минимальным напряжением, вызвав несколько слабых толчков через небольшие промежутки времени, что позволит избежать мощных землетрясений, происходящих через значительные временные интервалы. Если коэффициент трения бесконтрольно растет до тех пор, пока горизонтальное давление не становится недопустимым, то что-то происходит и одна из плит дергается вперед примерно на семь метров по отношению к другой. И тогда мы имеем сильное землетрясение. Наша единственная задача и, возможно, единственная надежда – постепенно уменьшать коэффициент трения.

Он постучал указкой по карте.

– Начнем снизу, с юга. Здесь мы начали бурить первую нашу скважину, одну из так называемых скважин закачки. Находится она в долине Импириал, точнее, между Импириал и Эль-Сентро, где в тысяча девятьсот пятнадцатом году было землетрясение мощностью 6,3 балла по шкале Рихтера, другое достаточно крупное, силой 7,6 балла, произошло в тысяча девятьсот сороковом году, и еще одно незначительное отмечено в тысяча девятьсот шестьдесят шестом. Это единственная часть разлома Сан-Андреас, проходящая вдоль американо-мексиканской границы.

Он передвинул указку.

– А вот здесь мы сделали скважину около города Хемет. Тут, в районе ущелья Кайон, было очень мощное землетрясение в тысяча восемьсот девяносто девятом году, но, к сожалению, о нем нет никаких сейсмологических данных. Другое произошло в тысяча девятьсот восемнадцатом, мощностью шесть и восемь десятых балла, в той же самой трещине. Именно тут проходит разлом Сан-Хасинто. Третья скважина расположена ближе всего к нам, в районе Сан-Бернардино. Последнее землетрясение мощностью всего шесть баллов было зарегистрировано семьдесят лет назад. У нас есть сильное предчувствие, что дремлющее здесь землетрясение вот-вот проснется; но, возможно, это потому, что мы живем слишком близко к этой чертовой штуке.

– Каковы последствия таких землетрясений, если они происходят? – спросил Барроу. – Я имею в виду крупные землетрясения.

– Любой из этих трех районов принесет жителям Сан-Диего немало неприятностей. Что же касается второго и третьего районов, то здесь прямая угроза для Лос-Анджелеса. – Он вновь передвинул указку. – Следующая скважина – в разломе, где ничего не происходило до тысяча девятьсот семьдесят первого года. Тогда отмечались толчки мощностью шесть и шесть десятых балла в долине Сан-Фернандо. Мы надеемся, что уменьшение давления в этом районе в какой-то степени может снять напряжение в разломе Ньюпорт-Инглвуд, который, как вам известно, проходит прямо под Лос-Анджелесом, где в тысяча девятьсот тридцать третьем году было землетрясение силой 6,3 балла. Я говорю «мы надеемся», потому что точно ничего утверждать нельзя. Мы, например, даже не знаем, каким образом разломы связаны между собой, и вообще, связаны ли они. Нам очень многое неизвестно, и поэтому зачастую мы в своих действиях руководствуемся только догадками. Одно несомненно: землетрясение, происходившее в этом районе, существенно сказалось на Лос-Анджелесе. В конце концов, округ Силмар, наиболее сильно пострадавший во время землетрясения, находится в границах Лос-Анджелеса.

Указка вновь передвинулась.

– Ущелье Тиджон. Оно у нас вызывает сильные опасения. Здесь давно уже не наблюдалось никакой сейсмической активности. Последнее землетрясение отмечено сто двадцать лет назад. Самое сильное землетрясение в истории Южной Калифорнии, хотя оно не было таким разрушительным, как землетрясение тысяча восемьсот семьдесят третьего года в долине Оуэнса, – кстати, крупнейшее во всей истории Калифорнии. Мы отделены узким ущельем, поэтому долина Оуэнса не относится к Южной Калифорнии. Но сильный толчок в этом районе невольно заставит жителей Лос-Анджелеса призадуматься. Лично я, если бы узнал о возможности подобного толчка заранее, поспешил бы покинуть город. Ущелье Тиджон располагается на разломе Сан-Андреас. Поблизости отсюда, в районе Фрейзиер-Парка и Форт-Тиджона, пересекаются разломы Сан-Андреас и Гарлок. В районе Гарлока, насколько известно, крупных землетрясений не наблюдалось. Последние небольшие толчки могли быть вызваны нашим другом Моро, хотя не исключено, что он не имеет к этому никакого отношения. Во всяком случае, никаких толчков там мы не ожидали. Но и в Сан-Фернандо в тысяча девятьсот семьдесят первом тоже никто не ожидал землетрясения.

Указка передвинулась дальше.

– А здесь у нас, дайте-ка подумать, шестая скважина. Находится она на разломе «Белый волк». Именно здесь…

Его прервал телефонный звонок. Трубку взял один из его помощников и оглядел присутствующих:

– Кто из вас майор Данн?

Данн взял трубку, выслушал, поблагодарил звонившего и повесил ее.

– В Адлерхейме самый настоящий транспортный парк. У них не один, а целых два вертолета, два грузовика без опознавательных знаков и джип. – Он с улыбкой посмотрел на Райдера. – Вот вам еще две стрелки на заметку, сержант.

Райдер кивнул. Если он и испытывал удовлетворение, то никак этого не показал, скорее всего, потому, что Данн лишь подтвердил то, в чем Райдер и без того был убежден.

– Что это за стрелки? – спросил Бенсон.

– Обычная проверка в ходе расследования, профессор.

– Ах так. Ну хорошо. Как я понимаю, не моего ума дело. Так о чем я говорил? Да, о разломе «Белый волк». Мощность 7,7 балла, тысяча девятьсот пятьдесят второй год, крупнейшее землетрясение в Калифорнии после тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года. Эпицентр был где-то между Эрвином и Техачапи… – Он сделал паузу и посмотрел на Райдера. – Вы нахмурились, сержант, и довольно сильно, должен заметить.

– Ничего страшного, профессор. Просто мелькнула одна мысль. Прошу вас, продолжайте.

– Так вот, очень каверзный район, хотя это только подозрения. Что бы ни случилось в районе «Белого волка», это может сказаться на разломах Гарлок и Сан-Андреас в ущелье Тиджон. Но мы опять-таки ничего не знаем. Может существовать какая-то связь между разломами, проходящими через острова Санта-Инес, Меса и Ченел. Весьма привлекательный район в смысле землетрясений. Сведения о них имеются чуть ли не с начала девятнадцатого века, причем самое крупное было в Ломпоке в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. Впрочем, все данные очень приблизительные. Одно не вызывает сомнений: мало-мальски крупные толчки в районе Санта-Инес вызовут серьезные разрушения в Лос-Анджелесе. – Бенсон покачал головой, неизменная улыбка исчезла с его лица. – Бедный старый Лос-Анджелес! Вокруг него, можно сказать, сплошные центры землетрясений, не говоря уже о том, что он сам был в эпицентре одного из них. Во время нашей последней встречи я говорил вам о мощных, чудовищных землетрясениях. Если подобное землетрясение затронет Сан-Хасинто, Сан-Бернардино, Сан-Фернандо, «Белого волка», ущелье Тиджон или остров Санта-Инес, я уж не говорю о Лонг-Биче в Лос-Анджелесе, то западное полушарие недосчитается одного крупного города. Если наша цивилизация исчезнет и возникнет другая, то она будет говорить о Лос-Анджелесе точно так же, как мы об Атлантиде.

Барроу заметил:

– Вы сегодня, кажется, склонны шутить, профессор.

– Увы, происходящие вокруг меня события и люди, постоянно задающие мне вопросы, невольно навевают печаль, вы уж меня простите. Далее, вот здесь, в центральной части разлома Сан-Андреас, мы проводим очень интересное бурение. Это между Чоламе и Паркфилдом. В том месте прямо-таки чувствуется влияние Сан-Андреаса. Очень активная область. Постоянно идут сотрясения почвы, хотя, как ни странно, мощные землетрясения в этом районе никогда не фиксировались. Было, правда, где-то в восьмидесятых годах одно достаточно крупное, немного западнее, близ города Сан-Луис-Обиспо. Но оно могло быть вызвано не только Сан-Андреасом, но и разломом Насимиенто, проходящим параллельно Сан-Андреасу, к западу от него. – Бенсон невесело улыбнулся. – Если эпицентр сильного землетрясения окажется в одном из этих разломов, атомная станция в заливе Моро окажется на дне моря. Далее на север мы пробурили скважину между Холлистером и городом Сан-Хуан-Баутиста, расположенным в нескольких километрах к западу. Это еще один «дремлющий» район, лежащий чуть южнее Хейвордского разлома, ответвления которого от залива Сан-Франциско идут прямо на восток и проходят вблизи Хейворда, Окленда, Беркли и Ричмонда, а затем ныряют под залив Сан-Пабло. В Беркли разлом пролегает прямо под университетским футбольным полем – вряд ли это понравится тысячам постоянных болельщиков. Вдоль данного разлома произошло два крупных землетрясения – в тысяча восемьсот тридцать пятом и тысяча восемьсот шестьдесят восьмом годах. А вот в тысяча девятьсот шестом году здесь было не просто крупное, а огромное, по мнению жителей Сан-Франциско, землетрясение с эпицентром в районе озера Темескал. Вот тут мы и решили пробурить нашу девятую скважину. Десятую скважину заложили у Орехового ручья в разломе Калаверас, который идет параллельно Хейворду. Мы с большим подозрением относимся к этому разлому по одной простой причине: нам о нем вообще ничего не известно.

Барроу сказал:

– Таким образом, получается десять скважин. Вы несколько минут говорили о нашем бедном старом Лос-Анджелесе, а как насчет нашего бедного старого Сан-Франциско?

– Его придется бросить на съедение волкам. Сан-Франциско и в геологическом, и в сейсмическом плане – город, которому суждено умереть. Откровенно говоря, мы боимся там вообще к чему-либо прикасаться. В районе Лос-Анджелеса было семь, можно сказать, исторических землетрясений, о которых есть информация. В районе залива Сан-Франциско их было шестнадцать, но мы понятия не имеем о том, где произойдет очередное, по всей видимости чудовищное. Было предложение – откровенно признаюсь, с ним выступил я – сделать скважину около озера Серсвиль, которое находится рядом со Стэнфордским университетом. В этом районе в тысяча девятьсот шестом году произошло весьма сильное землетрясение, и, что более важно, там же проходит ответвление разлома Пиларситос от Сан-Андреаса. Пиларситос, тянущийся в Тихий океан на расстояние десяти километров от Сан-Андреаса, является на самом деле прародителем разлома Сан-Андреас, проходившего здесь несколько миллионов лет назад. Ну, как бы то ни было, то землетрясение коснулось главным образом незаселенных холмистых местностей. С того времени бездумные земельные собственники понастроили вдоль разломов множество городов. Даже представить невозможно, какими могут быть последствия землетрясения силой, скажем, восемь баллов в этом районе. Я предложил пробурить скважину рядом с Менло-Парком, но мое предложение натолкнулось на сопротивление со стороны определенных кругов, и идея была загублена на корню.

– Определенных кругов, говорите? – спросил Барроу.

– Да, – со вздохом ответил Бенсон. – В тысяча девятьсот шестьдесят шестом здесь был основан Национальный геологический научно-исследовательский центр. Боюсь, землетрясения для них – больная тема.

– Насчет этих скважин, – вступил в разговор Райдер. – Какого диаметра буры использовались?

Бенсон посмотрел на него пристальным взглядом и еще раз вздохнул:

– Это должно было стать первым вопросом. Именно поэтому вы здесь, верно?

– Ну так как?

– Можно применять буры любого размера. Конечно, в пределах разумного. В Антарктиде, например, чтобы пробурить ледовый шельф, пользуются бурами диаметром тридцать сантиметров. Мы же используем буры меньшего диаметра. Двенадцать – пятнадцать сантиметров, точно не знаю. Выяснить это не составит труда. Как я понимаю, вы считаете, что скважины, пробуренные в рамках ППЗ, оказались своего рода палкой о двух концах? Разрушительный эффект приливной волны все-таки ограничен, зато это район землетрясений, так почему бы не использовать потенциальные силы природы и не вызвать мощное землетрясение, использовав для этой цели бурильные площадки ППЗ? Я угадал?

– Это возможно? – спросил Барроу.

– Более чем.

– А если учитывать… – Барроу замолчал. – Десять бомб, десять площадок. Знаменательное совпадение. Неужели так и произойдет?

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, хорошо?

– А если все-таки?

– Столько неизвестных факторов…

– Сделайте теоретическое предположение, профессор.

– Прощай, Калифорния! Вот что я могу предположить. Во всяком случае, значительная часть Калифорнии и половина населения в придачу. Либо она опустится на дно Тихого океана, либо просто будет разрушена серией чудовищных землетрясений – именно этого можно добиться, если взорвать в разломах водородные бомбы. Прибавьте к этому радиацию, которой не бывает ни при подземных, ни при подводных землетрясениях. Да, идея немедленного отъезда на восток внезапно становится необыкновенно заманчивой.

– Вам придется идти пешком, – заметил Сассун. – На дорогах скопление машин, аэропорты в осаде. Авиалинии выслали все самолеты, какие оказались в наличии, но это вряд ли помогло: они забили все воздушное пространство, ожидая возможности приземлиться, а когда самолет наконец приземляется, на каждое место находится сотня желающих.

– Завтра все может измениться к лучшему. Не в природе человека постоянно пребывать в паническом состоянии.

– И не в природе самолетов взлетать из-под семиметрового слоя воды, а именно на такой глубине может завтра оказаться аэропорт.

Телефон снова зазвонил. На сей раз трубку поднял сам Сассун. Выслушав и поблагодарив звонившего, он положил трубку.

– Две новости, – объявил он. – Во-первых, в Адлерхейме действительно есть радиотелефон. Все совершенно законно. На почте не знают ни имени, ни адреса человека, отвечающего на телефонные звонки. Во-вторых, в Адлерхейме находится очень крупный мужчина. – Он посмотрел на Райдера. – Похоже, вы оказались правы не только в этом, но и в том, что они потрясающе самоуверенны. Он даже не потрудился сменить свое имя – Дюбуа.

– Значит, все сходится, – произнес Райдер, не выразив никакого удивления или радости. – Моро похитил двадцать шесть бурильщиков и инженеров – короче, специалистов по нефтедобыче. Предположим, шесть из них привлечены к работам в самом Адлерхейме. Значит, на каждую буровую вышку приходится по два человека, которые работают под дулом пистолета, – Моро требовались опытные люди для того, чтобы опустить эти чертовы атомные штуковины. Думаю, нет необходимости беспокоить Комиссию по атомной энергии, чтобы выяснить размеры бомбы, разработанной профессором Аахеном. Какой бы снаряд ни был сконструирован, его диаметр не должен быть больше тринадцати сантиметров. Скажите, – обратился он к Бенсону, – а бурильные команды во время уикендов работают на вышках?

– Не знаю.

– Готов поспорить, что Моро знает.

Бенсон повернулся к одному из своих помощников.

– Вы слышали? Выясните, пожалуйста.

– Что ж, – сказал Барроу, – теперь мы наверняка знаем, что Моро лгал относительно размеров бомбы. Нельзя впихнуть вещь диаметром пятьдесят сантиметров в скважину диаметром всего тринадцать сантиметров. Приходится с вами согласиться, этот человек самоуверен до крайности.

Митчелл мрачно заметил:

– У него есть для этого все основания. Ну ладно, мы знаем, что он живет в своем фантастическом замке, и знаем, а точнее, почти уверены, что ядерные устройства находятся там. Все это замечательно. Но вот как нам до них добраться?

Помощник доложил Бенсону:

– Относительно бурильной команды, сэр. По уикендам они не работают. Ночью дежурит охранник, всего один. Как выразился тот, с кем я сейчас разговаривал, никто не сможет увезти буровую вышку на тачке.

Наступившая тишина была достаточно красноречива. Митчелл, чья былая самонадеянность растаяла без следа, жалобно спросил:

– Так что же мы будем делать?

Опять повисло молчание, которое нарушил Барроу:

– Не думаю, что мы можем сделать что-нибудь еще. Я имею в виду присутствующих здесь. Не говоря уже о том, что наша задача – в первую очередь расследование, мы не обладаем властью принимать решения на государственном уровне.

– Вы хотите сказать, на международном, – поправил его Митчелл. – Если они способны делать это с нами, то могут проделать то же самое и с Лондоном, и с Парижем, и с Римом. – Он слегка оживился. – И даже с Москвой. Но я согласен: решение должны принимать Белый дом, Конгресс, Пентагон. Лично я предпочел бы Пентагон. Я убежден, что на угрозу силой – а если это не угроза силой, то что же тогда? – следует отвечать только силой. Я также убежден, что из двух зол нужно выбирать меньшее. По-моему, самое время начать атаку на Адлерхейм. По крайней мере, разрушения, пусть даже катастрофические, будут локализованы. То есть мы не допустим уничтожения половины штата.

Он на мгновение задумался и вдруг стукнул кулаком по столу.

– Господи, кажется, меня осенило! И как это мы не подумали? Нам бы тут не помешал физик-ядерщик, специалист по водородным бомбам и снарядам. Мы ведь в этом деле профаны. Что мы знаем о взрывных механизмах подобных устройств? Насколько нам известно, они могут быть свободны от этой, как там ее… ах да, ответной детонации. Если это тот случай, то достаточно послать бомбардировщик или два с тактическими ядерными ракетами, и – пуф! – вся жизнь там немедленно прекратится. Мгновенное уничтожение всех, кто находится в Адлерхейме!

Архимед в своей ванне и Ньютон со своим яблоком вряд ли выражали восторг более откровенно.

Райдер медленно произнес:

– Что ж, премного вам благодарен.

– О чем это вы?

Ему ответил Данн:

– Отсутствие энтузиазма у мистера Райдера вполне понятно, сэр. Неужели вы забыли, что его жену и дочь держат там в заложниках, не говоря уже о восьми других, среди которых пять выдающихся физиков-ядерщиков нашей страны?

– О господи! – Восторженный пыл Митчелла угас. – Простите меня, я совершенно забыл об этом. И тем не менее…

– И тем не менее, хотите вы сказать, из двух зол нужно выбирать меньшее. Но ваше предложение почти наверняка приведет к противоположному результату – к гибели множества людей.

– Докажите это, мистер Райдер. – Митчелл бережно лелеял плоды своего разума, и никто не мог просто так отобрать у него эту скороспелую идею.

– С легкостью. Вы предлагаете использовать ядерные ракеты. Южная часть долины Сан-Хоакин густо заселена. Вы хотите уничтожить всех этих людей?

– Нет, конечно. Мы их эвакуируем.

– Господи, пошли мне силы! – устало произнес Райдер. – Неужели вам не приходило в голову, что из Адлерхейма долина видна как на ладони и что у Моро повсюду есть шпионы и информаторы? Как вы считаете, что он подумает, когда увидит полное исчезновение жителей долины? Он скажет себе: «Ага! Я их раскусил», – а мы ни в коем случае не должны допустить, чтобы он это понял, иначе он решит: «Я должен преподать им урок, так как, судя по всему, они готовятся к атомной атаке на меня». И тогда он пошлет один из своих вертолетов на юг, в район Лос-Анджелеса, а другой – на север, к заливу Сан-Франциско. Шесть миллионов погибших, и это по самым скромным подсчетам. Неужели такова ваша военная тактика сведения потерь до минимума?

Судя по удрученному выражению на лице Митчелла, он так не думал, как, впрочем, и все остальные.

Райдер продолжал:

– Вот что я думаю, господа, и таково мое личное мнение, пусть даже оно недорого стоит. Я думаю, что ядерные неприятности нам не грозят, если, конечно, мы не будем настолько глупы и сами их не спровоцируем. – Он посмотрел на Барроу. – Совсем недавно в вашем кабинете я говорил о том, что верю в обещание Моро взорвать завтра бомбу в заливе. Я продолжаю верить ему. Еще я сказал тогда, что верю в его намерение взорвать или подготовить к взрыву остальные десять бомб в субботу ночью. Вот здесь нужно внести поправку. Я по-прежнему верю, что, если его спровоцировать, он взорвет устройства. Но теперь я не верю, что он сделает это в субботу ночью. Более того, я готов поспорить, что он этого не сделает.

– Как странно, – задумчиво заметил Барроу. – Я ведь и сам почти поверил Моро. Похищение физиков-ядерщиков и кража ядерных материалов, поступившие к нам сведения о наличии у него ядерных снарядов, его постоянные угрозы, взрыв бомбы в долине Юкка, а также наша убежденность в том, что завтра утром он взорвет очередную бомбу в заливе Сан-Франциско, – все это просто загипнотизировало нас, зачаровало, заставило поверить в неизбежность дальнейших ядерных ударов. Бог свидетель, у нас были причины прислушиваться к словам этого чудовища, но все же…

– Умелое промывание мозгов. Первоклассный пропагандист может заставить вас поверить во что угодно. Возможно, наш друг в его лучшие годы встречался с Геббельсом. Они могли бы быть братьями по крови.

– По-видимому, он не хочет, чтобы мы догадались о чем-то действительно важном?

– Кажется, так и есть. Всего час назад я сказал мистеру Митчеллу, что у меня забрезжила одна идея, но мне известно, как он относится к подобным озарениям. Сейчас это уже не озарение, а яркий свет маяка. По-моему, Моро сделал бы следующее, – точнее, так поступил бы я, окажись я на его месте. Во-первых, направил бы свою подводную лодку в…

– Подводную лодку?! – Было заметно, что Митчелл немедленно вернулся к своему первоначальному мнению о Райдере.

– Пожалуйста, помолчите. Так вот, я прошел бы на своей подлодке через пролив Золотые Ворота и встал на стоянку у одного из пирсов в Сан-Франциско.

– В Сан-Франциско? – снова перебил его Митчелл.

– Тамошние пирсы удобнее, погрузочное оборудование лучше, а воды спокойнее, чем, скажем, в Лос-Анджелесе.

– Но почему именно подводная лодка?

– Чтобы доставить меня домой, – с поразительным терпением объяснил Райдер. – Причем не только меня, но и моих соратников и мой груз.

– Груз?

– Ради бога, заткнитесь и слушайте. Мы сможем совершенно свободно и безнаказанно передвигаться по пустынным улицам Сан-Франциско. Там не должно быть ни единой души, ведь конкретный час взрыва водородной бомбы в течение ночи не указан и поэтому в радиусе ста километров никого не останется. Храбрый пилот, пролетая на высоте десяти километров, ничего не увидит ночью, и даже если он с безрассудной смелостью опустится пониже, то все равно ничего не увидит, поскольку мы знаем расположение всех выключателей всех трансформаторов и электростанций в городе. Затем прикатят наши грузовики. Три из них я направлю по Калифорния-стрит и остановлю возле Банка Америки, как вам известно, крупнейшего банка в мире, где хранится такая привлекательная добыча, как хранилища федерального правительства. Остальные грузовики отправятся к другим банкам – к Трансамериканскому, Федеральному резервному и прочим любопытным зданиям. Этой ночью будет совершенно темно примерно в течение десяти часов. По нашим расчетам, нам необходимо не менее шести часов. Обычно крупные кражи со взломом, например знаменитое ограбление банка в Ницце года два назад, совершаются на протяжении всего уикенда, но преступникам приходится испытывать серьезные затруднения, поскольку они вынуждены действовать в полной тишине. Мы же сможем использовать столько взрывчатки, сколько понадобится, а в особо сложных случаях применять стодвадцатимиллиметровую танковую пушку, которая в состоянии пробить любую броню. Можно даже взорвать здание и вообще без всяких опасений производить любой шум, ведь вокруг ни души и никто нас не услышит. Мы загрузим наши грузовики, доедем до пирса, перегрузим все на подлодку и отправимся в обратный путь.

Райдер сделал паузу.

– Как я говорил ранее, преступникам необходимы средства для закупки вооружения, а в хранилищах Сан-Франциско денег больше, чем у всех королей Саудовской Аравии и магараджей Индии, вместе взятых. И как я уже говорил, мой простой, лишенный воображения ум способен видеть только очевидное, а в данном случае, по крайней мере для меня, все настолько очевидно, что я не вижу здесь никаких изъянов. Ну, как вам мой сценарий?

– Он ужасен, – произнес Барроу. – То есть ужасен в своей неизбежности. Вероятно, все так и есть, во-первых, потому, что это правильно, а во-вторых, потому, что иного и быть не может. – Он оглядел присутствующих. – Вы согласны?

Все кивнули, за одним-единственным исключением. Исключение, как и следовало ожидать, представлял Митчелл.

– А что, если вы ошибаетесь?

– Вам обязательно быть таким упрямым и придирчивым? – воскликнул доведенный до белого каления Барроу.

Райдер никак не отреагировал, он только пожал плечами и сказал:

– Значит, я ошибаюсь.

– Да вы сошли с ума! Неужели вы возьмете на себя ответственность за смерть бесчисленного количества ваших сограждан?

– Вы начинаете утомлять меня, Митчелл. Собственно говоря, если забыть о вежливости, вы уже давно меня утомили. Я даже думаю, что вам самому следует проверить свою психику. Неужели вы думаете, что я проговорюсь о сделанных нами выводах – выводах, которые вы не разделяете, – за пределами этой комнаты? Или что я попытаюсь убедить кого-либо оставаться в своих домах в субботу вечером? Как только Моро увидит, что люди проигнорировали его угрозу, и узнает, по какой причине они это сделали, – а именно потому, что его планы оказались раскрыты, – то он, обуреваемый яростью и разочарованием, может зайти слишком далеко и действительно нажать кнопку.

Кафе с неудачным названием «Клеопатра» было просто отвратительной забегаловкой, но в тот лихорадочный, беспокойный и удушливый вечер оно обладало тем несомненным достоинством, что оказалось единственным открытым заведением неподалеку от офиса Сассуна. Вокруг находились десятки других кафе, но их двери были тщательно заперты владельцами, которые перетаскивали свои драгоценные пожитки на верхние этажи, если у них была такая возможность. Те же, у кого такой возможности не было, бежали в горы вместе с толпой паникеров.

Повсюду царил страх. Все умы и сердца были охвачены безумной спешкой, но только не физической: машины и люди практически не могли сдвинуться с места на запруженных улицах. Это был вечер эгоизма, злобы, зависти, ругани и антиобщественного поведения, проявляющегося в широких пределах от обычной грубости до откровенной агрессивности. Жители «королевы побережья» забыли про свою флегматичность.

Это был вечер тех, кого следовало бы классифицировать по нисходящей шкале от злонамеренных до имеющих преступные наклонности, судя по тому, как они проявляли сочувствие, христианское милосердие и братскую любовь к своим согражданам в часы испытаний: вступали в бешеные препирательства, осыпали окружающих проклятиями, размахивали кулаками, шарили по сумочкам, крали бумажники, били витрины крупнейших магазинов и универмагов. Люди беспрепятственно совершали все эти прегрешения, поскольку полицейские машины были неспособны сдвинуться с места.

Это была ночь пироманьяков. По всему городу вспыхивали маленькие пожары, зачастую по вине самих домохозяев, которые в спешке забывали выключить плиту, духовку или обогреватель. Пожарные бригады тоже оказались совершенно бессильны, и их единственным утешением оставалась слабая надежда, что значительное количество мелких возгораний будет мгновенно погашено завтра в десять часов утра.

Это была ночь не для больных и немощных. Пожилых дам, вдов и сирот отпихивали к стенам домов, а то и попросту сталкивали в сточные канавы их здоровые собратья, продолжавшие упорно стремиться в горы. Несчастные в инвалидных креслах вдруг поняли, что чувствовал возница на арене древнеримского цирка Максима, когда видел, как на первом же круге внутреннее колесо его колесницы отваливается. Хуже всего обстояло дело с безрассудными пешеходами: их сбивали машины, владельцы которых думали только о спасении своей семьи и въезжали на тротуар, чтобы обогнать менее предприимчивых, предпочитавших оставаться на дороге. Попавшие под колеса продолжали лежать там, где их переехали, потому что врачи «скорых» не могли добраться до них. Едва ли это зрелище можно было назвать поучительным.

Райдер взирал на все происходящее с отвращением и чуть ли не ненавистью к людям, хотя, по правде говоря, он находился в достаточно плохом настроении еще до того, как окунулся в сомнительные сибаритские удовольствия, предоставляемые кафе «Клеопатра». Возвращаясь вместе со всей группой из Калтеха, он равнодушно выслушивал бесконечные пререкания по поводу того, как лучше действовать, чтобы положить конец преступным деяниям Моро и его сподвижников. В конце концов, разочарованный и раздраженный, он объявил, что вернется через час, и ушел в сопровождении Паркера и Джеффа. Никто не пытался его отговорить. Было в Райдере что-то такое, что исключало саму мысль об уговорах, – Барроу и Митчелл со всеми их помощниками почти сразу поняли это. К тому же Райдер никому ничего не был должен и никому не подчинялся.

– Скоты, – с великолепным презрением бросил Луиджи, владелец кафе.

Он только что принес свежее пиво троим посетителям и теперь взирал на столпотворение, происходившее за его немытым окном. Луиджи называл себя космополитом в истинном смысле слова, проживающим в городе космополитов. Неаполитанец по рождению, он выдавал себя за грека и кое-как управлял своим кафе, которое считал египетским заведением.

– Canaille![24] – Луиджи наивно полагал, что владение несколькими французскими словами усиливает его ауру космополита. – Все за одного, и один за всех! Дух покорителей Дикого Запада! Вот уж точно. Калифорнийская золотая лихорадка какая-то. Или Клондайк. Каждый за себя, и к черту всех остальных. Увы, боюсь, им не хватает афинского духа. – Он эффектно взмахнул рукой и чуть не свалился при этом на пол. – Сегодня здесь – прекрасное заведение, а завтра – потоп. А что Луиджи? Луиджи смеется над богами, потому что они всего лишь манекены, обряженные в одежды богов, иначе они не допустили бы катастрофы, постигшей этих глупых детей. – Немного помолчав, Луиджи задумчиво произнес: – Мои предки сражались при Фермопилах, – и наконец, побежденный собственным красноречием и земным тяготением вкупе с алкоголем, рухнул на ближайший стул.

Сержант Райдер обвел взглядом «прекрасное заведение» Луиджи, самой характерной чертой которого была невероятная обветшалость: потрескавшийся линолеум с полустертым узором, покрытый пятнами пластик на поверхности столов, дряхлые плетеные стулья, грязные оштукатуренные стены, увешанные дагерротипами барельефов с профилями египетских фараонов, у каждого из которых было по два глаза на одной стороне лица, – изображениями настолько ужасными, что единственным желанием при взгляде на них было содрать их с непривлекательных стен, которые они оскверняли, и вернуть этим стенам первозданную непорочность.

– Ваши чувства делают вам честь, Луиджи, – сказал Райдер. – Страна нуждается в таких людях, как вы. А теперь, пожалуйста, оставьте нас одних. Мы должны обсудить очень важные вопросы.

У них действительно было что обсудить, но обсуждение ни к чему не привело. Проблема проникновения в неприступный Адлерхейм казалась непреодолимой. Строго говоря, дискуссия свелась к диалогу между Райдером и Паркером – Джефф не принимал в ней участия. Он сидел, откинувшись на спинку стула, не притрагиваясь к пиву и закрыв глаза, как будто крепко спал или просто потерял интерес к решению неразрешимого. Похоже, он мог бы подписаться под изречением астронома Дж. Аллена Хайнека: «В науке не принято задавать вопросы, когда нет возможности получить ответ». Стоявшая перед ними проблема не была научной, но правило Хайнека вполне годилось.

Неожиданно Джефф зашевелился и сказал:

– Добрый старый Луиджи.

– Что? – уставился на него Паркер. – Что ты хочешь сказать?

– Да и Голливуд всего в пяти минутах ходьбы отсюда.

– Послушай, Джефф, – осторожно начал Райдер, – я знаю, ты пережил трудный период. Мы все…

– Папа!

– Да?

– Я, кажется, нашел выход. Манекены, обряженные в одежды богов.

Пять минут спустя Райдер приканчивал третью кружку пива, но уже в офисе Сассуна. Остальные девять участников совещания все еще оставались там, словно бы даже не шелохнулись с тех пор, как Райдер, Паркер и Джефф ушли прогуляться. Воздух в зале был пропитан табачным дымом, сильным запахом шотландского виски и, что самое тревожное, почти осязаемым ощущением поражения.

Райдер приступил к делу:

– Предлагаемый нами план чрезвычайно опасен. Его даже можно назвать отчаянным, но у отчаяния есть разные уровни, и наш план далеко не такой отчаянный, как обстоятельства, в которых мы сейчас находимся. Успех или провал всецело зависит от степени взаимодействия всех граждан нашей страны, как тех, кто по долгу службы следит за строгим соблюдением законов, так и тех, кто не имеет прямого отношения к закону, и даже – если понадобится – тех, кто находится вне закона. – Он посмотрел на Барроу и Митчелла. – Это не так существенно, господа, но вы рискуете своими должностями.

– Мы это учтем, – отозвался Барроу.

– Мой сын объяснит, в чем состоит план. Это целиком его идея. – Райдер еле заметно улыбнулся. – Чтобы спасти вас от лишней головной боли, господа, он проработал все детали.

Изложение плана заняло у Джеффа не более трех минут. Когда он закончил, на лицах сидевших за столом людей сменилась целая гамма чувств: ошеломление, недоверчивость, затем напряженное обдумывание и, наконец, у Барроу, робкие проблески надежды, которая, казалось, была уже окончательно потеряна. Барроу прошептал:

– Господи! А ведь это вполне можно сделать!

– Это нужно сделать, – сказал Райдер. – Необходимо постоянное и полное взаимодействие всех офицеров полиции, а также всех офицеров ФБР и ЦРУ в стране. Необходимо произвести поиски в каждой тюрьме страны, и даже если нужный нам человек окажется убийцей-рецидивистом, ожидающим смертной казни, его придется помиловать. Сколько времени это займет?

Барроу посмотрел на Митчелла:

– Давайте пошлем к черту топоры войны и заключим мир. Согласны?

В его голосе прозвучало настойчивое убеждение. Митчелл ничего не ответил, но кивнул. Барроу продолжил:

– Самое главное – это организация, и мы просто рождены для этого.

– Так сколько же? – повторил Райдер.

– Один день?

– Шесть часов. А мы пока займемся подготовкой.

– Шесть часов? – Барроу усмехнулся. – В годы войны в инженерно-строительных частях ВМС любили говорить, что на невозможное требуется немного больше времени, чем на возможное. Получается, что в нашем случае потребуется немного меньше времени. Вам, конечно, известно, что у Малдуна только что был третий сердечный приступ и его отправили в больницу «Бетшеба»?

– Мне все равно, даже если вы воскресите его из мертвых. Без Малдуна ничего не выйдет.

Тем же вечером, в 20:00, все теле- и радиостанции США объявили о том, что в десять часов вечера по западному стандартному времени – время для других поясов было уточнено – президент обратится к нации по вопросу чрезвычайной важности, который касается беспрецедентных событий в истории страны. В соответствии с инструкцией объявление не содержало никаких конкретных деталей. Это короткое и загадочное сообщение не могло не вызвать жадного интереса у всех граждан страны, кто был способен видеть и слышать.

В Адлерхейме Моро и Дюбуа посмотрели друг на друга и улыбнулись. Моро потянулся за бутылкой «Гленфиддиша».

В Лос-Анджелесе Райдер не проявил никаких чувств, и это было вовсе не удивительно, если учесть тот факт, что он сам помогал составлять текст сообщения. Райдер попросил у майора Данна разрешения воспользоваться его вертолетом и отправил Джеффа к себе домой, чтобы тот привез нужные ему статьи. Затем он представил Сассуну короткий список других необходимых ему статей. Сассун взглянул на список и ничего не сказал. Он просто поднял телефонную трубку.

Ровно в 22:00 президент появился на всех телеэкранах страны. Даже первая высадка на Луну не привлекла такой огромной зрительской и слушательской аудитории.

В студии кроме президента присутствовали еще четыре человека, которые были представлены им как начальник генерального штаба, госсекретарь, министр обороны и министр финансов – фигуры, хорошо известные не только в Соединенных Штатах, но и за их пределами. Всеобщее внимание привлек Малдун, министр финансов. По цветному телевизору было хорошо видно, что этот человек серьезно болен. Его лицо было мертвенно-бледным и, как ни странно, почти осунувшимся – странно потому, что при сравнительно невысоком росте Малдун был невероятно толст: когда он сидел, его огромный живот почти касался коленей. Говорили, что министр финансов весит чуть ли не сто пятьдесят килограммов. Самое примечательное было даже не то, что он перенес три инфаркта, а то, что он сумел выжить после каждого из них.

«Граждане Америки! – Глубокий, звучный голос президента дрожал, но не от страха, а от великого гнева, который он не пытался сдерживать. – Вы все знаете об огромном несчастье, которое постигло или вот-вот постигнет наш любимый штат Калифорния. Хотя правительство Соединенных Штатов никогда не уступит насилию и не поддастся на угрозы или шантаж, совершенно ясно, что мы должны использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства – а ресурсы величайшей страны в мире почти неисчерпаемы, – чтобы предотвратить неминуемую гибель, ужасающую катастрофу, которая нависла над нашим Западом».

Даже в моменты величайшего напряжения президент не мог изменить своей обычной президентской манере речи.

«Я надеюсь, что безнравственный творец этого чудовищного плана слышит меня, ибо, несмотря на неутомимые усилия сотен лучших сотрудников наших спецслужб, его местонахождение продолжает оставаться загадкой и я не знаю, каким еще способом можно связаться с ним. Хочу верить, Моро, что вы видите и слышите меня. Я понимаю, что не в моем положении предлагать вам сделку или угрожать… – тут голос президента оборвался, словно от удушья, и ему пришлось сделать несколько глотков воды, – потому что вы представляетесь мне чрезвычайно безжалостным преступником, совершенно лишенным всяких признаков человечности. Однако мне кажется, что это в наших общих интересах – прийти к взаимоприемлемому соглашению, и поэтому я предлагаю вам встретиться со мной и моими четырьмя коллегами по правительству и попытаться найти какой-то выход из этой беспрецедентной ситуации. Хотя это идет вразрез со всеми принципами, которыми руководствуюсь не только я, но и любой гражданин нашей великой страны, я предлагаю встретиться на ваших условиях, в том месте и в то время, которое вы назовете, но желательно как можно скорее».

Президент добавил еще несколько громких фраз в ура-патриотическом духе, на которые могли клюнуть только умственно отсталые без малейшей надежды на выздоровление. В общем, он сказал все, что счел необходимым сказать.

В Адлерхейме славившийся своей бесстрастностью и невозмутимостью Дюбуа вытирал выступившие на глазах слезы.

– Никогда не уступит насилию и не поддастся на угрозы или шантаж! Не в его положении предлагать нам сделку или угрожать. Взаимоприемлемое соглашение! Может быть, для начала пять миллиардов долларов? А затем мы, конечно, продолжим действовать по нашему первоначальному плану?

Он наполнил «Гленфиддишем» еще два стакана и один из них передал своему вождю.

Моро сделал глоток виски. Он тоже улыбался, но, когда заговорил, в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение:

– Надо замаскировать наш вертолет. Позаботься об этом, Абрахам, друг мой дорогой. Мечта всей нашей жизни становится явью. Америка поставлена на колени.

Он сделал еще один глоток, свободной рукой взял микрофон и начал диктовать очередное послание.

Барроу сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я всегда утверждал, что удачливым политиком можно стать, только будучи хорошим актером. Но чтобы стать президентом, нужно быть величайшим актером. Мы должны найти какой-то способ, чтобы изменить правила, царящие в мире кино. Этот человек должен получить «Оскара».

– И «Пальмовую ветвь», – подхватил Сассун.

В 23:00 по радио и телевидению было объявлено, что через час будет передаваться очередное обращение Моро.

В полночь Моро вновь вышел в эфир. Он старался говорить своим обычным спокойным и внушительным тоном, но за этой сдержанностью скрывались интонации человека, сознающего, что весь мир лежит у его ног. Его обращение оказалось на удивление кратким.

«Я обращаюсь к президенту Соединенных Штатов. Мы, – это „мы“, возможно по чистой случайности, прозвучало с царственным величием, – принимаем ваше предложение. Условия встречи, назначенные нами, будут объявлены завтра утром. Посмотрим, чего удастся достичь, когда два разумных человека сядут за стол переговоров».

Моро создавал впечатление искренности, прекрасно осознавая, что лжет самым бессовестным образом. Он продолжал зловещим тоном:

«Наша предполагаемая встреча не повлияет на мое намерение завтра утром взорвать в океане водородное устройство. Все, включая и вас, господин президент, должны быть абсолютно уверены, что я обладаю безграничными возможностями для выполнения своих обещаний. Возвращаясь к моим обещаниям, должен сообщить вам, что заряды, которые я по-прежнему собираюсь взорвать в субботу вечером, вызовут серию катастрофических землетрясений, далеко превосходящих все природные катаклизмы в истории человечества. Это все».

– Черт бы побрал вашу проницательность, Райдер, – сказал Барроу. – Вы опять оказались правы. Я имею в виду, насчет землетрясений.

Райдер сдержанно ответил:

– Теперь это вряд ли имеет значение.

В 0:15 пришло сообщение из Комиссии по атомной энергии о том, что водородная бомба под кодовым названием «Тетушка Салли», которую проектировали профессора Барнетт и Аахен, имела в диаметре 11,8 сантиметра.

Это тоже уже не имело никакого значения.

Глава 12

На следующее утро, в 8:00, Моро вновь установил контакт с встревоженным и – такова уж присущая человеку нездоровая страсть к чужим несчастьям и катастрофам – сильно заинтригованным миром. Свое сообщение он сделал намеренно сжатым:

«Моя встреча с президентом и его советниками состоится сегодня в одиннадцать часов вечера. Однако я настаиваю, чтобы президентская команда прибыла в Лос-Анджелес (или, если аэропорт не функционирует, в Сан-Франциско) в шесть часов вечера. Место встречи я не могу и не буду уточнять. Распорядок движения будет объявлен позднее. Надеюсь, население низинных районов Лос-Анджелеса, прибрежных районов к северу до Пойнт-Аргелло и к югу до мексиканской границы, а также островов эвакуировано. Если нет, я снимаю с себя ответственность. Как я и обещал, ядерное устройство будет взорвано через два часа».

Сассун закрылся в своем кабинете с бригадным генералом ВВС Калвером. Далеко внизу на совершенно пустынных улицах Лос-Анджелеса царила мертвая тишина. Низинные районы города действительно были эвакуированы, в огромной степени благодаря Калверу и двум тысячам подчиненных ему солдат армии и национальной гвардии, призванных помочь выбившейся из сил полиции восстановить порядок. Генерал действовал беспощадно и без всяких колебаний вызвал танки в количестве, приближающемся к батальону, что оказало удивительно отрезвляющее воздействие на горожан, которые до этого, словно одержимые, стремились не к самосохранению, а к самоуничтожению. Развертывание танков производилось во взаимодействии с полицией, частями береговой охраны и армейскими вертолетами, которые точно указывали места основных дорожных пробок. Пустые улицы были загромождены брошенными машинами, многие из которых, судя по внешнему виду, побывали в крупных авариях, причем танки были совершенно не причастны к такому положению дел: горожане устроили все это безобразие сами.

Эвакуация завершилась к полуночи, но уже задолго до этого на улицах города появились пожарные бригады, машины «скорой помощи» и полицейские автомобили. Пожары, в основном незначительные, были потушены, раненые отправлены в больницы, а полиция произвела рекордное количество арестов грабителей, которые спешили воспользоваться этой беспрецедентной ситуацией, совсем позабыв о чувстве самосохранения: они с веселой бесшабашностью продолжали тащить награбленное, в то время как полицейские с обнаженными пушками взирали на их деятельность чуть ли не с отеческим интересом.

Сассун выключил телевизор и спросил Калвера:

– И что вы об этом думаете?

– Приходится только удивляться колоссальной самонадеянности этого человека.

– Точнее сказать, самоуверенности.

– Если вам так угодно. Понятно, что он хочет провести встречу с президентом под покровом темноты. Очевидно, «распорядок движения», как он это называет, тесно увязан с прибытием самолета. Моро хочет быть уверен в том, что президент прилетит до того, как он даст инструкции.

– А это значит, что у него есть наблюдатели, размещенные в аэропортах Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Что ж, в Адлерхейме имеются три независимые телефонные линии, и мы прослушиваем их все.

– Они могут воспользоваться коротковолновой радиосвязью.

– Об этом мы тоже думали и исключили эту возможность. Моро убежден, что мы не имеем представления, где он находится, а в таком случае зачем беспокоиться о ненужных усовершенствованиях? Райдер с самого начала был прав: непревзойденная самоуверенность Моро погубит его. – Сассун сделал паузу. – Мы на это надеемся.

– Кстати, этот Райдер, что он собой представляет?

– Сами увидите. Я ожидаю его через час. В данный момент он на полицейском стрельбище, практикуется с какими-то русскими игрушками, которые изъял у преступников. Характер у него еще тот, так что не надейтесь услышать от него «сэр».

В 8:30 утра в специальном выпуске новостей было сделано сообщение о том, что Джеймс Малдун, министр финансов, рано утром перенес повторный сердечный приступ и ему была оказана неотложная помощь по поводу остановки сердца. Если бы он не находился в больнице и рядом с его кроватью не стояло соответствующее оборудование, то вряд ли он выжил бы. Когда болезнь отступила, Малдун решительно заявил, что обязательно поедет на западное побережье, даже если его придется вносить в президентский самолет на носилках.

Калвер сказал:

– Звучит скверно.

– Вот и замечательно. На самом деле он всю ночь проспал крепким сном. Мы просто хотим убедить Моро, что ему придется иметь дело с человеком в критическом состоянии, который требует к себе деликатного отношения. И конечно, это отличный предлог для того, чтобы ввести в президентскую делегацию еще двух человек – врача и заместителя министра финансов, который займет место Малдуна в случае, если тот испустит дух сразу по прибытии в Адлерхейм.

В 9:00 самолет ВВС США вылетел из аэропорта Лос-Анджелеса. На его борту было только девять пассажиров, все из Голливуда, и каждый из них – специалист в своем хитроумном ремесле. У каждого в руках был небольшой чемоданчик. Кроме того, на борт самолета был погружен маленький деревянный ящик. Ровно через полчаса самолет приземлился в Лас-Вегасе.

За несколько минут до 10:00 Моро пригласил заложников в свою особую просмотровую комнату. Телевизоры имелись в каждой комнате замка, но этот телеэкран представлял из себя нечто особенное. С помощью относительно простой проекционной аппаратуры Моро сумел увеличить изображение до размеров сто восемьдесят на сто тридцать пять сантиметров, что в четыре раза превышало по высоте и ширине экран обычного телевизора. Зачем он пригласил всех, было неясно. В те моменты, когда Моро не пытал людей, точнее, не приказывал пытать их, он был способен на некоторую любезность. Возможно, он всего лишь хотел видеть их лица. Или, может быть, желал насладиться размахом своих достижений и ощущением своей непобедимой мощи, а присутствие зрителей всегда увеличивает удовольствие от подобных переживаний. Но последнее было маловероятно, ибо злорадство не являлось неотъемлемой чертой характера Моро. Каковы бы ни были причины приглашения, никто из заложников не отказался прийти. Перед лицом катастрофы, пусть даже не касающейся тебя непосредственно, находиться в обществе других людей гораздо спокойнее.

Можно было смело сказать, что все граждане Америки, за исключением занятых сверхважными делами, собрались у телеэкранов, наблюдая за тем же событием. Количество зрителей во всем мире достигало сотен миллионов.

Различные телекомпании, производившие съемку взрыва и его последствий, по вполне понятным причинам старались не рисковать. Как правило, все значительные события, начиная со скачек на Гран-при и кончая извержениями вулканов, снимались с вертолетов, но здесь телевизионщики столкнулись с неизвестностью. Никто не имел ни малейшего представления о том, какова будет сила взрыва и радиация, поэтому телекомпании установили свои камеры на крышах самых высоких зданий на весьма благоразумном расстоянии от берега океана. В результате зрители в Адлерхейме видели только размытые очертания прибрежной части города в нижней части экрана. Если ядерный заряд находился именно в том месте, о котором говорил Моро, то есть между островами Санта-Крус и Санта-Каталина, то основные события должны были произойти на расстоянии по крайней мере в сорок пять километров, что не было непреодолимым препятствием для телескопических объективов. И в данный момент эти объективы были полностью выдвинуты, из-за чего прибрежная часть города оказалась не в фокусе.

День был солнечным и ясным, но в данных обстоятельствах безоблачное небо служило лишь мрачной декорацией для катастрофы, свидетелями которой становились телезрители. Все это играло на руку Моро, так как должно было усилить эмоциональное воздействие предстоящего зрелища. Конечно, грозовое небо, низкие темные тучи, дождь, туман и другие подобные явления природы гораздо больше соответствовали бы обстановке, но зато уменьшили бы общий эффект. Лишь один погодный фактор оказался действительно благоприятным: обычный для этого времени дня и года западный ветер, дувший в сторону материка, сегодня под влиянием фронта низкого давления, двигавшегося с северо-запада, повернул на юг, и в этом направлении ближайшая суша сколько-нибудь значительных размеров находилась на таком же расстоянии, что и Антарктида.

– Обратите внимание на секундную стрелку настенных часов, – сказал Моро. – Она синхронизирована со взрывным механизмом. Как видите, осталось всего двадцать секунд.

Время – понятие относительное. Для человека, пребывающего в состоянии радостного возбуждения, двадцать секунд – всего лишь краткий миг; для того же, кто находится на дыбе, это целая вечность. Наблюдавшие за происходящим на экране не испытывали физических мучений, но страдали от душевных мук, и эти двадцать секунд показались им бесконечными. Все они вели себя совершенно одинаково: их глаза то и дело перебегали с циферблата часов на экран.

Секундная стрелка достигла цифры «шесть», но ничего не случилось. Пробежали еще одна, две, три секунды – и опять ничего. Все как по команде посмотрели на Моро, который с безмятежным видом развалился в кресле. Он улыбнулся:

– Отбросьте свои сомнения. Бомба установлена глубоко, к тому же вы не учли фактор искривления земной поверхности.

Все взоры обратились на экран, и тогда они увидели это. Сначала на линии горизонта возникла маленькая выпуклость, она стала расти и раздуваться с ужасающей скоростью. Не было ослепляющей вспышки белого света, не было вообще никакого светового излучения, только этот гигантский столб воды и облако водяного пара, которое росло и распространялось до тех пор, пока не заполнило весь экран. Оно было совсем не похоже на атомный гриб, зато очень напоминало своими очертаниями веер, более толстый в центре, чем по краям, нижняя сторона которого располагалась почти параллельно поверхности моря. Если бы можно было посмотреть на это облако сверху, то оно выглядело бы как перевернутый зонтик, но сбоку казалось гигантским веером, раскрытым на 180 градусов и более плотным в центре, там, где взрыв прошел кратчайшее расстояние до поверхности океана. Внезапно этот гигантский веер, занимавший весь экран, съежился почти наполовину.

Испуганный женский голос спросил:

– Что с ним случилось? Что с ним случилось?

– Ничего с ним не случилось, – благодушно ответил Моро. – Дело в телекамере. Оператор втянул объектив, чтобы картинка поместилась на экране.

Телекомментатор, который бессвязно вещал миру о том, что зрители и сами прекрасно видели, продолжал бормотать:

«Сейчас оно высотой две тысячи четыреста метров. Нет, даже больше. Три тысячи будет точнее. Вы только подумайте: три километра высотой и шесть в поперечнике у основания! Господи, неужели эта штука не перестанет расти?»

– Примите мои поздравления, профессор Аахен, – сказал Моро. – Ваша маленькая безделушка неплохо сработала.

Аахен бросил на него взгляд, который должен был быть свирепым, но таковым вовсе не был. Сломленный дух требует долгого времени на исцеление.

Следующие тридцать секунд телекомментатор молчал, но не потому, что злонамеренно уклонялся от исполнения обязанностей. Просто он был настолько потрясен, что не мог найти подходящих слов для описания своих эмоций. Не часто комментатору выпадает возможность стать свидетелем жуткого зрелища, разворачивающегося прямо у него на глазах. А точнее, ни одному комментатору в мире не выпадало такой возможности. Наконец он немного пришел в себя:

«Дайте, пожалуйста, полное увеличение».

Все исчезло, кроме основания центра «веера». По поверхности океана лениво скользила легкая рябь.

«Вот это, видимо, и есть приливная волна, – разочарованно произнес комментатор. Увиденное явно показалось ему весьма незначительным продуктом для того титанического взрыва, который он только что видел. – По-моему, не слишком похоже на приливную волну».

– Невежественный юнец, – печально произнес Моро. – Сейчас эта волна перемещается со скоростью примерно шестьсот километров в час. Достигнув мелководья, она резко снизит скорость, зато ее высота возрастет обратно пропорционально падению скорости. Боюсь, бедный юноша испытает потрясение.

Через две с половиной минуты после взрыва комнату наполнил оглушительный рев, от которого телевизор готов был разлететься на кусочки. Это длилось примерно две секунды, после чего громкость резко уменьшилась до приемлемого уровня.

«Просим у вас прощения, друзья, – раздался новый голос. – Мы не успели вовремя дотянуться до регулятора громкости. Боже! Такого ужасного грохота никто не ожидал. По правде говоря, мы вообще не думали, что будет какой-то шум при подводном взрыве».

– Болван!

Щедрый, как всегда, Моро обеспечил свой прием освежительными напитками, и теперь он сделал небольшой глоток «Гленфиддиша». В отличие от него Барнетт приложился к своему виски основательно.

«Честное слово, вот это был удар! – Первый комментатор вернулся в эфир. Он опять замолчал на некоторое время, пока камера продолжала фокусироваться на приближающейся приливной волне. – Мне это не слишком нравится. Волна, возможно, не такая высокая, но я никогда не видел, чтобы она передвигалась так быстро. Интересно…»

Зрители так и не выяснили, что же его заинтересовало. Раздался нечленораздельный крик, сопровождаемый грохотом и треском, и неожиданно приливную волну на экране сменила голубизна неба.

– Его снесла ударная волна. Мне следовало предупредить их об этом. – Если Моро и испытывал раскаяние, то очень умело скрывал его. – Могло быть и еще хуже, тогда камера перестала бы работать.

Как обычно, Моро оказался прав. Через несколько секунд комментатор снова вышел в эфир, но он был настолько ошеломлен, что совсем забыл об этом факте.

«Господи! Моя бедная голова! – Затем последовала пауза, то и дело прерываемая вздохами и стонами. – Прошу прощения, уважаемые телезрители. У меня есть смягчающие обстоятельства. Теперь я знаю, на что это похоже, когда тебя сбивает скорый поезд. Если мне позволено слегка пошутить, то я знаю, кем бы мне хотелось работать завтра. Стекольщиком. Эта ударная волна, наверное, выбила стекла во всем городе. Давайте посмотрим, работает ли наша камера».

Она работала. Как только камеру вернули в вертикальное положение, голубизна неба сменилась изображением океана. Оператор, видимо, поработал с объективом, потому что на картинке вновь возник «веер». Он больше не рос и явно начинал распадаться, постепенно теряя форму. Сероватое облако высотой километра в три медленно уплывало вдаль.

«Вероятно, вода падает обратно в океан. Вы видите это облако, движущееся налево, к югу? Это, конечно, не вода. Интересно, облако радиоактивное или нет?»

– Разумеется, радиоактивное, – сказал Моро. – Но вот это серое вещество не радиоактивно, это распыленная вода во взвешенном состоянии.

Барнетт взревел:

– Ах вы, мерзкий ублюдок, разве вы не знаете, что это облако несет смерть?

– Нежелательный побочный продукт, что поделаешь. Оно рассеется. К тому же на его пути нет никакой суши. Вообще-то, компетентным органам, если таковые имеются в этой стране, следует временно запретить там судоходство.

Теперь главный интерес сосредоточился на приближающейся приливной волне. Камера была настроена на ее изображение.

«А вот и она. – В голосе комментатора послышалась легкая дрожь. – Она замедлила свое движение, но все равно перемещается быстрее любого скорого поезда и становится все выше. – На несколько секунд он замолчал. – Выразив надежду, что полиция и армия на сто процентов правы, когда утверждают, что все жители низинных районов города эвакуированы, я, пожалуй, немного помолчу. У меня нет для этого слов, да вряд ли они у кого-нибудь найдутся. Пускай говорит камера».

Он замолчал, и нетрудно было предположить, что сотням миллионов людей во всем мире тоже не до разговоров. Слова не могли донести до разума пугающую необъятность надвигающейся водяной стены, но глаза – могли.

Когда волна находилась уже в полутора километрах от берега, она замедлила свое движение до восьмидесяти километров в час, зато в высоту выросла по крайней мере до шести метров. Это, собственно, была уже не волна, а огромный гладкий сплошной вал, приближающийся к берегу в полной тишине, которая только усиливала впечатление, что надвигается чудовищный злобный монстр, готовый к бессмысленному разрушению. За километр до берега чудовище словно бы подняло голову, на ее верху появилось что-то белое, как будто буруны на гигантском прибое, и с этого момента уровень спокойной воды между приливной волной и берегом стал ощутимо снижаться, как будто воду засасывало в алчную пасть монстра.

И наконец все услышали низкий урчащий рев воды, который усиливался с каждым мгновением и достиг такой мощности, что звукооператор был вынужден выключить звук. За пятьдесят метров до берега прибрежную воду полностью всосало в волну, так что обнажилось дно океана. А потом раздался оглушительный треск, как будто прямо над головой разверзлись небеса, – чудовище нанесло удар.

Мгновенно все то, что еще можно было увидеть, исчезло в стене воды, поднявшейся на тридцать метров вверх, и в облаке водяной пыли, взметнувшейся на высоту в пять раз большую. Всей своей неудержимой мощью вода обрушилась на выстроившиеся вдоль побережья здания. Затем стена воды начала падать, хотя облако брызг все еще было достаточно высоким, чтобы скрыть из виду рассасывающийся «веер» водородного взрыва, и наконец приливная волна прорвалась сквозь воображаемую преграду и наложила свои хищные лапы на застывший в ожидании город.

Гигантские потоки воды высотой десять – двенадцать метров, бурля и пузырясь, словно колоссальные водовороты, неся на своих пыточных поверхностях огромное количество неописуемого и неопределимого хлама, ринулись с запада на восток по узким улицам Лос-Анджелеса, сметая на своем пути сотни брошенных машин. Можно было подумать, что город окончательно затоплен и остался лишь в воспоминаниях, но, всем на удивление, оказалось, что это не так, по-видимому, в значительной степени благодаря жесткому контролю за строительством, который был установлен после лонг-бичского землетрясения 1933 года. Все здания вдоль берега оказались разрушены, но город в целом остался невредимым.

Постепенно, по мере повышения уровня суши, потоки воды начали утрачивать свою силу и замедляться, их высота стала снижаться, и наконец, совершенно изнеможенные, они начали с почти непристойным сосущим звуком, напоминающим чавканье, возвращаться в океан, откуда и пришли. Как обычно, за первой приливной волной последовала вторая, но хотя она тоже достигла города, однако была настолько незначительной, что на нее вряд ли стоило обращать внимание.

На этот раз Моро выглядел почти удовлетворенным, когда заметил:

– Надеюсь, это даст им пищу для размышлений.

Барнетт начал осыпать его ругательствами, причем с таким жаром и умудрившись ни разу не повториться, что было ясно: определенную часть своего образования он получил далеко от академических кругов. Внезапно вспомнив о присутствии дам, он схватил свой стакан с виски и затих.

Райдер хранил стоическое молчание, пока доктор удалял осколки стекла с его головы: подобно многим другим, в момент нанесения удара он смотрел в окно. Барроу, который уже пострадал от заботы того же самого врача, вытирал кровь с лица. Он принял какое-то стимулирующее средство, которое ему дал помощник, и спросил Райдера:

– Ну и что вы думаете об этой маленькой демонстрации?

– Придется кое-что предпринять, это факт. Есть только один способ справиться с бешеной собакой.

– А каковы наши шансы?

– Лучше, чем когда-либо.

Барроу с любопытством посмотрел на него:

– Мне трудно задавать этот вопрос, но… Вы собираетесь убить Моро?

– Конечно нет. Вы же знаете, нас называют блюстителями порядка. Однако если он только попытается…

– И все-таки мне это не нравится. – Судя по выражению лица Калвера, он действительно так думал. – Я бы очень не рекомендовал этого делать. Очень. Не то чтобы я сомневался в ваших способностях, сержант. Бог свидетель, вы испытанный и надежный человек. Но здесь затронуты ваши чувства, а это очень плохо. И потом, вам уже за пятьдесят. Как видите, я откровенен. У меня есть молодые, опытные, хорошо обученные сотрудники, если хотите – убийцы. Мне кажется…

– Генерал…

Калвер повернулся к майору Данну, который коснулся его руки.

– Я могу лично заверить вас, – тихо произнес Данн, – что сержант Райдер самый эмоционально устойчивый человек во всей Калифорнии. А что касается первоклассных убийц, которые служат под вашим началом, вызовите одного из них сюда и посмотрите, как Райдер разделает его под орех.

– Ну… Нет. Я все-таки…

– Генерал, – заговорил Райдер, по-прежнему не выказывая никаких чувств. – Со всей присущей мне скромностью хочу заметить, что на след Моро напал я. Джефф, мой сын, разработал сегодняшний план. У преступников в заложниках находятся мои жена и дочь. У нас с Джеффом есть мотивировка, а у ваших парней никаких мотивов нет. Но что еще более важно, мы имеем на это право. Вы откажете человеку в его праве?

Калвер пристально посмотрел на него, затем улыбнулся и утвердительно кивнул:

– Жаль, что по возрасту вас нельзя зачислить в армию.

Покидая кабинет Моро, Сьюзен Райдер обратилась к его хозяину:

– Как я понимаю, сегодня вечером вы ожидаете гостей?

Моро улыбнулся. Хотя трудно было представить, что такой человек может быть расположен к кому-либо, он явно благоволил к Сьюзен.

– Да, нам оказывают такую честь.

– А нельзя ли… нельзя ли увидеться с президентом?

Моро удивленно поднял брови:

– Никогда бы не подумал, миссис Райдер, что вы…

– Что я? Будь я мужчиной, а не женщиной, я сказала бы, что делать с президентом. С любым. Дело не во мне, а в моей дочери. Она все время говорит об этом.

– Сожалею, но этот вопрос не подлежит обсуждению.

– Какой от этого может быть вред?

– Никакого. Нельзя смешивать дело с удовольствием. – Он взглянул на нее с любопытством. – Вы видели, что я сделал, и все же разговариваете со мной?

– Я не верю, что вы собирались кого-нибудь убить, – спокойно ответила Сьюзен.

Моро был близок к изумлению.

– Значит, я проиграл. Весь остальной мир мне поверил.

– Этот мир с вами никогда не встречался. Как бы то ни было, президент может захотеть увидеть нас.

– А зачем? – вновь улыбнулся Моро. – Не думаю, что у вас с президентом может быть что-то общее.

– Да мне это и не нужно. Помните, что он сказал о вас вчера вечером? Что вы безжалостный преступник, совершенно лишенный всяких признаков человечности. Я ни на миг не поверила в то, что вы собираетесь причинить зло кому-нибудь из нас, но президент может потребовать в качестве предварительного условия встретиться с нами.

– Вы умная женщина, миссис Райдер. – Он осторожно коснулся ее плеча. – Посмотрим.

В 11:00 реактивный самолет приземлился в Лас-Вегасе. Из него появились двое мужчин, которых проводили к одной из пяти ожидавших полицейских машин. Через пятнадцать минут прибыли еще четыре самолета, и еще восемь мужчин были препровождены к оставшимся полицейским машинам. Полицейский конвой двинулся в путь. Всякое движение по пути их следования было перекрыто.

В 16:00 в офисе Сассуна появились три господина, прибывшие из Калвер-Сити. По прибытии их сразу же предупредили, что до полуночи они не должны никуда выходить. Мужчины отнеслись к этому с полнейшим равнодушием.

В 16:15 в Лас-Вегасе приземлился борт № 1, президентский самолет.

В 17:30 Калвер, Барроу, Митчелл и Сассун вошли в маленькую приемную офиса Сассуна. Трое джентльменов из Калвер-Сити курили, выпивали и вообще имели весьма самодовольный вид. Калвер сказал:

– Я только что узнал обо всем. Мне никогда ничего не говорят.

Райдер заметил:

– Если моя юная дочь узнает меня, вы думаете, найдется в мире такая сила, которая помешает ей закричать «папа»?

Райдер выглядел сейчас так: каштановые волосы, каштановые усы, каштановые брови и даже каштановые ресницы. Полные щеки с ямочками, на правой щеке – едва заметные следы двойного шрама. Даже нос приобрел совершенно другую форму. Сьюзен прошла бы мимо него на улице, не удостоив его второго взгляда. Впрочем, на своего сына и на Паркера она отреагировала бы точно так же.

В 17:50 президентский самолет приземлился в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Даже приливная волна не оказала воздействия на массивные бетонные плиты взлетных полос.

В 18:00 Моро и Дюбуа сидели около переговорного устройства.

– Ошибки быть не может? – спросил Моро без вопросительной интонации в голосе.

– Президентские почести, сэр. Их встретили две полицейские машины без опознавательных знаков и «скорая». По трапу спустились семь человек. Пятерых мы видели вчера по телевизору. Клянусь жизнью. Мистер Малдун, похоже, в очень плохом состоянии. Ему помогали спускаться по ступенькам два человека, которые проводили его до «скорой». У одного из них был чемоданчик врача.

– Опишите их.

Наблюдатель, по-видимому человек весьма опытный, обрисовал прибывших. Последние детали в его описании соответствовали новому облику Джеффа и Паркера. Моро остался удовлетворен.

– Благодарю вас. Возвращайтесь к себе. – Он выключил связь, улыбнулся и посмотрел на Дюбуа. – Мумаин – лучший специалист в этой области.

– Ему нет равных.

Моро взял микрофон и начал диктовать.

Сассун выключил подслушивающее устройство и оглядел присутствующих:

– Кажется, он вполне доволен своевременным прибытием гостей.

В 19:30 поступило очередное, на сей раз последнее, сообщение от Моро. Оно гласило:

«Надеюсь, сегодня утром никто не пострадал. Как я уже говорил, в том не моя вина. Приходится только сожалеть о разрушениях, неизбежных в сложившихся обстоятельствах. Полагаю, этого вполне достаточно, чтобы убедить каждого, что я не шучу и всегда выполняю обещанное.

В связи с этим никого не должно удивлять, что мне уже известно о прибытии президентской команды сегодня, без десяти шесть вечера. За ними ровно в девять часов прибудет вертолет. Он приземлится прямо в центре лос-анджелесского аэропорта, место приземления должно быть обозначено сигнальными огнями. Не следует предпринимать попыток проследить направление полета вертолета. Не забывайте, на борту – президент Соединенных Штатов. На этом все».

В 21:00 президентская команда покорно поднялась на борт вертолета. Некоторые сложности возникли с Малдуном, но в конце концов посадили и его, умудрившись обойтись даже без очередного сердечного приступа. В качестве стюардов выступали два охранника, вооруженные автоматами «ингрем». Один из них накинул на голову каждому из членов президентской команды черный капюшон, который затягивался на шее веревочками. Президент гневно запротестовал, но его проигнорировали.

«Президентом» на самом деле был Винсент Хиллари, широко известный голливудский характерный актер. Даже без грима он имел сильное внешнее сходство с президентом. Когда гример закончил колдовать над ним в Лас-Вегасе, настоящий президент мог бы встать перед прозрачным стеклом, разделяющим их, и подумать при этом, что он смотрится в зеркало. Хиллари обладал удивительной способностью копировать голоса различных людей. Он оказался поистине незаменимым и с радостью воспринял этот факт.

Начальником генерального штаба стал полковник Гриншоу, недавно вышедший в отставку из «зеленых беретов». Никто толком не знал, сколько людей он убил, а сам он никогда подсчетами не занимался. Правда, было хорошо известно, что его единственное хобби – убийства, в чем он, безусловно, не имел себе равных.

В качестве министра обороны выступал некий Харлинсон, которого прочили в будущем на место Барроу в качестве главы ФБР. Всем своим обликом он больше походил на министра обороны, чем сам министр обороны. Ему было велено быть поосторожнее.

Госсекретаря представлял весьма преуспевающий адвокат, некогда профессор одного из университетов Лиги плюща. Йохансен понятия не имел о том, как заряжать пистолет, и ничем особенным не выделялся, если не считать ярого патриотизма, которым отличались пионеры-американцы, и потрясающего внешнего сходства с настоящим госсекретарем. Но этого было достаточно, чтобы все высказались за его кандидатуру.

Помощник министра финансов, некто Майрон Бонн, претендовал также на звание ученого и сверхъестественным образом соответствовал описанию, сделанному ранее Райдером. В настоящее время он в муках рождал диссертацию на звание доктора философии, будучи потрясающе эрудирован в избранной области. Диссертация касалась условий тюремного содержания, и в ней предлагалось существенно улучшить их. В этом вопросе Бонн был признанным экспертом – он сидел в камере смертников в ожидании казни. В его пользу при выборе кандидатуры на роль помощника министра говорили три соображения. Во-первых, он утверждал, что и преступник может быть патриотом. Во-вторых, он отличался изумительным сходством с помощником министра финансов. В-третьих, он был известен полиции как самый опасный человек в Соединенных Штатах, неважно, находился он за решеткой или нет. Убийца-рецидивист, он, как это ни странно, был человеком чести.

Но piéce de résistance[25] был, конечно, Малдун, министр финансов. Как и Хиллари, он был актером, и оба за это ночное представление могли претендовать на платинового «Оскара». Потребовались огромные усилия трех лучших голливудских гримеров и шесть часов работы, чтобы сделать из Людвига Джонсона то, что он теперь из себя представлял. Джонсон страдал в ходе подготовки и продолжал страдать, ибо даже для человека весом в девяносто килограммов не так-то легко таскать на себе дополнительные тридцать килограммов. С другой стороны, благодаря стараниям тех же гримеров эти тридцать килограммов выглядели как шестьдесят, и за это он был им искренне признателен.

Таким образом, по чистой случайности, а не по необходимости трое из «команды президента» были людьми действия, а еще трое оказались настолько робки, что не могли бы и мухи обидеть. Впрочем, для Райдера не имело бы никакого значения, даже если бы все шестеро относились ко второй категории. Но так легли карты.

Глава 13

Вертолет стремительно направился прямо на восток, потому что его пилот ошибочно полагал, будто за ним следят с помощью радара. Пролетев некоторое расстояние, он резко свернул на северо-запад и совершил посадку поблизости от города Горман. В этом пункте пассажиров пересадили в микроавтобус, который затем остановился чуть южнее Гринфилда. Там состоялась очередная пересадка, на сей раз в вертолет. На всем протяжении этого пути Малдун испытывал страдания, при виде которых у окружающих разрывалось сердце. Ровно в одиннадцать часов вертолет опустился во дворе Адлерхейма. Правда, никто из визитеров этого даже не понял. Капюшоны с них не снимали до тех пор, пока они не оказались в обеденном, а по совместительству молельном зале.

Их приветствовали Моро и Дюбуа. Здесь же присутствовали и остальные члены неофициального комитета по встрече, но их вряд ли можно было считать таковыми, поскольку они окружили своих гостей, сжимая в руках «ингрэмы». Они были в цивильной одежде: привычные для них белые халаты были сегодня неуместны.

Вопреки всем ожиданиям Моро вел себя почтительно.

– Добро пожаловать, господин президент.

– Предатель!

– Ну же, ну же, – с улыбкой произнес Моро. – Мы встретились с вами для переговоров, а не для взаимных упреков. К тому же как я могу быть предателем, если я не американец?

– Вы хуже, чем предатель! Человек, способный сделать то, что вы устроили сегодня с Лос-Анджелесом, способен на что угодно. Даже похитить президента Соединенных Штатов и потребовать за него выкуп. – Хиллари презрительно усмехнулся, наверняка испытывая при этом несравненное удовольствие. – Я подвергаю свою жизнь риску, сэр.

– Если вы опасаетесь этого, то можете тотчас же покинуть нас. Называйте меня, как вам заблагорассудится, – предателем, негодяем, преступником, убийцей, человеком, как вы выразились ранее, совершенно лишенным всяких признаков человечности. Но моя личная честность, мое честное слово, пусть даже оно принадлежит тому, кого вы считаете международным преступником, – в нем не приходится сомневаться. Вы здесь в большей безопасности, чем в Овальном кабинете Белого дома.

– Ха! – Лицо Хиллари медленно налилось кровью от гнева. Мастерское изображение этой эмоции, которое весь мир считал образцом замечательного драматического искусства, принесло ему широкую известность. На самом деле выполнить этот прием не так уж и трудно: достаточно задержать дыхание и как можно сильнее напрячь мускулы живота. Медленно и незаметно расслабив мышцы, Хиллари так же незаметно восстановил дыхание. Его лицо вернуло первоначальный цвет. – Черт побери, кажется, я начинаю вам верить.

Моро поклонился. Это был даже не поклон, а еле заметный кивок, тем не менее символизирующий признательность.

– Вы оказываете мне честь. Абрахам, фотографии.

Дюбуа протянул ему семь увеличенных снимков членов президентской команды. Моро переходил от человека к человеку, тщательно сравнивая каждого с изображением на фотографии. Закончив, он повернулся к Хиллари:

– Можно вас на пару слов, если не возражаете?

Что бы ни почувствовал при этом Хиллари, тридцатипятилетний опыт работы позволил ему превосходно владеть собой, хотя он не был готов к такому повороту событий. Между тем Моро продолжал:

– Почему здесь находится помощник министра финансов? Я, конечно, узнал его, но все-таки почему?

Лицо Хиллари медленно застывало, глаза превратились в ледышки.

– Да вы взгляните на Малдуна!

– Кажется, я понял. Вероятно, вы приехали обсудить, скажем так, финансовые вопросы?

– Среди прочего.

– А тот человек с каштановыми волосами – он похож на полицейского.

– Черт побери, он и есть полицейский. Охранник из секретной службы. Разве вы не знаете, что президента всегда сопровождает агент секретной службы?

– Но на том самолете, на котором вы сегодня прилетели, его не было.

– Конечно. Он является главой моей секретной службы на западном побережье. Я думал, вы лучше информированы. Неужели вам не известно, что во время полета я никогда… – Он резко оборвал себя. – Но откуда вы узнали…

Моро улыбнулся:

– По-видимому, моя разведка почти так же хороша, как ваша. Что ж, давайте присоединимся к обществу. – Вернувшись к остальным, Моро сказал одному из своих охранников: – Приведите доктора.

Это был опасный момент. Райдер понял, что Моро послал за врачом, чтобы проверить состояние здоровья Малдуна. Никто не предусмотрел такой возможности.

– Боюсь, господа, придется вас обыскать, – продолжил Моро.

– Обыскать меня? Президента? – Хиллари вновь покраснел как рак, прибегнув к своему знаменитому трюку, затем расстегнул плащ и пиджак и широко распахнул их. – Никогда еще в жизни я не подвергался такому унижению.

– Прошу прощения. По зрелом размышлении это вовсе не обязательно делать. Однако для одного из вас придется сделать исключение. А, это вы, доктор.

На сцене появился врач, лечивший Пегги. Моро указал ему на Джеффа:

– Этот молодой человек претендует на звание врача. Вы не могли бы осмотреть его чемоданчик?

Райдер облегченно вздохнул и даже не пошевелился, когда Моро ткнул в него пальцем.

– Абрахам, это президентский охранник. Сдается мне, что он представляет собою ходячий арсенал.

Гигант медленно приблизился. Не дожидаясь приказа, Райдер снял пальто и пиджак и бросил их на пол. Дюбуа обыскал его с оскорбительной тщательностью, улыбнувшись при виде сжатых кулаков Райдера, не забыл даже прощупать носки и проверить туфли на предмет двойного каблука. Закончив, он повернулся к Моро и доложил:

– Пока все хорошо.

Затем он поднял пальто и пиджак Райдера и скрупулезно прощупал их, обратив особое внимание на подкладку и швы. Наконец он вернул Райдеру одежду, оставив у себя две шариковые ручки, которые нашел в нагрудном кармане пиджака.

В это же самое время врач проверял чемоданчик Джеффа с такой же основательностью, с какой Дюбуа обыскивал Райдера.

Дюбуа подошел к Моро, взял у него фотографию, вытащил из-за пазухи огромный револьвер, еще раз взглянул на фотографию, протянул одну из шариковых ручек Райдеру и сказал:

– Эта ручка сейчас в нерабочем состоянии. Мне не хотелось бы самому нажимать на кнопку. В наши дни с помощью таких ручек можно выделывать бог знает что. Я не хотел бы вас обидеть, но не могли бы вы что-нибудь написать? Мой пистолет нацелен прямо вам в сердце.

– О господи! – воскликнул Райдер.

Он взял ручку, нажал на кнопку, написал несколько слов, вновь закрыл ручку и вернул ее Дюбуа вместе с фотографией. Бросив взгляд на написанное, тот передал ее Моро со словами:

– Не слишком дружественное послание. Оно гласит: «Идите вы все к черту». – Он протянул Райдеру вторую ручку и напомнил: – Пистолет все еще нацелен вам в сердце.

Райдер повторил те же действия. Дюбуа прочел и, улыбаясь, повернулся к Моро:

– Пишет: «Те же пожелания в тройном размере».

Он вернул Райдеру обе ручки. Одновременно врач возвратил Джеффу его чемоданчик.

– Надеюсь, сэр, – сказал он Моро с осторожной улыбкой, – в один прекрасный день я получу от вас столь же тщательно укомплектованный медицинский чемоданчик.

– Мы все не можем быть президентами Соединенных Штатов.

Доктор улыбнулся немного шире, поклонился и вышел.

– Ну а теперь, – сказал Хиллари, – когда со всеми этими глупостями покончено, я хочу спросить, имеете ли вы хоть какое-нибудь представление о вечерних привычках вашего президента? Я понимаю, у нас не так много времени, но все же сейчас…

– Конечно, вы можете упрекнуть меня в недостаточном гостеприимстве, но я вынужден соблюдать определенные меры предосторожности. Надеюсь, вы это понимаете. Прошу вас за мной, господа.

Оказавшись в личном кабинете Моро, прибывшие смогли воспользоваться всеми сибаритскими удобствами, характерными для какого-нибудь закрытого загородного клуба. Двое из людей Моро, нелепо выглядевшие в строгих вечерних костюмах, обошли присутствующих, предлагая напитки. Моро сохранял свое обычное спокойствие и лишь изредка вежливо улыбался. Возможно, наступил величайший момент в его жизни, однако он не собирался показывать этого. Он сидел рядом с Хиллари.

– Я – президент Соединенных Штатов, – начал Хиллари.

– Мне это известно.

– Кроме того, я политик и, надеюсь, еще и государственный деятель. Я вынужден признать неизбежное. Надеюсь, вы понимаете мое чрезвычайно затруднительное положение.

– Понимаю.

– Я приехал, чтобы заключить с вами соглашение. – Последовала долгая пауза. – Один известный министр иностранных дел Великобритании как-то раз заявил: «Неужели вы пошлете меня голым за стол переговоров?»

Моро ничего не ответил.

– У меня одна просьба. Прежде чем я публично приму на себя обязательства, пусть даже только перед членами моего кабинета, нельзя ли переговорить с вами с глазу на глаз?

Моро явно испытывал колебания.

– Я не вооружен. Если хотите, прихватите с собой вашего гиганта. Или я прошу слишком о многом?

– Нет.

– Вы согласны?

– В сложившихся обстоятельствах мне ничего не остается.

– Благодарю вас. – В голосе Хиллари проскользнуло раздражение. – Разве необходимо иметь трех вооруженных охранников, чтобы приглядывать всего за восемью безоружными людьми?

– Таковы мои привычки, мистер президент.

Неожиданно Малдун, сидевший в кресле, согнулся вдвое. Джефф, на шее которого болтался стетоскоп, сразу же подскочил к министру финансов, держа в одной руке стакан с водой, а в другой – какие-то таблетки.

– Все то же самое, доктор? – повысив голос, спросил Хиллари.

Джефф молча кивнул.

– Дигиталис, – произнес Хиллари.

– А! Если не ошибаюсь, сердечный стимулятор?

– Да. – Хиллари пригубил свой напиток, а затем резко сказал: – У вас здесь наверняка есть заложники.

– Конечно есть. Но поверьте, с ними хорошо обращаются.

– Мне трудно понять вас, Моро. Казалось бы, культурный, интеллигентный, умный человек – и занимается всем этим. Что вас на это толкает?

– Я предпочел бы не обсуждать подобные вопросы.

– Приведите ко мне заложников.

– Зачем?

– Приведите их, или, клянусь небесами, я не пойду с вами на сделку. Возможно, я совершаю ошибку, принимая вас за порядочного человека. Может быть, вы – подчеркиваю, может быть, – действительно такое чудовище, как о вас говорят. Если эти люди, боже упаси, мертвы, вы можете убить и меня, но ничего не добьетесь.

После некоторого молчания Моро спросил:

– Вам известна миссис Райдер?

– А кто она такая?

– Одна из моих заложниц. Знаете, создается впечатление, что вы установили с ней телепатическую связь.

Хиллари обозлился:

– Мне приходится постоянно думать о Китае. Мне приходится постоянно думать о России. О европейском общем рынке. Об экономике. О спаде деловой активности. Человеческий ум не может вместить слишком много вещей. Как, вы сказали, ее зовут?

– Миссис Райдер.

– Если она жива, пусть ее приведут. Если она действительно обладает телепатическими способностями, я заменю ею вице-президента да и многих других.

– Я знал заранее, а миссис Райдер была просто убеждена, что вы об этом попросите. Очень хорошо. Их приведут на десять минут.

Моро пальцем поманил одного из своих охранников.

Эти десять минут прошли достаточно быстро, даже слишком быстро для заложников, но Райдеру они показались бесконечными. Проявляя свое привычное гостеприимство, Моро предложил каждому из них выпить и предупредил, что их привели совсем ненадолго. Центром внимания, естественно, стал Хиллари, который с усталой, но очаровательной улыбкой изображал лучшего президента всех времен и народов. Моро не отходил от него ни на шаг. Даже бесчеловечному монстру не чужды человеческие черты: не каждому выпадает возможность представлять президента его народу.

Райдер со стаканом в руке бродил по залу, время от времени перекидываясь ничего не значащими словами с теми, кто встречался ему по пути. Наконец он подошел к одному из заложников, пятому или шестому из тех, с кем он болтал, и сказал:

– Вы – доктор Хили.

– Да. Откуда вы знаете?

Райдер не стал вдаваться в объяснения. Он очень долго изучал огромное количество разных фотографий.

– Вы можете сохранять невозмутимый вид?

Хили взглянул на него и принял совершенно невозмутимый вид.

– Конечно.

– Моя фамилия Райдер.

– Вот как? – произнес Хили и улыбнулся официанту, наполнявшему его стакан.

– Где находится эта кнопка? То есть выключатель?

– Справа. Лифт. Четыре помещения, самое последнее из них.

Райдер пошел дальше, поговорил еще с двоими и опять как бы случайно налетел на Хили.

– Никому ничего не говорите. Даже Сьюзен. – Это уточнение должно было устранить недоверие к нему. – В четвертом помещении?

– Маленькая будка. Внутри стальная дверь. Ключ от двери у него. Кнопка находится внутри.

– Охранник?

– Четверо. Шестеро. Во дворе.

Райдер еще немного походил и сел. Мимо него случайно прошел Хили:

– За лифтом находится лестница.

Райдер даже не поднял глаз. Он незаметно наблюдал за своим сыном, который держался великолепно. Как самоотверженный врач, он ни на шаг не отходил от Малдуна и даже ни разу не посмотрел в сторону матери или сестры. Да, он уже вполне дорос до сержанта. О своем будущем Райдер никогда не думал.

Прошли еще две минуты, и Моро со всей учтивостью положил конец официальной процедуре. Заложники покорно покинули зал. Ни Сьюзен, ни Пегги не обратили никакого внимания на Райдера и Джеффа.

– Простите меня, господа, – сказал Моро, вставая, – но мне необходимо наедине переговорить с президентом. Это займет всего несколько минут, уверяю вас. – Он посмотрел по сторонам: трое вооруженных охранников, каждый с автоматом; двое официантов с пистолетами в потайных карманах. Возможно, он чересчур осторожен, но именно благодаря этому смог выжить в течение всех этих долгих, полных опасностей лет. – Пойдем, Абрахам.

Они вышли вместе с президентом и, пройдя по коридору, вошли во вторую комнату справа. Комната оказалась маленькой, мрачной, в ней стояли лишь небольшой стол и несколько стульев. Моро сразу начал:

– Нам придется обсудить очень серьезные финансовые проблемы, мистер президент.

Хиллари вздохнул:

– Вы так стремительно приступили к делу. Хотите сказать, что у вас больше не осталось этого восхитительного виски?

– Небеса ниспосылают нам… Я бы лучше выразился так: Аллах ниспосылает нам стремление во всем угождать лидеру такой… Впрочем, ладно. Вы упомянули о неизбежном. Я с вами полностью согласен.

Пока Дюбуа, появившийся со стаканами и бутылкой неизбежного «Гленфиддиша», разливал напиток, Моро хранил молчание. Затем он продолжил:

– Ну и что вы предлагаете?

– Надеюсь, вы понимаете, почему я предложил вам переговорить приватно. Я, президент Соединенных Штатов, чувствую себя так, словно торгую Соединенными Штатами. Десять миллиардов долларов.

– За это стоит выпить.

Райдер, все еще со стаканом в руке, медленно и бесцельно ходил по комнате. Опустив руку в карман пиджака, он шесть раз, как его проинструктировали, нажал на кнопку ручки, и на шестой раз, как и следовало, пишущий наконечник выпал. Харлинсон стоял рядом с одним из официантов. Гриншоу только что попросил еще одну порцию.

Малдун – точнее, Людвиг Джонсон – сидел спиной ко всей компании. Вдруг он вздрогнул и мучительно застонал. Джефф мгновенно наклонился к нему и стал щупать пульс, одновременно приложив стетоскоп к его груди. Лицо Джеффа напряглось. Сняв пиджак с Джонсона и расстегнув толстый жилет, он стал что-то делать с ним. Охранники не видели, что именно, и один из них спросил:

– Что-нибудь не так?

– Заткнитесь! – рявкнул Джефф. – Он очень, очень болен. Я делаю массаж сердца. – Он обратился к Бонну: – Помогите мне его посадить.

Бонн, оказывая помощь, наклонился, и вдруг послышался слабый звук открываемой молнии. Райдер мысленно выругался: ведь пластиковые молнии должны быть совершенно бесшумными. Охранник, задававший вопрос, сделал шаг вперед. На его лице смешались подозрительность и неуверенность.

– Что происходит?

Ближайший охранник был всего в метре от Райдера. На таком расстоянии даже из ручки было бы трудно промахнуться. Охранник издал странный звук, сложился пополам и рухнул на пол. Двое других обернулись и удивленно уставились на него. Трех секунд оказалось более чем достаточно для Майрона Бонна, уголовной звезды из Доннемары, чтобы выстрелить им прямо в сердце из «смит-вессона» с глушителем. В тот же самый момент Гриншоу разделался с официантом, наклонившимся к нему с бутылкой, а Харлинсон вырубил другого, который стоял перед ним.

У Джонсона под рубашкой был надет толстый корсет на молнии. Под ним находился слой пенорезины чуть ли не в тридцать сантиметров толщиной, изображавший нижнюю часть его живота. У самой кожи – еще один слой пенорезины, но не такой толстый. Вот почему трем опытным гримерам понадобилось целых шесть часов, чтобы придать его фигуре облик Малдуна. Между двумя слоями пенорезины были вложены три обтянутых резиной пистолета и составные части двух автоматов Калашникова. Джеффу и его отцу понадобилось меньше минуты, чтобы собрать эти автоматы.

– Бонн, – сказал Райдер, – вы очень меткий стрелок. Встаньте у двери. Если кто-нибудь появится в коридоре с той стороны – вы знаете, что делать.

– А я получу возможность закончить свою диссертацию? Докторскую – на меньшее не согласен!

– Я приду на церемонию присуждения степени. Джефф, полковник Гриншоу и вы, мистер Харлинсон: во дворе есть вооруженные охранники. Убейте их. Не бойтесь наделать шума.

– Папа!

Побледневший от ужаса Джефф смотрел на отца умоляющими глазами.

– Отдай свой «калашников» Бонну, – приказал Райдер. – Эти люди готовы убить миллион, даже миллионы твоих земляков калифорнийцев.

– Господи! Папа!

– Твоя мать у них…

Джефф вышел, сопровождаемый Гриншоу и Харлинсоном. Бонн и Райдер двинулись за ними по коридору, и именно в этот момент сержант совершил свою первую ошибку с того момента, когда расстроенный лейтенант сообщил ему о нападении на Сан-Руфино. В общем-то, это была даже не ошибка, просто Райдер не знал, куда Моро и Дюбуа повели Хиллари. А еще он очень устал. В обычных условиях он обязательно просчитал бы ту возможность, что Моро займет комнату между кабинетом и лифтом, который вел к пещерам, расположенным внизу. Но он чертовски устал, хотя всему миру казался сделанным из железа. Человек таким просто не может быть.

Райдер прислушивался к звуку выстрелов из «калашниковых» и думал, сможет ли Джефф когда-нибудь простить его. «Возможно, нет, – подумал он. – Одно утешение – знать, что миллионы калифорнийцев меня простят. Но позже. Время для этого еще не пришло».

Вдруг в пяти метрах от него, справа по коридору, появился вооруженный пистолетом Дюбуа. За ним следовал Моро, волоча за собой Хиллари. Райдер еще только поднимал автомат, а Дюбуа уже умер – будущий доктор философии жаждал получить свою степень.

Моро попятился, прикрываясь Хиллари как щитом. Дверь лифта находилась всего в пяти метрах от него.

– Стойте, – приказал Райдер. Его голос прозвучал на удивление спокойно. – Посмотрите налево.

Он поставил «калашников» на одиночные выстрелы и нажал на спусковой крючок. Ему не хотелось делать этого, очень сильно не хотелось. Хиллари жизнерадостно признавался, что он ни на что не годится, но минувшая ночь доказала, что это удивительно славный человек. Смелый, мужественный, веселый и человечный, как миллионы других калифорнийцев.

Пуля попала в левое плечо Моро, однако тот даже не вскрикнул, только заскрежетал зубами, продолжая тащить Хиллари к лифту. Дверь была открыта. Он втолкнул Хиллари в лифт и уже почти вошел туда сам, но вторая пуля успела угодить ему в бедро. На сей раз он вскрикнул. Обыкновенный человек, когда у него перебита берцовая кость, либо теряет сознание, либо впадает в шок и, не испытывая никакой боли – боль приходит позднее, – ждет приезда «скорой». Моро же, как стало известно всему миру, был человеком необычным. Дверь в лифт закрылась, и он с визгом стал опускаться вниз, доказывая тем самым, что Моро все еще способен нажать на кнопку.

Райдер с застывшим лицом смотрел на шахту лифта. Несколько секунд он мог думать только о том, как Моро совершает свой путь к апокалиптической кнопке. Потом он вспомнил о том, что ему говорил Хили. Лестница.

Она находилась всего в трех метрах и была не освещена. Где находился выключатель, Райдер не знал. В полной темноте он преодолел первый пролет и упал, налетев на стену. Все же он повернул направо, нашел следующий пролет и осторожно стал спускаться дальше. Автоматически, как это делает большинство людей, он стал считать ступеньки пролета. Тринадцать. Третий пролет был преодолен значительно быстрее. Четвертый уже не представлял никакого труда, тем более что внизу виднелся свет.

Лифт стоял с открытой дверью. Ошеломленный Хиллари сидел рядом с ним, на полу, потирая затылок. Райдера он не увидел, а Райдер не увидел его. Впереди просматривалось несколько пещер. Четвертая, сказал Хили. Райдер добрался до четвертой пещеры и обнаружил Моро. Тот находился внутри деревянной будки, пытаясь встать на ноги. Он, видимо, приполз туда, как раненый зверь, оставляя за собой кровавый след на полу.

Моро поколдовал с замком, и дверь открылась. Он пополз внутрь помещения, безумный мечтатель в своем безумном мире. Райдер поднял автомат, но не спешил пускать его в дело. Время еще было.

Райдер закричал:

– Остановитесь, Моро! Пожалуйста, остановитесь!

Ужасная рана, полученная Моро, видимо, повлияла на его сознание. Но даже если бы он был здоров душой и телом, то наверняка действовал бы точно так же: для таких моро – к счастью, их немного в этом мире – фанатизм является главной движущей силой, источником всего их существования.

Напрягая все силы, он дотянулся до металлической коробки с циферблатом и стал сдирать пластическое покрытие с красной кнопки. Райдер все еще находился в трех метрах от него – слишком далеко, чтобы успеть остановить.

Он переключил свой «калашников» на стрельбу очередями…

– Как ты можешь пить виски этого ужасного человека? – сказала Сьюзен.

– В бурю любая гавань хороша.

Сьюзен плакала и дрожала. Никогда еще Райдер не видел ее в таком состоянии. Он теснее прижал к себе дочь, сидевшую на другом подлокотнике его кресла, и кивнул в сторону кабинета Моро, где Барнетт проводил совещание:

– Что годится для профессора…

– Ладно, ладно. А знаешь, мне даже нравится, как ты сейчас выглядишь. Может, тебе таким и остаться?

Райдер молча сделал глоток «Гленфиддиша». Сьюзен продолжала:

– Мне его даже жаль. Да, он был злодей, но добрый злодей.

Райдер знал, как обращаться этой женщиной. Он продолжал молчать.

– Кошмар закончился, – сказала она. – Теперь все будет хорошо.

– Да. Через десять минут прилетит первый вертолет. И носилки для тебя, малышка. Значит, все будет хорошо? Может быть. Возможно, нам повезет, как Майрону Бонну, и наше наказание будет отсрочено. А может, и нет. Не знаю. Где-то в темноте прячется чудовище, оно выжидает на пороге нашего дома.

– О чем это ты, Джон? Ты никогда не говорил ничего подобного.

– Верно. Это мне сказал один профессор из Калтеха. Я вот думаю, не переехать ли нам в Новый Орлеан[26].

– Господи, да зачем?

– У них там никогда не бывает землетрясений.

Река Смерти

Посвящается Гизеле

Пролог

Над старинным греческим монастырем сгустилась тьма, и на безоблачном эгейском небе замерцали первые вечерние звезды. Море было спокойным; неподвижный воздух, как ему и положено, благоухал вином и розами. Желтая луна, почти полная, только что взошла над горизонтом и залила своим мягким ласковым светом холмистую местность, придавая магический ореол довольно резким и суровым очертаниям мрачного монастыря, который, судя по внешнему виду, мирно дремал, подчиняясь многовековому укладу.

Однако обстановка в самом монастыре в данный момент едва ли соответствовала сказочной нереальности окружающего мира. Магия куда-то улетучилась, никто не дремал, тишины явно не хватало, тьма расступилась перед коптящими масляными лампами, а о вине и розах никто и не вспоминал. Восемь солдат в форме СС волокли дубовые сундуки по мощенному каменными плитами коридору. Обитые медью сундуки были маленькими, но настолько тяжелыми, что каждый приходилось тащить вчетвером. Действиями солдат руководил сержант.

За ними наблюдали четверо мужчин. Двое из них были высокопоставленными офицерами СС: тридцатипятилетний генерал-майор Вольфганг фон Мантойфель, высокий худой человек с холодными голубыми глазами, и полковник Генрих Шпац, коренастый смуглый мужчина примерно того же возраста, с вечно хмурым выражением лица. Двое других, почтенные монахи в коричневых рясах, провожали каждый дубовый сундук взглядами, в которых смешались страх и гордость. Фон Мантойфель коснулся сержанта концом коричневой трости с золотой рукоятью, явно не входившей в обычную экипировку офицера СС:

– Давайте сделаем выборочную проверку.

Сержант отдал команду ближней группе солдат, и они не без труда опустили сундук на пол. Встав на колени, сержант выбил удерживающие штифты в железных накладках и поднял крышку, петли которой издали скрежет, свидетельствующий о том, что в последний раз эту крышку открывали много лет назад. Даже в неверном свете чадящих масляных светильников содержимое сундука сверкало живым блеском. Тысячи золотых монет сияли так, словно их только что отчеканили. Фон Мантойфель задумчиво пошевелил монеты концом трости, с удовлетворением наблюдая за переливами золота, и обернулся к Шпацу:

– Как ты думаешь, Генрих, они настоящие?

– Я потрясен, – ответил Шпац, вовсе не выглядевший потрясенным. – Потрясен до глубины души. Неужели ты думаешь, что святые отцы торгуют мусором?

Фон Мантойфель печально покачал головой:

– В наши дни никому нельзя доверять.

Один из монахов, очень худой, согбенный старец лет девяноста, почти с физическим усилием оторвал зачарованный взгляд от сверкающих монет и посмотрел на фон Мантойфеля. Лицо старика оставалось бесстрастным, но в глазах отражалось страдание, которое он был не в силах скрыть.

– Сокровища принадлежат Господу, мы хранили их в течение многих поколений. И теперь нарушили свои обязательства.

– Не приписывайте себе все заслуги, – сказал фон Мантойфель. – Мы вам помогали. Не тревожьтесь, мы позаботимся о сокровищах вместо вас.

– Ну конечно, – подхватил Шпац. – Приободритесь, святой отец. Мы докажем, что способны сберечь эти ценности.

Они стояли в молчании, пока не был вынесен последний сундук, после чего фон Мантойфель указал монахам на тяжелую дубовую дверь:

– Присоединитесь к вашим братьям. Вас освободят, как только наши самолеты поднимутся в воздух.

Павшие духом и ослабевшие телом старики подчинились. Фон Мантойфель закрыл за ними дубовую дверь и задвинул два тяжелых засова. Вошли солдаты с пятилитровой канистрой бензина и положили ее набок возле самой двери. Было ясно, что их заранее проинструктировали. Один из них отвинтил крышку канистры, а другой проложил дорожку из пороха к наружному выходу. Бензин хлынул на каменные плиты пола, какая-то часть его затекла под дубовую дверь. Кое-что осталось в канистре, но солдат это не смутило. Они покинули монастырь. Фон Мантойфель и Шпац вышли следом за ними и остановились у выхода. Фон Мантойфель чиркнул спичкой и уронил ее на пороховой «фитиль» с таким благостным выражением лица, словно присутствовал на церковной службе.

Летное поле находилось всего в двух минутах ходьбы, и к тому времени, когда туда прибыли офицеры СС, солдаты закончили погрузку сундуков в два «Юнкерса-88», стоявших бок о бок на бетонной полосе с уже работающими двигателями. По приказу фон Мантойфеля солдаты побежали вперед и взобрались на борт самолета, стоявшего дальше. Фон Мантойфель и Шпац, несомненно с целью подчеркнуть превосходство офицерского класса, неторопливо продефилировали к ближнему самолету. Через три минуты оба самолета поднялись в воздух. В грабеже, воровстве и разбое, как и во всем другом, тевтонская оперативность была выше всяческих похвал.

В глубине головного самолета, за рядами сундуков, прикрепленных к тщательно подготовленным подставкам, сидели фон Мантойфель и Шпац со стаканами в руках. У них был спокойный, умиротворенный вид людей, хорошо сделавших свое дело. Шпац мельком взглянул в окно. Ему не составило труда обнаружить то, что он и рассчитывал обнаружить. В трехстах-четырехстах метрах ниже слегка накренившегося крыла самолета яростно пылало огромное здание, освещая окружающую местность, берег и море почти на километр вокруг. Шпац дотронулся до руки своего спутника и показал ему на пожар. Фон Мантойфель бросил в окно безразличный взгляд и тут же отвернулся.

– Война – это ад, – заметил он, сделал глоток коньяка, украденного, разумеется, во Франции, и ткнул тростью в ближайший сундук. – Для нашего жирного друга только самое лучшее. В какую сумму ты оцениваешь наш последний вклад в его казну?

– Я не знаток, Вольфганг. – Шпац задумался. – Сто миллионов немецких марок?

– Скромный подсчет, мой дорогой Генрих, очень скромный. А ведь у него уже есть миллиард за океаном.

– Я слышал, что гораздо больше. Так или иначе, не стоит спорить о том, что у нашего фельдмаршала колоссальные аппетиты. Достаточно на него взглянуть. Думаешь, он станет когда-нибудь проверять все это?

Фон Мантойфель улыбнулся и сделал еще глоток коньяка. Шпац продолжил:

– Сколько нужно времени, чтобы все уладить, Вольфганг?

– А сколько еще протянет Третий рейх? Несколько недель?

– Даже меньше, если наш любимый фюрер останется главнокомандующим. – Шпац помрачнел. – И я, увы, собираюсь присоединиться к нему в Берлине, где и останусь до самого конца.

– До самого-самого конца, Генрих?

Шпац ухмыльнулся:

– Вношу поправку: почти до самого конца.

– А я буду в Вильгельмсхафене.

– Естественно. Как насчет кодового слова?

После недолгих раздумий фон Мантойфель ответил:

– «Мы будем стоять насмерть».

Шпац глотнул коньяка и грустно улыбнулся.

– Цинизм тебе не идет, Вольфганг.

В свои лучшие времена порт Вильгельмсхафена без труда пропускал большой поток грузов и пассажиров. Но настоящий момент явно не относился к лучшим временам. Шел дождь, было холодно и очень темно. Темнота была вполне объяснима: порт готовился к неизбежной атаке британских «ланкастеров» на базу подводных лодок в Северном море, а точнее, на то, что от этой базы осталось. Освещался лишь небольшой участок порта, где горело несколько маломощных ламп под металлическими колпаками. Каким бы слабым ни был этот свет, он все же резко контрастировал с окружающей кромешной тьмой и мог служить наводкой для вражеских бомбардиров, скрючившихся в носовых отсеках самолетов, которые уже приближались целыми эскадрильями. Никто в Вильгельмсхафене не испытывал счастья при виде такого нарушения светомаскировки, но в то же время никто не посмел усомниться в правомочности приказов генерала СС, тем более имевшего при себе печать фельдмаршала Геринга.

Генерал фон Мантойфель стоял на мостике подводной лодки, одной из последних в длинном ряду приобретений германского флота. Рядом с ним находился расстроенный капитан Рейнхардт, которому вовсе не улыбалась перспектива торчать у причала, когда появятся английские бомбардировщики, – а в их появлении он был уверен. От волнения капитан с трудом стоял на месте – он бы с радостью походил взад-вперед, но на боевой рубке подлодки нет места для подобных прогулок. Капитан громко прочистил горло с видом человека, вознамерившегося сказать нечто серьезное.

– Господин генерал, я настаиваю на немедленном отплытии. Мы в смертельной опасности!

– Дорогой капитан Рейнхардт, смертельная опасность привлекает меня не больше, чем вас, – заявил генерал, хотя было непохоже, что его вообще способна встревожить какая бы то ни было опасность. – Однако рейхсмаршал очень крут с подчиненными, которые нарушают его приказы.

– Может быть, все-таки рискнем? – Капитан определенно был в отчаянии. – Уверен, что адмирал Дениц…

– Я меньше всего думаю о вас и адмирале Денице. Меня волнуют в первую очередь рейхсмаршал и я сам.

– Эти «ланкастеры» несут десятитонные бомбы, – с несчастным видом произнес капитан Рейнхардт. – Десять тонн! Двух таких бомб оказалось достаточно, чтобы прикончить «Тирпиц», самый мощный линейный корабль в мире. Вы хоть представляете себе…

– Я все прекрасно представляю. Как, впрочем, и гнев рейхсмаршала. Второй грузовик задерживается бог знает почему. Будем ждать.

Фон Мантойфель повернулся и посмотрел на причал, где несколько групп людей торопливо снимали с военного грузовика ящики, переносили их по причалу и поднимали по трапу к открытому люку возле мостика. Ящики маленькие, но несоразмерно тяжелые, – несомненно, те самые дубовые сундуки, что были вывезены из греческого монастыря. Людей никто не подгонял: они прекрасно знали о «ланкастерах» и работали на совесть, как обычно в минуты надвигающейся опасности, угрожающей их жизни.

На мостике зазвонил телефон. Капитан Рейнхардт поднял трубку, послушал и повернулся к фон Мантойфелю:

– Звонок первоочередной срочности из Берлина, генерал. Будете говорить отсюда или спуститесь вниз?

– Могу остаться здесь. – Фон Мантойфель взял у капитана трубку. – А, полковник Шпац!

– Мы будем стоять насмерть, – произнес Шпац. – Русские уже у ворот Берлина.

– Господи! Так быстро? – Казалось, генерал искренне обеспокоен новостями, что было вполне естественно в данных обстоятельствах. – Благословляю вас, полковник. Знаю, вы выполните свой долг перед отечеством.

– Как каждый истинный немец! – В голосе Шпаца, отчетливо доносившемся до капитана Рейнхардта, звучали решимость и смирение. – Мы умрем на боевом посту. Последний самолет отправляется через пять минут.

– Мои надежды и молитвы с вами, дорогой Генрих. Хайль Гитлер!

Фон Мантойфель положил трубку, окинул взглядом причал, на мгновение замер, а потом стремительно повернулся к капитану:

– Смотрите! Только что прибыл второй грузовик. Направьте на погрузку всех, кого сможете найти!

– Все, кого я смог найти, уже работают, – со странной покорностью сказал капитан Рейнхардт. – Они хотят жить не меньше меня или вас.

Высоко в небе над Северным морем воздух грохотал и вибрировал от пульсирующего рева множества авиамоторов. В кабине головного «ланкастера» эскадрильи командир обернулся к штурману:

– Расчетное время прибытия в район цели?

– Двадцать две минуты. Да поможет сегодня Бог этим бедолагам в Вильгельмсхафене!

– Что ты за них волнуешься! – досадливо поморщился командир. – Лучше подумай о нас – бедолагах, которые рядом с тобой. Мы вот-вот должны появиться на экранах немецких радаров.

В то же самое время другой самолет, «Юнкерс-88», приближался к Вильгельмсхафену с востока. На его борту находились лишь два человека – довольно скромный улов для последнего самолета из Берлина. Сидевший рядом с пилотом полковник Шпац очень нервничал, но вовсе не из-за того, что «юнкерс» подвергался обстрелу из зенитных орудий практически на всем протяжении полета над территорией, занятой союзниками. Полковника занимали совсем другие мысли. Он обеспокоенно взглянул на часы и нетерпеливо повернулся к пилоту:

– Быстрее, еще быстрее!

– Это невозможно, полковник.

Солдаты и моряки работали на пределе своих сил, переправляя на подводную лодку оставшиеся сундуки со второго грузовика. Неожиданно истошно завыли сирены, предупреждая о воздушном налете. Работавшие как по команде остановились и со страхом посмотрели в ночное небо. Затем, снова как по команде, возобновили свои неистовые усилия. Казалось невозможным работать с еще большей скоростью, чем прежде, но им это безусловно удалось. Ведь одно дело – пребывать в уверенности, что враг может появиться в любой момент, и совсем другое – потерять последнюю жалкую надежду и знать, что «ланкастеры» уже у тебя над головой.

Через пять минут упали первые бомбы.

Через пятнадцать минут военно-морская база Вильгельмсхафена была объята огнем. Несомненно, это был не обычный налет. К тому времени фон Мантойфель приказал включить самые мощные дуговые лампы и даже прожектора, если нужно, поскольку это теперь не имело никакого значения. Весь район доков превратился в преисподнюю, наполненную густым зловонным дымом, сквозь который пробивались огромные языки пламени. И в этом дыму, как в некоем безымянном кошмаре, напоминавшем Дантов ад, двигались неясные фигуры, словно бы не обращая внимания ни на окружающую обстановку, ни на рев авиамоторов, оглушительные разрывы бомб, резкое щелканье зенитных орудий и непрестанный стрекот пулеметов (хотя от последних вряд ли была какая-нибудь польза). Вынужденные теперь двигаться с медлительностью зомби из-за возросшей тяжести сундуков, солдаты СС и моряки, покорившись судьбе, продолжали переносить груз на подлодку.

На боевой рубке фон Мантойфель и капитан Рейнхардт задыхались от кашля из-за окутавшего их плотного дыма с горящих нефтяных танкеров. По щекам обоих мужчин текли слезы. Капитан прохрипел:

– Господи, эта последняя была десятитонной! И прямо в верхушку укрытия для подводных лодок. Что ей бетон в три или даже в шесть метров толщиной! Там вряд ли кто-нибудь уцелел после такого удара. Ради бога, генерал, давайте уходить! До сих пор нам чертовски везло. Мы сможем вернуться, когда все закончится.

– Послушайте, капитан, налет в самом разгаре. Попробуйте выйти сейчас из гавани – а это, как вам известно, дело небыстрое, – и вы получите такую же прекрасную возможность наглотаться воды, как и здесь у причала.

– Может, и так, господин генерал. Но по крайней мере мы будем хоть что-то делать! – Рейнхардт помолчал и добавил: – Не хочу никого обидеть, генерал, однако позволю себе напомнить, что на корабле командует капитан.

– Хотя я не моряк, но знаю это. Знаю также и то, что вы не имеете права командовать, пока не отдадите швартовы и не двинетесь в путь. Так что мы закончим погрузку.

– Пусть меня отдадут под трибунал за эти слова, но вы бесчеловечны, генерал. Не иначе как сам дьявол вас подгоняет!

Фон Мантойфель кивнул:

– Так оно и есть.

На летном поле Вильгельмсхафена едва различимый во тьме самолет, позже опознанный как «Юнкерс-88», тяжело подпрыгнул при приземлении, чуть не сломав шасси. Этот толчок был вполне объясним: из-за стелющегося над землей густого дыма пилот имел очень слабое представление о своей высоте над взлетной полосой. При нормальных обстоятельствах он ни за что бы не решился на такую рискованную посадку, но сейчас обстоятельства были далеки от нормальных. Полковник Шпац умел быть очень убедительным. Самолет еще не остановился, а Шпац уже отворил дверь и озабоченно огляделся в поисках ожидавшей его машины. Наконец он увидел штабной «мерседес» и через двадцать секунд уже сидел рядом с водителем, приказывая тому ехать как можно быстрее.

Окутывавший подводную лодку дым стал еще более едким и густым, чем прежде, хотя внезапно налетевший ветер – следствие огненной бури – обещал вскорости улучшить обстановку. Но задыхающийся, полуослепший от дыма фон Мантойфель сумел-таки разглядеть то, что, вопреки его кажущемуся спокойствию, он так отчаянно хотел увидеть.

– Ну все, капитан, последний сундук погружен. Сажайте ваших людей, и пусть теперь дьявол подгоняет вас!

Капитану Рейнхардту не нужно было повторять дважды. Стараясь перекричать оглушительный грохот, он хриплым голосом приказал своей команде подняться на борт, отдать швартовы и малым ходом двигаться вперед. Последние моряки еще карабкались по ускользающему трапу, а субмарина уже начала медленно отваливать от стенки причала. Она отошла всего лишь на метр, когда шум автомобильного мотора и визг тормозов заставили фон Мантойфеля резко обернуться и посмотреть на причал.

Шпац на ходу выпрыгнул из «мерседеса». Он споткнулся, выпрямился и с отчаянным беспокойством уставился на подлодку, двигавшуюся все еще очень медленно.

– Вольфганг! – Это был уже не крик, а визг. – Вольфганг, ради бога, подожди!

И вдруг беспокойство на его лице сменилось выражением крайнего недоверия: фон Мантойфель целился в него из пистолета. На несколько секунд полковник застыл на месте, потрясенный и ничего не понимающий, но щелчок пистолета привел его в чувство, и, когда рядом с ним ударила пуля, Шпац бросился на землю. Он выхватил из кобуры свой «люгер» и опустошил обойму вслед удалявшейся подлодке, что, конечно, дало выход его гневу, но в остальном было бесполезным жестом, поскольку фон Мантойфель и капитан Рейнхардт благоразумно укрылись под защиту стальных стен, от которых пули Шпаца отскакивали, не причиняя никакого вреда. А потом субмарина исчезла в клубах дыма.

Шпац встал на четвереньки, затем поднялся на ноги и в бессильной ярости посмотрел ей вслед.

– Пусть ваша душа сгниет в аду, генерал-майор фон Мантойфель, – тихо произнес он. – Деньги партии, фонды СС, часть личных состояний Гитлера и Геринга, да еще и сокровища из Греции… Мой верный и преданный друг! – Полковник усмехнулся. – Однако мир тесен, Вольфи, дружище, и я найду тебя. Третьего рейха уже нет, а у человека должно быть что-то такое, ради чего стоит жить.

Шпац не спеша перезарядил «люгер», отряхнул грязь с одежды и решительно зашагал к «мерседесу».

Пилот «Юнкерса-88» сидел в своем кресле, сосредоточенно рассматривая карту, когда полковник Шпац забрался в самолет и занял соседнее сиденье. Летчик поднял голову и взглянул на него с легким удивлением.

– Как у вас с горючим? – спросил Шпац.

– Полные баки. Я… я не ждал вас, полковник. Уже собирался лететь в Берлин.

– А полетите в Мадрид.

– В Мадрид? – Пилот удивился еще больше. – Но у меня приказ…

– Вот ваш новый приказ, – сказал Шпац, доставая «люгер».

Глава 1

В потрепанном салоне тридцатиместного самолета было грязно и довольно-таки дурно пахло, что вполне соответствовало облику большей части пассажиров, которых трудно было бы отнести к международной элите. Впрочем, двое пассажиров являли собой исключение или, по крайней мере, отличались от остальных, хотя ни того ни другого тоже нельзя было назвать сливками общества: им недоставало псевдоаристократического лоска, присущего богатым и ленивым бездельникам.

Один из них, называвший себя Эдвардом Хиллером, – в этом отдаленном районе Южной Бразилии считалось дурным тоном пользоваться своим настоящим именем, – был лет тридцати пяти, коренастый, светловолосый, с резкими чертами лица, по-видимому европеец или американец. На нем был костюм из рыжевато-коричневого тика. Почти все время полета Хиллер уныло изучал пейзаж за окном, который, по правде говоря, едва ли был достоин изучения, поскольку повторялся на десятках тысяч квадратных километров этой поистине неизведанной части мира; единственное, на что стоило посмотреть, был приток Амазонки, прокладывающий свой извилистый путь через бесконечное зеленое пространство тропического леса на плоскогорье Мату-Гросу.

Второй человек, ставший «исключением», – опять-таки вследствие явного знакомства с правилами гигиены, – претендовал на имя Серрано и был одет в довольно сносный, хотя и утративший былую белизну костюм. Он был примерно того же возраста, что и Хиллер, худощавый, смуглый, темноволосый и с черными усами, скорее всего, мексиканец. Серрано не изучал пейзаж, он изучал Хиллера, и весьма пристально.

– Мы собираемся приземлиться в Ромоно. – Громкоговоритель скрежетал и хрипел, так что почти невозможно было разобрать слова. – Пожалуйста, пристегните ремни.

Самолет накренился, внезапно потерял высоту и сделал заход на посадку прямо вдоль русла реки. Примерно в ста метрах ниже траектории полета медленно двигалась вверх по течению маленькая моторная лодка.

На этом суденышке, довольно ветхом при ближайшем рассмотрении, находились три человека. Самому старшему из них, Джону Гамильтону, высокому, широкоплечему человеку могучего телосложения, было около сорока лет. У него были проницательные карие глаза – пожалуй, единственная узнаваемая черта на его лице, так как он был поразительно грязен, лохмат и небрит, отчего создавалось впечатление, что он пережил нечто ужасное, и это впечатление подкреплялось тем, что его одежда превратилась в лохмотья, а на лице, шее и плечах виднелись кровавые пятна. Два его спутника, напротив, выглядели вполне презентабельно. Худощавые и жилистые, они были лет на десять моложе Гамильтона. Оливковый цвет их живых, веселых, умных лиц выдавал их латиноамериканское происхождение, и они походили друг на друга, как могут быть похожи только идентичные близнецы, каковыми они и являлись на самом деле. По причинам, известным только им самим, они предпочитали, чтобы их называли Рамон и Наварро. Оба критически рассматривали Гамильтона, чье настоящее имя было, как ни странно, Гамильтон.

Рамон сказал:

– Вы неважно выглядите.

Наварро кивнул, соглашаясь:

– Сразу видно, ему многое довелось испытать. Думаешь, он достаточно жутко выглядит?

Рамон еще раз оглядел Гамильтона:

– Пожалуй, нет. Не хватает какой-то мелочи. Штришок здесь, штришок там…

Он наклонился вперед и разорвал пошире несколько уже существующих прорех в одежде Гамильтона. Наварро нагнулся ко дну лодки, обмакнул руку в кровь лежавшего там какого-то мелкого животного и сделал несколько художественных мазков по лицу, шее и груди Гамильтона. Откинувшись назад, он критически оценил свою работу и остался более чем доволен результатом своей творческой деятельности.

– Бог ты мой! – Он сокрушенно покачал головой. – Да, мистер Гамильтон, вам пришлось туго!

Поблекшая и облупившаяся надпись на здании аэропорта, представлявшем из себя обыкновенный сарай, гласила: «Добро пожаловать в международный аэропорт Ромоно!», что свидетельствовало лишь о неистребимом оптимизме или смелости написавшего эти слова. Ни один «международный» самолет никогда не приземлялся и не приземлится в Ромоно, и не только потому, что ни один здравомыслящий человек не стал бы по доброй воле покидать борт самолета, чтобы посетить Ромоно, но главным образом потому, что единственная взлетная полоса, поросшая густой травой, была очень короткой и могла принимать только «дугласы» сорока лет от роду, не моложе.

Самолет зашел на посадку со стороны реки и приземлился, не без труда остановившись почти вплотную к полуразвалившемуся аэропорту. Пассажиры вышли и направились к поджидавшему неподалеку автобусу, который должен был доставить их в город.

Серрано благоразумно держался позади Хиллера, так чтобы между ними было человек десять, но при посадке в автобус ему повезло меньше. Ему пришлось занять место впереди Хиллера, и наблюдение стало невозможным. Теперь уже Хиллер задумчиво наблюдал за Серрано.

Лодка причалила к берегу, и Гамильтон произнес:

– Нет ничего лучше родного дома, пусть даже такого скромного.

Употребив слово «скромный», Гамильтон сильно преувеличил. Ромоно был всего лишь затерянными в джунглях трущобами, причем, без сомнения, самыми вонючими из поселений подобного типа. Он располагался на левом берегу водного потока, очень удачно названного рекой Смерти. Одна часть города стояла на засыпанном зловонном болоте, а другая часть – на территории, с трудом отвоеванной у джунглей, которые грозно наступали со всех сторон, стремясь вернуть свои былые владения. Судя по внешнему виду, город мог насчитывать тысячи три жителей, но их наверняка было вдвое больше, потому что нормой проживания здесь считалось три-четыре человека на комнату. В общем, это был типичный грязный приграничный городок, убогий, пришедший в упадок и удивительно несуразный – лабиринт узких, беспорядочно пересекающихся улочек, на которых стояли постройки самого разного свойства: от ветхих деревянных лачуг до винных магазинов, игорных притонов и борделей и, наконец, довольно большого отеля с фальшивым фасадом, радовавшим глаз яркой неоновой вывеской «ТЕЛЬ ДЕ АРИ» – видимо, какое-то несчастье постигло пропавшие буквы О и П.

Прибрежная полоса вполне соответствовала городу. Трудно было понять, где кончается вода и начинается берег, поскольку по всей длине береговой линии выстроились плавучие дома (нужно же было как-то называть этих плавающих уродов!), построенные почти исключительно из толя. Между плавучими домами возвышались кучи принесенного рекой плавника, банок из-под масла, бутылок, мусора, нечистот и роились тучи мух. Вонь была жуткая. Гигиена, даже если она когда-то и приходила в Ромоно, благополучно покинула этот город много лет назад.

Трое мужчин причалили к берегу, высадились из лодки и привязали ее. Гамильтон сказал:

– Как только будете готовы, отправляйтесь в столицу. Встретимся в «Империале».

– Соскучились по мраморной ванне, милорд? – поинтересовался Наварро. – Не терпится надеть смокинг?

– Вроде того. Сними три лучших номера. В конце концов, платить будем не мы.

– А кто?

– Мистер Смит. Он, конечно, об этом пока не знает, но заплатит.

Рамон с любопытством спросил:

– Вы знаете мистера Смита? В смысле, встречались с ним?

– Нет.

– Тогда не лучше ли сначала дождаться приглашения?

– Не надо ничего ждать. Приглашение гарантировано. Наш друг сейчас, вероятно, сходит с ума.

– Вы слишком жестоки к бедному мистеру Хиллеру, – укоризненно заметил Наварро. – Он, должно быть, сходил с ума все три дня, пока мы оставались у ваших друзей индейцев-муиска.

– Вряд ли. Хиллер уверен, что все знает. Когда прибудете в «Империал», держитесь поближе к телефону и подальше от ваших излюбленных притонов.

– В прекрасной столице Бразилии нет притонов, мистер Гамильтон, – обиделся Рамон.

– Ну, вы скоро поправите положение.

Покинув своих спутников, Гамильтон в сгущающихся сумерках прошел через весь город по кривым, плохо освещенным улочкам и наконец достиг его западной окраины. Здесь, на самом стыке города и джунглей, стояла постройка, прежде считавшаяся бревенчатым домиком, но теперь ставшая полуразвалившейся хижиной, пригодной скорее для скотины, чем для человека: поросшие травой и мхом стены наклонились под самыми немыслимыми углами, дверь покоробилась, в единственном окне не осталось ни одного не треснувшего стекла. Гамильтон рывком открыл дверь и вошел внутрь.

Он нашарил в темноте и зажег масляную лампу, которая испускала свет и дым примерно в одинаковых пропорциях. Из того немногого, что можно было разглядеть при этом тусклом желтом свете, следовало, что внутреннее убранство хижины полностью соответствует ее внешнему виду. Хижина была весьма экономно обставлена лишь самым необходимым для существования: там стояла ветхая кровать, пара таких же ветхих стульев из гнутого дерева, покоробленный стол с двумя ящиками, несколько полок и плита, почти полностью покрытая ржавчиной, сквозь которую кое-где проглядывали островки черной эмали. Судя по обстановке, хозяин дома не любил роскошь.

Гамильтон устало присел на кровать, которая, жалобно затрещав, просела под ним. Он достал из-под кровати бутылку с какой-то неопределенной жидкостью, сделал несколько больших глотков из горлышка и нарочито неверной рукой поставил бутылку на стол.

Его действия не остались незамеченными. Снаружи у окна появился какой-то человек и стал всматриваться внутрь хижины, держась на безопасном расстоянии, хотя подобная предосторожность была излишней: довольно сложно что-то увидеть, глядя из освещенного помещения во тьму, тем более через такие грязные стекла, которые и днем-то не позволяли что-либо разглядеть. Лицо наблюдавшего было видно неотчетливо, но установить его личность не представляло труда: Серрано был, наверное, единственным человеком во всем Ромоно, кто носил костюм, пусть даже не совсем белый. Серрано улыбнулся, умудрившись выразить этим одновременно насмешку, удовлетворение и презрение.

Гамильтон извлек из застегнутых карманов своей изодранной одежды два кожаных мешочка, высыпал содержимое одного из них себе на ладонь и восхищенно уставился на горстку необработанных алмазов, позволив им тонкой струйкой стечь на стол. Нетвердой рукой он взял бутылку и слегка подкрепился, потом открыл второй мешочек и высыпал его содержимое на стол. Это оказались монеты, блестящие золотые монеты, не меньше пятидесяти штук.

Недаром говорят, что золото с незапамятных времен притягивает людей. Оно, конечно же, притянуло и Серрано. Совершенно забыв о том, что его могут обнаружить, он придвинулся поближе к стеклу, настолько близко, что зоркий и наблюдательный человек внутри хижины легко смог бы различить бледное пятно его лица. Но Джон Гамильтон, по-видимому, не был ни зорким, ни наблюдательным. Он завороженно смотрел на лежащие перед ним сокровища. Тем же был занят и Серрано. С его лица исчезли насмешка и презрение, немигающие глаза едва не вылезали из орбит, от волнения он то и дело облизывал губы.

Гамильтон достал из рюкзака фотоаппарат, вынул отснятую пленку и внимательно осмотрел ее. При этом он нечаянно задел два алмаза, которые упали на пол и закатились под стол, на что Гамильтон не обратил никакого внимания. Он положил кассету на полку, где уже лежало несколько таких же кассет и дешевое оборудование для фотографирования, и вернулся к монетам. Взяв в руку одну из них, он стал тщательно рассматривать ее, словно видел впервые.

Монета, несомненно золотая, была явно не южноамериканского происхождения. Изображенная на ней голова имела очевидное сходство с греческими или римскими образцами. Гамильтон внимательно изучил обратную сторону. Безупречно четкие буквы на монете были греческими. Гамильтон вздохнул, еще больше понизил уровень стремительно уменьшавшегося содержимого бутылки, сложил монеты обратно в мешочек, но по некотором размышлении вытряс несколько монет на ладонь и убрал их в карман брюк, а мешочек положил в застегивающийся карман рубашки. Алмазы он ссыпал во второй мешочек и спрятал его в другой карман. Сделав последний глоток, Гамильтон погасил лампу и вышел. Он не стал запирать дверь, хотя бы по той причине, что даже в запертом состоянии между язычком замка и косяком оставалась щель шириной в пять сантиметров. Было уже совсем темно, но Гамильтон прекрасно знал, куда идти, и через минуту он исчез в мешанине лачужек из рифленого железа и толя, образующих полезные для здоровья пригороды Ромоно.

Благоразумно выждав пять минут, Серрано вошел в хижину Гамильтона с фонариком в руке. Он зажег масляную лампу и поставил ее на полку так, чтобы ее не было видно из окна. Светя себе фонариком, он отыскал на полу два упавших алмаза и положил их на стол. Потом забрал с полки кассету, только что помещенную туда Гамильтоном, заменил ее другой из стопки лежавших там же и как раз собирался положить кассету рядом с алмазами, когда у него неожиданно появилось неприятное ощущение, что он уже не один. Мгновенно обернувшись, Серрано обнаружил, что смотрит в дуло пистолета, находящегося в умелой и твердой руке Хиллера.

– Так-так, – добродушно произнес Хиллер. – Как я понимаю, вы коллекционер. Ваше имя?

– Серрано, – с несчастным видом ответил тот. – Зачем вы наставили на меня оружие?

– В Ромоно визитные карточки не в ходу, поэтому я использую вместо них пистолет. А у вас есть оружие?

– Нет.

– Если оно все же есть и я его найду, то убью вас, – по-прежнему любезно предупредил Хиллер. – Так у вас есть оружие, Серрано?

Серрано медленно сунул руку во внутренний карман, и Хиллер сказал:

– Сделайте это как полагается, мой друг. Возьмите пистолет двумя пальцами за ствол и аккуратно положите на стол.

Повинуясь приказу, Серрано осторожно достал тупоносый автоматический пистолет и выложил его на стол. Хиллер подошел и сунул оружие Серрано к себе в карман вместе с алмазами и кассетой.

– Вы следили за мной целый день, – задумчиво сказал он. – Начали за несколько часов до посадки в самолет. Кроме того, я видел вас вчера и позавчера. Последнее время вы вообще часто попадаетесь мне на глаза. Советую вам сменить костюм, Серрано. Невозможно вести слежку в белом костюме и остаться незамеченным. – Тон его голоса изменился, и Серрано почувствовал себя еще неуютнее. – Почему вы следите за мной?

– Я слежу вовсе не за вами. Нас обоих интересует один и тот же человек.

Хиллер поднял пистолет на несколько сантиметров выше. Но даже если бы он поднял свое оружие всего на миллиметр, это не укрылось бы от внимания Серрано, все чувства которого обострились до предела.

– Мне почему-то не нравится, когда за мной следят, – заявил Хиллер.

– Господи! – с тревогой воскликнул Серрано. – И вы готовы убить человека из-за такой малости?

– Какое мне дело до всяких подонков? – небрежно бросил Хиллер. – Но вы можете перестать дрожать. В мои намерения не входит вас убивать, по крайней мере сейчас. Я не стану убивать человека за то, что он следил за мной. Но вполне способен прострелить вам коленную чашечку, чтобы вы в ближайшие несколько месяцев не смогли таскаться за мной по пятам.

– Я ничего никому не скажу! – с жаром пообещал Серрано. – Клянусь богом!

– Ага! Это уже интересно! А если бы решили сказать, то кому?

– Никому. Абсолютно никому. Да и с кем мне говорить? Это просто такое выражение.

– В самом деле? А если бы вы все же решили сказать, то что именно?

– Ну что я могу сказать? Все, что я знаю – ну, не знаю, но почти уверен, – так это то, что Гамильтон нашел нечто серьезное. Золото, алмазы и всякое прочее – словом, откопал где-то сокровища. Я знаю, что вы идете по его следу, мистер Хиллер. Поэтому старался не упускать вас из виду.

– Вам известно мое имя. Откуда?

– Вы очень важный человек в этих краях, мистер Хиллер. – Серрано пытался подольститься, но у него это плохо получалось. Неожиданно ему в голову пришла какая-то мысль, и его лицо прояснилось. – Поскольку нас обоих интересует один и тот же человек, мы могли бы стать партнерами.

– Партнерами?

– Я могу вам помочь, – с энтузиазмом заявил Серрано, хотя трудно было сказать, чем вызвано это воодушевление: перспективой партнерства или вполне понятным желанием не быть покалеченным. – Клянусь, я действительно могу вам пригодиться.

– Напуганная крыса поклянется в чем угодно.

– Могу доказать. – Судя по всему, Серрано вновь обрел былую самоуверенность. – Я отведу вас на расстояние восьми километров от Затерянного города.

Первой реакцией Хиллера было удивление, смешанное с недоверием.

– Что вы об этом знаете? – Он замолчал и взял себя в руки. – Впрочем, полагаю, о Затерянном городе слышали все. Гамильтон только о нем и говорит.

– Может быть, может быть. – Почувствовав изменение в настроении Хиллера, Серрано заметно расслабился. – Но многим ли удалось четыре раза проследовать за Гамильтоном почти до самого города?

Если бы Серрано сидел сейчас за игровым столом, он бы удовлетворенно откинулся на спинку кресла, открыв свою козырную карту.

Хиллер настолько заинтересовался, что сначала опустил, а потом и вовсе убрал оружие.

– У вас есть хотя бы приблизительное представление, где это место?

– Приблизительное? – повторил Серрано с легким оттенком превосходства, почуяв, что непосредственная опасность миновала. – Правильнее будет сказать, точное. Очень точное.

– Но если вы точно знаете, где находится город, почему не хотите сами найти его?

– Самому его найти? – Серрано был потрясен. – Вы, наверное, сошли с ума, мистер Хиллер! Вы не понимаете, о чем говорите. Да известно ли вам, что собой представляют местные индейские племена?

– Согласно данным Службы защиты индейцев, это миролюбивые племена.

– Миролюбивые племена? – презрительно рассмеялся Серрано. – Да во всей стране не хватит денег, чтобы заставить лодырей-чиновников покинуть свои оборудованные кондиционерами кабинеты и пойти самим посмотреть, как обстоят дела! Они боятся, до смерти боятся. Даже их полевые агенты – а среди них есть по-настоящему крутые ребята – опасаются близко подходить к местам обитания этих индейцев. Ну да, четверо из них несколько лет назад отправились туда, но ни один не вернулся. А если они боятся, мистер Хиллер, то я и подавно боюсь.

– Да, тут имеется проблема. – Хиллер задумался. – Проблема в том, как туда добраться. Что же такого особенного в этих кровожадных племенах? В мире известно множество малых народов, которым нет дела до внешнего мира, того, что мы с вами называем цивилизованным человечеством.

По-видимому, Хиллер не видел ничего неуместного в причислении себя и Серрано к цивилизованным людям.

– Что в них особенного? Могу вам рассказать. Это самые дикие племена в Мату-Гросу. Поправочка: это самые дикие племена во всей Южной Америке. Все они недалеко ушли от каменного века. На самом деле они во много раз хуже людей каменного века. Если бы люди каменного века были такими, то уничтожили бы друг друга – ведь когда у этих индейцев нет лучшего занятия, они просто устраивают своим соседям резню, видимо для поддержания формы, – и сейчас на всем белом свете не осталось бы ни одного человека. В интересующем нас районе обитает несколько племен. Прежде всего, чапате. Видит бог, они достаточно ужасны, но они всего лишь достают свои духовые ружья, выпускают в вас несколько дротиков, наконечники которых смазаны ядом кураре, и оставляют вас лежать там, где вы умерли. Достаточно цивилизованно, не так ли? Индейцы-хорена немного другие. От их дротиков вы лишь потеряете сознание, потом вас отнесут в деревню и запытают до смерти, на что уйдет день или два, а после этого вам отрежут голову и засушат ее. Но конечно, самые кровожадные из этой компании – индейцы-муиска. Не думаю, чтобы их когда-нибудь видел хоть один белый человек. Но один или два индейца из соседних племен, которые встречали их и остались живы, рассказывали, что это настоящие каннибалы. Если они видят что-то, что кажется им особенно аппетитным мясом, они опускают жертву в кипяток живьем. Как будто омаров, понимаете? И вы советуете мне отправиться на поиски Затерянного города в одиночку? Почему бы вам самому не попробовать? Могу указать направление. Лично я предпочитаю наблюдать за кипящими горшками со стороны.

– Что ж, мне надо хорошенько все обдумать, – рассеянно сказал Хиллер, возвращая Серрано пистолет. Он был неплохим психологом, когда приходилось оценивать степень человеческой алчности. – Где вы остановились?

– В отеле «Де Пари».

– И если встретите меня в тамошнем баре?..

– То сделаю вид, что никогда в жизни вас не видел.

Беспристрастный путеводитель по барам Южной Америки с трудом нашел бы на своих страницах место для бара отеля «Де Пари» в городе Ромоно. Этот бар не был образцом красоты. Неопределенного цвета краска поблекла и облупилась, в потемневшем деревянном полу зияли трещины, а грубо обтесанная стойка несла на себе отпечаток времени. Тысячи пролитых напитков, тысячи загашенных окурков. Зрелище не для привередливых.

К счастью для заведения, его клиенты не были чересчур привередливыми. Исключительно представители мужского пола, одетые по большей части не лучше пугала, они были грубыми, неотесанными, некрасивыми и – сильно пьющими. Посетители проталкивались к стойке и в огромных количествах потребляли напиток, отдаленно напоминающий низкосортное виски. Рядом стояло несколько шатких столиков и стульев с гнутыми спинками, почти всегда пустовавших: жители Ромоно предпочитали пить в вертикальном положении. Сейчас среди клиентов бара находились Хиллер и Серрано, державшиеся на почтительном расстоянии друг от друга.

В такой обстановке появление Гамильтона не вызвало криков ужаса, которые непременно прозвучали бы в шикарных гостиницах Рио-де-Жанейро или Бразилиа. Но даже здесь при виде Гамильтона разговоры стали тише. Спутанные волосы, недельной давности щетина на щеках, вымазанных кровью, разодранная и окровавленная рубашка – все выглядело так, словно он убил по крайней мере троих. Выражение его лица, как и обычно, не располагало к общению. Он не обращал внимания на любопытные взгляды, и, хотя люди перед баром столпились в четыре ряда, перед Гамильтоном словно по волшебству образовался проход. В Ромоно такой проход всегда открывался перед Джоном Гамильтоном, человеком очень влиятельным и, по разным причинам, очень уважаемым жителями города.

Высокий толстый бармен, руководивший четырьмя помощниками, без устали обслуживавшими посетителей, поспешил к Гамильтону. Его гладкая, как яйцо, лысина сверкала под лампами. Конечно же, все звали его Кучерявым.

– Мистер Гамильтон!

– Виски.

– Ради бога, мистер Гамильтон, что случилось?

– Вы что, глухой?

– Сию минуту, мистер Гамильтон.

Кучерявый достал из-под стойки особую бутылку и налил изрядную порцию. Оказываемое Гамильтону внимание не вызывало зависти у присутствующих, и не потому, что они были дружелюбны по характеру, а потому, что в прошлом Гамильтон весьма убедительно дал понять, что не любит, когда вмешиваются в его дела. Он сделал это лишь раз, но этого оказалось достаточно.

Пухлое добродушное лицо Кучерявого выражало живейшее любопытство, как и лица всех окружающих. Однако они прекрасно сознавали, что Гамильтон не станет доверять всем подряд свои секреты. Он бросил на стойку бара две греческие монеты. Хиллер, стоявший поблизости, заметил это, и его лицо окаменело. Он был не единственным, у кого возникла такая реакция.

– Банк закрыт, – сказал Гамильтон. – Это годится?

Кучерявый взял блестящие монеты и с благоговением уставился на них.

– Годится ли это? Еще как годится, мистер Гамильтон! Золото! Чистое золото! На него можно купить очень много виски, мистер Гамильтон, чертовски много. Одну монету я приберегу для себя, да-да. А другую завтра отнесу в банк для оценки.

– Дело ваше, – безразлично произнес Гамильтон.

Бармен все еще рассматривал монеты.

– Кажется, греческие?

– Похоже на то, – с тем же безразличием ответил Гамильтон. Он глотнул виски и внимательно взглянул на Кучерявого. – Вы ведь не станете спрашивать меня, не ездил ли я за ними в Грецию?

– Конечно нет, – поспешно ответил Кучерявый. – Не нужно ли послать за доктором, мистер Гамильтон?

– Спасибо. Но это не моя кровь.

– Сколько их было? И кто так поступил с вами… то есть кто заставил вас так поступить с ними?

– Только двое. Индейцы-хорена. Те же, что в прошлый раз.

Большинство посетителей бара все еще пялились на Гамильтона и на монеты, но постепенно заведение снова наполнилось гулом голосов. Держа в руке стакан, Хиллер протиснулся к Гамильтону, который без всякого интереса наблюдал за его приближением.

– Надеюсь, вы извините меня, Гамильтон, – начал Хиллер. – Я не хочу быть назойливым. Понятно, что после стычки с охотниками за головами человеку нужны тишина и покой. Но я хочу сообщить вам нечто важное, поверьте. Не могли бы мы с вами поговорить?

– О чем? – неприветливо спросил Гамильтон. – Кстати, я не люблю обсуждать деловые вопросы – речь ведь идет о деле? – когда каждое мое слово ловят множество любопытных ушей.

Хиллер огляделся. Их беседа неизбежно привлекла внимание. Гамильтон помолчал, словно раздумывая, потом взял бутылку и кивнул в сторону углового столика, самого дальнего от стойки. Как всегда, он выглядел агрессивным и неприступным, и его голос звучал так же.

– Пошли вон туда. И покороче.

Хиллер не обиделся:

– Отлично. Меня это вполне устраивает, я и сам так веду дела. Перейду к делу. Уверен, что вы нашли так называемый Затерянный город. Есть человек, который заплатит вам сумму, выражающуюся шестизначной цифрой, если отведете его туда. Я достаточно четко объяснил?

– Если вы выплеснете ту гадость, что вам налили, угощу вас приличным виски.

Хиллер сделал, как ему велели, и Гамильтон наполнил оба стакана. Было очевидно, что Гамильтон не пытается быть любезным, а просто тянет время, чтобы подумать. И, судя по некоторой невнятности его речи, сегодня ему требовалось больше, чем обычно, времени для размышлений.

– Ну что ж, вы не тратите время даром. Кто вам сказал, что я нашел Затерянный город?

– Никто. Да и кто бы мог это сделать? Ведь никому не известно, куда вы идете, когда покидаете Ромоно, – за исключением разве что двух ваших молодых помощников. – Хиллер еле заметно улыбнулся. – Но они не похожи на болтунов.

– Моих помощников?

– Да ладно вам, Гамильтон. Я имею в виду близнецов. В Ромоно все их знают. Но по моему мнению, только вы один знаете точное место. Итак, все, что я имею, это мои догадки – и пара новехоньких золотых монет, которым может быть тысяча, а то и две тысячи лет. Давайте просто предположим.

– Предположим что?

– Предположим, что вы нашли город.

– Крузейро?

Хиллер не моргнул и глазом, но внутри у него все затрепетало от радости. Когда человек начинает говорить о деньгах, это означает, что он готов заключить сделку, а Гамильтону было чем торговаться. Из этого следовало только одно: Гамильтон нашел Затерянный город. Хиллер ликовал при мысли, что он поймал рыбку на крючок. Теперь нужно было лишь подцепить ее багром и вытащить. На это могло потребоваться время, но в успехе Хиллер не сомневался: он считал себя искусным рыбаком.

– Американские доллары, – сказал он.

После короткого размышления Гамильтон произнес:

– Заманчивое предложение. Очень заманчивое. Но я не принимаю предложений от незнакомых людей. Поймите, Хиллер, я не знаю, кто вы, чем вы занимаетесь и кто уполномочил вас сделать это предложение.

– То есть я могу оказаться жуликом?

– Вполне вероятно.

– Ну, это вы напрасно. Мы с вами не раз пили вместе в последнее время. Можно ли говорить, что мы незнакомы? Вряд ли. Все знают, почему вы вот уже четыре месяца обшариваете эти проклятые леса и целых четыре года занимались поисками на обширных пространствах бассейнов Амазонки и Параны. Все это из-за сказочного Затерянного города в Мату-Гросу, если, конечно, он действительно находится там, и из-за «золотого народа», который жил там, а может быть, и сейчас еще живет. Но главным образом из-за легендарного человека, обнаружившего этот город, – доктора Ганнибала Хьюстона, знаменитого ученого и путешественника, который исчез в лесах много лет назад. С тех пор его никто не видел.

– Вы говорите штампами, – заметил Гамильтон.

Хиллер улыбнулся:

– Все газетчики так говорят.

– Газетчики?

– Да.

– Странно. Мне казалось, у вас совсем другой род занятий.

Хиллер рассмеялся:

– Жулик? Беглый каторжник? Боюсь, все не так романтично. – Неожиданно посерьезнев, он наклонился вперед. – Послушайте, Гамильтон, не хочу вас обидеть, но здесь все знают, почему вы время от времени покидаете Ромоно, да вы и сами часто об этом говорили, хотя совершенно непонятно почему. На вашем месте я бы помалкивал.

– Есть несколько причин. Во-первых, я должен был как-то объяснить свое присутствие в этом городе. Во-вторых, кто угодно подтвердит, что я знаю Мату-Гросу лучше любого белого и вряд ли кто-нибудь осмелится за мною следить. В-третьих, чем больше людей знает, что я ищу, тем больше вероятность получить какую-нибудь подсказку или просто намек, который окажется неоценимым.

– У меня создалось впечатление, что вы больше не нуждаетесь в намеках и подсказках.

– Все может быть. Думайте что угодно.

– Ну хорошо, хорошо. Девяносто девять процентов людей смеялись над вашими дикими, по их словам, идеями, хотя, ей-богу, никто в Ромоно не посмел бы сказать вам об этом в лицо. Но я отношусь к оставшемуся одному проценту. Я вам верю. Более того, верю, что ваши поиски закончены и мечты воплотились в явь. Я хотел бы разделить эти мечты, хотел бы помочь моему работодателю осуществить его грезы.

– Как трогательно, – с сарказмом заметил Гамильтон. – Извините, но… нет, в самом деле… есть тут нечто такое, чего я не могу понять. К тому же, Хиллер, вы – неизвестная величина.

– Это компания «Маккормик-Маккензи интернэшнл»?

– Вы о чем?

– Это она неизвестная величина?

– Конечно нет. Это одна из крупнейших многонациональных компаний в Америке. Вероятно, обычная шайка ловкачей, которым служит армия таких же проныр-юристов, умеющих склонить закон в свою пользу.

Хиллер сделал глубокий вдох, стараясь сдержаться.

– Я собираюсь просить вас об одолжении, поэтому не хочу препираться. Замечу только, что репутация «Маккормик-Маккензи интернэшнл» безупречна. Компания никогда не находилась под следствием, и ей ни разу не предъявляли обвинения в суде.

– Как я уже сказал, у нее толковые юристы.

– Ваше счастье, что здесь нет Джошуа Смита и он вас не слышит.

На Гамильтона это не произвело никакого впечатления.

– Он владелец?

– Да. И к тому же председатель правления и директор-распорядитель.

– Это тот промышленник-мультимиллионер? Если, конечно, мы говорим об одном и том же человеке.

– Вот именно.

– И одновременно владелец сети крупнейших газет и журналов. Так, так, так. – Он посмотрел на Хиллера. – Вот почему вы…

– Совершенно верно.

– Итак, он ваш босс, этот газетный магнат. Вы – один из его журналистов и, как я догадываюсь, занимаете достаточно высокое положение. Мелкую сошку на такие дела не посылают. Очень хорошо. Теперь ясно, кто вы и откуда. Но я все еще не понимаю…

– Чего вы не понимаете?

– Этого человека, Джошуа Смита. Мультимиллионера. Мульти-пульти-миллионера. Словом, богатого, как Крез. Чего ему не хватает? Что еще нужно такому человеку? – Гамильтон сделал большой глоток виски. – Короче, в чем его интерес?

– Вы подозрительный ублюдок, Гамильтон. Деньги? Конечно нет. Разве вы здесь ради денег? Разумеется, нет. Человек вроде вас может делать деньги где угодно. Нет и еще раз нет. У Джошуа, как и у вас, и отчасти у меня, есть мечта, – мечта, ставшая навязчивой идеей. Не знаю, что его больше захватывает – дело Хьюстона или Затерянный город, хотя трудно отделить одно от другого. Я хочу сказать, что, найдя одно, найдешь и другое. – Хиллер замолчал и улыбнулся почти мечтательно. – А какая получится история для его издательской империи!

– И это, как я понимаю, ваша часть мечты?

– Что же еще?

Гамильтон задумался, используя виски как катализатор для размышлений.

– В таких делах нельзя спешить. Необходимо время, чтобы все обдумать.

– Разумеется. Сколько времени вам потребуется?

– Скажем, два часа?

– Хорошо. Встретимся в моем номере в «Негреско». – Хиллер огляделся вокруг и притворно вздрогнул, а может, и не совсем притворно. – Там почти так же хорошо, как здесь.

Гамильтон осушил свой стакан, встал, прихватил с собой бутылку, кивнул собеседнику и вышел. Никто бы не посмел сказать, что он под мухой, просто его походка утратила обычную твердость. Хиллер отыскал глазами Серрано, который как раз смотрел на него, перевел взгляд на Гамильтона и едва заметно кивнул. Молодой человек кивнул в ответ и вышел следом за Гамильтоном.

Ромоно пока еще не обзавелся уличным освещением, да и вряд ли когда-нибудь обзаведется. Поэтому те улочки, на которых по какой-то случайности отсутствовали пивнушки и бордели, были освещены более чем слабо. Стоило Гамильтону отойти от отеля, как его походка обрела прежнюю устойчивость. Он быстро передвигался вперед, не обращая внимания на темноту. Свернув за угол, он сделал несколько шагов, внезапно затормозил и нырнул в узкий, совершенно темный переулок. Осторожно высунувшись из своего убежища, Гамильтон посмотрел в ту сторону, откуда пришел.

Он увидел то, что и ожидал увидеть. На улице только что показался Серрано. И вышел он явно не для легкой вечерней прогулки. Он шел очень быстро, почти бежал. Гамильтон нырнул обратно в темноту. Ему больше не нужно было напрягать слух. Серрано носил ботинки со стальными носами, которые, вероятно, служили ему подспорьем в рукопашной схватке. В ночной тишине шаги Серрано были слышны за добрую сотню метров.

Слившись с тенью своего укрытия, Гамильтон вслушивался в звук быстро приближающихся шагов. Теперь Серрано почти бежал, не глядя ни влево ни вправо, а только вперед, встревоженный загадочным исчезновением объекта наблюдения. И продолжал упорно смотреть вперед, поравнявшись с переулком, в котором притаился Гамильтон. Тот, словно тень, отделившаяся от еще более глубокой тени, сделал стремительный рывок и, не издав ни звука, сцепленными в замок руками ударил Серрано по затылку. Он подхватил потерявшего сознание преследователя, не дав ему упасть, и оттащил в темноту переулка. Из нагрудного кармана Серрано он достал пухлый бумажник и извлек из него пачку крузейро, сунул деньги к себе в карман, бросил пустой бумажник на распростертое тело и, не оглядываясь, пошел прочь. Гамильтон не сомневался, что Серрано был один.

Вернувшись в свою покосившуюся хижину, он зажег коптящую лампу, присел на койку и стал размышлять о причине слежки. Не стоило и сомневаться, что Серрано действовал по приказу Хиллера и не собирался на него нападать. Хиллеру отчаянно требовались услуги Гамильтона, и вредить ему вовсе не входило в планы газетчика. Грабеж тоже не мог стать причиной преследования, хотя, конечно, все видели, что карманы рубашки Гамильтона раздулись от двух кожаных мешочков, и к тому же Гамильтон был уверен, что именно Серрано наблюдал за ним через окно хижины. Однако вряд ли Хиллера заинтересовала бы относительно мелкая кража. Значит, оставалось лишь одно: где-то у основания радуги зарыт горшочек с золотом, и только он, Гамильтон, знает, где заканчивается эта радуга.

Гамильтон ни минуты не сомневался в том, что у Хиллера и его босса Смита есть какая-то мечта. В чем он действительно сомневался, и очень сильно, так это в версии их мечты, изложенной Хиллером.

Скорее всего, Хиллер хотел выяснить, не попытается ли Гамильтон связаться со своими помощниками или с кем-нибудь еще. Возможно, он надеялся, что Гамильтон наведет его на большой тайник с золотом и алмазами. Возможно, он думал, что Гамильтон ушел, чтобы сделать некий таинственный телефонный звонок. Возможно все, что угодно. Подводя итог своим размышлениям, Гамильтон подумал, что, вероятнее всего, Хиллер, человек по натуре очень подозрительный, просто хотел узнать, каковы будут дальнейшие действия Гамильтона. Других объяснений быть не могло, и не стоило тратить время на бесполезное гадание.

Гамильтон налил себе немного выпить (неопределенного вида бутылка на самом деле содержала превосходное шотландское солодовое виски, специально для него раздобытое Кучерявым) и разбавил напиток минеральной водой из бутылки, так как водопроводная вода в Ромоно великолепно подходила лишь тем, кто страстно желал умереть от холеры, дизентерии или еще какой-нибудь тропической заразы.

Гамильтон улыбнулся. Когда Серрано очнется и доложит хозяину о своем несчастье, вряд ли они усомнятся в личности нападавшего, ответственного за болезненное онемение шеи, которое обеспечит Серрано длительные страдания. По крайней мере, это научит их быть более осторожными и проявлять больше уважения в дальнейшем общении с ним. Гамильтон был совершенно уверен, что в самом недалеком будущем ему еще предстоит встретиться с Серрано, на этот раз официально, и даже провести немало времени вместе.

Сделав глоток виски, Гамильтон опустился на колени, пошарил под столом и, ничего не найдя, удовлетворенно улыбнулся. Подойдя к полке, он посмотрел на оставленную ранее кассету и улыбнулся еще шире. Потом допил виски, погасил лампу и снова отправился в город.

В своем номере в отеле «Негреско» – владелец знаменитого отеля в Ницце содрогнулся бы при мысли, что эта жуткая лачуга носит то же название, – Хиллер пытался поговорить по телефону. На его лице появилось выражение бесконечного терпения и обреченности, как и у каждого безрассудного храбреца, когда-либо пытавшегося дозвониться из Ромоно. Но в конце концов его терпение было вознаграждено.

– Ага! – торжествующе воскликнул Хиллер. – Наконец-то! Дайте, пожалуйста, мистера Смита.

Глава 2

Гостиная комната на вилле Джошуа Смита – вилле «Гайдн» в городе Бразилиа – со всей откровенностью демонстрировала, какая бездонная пропасть лежит между мультимиллионерами и просто богатыми людьми. Мебель в стиле Людовика XIV (причем не какой-то там новодел), бельгийские и мальтийские занавеси, древние персидские ковры и бесценные картины, представлявшие широкую палитру живописи от «малых голландцев» до импрессионистов – все говорило не только о несметном богатстве, но и о гедонистической решимости использовать его с максимальной эффективностью. Однако, несмотря на это изобилие, во всем чувствовался безупречный вкус: все предметы почти идеально подходили друг к другу. Разумеется, современных декораторов сюда и на километр не подпустили бы.

Владелец виллы великолепно соответствовал ее великолепию. Это был крупный, хорошо сложенный и прекрасно одетый мужчина зрелого возраста, уютно, как у себя дома, устроившийся в огромном кресле возле пылающего камина.

Джошуа Смит, носивший зачесанные назад волосы и аккуратно подстриженные усы, все еще сохранявшие темный цвет, был приятным и утонченным человеком, но не чрезмерно приятным и утонченным, а скорее расположенным улыбаться и неизменно добрым и внимательным к тем, кто ниже его по положению, то есть почти ко всем окружающим. С течением времени старательно и усердно культивируемые добросердечие и любезность стали его второй натурой (хотя какую-то часть изначальной безжалостности пришлось оставить, чтобы присматривать за его бессчетными миллионами). Только специалист мог определить, что этот человек перенес обширную пластическую операцию, сильно изменившую его лицо.

Кроме хозяина, в гостиной находились еще один мужчина и молодая женщина. Джек Трейси, блондин средних лет с рябым лицом, производил впечатление человека, которому палец в рот не клади. И ему действительно были присущи жесткость и компетентность – качества, необходимые для любого, кому выпало занимать должность главного менеджера в принадлежавшей Смиту необъятной газетно-журнальной сети.

Смуглая кареглазая Мария Шнайдер с черными как вороново крыло волосами могла быть уроженкой Южной Америки, Южного Средиземноморья или Среднего Востока. Независимо от ее национальности она была бесспорно красива, с этим ее непроницаемым выражением лица и внимательным острым взглядом. Она умело прятала свою доброту и чувствительность, однако не старалась скрыть свой ум. Ходили слухи, будто Мария – любовница Смита, но официально она была его личным и доверенным секретарем и блестяще справлялась со своей работой.

Зазвонил телефон. Мария сняла трубку, попросила звонившего подождать и поднесла телефонный аппарат с длинным проводом к креслу Смита. Он взял трубку и приложил ее к уху.

– А, Хиллер! – Смит наклонился вперед, что было для него необычно. В этой позе и в голосе чувствовалось нетерпеливое ожидание. – Надеюсь, у вас есть для меня приятные новости. Да? Очень хорошо. Продолжайте.

Он молча слушал Хиллера, и выражение его лица постепенно менялось от удовольствия до чего-то похожего на блаженство. Но его самоконтроль был настолько велик, что, несмотря на явное возбуждение, он воздержался от вопросов и возгласов и ни разу не позволил себе перебить Хиллера, пока тот не закончил говорить.

– Превосходно! – ликующе воскликнул наконец Смит. – Поистине превосходно! Фредерик, вы только что сделали меня счастливейшим человеком в Бразилии.

В Ромоно Хиллер представлялся Эдвардом, но, как оказалось, его настоящее имя было другим.

– Уверен, вы тоже не пожалеете о сегодняшнем дне. Моя машина будет ждать вас и ваших друзей в аэропорту в одиннадцать утра. – Смит положил трубку. – Я говорил, что могу ждать целую вечность, но сегодня ожидание кончилось.

Он невидящим взглядом уставился на огонь. Трейси и Мария безмолвно переглянулись. Через какое-то время Смит вздохнул, зашевелился, откинулся на спинку кресла, достал из кармана золотую монету и принялся внимательно ее рассматривать.

– Мой талисман, – произнес Смит, все еще находясь мыслями где-то далеко. – Тридцать лет я хранил его, смотрел на него каждый день. Хиллер видел точно такую же монету. Он утверждает, что у этого человека, Гамильтона, есть несколько идентичных монет. Хиллер обычно не делает ошибок, а это значит только одно: Гамильтон нашел то, что называют основанием радуги.

– И под этой радугой зарыт горшок с золотом? – усмехнулся Трейси.

Смит посмотрел сквозь него:

– Да кого волнует это золото?

Наступило долгое и неловкое для Марии и Трейси молчание. Смит снова вздохнул и убрал монету в карман.

– Дело совсем в другом, – заговорил он. – Гамильтон случайно наткнулся на нечто вроде Эльдорадо.

– С трудом верится, что Гамильтон из тех людей, которые случайно на что-то натыкаются, – возразила Мария. – Он охотник и исследователь. У него есть источники информации, недоступные так называемым цивилизованным людям, в частности среди индейских племен, до сих пор не признанных усмиренными. Для этого человека достаточно намека, чтобы начать поиск в нужном направлении. Потом он постепенно сужает район поиска до тех пор, пока не найдет то, что искал. В расчетах Гамильтона нет элемента случайности.

– Быть может, ты и права, моя дорогая, – согласился Смит, – почти наверняка права. Как бы то ни было, важно то, что, по словам Хиллера, Гамильтон нашел еще и алмазные запасы.

– Возможно, это часть военной добычи? – предположила Мария.

– Заграничных вкладов, дорогая, заграничных вкладов. Никакой военной добычи. По крайней мере, в данном случае. Это необработанные или, точнее, полуобработанные бразильские алмазы. Хиллер понимает толк в камнях, бог знает, сколько их он украл за свою жизнь. В общем, похоже, что Гамильтон поверил в его рассказ – заглотил крючок, леску и грузило, как прозаически выразился Хиллер. И это тот Гамильтон, который убил сразу двух зайцев – нашел европейское золото и бразильские алмазы. Похоже, все будет проще, чем мы думали.

Трейси слегка встревожился:

– Его считают человеком, с которым нелегко иметь дело.

– Вероятно, таково мнение индейцев Мату-Гросу, – ответил Смит. Он усмехнулся, словно предвкушая будущее удовольствие. – Гамильтон скоро поймет, что у нас здесь совсем другие джунгли.

– Мне кажется, вы упустили из виду одну вещь, – спокойно заметила Мария. – Вам придется отправиться в эти джунгли вместе с ним.

В номере отеля «Негреско» Хиллер внимательно изучал золотую монету. От этого занятия его оторвал лихорадочный стук в дверь. Он потянулся за пистолетом и, держа оружие за спиной, подошел к двери и открыл ее.

Предосторожность оказалась излишней. В комнату ввалился шатающийся Серрано, держась обеими руками за затылок.

– Бренди! – прохрипел он, задыхаясь.

– Господи, да что с вами случилось?

– Бренди!

– Бренди так бренди, – покорно согласился Хиллер.

Серрано одним глотком выпил двойную порцию. Он как раз приканчивал третью порцию бренди, жалуясь на свои несчастья, когда в дверь опять постучали, на этот раз энергично и уверенно. Хиллер снова предпринял те же меры предосторожности, и снова напрасно. В дверях стоял Гамильтон. Он разительно отличался от того человека, каким был всего два часа назад. Эти два часа, проведенные в номере отеля «Де Пари», высокопарно именуемом президентским (где никогда не останавливался и не захочет остановиться ни один президент, но зато имелась единственная в этом заведении ванна, не изъеденная ржавчиной), совершенно преобразили его. Вымытый и чисто выбритый, Гамильтон был одет в чистый костюм защитного цвета, такого же цвета свежую рубашку без единой прорехи и блестящие новые башмаки.

Хиллер посмотрел на часы:

– Ровно два часа. Вы очень пунктуальны.

– Точность – вежливость королей.

Гамильтон вошел в комнату и тут же увидел Серрано, который был занят тем, что наливал себе новую порцию бренди. К этому моменту было трудно судить, от чего он пострадал больше – от удара или от бренди. Неуверенно держа стакан в одной руке, а другой рукой массируя затылок, он продолжал процесс восстановления здоровья, по-видимому не замечая Гамильтона.

– А это что за тип? – спросил Гамильтон.

– Серрано, мой давнишний друг. – По небрежному тону владельца номера трудно было догадаться, что он впервые встретил своего «давнишнего друга» этим вечером. – Не волнуйтесь, ему можно доверять.

– Приятно слышать, – отозвался Гамильтон. Сам он не мог припомнить месяца или даже года, когда в последний раз доверял кому-нибудь. – В наше время такое редко встречается. – Он взглянул на Серрано с видом доброго и внимательного доктора. – Кажется, ваш друг неудачно упал.

– Ему помогли упасть. На него напали сзади, – сказал Хиллер и пристально посмотрел на Гамильтона, но без особых результатов.

– Напали сзади? – слегка удивился Гамильтон. – Он что же, шел по улицам в такое время?

– Да.

– И один?

– Да, – подтвердил Хиллер и добавил значительным тоном: – Но ведь вы же ходите один по ночам.

– Я знаю Ромоно, – ответил Гамильтон. – И что гораздо важнее, Ромоно знает меня. – Он сочувственно взглянул на Серрано. – Могу поспорить, вы шли не по середине улицы. И конечно, ваш кошелек сильно полегчал.

Серрано хмуро кивнул, ничего не сказав, и продолжил самолечение.

– Жизнь – великий учитель, – рассеянно заметил Гамильтон. – Но меня поражает, как могут жители Ромоно быть такими чертовски глупыми. Итак, Хиллер, когда мы отправляемся?

Хиллер повернулся к застекленному стенному шкафчику.

– Виски? – предложил он. – Гарантирую, это не «огненная вода».

Бутылка шотландского виски знаменитой марки была даже не распечатана.

– Благодарю.

Широкий жест Хиллера объяснялся отнюдь не приступом гостеприимства. Он отвернулся от гостя только затем, чтобы скрыть выражение триумфа на своем лице. Поистине это был славный момент. В баре отеля «Де Пари» Хиллеру показалось, что рыбка заглотила наживку. Сейчас он ее выудил.

– Ваше здоровье! Отправляемся завтра на рассвете.

– Как будем добираться?

– Маленьким самолетом до Куябы. – Он помолчал и добавил извиняющимся тоном: – Это всего лишь старый разболтанный самолетишко из фанеры и проволоки, но он еще ни разу не падал. Потом пересядем на личный самолет Смита. Это совсем другое дело. Самолет будет ждать нас в Куябе.

– Откуда знаете?

Хиллер кивнул на телефон:

– От этого почтового голубя.

– Вы очень уверены в себе, а?

– Вовсе нет. Мы предпочитаем заранее обо всем договариваться. Я просто проявил предусмотрительность. – Хиллер пожал плечами. – Всегда можно позвонить и договориться, а если нужно – отменить договоренность. Из Куябы полетим на частный аэродром Смита в Бразилиа. – Он кивнул в сторону Серрано. – Мой друг поедет с нами.

– Зачем?

– А почему бы и нет? – Хиллер изобразил удивление. – Он мой друг и работает на Смита. К тому же он знаток джунглей.

– Всегда хотел встретить одного из них. – Гамильтон задумчиво посмотрел на Серрано. – Остается только надеяться, что в глубинах Мату-Гросу ваш друг будет чуточку осторожнее, чем на улицах Ромоно.

Серрано ничего не сказал, но кое-что подумал, однако проявил достаточно благоразумия и не стал озвучивать свои мысли.

Похоже, Смит был очень внимательным человеком и продумывал все до мелочей. Он не только снабдил свой самолет великолепным ассортиментом крепких напитков, ликеров, вина и пива, но и предусмотрел наличие чрезвычайно привлекательной стюардессы для обслуживания пассажиров. Все трое – Гамильтон, Хиллер и Серрано – держали в руках большие бокалы с охлажденными напитками. Гамильтон беспечно поглядывал в окно на проплывавшие внизу зеленые просторы амазонских джунглей.

– Летать гораздо приятнее, чем пробивать себе путь через эту гущу, – заметил он, оглядывая роскошный салон. – Но этот самолет предназначен для деловых поездок. А какой транспорт Смит предполагает использовать для путешествия в Мату-Гросу?

– Не имею понятия, – ответил Хиллер. – По таким вопросам босс со мной не консультируется. Для этого у него есть другие советчики. Через пару часов вы его увидите, и тогда он сам все расскажет.

– Вы, кажется, не вполне понимаете, – мягко сказал Гамильтон. – Я спрашивал только о том, какой транспорт он предполагает использовать. Его решения, так же как и решения его экспертов, к делу совершенно не относятся.

Хиллер недоверчиво посмотрел на него:

– То есть вы собираетесь указывать ему, на чем мы поедем?

Гамильтон кивнул стюардессе, улыбнулся и протянул ей пустой бокал, знаком попросив вновь наполнить его.

– Нужно наслаждаться хорошей жизнью, пока возможно. – Он повернулся к Хиллеру. – Да, именно это я имел в виду.

– Ясно, – тяжело вздохнул Хиллер. – Думаю, вы со Смитом прекрасно поладите.

– Очень надеюсь, что да. Вы сказали, мы увидим его через два часа. Нельзя ли отложить встречу еще на час? – Он бросил пренебрежительный взгляд на свои мятые брюки. – Эти штаны годятся для Ромоно, но для свидания с мультимиллионером я хотел бы повидаться с портным. Вы говорили, что по прибытии нас будет ждать машина. Не подбросите ли меня до «Гранд-отеля»?

– Господи! – Хиллер был ошеломлен. – «Гранд-отель» и портной! Это ведь страшно дорого! Как же так? Вчера вечером в баре вы сказали, что у вас нет денег.

– Позже я кое-что получил.

Хиллер и Серрано понимающе переглянулись. Гамильтон продолжал невозмутимо смотреть в окно.

В аэропорту, как и было обещано, их ждала машина. Нет, «машина» – слишком приземленное слово для описания громадного темно-бордового «роллс-ройса», способного вместить целую футбольную команду. В задней его части находились телевизор, бар и даже холодильник. Впереди – очень далеко впереди – сидели двое мужчин в темно-зеленых ливреях. Один вел машину; в обязанности второго входило открывать двери пассажирам при входе и выходе. Как и следовало ожидать, мотор работал почти беззвучно. Если Смит таким образом хотел внушить благоговение к своей особе, то в случае с Серрано ему это вполне удалось. Но Гамильтон сохранил хладнокровие, возможно потому, что был слишком занят изучением бара: по явному недосмотру Смита официантки в «роллс-ройсе» не было.

Они промчались по широким улицам этого ультрасовременного города и остановились перед дверями «Гранд-отеля». Гамильтон вышел из машины – дверца перед ним, разумеется, распахнулась сама собой – и быстро прошел через вращающиеся двери отеля. Оказавшись внутри, он выглянул на улицу через окно. «Роллс-ройс» уже отъехал на добрую сотню метров и вскоре свернул за угол. Гамильтон подождал, пока машина скроется из виду, покинул отель через те же двери и торопливо зашагал в том направлении, откуда только что приехал. Он производил впечатление человека, хорошо знающего город Бразилиа, и это действительно было так.

Через пять минут после высадки Гамильтона «роллс-ройс» остановился возле фотоателье. Хиллер вошел внутрь, подошел к любезно улыбающемуся служащему и протянул кассету с пленкой, изъятую в хижине.

– Проявите пленку и пришлите мистеру Джошуа Смиту на виллу «Гайдн». – Добавлять слово «немедленно» не было нужды: имя Смита гарантировало немедленное выполнение заказа. – С этой пленки нельзя снимать копии, и сотрудник, который будет ее обрабатывать, ни с кем не должен обсуждать увиденное. Надеюсь, это хорошо понятно.

– Да, сэр. Конечно, сэр. – Любезность на лице молодого человека сменилась подобострастием. – Скорость и конфиденциальность гарантируются.

– И качество печати?

– Если негатив хороший, отпечатки тоже будут хорошими.

Хиллер не мог придумать, как еще надавить на совершенно запуганного служащего, поэтому он кивнул и вышел из ателье.

Еще через десять минут Хиллер и Серрано уже находились в гостиной виллы «Гайдн». Серрано, Трейси, Мария и четвертый человек, пока не представленный, сидели в креслах. Несколько поодаль – а в этом громадном помещении «несколько поодаль» означало изрядное расстояние – Смит беседовал с Хиллером, время от времени поглядывая на Серрано. Хиллер говорил:

– Конечно, я не могу за него поручиться, но парень знает много такого, что нам неизвестно, и мне кажется, проблем с ним не будет. Кстати, и с Гамильтоном тоже, хотя он очень крут с людьми, которые переступают черту.

И Хиллер рассказал печальную историю нападения на Серрано.

– Что ж, если вы так считаете… – В голосе Смита прозвучало сомнение, а чего он больше всего не любил, так это сомневаться в чем-либо. – До сих пор вы меня не подводили. – Он помолчал. – Однако мы ничего не знаем о прошлом вашего приятеля.

– Как и большинства людей в Мату-Гросу – по той простой причине, что прошлое у них слишком богатое. Но Серрано знает джунгли и знает больше разных индейских диалектов, чем любой другой человек, кроме, быть может, Гамильтона. И наверняка гораздо больше, чем любой сотрудник Службы охраны индейцев.

– Хорошо. – Смит принял решение и сразу перестал волноваться. – К тому же он бывал вблизи от Затерянного города, а значит, может пригодиться для страховки.

Хиллер кивнул в сторону незнакомца – высокого, крепко сбитого темноволосого красавца лет тридцати пяти.

– А это кто такой?

– Хеффнер, мой старший фотограф.

– Какой еще фотограф? – удивился Хиллер.

– Гамильтону может показаться очень странным, если я не возьму фотографа в историческое путешествие, – объяснил Смит. Его губы еле заметно дрогнули в усмешке. – Однако должен признаться, Хеффнер умеет обращаться не только с фотоаппаратом, но и с кое-какими другими инструментами.

– Не сомневаюсь. – Хиллер взглянул на Хеффнера с новым интересом. – Еще один человек с прошлым или без оного?

Смит снова улыбнулся, но ничего не ответил. Зазвонил телефон. Трейси, находившийся ближе других к аппарату, ответил на звонок, послушал и положил трубку на рычаг.

– Ну и ну! Вот так сюрприз! В «Гранд-отеле» не зарегистрировано постояльца под именем Гамильтон. Более того, никто из служащих не видел человека, который соответствовал бы данному нами описанию.

В этот момент Гамильтон находился в богато обставленном номере отеля «Империал».

Рамон и Наварро сидели на диване и любовались Гамильтоном, который любовался собой, стоя перед зеркалом в полный рост.

– Всегда мечтал о светло-коричневом костюме в полоску, – промурлыкал Гамильтон. – Ну, что скажете? Смит будет просто повержен.

– Не знаю, как насчет Смита, – заметил Рамон, – но в этом прикиде вы устрашите даже муиска. Так, значит, получить приглашение было нетрудно?

– Совсем нетрудно. Когда Хиллер увидел, как я швыряюсь на публике золотыми монетами, он запаниковал, опасаясь, что кто-нибудь может его опередить. Сейчас он абсолютно убежден, что я у него на крючке.

– Вы все еще думаете, что золотой клад существует? – спросил Наварро.

– Я верю, что он существовал когда-то. Но не уверен, существует ли он до сих пор.

– Тогда зачем вам понадобились эти монеты?

– Когда дело закончится, монеты будут возвращены, а деньги возмещены, за исключением тех двух монет, что я отдал Кучерявому, старшему бармену в отеле «Де Пари». Но монеты были очень нужны: как мы теперь знаем, акула заглотила наживку.

– Значит, никакого клада нет? – спросил Рамон. – Вот так разочарование!

– Клад есть, причем огромный. Но не в таких монетах. Возможно, он переплавлен, хотя это маловероятно. Скорее клад мог по частям попасть в руки коллекционеров. Если кто-то хочет избавиться от художественной ценности, будь то краденый Тинторетто или марка «Черный пенни», Бразилия – самое подходящее место в мире. Здесь немало миллионеров, которые часами сидят в своих подземных бункерах, оснащенных кондиционерами и приборами, контролирующими влажность, и любуются крадеными шедеврами, пугаясь каждой тени. Рамон, позади тебя бар. Пока я тут просвещал зеленых юнцов насчет тонкостей криминальной жизни, у меня в горле пересохло.

Рамон ухмыльнулся, встал и принес Гамильтону большую порцию виски с содовой, а себе и брату только содовую – близнецы никогда не пили ничего крепче.

– Что у вас есть на Смита? – поинтересовался Гамильтон, промочив горло.

– Только то, что вы и предполагали, – ответил Рамон. – Он контролирует бессчетное множество компаний. Это настоящий финансовый гений, обаятельный, любезный и совершенно безжалостный в делах. Многие считают его самым богатым человеком Южного полушария. Своего рода Говард Хьюз[27], только наоборот. Первая половина жизни Хьюза известна во всех подробностях, зато вторая ее половина была окутана тайной, и многие люди, которые узнали, что он умер в том полете из Мексики в Штаты, с трудом поверили в это, ведь все были твердо уверены, что Хьюз скончался много лет назад. У Смита все наоборот. Его прошлое – закрытая книга, он никогда о нем не говорит. Не обсуждают эту тему и его коллеги, друзья и предполагаемые родственники – на самом деле никому не известно, есть ли они у него, – по той простой причине, что никто из них в прошлом не знал Смита. Но сейчас жизнь этого человека совершенно открыта. Он ничего не скрывает. Любой держатель акций его сорока с лишним компаний может в любое время ознакомиться с любой документацией фирмы. Создается впечатление, что ему абсолютно нечего скрывать, и я думаю, что такому блестящему человеку, каковым он несомненно является, нет смысла быть нечестным. Да и какой смысл в тайных делишках, если можно заработать миллионы законным путем? Сегодня Смит знает все о коммерческой деятельности других и позволяет другим знать все о его коммерческой деятельности.

– Однако он что-то скрывает, – сказал Гамильтон. – Я в этом уверен.

– Но что? – спросил Наварро.

– Вот это нам и предстоит узнать.

– Хотелось бы, чтобы вы были с нами откровеннее, – заметил Наварро.

– Насчет чего?

– Мы надеемся увидеть, как вы работаете, мистер Гамильтон, – поддержал брата Рамон. – Думаю, на это стоит посмотреть. По всеобщему мнению, этот человек вне всяких подозрений. Он везде бывает, со всеми встречается, всех знает. И ни для кого не секрет, что они с президентом названые братья.

В своей великолепной гостиной названый брат президента подался вперед в кресле и, совершенно забыв об окружающих, не отрывал глаз от серебристого экрана. На окнах задернули тяжелые занавеси, и в комнате стало так темно, что присутствующие едва различали друг друга. Но будь даже там светло, как днем, Смит все равно бы никого не замечал. Он был полностью поглощен увиденным.

Слайды, сделанные с помощью прекрасного фотоаппарата опытным фотографом, который отлично знал, что делает, получились превосходными: точная передача цвета, безупречная резкость изображения. А проектор – лучший, какой только можно было купить на деньги Смита.

Первая группа слайдов демонстрировала руины древнего города, невероятным образом забравшегося на вершину узкого плато; на дальнем его конце виднелся великолепно сохранившийся зиккурат, столь же внушительный, как и подобные сооружения ацтеков и майя.

Вторая группа слайдов показывала одну сторону города, расположенную на краю утеса, который круто обрывался к реке, протекающей в джунглях. На снимках третьей группы была запечатлена другая сторона города, выходившая к такому же ущелью, на дне которого быстро бежала река. Четвертая группа снимков, очевидно, была сделана с вершины гор и показывала общий вид древнего города, поодаль – поросший кустарником участок, когда-то, вероятно, обрабатывавшийся под посевы, и две обрывистые скальные стены, встречающиеся в середине подъема. На слайдах пятой группы, снятых с того же места, но в противоположном направлении, было изображено плоское, поросшее травой плато, стороны которого сходились, словно нос лодки.

Какими бы невероятными ни казались все эти снимки, но следующие несколько серий произвели поистине ошеломляющее впечатление. Съемка производилась с воздуха, и по мере того, как слайды сменяли друг друга, становилось ясно, что они, как и некоторые из предыдущих, могли быть сделаны только с вертолета.

Первая серия этих снимков представляла собой взгляд на город сверху. На снимках второй серии, сделанных, когда вертолет поднялся еще на сто пятьдесят метров, было видно, что город лежит на вершине скального массива с вертикальными стенами, сходящимися в виде носа лодки и разделяющими реку надвое. Образовавшиеся рукава реки были несудоходными из-за множества торчащих из воды камней, вокруг которых бурлила белая пена. Слайды третьей и четвертой серии, отснятые с еще большей высоты, буквально потрясали: сделанные в горизонтальном ракурсе, они являли картину плотно смыкающегося зеленого ковра джунглей, уходящих от самой фотокамеры к отдаленному горизонту. Пятая серия, снятая вертикально вниз, ясно показывала, что громадные внешние стены тех двух ущелий на несколько сотен метров возвышаются над вершиной скального массива, образующего остров, на котором и был построен Затерянный город. На снимках шестой серии, сделанных с еще более значительной высоты, могучий, плотный девственный лес слегка расступался, образуя узкую щель, в мрачной глубине которой был едва различим Затерянный город. Седьмая, и последняя, серия слайдов была сделана с вертолета, поднявшегося еще по меньшей мере на двести метров, и оттуда нельзя было различить ничего, кроме величественных, бесконечных джунглей, ненарушимых на всем необозримом пространстве.

Неудивительно, что самолетам бразильского геодезического управления, пилоты которых заявляли (и, по-видимому, правдиво), что избороздили вдоль и поперек каждый квадратный километр Мату-Гросу, так и не удалось обнаружить местонахождение Затерянного города. Просто с той высоты, на которой они летали, город невозможно было увидеть. Древние люди, видимо, случайно нашли это место, эту самую невидимую, самую недоступную, самую неуязвимую крепость, когда-либо созданную природой и придуманную человеком.

Просмотр закончился, но зрители в гостиной виллы «Гайдн» продолжали сидеть в молчании. Они понимали, что увидели нечто такое, чего не видел прежде ни один белый человек, кроме Гамильтона и пилота вертолета, и чего, вполне возможно, не видел вообще никто в течение многих веков. Все они были люди жесткие, сильные, циничные, измерявшие все деньгами и привыкшие не доверять собственным глазам. Но, видно, не родились еще такой мужчина или женщина, в атавистических глубинах души которых не сохранилась примитивная, унаследованная от предков способность испытывать благоговение при виде того, как срываются покровы с некой тайны.

Целую минуту никто не осмеливался нарушить молчание. Наконец Смит почти неслышно перевел дыхание.

– Черт подери! – прошептал он. – Черт подери! Он нашел его!

– Если вы хотели впечатлить нас, – сказала Мария, – то вам это удалось. Но что мы видели? И где это находится?

– Это Затерянный город, – рассеянно ответил Смит. – В Бразилии. В Мату-Гросу.

– Неужели бразильцы строили пирамиды?

– Насколько я знаю, нет. Возможно, их соорудили представители какой-нибудь другой расы. Кстати, это не пирамиды. Это… Трейси, это больше по вашей части.

– Ну, не совсем по моей. Один из наших журналов какое-то время назад поместил статью об этих так называемых пирамидах, и я провел с автором статьи и с фотографом пару дней в то время, когда они ее готовили, причем исключительно из любопытства. Не могу сказать, что я многое узнал. Они, конечно, похожи на пирамиды, но эти плоские сверху сооружения со ступенчатыми стенами называются зиккуратами. Никто не знает, откуда они произошли, хотя известно, что такие строили в Ассирии и Вавилоне. Как ни странно, этот стиль совершенно не коснулся их ближайшего соседа Египта, где строились гладкостенные островерхие пирамиды, но вновь появился в Древней Мексике – некоторые образцы его можно видеть там и сейчас. Археологи используют их как мощный аргумент в пользу доисторических контактов между Востоком и Западом, однако точно они знают только одно: тайна происхождения этих сооружений скрыта во мраке этих самых доисторических времен. Господи, мистер Смит, да при виде Затерянного города бедняги археологи на стенку полезут! Подумать только, зиккурат в Мату-Гросу!

– Это Рикардо? Я намерен покинуть дом нашего друга через два часа. Я поеду на… Минутку. – Гамильтон прервал разговор и обратился к Рамону, разлегшемуся на диване в номере отеля «Империал»: – Рамон, на чем я поеду?

– На черном «кадиллаке».

– На черном «кадиллаке», – сказал в трубку Гамильтон. – Не хочу, чтобы за мной кто-нибудь увязался.

Глава 3

В этот солнечный день в гостиной Смита собрались шесть человек: сам Смит, Трейси, Мария, Хиллер, Серрано и Гамильтон – все с бокалами в руках.

– Еще? – предложил Смит и протянул руку к кнопке вызова дворецкого.

– Я бы предпочел продолжить разговор, – отказался Гамильтон.

Смит слегка поднял брови в искреннем удивлении: во-первых, он слышал от Хиллера, что Гамильтон сильно пьет, а во-вторых, обычно даже самое незначительное его предложение воспринималось как королевский приказ. Он убрал руку с кнопки:

– Как вам угодно. Итак, мы договорились о цели предстоящей поездки. Знаете, Гамильтон, в прошлом я занимался разными вещами, которые доставляли мне большое удовольствие, но никогда прежде я не был так взволнован…

Гамильтон прервал его, чего никто еще не позволял себе по отношению к Смиту:

– Давайте перейдем к деталям.

– Господи, да вы действительно торопитесь! Мне казалось, что после четырех лет…

– На самом деле это заняло гораздо больше времени. Но даже после четырех лет человек начинает испытывать легкое нетерпение. – Гамильтон указал на Марию и Трейси. Гости Смита никогда не позволяли себе подобных жестов. – Кто эти люди?

– Мы все знаем вашу репутацию неограненного алмаза, Гамильтон, однако нет никакой необходимости быть грубым.

Когда Смит решал прибегнуть к ледяному тону, это у него отлично получалось. Гамильтон отрицательно покачал головой:

– Я вовсе не груб. Просто, как вы уже заметили, я спешу. И предпочитаю проверять, в какой компании я оказался. Так же как и вы.

– Как и я? – Хозяин снова поднял брови. – Мой дорогой друг, не будете ли вы любезны объяснить…

– И еще одно, – снова прервал его Гамильтон. Он сделал это уже дважды всего за тридцать секунд, поставив своеобразный рекорд. – Не люблю, когда до меня снисходят. Я не ваш дорогой друг. Как вам уже, должно быть, известно, я вообще ничей не дорогой друг. Я сказал «как и вы», имея в виду проверку. Или вы не знаете человека, который звонил в «Гранд-отель» и справлялся, действительно ли я там остановился?

Последнее было только догадкой, но очень удачной, и быстрый взгляд, которым обменялись Смит и Трейси, послужил ее подтверждением. Гамильтон кивнул в сторону Трейси:

– Я имею в виду этого проныру. Кто он?

От голоса Смита повеяло прямо-таки арктическим холодом:

– Вы хотите обидеть моих гостей?

– Мне совершенно безразлично, кого я там обижаю. Он все равно проныра. И вот еще что: когда я о ком-нибудь спрашиваю, то делаю это честно и открыто, а не за спиной у человека. Так кто он?

– Это Трейси, – сквозь зубы процедил Смит, – директор-распорядитель международной издательской группы «Маккормик-Маккензи».

Гамильтон даже глазом не моргнул.

– Мария – мой доверенный секретарь и, смею добавить, близкий друг.

Гамильтон скользнул взглядом по Марии и Трейси и отвернулся от них с таким видом, словно тут же выкинул их из головы, как нечто несущественное.

– Меня не интересуют ваши взаимоотношения. Каково мое вознаграждение?

Смит явно опешил. Джентльмены не обсуждают деловые вопросы в столь грубой и бесцеремонной манере. Судя по его лицу, в нем боролись удивление и гнев: прошло очень много лет с тех пор, как кто-то осмеливался говорить с ним подобным образом. Наконец он усилием воли подавил свой гнев:

– Кажется, Хиллер говорил о шестизначной сумме. Сто тысяч долларов, американских долларов, мой друг.

– Я вам не друг. Четверть миллиона.

– Это просто смешно!

– Пожалуй, стоит сказать спасибо за выпивку и уйти. Я тут не в игрушки играю. Да и вы, надеюсь, тоже.

Смит не стал бы таким человеком, каким стал, если бы не умел быстро соображать. Он немедленно капитулировал, не показав ни словом, ни жестом, что сдается:

– За подобные деньги я вправе рассчитывать на получение огромного количества услуг.

– Давайте разберемся с терминами. Речь идет о сотрудничестве, а не о службе. Позже я еще вернусь к этому пункту. Я не считаю мое вознаграждение чрезмерным, потому что чертовски уверен: вы ввязались в это предприятие не ради нескольких хороших фотографий и занимательного очерка для газеты. Никто не слышал, чтобы Джошуа Смит занимался делом, в котором деньги не являются основополагающим фактором.

– Что касается прошлого, я готов с вами согласиться, – тихо сказал Смит. – Но в этом конкретном случае деньги для меня – не главное.

Гамильтон кивнул:

– Вполне вероятно. В этом конкретном случае я могу вам поверить.

Смит воспринял заявление Гамильтона с удивлением, затем выражение его лица стало задумчивым. Гамильтон улыбнулся:

– Пытаетесь представить, что я думаю о ваших побудительных мотивах? Не стоит ломать голову, потому что меня они совершенно не волнуют. Теперь о транспорте.

– Что? Что вы сказали? – пробормотал Смит, сбитый с толку внезапным переходом к другой теме, хотя сам он нередко применял этот прием. – А, транспорт!

– Да. Какими транспортными средствами – я имею в виду воздушный и водный транспорт, о наземном можно забыть – располагают ваши компании?

– Самыми разными. То, чего у нас нет, мы всегда сможем нанять, хотя не думаю, что подобная необходимость возникнет. Трейси знает все подробности. Кстати сказать, он опытный пилот, умеет управлять самолетом и вертолетом.

– Это нам пригодится. А что насчет подробностей?

– Трейси знает все, – повторил Смит, давая понять, что мелочи его не волнуют.

Скорее всего, он говорил правду: Смит славился тем, что умел подбирать людей, на которых мог переложить часть работы. Трейси, внимательно следивший за разговором, тотчас же встал, подошел к Гамильтону и протянул ему папку. Выражение его лица нельзя было назвать слишком любезным, что было вполне объяснимо: директора-распорядители не любят, когда их называют пронырами. Гамильтон сделал вид, что ничего не заметил.

Он взял папку, быстро просмотрел лежащие в ней бумаги, время от времени ненадолго задерживаясь, когда что-то привлекало его особое внимание, затем закрыл папку. Создавалось впечатление, что Гамильтон успел усвоить содержимое папки, и так оно в действительности и было. На этот раз он остался удовлетворен:

– Да у вас тут целый воздушный и морской флот! Все – от «Боинга-727» до двухместного самолетика. Двухвинтовой грузовой вертолет – это «скайкрейн» Сикорского?

– Верно.

– И судно на воздушной подушке. Вертолет может поднять это судно?

– Естественно. Поэтому я его и купил.

– Где оно сейчас? В Корриентесе?

– Черт возьми, откуда вы знаете? – изумился Смит.

– Логика. Какой от него прок здесь или в Рио? Я возьму папку. Верну сегодня вечером.

– Сегодня вечером? – недовольно сказал Смит. – Но послушайте, нужно ведь составить план и…

– Я сам составлю план. И изложу его вечером, когда вернусь сюда со своими помощниками.

– Черт побери, Гамильтон, но ведь это я вкладываю деньги, а не вы! Кто платит, тот и музыку заказывает.

– На сей раз вы играете вторую скрипку.

Гамильтон вышел, и в комнате на короткое время установилась мертвая тишина. Ее нарушил Трейси:

– Да-а. Из всех заносчивых, упертых, приземленных…

– Согласен, согласен, – прервал его Смит. – Но у этого человека на руках все карты, все до одной. – Вид у него был задумчивый. – Этот Гамильтон для меня загадка. Грубый, жесткий, но хорошо одевается, хорошо говорит, везде чувствует себя как дома. В общем, есть некоторые детали… Свободно держался в моей гостиной. Не многим чужакам это удавалось. Если уж на то пошло, таких вообще не было.

Трейси заметил:

– Он, видимо, пришел к выводу, что этот Затерянный город настолько недоступен, что он не готов идти к нему тем же самым путем. Отсюда – вертолет и судно на воздушной подушке.

– Вполне возможно, – все так же задумчиво произнес Смит. – Зачем же еще такому человеку связываться с нами?

– Затем, что он считает, будто может есть нас с потрохами, – сказала Мария и, помолчав, добавила: – А вдруг он так и сделает?

Смит невыразительно взглянул на нее, встал и подошел к окну. Гамильтон только что отъехал в своем черном «кадиллаке». Водитель неприметного «форда» перестал полировать капот, посмотрел на окно, в котором виднелся хозяин, кивнул, сел в машину и поехал за «кадиллаком».

Проезжая по одному из широких столичных бульваров, Гамильтон посмотрел в зеркало заднего вида. «Форд» следовал позади примерно в двухстах метрах. Гамильтон увеличил скорость. «Форд» сделал то же самое. Теперь обе машины двигались со значительным превышением скорости. Неожиданно к «форду» пристроилась сзади полицейская машина с включенной сиреной и подала водителю сигнал остановиться.

Министерство юстиции располагалось в роскошном особняке, и большой светлый кабинет, в котором сидели за глянцевым кожаным столом Гамильтон и полковник Рикардо Диас, был столь же великолепен. Диас, крупный загорелый мужчина в безукоризненно сшитой форме, производил впечатление человека, прекрасно знающего свое дело, что вполне соответствовало действительности. Диас сделал глоток какой-то неопределенной жидкости и вздохнул:

– Относительно Смита, мистер Гамильтон, вы знаете столько же, сколько и мы, то есть все – и ничего. Его прошлое – тайна, его настоящее – открытая книга, с которой может познакомиться любой желающий. Разделительную черту между прошлым и будущим точно провести невозможно, но известно, что он объявился, а скорее, возник или всплыл на поверхность в конце сороковых годов в Санта-Катарине, провинции с традиционно многочисленным немецким населением. Но немец ли он по происхождению, неизвестно: его английский так же безупречен, как и португальский, но никто и никогда не слышал, чтобы он говорил по-немецки. Его первым деловым предприятием стал выпуск газеты, предназначавшейся для немецкоговорящих жителей, но выходившей на португальском языке; газета была довольно консервативной и очень добропорядочной и положила начало тесной дружбе Смита с правительством того периода, дружбе, которую он поддерживает и сейчас, хотя с тех пор правительство не раз поменялось. Потом он распространил свою деятельность на область пластмассовых изделий и шариковых ручек. Этот человек никогда не был новатором, он был и остается непревзойденным специалистом по захвату предприятий. Издательская и промышленная части его бизнеса развивались с удивительной скоростью, и через десять лет Смит по любым стандартам был уже очень богатым человеком.

– Однако нельзя начать свое дело без лишних крузейро, – заметил Гамильтон.

– Согласен. Расширение деятельности в таких масштабах, как у Смита, должно потребовать громадного капитала.

– И источник этого капитала неизвестен?

– Совершенно верно. Но за это никого нельзя привлечь к ответственности. В нашей стране, как и в некоторых других, не обращают внимания на подобные вещи. Теперь мы подошли к Трейси. Он действительно руководит одним из издательств Смита. Очень жесткий, очень способный человек. В криминальном плане о нем ничего не известно, из чего следует, что он либо честен, либо очень умен. Лучше всего сказать о нем так: он наемник, солдат удачи. Полиция уверена, что значительная часть его деятельности нелегальная – бриллианты имеют странную привычку исчезать, когда Трейси появляется поблизости, – однако его никогда не арестовывали и тем более не судили. Что же касается Серрано, это просто второсортный мошенник, не слишком умный и очень трусливый.

– Не такой уж трусливый, если отважился в одиночку пойти в джунгли Мату-Гросу. Не многие белые способны на это.

– Признаюсь, эта мысль и у меня мелькала. Я всего лишь передал вам сообщенные мне сведения, точность не гарантируется. Далее – Хеффнер. Темная личность. Еще тот фотограф: не узнал бы фотоаппарат, даже если бы споткнулся об него. Хорошо известен полиции Нью-Йорка. Подозревался в жестоких преступлениях, связанных с гангстерскими разборками, но ему всегда удавалось выкрутиться. Ничего удивительного: полиция любой страны не будет слишком усердствовать, когда преступники расправляются друг с другом. Ловкий парень. Обычно правильно изъясняется и производит впечатление воспитанного человека – вы только взгляните на этих столпов общества, главарей мафии, – но от внешнего лоска не остается и следа, стоит ему оказаться рядом с бутылкой бурбона. У него слабость к бурбону.

– И несмотря на все это, Смит остается чист?

– Как я уже сказал, против него ничего нет, но нельзя общаться с такими типами, как Хиллер, Хеффнер и Трейси, и не запачкаться. Конечно, что-то должно быть.

В дверь постучали, и он повысил голос:

– Входите, входите!

Вошли Рамон и Наварро. Близнецы, одетые в костюмы защитного цвета, широко улыбались. Полковник Диас посмотрел на них и поморщился:

– Знаменитые сыщики Херера! Или печально знаменитые. Далеко же вы забрались от дома, господа!

– Это вина сеньора Гамильтона, сэр, – развел руками Рамон. – Он всегда сбивает нас с пути.

– Бедные невинные овечки! А, вот и майор.

Вошел молодой офицер и развернул на столе карту Южной Бразилии, испещренную пометками различного рода. По-разному окрашенными флажками в кружочках и квадратиках были отмечены различные племена, народы и языки. Другие значки показывали степень их воинственности. Майор сказал:

– Это самые последние сведения, полученные мной от Службы защиты индейцев. Как вы понимаете, есть такие места, которые даже служба не смогла подробно исследовать. Большинство племен вполне дружелюбны – усмирены, если вам угодно. Другие настроены враждебно, но в этом почти всегда виноваты белые. И несколько каннибальских племен. Они известны.

– И конечно, их следует избегать, – добавил Диас. – Это чапате, хорена и особенно муиска.

Гамильтон указал город на карте и посмотрел на Диаса:

– Это Корриентес. Здесь Смит держит судно на воздушной подушке. Причины очевидны: именно тут сливаются реки Парана и Парагвай, а он почти уверен, что Затерянный город лежит в верховьях одной из этих рек. Я собираюсь поднять судно вверх по Парагваю. Я не очень хорошо знаю эту реку, слышал только, что на ней есть опасные пороги, но в этом случае поможет вертолет.

– У вашего друга есть вертолет? – спросил Диас.

– У моего друга, как вы его называете, есть все. Вертолет у него огромный – «скайкрейн» Сикорского. Весьма удачное название: он может поднять любую махину[28]. Вертолет будет базироваться в Асунсьоне. Судно на воздушной подушке может подняться по реке в три этапа: сначала до Пуэрто-Касадо или до Пуэрто-Састре в Парагвае, потом по бразильской территории до Корумбы, а уже оттуда до Куябы. Далее вертолет доставит его к реке Смерти.

– И вы хотите, чтобы несколько подразделений федеральной армии проводили учения в районе Куябы?

– Да, если возможно.

– Это уже делается.

– Я ваш должник, полковник Диас.

– Правильнее было бы сказать, что мы все в долгу у вас. Если, как бы это выразиться…

– Если я вернусь?

– Вот именно.

Гамильтон махнул рукой в сторону близнецов:

– Когда эта божественная парочка защищает мою спину, что может со мной случиться?

Диас с сомнением посмотрел на Гамильтона и нажал на кнопку вызова. Вошедший адъютант принес коричневый кожаный футляр, извлек из него что-то похожее на большую кинокамеру и протянул Гамильтону, который включил ее. Послышалось слабое жужжание, типичное для камеры, работающей от батареек.

– Вы не поверите, – сказал Диас, – но она даже может выдавать картинку.

Гамильтон невесело улыбнулся:

– Не думаю, что позволю себе удовольствие заниматься там фотографией. Какова дальность передачи?

– Пятьсот километров.

– Достаточно. Водонепроницаемая?

– Естественно. Вы отправляетесь завтра?

– Нет. Нужно запастись провизией и снаряжением для джунглей и перебросить все в Куябу. Предстоит также проверить судно в движении. Но что гораздо важнее, я должен наведаться к нашему другу мистеру Джонсу.

– Снова в Колонию?

– Снова в Колонию.

Диас медленно произнес:

– Вы чрезвычайно настойчивый человек, мистер Гамильтон. Видит бог, у вас есть на это право. – Он покачал головой. – Я сильно опасаюсь за здоровье ваших товарищей по предстоящему путешествию.

Гамильтон вновь встретился на вилле «Гайдн» со своими будущими товарищами по путешествию. За окнами гостиной виднелось совсем уже темное небо. Сама комната была залита ярким, но приятным светом трех хрустальных люстр. Здесь находилось девять человек, большинство из них стояли, и почти все держали в руках рюмки с аперитивом. Присутствовали Гамильтон, братья Херера, Смит и его свита. Хеффнер, только что представленный Гамильтону, был чересчур румяным, говорил чересчур громко и к тому же сидел на подлокотнике кресла, которое занимала Мария. Трейси поглядывал на него с неодобрением.

Смит обратился к Гамильтону:

– Должен сказать, ваши замечательные близнецы производят впечатление знающих людей.

– Им не слишком уютно в гостиной. Зато в джунглях они чувствуют себя превосходно. Они оба хороши. Зоркие, как охотники на белок.

– Что вы имеете в виду?

– Любой из них за сотню метров попадет из винтовки в игральную карту. Многие на таком расстоянии даже не видят этой карты.

– Вы пытаетесь запугать меня?

– Ни в коем случае. Скорее успокоить. Подобные умения очень пригодятся там, где полно диких кабанов, аллигаторов, охотников за головами и каннибалов. Наша экспедиция – не пикник в воскресной школе.

– Я это прекрасно осознаю, – сказал Смит, сдерживая раздражение. – Что ж, ваш план вполне приемлем. Мы выезжаем через пару дней?

– Более вероятно, что через неделю. Повторяю, это не пикник. Нельзя бросаться в джунгли Амазонки очертя голову, особенно если придется пересекать территорию враждебных племен, – и поверьте мне, нам придется это делать. Нашему судну нужно дать несколько дней, чтобы добраться до Куябы, ведь мы не знаем, с какими трудностями оно столкнется. Затем, нам нужно подготовить провиант и снаряжение и переправить по воздуху в Куябу. Вот этим вы и займетесь. А у меня есть одно безотлагательное дело.

Смит поднял одну бровь. Он блестяще владел этим искусством.

– Какое дело?

– Извините, но не могу вам сказать, – ответил Гамильтон вовсе не извиняющимся тоном. – Где в этом городе можно нанять вертолет?

Смит сделал глубокий вдох и приказал себе проигнорировать очередную грубость Гамильтона.

– Как вы знаете, у меня есть грузовой «скайкрейн»…

– Эта громоздкая штуковина? Нет уж, спасибо.

– Имеется и маленький. И пилот к нему.

– Опять-таки спасибо, не надо. Трейси не единственный, кто умеет управлять вертолетом.

Смит молча смотрел на своего «партнера». Его лицо оставалось бесстрастным, однако нетрудно было догадаться, о чем он думает. А думал Смит о том, что это вполне в духе Гамильтона с его скрытной натурой и его принципом не давать левой руке узнать, что делает правая, – летать в одиночку на вертолете к Затерянному городу, чтобы никто другой не знал туда дороги. Наконец Смит сказал:

– Вы так любезны. Вам не кажется, что у нас могут возникнуть трения, когда мы отправимся на поиски?

Гамильтон безразлично пожал плечами:

– Какие там поиски? Я знаю дорогу. А если вы думаете, что могут возникнуть трения, то почему бы не оставить дома тех, кто может их вызвать? Лично мне все равно, с кем ехать.

– Это буду решать я.

– В самом деле? – Снова то же равнодушное, способное довести до бешенства пожатие плечами. – Сомневаюсь, что вы верно оцениваете ситуацию.

Это настолько взбесило Смита, что он даже встал, подошел к бару и налил себе изрядную порцию. В обычной обстановке он бы вызвал дворецкого для выполнения этой черной работы. Обернувшись к Гамильтону, он сказал:

– Еще одна вещь. Вы настояли на том, чтобы вам позволили самому составить план. Но мы пока не решили, кто будет нести ответственность за нашу маленькую экспедицию, не так ли?

– Я уже решил. Это буду я.

Невозмутимость окончательно покинула Смита. Теперь он до кончиков пальцев выглядел как типичный мультимиллионер.

– Повторяю, Гамильтон, я плачу за все.

– Владелец судна платит капитану. Но кто несет ответственность в море? И что же тогда сказать о джунглях? Без меня вы там не протянете и дня.

Внезапно в комнате наступила тишина. Напряженность, возникшая между Смитом и Гамильтоном, была слишком очевидна. Хеффнер встал с подлокотника кресла, слегка пошатнулся и решительно направился к ним. В его свирепых, налитых кровью глазах сверкал огонь битвы.

– Послушайте, босс, вы, кажется, еще не поняли, – с издевкой произнес он. – Ведь это сам неустрашимый исследователь! Единственный и неповторимый Гамильтон! Разве вы не слышали? Гамильтон всегда отвечает за все!

Гамильтон коротко глянул на Хеффнера и перевел взгляд на Смита:

– Вот как раз один из тех раздражителей, о которых я говорил. Они просто рождены, чтобы доставлять неприятности и вызывать трения. Какую функцию он выполняет?

– Он – мой старший фотограф.

– Артистическая натура, значит. Он тоже едет?

– Разумеется, – ледяным тоном ответил Смит. – Иначе зачем бы мы с Трейси взяли его сюда?

– Я подумал, может, ему пришлось в спешке покинуть то место, откуда он явился.

Хеффнер шагнул ближе:

– Что это значит, Гамильтон?

– Право, ничего. Я просто предположил, что ваши друзья из департамента полиции Нью-Йорка начали слишком сильно интересоваться вами.

Хеффнер замер, затем сделал еще один угрожающий шаг вперед:

– Черт побери, о чем вы говорите? Уж не собираетесь ли вы помешать мне, а, Гамильтон?

– Помешать вам ехать? Упаси боже, нет!

Рамон посмотрел на Наварро. Оба поморщились.

– Удивительно, – сказал Хеффнер. – Всего-то и нужно преимущество в каких-нибудь десять килограммов, чтобы заставить человека смотреть на вещи твоими глазами.

– Конечно, при условии, что к тому времени вы хотя бы наполовину протрезвеете.

Пьяный Хеффнер недоверчиво уставился на Гамильтона, размахнулся и попытался ударить его справа по голове. Гамильтон уклонился в сторону и нанес противнику сокрушительный удар тоже правой, в то время как кулак Хеффнера попусту пробил воздух. Фотограф с посеревшим лицом сложился вдвое и упал на колени, схватившись руками за диафрагму.

Рамон задумчиво заметил:

– Похоже, сеньор Гамильтон, этот господин уже наполовину протрезвел.

– Быстрый способ укрощения смутьянов, да? – Смит остался равнодушен к страданиям своего доверенного фотографа. Его раздражение сменилось любопытством. – Кажется, вам что-то известно о Хеффнере?

– Иногда я читаю нью-йоркские газеты, – ответил Гамильтон. – Правда, с некоторым опозданием, но это не так уж и важно, ведь деятельность вашего сотрудника распространяется на значительный период времени. То, что американцы называют издевательством над правосудием. Хеффнер подозревается в соучастии в различных преступлениях с применением силы, даже в гангстерских разборках. Либо он гораздо умнее, чем выглядит, хотя я в этом сомневаюсь, либо у него очень ловкий адвокат. Так или иначе, он всегда выходит сухим из воды. Трудно поверить, мистер Смит, что вы даже ничего не подозревали.

– Признаюсь, до меня доходили кое-какие слухи, но я не обращал на них внимания. Тому есть две причины: во-первых, парень знает свое дело, а во-вторых, человек считается невиновным, пока его вина не доказана. – После короткой паузы Смит спросил: – Вы и обо мне знаете что-нибудь предосудительное?

– Нет. Всем известно, что ваша жизнь – открытая книга. В вашем положении человек не может вести себя иначе.

– А обо мне? – полюбопытствовал Трейси.

– Не хочу задеть ваши чувства, но до сегодняшнего дня я вообще о вас не слышал.

Смит мельком взглянул на распростертого Хеффнера, словно впервые его увидел, и позвонил в колокольчик. Вошел дворецкий. Его лицо осталось бесстрастным при виде лежащего на полу мужчины. Как нетрудно было сообразить, он наверняка уже не раз видел Хеффнера в подобном состоянии.

– Мистеру Хеффнеру нехорошо, – объяснил Смит. – Отнесите его в комнату. Ужин готов?

– Да, сэр.

Когда все выходили из гостиной, Мария взяла Гамильтона за руку и тихо сказала:

– Лучше бы вы этого не делали.

– Неужели я нечаянно избил вашего жениха?

– Моего жениха! Да я его терпеть не могу! Но он злопамятен, и у него дурная репутация.

Гамильтон похлопал ее по руке:

– Хорошо, в следующий раз я подставлю другую щеку.

Мария отдернула руку и быстро прошла вперед.

После ужина Гамильтон с близнецами уехал в черном «кадиллаке». По пути Наварро восхищенно сказал:

– Ну, теперь все считают Хеффнера паршивой овцой, а Смит, Трейси, Хиллер и, насколько я понимаю, Серрано думают, будто они чисты, как только что выпавший снег. Вы ужасный лжец, сеньор Гамильтон!

– Подобные таланты приходится скрывать. Как и во всем другом, совершенство достигается практикой.

Глава 4

Когда сгустились сумерки, вертолет, снаряженный одновременно поплавками и лыжами, сел на песчаную полосу на левом берегу Параны. В обе стороны, насколько можно было различить в полумраке, тянулись густые и в полном смысле слова непроходимые джунгли. Противоположный, западный, берег реки уже скрыла тьма. Здесь, неподалеку от места впадения реки Икуэлми, Парана была шириной около восьми километров.

Салон вертолета был слабо освещен, хотя из предосторожности на окнах были задернуты плотные черные занавески. Гамильтон, Наварро и Рамон ужинали, поглощая холодное мясо, хлеб, пиво и содовую: Гамильтон – пиво, близнецы – содовую.

Рамон театрально поежился:

– Не нравится мне здесь!

– Никому здесь не нравится, – отозвался Гамильтон. – Но это вполне устраивает Брауна, известного как мистер Джонс, и его друзей. Нужно отдать им должное: это, пожалуй, самое недоступное место во всей Южной Америке. Много лет назад я выследил Брауна и его приятелей-беженцев в городке Сан-Карлос-де-Барилоче возле озера Ранко на аргентино-чилийской границе. Видит бог, там была настоящая крепость, но и в ней Браун не чувствовал себя в безопасности, поэтому он двинулся искать убежища в чилийских Андах, а уже потом перебрался сюда.

– Браун знал, что вы за ним охотитесь? – спросил Наварро.

– Да, знал. Многие годы. Наш богатенький друг из города Бразилиа выслеживал его гораздо дольше. Думаю, были и другие.

– И теперь Браун не чувствует себя в безопасности даже здесь?

– Почти наверняка. Я знаю, что в этом году он был в Затерянном городе, бывал там и прежде несколько раз. Однако Браун любит комфорт, а среди руин комфорта не найдешь. Он мог сделать вылазку и вернуться сюда. Маловероятно, но все же нужно проверить. Если он здесь, нет смысла отправляться в Затерянный город.

– Вам придется устроить очную ставку Брауну и его другу.

– Да. У меня нет улик против него. Эта, э-э, встреча даст мне все требуемые доказательства.

– Напомните мне быть поосторожнее. Хочу дожить до этого момента и увидеть все своими глазами. – Наварро повернулся и заглянул за занавеску на окне, выходившем на реку. – Кажется, будет нелегко туда добраться?

– Действительно, нелегко. Поместье Брауна – его обычно называют Колонией Вальднер-555 – охраняется лучше, чем президентский дворец. Все тамошние охранники – профессиональные убийцы, и когда я это говорю, то имею в виду, что они обучены убивать и уже доказали свое умение. К северу и к югу от поместья простираются непроходимые джунгли – на юге лежит Парагвай, с президентом которого Браун связан тесной дружбой; на востоке протекает река, а вдоль дорог на Асунсьон и Белла-Висту расположены многочисленные немецкие поселения, где живут почти исключительно бывшие члены СС. В этих местах не найдешь ни одного речного лоцмана – бразильца по происхождению, здесь все лоцманы – немцы с Эльбы.

В разговор вступил Рамон:

– В свете того, что вы нам сейчас рассказали, меня смущает одна мысль: как же мы туда попадем?

– Должен признаться, я долго размышлял об этом. Возможностей не так много. Есть дорога, по которой ездят грузовики с продовольствием, но она слишком длинная и опасная и проходит через пропускной пункт с вооруженной охраной, по обе стороны от которого тянется ограда, находящаяся под током. Кроме того, в пятнадцати километрах отсюда вниз по реке есть пристань, примерно в двадцати пяти километрах от границы с Парагваем. От пристани идет полуторакилометровая дорога к огороженной территории, усиленно патрулируемая. Но это наш единственный вариант. По крайней мере, вдоль правого берега Параны нет забора под током, то есть не было, когда я был там в последний раз. Подождем два часа и двинемся.

– Будет ли уместным, – заговорил Наварро, – если мы ответим вам парой, что называется, старомодных выражений?

– Пожалуйста, не стесняйтесь, – любезно произнес Гамильтон. Он открыл рюкзак, достал оттуда три «люгера» с глушителями, три запасных магазина к ним и три охотничьих ножа в ножнах и раздал их. – Поспите пока, если можете. Я посторожу.

Вертолет с выключенным двигателем дрейфовал по течению вдоль правого берега Параны, держась в тени растущих у воды деревьев, чтобы спрятаться от яркого света сверкающего полумесяца, плывущего высоко в безоблачном небе. Отворилась боковая дверца, и из нее появилась фигура человека, который встал на поплавок и тихо опустил якорь на дно реки. Потом в дверном проеме возникла вторая фигура с объемистым пакетом под мышкой. Послышался приглушенный свист, и через тридцать секунд на воду была спущена резиновая лодка. Из вертолета показался третий человек, несущий подвесной мотор и небольшие аккумуляторы. Двое спустились в лодку и приняли у третьего его ношу. Мотор тут же установили на корме, а аккумуляторы осторожно опустили на небольшой дощатый настил на дне лодки и соединили их с мотором.

Мотор заработал почти бесшумно, и юго-восточный ветер, преобладающий в этих краях, отнес звук вверх по течению. От вертолета отвязали носовой фалинь, и лодка двинулась вниз по течению. Трое пассажиров пригнулись, внимательно прислушиваясь и с некоторым опасением всматриваясь в темноту под нависшими над водой ветвями прибрежных деревьев.

Через сотню метров река сворачивала вправо. Гамильтон выключил мотор, близнецы спустили на воду весла, и очень скоро, время от времени касаясь веслом берега, они обогнули излучину.

Менее чем в двухстах метрах впереди показалась пристань, выдававшаяся в реку метров на шесть-семь. Рядом на берегу стоял домик охраны, света из окна которого было достаточно, чтобы разглядеть потрескавшиеся доски настила и двух мужчин с винтовками, удобно устроившихся на стульях с гнутыми спинками. Оба курили и по очереди прикладывались к бутылке. Из домика вышли два человека, при виде них охранники встали. После короткого разговора двое новых часовых заняли стулья и завладели бутылкой, а сменившиеся с дежурства охранники вошли в домик.

Лодка бесшумно ткнулась носом в грязный берег, фалинь был привязан к низко свисающим ветвям. Три человека сошли на берег и исчезли в подлеске.

Они прошли уже около десяти метров, когда Гамильтон еле слышно прошептал, обращаясь к Наварро:

– Ну, что я говорил? Никаких заборов под током.

– Лучше проверьте, нет ли медвежьих капканов.

В домике охраны отдыхали четыре человека, одетые в серую полевую форму вермахта периода Второй мировой войны. Все они лежали на походных койках. Трое спали или дремали, четвертый читал журнал. Не звук, а скорее какой-то инстинкт заставил читавшего взглянуть на дверь.

Рамон и Наварро добродушно улыбнулись ему. Однако «люгеры» с глушителями, которые они держали в руках, выглядели далеко не так добродушно.

Двое новых часовых на пристани любовались течением Параны, и вдруг позади них кто-то деликатно прочистил горло. Они мгновенно обернулись. Но Гамильтон даже не позаботился улыбнуться.

Все шестеро охранников были надежно связаны, и каждому воткнули кляп. Рамон посмотрел на два телефонных аппарата, потом вопросительно – на Гамильтона, который кивнул и добавил:

– Никакого риска.

Рамон перерезал провода, а Наварро начал собирать винтовки пленников. Он спросил у Гамильтона:

– Значит, никакого риска?

Тот снова кивнул. Все трое вышли из домика, побросали винтовки в реку и направились по дороге, связывающей пристань с Колонией-555. Рамон и Наварро держались ближе к лесу по левой стороне дороги, Гамильтон – по правой. Шли медленно, ступая легко и бесшумно, как индейцы, – при желании все они могли сколь угодно долго передвигаться среди враждебно настроенных племен Мату-Гросу.

Когда до ограды осталось всего несколько метров, Гамильтон знаком велел своим товарищам остановиться. Территория Колонии, представлявшая собой квадрат со стороной пятьдесят метров, была хорошо освещена луной. Восемь бараков окружали центральную площадь. Почти все здания изрядно обветшали, и только одно из них, расположенное в дальнем левом углу, оказалось прочным бунгало. К нему примыкал металлический ангар с полукруглой крышей, за которым тянулась короткая взлетная полоса. У входа на территорию Колонии, по диагонали от коттеджа, стояла крытая соломой хижина, по-видимому служившая караульным помещением, что подтверждалось одинокой фигурой, прислонившейся к стене. Подобно своим товарищам у причала, охранник был одет в военную форму и носил на плече винтовку.

Гамильтон подал знак Рамону, тот махнул ему в ответ. Все трое исчезли в подлеске.

Запрокинув голову, часовой пил из бутылки. Неожиданно раздался звук приглушенного удара, глаза у часового закатились, и неизвестно откуда появились три отдельные руки. Одна забрала из бессильной руки часового бутылку, а две другие подхватили его под мышки, когда он начал оседать на землю.

В хижине, действительно оказавшейся караульным помещением, лежали на полу шестеро связанных мужчин с кляпами во рту. Гамильтон, стоя посредине комнаты, методично выводил из строя винтовки и пистолеты. С фонарями в руках в комнату вошли близнецы и на его вопросительный взгляд отрицательно покрутили головой. Затем все трое вышли и начали обходить остальные хижины. Когда они подходили к очередной из них, Гамильтон и Рамон оставались снаружи, а Наварро заходил внутрь. Всякий раз, выходя, он отрицательно качал головой. Наконец они дошли до последней постройки – прочно сколоченного бунгало. Все трое зашли внутрь. Гамильтон, шедший первым, нащупал выключатель и заполнил помещение светом.

Первая комната представляла собой сочетание кабинета и гостиной и была довольно уютно обставлена. Молодые люди обыскали все ящики столов и шкафов, но не нашли ничего, что могло бы заинтересовать Гамильтона. Тогда они перешли в соседнюю комнату, которая оказалась спальней, тоже очень уютной. Здесь на стенах висели три фотографии с дарственными надписями, вставленные в рамки, – предмет гордости хозяина дома. Это были портреты Гитлера, Геббельса и Стресснера, бывшего президента Парагвая. Содержимое шкафов оказалось очень скудным, – видимо, хозяин забрал большую часть с собой. В одном из шкафов стояла пара коричневых сапог для верховой езды. Нацисты всегда настаивали, чтобы подобная обувь была черной, они презирали коричневый цвет как декадентский; в то же время Стресснер питал пристрастие к коричневому.

Из спальни все трое перешли в коммуникационный центр Брауна, где стояли два больших многоканальных приемопередатчика последней модели. Рядом стоял ящик с инструментами, и, пока Гамильтон и Рамон работали стамесками и отвертками, вскрывая корпуса и разрушая внутренности передатчиков, Наварро собрал все запчасти и превратил их в груду лома и битого стекла.

– У него тут еще есть очень миленькое радио и передающее устройство, – сказал Наварро.

– Ну, ты ведь знаешь, что с этим делать?

Наварро, конечно, знал.

Оттуда они отправились в металлический ангар. Это было весьма примечательное место, поскольку здесь размещалось то, что являлось, видимо, гордостью и радостью Колонии, – настоящий американский кегельбан. Однако трое друзей даже не посмотрели на него. Их внимание привлек маленький самолет, стоявший рядом с дорожкой кегельбана. Этим умельцам потребовалось менее десяти минут, чтобы навсегда лишить этот летательный аппарат возможности отправиться в полет.

На обратном пути к Паране шли не таясь, посредине дороги.

– Итак, ваш друг уехал, – сказал Рамон.

– Выражаясь попросту, птичка выпорхнула из гнезда, прихватив с собой багаж – нацистов, выродков из поляков и украинцев. Трудно представить лучшую коллекцию военных преступников. Вся эта свора входила в состав Второй дивизии.

– Куда, по-вашему, они делись?

– Может, спросим у оставшихся?

Все трое спустились к домику у пристани. Не говоря ни слова, они перерезали веревки на лодыжках одного из охранников, вытащили кляп, подняли его на ноги и вывели на пристань. Гамильтон повел допрос:

– У Брауна было три самолета. Где остальные два?

Мужчина презрительно сплюнул. По знаку Гамильтона Наварро сделал надрез на тыльной стороне руки пленника. Потекла кровь. Охранника подтолкнули вперед, и он забалансировал на самом краю пристани.

– Пираньи, – начал Гамильтон, – чувствуют кровь на расстоянии в четыреста метров. Через полторы минуты от тебя останутся одни белые кости. Если, конечно, крокодил не доберется до тебя первым. В любом случае не очень приятно, когда тебя едят живьем.

Мужчина в ужасе смотрел на свою кровоточащую руку. Его била дрожь.

– На север, – выдавил он. – Они полетели на север, к Кампу-Гранди.

– А оттуда куда?

– Клянусь богом…

– Бросьте его в воду!

– На плоскогорье Мату-Гросу. Это все, что я знаю. Клянусь…

– Прекрати свои дурацкие клятвы! – устало сказал Гамильтон. – Я тебе верю. Браун ни за что не доверил бы свою тайну такому паразиту.

– Что будем делать с пленными? – спросил Рамон.

– Ничего.

– Но…

– Все равно ничего. Полагаю, рано или поздно сюда кто-нибудь забредет и освободит их. Отведите этого типа в дом, свяжите и не забудьте вставить кляп.

Наварро нерешительно сказал:

– Порез довольно глубокий. Он может истечь кровью и умереть.

– Ах он бедняжка!

Глава 5

Гамильтон, Рамон и Наварро ехали в такси по одному из широких бульваров столицы Бразилии. Рамон спросил:

– А эта женщина, Мария, тоже поедет?

Гамильтон посмотрел на него и улыбнулся:

– Поедет.

– Там будет опасно.

– Чем опаснее, тем лучше. Легче будет держать этих клоунов под контролем.

Наварро, какое-то время хранивший молчание, наконец заговорил:

– Мы с братом ненавидим все, что символизируют собой подобные люди. Но вы, сеньор Гамильтон, ненавидите их гораздо сильнее.

– У меня есть для этого причины. Но я их не ненавижу.

Рамон и Наварро недоуменно переглянулись, а потом кивнули друг другу, словно что-то поняли.

Из шестиместного гаража пришлось выкатить «роллс-ройс» и «кадиллак», чтобы освободить место для снаряжения, которое Смит, хотя бы на время, посчитал более важным, чем его автомобили. Гамильтон в компании восьми человек, предполагавших стать его спутниками, осматривал, но не слишком критически складированное в гараже разнообразное снаряжение, самое современное и дорогое, необходимое для выживания в джунглях Амазонки. Он потратил на осмотр столько времени, что некоторые из наблюдателей начали поглядывать на него если не настороженно, то неодобрительно. Смит к их числу не относился. О его растущем нетерпении можно было догадаться лишь по слегка поджатым губам. Это почти закон природы, что магнатов нельзя заставлять ждать. Наконец Смит дал понять, что его терпение на пределе:

– Ну, Гамильтон?

– Вот, значит, как мультимиллионеры путешествуют по джунглям. Отличное снаряжение, действительно превосходное.

Смит заметно расслабился.

– Правда, есть одно исключение, – добавил Гамильтон.

– В самом деле? – Нужно быть по-настоящему богатым человеком, чтобы научиться поднимать брови таким способом. – И что же это?

– Не то чтобы чего-то не хватало, с этим полный порядок. Но есть кое-что лишнее. Для кого предназначены эти винтовки и пистолеты?

– Для нас.

– Так не пойдет. Оружие будет у меня, Рамона и Наварро. И больше ни у кого.

– И у нас.

– В таком случае сделка отменяется.

– Почему?

– В джунглях вы все – малые дети. А детям не нужны пугачи.

– Но Хиллер и Серрано…

– Согласен, они знают о джунглях больше, чем вы. Это не значит «очень много». В Мату-Гросу они оба – не более чем подростки. Забудьте о том, что они вам нарассказывали.

Смит пожал плечами и посмотрел на собранный им великолепный арсенал, потом перевел взгляд на Гамильтона:

– Но самозащита…

– Мы вас защитим. Мне не улыбается перспектива видеть, как вы разгуливаете по джунглям, стреляя в безобидных животных и невинных индейцев. Еще меньше меня вдохновляет перспектива получить выстрел в спину после того, как я покажу вам Затерянный город.

Хеффнер шагнул вперед. Он явно не сомневался, что это камушек в его огород. Его лицо потемнело от гнева, кулаки сжимались и разжимались.

– Послушайте-ка, Гамильтон…

– Я бы предпочел не слушать.

– Прекратите! – резко оборвал их Смит. Когда он снова заговорил, в его словах, обращенных к Гамильтону, прозвучала горечь: – Да будет мне позволено сказать, вы просто мастер заводить себе друзей!

– Как ни странно, это так. У меня их предостаточно даже в этом городе. Но прежде чем сделать человека своим другом, я хочу убедиться, что он мне не враг и врагом не станет. Да, я очень чувствителен к таким вещам. Все дело в моей спине – она чувствительна к удару ножа. Со мной это уже дважды случалось. Возможно, вас всех следовало бы обыскать на предмет пружинных ножей и тому подобных игрушек, но вряд ли в данном случае у меня есть причины для беспокойства. Безобидные животные и невинные индейцы защищены от дурных намерений, которые могут у вас появиться, потому что, откровенно говоря, никто из ваших спутников не смог бы справиться с ягуаром или вооруженным индейцем с помощью того, что в конечном счете немногим лучше, чем перочинный нож.

Гамильтон сделал слабое пренебрежительное движение рукой, словно начисто отметал такую возможность. Увидев, как внезапно сжались и побелели губы Смита, он уже не в первый раз подумал о том, что этот человек вполне может оказаться самым опасным из всех участников экспедиции. Гамильтон снова поднял руку, на этот раз указав на внушительные кипы снаряжения, лежащие на полу гаража:

– Как эти вещи были доставлены сюда? Я имею в виду, в какой упаковке?

– В ящиках. Нужно положить все обратно?

– Нет. Это чертовски неудобно для погрузки в вертолет и на судно. Я думаю, потребуются…

– Водонепроницаемые мешки. – Смит улыбнулся, заметив на лице Гамильтона легкое удивление. – Нам подумалось, что вы захотите использовать что-нибудь в этом роде. – Он указал на две большие картонные коробки. – Мешки куплены одновременно со всем снаряжением. Вот видите, мы вовсе не умственно отсталые.

– Замечательно. А ваш самолет, «Дуглас-6», кажется, – какова степень его готовности?

– Это излишний вопрос.

– Ну разумеется. Где сейчас вертолет и судно на воздушной подушке?

– Почти в Куябе.

– Почему бы нам не присоединиться к ним?

«Дуглас-6», стоявший в конце взлетной полосы на частном аэродроме Смита, был далеко не первой свежести, но, если судить по сверкающему фюзеляжу, находился в безупречном состоянии. Гамильтон, Рамон и Наварро с помощью Серрано, неожиданно оказавшегося полезным, наблюдали за погрузкой. Это было тщательное, дотошное, усердное наблюдение. Каждый мешок был открыт, его содержимое извлечено, проверено и положено обратно, после чего мешок запечатывали, чтобы сделать его водонепроницаемым. Весь этот нудный процесс потребовал довольно много времени, и терпение у Смита скоро иссякло.

– Вы не очень-то любите рисковать, – кисло заметил он.

Гамильтон бросил на него быстрый взгляд:

– А вы? Как вы сделали свои миллионы?

Смит молча повернулся и забрался в самолет.

Через полчаса после вылета из города Бразилиа все пассажиры, кроме Гамильтона, спали или пытались заснуть. Чтение по разным причинам никого не привлекало, а разговаривать было практически невозможно из-за оглушительного рева старых двигателей. Подчиняясь неясному побуждению, Гамильтон осмотрел салон, и его взгляд застыл на фотографе.

Хеффнер развалился в кресле и, судя по приоткрытому рту и мерному дыханию, спал. В это можно было поверить, потому что его белая тиковая куртка, небрежно застегнутая, распахнулась таким образом, что с левой стороны под мышкой стал виден белый войлочный футляр, очевидно предназначенный для алюминиевой фляжки. Это не слишком озаботило Гамильтона, так как отлично согласовалось с повадками Хеффнера. Гораздо больше его обеспокоило то, что на другой стороне под курткой виднелась отделанная перламутром рукоятка небольшого пистолета в белой войлочной кобуре.

Гамильтон встал и прошел в хвостовую часть самолета, в то отделение, где были сложены снаряжение, провизия и личный багаж. Всего этого добра набралось очень много, но Гамильтону не пришлось долго рыться, чтобы найти то, что нужно: при погрузке он запомнил, где лежит каждый предмет. Он нашел свой рюкзак, открыл его, незаметно огляделся, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, достал пистолет и спрятал его во внутренний карман куртки. Затем убрал рюкзак обратно и вернулся на свое место.

Полет до аэропорта Куябы был не богат событиями, и посадка прошла без происшествий. Пассажиры вышли из самолета и огляделись по сторонам с вполне понятным любопытством: контраст между городами Куяба и Бразилиа был значительным.

Мария смотрела вокруг, не веря своим глазам.

– Так это и есть джунгли? Захватывающий вид!

– Здесь цивилизация, – возразил Гамильтон. Он показал на восток. – Джунгли лежат там. Там, где мы окажемся очень скоро, и еще до конца нашего пути вы будете готовы продать душу дьяволу, только бы вернуться сюда. – Он обернулся и резко спросил Хеффнера: – Куда вы собрались?

Хеффнер шел по направлению к зданию аэропорта. Он остановился, повернулся и взглянул на Гамильтона с нагловатой скукой:

– Это вы меня спрашиваете?

– Кажется, я не косой и смотрю на вас. Куда вы идете?

– Послушайте, я не понимаю, какое вам до этого дело, но я иду в бар. Я страдаю от жажды. Есть возражения?

– Сколько угодно. Мы все хотим пить, но дело – прежде всего. Я хочу, чтобы все снаряжение, провиант и личный багаж были перегружены вон на тот «Дуглас-3», причем немедленно. Через два часа будет слишком жарко для подобной работы.

Хеффнер зло уставился на Гамильтона, потом перевел взгляд на Смита, который покачал головой. Помрачнев, Хеффнер возвратился обратно и подошел к Гамильтону с перекошенным от ярости лицом:

– В следующий раз я буду готов, так что не обманывайтесь своей победой.

Гамильтон повернулся к Смиту и утомленным тоном произнес:

– Это ваш работник. Еще одна неприятность или хотя бы намек на неприятность, и он возвращается в Бразилиа на «Дугласе-6». Или возвращаюсь я. Выбор за вами.

Гамильтон с презрительным видом прошел мимо Хеффнера, который смотрел ему вслед, сжимая и разжимая кулаки. Смит взял фотографа за руку, отвел в сторону и вполголоса сказал ему, с трудом сдерживая гнев:

– Черт побери, я согласен с Гамильтоном. Вы что, хотите все испортить? Сейчас не время и не место для подобного поведения. Имейте в виду, мы полностью зависим от Гамильтона. Вы поняли?

– Простите, босс. Этот ублюдок чертовски заносчив! А как известно, гордыня до добра не доводит. Настанет мой черед, и это поражение обернется победой.

Смит был почти любезен:

– Боюсь, вы не совсем меня поняли. Гамильтон считает вас потенциальным нарушителем спокойствия, кем вы, собственно, и являетесь, а он относится к тем людям, которые стремятся исключить любой потенциальный источник неприятностей. Господи, разве вы не понимаете? Гамильтон пытается спровоцировать вас, чтобы иметь основание или, по крайней мере, предлог избавиться от вас.

– И как же он это сделает?

– Отправит вас назад в столицу.

– А если у него не получится?

– Давайте не будем даже обсуждать подобные вещи.

– Я в состоянии о себе позаботиться, мистер Смит.

– Позаботиться о себе – это одно, а позаботиться о Гамильтоне – совсем другое.

Все наблюдали (причем кое-кто с явным опасением), как огромный двухвинтовой вертолет, к четырем подъемным скобам которого были прикреплены тросы, прокладывал себе путь вверх, увлекая за собой небольшое судно на воздушной подушке. Скорость подъема была почти неощутима. Поднявшись на высоту около ста пятидесяти метров, вертолет медленно двинулся на восток.

Смит с беспокойством сказал:

– Эти горы кажутся мне громадными. Вы уверены, что вертолет сможет их преодолеть?

– Вам бы лучше надеяться, что сможет. В конце концов, это ваше имущество. – Гамильтон покачал головой. – Неужели вы думаете, что пилот стал бы взлетать, не изучив предварительно карту? Там высота всего девятьсот метров. Не волнуйтесь.

– Далеко это?

– Истоки реки Смерти в ста шестидесяти километрах отсюда. А до взлетно-посадочной площадки – около ста тридцати. Мы отправляемся на «Дугласе-3» через полчаса и прибудем на место раньше вертолета.

Гамильтон отошел в сторону, сел на берегу реки и стал лениво швырять камни в темную воду. Через несколько минут к нему подошла Мария и нерешительно остановилась рядом. Гамильтон поднял на нее глаза, слабо улыбнулся и равнодушно отвел взгляд.

– Здесь не опасно сидеть? – спросила Мария.

– Ваш дружок отпустил вас погулять без поводка?

– Он не мой дружок!

Она произнесла это с такой горячностью, что Гамильтон озадаченно воззрился на нее:

– Вы могли бы одурачить меня. Ведь так легко сделать неверные выводы. Вы, должно быть, пришли или были посланы, чтобы задать мне несколько вопросов на засыпку?

Мария тихо спросила:

– Почему вам хочется оскорблять всех и каждого? Зачем вы постоянно задираетесь? В столице вы как-то сказали, что у вас есть друзья. Непонятно, как вы вообще сумели ими обзавестись.

Гамильтон оторопел от неожиданности, но потом улыбнулся:

– Ну и кто кого сейчас обижает?

– Между беспричинным оскорблением и чистой правдой есть огромная разница. Извините, что побеспокоила.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Постойте! Посидите со мной. Ну прямо как ребенок! Может быть, это я попробую задать вам несколько вопросов на засыпку, пока вы будете поздравлять себя с тем, что нашли прореху в моей броне. Хотя эти мои слова тоже могут быть восприняты как оскорбление. Присядьте же.

Мария с сомнением посмотрела на Гамильтона:

– Я спросила, не опасно ли здесь сидеть.

– Гораздо безопаснее, чем пытаться перейти улицу в Бразилиа.

Девушка осторожно села, благоразумно оставив между собой и Гамильтоном расстояние в полметра.

– Кто-нибудь может к нам подкрасться.

– Вы начитались глупых книжек или говорили не с теми людьми. Ну кому тут нужно к нам подкрадываться? Индейцам? Враждебных индейцев здесь нет на триста километров вокруг. Что касается аллигаторов, ягуаров или змей, то, поверьте, они гораздо больше нас озабочены тем, как бы избежать встречи. В этом лесу водятся только два действительно опасных вида: квиексада – дикие кабаны – и карангагейрос. Они нападают без предупреждения.

– Каран… кто?

– Гигантские пауки. Громадные мохнатые твари размером с суповую тарелку. Они бросаются на вас с расстояния в один метр. Просто прыгают. Один метр – и готово!

– Какой ужас!

– Не бойтесь. В этой части леса их нет. Но лучше бы вы сюда вообще не приезжали.

– Опять начинаете! – Мария покачала головой. – Мы вам и в самом деле не слишком нравимся, да?

– Человеку нужно иногда побыть одному.

– Сплошные увертки. – Она снова покачала головой. – Вы и так всегда один. Женаты?

– Нет.

– Но были женаты.

Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

Гамильтон посмотрел в ее выразительные карие глаза, которые мучительно напоминали ему другую пару глаз, единственную из всех похожую на эти.

– Можете говорить что угодно.

– Я и говорю.

– Ну хорошо. Да, я был женат.

– Развелись?

– Нет.

– Нет? Вы хотите сказать…

– Да.

– О, простите меня! Как… как она умерла?

– Пойдемте, нам пора в самолет.

– Ну пожалуйста, скажите, что случилось?

– Ее убили.

Гамильтон смотрел на реку и спрашивал себя, что заставило его сделать подобное признание совершенно чужому человеку. Рамон и Наварро знали о его горе, но они были единственными людьми в мире, которым он это рассказал. Прошла, наверное, целая минута, когда Гамильтон ощутил прикосновение тонких пальцев к своей руке. Он повернулся к Марии и сразу понял, что она не видит его: огромные карие глаза были наполнены слезами. Его первой реакцией было недоумение: эти слезы совершенно не соответствовали тому образу умудренной опытом, прожженной деловой женщины, который она создала явно не без умелой помощи Смита.

Гамильтон ласково дотронулся до руки Марии, но поначалу она не обратила на это внимания. Только через полминуты она отняла руку, вытерла слезы другой рукой и смущенно улыбнулась:

– Простите. Прямо не знаю, что вы теперь обо мне думаете!

– Думаю, что неверно судил о вас. И еще думаю, что когда-то вы тоже очень страдали.

Мария ничего не ответила. Она еще раз вытерла глаза, встала и пошла прочь.

«Потрепанный» – вот то прилагательное, которое неизменно и неизбежно употребляют при описании старых, безнадежно устаревших «Дугласов-3», и этот конкретный самолет не был исключением. Пожалуй даже, он мог бы послужить хрестоматийным образцом. Время не пощадило некогда сверкающий фюзеляж, металл был покрыт множеством царапин и вмятин, и казалось, что отдельные части обшивки держатся вместе только благодаря толстому налету грязи. Мотор, едва заработав, тут же доказал, что прекрасно дополняет все остальное: он так кашлял, чихал и вибрировал, что оставалось загадкой, почему он до сих пор не рассыпался. И все же этот самолет не зря славился надежностью своей конструкции. С усилием, достойным Геракла, но не вполне оправданным, поскольку был недостаточно нагружен, он оторвался от земли, поднялся в вечернее небо и взял курс на восток.

В самолете находилось одиннадцать человек: Гамильтон и его компания, пилот и второй пилот. Хеффнер, как всегда, общался главным образом с бутылкой виски – алюминиевая фляжка, видимо, являлась неприкосновенным запасом. Сидя через проход от Гамильтона, фотограф повернулся к нему и спросил, стараясь перекричать жуткий шум древних двигателей:

– От вас ведь не убудет, Гамильтон, если вы поделитесь с нами вашими планами?

– Не убудет. Но зачем? Как вам это сможет пригодиться?

– Просто любопытно.

– Что ж, тут нет секрета. Мы приземлимся в Ромоно примерно в то же время, что и вертолет с судном на воздушной подушке. Затем вертолет заправится – даже эти огромные птички имеют ограничение по дальности, – отнесет судно вниз по течению реки, оставит там и вернется, чтобы завтра утром доставить нас к судну.

Сидевший рядом с Гамильтоном Смит прислушивался к разговору. Он приложил руку рупором к уху Гамильтона и прокричал:

– Как далеко вниз по течению и почему?

– Примерно на сто километров. В восьмидесяти километрах от Ромоно есть водопады. Даже ваше судно не смогло бы их преодолеть, поэтому и приходится переправляться вертолетом.

– У вас есть карта? – спросил Хеффнер.

– Вообще-то, есть, но мне она, в сущности, не нужна. А почему вы спрашиваете?

– Если с вами что-нибудь случится, понадобится установить, где мы находимся.

– Лучше молитесь о том, чтобы со мной ничего не случилось. Без меня вы пропадете.

Смит сказал на ухо Гамильтону:

– Вам что, обязательно нужно постоянно стыкаться с ним, задирать и провоцировать его?

Гамильтон холодно посмотрел на Смита:

– Вовсе нет, но это доставляет мне удовольствие.

Взлетная полоса в Ромоно, как и сам город, была похожа на жуткий кошмар. «Дуглас-3» и вертолет с судном на воздушной подушке приземлились на ней с интервалом в одну минуту. Как только перестали вращаться лопасти винта, к вертолету подъехал небольшой заправщик.

Пассажиры вышли из самолета и огляделись. Недоверие на их лицах быстро сменилось отвращением. Смит ограничился коротким восклицанием:

– Бог ты мой!

– Не могу поверить, – процедил Хеффнер. – Какая-то вонючая помойка! Господи, Гамильтон, неужели у вас не нашлось для нас ничего получше?

– Что вас не устраивает? – Гамильтон указал на жестяной ангар, совместивший в себе залы прибытия и отправления. – Посмотрите на вывеску: «Международный аэропорт Ромоно». Разве не убедительно выглядит? Возможно, в это же время завтра, господа, вы будете вспоминать об этом месте как о родном доме. Наслаждайтесь им. Думайте о нем как о последнем оплоте цивилизации. Как писал поэт: «В последний раз, глаза, глядите на то, что мило сердцу вашему»[29]. Советую каждому взять с собой все, что потребуется на ночь. У нас тут есть великолепный отель «Де Пари». Тем из вас, кто не представляет, как туда попасть, поможет мистер Хиллер. – Гамильтон немного помолчал. – Хотя, если подумать, я мог бы найти для Хиллера лучшее применение.

– Какое еще применение? – спросил Смит.

– С вашего позволения, разумеется. Вы знаете, что без судна на воздушной подушке наша экспедиция не состоится?

– Я не так уж глуп.

– Сегодня оно станет на якорь в очень опасных водах. Я имею в виду, что среди племен, обитающих по обоим берегам реки Смерти, есть и ненадежные, и откровенно враждебные. Поэтому судно нужно охранять. Я полагаю, что один человек, в данном случае капитан Келлнер, с этой задачей не справится. Собственно, я не полагаю, а утверждаю. Одному человеку, даже если он в состоянии бодрствовать всю ночь, чрезвычайно сложно за всем углядеть. Следовательно, нужен второй человек. – Гамильтон повернулся к Хиллеру. – Вы умеете обращаться с автоматическим оружием?

– Думаю, что справлюсь.

– Прекрасно. – Гамильтон вновь обратился к Смиту. – У здания аэропорта вас ждет автобус.

Он поднялся в самолет и через две минуты появился снова, держа в руках два автомата и несколько запасных магазинов. К этому времени у самолета остался один Хиллер, и Гамильтон предложил ему:

– Давайте пойдем к нашему кораблику.

Капитан Келлнер, крепкий загорелый мужчина лет тридцати, ждал их возле своего судна.

– Когда будете вечером бросать якорь, не забудьте, что сделать это нужно посредине реки, – напомнил Гамильтон.

– Для этого есть какая-то причина? – поинтересовался Келлнер, въедливый, как и положено ирландцу.

– Если вы причалите к любому берегу, то утром можете проснуться с перерезанным горлом. То есть, конечно, проснуться вы не сможете.

– Мне такая перспектива не нравится, – невозмутимо заявил Келлнер. – Лучше мы последуем вашему совету.

– Но и там вы не будете в полной безопасности. Именно поэтому с вами останется Хиллер – нужно два человека, чтобы охранять судно от нападения с обоих бортов. И кстати, вам очень пригодятся эти два маленьких израильских автомата.

– Понимаю. – Келлнер помолчал. – Но мне вовсе не хочется убивать беспомощных индейцев.

– Как только эти «беспомощные» индейцы начнут обстреливать вас стрелами, наконечники которых смазаны смертельным ядом, вы измените точку зрения.

– Я ее уже изменил.

– Вы умеете обращаться с оружием?

– Служил в Специальной авиадесантной службе, если это вам о чем-то говорит.

– О многом. По крайней мере, мне не придется объяснять вам, как обращаться с этими игрушками.

– Я уже держал их в руках.

– Сегодня мне везет, – заметил Гамильтон. – Что ж, завтра увидимся.

В баре отеля «Де Пари» после закрытия осталось шесть человек. Хеффнер, держа в руке стакан, обмяк в кресле, но глаза у него были открыты. Неподалеку от него на скамьях и даже на полу спали (или делали вид, что спят) Гамильтон, Рамон, Наварро, Серрано и Трейси. В ту ночь в отеле не хватало свободных номеров, а поскольку они все равно были ужасно грязны и кишели насекомыми, то, как объяснил Гамильтон, сожалеть особенно было не о чем.

Хеффнер зашевелился, наклонился и осторожно снял ботинки. Стараясь не шуметь, он подошел к стойке и поставил на нее рюмку, потом тихо подобрался к ближайшему рюкзаку. Нетрудно догадаться, что это был рюкзак Гамильтона. Хеффнер открыл его, после недолгих поисков достал карту и несколько минут внимательно ее рассматривал, затем сунул на место. Он снова вернулся к стойке и налил себе изрядную порцию скотча из запасов отеля «Де Пари». Каково бы ни было происхождение данной марки этого напитка, горы и острова Шотландии явно не имели к этому отношения. Вернувшись на место, Хеффнер надел ботинки, откинулся в кресле, собираясь порадоваться стаканчику на ночь, но тут же сплюнул и выплеснул содержимое стакана на пол.

Гамильтон, Рамон и Наварро, положив руки под голову, задумчиво наблюдали за Хеффнером.

– Ну и как, вы нашли, что искали? – спросил Гамильтон.

Хеффнер ничего не ответил.

– Теперь нам троим придется до конца ночи по очереди следить за вами. Попробуйте шевельнуться, и я с превеликим удовольствием поколочу вас. Не люблю людей, которые роются в моем имуществе.

Гамильтон и близнецы преспокойно проспали до утра. Хеффнер ни разу не покидал кресла.

Глава 6

Как только рассвело, пилот вертолета Джон Сильвер, более известный как Длинный Джон, занял свое место за штурвалом. Следом за ним на борт поднялись восемь участников экспедиции. Гамильтон занял место второго пилота. Изнутри «скайкрейн» смахивал на огромную пещеру и оттого казался почти пустым. Вертолет без малейших усилий поднялся в воздух и взял курс на восток, параллельно руслу реки Смерти. Все пассажиры вытянули шеи, вглядываясь в немногочисленные окна: они впервые увидели настоящие джунгли Амазонки.

Гамильтон обернулся и показал вперед:

– Вот интересное зрелище!

Ему пришлось кричать, чтобы его услышали.

На широком илистом мелководье примерно в полтора километра длиной и на левом берегу реки лежали без движения десятки и сотни крокодилов, вроде бы спящих.

– О господи! – воскликнул Смит. – Боже мой! Неужели на свете живет столько аллигаторов? – Он прокричал Сильверу: – Спуститесь пониже, приятель, пониже! – И повернулся к Хеффнеру: – Дайте вашу камеру! Да побыстрее! – Внезапно ему на ум пришла какая-то мысль, и он повернулся к Гамильтону: – Или мне следовало сначала спросить разрешения у начальника экспедиции?

Гамильтон пожал плечами:

– Пять минут погоды не делают.

Вертолет снизился и сделал над рекой несколько широких, мастерски выполненных кругов. Длинный Джон оказался первоклассным пилотом.

Крокодилы занимали узкую полосу между лесом и рекой, тянувшуюся так далеко, насколько хватал глаз. В зависимости от точки зрения этот вид можно было назвать завораживающим, пугающим или ужасным.

Трейси с благоговением произнес:

– Не дай бог потерпеть крушение среди этого сборища!

Гамильтон снисходительно взглянул на него:

– Поверьте, это наименьшая из опасностей, которые могут ожидать внизу.

– Наименьшая?

– Мы сейчас в самом центре территории чапате.

– Это должно мне о чем-то говорить?

– У вас короткая память. Я уже рассказывал о них. И вы сразу все вспомните, как только окажетесь у них в котле.

Смит с сомнением посмотрел на Гамильтона, явно не зная, верить ему или нет, и повернулся к пилоту:

– Это уже достаточно низко, Сильвер. – Обернувшись к Хеффнеру, он прокричал: – Поспешите же, ради бога!

– Сейчас, сейчас! – прокричал в ответ фотограф. – Тут все снаряжение сбилось в одну чертову кучу!

Но дело было вовсе не в «чертовой куче». Хеффнер уже нашел свою камеру – она лежала у его ног. В рюкзаке Гамильтона обнаружилось кое-что, чего он не заметил вчера вечером, по той простой причине, что искал не это. И теперь он держал в руках кожаный футляр, который дал Гамильтону полковник Диас. Вынув из футляра кинокамеру, Хеффнер озадаченно посмотрел на нее, а затем нажал на боковую кнопку. Небольшая крышка бесшумно откинулась на хорошо смазанных петлях. Изумление на лице Хеффнера сменилось пониманием. Внутри камеры находился миниатюрный транзисторный приемопередатчик. Но гораздо важнее оказались несколько слов на португальском, выбитые на внутренней стороне крышки. Хеффнер умел читать по-португальски. Он прочел надпись, и ему все стало окончательно ясно: данное оборудование являлось собственностью бразильского министерства обороны, из чего следовало, что Гамильтон – правительственный агент. Хеффнер защелкнул крышку камеры.

– Эй! – снова окликнул его Смит. – Долго вы там будете… Хеффнер!!!

Хеффнер уже шел по проходу, держа в одной руке камеру с передатчиком, а в другой – свой пистолет с перламутровой рукояткой. На его лице застыла торжествующая улыбка.

– Гамильтон! – выкрикнул он.

Гамильтон обернулся, увидел перекошенное злобой лицо, поднятую вверх кинокамеру и пистолет и сразу бросился на пол в проходе между креслами, выхватив свое оружие из куртки. Несмотря на стремительность его движения, Хеффнер мог без труда попасть в Гамильтона, так как держал его на прицеле и к тому же его мишень, на тот момент беззащитная, была всего в нескольких метрах. Но после долгой мучительной ночи, проведенной в отеле, руки Хеффнера потеряли твердость, реакция стала несколько замедленной, а координация нарушилась.

Хеффнер выстрелил дважды. После первого выстрела пилот вскрикнул от боли. После второго вертолет неожиданно накренился. Тогда выстрелил Гамильтон, всего один раз, и на лбу у Хеффнера расцвела красная роза.

Гамильтон сделал три быстрых шага по проходу и добрался до рухнувшего на пол фотографа прежде, чем кто-либо другой успел двинуться с места. Он наклонился над мертвецом, забрал у него футляр с камерой-передатчиком, убедился, что крышка закрыта, и выпрямился. Рядом с ним появился дрожащий Смит и в ужасе уставился на Хеффнера.

– Прямо между глаз! – Смит ошеломленно потряс головой. – Прямо между глаз! Господи, зачем было его убивать?

– Послушайте меня, – сказал Гамильтон. Если он и был расстроен, то держал свои эмоции под контролем. – Во-первых, я собирался только ранить его, а я хороший стрелок, особенно с четырех шагов, но вертолет накренился. Во-вторых, он дважды пытался убить меня, прежде чем я нажал на спусковой крючок. В-третьих, я запретил брать с собой оружие. Насколько я могу судить, этот человек сам виноват в собственной смерти. Бога ради, зачем он поднял на меня оружие? Он что, сумасшедший?

К счастью, у Смита не было ни времени, ни особого желания искать ответы на эти вопросы. Вертолет накренился снова, на сей раз еще сильнее, и, хотя движение вперед по инерции продолжалось, он трепетал и падал с неба, как подстреленная птица. Ощущение было на редкость неприятное.

Гамильтон бросился вперед, хватаясь за что попало, чтобы удержаться на ногах. Сильвер, по щеке которого текла кровь, предпринимал отчаянные попытки сохранить контроль над неуправляемым вертолетом.

– Я могу чем-то помочь? – спросил Гамильтон.

– Помочь? Ничем. Я и сам ничего не могу сделать.

– Что случилось?

– Первым выстрелом мне обожгло щеку. Чепуха, простая царапина. Второй выстрел, похоже, пробил гидропровод. Точно трудно сказать, но вряд ли это что-то другое. А что произошло в салоне?

– Это Хеффнер. Пришлось его застрелить. Он пытался убить меня, но попал в вас и в вашу технику.

– Невелика потеря. – Учитывая обстоятельства, Сильвер был на удивление спокоен. – Я имею в виду Хеффнера. Другое дело – вертолет.

Гамильтон бросил быстрый взгляд в салон. Пассажиры были растеряны и напуганы, но признаков паники он не заметил. Мария, Серрано и Трейси, все трое с озадаченными лицами, сидели на полу в проходе. Остальные отчаянно цеплялись за кресла, потому что вертолет вращался по спирали в небе. По всему салону летали снаряжение, провизия и личные вещи.

Гамильтон отвернулся и прижался лицом к ветровому стеклу. К этому времени вертолет начал раскачиваться из стороны в сторону, как маятник, и земля внизу тоже заходила ходуном, словно пьяная. Река по-прежнему была прямо под ними. Единственным положительным фактором было то, что мелководье с лежбищем крокодилов осталось позади. Внезапно Гамильтон заметил, что прямо по курсу, примерно в восьмистах метрах, посредине реки лежит поросший лесом островок метров двести в длину и сто в ширину. Гамильтон повернулся к пилоту:

– Ваша машина плавает?

– Как топор.

– Видите впереди остров?

Теперь они летели не более чем в шестидесяти метрах от широкой коричневой глади реки. До острова оставалось еще около четырехсот метров.

– Вижу, – ответил Сильвер. – А еще я вижу, что там полно деревьев. Послушайте, Гамильтон, вертолет практически неуправляем. Мне ни за что не опустить его туда.

Гамильтон холодно глянул на него:

– Плевать на этот чертов вертолет! Вы можете опустить туда нас?

Пилот бросил на него короткий взгляд, пожал плечами и ничего не ответил.

До острова оставалось двести метров. В качестве посадочной площадки он выглядел крайне обескураживающе. Помимо растущих там и сям деревьев его покрывал густой кустарник, и свободной оставалась лишь крошечная полянка. Даже для полностью исправного вертолета приземление на подобном участке было бы почти невозможным.

В этот критический момент у Гамильтона сработал инстинкт, и он посмотрел влево. На берегу, в пятидесяти метрах от острова, находилась большая индейская деревня. По лицу Гамильтона, а точнее, по отсутствию выражения на его лице было ясно, что ему не нравятся большие деревни вообще и эта конкретная деревня в частности.

Лицо Сильвера, исчерченное струйками пота и крови, выражало смесь решимости и отчаяния, причем преобладало последнее. Застывшие в напряжении пассажиры, судорожно ухватившись за что попало, молча смотрели вперед. Они, конечно, видели, что происходит.

Вертолет, раскачиваясь и виляя из стороны в сторону, продолжал свой непредсказуемый путь к острову. Сильвер уже не мог остановить болтанку. Когда они приблизились к этой маленькой, слишком маленькой полянке, вертолет все еще двигался чересчур быстро. Зазор между землей и машиной оставался не более трех метров. Деревья и кустарники стремительно неслись навстречу.

– Мы не горим? – спросил Сильвер.

– Нет.

– Выключаю зажигание.

Секундой позже вертолет врезался в подлесок и еще метров шесть двигался по инерции, пока не остановился, наткнувшись на ствол большого дерева.

Несколько мгновений стояла полная тишина. Перестал реветь двигатель. Люди молчали, отчасти из-за потрясения, вызванного жестким приземлением, отчасти из-за радости, что все остались живы. Как ни странно, никто не получил никаких травм.

Гамильтон похлопал пилота по плечу:

– Могу поспорить, вам этого в жизни не повторить!

Сильвер дотронулся до своей окровавленной щеки.

– Не стану и пытаться, – ответил он, ничем не показывая, что гордится своим мастерством пилота.

– Наружу! Все наружу! – раздался громоподобный голос Смита, который, видимо, не сознавал, что теперь снова можно говорить нормальным тоном. – Мы сейчас взлетим на воздух!

– Не говорите глупости, – устало ответил Гамильтон. – Зажигание выключено. Оставайтесь на месте.

– Но если я хочу выйти…

– Что ж, это ваше дело. Никто не собирается вас останавливать. Потом похороним ваши ботинки.

– И что, черт возьми, это должно означать?

– Цивилизованное погребение останков. Хотя не исключено, что и ботинок не останется.

– Если б вы изъяснялись…

– Посмотрите в окно.

Смит посмотрел на Гамильтона, потом повернулся к окну и привстал, чтобы увидеть землю рядом с вертолетом. Он побледнел, глаза его расширились, челюсть отвисла. У самой машины два огромных крокодила, раскрыв свои жуткие пасти, зловеще били громадными хвостами. Смит молча опустился на место.

– Еще до начала экспедиции, – заговорил Гамильтон, – я предупреждал вас, что в Мату-Гросу нечего делать неразумным детям. Эти двое друзей как раз и поджидают таких детишек. И не только эти двое. Аллигаторов тут превеликое множество. А также змей, тарантулов и тому подобных тварей. Не говоря уже о… – Он оборвал себя и показал на левое ветровое стекло. – Не хотел вас пугать, но посмотрите-ка вон туда.

Все посмотрели. На левом берегу реки среди деревьев расположились около двадцати индейских хижин. Одна, побольше, стояла в центре. Кое-где в утреннем воздухе колебались столбы дыма. Перед деревней видны были несколько каноэ и нечто вроде небольшого баркаса. У кромки воды стояли и разговаривали почти нагие индейцы. Они оживленно жестикулировали, показывая на остров.

– Кажется, нам везет, – обрадовался Смит.

– Лучше бы вы остались в столице, – с непривычной мрачностью заметил Гамильтон. – Конечно, нам везет, везет как утопленнику. Я смотрю, вожди уже подготовились к встрече.

Наступило продолжительное молчание. Наконец Мария спросила вполголоса:

– Это чапате?

– И никто другой. Как вы сами теперь видите, с оливковыми ветвями и визитными карточками.

Индейцы на берегу спешно вооружались пиками, луками, духовыми ружьями и мачете. Свирепое выражение их лиц вполне соответствовало угрожающим жестам в сторону острова.

– Они скоро пожалуют, – сказал Гамильтон, – и вовсе не для того, чтобы выпить чашечку чаю. Мария, вы не могли бы обработать рану мистера Сильвера?

– Но здесь мы в безопасности, верно? – забеспокоился Трейси. – У нас полно оружия. Эти дикари не смогут пробить наши стекла, не говоря уже о фюзеляже.

– Все верно. Рамон, Наварро, возьмите винтовки и пойдемте со мной.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Смит.

– Отпугнуть индейцев. Помешать им пересечь реку. Стыдно, конечно, ведь они наверняка даже не знают о таком оружии.

– Трейси прав, когда говорит, что мы здесь в безопасности. Вам что, очень хочется погеройствовать?

Гамильтон пристально посмотрел на Смита, которому под этим взглядом стало неуютно, и ответил:

– Речь идет не о героизме, а о выживании. Интересно, надолго ли у вас хватит смелости бороться за свою жизнь? Лучше предоставьте это тем, кто знает, как чапате ведут войну. Или вы хотите быть полностью готовыми к употреблению, когда до вас доберутся?

– Что вы имеете в виду? – Вопреки желанию Смита, в его голосе прозвучала неуверенность.

– А вот что: стоит индейцам высадиться на остров, первым делом они подожгут кустарник и зажарят вас живьем в этом металлическом гробу.

Опять наступило молчание, которое длилось до тех пор, пока Гамильтон, Рамон и Наварро не вышли из вертолета.

Первым спрыгнул на землю Рамон и сразу же прицелился в ближайшего аллигатора, но предосторожность оказалась излишней: оба крокодила тут же развернулись и исчезли в подлеске.

– Прикрой нас сзади, Рамон, – попросил Гамильтон.

Молодой человек кивнул. Гамильтон и Наварро прошли к хвосту вертолета и осторожно выглянули.

Приземистый, крепко сбитый индеец, всю одежду которого составляли головной убор из розовых перьев, ожерелье из зубов на шее и несколько браслетов на руках, – определенно вождь, – командовал воинами, сидящими в полудюжине каноэ. Сам он оставался на берегу.

Наварро нерешительно посмотрел на Гамильтона:

– У нас нет выбора?

Гамильтон с сожалением кивнул. Наварро быстрым движением вскинул винтовку, прицелился и выстрелил. Звук выстрела мгновенно парализовал движение на берегу. Только вождь, вскрикнув от боли, схватился за верхнюю часть правой руки. В следующую секунду, пока индейцы продолжали оставаться в оцепенении, раздался еще один выстрел, и еще один воин схватился за то же самое место. Наварро был исключительно метким стрелком.

– Нехорошо, сеньор Гамильтон.

– Ты прав. Верно говорят, что именно благодаря людям вроде нас с тобой индейцы стали такими, какие они есть. Но сейчас не время и не место объясняться с ними.

На берегу воины выскочили из каноэ, подхватили раненых и бросились под укрытие своих лесных хижин. Оказавшись в безопасности, индейцы тут же натянули луки и поднесли к губам духовые ружья. Гамильтон и Наварро едва успели спрятаться за вертолет. Стрелы застучали по обшивке, не нанося ей ни малейшего вреда. Наварро сокрушенно покачал головой:

– Могу поспорить, они понятия не имеют, что такое винтовка. Это несправедливо, сеньор Гамильтон!

Гамильтон кивнул, но ничего не ответил. Слова тут были излишни.

– Ну что ж, пока все, – сказал он. – Не думаю, что они рискнут предпринять что-либо еще до темноты. Но нужно быть настороже. Будем наблюдать по очереди. Тем временем вы с Наварро попробуйте избавиться от наших четвероногих друзей и всяких ползучих гадов. Постарайтесь их отпугнуть. Если все же придется стрелять, ради бога, не делайте этого у кромки воды или в воде. Сегодня вечером мне предстоит искупаться, и я не хочу привлекать пираний со всей округи.

Гамильтон поднялся в вертолет. Трейси встретил его вопросом:

– Нам показалось, что пошел сильный дождь или град. Это что, стрелы и дротики?

– Разве вы не видели?

– Я не такой храбрый, чтобы выглядывать. И хотя утверждают, что эти окна сделаны из стекла повышенной прочности, я не собираюсь искушать судьбу. Стрелы отравлены?

– Конечно. Яд почти наверняка не смертельный, не кураре. Эти индейцы стремятся лишь обездвижить жертву, а не убить. Кураре портит вкус мяса.

– Вы быстро разобрались с противником, – мрачно заметил Смит.

– Я что, должен был вступить с ними в переговоры? Или подарить им разноцветные бусы? Почему бы вам самому не попытаться?

Смит ничего не ответил.

– Если у вас есть толковые предложения, сами и претворяйте их в жизнь, а если нет, то лучше помолчите. У меня не хватает терпения постоянно выслушивать дурацкие замечания.

В разговор вмешался Сильвер, который спросил примирительным тоном:

– А что теперь?

– Долгий сладкий сон до наступления сумерек. Это что касается меня. А вас я вынужден попросить дежурить по очереди. Наблюдать не только за деревней, но также смотреть вверх и вниз по течению: чапате могут попытаться высадиться на другом конце острова, хотя это и маловероятно. Заметите что-нибудь необычное – дайте мне знать. Рамон и Наварро вернутся минут через двадцать. Об этом мне можно не сообщать.

– Вы, кажется, очень верите в своих помощников, – заметил Трейси.

– Я им полностью доверяю.

– Значит, мы должны бодрствовать, пока вы будете спать. Почему? – спросил Смит.

– Мне нужно подзарядить мои батареи для предстоящей ночи.

– А потом что?

Гамильтон вздохнул:

– Этот вертолет, очевидно, уже никогда не поднимется в воздух, поэтому придется поискать другое средство передвижения, чтобы добраться до нашего судна, – оно, по моим расчетам, ждет нас километрах в сорока пяти вниз по течению. Мы не можем отправиться туда по суше: потребуется не один день, чтобы прорубить путь через джунгли. Впрочем, чапате все равно не дали бы нам далеко уйти. Нам нужна лодка. Придется одолжить ее у индейцев. Здесь у деревни к берегу привязана большая и очень старая моторная лодка. Вряд ли она принадлежит племени. Ее настоящих владельцев, вероятно, съели уже довольно давно. Мотор, конечно, полностью проржавел и совершенно бесполезен, но по течению мы можем плыть и без него.

– И как же вы предлагаете нам, э-э, обзавестись этой лодкой, мистер Гамильтон? – спросил Трейси.

– Я приведу ее. После захода солнца. – Гамильтон слабо улыбнулся. – Вот для чего мне и нужно подзарядить «батареи».

– Вы просто вынуждены быть героем, не так ли? – сыронизировал Смит.

– А вы просто не в состоянии ничего понять, не так ли? Нет, я не рвусь в герои. Можете отправиться вместо меня. И станете героем. Ну, давайте же! Вызовитесь добровольцем! Произведите впечатление на свою подругу!

Смит медленно разжал кулаки и отвернулся. Гамильтон сел в кресло и стал устраиваться поудобнее, не обращая внимания на мертвого Хеффнера, лежавшего неподалеку. Остальные лишь молча переглянулись.

Несколько часов спустя, уже в сумерках, Гамильтон спросил:

– Все ли упаковано? Оружие, патроны, спальные мешки, провиант, вода, медикаменты… Кстати, Сильвер, нам могут пригодиться оба компаса из вертолета.

Пилот указал на коробку возле его ног:

– Они уже тут.

– Отлично! – Гамильтон огляделся вокруг. – Ну, кажется, все.

– Как это «кажется, все»? – возмутился Смит. Он кивком указал на мертвого Хеффнера. – А что насчет него?

– Ну а что насчет него?

– Вы собираетесь оставить его здесь?

– Это вам решать, – с полнейшим равнодушием произнес Гамильтон, даже не пытаясь объяснить, что конкретно имеет в виду.

Смит резко повернулся и спустился по ступенькам на землю.

Все, кроме Наварро, собрались на том конце острова, что располагался ниже по течению. В сгущающейся темноте Гамильтон еще раз проверил все упакованное и остался удовлетворен.

– Скоро взойдет луна, – сказал он, – но это произойдет слишком поздно и нас не спасет. Восход луны примерно через два с половиной часа. Индейцы нападут – заметьте, я не говорю «если» – именно в течение этих двух с половиной часов, то есть в любую минуту, хотя я склонен считать, что они дождутся, пока не станет совсем темно. Рамон, отправляйся к Наварро. Если индейцы нападут прежде, чем ты получишь мой сигнал, отбивайся как сможешь и постарайся продержаться подольше. Если мой сигнал поступит до атаки, оба возвращайтесь сюда. Что вы хотите, Трейси?

– Позвольте сказать, – начал Трейси, – что в последние часы мне здесь как-то неуютно. Да, крокодилов нет. Их нигде не видно. Нет даже ряби на воде. Но все равно, идти без пистолета?

– Пистолет производит много шуму. И может отсыреть.

Мария вздрогнула и указала на большой нож в чехле, висящий на поясе у Гамильтона:

– А это – бесшумное и непромокаемое?

– Если не удается убить с первого удара, тогда бывает много шума. Но я не собираюсь геройствовать. Надеюсь, мне вообще не придется пускать оружие в ход. Иначе можно будет считать, что я плохо делаю свою работу.

Гамильтон посмотрел на берег. Стало так темно, что он еле различал береговую линию. Убедившись, что веревка, водонепроницаемый фонарик и нож надежно закреплены на поясе, он беззвучно вошел в воду и медленно, стараясь не шуметь, поплыл.

Вода была теплой, течение – не очень сильным. Вокруг он видел только спокойную темную воду. Неожиданно Гамильтон замер и стал внимательно всматриваться. Впереди он заметил легкую рябь на черной поверхности воды. Нужно было выяснить ее происхождение. Его правая рука нащупала нож и обхватила рукоять. Рябь все еще оставалась на том же месте, но, когда Гамильтон всмотрелся пристальнее, она исчезла. Он сунул нож в ножны – не он первый спутал плывущее бревно с крокодилом – и поплыл дальше.

Через минуту Гамильтон достиг берега и ухватился за подходящий древесный корень. Выпрямившись, он немного подождал, осторожно огляделся и прислушался, затем бесшумно вышел из воды и исчез в лесу.

Через сотню метров Гамильтон оказался у внешней границы деревни. Здесь стояло около двух десятков беспорядочно разбросанных хижин, но нигде не было заметно каких-либо признаков жизни. В предполагаемом центре селения находилась более крупная по размерам круглая хижина. Сквозь многочисленные щели в ее стенах пробивался свет. Невидимый и неслышимый, Гамильтон двинулся вправо и обошел деревню по периметру, пока не оказался позади интересующего его сооружения. Выбрав щелочку побольше, он стал смотреть внутрь.

В общинной хижине горело множество сальных свечей. Мебель здесь вообще отсутствовала. Несколько десятков индейцев стояли вокруг свободного пространства в центре, где пожилой индеец чертил палкой на песчаном полу какую-то схему, одновременно что-то поясняя собравшимся на непонятном языке. Схема воспроизводила очертания острова и левый берег реки, на котором стояла деревня. Старик провел несколько линий от деревни и ее окрестностей к острову. Массированная атака была направлена на вертолет и его пассажиров. Время от времени старый воин тыкал палкой то в одного, то в другого соплеменника – видимо, объяснял, какую позицию они должны занять.

Гамильтон двинулся по направлению к берегу выше по течению, все так же обходя деревню по периметру. Миновав последнюю хижину, он остановился. К берегу были привязаны пеньковой веревкой по меньшей мере двадцать каноэ, некоторые из них довольно большие. Почти в самом конце этого ряда обнаружилась обшарпанная и грязная моторная лодка примерно шести метров в длину. Она сидела глубоко в воде, но все же держалась на плаву, а значит, годилась для использования.

У ближайшего каноэ, тихо разговаривая, стояли на страже два воина-индейца. Вскоре один из них махнул рукой в сторону деревни и пошел по направлению к Гамильтону, который тотчас зашел за хижину и пригнулся. Воин прошел с другой стороны.

Тут возникла новая проблема, как будто Гамильтону их и без того не хватало. Еще пятнадцать минут назад оставшийся на посту индеец не смог бы увидеть притаившегося в нескольких метрах от него противника. Теперь все изменилось. Хотя последний луч солнца погас, а луна еще не взошла, но, к несчастью, вечерние облака, совсем недавно плотно затягивавшие небо, вдруг рассеялись и на небе засияли звезды, которые в этих широтах кажутся гораздо крупнее и ярче, чем в северных. Видимость существенно улучшилась.

Однако Гамильтон не мог ждать, пока снова набегут облака. Он выпрямился и бесшумно подкрался к индейцу, готовый метнуть нож. Воин стоял к нему спиной и смотрел на остров, который теперь хорошо просматривался. Неожиданно позади него мелькнула тень, и послышался короткий звук сильного удара – брошенный нож попал тяжелой рукояткой в основание шеи индейца. Гамильтон не дал человеку упасть в воду, быстро подхватил его и не слишком заботливо опустил на песок.

Он бросился к моторной лодке, достал фонарик, прикрыл его рукой и посветил внутрь.

Лодка и в самом деле оказалась грязной, а на дне стояла вода слоем в десять сантиметров. Луч фонарика упал на установленный в центре мотор, который, как и предполагал Гамильтон, давно проржавел и ни на что не годился. Рядом с ним плавали три кастрюли, вероятно служившие в качестве ковшей. Когда-то они принадлежали оптимистам-миссионерам, уже давно простившимся с жизнью. Луч света быстро обежал внутреннее пространство лодки. Там не было никаких средств для продвижения вперед: ни мачты, ни паруса, ни даже весел.

Пришлось поискать в ближайших каноэ. Гамильтон быстро раздобыл целую дюжину весел и отнес их в старую моторку. После этого он снова вернулся к каноэ, выбрал два самых больших и, смотав с пояса веревку, привязал их одно за другим позади лодки. Перерезав пеньковую веревку, Гамильтон столкнул суденышко в воду, вскочил в него и принялся бесшумно грести по направлению к острову.

Он намеревался двигаться по диагонали, под углом к течению, но ему это плохо удавалось. Моторка оказалась довольно неуклюжей, отчасти из-за большого количества воды в ней, к тому же Гамильтону пришлось работать только одним веслом, которым он греб по очереди то с одной, то с другой стороны, чтобы держать курс. Вскоре он перестал грести, определил по еле различимым очертаниям, что находится напротив верхнего по течению конца острова, достал фонарик и трижды нажал на кнопку. Затем повернул фонарик по диагонали вниз по течению и просигналил еще трижды. Убрав фонарик, Гамильтон снова взялся за весла.

Тем временем из общинной хижины вышел индеец и не спеша направился к берегу. Неожиданно он заторопился вперед и наклонился к лежащему лицом вниз воину. На затылке пострадавшего образовался большой кровоподтек, из которого сочилась тоненькая струйка крови. Его соплеменник выпрямился и начал кричать, призывая на помощь.

Гамильтон мгновенно перестал грести и невольно оглянулся, затем с удвоенной энергией заработал веслом.

Рамон и Наварро уже начали двигаться к другому концу острова, как и было заранее условлено. Услышав на берегу крики, а затем гневные голоса, которых становилось все больше, они сразу остановились.

– Мне кажется, у сеньора Гамильтона проблемы, – сказал Рамон. – Думаю, нам лучше немного подождать здесь.

Держа наготове винтовки, молодые люди осторожно пробрались поближе к берегу и стали осматривать реку и противоположный берег. Скоро они различили очертания моторной лодки, за которой на буксире плыли два каноэ. Гамильтон был примерно в тридцати метрах от них. С противоположного берега отчалили несколько каноэ, пустившиеся в погоню за Гамильтоном.

– Держитесь ближе к острову! – прокричал Рамон. – Мы вас прикроем!

Гамильтон оглянулся через плечо. Его преследовали шесть каноэ, часть которых была от него не далее чем в тридцати метрах. В первом каноэ два индейца поднялись во весь рост. Один из них приложил к губам духовое ружье, другой натягивал тетиву лука.

Гамильтон пригнулся пониже, почти с отчаянием вглядываясь вправо. Он видел, как близнецы прицелились. Два выстрела грянули одновременно. Индеец с духовым ружьем рухнул спиной в свою лодку, а тот, что был с луком, упал в реку. Стрела просвистела над водой, никого не задев.

– Скорее бегите к остальным! – прокричал Гамильтон.

Рамон и Наварро сделали еще несколько выстрелов, главным образом для того, чтобы отпугнуть преследователей Гамильтона, и бегом направились в нижний конец острова. Через тридцать секунд они присоединились к другим членам экспедиции, и все вместе стали с тревогой смотреть вверх по течению. Гамильтон безуспешно пытался направить неуклюжее трио лодок к берегу, рискуя проскочить в нескольких метрах от нижней оконечности острова.

Оставив винтовки на берегу, близнецы бросились в воду и вплавь добрались до моторки, ухватили ее за нос и развернули к острову. Никто не отдавал никаких приказов, никто никого не подгонял – в этом не было нужды. Уже через несколько минут все снаряжение и пассажиры оказались в лодке, и весла тут же были разобраны. Некоторое время они еще тревожно оглядывались, ожидая погони, но волноваться было не о чем. Каноэ остались далеко позади, и никто не собирался преследовать лодку.

– Неплохо проделано, Гамильтон! – похвалил Смит. – А что теперь?

– Прежде всего нужно вычерпать воду. Здесь где-то должны быть три кастрюли. Потом выберемся на середину реки – просто на случай, если из деревни пошлют на левый берег нескольких метких стрелков. Ночь сегодня безоблачная, скоро взойдет луна, так что постараемся уплыть как можно дальше. Думаю, Келлнера и Хиллера давно уже беспокоит наше отсутствие.

– А зачем нам два пустых каноэ? – спросил Трейси.

– Как я уже говорил вчера вечером, водопады находятся примерно в восьмидесяти километрах вниз по течению от Ромоно. Именно поэтому нам пришлось отправить наше судно еще дальше. Думаю, сейчас до водопадов примерно тридцать пять километров. Там придется переправлять лодки волоком, а с таким слоном нам не справиться. Каноэ мы перетащим, а разгруженную моторку столкнем в водопад. Может быть, она и уцелеет, ведь высота водопада всего пять метров.

Скоро вода была вычерпана, и утлая посудина неторопливо заскользила по реке. Лодку несло течением, и шестеро гребцов не слишком напрягались. Взошла луна, ласковым сиянием осветившая водную гладь. Вокруг царили тишина и покой.

Пять часов спустя, когда Гамильтон подвел лодку к левому берегу, впереди отчетливо послышался шум водопада – конечно, не рев Ниагары, но все-таки впечатляюще. Лодку привязали к деревьям. Предстояло перетащить все имущество примерно на сотню метров. Сначала отнесли продовольствие и снаряжение, потом оба каноэ и три кастрюли для вычерпывания, в надежде, что моторка уцелеет при падении.

Гамильтон и Наварро забрались в каноэ и направились к тому месту, где в сотне метров ниже водопада вода переставала пениться. Они потихоньку гребли, стараясь удерживать каноэ на одном месте, и вглядывались в сторону водопада. Рамон должен был позаботиться о лодке.

Примерно полминуты была видна только коричневато-белая гладь реки Смерти, скользящая вертикально вниз. Потом показался нос лодки, нерешительно задержался на месте, и неожиданно лодка перевернулась и рухнула вниз. С громким шлепком она ударилась о воду, подняв фонтан белых брызг, и скрылась из виду. Прошло целых десять секунд, прежде чем она вынырнула на поверхность. Но все-таки вынырнула, и, что примечательно, даже в правильном положении.

Наполненная почти до краев – над водой виднелось всего около десяти сантиметров свободного борта, – старая калоша медленно дрейфовала вниз по течению, пока Гамильтон не поймал трос. Вместе с Наварро они, поднатужившись, отбуксировали ее к левому берегу. Теперь оставалось только вычерпать воду.

Ярко освещенное судно на воздушной подушке стояло на якоре посреди реки. Горели навигационные и палубные огни и свет в каюте. Келлнер и Хиллер были близки к отчаянию. Ожидаемое прибытие вертолета задерживалось уже на пятнадцать часов, и начинало казаться, что если он не появится прямо сейчас, то вряд ли вообще когда-нибудь появится. Собственное положение их не волновало: спустившись вниз по течению реки до ее слияния с Арагуаей, они вновь оказались бы в цивилизованном мире. Они были готовы ждать до бесконечности, и для этого имелись веские основания: оба верили, что с Гамильтоном экспедиция не может просто так исчезнуть. Именно поэтому судно было освещено, как рождественская елка. При такой иллюминации вертолет просто не мог не заметить его в темноте.

Келлнер и Хиллер, оба с автоматами на изготовку, стояли на кормовой палубе и напряженно прислушивались в надежде расслышать отдаленный шум вертолета. Но не уши, а глаза дали Келлнеру ответ, ради чего он так долго ждал. Он бросил взгляд вверх по реке, вгляделся пристальнее, затем включил и повернул мощный поисковый прожектор.

Лишенная былой силы, но уверенно направляемая старая моторная лодка и два каноэ только что вывернули из-за поворота реки Смерти.

Глава 7

Каюта судна была роскошно меблирована, несмотря на неизбежные в данном случае скромные размеры. Бар поражал великолепным выбором напитков и пользовался огромной популярностью. При взгляде на пассажиров разбившегося вертолета создавалось впечатление, что они чудом выскользнули из когтей смерти. Настроение у всех было приподнятое, почти праздничное, и дух покойного Хеффнера не мог омрачить всеобщей радости.

– Какие-нибудь проблемы ночью были? – спросил Гамильтон у Келлнера.

– Да, в общем, никаких. Около полуночи подъехали два каноэ с индейцами, но мы направили на них прожектор, и они тут же вернулись на берег.

– Не стреляли?

– Нет.

– Хорошо. Наша главная задача на завтра – преодолеть пороги. Индейцы называют это место Хоэна.

– Пороги? – удивился Келлнер. – Но на карте не отмечено никаких порогов.

– Верно. И тем не менее они существуют. Сам я их не проходил, но видел с вертолета. Вроде бы ничего особенного, но кто знает? У вас есть опыт прохождения порогов?

– Очень небольшой, – признался Келлнер. – Ничего такого, что не могла бы преодолеть обычная лодка.

– Насколько я слышал, лодки там проходят.

– Тогда чего волноваться? Судно на воздушной подушке способно преодолеть пороги, о которые разобьются надежды любой другой лодки, построенной человеком.

В разговор вмешался Серрано:

– Зная вас, сеньор Гамильтон, я подумал, что вы прикажете немедленно отправляться в путь. Ночь сегодня ясная, луна яркая. Прекрасное время для плавания. Или к таким судам, как наше, более подходит слово «полет»?

– Прежде всего нам нужно хорошенько отдохнуть. Завтра будет тяжелый день. До порогов Хоэна около ста пятидесяти километров. За какое время мы преодолеем это расстояние, Келлнер?

– Часа за три. При желании – даже быстрее.

– Пороги не следует проходить ночью. И вообще, только сумасшедший отправится туда в такой темноте. Не забывайте, там живут хорена.

– Хорена? – спросил Трейси. – Еще одно индейское племя?

– Да.

– Такое же, как чапате?

– Совсем не такое, как чапате. Образно говоря, хорена – это римские львы, а чапате – христиане. Хорена для чапате – хуже смерти.

– Но вы говорили, что муиска…

– А! Муиска для хорена то же самое, что хорена для чапате. Во всяком случае, так утверждают. Спокойной ночи!

– Пороги! Впереди пороги! – закричал Рамон.

В течение двух с половиной часов судно двигалось со скоростью около пятнадцати узлов по совершенно спокойной реке, и хотя видимость была неважной из-за сильного дождя, причин для беспокойства не возникало. Но теперь обстановка разительным образом изменилась. Сначала едва различимые сквозь пелену дождя, они с пугающей внезапностью стали видны даже слишком отчетливо, эти зазубренные, изъеденные водой, выпирающие из ложа реки камни. Насколько хватал глаз, сотни этих камней тянулись по всей ширине реки, а между ними бурлила и пенилась вода. Судно, замедлившее ход в точке, где еще можно было удерживать контроль за направлением движения, почти сразу ринулось в этот огромный кипящий котел.

Келлнер был несправедлив к себе, когда утверждал, что имеет небольшой опыт преодоления порогов. С точки зрения наблюдателя-непрофессионала, он действовал мастерски. Рычаги управления будто танцевали джигу под его руками. Он больше не отводил дроссель до упора, а все время варьировал его положение между средними оборотами и полным вперед, что при данной скорости могло показаться безрассудным, но только показаться. Поступая так, не обращая внимания на воздухопроводы и поддерживая давление воздушной подушки на максимальном уровне, он мог с большей легкостью избегать резких изменений курса, при которых грозила опасность пробить борта. Келлнер намеренно направлял судно через наименее опасные скалы. Но и здесь ему приходилось выбирать, ища более гладкие камни и избегая зазубренных: при такой скорости они разорвали бы даже сверхпрочный опоясывающий фартук, что привело бы к исчезновению воздушной подушки и превращению судна в обычную лодку, которая бы вскоре затонула. Келлнер резко тянул на себя регулятор килевой качки, подавая мощность в левый вентилятор, а если этого было недостаточно, поворачивая правый руль. А через секунду повторял все действия в обратном порядке. Его задача затруднялась тем, что высокоскоростные стеклоочистители не успевали очистить ветровое стекло от пены и брызг.

Наклонившись к Гамильтону, сидевшему рядом с ним, Келлнер сказал:

– Расскажите-ка мне еще раз о тех лодках, которые предположительно сумели пройти эти пороги.

– Боюсь, меня неверно информировали, – ответил тот.

Остальным участникам экспедиции было не до разговоров: всю свою энергию они отдавали на то, чтобы удержаться в креслах. По основному воздействию на пассажиров движение судна напоминало «американские горки», но, в отличие от ярмарочного аттракциона, эти «американские горки» еще и жутко раскачивались из стороны в сторону.

Взглянув вперед, Келлнер пробормотал:

– Вы видите то же, что и я?

Примерно через пятьдесят метров река неожиданно обрывалась. Это могло означать только одно – водопад.

– К сожалению, да, – ответил Гамильтон. – Что вы собираетесь с этим делать?

– Вы все шутите!

Течением беспомощное судно сносило к обрыву. Перепад уровней реки составлял не менее трех метров. Единственное, что мог сделать капитан, – это попытаться удержаться на прежнем курсе.

Судно промчалось через водопад, резко наклонилось и нырнуло вниз под углом примерно сорок пять градусов. С оглушительным звуком и всплеском оно на мгновение исчезло в воде – всё, кроме кормы. Не только нос, но и передняя часть каюты скрылись под водой, и в таком положении и под таким углом судно оставалось несколько секунд, но затем оно медленно вышло на поверхность, обрушив с палубы каскады воды. Теперь оно глубже сидело в воде, что объяснялось частичной потерей воздушной подушки в тот момент, когда корма полностью поднялась над водой.

В каюте царила ужасная неразбериха. Из-за сильного крена и резкого удара о воду всех выбросило из кресел на пол. Снаряжение, хранившееся в носовой части и незакрепленное, рассыпалось по всей каюте. Вдобавок одно из окон разбилось, и внутрь хлынули сотни галлонов воды. Пассажиры, один за другим, с трудом поднимались на ноги. Они получили ушибы, были ошеломлены и слегка контужены, но, кажется, обошлось без переломов костей.

По мере того как воздушная подушка восстанавливалась и вода вытекала через специальные отверстия, судно медленно, но ощутимо поднималось в свое нормальное положение.

Еще трижды в течение последующих нескольких минут судно подвергалось подобному испытанию, хотя ни один из водопадов не был таким высоким, как первый. Наконец они вышли на спокойную, свободную от камней воду, но здесь заявила о себе новая опасность. Лесистые берега перешли в невысокие поначалу скалы, которые быстро становились все выше и выше, пока судно не оказалось в настоящем каньоне. В то же самое время река сузилась примерно до одной трети своей прежней ширины, а скорость течения и, следовательно, скорость судна быстро возросла более чем вдвое.

Гамильтон и Келлнер посмотрели через ветровое стекло, переглянулись и снова уставились перед собой. Крутые каменные стены впереди резко снижались, но это не означало конца испытаний. Примерно в полукилометре отсюда река была от берега до берега перегорожена огромными черными скалами.

– Проклятые карты! – воскликнул Келлнер.

– Да уж!

– Очень жаль. Это судно стоит довольно дорого.

– Держите ближе к левому берегу.

– Почему именно к левому?

– Индейцы-хорена живут на правом.

– К левому так к левому.

До скал оставалось меньше трехсот метров. Они образовывали непреодолимую преграду: расстояние между любыми двумя из них было явно недостаточным для прохода судна.

Гамильтон и Келлнер посмотрели друг на друга и одновременно пожали плечами. Гамильтон повернулся назад:

– Держитесь крепче. Нам предстоит неприятная остановка.

Еще не успев произнести эти слова, он обнаружил, что его предупреждение излишне. Пассажиры увидели, что их ждет, и держались изо всех сил.

До скал оставалось не более ста метров. Келлнер направил судно к самому большому просвету, обнаруженному между двумя скалами, а именно первой и второй от левого берега.

На какой-то короткий момент показалось, что им удастся благополучно миновать узкое место, ведь капитан следовал строго по центру просвета. Нос судна вошел между скал, но на этом все кончилось: ширина судна почти на полметра превышала ширину прохода. Раздался скрежет, звук разрываемого металла, и судно резко остановилось, зажатое намертво.

Келлнер попытался дать задний ход, включил двигатель на полную мощность, но безрезультатно. Тогда он уменьшил обороты, оставив ровно столько, сколько требовалось, чтобы поддерживать воздушную подушку, и выпрямился, пробормотав себе под нос:

– Теперь нас сдвинет только океанский буксир…

Через десять минут палуба была завалена рюкзаками, холщовыми мешками и другими импровизированными емкостями со снаряжением. Гамильтон закрепил на поясе веревку и сказал:

– До берега всего шесть метров, но течение очень сильное, и я убедительно прошу вас не упустить конец этой веревки.

Однако эта опасность была не единственной. Едва Гамильтон закончил говорить, как Келлнер коротко всхрапнул и рухнул на палубу. Из затылка у него торчала стрела. Гамильтон мгновенно обернулся.

На правом берегу, примерно в пятидесяти метрах от судна, стояла группа индейцев, человек десять или двенадцать. Каждый из них держал у рта духовое ружье.

– Хорена! – закричал Гамильтон. – Все вниз! Прячьтесь в каюте! Рамон! Наварро!

Рамон и Наварро, забывшие о своих гуманных принципах при виде упавшего капитана, мгновенно оказались на крыше каюты с винтовками в руках и заняли позицию лежа, опираясь на локти. По металлической обшивке судна застучали новые стрелы, но ни одна из них не достигла цели. В течение трех секунд близнецы сделали по три выстрела. Каждый из них мог метко выстрелить с пятисот метров, а уж с пятидесяти они били наповал. Один за другим три индейца упали в реку, еще трое рухнули там, где стояли, остальные растворились в лесу.

Гамильтон с горьким сожалением посмотрел на безжизненное тело капитана. Не в обычае хорена было использовать тимбо, ядовитую кору лесной лианы, которая лишь парализует на время. Нет, стрела, поразившая капитана, была смазана ядом кураре.

– Если бы не Келлнер, – произнес Гамильтон, – мы все погибли бы. И вот теперь он мертв.

Не говоря больше ни слова, он спрыгнул в реку. Кроме быстрого течения, других опасностей здесь не существовало: ни крокодилы, ни пираньи не обитают на стремнине.

Сначала течение сбило Гамильтона с ног, и ему пришлось отступить. Но со второй попытки ему все же удалось добраться до берега. Он немного постоял, восстанавливая дыхание, – бороться с течением было трудно, – затем размотал веревку с талии и обвязал ее вокруг ствола дерева. С судна ему бросили еще одну веревку, которую он перекинул через ветку дерева и бросил обратно на судно, где ее пропустили через кронштейн вентилятора и вернули Гамильтону. Получилось примитивное устройство для переправки груза на берег.

Первый предмет экипировки – собственный рюкзак Гамильтона – был благополучно переправлен на берег на приличном расстоянии от воды. За ним последовало и все остальное снаряжение. Ну а членам экспедиции пришлось помокнуть.

Глава 8

Тяжело нагруженные, взмокшие от пота и спотыкающиеся от усталости участники экспедиции с трудом продвигались вперед в сумраке джунглей. Даже в самый полдень в глубине тропического леса царила полутьма. Кроны увитых лианами деревьев смыкались и переплетались в ста метрах над их головами, не пропуская солнечный свет.

Продвижение было медленным, но не потому, что приходилось с помощью мачете прорубать себе дорогу в густом подлеске, – никакого подлеска вообще не было. Низкорастущим растениям для жизни нужен солнечный свет, а он сюда не доходил. Джунглей в африканском смысле этого слова здесь не существовало. Продвижение было медленным прежде всего потому, что твердая почва перемежалась с болотистой и постоянно присутствовала опасность наткнуться на трясину. Человек мог доверчиво поставить ногу на приветливую зеленую травку – и оказаться по уши в болоте. Прежде чем сделать шаг, приходилось предварительно прощупывать почву палкой. За то время, которое экспедиция тратила на один километр, по твердой почве можно было пройти пять. Подобный способ передвижения вызывал раздражение, потому что требовал массу времени и терпения и к тому же очень утомлял.

Особенно тяжело пришлось Смиту. Его одежда насквозь промокла от пота, как будто его только что вытащили из реки. Ноги у него подгибались, и он тяжело дышал.

– Что, черт побери, вы пытаетесь нам доказать, Гамильтон? Что вы такой выносливый, а мы, городские жители, никуда не годимся? Ради бога, давайте сделаем привал. Ведь один час передышки не сможет нас убить?

– Нет. Но хорена могут.

– Как? Вы же сказали, что их территория на правом берегу!

– Верно. Но не забывайте, мы убили шестерых их соплеменников. Эти люди очень мстительны. Я почти не сомневаюсь, что они переправятся через реку и пойдут по нашим следам. Быть может, уже сотни их подобрались к нам совсем близко и только и ждут, когда можно будет пустить в ход духовые ружья. А мы даже знать ничего не будем, пока не станет уже поздно.

По-видимому, Смит обладал запасами силы и выносливости, о которых и не подозревал. Он торопливо двинулся дальше.

К вечеру они вышли на небольшую, сильно заболоченную поляну. Большинство участников экспедиции не шли, а еле волочили ноги.

– Ну, достаточно, – сказал Гамильтон. – Сделаем привал.

С наступлением сумерек лес словно ожил. Отовсюду доносились разнообразные звуки. В основном это были птицы: обычные попугаи, попугаи ара, длиннохвостые попугаи. Но здесь присутствовали и животные. Визжали обезьяны, мычали лягушки-быки, а время от времени из глубины леса доносился приглушенный рев ягуара.

Везде росли ползучие растения – лианы, орхидеи-паразиты, а поляна была покрыта экзотическими цветами самых невероятных оттенков. Влажный тяжелый воздух был пропитан миазмами. Жара изматывала, давила и лишала воли. Под ногами хлюпала вязкая, липкая зловонная грязь.

Все, даже Гамильтон, с облегчением рухнули на те немногие участки твердой земли, которые удалось отыскать. Над рекой, чуть выше верхушек деревьев, неподвижно зависли в воздухе несколько птиц с огромным размахом крыльев. У них был мрачный, зловещий вид.

– Что это за жуткие создания? – спросила Мария.

– Урубы, – ответил Гамильтон. – Амазонские грифы. Похоже, они что-то высматривают.

Мария поежилась. Все с опасением посмотрели на грифов.

– Да, выбор бедноват, – продолжал Гамильтон. – Котлы для варки, охотники за головами или грифы. Кстати, о котле: немного свежего мяса нам бы не помешало. Из местной фауны особенно вкусны курасо – это что-то вроде дикой индейки, – броненосцы и дикие кабаны. Наварро!

– Я тоже пойду, – вызвался Рамон.

– Ты останешься, Рамон. Пожалуйста, прояви благоразумие. Кто-то ведь должен позаботиться об этих беднягах.

– Вы имеете в виду, последить за нами, – с вызовом сказал Трейси.

– Не представляю, какую глупость вы могли бы здесь совершить.

– А ваш рюкзак?

– Не понимаю.

– Кажется, Хеффнер в нем что-то нашел, прежде чем вы его убили.

Рамон перебил его:

– Прежде чем мистер Хеффнер встретил свой несчастливый конец, хотели вы сказать.

Гамильтон внимательно посмотрел на Трейси, повернулся и пошел в лес в сопровождении Наварро. Менее чем через двести метров от лагеря Гамильтон остановил своего спутника, дотронувшись до него рукой, и указал вперед. В сорока метрах от них стоял квиексада, самый свирепый дикий кабан в мире. Эти животные были настолько лишены чувства страха, что иногда вторгались целыми стадами в небольшие города, заставляя жителей прятаться по домам.

– Вот и наш ужин! – сказал Гамильтон.

Наварро кивнул и поднял ружье. Как всегда, ему было достаточно одного выстрела. Они направились к мертвому животному, но резко остановились. Неожиданно перед ними появилось стадо из трех-четырех десятков квиексада, вышедших из леса. Кабаны остановились, скребя копытами землю, потом снова двинулись вперед. Их намерения было нетрудно угадать.

В амазонских джунглях только у деревьев, растущих по берегам рек, есть ветви, поскольку только сюда проникает солнце. Гамильтон и Наварро поспешно забрались на нижние ветви ближайшего дерева, ненамного опередив кабанов, которые окружили дерево и, словно по какому-то невидимому сигналу, начали подрывать его корни своими жуткими клыками. Корни у амазонских деревьев, как и у калифорнийской гигантской секвойи, чрезвычайно длинные, но растут очень неглубоко.

– Такое впечатление, что они уже проделывали это прежде, – заметил Наварро. – Как вы думаете, сколько им понадобится времени?

– Совсем немного.

Гамильтон прицелился из пистолета и выстрелил в кабана, трудившегося особенно прилежно. Мертвое животное скатилось в реку. Несколько секунд спустя гладкая поверхность реки покрылась густой мелкой рябью и донесся пронзительный, холодящий душу визг: острые как иголки зубы прожорливых пираний принялись разделывать кабана.

Наварро прочистил горло и сказал:

– Пожалуй, не стоило убивать его так близко к реке.

Гамильтон оценил обстановку:

– Квиексада с одной стороны, пираньи – с другой. Ты, случаем, не видишь удава, спрятавшегося в верхних ветвях?

Наварро невольно посмотрел наверх, потом вниз, на стадо, удвоившее свои усилия. Оба мужчины начали стрелять, и через несколько секунд на земле лежала дюжина мертвых квиексада. Наварро сказал:

– В следующий раз, отправляясь на охоту за кабанами, – если, конечно, будет следующий раз, – я возьму автомат. У меня кончились патроны.

– У меня тоже.

Вид мертвых сородичей лишь усилил жажду крови у остальных. Они яростно разрывали корни, и уцелевших корней оставалось все меньше.

– Сеньор Гамильтон, – сказал Наварро, – как вы думаете, это я так дрожу или же дерево становится все более… как же это слово?

– Неустойчивым?

– Да, неустойчивым.

– Я не думаю. Я знаю.

Раздался выстрел, и один из кабанов упал мертвым. Гамильтон и Наварро оглянулись в ту сторону, откуда пришли. Рамон, у которого на спине виднелась какая-то поклажа, благоразумно остановился метрах в сорока от них возле дерева с низкорастущими ветвями. Он продолжал стрелять с убийственной точностью. Внезапно раздался щелчок, возвещавший о том, что магазин опустел. Наварро и Гамильтон переглянулись, но Рамон остался невозмутим. Он достал из кармана новый магазин, вставил его и возобновил стрельбу. Еще три выстрела, и до кабанов наконец дошло, какая их ждет судьба. Все уцелевшие животные повернулись и побежали в лес.

Трое друзей направились к лагерю, прихватив с собой кабана. Рамон сказал:

– Я услышал стрельбу, вот и пришел. На всякий случай прихватил с собой побольше патронов. – Он невозмутимо похлопал себя по оттопырившемуся карману и добавил извиняющимся тоном: – Это моя вина. Я не должен был отпускать вас одних. Нужно хорошо знать лес…

– Ладно, хватит, – оборвал его Гамильтон. – С твоей стороны было очень предусмотрительно прихватить мой рюкзак.

– Нельзя подвергать искушению слабых духом, – смиренно ответил Рамон.

– Да успокойся ты! – велел брату Наварро и повернулся к Гамильтону. – Видит бог, он и раньше был невыносим, но теперь, после всего…

Ярко полыхающий огонь костра вгрызался в надвигающуюся тьму, а на слое раскаленных углей шипели куски кабанины.

– Я понимаю необходимость этих выстрелов, – начал разговор Смит. – Но если кругом хорена… Ведь вы привлекли внимание всех и каждого на много километров вокруг.

– Не беспокойтесь, – откликнулся Гамильтон. – Хорена никогда не нападают ночью. Если индеец-хорена умрет ночью, его душа будет вечно бродить в потустороннем мире. Его боги должны видеть, как он умирает. – Гамильтон потыкал кабанину ножом. – По-моему, мясо уже почти готово.

Готовое или нет, мясо было роздано, и все набросились на него со вздохами удовольствия. Когда закончили есть, Гамильтон сказал:

– Ему бы повялиться с недельку, но все равно вкусно. А теперь – спать! На рассвете двинемся дальше. Я подежурю первым.

Участники экспедиции приготовились ко сну: одни улеглись на кусках брезента, другие – в гамаках, развешанных между деревьями по краю поляны. Гамильтон подбросил в костер дров и продолжал заниматься этим, пока огонь не разгорелся так ярко, что языки пламени взметнулись вверх на три метра. Взяв мачете, он отправился в лес, чтобы раздобыть еще топлива, и вернулся с целой охапкой веток, большую часть которых тут же бросил в костер.

– Послушайте, – не выдержал Смит, – я готов признать, вы умеете разжигать костер. Но зачем все это нужно?

– Меры безопасности. Для отпугивания разных пресмыкающихся. Дикие животные боятся огня.

Он оказался прав лишь наполовину.

Возвращаясь из третьей вылазки за топливом, Гамильтон услышал пронзительный вопль. Он бросил дрова и помчался к ярко освещенной поляне. Такие высокие звуки могла издавать только Мария, и, когда Гамильтон подбежал к ее гамаку, причина ее ужаса стала очевидна: гигантская, почти девятиметровая анаконда сделала свой страшный виток вокруг одной из крепежных веревок гамака, продолжая цепляться хвостом за дерево. Мария не была придавлена, просто парализована страхом и не способна двинуться с места. Анаконда разинула свою огромную пасть.

Гамильтону уже приходилось встречаться с анакондами, и он относился к ним с должным почтением, но не более. Он знал, что взрослая особь в состоянии целиком проглотить жертву весом до семидесяти килограммов. Но хотя эти твари могут проявлять бесконечное терпение и даже хитрость, выслеживая свою очередную жертву, они чрезвычайно медлительны в действиях. Пока Мария продолжала кричать в безумном страхе, Гамильтон приблизился к жуткой голове на расстояние полуметра. Как и любому другому существу на земле, анаконде хватило трех пуль в голову из «люгера». Она умерла немедленно, однако даже после ее смерти соскользнувший ниже тугой виток продолжал обвивать лодыжки Марии. Гамильтон попытался разжать скользкое кольцо, но Рамон отстранил его и аккуратно всадил две пули в верхнюю часть витка, перебив спинной мозг. Мышцы змеи мгновенно расслабились.

Гамильтон отнес Марию на свое ложе у костра. Девушка была в состоянии слабого шока. Гамильтон часто слышал, что в таких случаях человека нужно держать в тепле, и не успела эта мысль пронестись у него в голове, как Рамон уже появился со спальным мешком в руках. Вдвоем они быстро уложили в него Марию, застегнули молнию и сели рядом. Наварро подошел к ним и ткнул большим пальцем в направлении заснувшего Смита:

– Вы только посмотрите на нашего галантного кавалера! Он спит? Ничего подобного. И не спал все это время. Я за ним наблюдал.

– Лучше бы ты пришел и понаблюдал за нами, – недовольно заметил Рамон.

– Если вы с сеньором Гамильтоном не в состоянии разобраться с глупой рептилией, то нам всем пора на пенсию. Я видел лицо Смита: он был напуган и не мог даже двинуться с места. Хотя вряд ли у него было такое намерение. Девушка пострадала?

– Физически – нет, – ответил Гамильтон. – Боюсь, все произошло по моей вине. Я разжег большой костер, чтобы отпугнуть диких животных. Анаконды тоже дикие животные и не меньше других боятся огня. Змея всего лишь хотела уйти. Но к несчастью, она устроилась на ночлег на дереве, к которому мы привязали гамак Марии. Я совершенно уверен, что она не собиралась причинять вред, просто старалась сползти вниз. Учитывая то, что живот у змеи полон и, следовательно, пища ей понадобилась бы только недели через две, у нее на уме были вещи поважнее – как бы смотаться отсюда. Неудачное стечение обстоятельств, но все обошлось.

– Возможно, – сказал Рамон. – Я надеюсь.

– Ты надеешься? – переспросил Гамильтон.

– Я насчет травмы, – уточнил Рамон. – Насколько она глубока? Это было болезненное переживание, но, я думаю, это лишь часть проблемы. Мне почему-то кажется, что вся жизнь этой девушки – сплошное болезненное переживание.

– Ты погружаешься в глубокие воды психологии, психиатрии и чего-то там еще, Рамон? – спросил Гамильтон без тени улыбки.

– А я согласен с Рамоном, – сказал Наварро. – Мы ведь близнецы, – добавил он, словно извиняясь. – Что-то во всем этом неправильно. Ее действия, ее поведение, то, как она говорит и улыбается, – трудно поверить, что она плохой человек, обыкновенная шлюха. Вот насчет Смита мы точно знаем, что он плохой человек. Мария к нему равнодушна, это понятно любому дураку. Тогда почему она с ним?

– Ну, – осторожно начал Гамильтон, – Смиту есть что предложить…

– Не обращай внимания на сеньора Гамильтона, – посоветовал Рамон. – Он пытается нас спровоцировать.

Наварро кивнул в знак согласия и сказал:

– Мне кажется, Мария в некотором роде узница.

– Возможно, – согласился Гамильтон. – А вам не приходило в голову, что и Смит в каком-то смысле ее узник, хотя и не знает этого?

Наварро посмотрел на брата, потом – укоризненно – на Гамильтона:

– Ну вот, опять вы за свое, сеньор Гамильтон. Вам известно что-то такое, чего мы не знаем, и вы нам не рассказываете.

– Я знаю то же, что и вы, и не претендую на то, что более внимателен или более глубоко мыслю. Просто вы еще молоды.

– Молоды? – возмутился Наварро. – Ни одному из нас никогда уже не исполнится тридцать лет.

– Я про это и говорю.

Гамильтон приложил палец к губам, потому что Мария пошевелилась. Она открыла глаза, все еще полные ужаса. Гамильтон ласково дотронулся до ее плеча.

– Все хорошо, – тихо произнес он. – Неприятности уже позади.

– Эта страшная, кошмарная голова… – хрипло прошептала Мария и задрожала.

Рамон встал и куда-то отошел.

– Эта жуткая змея…

– Змея мертва. А вы живы и здоровы. Обещаем, ничего плохого с вами больше не случится.

Мария прилегла, стараясь успокоить дыхание, и закрыла глаза. Она открыла их снова, когда Рамон вернулся и опустился возле нее на колени. В одной руке он держал алюминиевую кружку, в другой – бутылку.

– Что у тебя там? – спросил Гамильтон.

– Превосходный коньяк, – ответил Рамон. – О таком можно только мечтать. Из личных запасов Смита.

– Я не люблю коньяк, – отказалась девушка.

– Рамон прав. Вам нужно немного выпить. Даже необходимо.

Рамон налил ей изрядную порцию коньяка. Мария попробовала, закашлялась, потом зажмурилась и в два глотка опустошила кружку.

– Вот и молодец, – сказал Гамильтон.

– Ужасно! – откликнулась Мария и посмотрела на Рамона. – Но все равно спасибо. Мне уже лучше. – Она окинула взглядом поляну, и в ее глазах снова появился страх. – Этот гамак…

– Вы туда не вернетесь, – успокоил ее Гамильтон. – Теперь там, конечно, вполне безопасно. Это чистая случайность, что анаконда оказалась на дереве, к которому был привязан гамак. Но мы понимаем, что вам туда возвращаться не хочется. Вы останетесь здесь, в спальном мешке Рамона, а мы будем всю ночь поддерживать огонь и по очереди дежурить до утра. Обещаю, что к вам даже комар не приблизится.

Мария медленно обвела взглядом всех троих и хрипло сказала:

– Вы так добры ко мне. – Она сделала неудачную попытку улыбнуться. – У девицы истерика. Да?

– Наверное, не совсем так, – ответил Гамильтон. – Но сейчас не время говорить об этом. Лучше постарайтесь заснуть. Думаю, Рамон нальет вам еще чуть-чуть, чтобы лучше спалось. О черт!

Смит, видимо почувствовав, что достаточно долго сохранял дистанцию, решил наконец приблизиться, всем своим видом выражая недовольство по поводу слишком тесной близости Марии к трем мужчинам. Когда он бухнулся на колени рядом с ней, Гамильтон встал и ушел от костра, а близнецы последовали за ним.

– Да, сеньор Гамильтон, – протянул Рамон. – Дикие кабаны, пираньи, анаконда, больная девушка и злодей… Выискать такое дивное место для отдыха, да еще в такой избранной компании, – это редкий дар!

Гамильтон только взглянул на него и молча отправился в лес за очередной порцией дров.

Ранним утром Гамильтон повел остальных участников экспедиции, выстроившихся в цепочку, через джунгли. Шли по твердой земле – местность постепенно поднималась над уровнем воды. Через два часа после начала движения Гамильтон остановился и подождал, пока подойдут другие.

– С этого момента – никаких разговоров. Ни единого слова. Смотрите под ноги, чтобы даже сучок не хрустнул. Понятно? – Он посмотрел на Марию, которая выглядела бледной и измученной, не столько от ходьбы, сколько оттого, что всю ночь не могла заснуть из-за пережитого потрясения. – Идти недолго, самое большее полчаса, затем отдохнем и продолжим путь во второй половине дня.

– Со мной все в порядке, – сказала Мария. – Просто я начинаю ненавидеть эти джунгли. Наверное, сейчас вы снова скажете, что меня никто не заставлял сюда соваться.

– Что, змеи на каждом дереве?

Мария кивнула.

– Пусть вас это больше не тревожит. Вам больше не придется ночевать в лесу. Это я тоже обещаю.

Трейси медленно произнес:

– Я так понимаю, что это может означать только одно: сегодня вечером мы будем в Затерянном городе.

– Если все пройдет, как я рассчитываю, то да.

– Вы знаете, где мы находимся?

– Знаю.

– Знали еще с тех пор, как мы покинули судно.

– Верно. Но почему вы так решили?

– Потому что с тех пор вы ни разу не взглянули на компас.

Через полчаса, как и обещал, Гамильтон остановился, прижал палец к губам и подождал, пока подойдут остальные. Говорил он шепотом:

– Ради вашей жизни. Ни звука. Оставайтесь в укрытии, пока я не скажу. Становитесь на четвереньки, потом ложитесь на землю и ждите моего сигнала.

В полном молчании все опустились на четвереньки. Гамильтон упал на живот и медленно пополз вперед, отталкиваясь локтями и пальцами ног. Затем он снова остановился и подождал, пока к нему не подтянутся остальные. Потом указал вперед, между деревьями. Внизу перед ними, в покрытой буйной зеленью долине, расположилась индейская деревня. Там было несколько десятков больших хижин, а в центре – очень большая общинная хижина, которая, судя по виду, могла вместить не менее двухсот человек. Селение казалось опустевшим, и вдруг появился меднокожий мальчуган с кремневым топориком в одной руке и орехом – в другой. Он положил орех на плоский камень и принялся колотить по нему топориком. Это было похоже на сценку из каменного века, из доисторических времен. Из той же хижины вышла статная женщина с такой же медно-красной кожей и с улыбкой взяла ребенка на руки.

Трейси удивленно произнес:

– Что за цвет кожи? Что за наружность? Они не индейцы!

– Тише! – приказал Гамильтон. – Они, конечно, индейцы, но не из бассейна Амазонки. Они пришли с Тихоокеанского побережья.

Трейси с изумлением посмотрел на него и потряс головой.

Неожиданно из общинной хижины появилось множество людей. Они определенно не были амазонскими индейцами, хотя бы потому, что среди них оказалось много женщин (индейцы, живущие в бассейне Амазонки, обычно запрещают женщинам присутствовать на собраниях вместе с воинами и старейшинами). Всех их отличал необычный для этих мест медно-красный цвет кожи, и все обладали величественной, можно сказать, царственной осанкой. Жители деревни начали расходиться по хижинам.

Смит дотронулся до руки Гамильтона и вполголоса спросил:

– Кто эти люди?

– Индейцы-муиска.

Смит побледнел.

– Проклятые муиска! – шепотом воскликнул он. – В какую игру вы играете? Сами же говорили, что это охотники за головами! Коллекционеры голов! Каннибалы! Я выхожу из игры!

– Выходите? И куда же? Бежать некуда. Оставайтесь здесь. И не высовывайтесь!

Совет был явно излишним. Никто не имел ни малейшего намерения обнаруживать себя.

Гамильтон встал и уверенно направился к деревне. Он сделал десяток шагов, когда его заметили. Внезапно наступила тишина, шум голосов смолк, затем все заговорили громче прежнего. Удивительно высокий старый индеец, руки которого до локтей были покрыты браслетами, вне всякого сомнения золотыми, несколько секунд смотрел на Гамильтона, потом бросился ему навстречу. Они обнялись.

Старик, очевидно вождь племени, и Гамильтон вступили в оживленный, хотя и непонятный разговор. Вождь несколько раз недоверчиво покачал головой. Гамильтон так же решительно закивал. Неожиданно он вытянул вперед правую руку и описал ею полукруг, резко остановив движение. Вождь посмотрел на него долгим взглядом, взял его за руки, улыбнулся и тоже закивал. Обернувшись, он что-то быстро сказал своим соплеменникам.

Трейси заявил:

– Мне кажется, эти двое уже встречались прежде.

Вождь закончил говорить с индейцами, собравшимися на поляне, и опять обратился к Гамильтону. Тот кивнул и повернулся к своим товарищам, ждавшим в укрытии.

– Теперь вы можете подойти, – крикнул он. – Но держите руки подальше от оружия.

Не совсем понимая, что происходит, остальные восемь участников экспедиции вышли на поляну. Гамильтон сказал:

– Это вождь Корумба, – и представил их всех по очереди.

Старый вождь серьезно выслушал его, пожимая каждому руку.

– Но индейцы не пожимают руки, – заметил Хиллер.

– Эти индейцы пожимают.

Мария коснулась плеча Гамильтона:

– Но эти свирепые охотники за головами…

– Самый добрый, самый дружелюбный народ на земле. В их языке нет слова «война», потому что они не знают, что такое война. Они – потерянное племя исчезнувших времен, строители Затерянного города.

– А я-то думал, что знаю об индейских племенах Мату-Гросу больше всех живущих на свете! – воскликнул Серрано.

– Так и есть, Серрано, так и есть. По крайней мере, если верить полковнику Диасу.

– Полковнику Диасу? – спросил совершенно запутавшийся Смит. – Кто такой полковник Диас?

– Мой друг.

– Но их репутация кровожадных… – начал было Трейси.

– Выдумка доктора Ганнибала Хьюстона, человека, который первым обнаружил этих людей. Он полагал, что подобная репутация сможет обеспечить им – как бы это выразиться? – некоторое уединение.

– Хьюстона? – подал голос Хиллер. – Вы… вы нашли Хьюстона?

– Много лет назад.

– Но вы провели в Мату-Гросу только четыре месяца.

– Это произошло довольно давно. Помните, в Ромоно, в отеле «Де Пари», вы говорили о моих поисках «золотого народа»? Я забыл тогда упомянуть, что когда-то уже встречался с этим племенем. Вот они перед вами, дети Солнца.

– А доктор Хьюстон все еще в Затерянном городе? – спросила Мария.

– Да, он все еще там. Пойдемте, эти добрые люди хотят оказать вам гостеприимство. Но прежде я должен дать вам кое-какие объяснения.

– Самое время! – заметил Смит. – Зачем понадобилась вся эта комедия, зачем нужно было красться к ним?

– Подойди мы сюда всей группой, индейцы просто убежали бы от нас. У них есть серьезные основания бояться людей из внешнего мира. Мы, по какой-то иронии называющие себя цивилизованными людьми, хотя во многих отношениях индейцы гораздо цивилизованнее нас, – мы несем им так называемый прогресс, так называемые перемены, так называемую цивилизацию, которые губительны для них, а также болезни, которые убивают их. У них нет естественного иммунитета к кори или гриппу. Для них эти болезни – все равно что бубонная чума для средневековой Европы и Азии. За две недели может погибнуть половина племени. Именно так и случилось с индейцами Огненной Земли. Добрые миссионеры дали им одежду, главным образом для того, чтобы женщины смогли прикрыть свою наготу. Одеяла были взяты из больницы, где только что прошла эпидемия кори. В результате почти все племя вымерло.

– Выходит, наше присутствие здесь представляет для них угрозу? – спросил Трейси.

– Нет. Почти половина племени муиска погибла от гриппа и кори. Здесь живут те, кто сумел выжить, приобретя естественный иммунитет таким вот тяжким способом. Как я уже говорил, их нашел доктор Хьюстон. Хотя он известен главным образом как исследователь, делом его жизни было совсем иное. Хьюстон был основателем Национального фонда для индейцев и первым из так называемых сертанистов – людей, знающих жизнь джунглей и посвятивших свою жизнь защите индейцев от цивилизации и от так называемых цивилизованных людей. Конечно, некоторые из племен действительно настроены враждебно – их совсем немного, ведь коренных индейцев в Бразилии вообще осталось не более двухсот тысяч, – но их враждебность продиктована страхом и вполне понятна. Даже в наше время эти цивилизованные господа из внешнего мира – и, кстати, не только бразильцы – расстреливают индейцев из автоматов, взрывают их динамитом с воздуха и дают им отравленную еду.

– Это для меня полнейшая новость, – сказал Смит, – а ведь я живу в этой стране уже очень давно. Откровенно говоря, мне трудно поверить в услышанное.

– Серрано может подтвердить.

– Я подтверждаю, – откликнулся Серрано. – Насколько я понимаю, вы тоже состоите в обществе сертанистов.

– Да. Эта работа не всегда приятная. У нас бывают неудачи. Как вы видели, чапате и хорена не слишком поддерживают идею сотрудничества с внешним миром. К тому же мы невольно несем с собой различные болезни. Пойдемте, вождь Корумба приглашает всех на обед. Вкус еды может показаться немного странным, но, уверяю вас, никто не отравится.

Час спустя гости все еще сидели вокруг грубо сколоченных столов, расставленных возле общинной хижины. На столах лежали остатки прекрасного, хотя и несколько экзотического угощения: дичь, рыба, фрукты и всякие незнакомые деликатесы, о происхождении которых лучше было не спрашивать. Все это запивалось довольно крепким напитком. По окончании обеда Гамильтон от общего имени поблагодарил вождя Корумбу, а затем повернулся к остальным участникам экспедиции:

– Нам пора двигаться дальше.

– Меня тут кое-что заинтриговало, – сказал Трейси. – Никогда в жизни не видел столько золотых украшений.

– Я так и думал, что это вас заинтригует.

– Откуда пришли эти люди?

– Они и сами не знают. Потерянные люди, которые потеряли все, в том числе и свою историю. Доктор Хьюстон выдвинул теорию, что они – потомки древнего племени квимбайя, пришедшего сюда из долин рек Каука или Магдалена, что находятся в западной части колумбийских Анд.

Смит уставился на Гамильтона:

– Как же они здесь оказались, скажите ради бога?

– Никто не знает. Хьюстон считает, что люди покинули родину много веков назад, что они бежали на восток, к истокам Амазонки, двигались все время вниз по ее течению, пока не достигли реки Токантинс, потом направились к Арагуайе, а уже затем к реке Смерти. Но кто знает? Иногда происходят очень странные миграции. За время переходов могло смениться несколько поколений: их путь был отягощен всем тем имуществом, которое они принесли с собой. Принесли все, чем обладали, я в этом уверен. Подождите, вот придем в Затерянный город, и вы поймете, на чем основывается моя уверенность.

– Далеко еще до этого проклятого города? – спросил Смит.

– Часов пять или шесть пути.

– Всего пять часов!

– И к тому же идти будет легко. Никаких болот, никаких трясин.

Гамильтон повернулся к вождю, который улыбнулся и снова тепло обнял его.

– Он желает нам счастливого пути? – спросил Смит.

– В том числе. Завтра я побеседую с ним подольше.

– Завтра?

– А почему бы и нет?

Смит, Трейси и Хиллер обменялись быстрыми взглядами. Ни один из троих ничего не сказал.

Перед выходом Гамильтон вполголоса посоветовал Марии:

– Оставайтесь здесь. Индейцы позаботятся о вас, я обещаю. Там, куда мы идем, не место для женщины.

– Я пойду.

– Дело ваше. Получите великолепную возможность погибнуть еще до полуночи.

– Я вам не слишком нравлюсь, да?

– Вполне достаточно, чтобы попросить вас остаться здесь.

День близился к вечеру, а Гамильтон и его спутники все еще продолжали идти к Затерянному городу. Почва под ногами, сухая, покрытая листьями и пружинистая, как нельзя лучше подходила для пешего перехода.

К несчастью для людей вроде Смита, подъем оказался ощутимым, а невыносимая жара еще больше осложняла дело.

– Думаю, мы можем сделать получасовой привал, – сказал Гамильтон. – Мы опережаем наш график – нам все равно не войти в город, пока не стемнеет. Кроме того, некоторые из вас, наверное, считают, что заслужили отдых.

– Вот именно что заслужили! – воскликнул Смит. – Сколько еще вы намерены истязать нас?

Он устало опустился на землю и вытер вспотевшее лицо головным платком. Остальные, за исключением Гамильтона и близнецов, тоже учащенно дышали и растирали ноющие ноги: Гамильтон действительно установил очень резвый темп ходьбы.

– Вы все держитесь просто прекрасно, – отметил он. – Однако чувствовали бы себя гораздо лучше, если бы не ели и не пили с такой жадностью в деревне. Со времени ухода оттуда мы поднялись примерно на шестьсот метров.

– Сколько… еще… осталось? – хрипло выдавил Смит.

– Отсюда до вершины? Примерно полчаса, не более. Но боюсь, после подъема еще придется немного потрудиться, спускаясь вниз, – там довольно крутой склон.

– Полчаса – пустяки! – заявил Смит.

– Подождите, пока не начнете спускаться.

– Последнее усилие, – сказал Гамильтон. – Мы в десяти метрах от края ущелья. Если у кого-нибудь кружится голова от высоты, лучше скажите сейчас.

Никто не признался в подобной слабости, и Гамильтон медленно пополз вперед. Остальные последовали за ним. Скоро он остановился и махнул рукой, предлагая всем приблизиться к нему.

– Вы видите то же, что и я? – спросил он.

– Господи! – прошептал Смит.

– Затерянный город! – воскликнула Мария.

– Шангри-Ла! – выдохнул Трейси.

– Эльдорадо, – подхватил Гамильтон.

– Что? Что вы сказали? – переспросил Смит.

– Да ничего на самом деле. Здесь никогда не было Эльдорадо. Кстати, это означает «золотой человек». По преданию, новые правители инков покрывали себя золотой пылью, а потом ныряли в озеро – на время, конечно. Видите вон там, вдали, необычную ступенчатую пирамиду с плоской вершиной?

Вопрос был излишним. Трудно было не заметить главное сооружение Затерянного города.

– Вот одна из причин – а всего их три, – почему Хьюстон считал, что дети Солнца пришли из Колумбии. Такие сооружения называются зиккуратами. Изначально они служили храмами в Древнем Вавилоне и Ассирии. В Старом Свете от них не сохранилось ничего – египетские пирамиды совсем другой формы.

– Она единственная в своем роде? – спросил Трейси, словно ничего не зная.

– Вовсе нет. Вы найдете превосходно сохранившиеся экземпляры в Мексике, Гватемале, Боливии и Перу. То есть в Центральной Америке и на северо-западе Южной Америки. И больше нигде в мире – кроме этого места.

Серрано сказал:

– Значит, они пришли с Анд. Вам не найти лучшего тому доказательства.

– Вам не найти. Но у меня они есть.

– Еще более веские доказательства? Неоспоримые?

– Я покажу вам их позже. – Гамильтон протянул вперед руку. – Видите вон те ступени?

Протянувшаяся от реки до вершины плато вырубленная в отвесной скале каменная лестница, на которую было страшно смотреть даже с такого расстояния, уходила вверх под углом в сорок пять градусов.

– Там двести сорок восемь ступеней, – сказал Гамильтон. – Каждая из них шириной семьдесят пять сантиметров. Они изрядно стерты, гладкие и скользкие – и никаких перил.

– Кто их считал? – спросил Трейси.

– Я.

– Вы хотите сказать…

– Да. Во второй раз я бы не стал этого делать. Когда-то здесь были перила, но мне пришлось принести с собой специальное снаряжение и натянуть перила из веревки. По вполне понятным причинам моя веревка осталась на судне.

– Мистер Гамильтон! Мистер Гамильтон! – настойчивым шепотом позвал Сильвер.

– Что случилось?

– Я вижу, как между руинами ходят люди. Клянусь вам!

– Орлиное око летчика, а? Можете не клясться. Людей там немало. Теперь понимаете, почему я не отправился сюда на вертолете?

– Значит, их нельзя назвать друзьями? – констатировал Серрано.

– Да, – ответил Гамильтон и повернулся к Смиту. – Кстати, о вертолетах. Думаю, нет нужды объяснять вам планировку города. Вы ее уже знаете.

– Не понимаю, о чем вы.

– О пленке, которую выкрал для вас Хиллер.

– Не знаю, что вы…

– Я отснял ее много лет назад. Хиллеру не оставалось иного выбора, кроме как украсть ее. Съемка велась с вертолета. Неплохо для любителя, правда?

Смит ничего не сказал о качестве снимков. По его лицу промелькнуло очень странное выражение, весьма похожее на сильное беспокойство. Хиллер и Трейси, кажется, почувствовали то же самое. А Гамильтон продолжал:

– Посмотрите налево, туда, где река разветвляется и омывает остров.

На расстоянии около восьмисот метров и на сто метров ниже того места, где они находились, виднелась путаница провисших перекрученных веревок, натянутых над ущельем между вершиной плато и точкой примерно посредине высоты скалы, на которой лежали участники экспедиции. Прямо под точкой крепления на скале начинался небольшой водопад.

– Веревочный мост, – пояснил Гамильтон. – Точнее, мост из лиан. Или из соломы. Обычно такие мосты обновляют раз в год, но этот не обновлялся по крайней мере лет пять. Он, должно быть, совсем сгнил.

– И что? – спросил Смит, заподозрив неладное.

– А то, что другого пути у нас нет.

Наступило гробовое молчание. Наконец Серрано произнес:

– Еще одно доказательство того, что они пришли с Анд, верно? Насколько мне известно, веревочных мостов нет ни в Мату-Гросу – если не считать вот этого, – ни вообще в Бразилии. Местные индейцы даже не знают, как их делать. Да и зачем, если они в них не нуждаются? Но инки и их потомки умели строить веревочные мосты – жителям Анд они просто необходимы.

– Я видел подобный мост в Перу, – сказал Гамильтон, – высоко в горах, на реке Апуримак, на высоте примерно трех с половиной тысяч метров. Тамошние индейцы используют в качестве основных опор шесть толстых плетеных соломенных тросов: четыре – для пешеходной дорожки, два – для перил. Для крепления по бокам протягивают веревки поменьше, а на дорожке делают настил из веток, так что только трехлетний ребенок способен провалиться сквозь щели. Новый мост может выдержать одновременно несколько десятков человек. Но этот, боюсь, не новый.

Вниз по склону спускалась под углом примерно в шестьдесят градусов узкая расщелина. По этой расщелине протекал, а вернее, падал, перепрыгивая с уступа на уступ, небольшой ручей, питавшийся из источника, расположенного где-то выше. С одной стороны расщелины были вырублены, видимо много лет назад, грубые ступени.

Гамильтон и его спутники начали спускаться. Спуск был довольно крутой, но нельзя сказать, чтобы трудный или опасный, поскольку Гамильтон принял меры предосторожности: связав вместе несколько крепких лиан, он привязал один конец полученной веревки к дереву, а второй опустил в расщелину.

У основания расщелины, как раз над тем местом, где водопад обрушивался в реку, в скале была выбита площадка размером примерно два с половиной на два с половиной метра. Гамильтон спустился на нее первым, остальные один за другим присоединились к нему.

Гамильтон осмотрел каменную тумбу и вбитый в площадку железный стояк. К обеим опорам были привязаны по три обтрепанные лианы. Гамильтон вынул нож и поскреб по стояку. Посыпались густые коричневые хлопья.

– Говорите тише, – велел он. – Видите эту ржавчину?

Он обернулся и окинул взглядом ущелье. Остальные сделали то же самое. Подвесной мост был очень хлипким и обветшалым. Перила и дорожка сильно износились. Несколько боковых веревок сгнили и отвалились.

– Мост не в лучшем состоянии, вы не находите? – сказал Гамильтон.

Судя по расширившимся глазам, Смит был напуган.

– Боже милостивый! Это же самоубийство! Только сумасшедший пойдет по такому мосту. Неужели вы думаете, что я стану рисковать своей жизнью?

– Конечно нет. С какой стати? Ведь вы здесь только ради нескольких снимков для газетной статьи. Было бы безумием рисковать из-за этого жизнью. Знаете что? Дайте мне ваш фотоаппарат, и я сделаю для вас снимки. Не забывайте: люди, которые сейчас там находятся, вряд ли обрадуются незваным гостям.

Немного помолчав, Смит произнес:

– Я предпочитаю сам доводить все до конца.

– Возможно, конец ближе, чем вы думаете. Уже достаточно стемнело. Я пойду первым.

– Сеньор Гамильтон, я гораздо легче… – начал Наварро.

– Спасибо. Но в том-то все и дело: у меня приличный вес, к тому же я понесу тяжелый груз. Если мост выдержит меня, остальным можно не волноваться.

Рамон пробормотал:

– У меня появилась одна мысль.

– У меня тоже. – И с этими словами Гамильтон ступил на мост.

– Что бы это могло значить? – спросила Мария.

– Он, наверное, подумал, что у них там может быть приветственный коврик.

– О, понимаю. Часовой.

Гамильтон непоколебимо шел по мосту. Точнее сказать, он непоколебимо продвигался вперед. Сам же мост был до ужаса колеблющимся и раскачивался из стороны в сторону. Гамильтон прошел уже больше половины пути. Середина моста провисла так сильно, что дальше пришлось подниматься словно по крутому склону. Впрочем, особых трудностей Гамильтон не испытывал и вскоре благополучно сошел на площадку, подобную той, что осталась на другой стороне ущелья. Он низко пригнулся, поскольку площадка была лишь ненамного ниже уровня плато, и осторожно поднял голову.

Там действительно находился часовой, но он не слишком серьезно относился к своим обязанностям. Развалившись в шезлонге, он курил сигарету. Гамильтон поднял согнутую руку до уровня плеча, держа за лезвие свой тяжелый нож. Часовой затянулся, и огонек сигареты осветил его лицо. Когда рукоятка ножа ударила его точно между глаз, он, не издав ни звука, наклонился набок и упал с шезлонга.

Гамильтон обернулся и трижды посигналил фонариком. Через несколько минут к нему один за другим присоединились остальные восемь человек, пребывавшие в растрепанных чувствах после перехода по шаткому мостику.

– Давайте поищем главного, – предложил Гамильтон.

Он мог найти здесь дорогу с завязанными глазами и в полном молчании повел своих спутников через древние руины. Вскоре он остановился и указал вперед.

Там стоял большой и довольно новый деревянный дом, в окнах которого горел свет. Слышался гул голосов.

– Это казарма, – пояснил Гамильтон. – Столовая и жилые помещения. Тут живет охрана.

– Охрана? – нахмурился Трейси. – Зачем?

– Нечистая совесть требует защиты.

– Что это шумит? – спросил Смит.

– Генератор.

– Куда мы теперь пойдем?

– Вон туда, – показал Гамильтон.

У подножия огромного зиккурата находилось еще одно деревянное строение, меньших размеров. В его окнах тоже горел свет.

– Там живет нечистая совесть. – Гамильтон помолчал и добавил: – Человек, который давно уже не может спокойно спать по ночам.

– Мистер Гамильтон… – начал Сильвер.

– Ладно, ладно. Рамон, Наварро, вы видите то же, что и я?

– Да, – отозвался Рамон. – В тени у крыльца стоят двое.

Немного поразмыслив, Гамильтон сказал:

– Интересно, что они там делают?

– Сейчас пойдем спросим.

Близнецы растворились в темноте.

– Кто эти двое? – спросил Смит. – Я говорю о ваших помощниках. Они не бразильцы.

– Верно.

– Европейцы?

– Да.

Рамон и Наварро вернулись так же бесшумно и незаметно, как и исчезли.

– Ну, – поинтересовался Гамильтон, – что они сказали?

– Не слишком много, – ответил Наварро. – Завтра расскажут, когда проснутся.

Глава 9

Внутри меньшего деревянного дома была просторная комната, служившая одновременно гостиной и столовой. Ее стены были сплошь увешаны флагами, вымпелами, портретами, мечами, рапирами, оружием и картинами – все немецкого происхождения. За столом сидел крупный краснолицый мужчина с тяжелой челюстью и обедал в одиночестве, запивая еду пивом из большой оловянной кружки. Он удивленно поднял голову, когда дверь неожиданно отворилась.

С пистолетом в руке в комнату вошел Гамильтон. За ним последовали Смит и другие участники экспедиции.

– Guten Abend[30], – произнес Гамильтон. – Я привел к вам вашего старого друга. – Он кивнул в сторону Смита. – Полагаю, старые друзья должны улыбнуться, пожать друг другу руки и сказать «привет», не так ли? Или нет?

Пистолет Гамильтона выстрелил, выщербив ямку в столе перед сидящим.

– Экие беспокойные руки! – посетовал Гамильтон. – Рамон, проверь.

Его помощник обошел вокруг стола и достал из выдвинутого наполовину ящика пистолет.

– Проверь другой ящик, – приказал Гамильтон.

Рамон извлек из стола еще один пистолет.

– Трудно вас винить, – заметил Гамильтон. – В наши дни воры и грабители встречаются на каждом шагу. А что это за неловкое молчание? Позвольте мне представить вас друг другу. За столом сидит генерал-майор СС Вольфганг фон Мантойфель, которого все теперь знают как Брауна или Джонса. Рядом со мной стоит полковник СС Генрих Шпац, также известный как Смит. Главный инспектор концентрационных лагерей на территории Польши и его заместитель, воры грандиозных масштабов, убийцы стариков-священников, грабители монастырей. Вспомните место вашей последней встречи – тот греческий монастырь, в котором вы заживо сожгли монахов. Впрочем, вы оба – специалисты по кремации, не правда ли?

Ни генерал, ни полковник не ответили. В комнате стояла мертвая тишина. Глаза всех присутствующих были устремлены на Гамильтона. Всех, кроме Шпаца и фон Мантойфеля: эти двое смотрели только друг на друга.

– Печально, – сказал Гамильтон. – Очень печально. Шпац проделал весь этот длинный путь, чтобы увидеть вас, фон Мантойфель. Конечно, он пришел, чтобы убить вас, но ведь пришел же. Вероятно, хочет прояснить дело с той дождливой ночью в порту Вильгельмсхафена.

Раздался сухой треск малокалиберного автоматического пистолета. Трейси упал на пол, выронив оружие из безвольной руки, и по состоянию его головы было ясно, что он уже никогда не поднимется. Сильно побледневшая Мария держала в руках пистолет.

– Я держу вас под прицелом, – предупредил Гамильтон.

Мария убрала пистолет в карман куртки и сказала:

– Трейси хотел убить вас.

– Это правда, – подтвердил Рамон.

Гамильтон озадаченно смотрел на нее:

– Он хотел убить меня и тогда вы убили его?

– Я ожидала этого.

Наварро задумчиво произнес:

– Мне кажется, эта юная леди совсем не такая, как мы о ней думали.

– Похоже на то, – так же задумчиво отозвался Гамильтон. – На чьей вы стороне? – спросил он Марию.

– На вашей.

Шпац наконец отвел глаза от фон Мантойфеля и в полном недоумении уставился на своего доверенного секретаря. Мария тихо продолжала:

– Иногда трудно отличить еврейку от женщин других национальностей.

– Вы израильтянка? – уточнил Гамильтон.

– Да.

– Из разведки?

– Верно.

– А! Не желаете ли заодно пристрелить и Шпаца?

– Его ждут в Тель-Авиве.

– А если не удастся?

– Тогда да.

– Приношу вам свои безоговорочные извинения. Вы становитесь очень непопулярным, Шпац. Но до фон Мантойфеля вам далеко. Израильтяне хотят заполучить его по вполне очевидным причинам. Греки… – Он кивнул на Рамона и Наварро. – Эти два джентльмена – офицеры греческой военной разведки. Грекам вы нужны по тем же причинам. – Гамильтон перевел взгляд на Хиллера. – Кстати, они и снабдили меня теми золотыми монетами. – Он снова повернулся к фон Мантойфелю: – Бразильское правительство хочет наказать вас за выселение племени муиска и убийство многих его представителей, а лично я – за убийство доктора Ганнибала Хьюстона и его дочери Люси.

Фон Мантойфель улыбнулся и наконец заговорил:

– Боюсь, вы все хотите слишком многого. Но у вас ничего не выйдет!

Раздался звон разбитого стекла, и в трех окнах показались стволы трех автоматических винтовок. Фон Мантойфель удовлетворенно улыбнулся:

– Любой, у кого будет найдено оружие, будет застрелен на месте. Нужно ли объяснять, как вам следует поступить?

Объяснять не пришлось. Все оружие со стуком упало на пол, в том числе два пистолета, принадлежащие Смиту и Хиллеру, о которых Гамильтон и не подозревал.

– Вот так, – кивнул фон Мантойфель. – Это гораздо лучше кровавой бани, правда? Какие же вы простаки! Думаете, как мне удавалось выживать все это долгое время? Только благодаря постоянным предосторожностям. Таким, как эта маленькая кнопочка у меня под правой ногой.

Вошли четверо вооруженных мужчин и молча принялись обыскивать пленников. Как и следовало ожидать, ничего не нашли.

– Посмотрите в рюкзаках, – приказал фон Мантойфель.

И здесь обыск ничего не дал.

– Теперь я собираюсь перекинуться словечком со своим старым другом Генрихом, который, как мне кажется, напрасно проделал столь долгий путь. Да, и еще с этим человеком. – Он указал на Хиллера. – Насколько я понимаю, он помощник моего бывшего товарища по оружию. Остальных вместе с их отвратительным имуществом отправьте в старый амбар. Возможно, я захочу подвергнуть их интенсивному и, боюсь, весьма болезненному допросу. А может быть, и нет. Я решу позже, после того как поболтаю с Генрихом.

Глава 10

Старый амбар был выстроен из прекрасно обтесанного и тщательно подогнанного камня без малейших признаков строительного раствора. На площади размером шесть на три с половиной метра размещались шесть бункеров для зерна, по три с каждой стороны, разделенных толстыми перегородками из струганого дерева. В центре амбара горела свисающая с потолка тусклая электрическая лампочка без абажура. Окон не было, как не было и двери – только дверной проем, совершенно бесполезный, потому что снаружи возле него стоял часовой с карабином на изготовку. Мебели никакой тоже не было. Гамильтону и его товарищам по несчастью ничего не оставалось, кроме как смотреть друг на друга или на часового, который стоял, направив на них старый, но, без сомнения, все еще смертоносный «шмайссер», и, казалось, только и ждал повода пустить свое оружие в дело.

Наконец Наварро прервал молчание:

– Я опасаюсь за здоровье нашего мистера Смита. Да и Хиллера тоже, если уж на то пошло.

– Нечего думать об их чертовом здоровье, – пробурчал Гамильтон. – Лучше начинай опасаться за свое собственное. Когда он разберется с теми двумя, кто, по-твоему, будет следующим в его списке, независимо от того, позволит ли он себе удовольствие немножко попытать нас вначале? – Гамильтон вздохнул. – Позволь уж старому надежному секретному агенту Гамильтону сказать все. Фон Мантойфель знает, кто такой я и кто такая Мария. Знает с моих слов, что вы двое – офицеры греческой разведки. Он просто не может оставить нас в живых и, боюсь, не пощадит и Сильвера с Серрано.

– А пока что, – неожиданно заговорил Серрано, – не могли бы мы с вами перекинуться парой слов?

– Говорите.

– Я хотел бы с глазу на глаз.

– Ну, если вам так угодно.

Они отошли в угол, и Серрано заговорил приглушенным голосом. Гамильтон поднял брови, и на его лице отразилось изумление – эмоция, которую он практически никогда не проявлял. Потом он пожал плечами, дважды кивнул, в задумчивости повернулся и посмотрел на часового.

– Крупный мужчина, – заметил он. – Мой размер. С головы до ног в черном: берет, куртка, брюки, ботинки. Мне пригодилась бы его одежда и, что гораздо важнее, его оружие. А самое главное, и то и другое нужно мне немедленно.

– Нет ничего легче, – съязвил Рамон. – Просто попросите у него.

Гамильтон не ответил. Вместо этого он сделал нечто такое, что вызвало у Марии судорожный вздох: он с какой-то свирепостью укусил себя за подушечку большого пальца левой руки. Из пальца сразу потекла кровь. Гамильтон сдавил поврежденное место, чтобы кровь полилась еще сильнее, и вымазал ею лицо недоумевающего Рамона.

– Это в интересах дела, – объяснил Гамильтон. – Дружище, ну и драку мы с тобой сейчас устроим!

«Драка» началась в углу амбара, вне поля зрения часового, который не был бы человеком, если бы не захотел найти источник доносящихся до него звуков борьбы, криков и ругательств. Он шагнул в дверной проем.

Гамильтон и Рамон колошматили друг друга с дикой яростью, пинались ногами и размахивали кулаками. Создавалось впечатление, что они собираются нанести друг другу тяжкие телесные повреждения. Часовой был удивлен происходящим, но ничего не заподозрил. У него было неподвижное звероподобное лицо без признаков мощного интеллекта.

– Прекратите! – рявкнул он. – Эй, вы, психи! Прекратите, или…

Он внезапно замолчал, когда один из дерущихся, получив особенно сильный удар, зашатался и упал на спину, наполовину вывалившись в дверной проем. Глаза у него закатились, лицо было залито кровью. Часовой шагнул к нему, чтобы пресечь в зародыше дальнейшие беспорядки, и в тот же момент руки Рамона сомкнулись на его лодыжках.

Четверо мужчин приготовились вынести из комнаты фон Мантойфеля три уложенных на носилки тела, прикрытые одеялами. Хозяин комнаты глубокомысленно изрек:

– Было бы роковой ошибкой позволять врагу жить дольше, чем необходимо. – Он на мгновение задумался. – Бросьте их в реку. Нужно позаботиться о бедных голодных пираньях. Что касается остальных наших приятелей, сидящих в амбаре, вряд ли они выдадут мне еще какую-нибудь полезную информацию. Вы знаете, что делать.

– Да, господин генерал, – ответил один из них, – мы знаем, что делать, – и оскалился в предвкушении.

Фон Мантойфель посмотрел на часы:

– Жду вас обратно через пять минут – после того, как подадите пираньям второе блюдо.

Одетый во все черное человек стоял лицом к амбару, держа наготове «шмайссер». Услышав у себя за спиной шум шагов, он быстро оглянулся. Метрах в тридцати от него появились четверо мужчин, те самые, что избавились от Шпаца и Хиллера. У каждого с плеча свисал автомат. Человек в черном, не отрывая глаз от дверей амбара, подождал, пока уши не подскажут ему, что группа людей находится не далее чем в пяти метрах, и резко развернулся вместе со «шмайссером», изрыгающим огонь.

– Играете наверняка? – негромко произнесла Мария. – Совсем не обязательно было их убивать.

– Конечно, конечно. Просто я не хотел, чтобы они убили меня. С загнанными в угол крысами не стоит заигрывать. Это отчаянные люди, и можно поклясться, что все они – хорошо обученные и опытные убийцы. Я вовсе не чувствую себя виноватым.

– И правильно, – подхватил Рамон, который, так же как и его брат, совершенно спокойно отнесся к происшедшему. – Хороший нацист – мертвый нацист. Итак, у нас пять автоматов. Что будем делать?

– Останемся в амбаре, поскольку здесь мы в безопасности. У фон Мантойфеля человек тридцать или сорок, а может, и больше. На открытой местности они нас уничтожат. – Гамильтон посмотрел на шевельнувшегося часового. – А, малыш приходит в себя! Давай-ка пошлем его прогуляться и заодно сообщить начальству, что положение слегка изменилось. Снимите с него форму, пусть фон Мантойфель немножко поволнуется.

Фон Мантойфель, сидя за столом, делал какие-то заметки, когда в дверь постучали. Он посмотрел на часы и удовлетворенно улыбнулся. Прошло ровно пять минут после ухода его людей и две минуты с тех пор, как раздалась автоматная очередь, означавшая, что с шестью пленниками покончено. Он пригласил подчиненных войти, сделал последнюю запись, сказал:

– Вы очень пунктуальны, – и поднял голову.

От неожиданности у него чуть глаза не вылезли из орбит: стоявший перед ним человек был в одном нижнем белье и с трудом держался на ногах.

Амбар погрузился во тьму. Единственная лампочка была выключена, и лишь молодая луна лила на землю свой слабый свет.

– Прошло пятнадцать минут – и ничего, – заметил Рамон. – Это хорошо?

– Это вполне естественно, – ответил Гамильтон. – Мы в темноте, и люди фон Мантойфеля будут хорошо видны, если выйдут из укрытия. Вот они и не высовываются. Что еще они могут сделать? Попытаться выкурить нас отсюда, если ветер будет подходящим? Но ветра нет, а значит, нет и дыма.

– Будут морить нас голодом? – предположил Рамон.

– Ну, это может продлиться очень долго.

Время ползло еле-еле. Все, кроме Наварро, стоявшего у дверного проема, улеглись на пол и тщетно пытались заснуть. Некоторые даже закрыли глаза, но все равно бодрствовали.

– Прошло два часа, – сказал Наварро. – Два часа – и по-прежнему ничего.

– Чем ты недоволен, часовой? Мешаешь мне спать. – Гамильтон сел. – Хотя я вряд ли засну. Эти люди наверняка что-то замышляют. У меня кончились сигареты. У кого-нибудь закурить найдется?

Серрано предложил ему пачку.

– Думал, вы спите. Спасибо, Серрано. Знаете, я долго колебался, верить или нет тому, что вы мне рассказали. Но теперь я вам верю, хотя бы по той причине, что все так и есть, как вы говорили. По-видимому, я должен перед вами извиниться. – Гамильтон запнулся. – Похоже, извиняться входит у меня в привычку.

Рамон полюбопытствовал:

– Можно узнать, по какому поводу вы извиняетесь сейчас?

– Конечно можно. Серрано работает на правительство. Полковник Диас, следуя принципу «знать только то, что нужно», забыл сказать мне об этом.

– На правительство?

– На министерство культуры. Он занимается изобразительным искусством.

– Помоги нам бог! – воскликнул Рамон. – Мне казалось, что в этих богом забытых краях вполне достаточно всяких природных хищников, чтобы добавлять сюда еще и хищников от культуры. Что, ради всего святого, вы здесь делаете, Серрано?

– Я тоже хотел бы это выяснить.

– Какая откровенность! Правда, сеньор Гамильтон?

– Я же вам говорю, что и сам узнал об этом пару часов назад, – откликнулся Гамильтон.

Рамон укоризненно посмотрел на него:

– Ну вот, вы опять!

– Что такое?

– Опять становитесь загадочным и уклончивым.

Гамильтон пожал плечами и ничего не ответил.

– Благородное сомнение не требует извинений, – сказал Серрано.

– Если бы только это, – вздохнул Гамильтон. – Я считал вас человеком Хиллера. Еще в Ромоно, когда мы впервые встретились. Должен признаться, это я стукнул вас по шее. Конечно, я верну вам деньги, которые взял из вашего бумажника. С шеей сложнее. Не знаю, что могу для нее сделать. Простите меня.

– Простите, простите, – передразнила его Мария. – Интересно, кто-нибудь намерен прощать меня?

Наступило короткое молчание, потом Гамильтон мягко сказал:

– Я же извинился.

– Извиняться и прощать не одно и то же, и вы явно считаете, что мое общение со Смитом – а это, на мой взгляд, самое обтекаемое определение – было непростительным. Тут все зависит от того, кто будет судить и кто первым бросит камень. Две мои бабушки и два деда умерли в Освенциме, и вероятность того, что именно фон Мантойфель и Шпац отправили их туда, очень велика. Знаю, мир уже устал слушать об этом, но в концентрационных лагерях погибло шесть миллионов евреев. Неужели я поступила неправильно? Я знала, что, если достаточно долго пробуду со Смитом, он приведет меня к фон Мантойфелю, который и был нам нужен на самом деле. А оставаться со Смитом я могла только таким образом. И вот теперь я, точнее, мы нашли Мантойфеля. Неужели я так уж неправа?

– Значит, Тель-Авив? – Гамильтон даже не пытался скрыть свое отвращение. – Еще один из этих варварских показательных процессов, как над Эйхманом?[31]

– Да.

– Фон Мантойфель никогда не покинет Затерянный город.

– Этот доктор Хьюстон, – осторожно спросил Серрано. – Он так много для вас значит? И его дочь?

– Да.

– Вы были здесь в то время, когда они… умерли?

– Когда их убили. Нет. Я был в Вене. Но мой друг Джим Клинтон был здесь. Он их похоронил. И даже сделал надгробие с надписью – выжег ее по дереву. Позднее фон Мантойфель убил и его.

– Вы были в Вене? – переспросила Мария. – В Визентале? В Институте?

– О чем вы, юная леди? – удивился Серрано.

– Выбирайте выражения, мистер Серрано. Я вам не юная леди. Институт – это центральная еврейская организация по розыску и поимке военных преступников. Он расположен именно в Австрии, а не в Израиле. Мистер Гамильтон, почему у руководства левая рука никогда не знает, что делает правая?

– Видимо, все тот же старый принцип «знать только то, что нужно». Все, что я действительно знаю, так это то, что у меня была двойная причина охотиться на Мантойфеля. Я дважды близко подбирался к нему в Аргентине, дважды – в Чили, один раз – в Боливии, дважды – в Колонии-555. Неуловимый тип, вечно в бегах, всегда окружен головорезами из нацистов. Но теперь мне удалось его поймать.

– Или наоборот, – заметил Серрано.

Гамильтон не ответил.

– Ваши друзья похоронены здесь?

– Да.

До рассвета оставалось полчаса.

– Я хочу есть и пить, – пожаловался Наварро.

– Глубоко тронут твоими страданиями, – ответил Гамильтон. – Однако ты жив, а это гораздо важнее. Я не хотел огорчать всех вас еще больше, высказывая то, что у меня на уме, но, честно говоря, не очень верил, что мы доживем до утра.

– И как бы им удалось справиться с нами? – спросил Рамон.

– Вообще-то, это довольно просто. Есть множество способов. Например, с помощью небольшой пушки, ракетной установки или миномета. Они могли просто кинуть в дверной проем килограмм-другой взрывчатки. Возможно, шрапнель кое-кого из нас и не достала бы, зато взрывная волна в этом замкнутом пространстве уж точно прикончила бы всех. Они могли сзади подобраться по крыше к двери и швырнуть несколько гранат или шашек. Эффект был бы такой же. Может быть, у них не оказалось под рукой ничего из перечисленного, но в это я не поверю ни на минуту: фон Мантойфель всегда таскает с собой вооружения на целый батальон. Не верю я и в то, что такая идея вообще не приходила ему в голову. Скорее всего, он решил, и не без причины, что в темноте мы опасны, и ждет рассвета, чтобы покончить с нами.

Серрано уныло заметил:

– А ведь рассвет уже совсем скоро.

– И в самом деле.

При первых слабых проблесках света Мария, Серрано и Сильвер с удивлением наблюдали за тем, как Гамильтон достал из рюкзака кинокамеру, вынул ее из футляра, откинул боковую крышку, за которой обнаружился приемопередатчик, выдвинул антенну и заговорил в микрофон:

– Ночной дозор! Ночной дозор!

В динамике раздалось потрескивание, и кто-то немедленно ответил:

– Ночной дозор, мы вас слышим.

– Приступайте немедленно.

– Вас поняли. Сколько стервятников?

– Предположительно от тридцати до сорока.

– Повторите за мной: «Оставаться в укрытии. Напалм».

– Оставаться в укрытии. Напалм. – Гамильтон выключил рацию. – Полезная штучка, правда? Полковник Диас очень предусмотрителен.

– Напалм! – воскликнул Рамон.

– Ты сам слышал.

– Но напалм!

– Ну да, в воздушном десанте очень крутые ребята. Однако они не используют напалм напрямую и не намерены сбрасывать его нам на голову. Они возьмут в кольцо этот участок. Прием не новый, но весьма устрашающий.

Гамильтон нажал на другую кнопку на камере, и послышался слабый прерывистый сигнал.

– Радиомаяк, – объяснил Рамон неизвестно кому. – Как еще, по-вашему, десантники смогут найти это место?

– У вас все было заранее организовано, но вы даже и не подумали рассказать нам! – с горечью сказала Мария.

– Да с какой стати? – спокойно ответил Гамильтон. – Мне ведь никто ничего не рассказывает.

– Сколько времени им потребуется, чтобы добраться сюда?

– Минут двадцать, не больше.

– И как раз в это время рассветет?

– Да, примерно так.

– Уже начало светать. Атака может начаться до того, как подоспеют ваши друзья.

– Очень сомневаюсь. Во-первых, фон Мантойфелю и его подчиненным потребуется некоторое время, чтобы подготовиться, и если мы не сможем сдерживать их в течение нескольких минут после этого, значит мы вообще не имели права здесь появляться. Во-вторых, как только они заслышат звук вертолетов, им тут же станет не до нас.

Стало уже заметно светлее, но двор оставался пустым. Если фон Мантойфель и готовился начать атаку, то очень умело это скрывал.

Вскоре Рамон сказал:

– Звук моторов. Слышите? Они приближаются с юга.

– Я ничего не слышу, но если ты говоришь, что они приближаются, значит так и есть. Ты видишь то же, что и я?

– Да. Я вижу человека с биноклем на крыше большого дома. Должно быть, у него тоже хороший слух. По ногам?

– Если можешь.

Характерным для него быстрым движением Рамон вскинул винтовку и нажал на спусковой крючок. Мужчина с биноклем свалился на крышу и через несколько секунд поспешно стал удирать ползком, опираясь на руки и на одно колено и волоча ногу. Гамильтон заметил:

– По-видимому, наш друг генерал фон Мантойфель утратил хладнокровие, раз он позволяет своим людям делать такие глупости. Думаю, наблюдателей мы больше не увидим. – Он ненадолго замолчал. – Теперь и я слышу.

Шум двигателей быстро усиливался по мере приближения вертолетов и превратился в почти нестерпимый грохот, когда три большие военные машины начали снижаться между отражающими звук стенами ущелья.

– Всем внутрь! – приказал Гамильтон.

Мария задержалась в дверном проеме:

– Можно посмотреть?

Гамильтон бесцеремонно втолкнул ее внутрь, за деревянную перегородку, и сам укрылся там же.

– Это напалм, дурочка! Может и сюда случайно залететь.

– Ракеты? Или бомбы?

– Боже упаси! Это уже достояние истории.

Через несколько мгновений Мария, вынужденная кричать, чтобы ее услышали, пожаловалась:

– Какой ужасный запах!

– От напалма.

– Может быть… может, нужно выйти и помочь им?

– Помочь? Мы им только помешаем! Поверьте, этим парням никакая помощь не требуется. И кстати, вам не приходит в голову, что они скосят нас раньше, чем мы успеем сделать три шага от амбара? Они ведь не знают, кто мы, а у десантников есть странная привычка сначала стрелять, а потом спрашивать. Так что – немного осторожности и терпения, пока мир и покой не воцарятся вновь.

Мир и покой наступили через две минуты. Шум вертолетных двигателей затих. Потом прозвучала сирена, вероятно означающая, что операция окончена. Не было сделано ни единого выстрела.

Наконец Гамильтон сказал:

– Думаю, бесстрашный капитан Гамильтон и его храбрая команда могут теперь без особого риска выглянуть наружу.

Один за другим все вышли из амбара.

Во дворе перед зиккуратом стояли три военных вертолета. Руины древнего города были окружены кольцом дыма от догорающего напалма. Около полусотни десантников, очень крепких, очень уверенных и, разумеется, вооруженных до зубов, держали под прицелом три дюжины сподвижников фон Мантойфеля, а четверо десантников, один из которых нес коробку с наручниками, обходили пленных и сковывали им запястья за спиной. Впереди стоял фон Мантойфель собственной персоной, уже в наручниках.

Когда Гамильтон и остальные приблизились к центру двора, к ним направился армейский офицер.

– Мистер Гамильтон? Майор Рамирес к вашим услугам.

– Вы уже оказали нам достаточно услуг. – Гамильтон обменялся с майором рукопожатием. – Мы вам весьма признательны. Все проделано очень профессионально.

– Мои люди разочарованы, – сказал Рамирес. – Мы надеялись на более серьезное, э-э, тренировочное занятие. Хотите сразу уехать отсюда?

– Через час, если можно. – Гамильтон показал на фон Мантойфеля. – Я хотел бы поговорить с этим человеком.

Двое солдат подвели генерала. Его лицо было серым и невыразительным.

– Майор, – сказал Гамильтон, – это генерал-майор СС Вольфганг фон Мантойфель.

– Вероятно, последний из этих отвратительных военных преступников? Я не обязан пожимать ему руку?

– Не обязаны. – Гамильтон изучающе посмотрел на Мантойфеля. – Вы наверняка уже убили полковника Шпаца. И Хиллера. А также доктора Хьюстона, его дочь, несколько десятков индейцев-муиска и бог знает сколько еще других людей. Ну что ж, все когда-нибудь кончается. С вашего позволения, майор, тут есть несколько вещей, которые я хотел бы показать фон Мантойфелю.

Вместе с группой солдат, вооруженных лопатами, мощными электрическими фонарями и двумя прожекторами, питающимися от аккумуляторов, все направились к основанию зиккурата.

– Этот зиккурат уникален, – сказал Гамильтон. – Другие подобные сооружения целиком сплошные. А в этом есть коридоры и камеры, как в больших египетских пирамидах. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он повел всю группу по извилистым, разрушающимся проходам, и наконец они оказались в низкой сводчатой пещере с гладкими стенами, из которой хода дальше не было. Пол был усеян обломками камней и огромным количеством гравия, слой которого достигал полуметра. Гамильтон поговорил с Рамиресом и указал конкретное место. Восемь солдат с лопатами немедленно принялись копать. За короткое время был расчищен участок размером два на два метра, и в полу обнаружилась квадратная каменная плита с вделанными в нее железными кольцами. В кольца вставили ломы и, приложив определенные усилия, подняли плиту.

В полу пещеры открылся проем, из которого вниз вела лестница. Все спустились по ней, прошли по коридору с грубо обтесанными стенами и остановились у тяжелой деревянной двери.

– Ну вот, Серрано, – сказал Гамильтон, – здесь вы найдете то, что искали. А что до вас, фон Мантойфель, поразмышляйте напоследок над иронией судьбы. Вы бы отдали свою жизнь и душу, если бы она у вас имелась, за то, что лежит за этой дверью, но все эти годы вы сидели наверху, даже не догадываясь о том, что находится под вами.

Он замолчал, словно погрузившись в какие-то мысли, а затем продолжил:

– Там совершенно темно. Нет ни окон, ни светильников. Майор, будьте любезны, прикажите своим людям включить все фонари и прожекторы. Боюсь, воздух там немного затхлый, но это никому не повредит. Рамон, Наварро, помогите мне открыть дверь.

Тяжелая дверь долго не поддавалась, но в конце концов отворилась с мрачным скрежетом. Гамильтон взял один из прожекторов и вошел внутрь, остальные держались позади него.

Большая квадратная пещера была выдолблена прямо в скале. По всем четырем ее сторонам были устроены каменные полки, вырубленные в скале на глубину сорока сантиметров. Глазам вошедших предстало удивительное, невероятное зрелище: вся пещера сверкала и переливалась блеском тысяч и тысяч изделий из чистого золота.

Здесь были чаши, кувшины и разнообразная посуда – все из чистого золота. Здесь были шлемы, щиты, таблички, ожерелья, бюсты и статуэтки – все из чистого золота. Здесь были колокольчики, флейты, окарины, цепи, вазы, нагрудные пластины, ажурные головные уборы, филигранной работы маски и ножи – все из чистого золота. Здесь были обезьянки, аллигаторы, змеи, орлы, кондоры, пеликаны, грифы и бесчисленные ягуары – все из чистого золота. И в дополнение ко всему здесь стояло шесть открытых сундуков, сверкающих несметным количеством драгоценных камней, по большей части изумрудов. Эта сокровищница далеко превосходила все самые смелые мечты.

Благоговейное молчание длилось целую вечность. Первым заговорил Серрано:

– Утерянные сокровища индейцев! Эльдорадо, о котором мечтали миллионы! Испанцы всегда считали, что некое исчезнувшее племя унесло с собой несметные богатства. Человечество верило в красивый миф, и тысячи людей погибли, пытаясь отыскать Эльдорадо. Но это не миф!

Было очевидно, что он едва способен поверить собственным глазам.

– Это, конечно, миф, – сказал Гамильтон. – Но золотые сокровища действительно были, просто все искали совсем не в том месте – в Гвиане. И искали совсем не то – все думали, что ищут золото благородных инков. Но его не существовало. Все эти изделия, которые мы видим, создал народ квимбайя из долины реки Каука, величайшие мастера-златокузнецы в мире. Золото для них не имело коммерческой ценности – это был просто красивый материал.

– И испанцы наверняка переплавили бы все и отправили в Испанию в виде слитков. Мистер Гамильтон, вы оказали миру искусства неоценимую услугу. А ведь вы единственный не индеец, который знал о сокровищах. Вы могли бы стать самым богатым человеком на свете.

Гамильтон пожал плечами:

– Они всегда принадлежали народу квимбайя.

– И что теперь со всем этим делать? – спросил Рамирес.

– Здесь будет национальный музей. Настоящие владельцы сокровищ, индейцы-муиска, вернутся сюда и станут их хранителями. Боюсь, в этот музей будут допущены немногие – лишь самые знаменитые ученые со всего мира и только небольшими группами. Бразильское правительство, которое пока даже не знает о местонахождении города, решило, что муиска должны быть защищены от цивилизации.

Гамильтон посмотрел на фон Мантойфеля. Тот в полном трансе созерцал огромные сокровища, так долго лежавшие у него под ногами. Он был ошеломлен, как, впрочем, и все остальные.

– Фон Мантойфель! – окликнул его Гамильтон.

Генерал медленно повернул голову и посмотрел на него невидящими глазами.

– Пойдемте. Я хочу вам показать еще кое-что.

Гамильтон прошел в другую пещеру, гораздо меньших размеров. В дальнем ее конце стояли рядом два каменных саркофага. На каждом лежала простая сосновая доска с выжженной надписью.

– Эти надписи, фон Мантойфель, сделал мой друг. Джим Клинтон. Помните Джима Клинтона? А должны бы помнить. В конце концов, вы убили его вскоре после этого. Читайте. Читайте вслух!

Все тем же невидящим взглядом фон Мантойфель обвел пещеру, посмотрел на Гамильтона и затем прочитал:

– «Доктор Ганнибал Хьюстон. Покойся с миром».

– А вторую?

– «Люси Хьюстон Гамильтон. Возлюбленная жена Джона Гамильтона».

Все посмотрели на Гамильтона. На лицах окружающих медленно начало проступать понимание.

– Я уже мертвец, – произнес генерал.

Гамильтон, Рамон, Наварро и идущие следом за ними фон Мантойфель и все остальные направлялись к вертолету, стоявшему на краю двора, всего в нескольких метрах от края плато. Неожиданно фон Мантойфель, руки которого все еще были скованы наручниками за спиной, побежал к обрыву. Рамон бросился было за ним, но Гамильтон поймал его за руку:

– Оставь его. Ты же слышал, что он сказал. Он уже мертвец.

Цирк

Посвящается Хуану Игнасио

Глава 1

– Если бы вы были настоящим армейским полковником, – сказал Пилгрим, – а не самой неубедительной подделкой, какую я когда-либо видел, то вас следовало бы произвести в генералы. Прекрасная работа, дорогой Фосетт, просто прекрасная!

Пилгрим был правнуком английского пэра, и это чувствовалось во всем. В манере одеваться и говорить он был немного фатоват и определенно напоминал человека эпохи короля Эдуарда, не хватало только монокля и галстука вроде тех, что носили выпускники Итона. Свои безупречно скроенные костюмы Пилгрим покупал на Сэвил-роу, рубашки заказывал у «Тернбула и Эссера», а пара ружей стоимостью четыре тысячи долларов каждое (он считал, что они достались ему по дешевке) была приобретена, разумеется, у Пурди в Вест-Энде. Обувь, правда, была из Рима, ручной работы. Человека с такой внешностью любой кинорежиссер охотно взял бы на роль Шерлока Холмса.

Фосетт не обращал внимания на критику, похвалы или иронию в свой адрес. Мускулы его лица редко реагировали на что-либо. Возможно, именно благодаря этой особенности на его пухлом круглом лице почти не было морщин. Безмятежность Фосетта была обманчива: немалое число людей, чахнувших за решетками федеральных тюрем, довольно часто и с вполне объяснимой горечью свидетельствовали о том, что невозмутимое выражение его лица лживо вплоть до откровенной безнравственности.

Полуприкрыв глубоко посаженные глаза, Фосетт оглядел обставленную кожаной мебелью библиотеку и, задержав взгляд на ярком огне в камине, задумчиво заметил:

– Хотелось бы, чтобы в ЦРУ продвижение по службе было таким же эффектным и быстрым.

– Пустые мечты, мой мальчик! – Пилгрим был по крайней мере на пять лет младше Фосетта. – Как говорится, не мечтай о башмаках умирающего.

Некоторое время он с удовлетворением созерцал собственные итальянские башмаки, потом взглянул на великолепную коллекцию орденских ленточек на груди у собеседника.

– Вижу, вы обзавелись Почетной медалью Конгресса.

– Я подумал, что она соответствует моему характеру.

– Действительно. Это сокровище, которое вы недавно раскопали, этот Бруно – как вы его нашли?

– Его нашел не я, а Смизерс, пока я был в Европе. Смизерс у нас большой любитель цирка.

– Действительно. – Пилгриму явно нравилось это слово. – Значит, Бруно. Надо полагать, у него есть и фамилия.

– Вилдерман. Но он ею не пользуется – ни на арене, ни в жизни.

– Почему?

– Не знаю. Я с ним ни разу не встречался. По-видимому, Смизерс его тоже об этом не спрашивал. Вы стали бы спрашивать Пеле или Каллас, какие у них еще есть имена?

– Вы ставите его имя в один ряд с этими?

– Насколько я понимаю, в мире цирка еще подумали бы, ставить ли имена Пеле и Каллас в один ряд с Бруно.

Пилгрим взял в руки несколько листков бумаги.

– Он говорит на нужном нам языке как на родном.

– Это и есть его родной язык.

– В афишах его называют самым выдающимся воздушным гимнастом в мире. – Пилгрим упорно гнул свою линию. – Отважный юноша на летающей трапеции?[32] Что-то в этом роде?

– Это тоже. Но в первую очередь он – канатоходец.

– Лучший в мире?

– Его коллеги в этом не сомневаются.

– Если наша информация из Крау верна, это умение ему пригодится. Как я вижу, он утверждает, что великолепно владеет карате и дзюдо.

– Сам он ничего такого не утверждает. Это утверждаю я, вернее, Смизерс, а он эксперт в таких делах. Сегодня утром Смизерс наблюдал тренировку Бруно в клубе самураев. У инструктора в клубе черный пояс – высшее отличие в дзюдо. Когда Бруно его победил, инструктор удалился с таким видом, будто собирается немедленно подать заявление об уходе. Смизерс не видел, как Бруно разделывает людей в карате, но у него создалось впечатление, что ему это не понравилось бы.

– В досье говорится, что Бруно – менталист. – Пилгрим сложил пальцы рук домиком на манер Холмса. – Тем лучше для него. Но что такое менталист, черт возьми?

– Парень, который делает всякие умственные трюки.

– Разве нужно быть интеллектуалом, чтобы стать воздушным акробатом? – сдерживая раздражение, спросил правнук пэра.

– Я не знаю, должен ли воздушный гимнаст быть интеллектуалом или хотя бы просто умным. Это не важно. Практически все цирковые артисты выполняют одну, а иногда даже две работы в дополнение к их основной специальности. Некоторые заняты как рабочие – в цирке постоянно приходится перемещать массу оборудования. Другие выступают в качестве эстрадных артистов. Именно этим и занимается Бруно. Обычно рядом с цирком устраивают небольшую игровую площадку или площадку аттракционов – называйте как хотите, – которая используется для того, чтобы помочь зрителям, пришедшим в цирк, освободиться от лишних денег. Бруно выступает в маленьком театре, этаком разборном фанерном павильоне. Там он читает мысли посетителей, угадывает имя вашего прадеда, называет номера долларовых банкнот у вас в карманах, читает записки, вложенные в запечатанный конверт. И тому подобные штуки.

– Ну, мне все ясно. Подсадка в публику и прочие фокусы-покусы эстрадных «магов».

– Может быть, хотя говорят, что Бруно проделывает вещи, которым нет разумного объяснения и которых не могут повторить профессиональные фокусники. Но что нас больше всего интересует, так это его феноменальная, что называется фотографическая, зрительная память. Например, ему дают раскрытый журнал «Тайм». Бруно смотрит на текст пару секунд, возвращает журнал и предлагает назвать любое слово, местоположение которого вы ему укажете. Предположим, вы хотели бы узнать третье слово пятой строки во второй колонке на правой странице. Он вам тут же скажет, что это, допустим, «конгресс». Можно жизнью поручиться, что ответ будет правильным. Причем это касается текста на любом языке – даже на таком, которого Бруно не знает.

– Это я должен видеть. Кстати, если уж он такой гений, то почему бы ему не сосредоточиться исключительно на эстрадной работе? Он мог бы заработать на этом гораздо больше, чем выполняя с риском для жизни пируэты под куполом.

– Наверное. Не знаю. По словам Смизерса, Бруно платят отнюдь не гроши. Он – суперзвезда одного из лучших цирков в мире. Однако дело не только в этом. Бруно – ведущий в трио воздушных акробатов, которые называют себя «Слепыми орлами». Без него они пропадут. Как я понимаю, остальные двое не обладают ментальными способностями.

– Любопытно. Мы в нашей профессии не можем себе позволить излишнюю верность и сентиментальность.

– Сентиментальность – да. Верность – другое дело. Она важна для всех, тем более что эти двое из трио – младшие братья Бруно.

– Семейное трио?

– Я думал, вы знаете.

Пилгрим отрицательно покачал головой.

– Вы назвали их «Слепыми орлами»?

– Смизерс говорит, что это вовсе не преувеличение. По крайней мере, когда вы видите, как они работают. Возможно, эти люди и не рождены для того, чтобы парить в облаках, но к земле они тоже не слишком привязаны. Когда трапеция взлетает вверх, они поднимаются над землей на высоту двадцати пяти метров. А падать что с двадцати пяти, что с двухсот пятидесяти метров – разница небольшая. Тут можно сломать не только шею, но и пару сотен костей – все, что есть в человеческом теле. Особенно если у тебя завязаны глаза и ты не в состоянии понять, где верх, а где низ, пока твое тело не скажет тебе об этом со всей определенностью.

– Вы хотите сказать…

– Когда они перелетают с одной трапеции на другую, на них надеты черные перчатки из смеси шелка и хлопка. Некоторые считают, что в этих перчатках заключена какая-то хитрость, связанная с электричеством, вроде того, что отрицательные заряды притягиваются к положительным. Но это не так. Просто в перчатках легче обеспечить сцепление рук с трапецией. У них нет вообще никакой страховочной системы. Их капюшоны совершенно светонепроницаемы, но они никогда не ошибаются – ну, это очевидно, иначе сразу стало бы одним «слепым орлом» меньше. Полагаю, тут действует какая-то форма экстрасенсорного восприятия, что бы это ни значило. Только Бруно обладает подобным даром, поэтому он и ловит их.

– Я должен сам на это посмотреть. И хочу увидеть великого менталиста в работе.

– Никаких проблем. Нам как раз туда. – Фосетт взглянул на часы. – Пора идти. Полагаю, мистер Ринфилд нас уже ждет?

Пилгрим молча кивнул. У Фосетта дрогнул уголок рта, что должно было означать улыбку.

– Ну же, Джон! Все посетители цирка – в душе счастливые дети. А вы что-то не выглядите счастливым.

– Так и есть. В цирке работают люди двадцати пяти национальностей. Причем по крайней мере восемь из них – из Восточной Европы. Что, если кто-то из них меня не слишком любит да еще носит в заднем кармане мою фотографию? А если таких наберется несколько человек?

– Увы, такова цена славы. Но вы можете попробовать замаскироваться. – Фосетт самодовольно оглядел свою полковничью форму. – Например, переодеться подполковником?

Они отправились в центр Вашингтона в служебной машине без опознавательных знаков. Пилгрим и Фосетт сидели на заднем сиденье, а впереди, рядом с водителем, устроился седой лысоватый мужчина с совершенно незапоминающейся внешностью.

– Не забудьте, Мастерс, вы должны оказаться на сцене первым, – напомнил мужчине Пилгрим.

– Буду первым, сэр.

– Вы подобрали слово?

– Да, сэр. «Канада».

Уже смеркалось. Сквозь легкий моросящий дождик показалось здание с высоким куполом, украшенное множеством мигающих цветных лампочек, образующих замысловатый узор. Фосетт что-то сказал водителю, и машина остановилась. Мастерс, держа в руке свернутый журнал, молча вышел и мгновенно смешался с публикой, которая уже начала собираться возле цирка. Этот человек был просто создан для того, чтобы растворяться в толпе. Машина проехала еще немного и остановилась в непосредственной близости от входа. Пилгрим и Фосетт вошли в здание.

Широкий проход вел к местам для зрителей, расположенным амфитеатром. Полотняные цирковые шатры остались в прошлом, по крайней мере для больших цирковых трупп. Им на смену пришли зрительные залы и павильоны, многие из которых вмещали более десяти тысяч зрителей. Цирк, подобный этому, должен был иметь не меньше семи тысяч посадочных мест только для того, чтобы свести концы с концами.

Справа от прохода можно было бросить взгляд за кулисы, где в клетках рычали львы и тигры, беспокойно переминались с ноги на ногу слоны, лошади, пони и шимпанзе. Тут же продолжали оттачивать свое мастерство жонглеры: им, как и концертирующим пианистам, для поддержания квалификации нужно постоянно тренироваться. И над всем этим царил ни с чем не сравнимый, незабываемый запах цирка. В глубине кулис располагались помещения администрации, а за ними – артистические уборные, напротив которых, в дальнем углу, был широкий проход на арену, слегка изогнутый, чтобы взоры зрителей не могли проникнуть за кулисы.

Слева от прохода доносились звуки музыки, и это играл явно не Нью-Йоркский филармонический оркестр, как было объявлено. Музыка – если ее вообще можно было так назвать – была пронзительной, грохочущей, с резкими звуками трубы и звоном литавр. При любых других обстоятельствах она могла бы стать испытанием для барабанных перепонок, но на площадках аттракционов всегда звучала именно такого рода музыка, то ли по традиции, то ли потому, что она была здесь вполне уместна.

Пилгрим и Фосетт прошли в одну из дверей, ведущих на открытую площадку, на которой размещались разные аттракционы. Она занимала весьма скромное пространство, но недостаток размеров с лихвой возмещался количеством предлагаемых увеселений. От множества подобных ей площадок эта отличалась тем, что в одном из ее углов находился ярко раскрашенный павильон, сделанный, очевидно, из фанеры. К нему-то и направились Пилгрим и Фосетт, игнорируя другие сомнительные развлечения.

Над дверью павильона висела интригующая надпись: «Великий менталист». Уплатив по доллару за вход, Пилгрим и Фосетт вошли и встали в сторонке, чтобы не привлекать к себе внимание. Все места уже были заняты – «Великий менталист» пользовался популярностью.

На маленькой сцене стоял сам Бруно Вилдерман. Он был чуть выше среднего роста и довольно широк в плечах, однако не производил особого впечатления, возможно из-за того, что он был с головы до пят закутан в просторный, кричаще-яркий наряд китайского мандарина с широкими развевающимися рукавами. Смуглое лицо с орлиным носом, обрамленное длинными черными волосами, было умным и довольно приятным, но ничем не примечательным. Встретив Бруно на улице, вы вряд ли обернулись бы ему вслед.

– Посмотрите на его рукава, – вполголоса сказал Пилгрим. – В них можно спрятать не одну пару кроликов.

Но Бруно не собирался показывать фокусы. Он полностью сосредоточился на роли менталиста. Его голос был негромким и проникновенным, с легким иностранным акцентом – таким легким, что невозможно было определить, какой язык для него родной.

Менталист попросил женщину из публики задумать какой-нибудь предмет и шепотом сказать это своему соседу. Затем артист уверенно назвал задуманный предмет, и женщина подтвердила, что он прав.

– Подсадка! – не поверил Пилгрим.

Бруно пригласил трех добровольцев из зала подняться на сцену. После некоторого колебания вышли три женщины. Усадив их за стол, артист выдал дамам по листку бумаги и конверту и попросил изобразить какой-нибудь простой символ, а затем вложить листок в конверт. Пока они выполняли его просьбу, Бруно стоял лицом к аудитории. Когда все было готово, он повернулся к столу, держа руки за спиной, и внимательно изучил конверты, лежащие на столе. Через несколько секунд он сказал:

– В первом – свастика, во втором – вопросительный знак, в третьем – квадрат с двумя диагоналями. Вы не могли бы показать рисунки публике?

Дамы достали листки из конвертов и подняли их вверх. Это и в самом деле оказались свастика, вопросительный знак и квадрат с двумя диагоналями.

Фосетт наклонился к Пилгриму и спросил:

– Ну что, все три – подставные?

Пилгрим задумчиво посмотрел на него и ничего не ответил.

Бруно обратился к зрителям:

– Некоторые из вас могут подумать, что у меня в зале есть помощники. Но не могли же все прийти сюда только потому, что я всем заплатил, – я просто не в состоянии этого сделать. Хочу разрешить ваши сомнения. – Артист поднял вверх бумажный самолетик. – Я многое умею, но даже мне не под силу управлять движением этого самолета. Этого никто не умеет. Надеюсь, что человек, которого он коснется, любезно согласится подняться на сцену.

Бруно запустил свое незамысловатое изделие в публику. Самолетик кружился и пикировал самым непредсказуемым образом и вскоре закончил полет, приземлившись на плечо юноши лет восемнадцати. Молодой человек нерешительно поднялся и прошел на сцену. Артист ободряюще улыбнулся юноше, протянул ему листок и конверт и сказал:

– Я попрошу вас сделать очень простую вещь. Напишите на листке три цифры и вложите его в конверт.

Затем Бруно повернулся лицом к публике. Молодой человек что-то написал и вложил листок в конверт. Бруно обернулся. Он не стал рассматривать конверт и тем более дотрагиваться до него. Вместо этого он попросил юношу:

– Сложите написанные вами цифры и назовите сумму.

– Двадцать.

– На вашем листке в конверте цифры семь, семь и шесть.

Молодой человек достал листок из конверта и показал его публике. Там были две семерки и шестерка.

Фосетт посмотрел на Пилгрима, который впал в глубокую задумчивость. Было ясно: если Бруно не гений, то он либо непревзойденный фокусник, либо невероятный плут.

Затем Бруно объявил самый сложный номер программы – он собирался продемонстрировать свою фотографическую память, то есть назвать любое слово на раскрытых страницах любого журнала, местоположение которого будет ему указано. Мастерс опередил самых шустрых добровольцев – он оказался на сцене раньше, чем артист закончил объяснения. Бруно, удивленно подняв брови, взял предложенный ему открытый журнал, несколько секунд смотрел на него, затем вернул владельцу и вопросительно посмотрел на Мастерса.

Тот сразу выпалил:

– Левая страница, второй столбец, ну, скажем, седьмая строчка сверху, слово посредине строки, – и посмотрел на Бруно с победной улыбочкой.

– Канада, – произнес Бруно.

Улыбка исчезла. Невзрачное лицо Мастерса отразило крайнюю степень неподдельного изумления. Он пожал плечами и вернулся на свое место.

Выйдя наружу, Фосетт заметил:

– Не думаю, что у этого парня есть осведомитель в ЦРУ. Ну что, вы убедились?

– Убедился. Когда начинается представление в цирке?

– Через полчаса.

– Давайте посмотрим, как этот Бруно ходит по канату. Если там он хотя бы наполовину так же хорош, тогда он тот, кто нам нужен.

Выставочный павильон, вместивший три арены цирка, был полон. Приятное оживление вносила музыка, на этот раз гораздо более приемлемая и исполняемая прекрасным оркестром. Воздух был словно наэлектризован волнением и нетерпеливым ожиданием многочисленных юных зрителей, привезенных в эту чудесную сказочную страну их бабушками и дедушками. Все вокруг блестело, но это была не просто дешевая мишура, а неотъемлемая часть чуда, которое зовется цирком. На фоне серовато-коричневого песка трех арен ослепительная радуга цветов привлекала глаз не меньше, чем музыка – ухо. Вот на арены вышли и зашагали по кругу слоны в самых невероятных попонах, а на слонах сидели прелестные девушки в изысканных нарядах, и казалось, что нет такого цвета, который не был бы использован создателями этой феерии. В центре каждой арены клоуны соревновались друг с другом в комичности своих выходок и нелепости костюмов, соперничая в то же время с акробатами и величественной процессией артистов на ходулях.

Зрители следили за происходящим завороженно, хотя и с некоторым нетерпением, поскольку знали, что это великолепное зрелище – только прелюдия к предстоящему празднику на арене. Ничто не может сравниться с атмосферой напряженного ожидания, которая предваряет цирковое представление.

Фосетт и Пилгрим сидели рядом на превосходных местах – почти напротив центра основной арены.

– Который здесь Ринфилд? – спросил Фосетт.

Пилгрим незаметно указал на сидевшего в том же ряду через два места от них мужчину, одетого в безупречный темно-синий костюм и белую рубашку с галстуком в тон костюму. У него было худое задумчивое лицо ученого, седые волосы, разделенные аккуратным пробором, и очки с толстыми линзами.

– Вот этот?!

Пилгрим кивнул.

– По-моему, он больше похож на университетского профессора, – сказал Фосетт.

– Если не ошибаюсь, он когда-то им был. Преподавал экономику. Но в наше время управление большим цирком вовсе не синекура. Это крупный бизнес, и, чтобы им руководить, требуется немалый интеллект. Теско Ринфилд – очень умный человек.

– Может быть, даже слишком умный. С таким именем, как у него, заниматься подобной работой – это…

– Он американец в пятом поколении, – прервал коллегу Пилгрим.

Последние слоны покинули арену, и на смену им под рев труб и неожиданно усилившийся грохот оркестра ворвалась золотая колесница, запряженная двумя черными жеребцами с роскошной упряжью. За колесницей следовала дюжина всадников, на полном скаку выполнявших умопомрачительные трюки. Публика восторженно зааплодировала. Представление началось.

Один великолепный номер сменялся другим, в очередной раз подтверждая, что лишь немногие зрелища могут сравниться с цирком. Все было превосходно подготовлено и представлено, а некоторые из включенных в программу номеров считались лучшими в мире.

Здесь были замечательный дрессировщик Генрих Нойбауэр с дюжиной свирепых нубийских львов и единственный равный ему по мастерству дрессировщик Мальтиус с дюжиной еще более свирепых бенгальских тигров, управлявшийся со своими животными с такой легкостью, словно они были обыкновенными котятами. Дрессированных хищников сменили шимпанзе знаменитого Караччиолы, который без труда продемонстрировал публике, что его обезьяны гораздо умнее, чем их дрессировщик. Кан Дан, объявленный в афише как самый сильный человек на свете, совершал необыкновенные подвиги, с помощью одной лишь руки удерживаясь на канате и трапеции, по-видимому совершенно не обремененный присутствием нескольких очаровательных юных дам, которые крепко цеплялись за него, демонстрируя трогательную привязанность. Ленни Лоран, комик-канатоходец, способен был довести до безумия любого страхового агента в стране. Рон Робак выполнял такие трюки с лассо, что ему позавидовал бы любой искушенный в родео ковбой. Метатель ножей Мануэло мог с завязанными глазами погасить ножом зажженную сигарету на расстоянии семи метров. Выступление Дурианов – болгарской группы гимнастов на качелях – заставило зрителей удивленно крутить головами. В представлении были и другие номера – от воздушного балета на батуте до группы циркачей, взбиравшихся по высоченным лестницам и балансировавших наверху, умудряясь одновременно перебрасываться деревянными булавами.

Понаблюдав за представлением около часа, Пилгрим благосклонно заметил:

– Неплохо. Совсем неплохо. А теперь, я полагаю, наступил черед нашей суперзвезды.

Свет померк, оркестр заиграл мрачную, чуть ли не похоронную мелодию, потом огни засияли снова. Высоко под куполом, на платформе, поддерживаемой двумя трапециями, в лучах дюжины прожекторов стояли трое мужчин в облегающих трико с блестками. Посредине был Бруно. Без просторного наряда китайского мандарина, широкоплечий, с тугими рельефными мускулами, он выглядел очень внушительно, подтверждая свою репутацию феноменального силача. По сравнению с ним братья казались совсем хрупкими. У всех троих были завязаны глаза. Музыка смолкла, и в наступившей тишине публика зачарованно следила за тем, как артисты надевают на себя светонепроницаемые капюшоны.

– Что до меня, то я бы предпочел оставаться внизу, – сказал Пилгрим.

– Не вы один. Мне даже смотреть на это не хочется.

Но они все же смотрели, как «Слепые орлы» выполняют свою невероятную воздушную работу, невероятную потому, что, кроме раздающихся время от времени раскатов барабанной дроби, у них не было других средств для определения местонахождения друг друга и для синхронизации своих движений. Однако одна пара рук всегда вовремя встречала другую, ждущую пару рук, и вытянутые руки всегда безошибочно находили беззвучно раскачивающуюся трапецию.

Номер длился бесконечных четыре минуты. Когда он закончился, опять наступила мертвая тишина, огни снова померкли, и почти все зрители вскочили на ноги, кричали, хлопали и свистели.

– Вы что-нибудь знаете о братьях Бруно? – спросил Пилгрим.

– Кажется, их зовут Владимир и Йоффе, и это все, что я о них знаю. Думаю, в этом номере все зависит от одного человека.

– Так и есть. Но что им движет? Что является для него стимулом?

– То же, что и для других. Не так давно я был в Восточной Европе и навел справки о Бруно. От нашего человека мне удалось узнать не очень много, но все же достаточно. В этой цирковой семье было семь человек – отец и мать уже собирались на пенсию, – но только этим троим удалось пересечь границу после столкновения с тайной полицией. Я даже не знаю, в чем там было дело. Это произошло шесть или семь лет тому назад. Жена Бруно погибла, есть свидетели, которые это подтверждают. Точнее, есть люди, которые могли бы это подтвердить, если бы не жили в той стране, где им приходится жить. Бруно был женат всего две недели. Что случилось с отцом, матерью и младшим из братьев, никто не знает. Они просто исчезли.

– Вместе с миллионами других. Он, несомненно, именно тот человек, который нам нужен. Мистер Ринфилд готов нам помочь. Но согласится ли Бруно?

– Согласится, – уверенно заявил Фосетт и вдруг засомневался: – Должен согласиться. После стольких хлопот хочется верить, что все получится.

Снова ярко засияли огни. Теперь «Слепые орлы» стояли на платформе, подвешенной в шести метрах от земли. От их платформы к другой такой же, с противоположной стороны центральной арены, был протянут канат. Обе другие арены были пусты, и, кроме братьев, в поле зрения находился только один артист – он стоял внизу. Публика снова затихла, и наступила мертвая тишина.

Бруно взобрался на велосипед. На плечах у него было приторочено деревянное ярмо, а один из его братьев держал стальной шест длиной почти в четыре метра. Бруно направил велосипед вперед, так что переднее колесо зависло над краем платформы, и подождал, пока брат укрепит шест в специальных зажимах на ярме. Это не прибавило безопасности. Когда Бруно двинулся по канату, поставив обе ноги на педали, братья одновременно ухватились за шест, одновременно наклонились вперед и так же одновременно спрыгнули с платформы, повиснув на вытянутых руках. Канат заметно провис, однако Бруно медленно и неуклонно продолжал вертеть педали.

В течение нескольких следующих минут, балансируя сам и с помощью Владимира и Йоффе, Бруно катался взад и вперед по канату, в то время как его братья выполняли опаснейшие акробатические трюки. Был момент, когда Бруно оставался совершенно неподвижным, а братья, двигавшиеся все с той же безупречной синхронностью, стали все сильнее раскачиваться на шесте, пока не сделали стойку на руках. Среди публики по-прежнему царила все та же необычайная тишина, вызванная не только самим представлением, но и тем обстоятельством, что все это время на арене, прямо под воздушными акробатами, располагался Нойбауэр с дюжиной нубийских львов, задравших кверху свои алчущие головы.

По окончании номера тишина в зрительном зале сменилась общим глубоким вздохом облегчения, затем все снова вскочили и аплодировали долго и от всей души.

– С меня довольно, – заявил Пилгрим. – Мои нервы больше не вынесут. Ринфилд выйдет следом за мной. Если он заденет вас, когда будет возвращаться на место, значит Бруно готов поговорить. В таком случае вы должны по окончании представления последовать за ним на некотором расстоянии. За Ринфилдом, я имею в виду.

Он тут же встал и, не подавая никаких знаков и не глядя по сторонам, вышел. Почти сразу же вышел и Ринфилд.

Несколько минут спустя эти двое заперлись в одном из кабинетов Ринфилда, прекрасно оборудованном, хотя и очень небольшом. У Ринфилда был еще другой, гораздо больший по размерам и довольно обшарпанный кабинет прямо возле арены, где он обычно и работал, но там, увы, не было бара. Запрещая работникам цирка пить в служебных помещениях, Ринфилд не позволял этого и себе.

Маленький кабинет, настоящая мечта администратора, был лишь небольшой частью сложного и прекрасно организованного целого, которое представлял собой современный передвижной цирк. Все его сотрудники, в том числе и Ринфилд, спали в поезде, служившем им домом (исключение составляли немногочисленные консерваторы, предпочитавшие колесить по просторам Соединенных Штатов и Канады на своих автофургонах). Во время переездов поезд давал пристанище и всем животным, занятым в представлении. В конце состава, прямо перед тормозным вагоном, находились четыре массивные платформы, на которых перевозилось громоздкое оборудование, от тракторов до подъемных кранов, необходимое для слаженной работы цирка. Все это в целом было маленьким чудом изобретательности, тщательной планировки и максимального использования имеющегося пространства. Сам поезд был огромным, длиной в восемьсот метров.

– Бруно именно тот человек, который мне нужен. Как вы думаете, он согласится с нами сотрудничать? В противном случае мы можем отменить ваши гастроли по Европе, – сказал Пилгрим, принимая предложенный ему напиток.

– Он согласится, и на то есть три причины. – Речь Ринфилда была похожа на него самого: точная и ясная, каждое слово на месте. – Вы уже поняли, что этот человек не ведает страха. Подобно многим недавно натурализованным американцам, – да-да, я знаю, что он получил гражданство пять лет назад, но это все равно что вчера, – Бруно испытывает благодарность к своей новой родине, и его патриотизму можно позавидовать. И последнее: он еще не свел счеты со своей бывшей родиной.

– Вот как?

– Именно. Значит, мы можем с вами поговорить?

– Этого как раз делать не следует. Для нашего общего блага будет лучше, если вас как можно реже будут видеть вместе со мной. И не подходите ближе чем на километр к нашему учреждению. Целый батальон иностранных агентов только тем и занимается, что сидит на солнышке и наблюдает за нашими дверями. Полковник Фосетт – мужчина в форме, сидевший рядом со мной, – возглавляет у нас отдел, занимающийся Восточной Европой. Он разбирается в этом деле гораздо лучше, чем я.

– Не знал, что сотрудники вашей организации носят форму, мистер Пилгрим.

– Они ее не носят. Это маскировка Фосетта. Он надевает ее так часто, что в форме его легче узнать, чем в гражданской одежде. Именно поэтому многие зовут его «полковником». Но не стоит его недооценивать.

Фосетт дождался конца представления, старательно поаплодировал и покинул свое место, даже не взглянув на Ринфилда: тот уже подал ему условный сигнал. Выйдя из цирка, Фосетт медленно двинулся сквозь тьму и непрекращающийся дождь, надеясь, что Ринфилд не потеряет его из виду. Наконец он подошел к большому черному лимузину, в котором они с Пилгримом приехали в цирк, и забрался на заднее сиденье. В дальнем углу сидела темная фигура. Лицо человека скрывалось в тени.

– Добрый вечер. Я Фосетт. Надеюсь, никто не видел, как вы пришли?

Водитель ответил:

– Никто, сэр. Я очень внимательно следил. – Он посмотрел в забрызганное дождем окно. – Вряд ли в такую ночь кто-то будет интересоваться чужими делами.

– Пожалуй, верно. – Фосетт повернулся к темной фигуре. – Рад с вами познакомиться. – Он вздохнул. – Я должен бы извиниться за всю эту комедию в духе плаща и шпаги, но, боюсь, уже поздно. Понимаете, это становится второй натурой. Мы только подождем вашего друга… а вот и он!

Фосетт открыл дверцу, и Ринфилд сел рядом с ним. По лицу директора мало что можно было прочесть, однако беззаботного восторга оно явно не выражало.

– На Пойнтон-стрит, Баркер, – приказал Фосетт.

Баркер молча кивнул, и машина тронулась. Никто не произносил ни слова. Ринфилд, явно обеспокоенный, беспрестанно оглядывался и наконец сказал:

– Мне кажется, нас преследуют.

Фоссет ответил:

– Надеюсь, что так. В противном случае водитель той машины завтра же остался бы без работы. Вторая машина сопровождает нас, чтобы убедиться, что за нами нет хвоста. Надеюсь, вы уловили мою мысль.

– Да, вполне, – не слишком уверенно ответил Ринфилд.

Он еще больше помрачнел, когда машина свернула в район трущоб и по плохо освещенной улочке подъехала к неопрятному многоквартирному дому без лифта.

– Это далеко не лучшая часть города, – заметил директор цирка с неудовольствием. – А дом вообще напоминает заведение с дурной репутацией.

– Так оно и есть. Дом принадлежит нам. Эти бордели очень удобны. Кому, например, придет в голову, что Теско Ринфилд заглянет в одно из подобных заведений? Входите, прошу вас!

Глава 2

Для такого обшарпанного здания, да еще в столь неприглядном районе, гостиная была на удивление нарядной, даже несмотря на то, что человек, который занимался ее меблировкой, был явно помешан на красновато-коричневых тонах. Диван, кресла, ковер и плотные занавески – все было примерно одного и того же цвета. В камине горел бездымный уголь, изо всех сил старавшийся внести свою лепту в уют гостиной. Бруно и Ринфилд сели в кресла, Фосетт принялся колдовать в баре.

– Расскажите мне, пожалуйста, еще раз об этом антивеществе, или как вы там его называете, – осторожно заговорил Бруно.

Фосетт вздохнул:

– Вот этого-то я и боялся. Уверен, что в первый раз я вам все правильно изложил, потому что заучил свой рассказ наизусть и повторяю его, как попугай. Я вынужден это делать, потому что сам всего толком не понимаю.

Он раздал гостям напитки – содовую для Бруно и бренди для Ринфилда – и потер рукой подбородок.

– Попытаюсь изложить суть дела попроще. Может быть, тогда я и сам что-нибудь пойму. Как вы знаете, вещество состоит из атомов. Атомы, в свою очередь, тоже из чего-то состоят, – ученых, похоже, все больше озадачивает постоянно растущая сложность этих самых атомов, – но для наших неискушенных умов важно запомнить только две основные составляющие: электроны и протоны. На Земле, да и вообще во вселенной, электроны всегда имеют отрицательный заряд, а протоны – положительный. К сожалению, жизнь наших физиков и астрономов все больше осложняется. Например, только в этом году стало известно, что существуют частицы, сделанные бог знает из чего, которые перемещаются со скоростью, в несколько раз превосходящей скорость света. Это ужасно расстраивает и огорчает ученых, потому что все они, абсолютно все, были твердо уверены, что ничто не может двигаться со скоростью большей, чем скорость света. Но это так, между прочим. Некоторое время назад двое астрономов – Дик и Андерсон – сделали смутившее научную общественность открытие, основанное на теоретических вычислениях. Они заявили, что должны существовать положительно заряженные электроны. В настоящее время существование этих положительно заряженных электронов уже всеми признано. Теперь их называют позитронами. Чтобы еще больше усложнить дело, в Беркли были открыты антипротоны, заряд которых противоположен заряду протонов. Комбинация антипротонов и позитронов должна дать то, что называют антивеществом. Серьезные ученые не сомневаются в его существовании. Они также не сомневаются в том, что при столкновении электронов и позитронов, протонов и антипротонов или же всех их вместе результат будет ужасным. Эти частицы уничтожат друг друга, испустив смертельное гамма-излучение. При этом произойдет взрыв огромной силы и выделится столько тепла, что все живое на площади в десятки, а то и в сотни квадратных километров мгновенно испарится. Ученые в этом не сомневаются. По их оценкам, если два грамма антивещества ударятся о нашу планету на стороне, противоположной Солнцу, то вся жизнь на Земле немедленно исчезнет, а сама планета устремится к Солнцу. Если, конечно, вообще не распадется после взрыва.

– Веселенькая перспектива! – заметил Ринфилд. По-видимому, рассказанное его не слишком убедило. – Не хочу вас обидеть, но все это кажется мне пустыми бреднями вроде научной фантастики.

– Мне тоже, – признался Фосетт. – Но я был вынужден принять то, что мне рассказали. Так или иначе, я начинаю этому верить.

– Послушайте, но ведь у нас на Земле нет этого самого антивещества?

– Конечно, ведь антивещество обладает неприятным свойством аннигилировать, то есть уничтожать вещество, с которым оно вступает в контакт.

– Тогда откуда же оно возьмется?

– Да мне-то откуда знать? – Фосетт не хотел раздражаться, ему просто не нравилось говорить о том, в чем он не разбирается. – Мы думаем, что наша вселенная единственная. Но кто знает, не лежит ли за ее пределами другая вселенная, возможно, даже множество вселенных? Согласно новейшим научным теориям, если такие вселенные существуют, то по крайней мере одна из них может состоять из антивещества. – Фосетт нахмурился. – Мне кажется, если там есть мыслящие существа, то нашу вселенную они считают состоящей из антивещества. Кто знает, возможно, это какой-нибудь негодный материал, извергнутый в момент создания нашей вселенной.

Бруно сказал:

– Значит, это все одни предположения. Гипотезы, теоретические вычисления и больше ничего. Полковник Фосетт, у вас нет доказательств.

– Мы считаем, что доказательства есть. – Фосетт улыбнулся. – Простите за слово «мы». Возможно, именно такого рода катастрофа произошла в Сибири в тысяча девятьсот восьмом году. К счастью, это случилось на практически ненаселенной территории. Когда почти двадцать лет спустя русские ученые добрались до места катастрофы, они обнаружили, что на площади свыше двухсот квадратных километров выгорели все деревья. Это был не пожар, а мгновенное обугливание, которое привело к тому, что деревья окаменели в вертикальном положении. Если бы подобное случилось, скажем, в Нью-Йорке или в Лондоне, то они стали бы выжженными городами мертвых.

– Но доказательства, полковник, – повторил Бруно. – Мы говорили о доказательствах.

– Теперь о доказательствах. Все другие известные катастрофы, вызванные столкновением Земли с телами, прилетевшими из космоса, были связаны с метеоритами. Но в Сибири не обнаружено никаких следов метеорита, который мог бы вызвать эту трагедию, и не найдено место его падения. Когда в Аризоне и в Южной Африке произошло падение метеоритов, там остались огромные кратеры. Поэтому ученые пришли к выводу, что в Сибири о Землю ударилось антивещество массой примерно в одну стомиллионную грамма.

Наступило продолжительное молчание, потом слово взял Ринфилд:

– Итак, мы это уже усвоили. При пересказе дело стало казаться чуть-чуть понятнее, но ненамного. Что дальше?

– Лет двенадцать тому назад ученые строили догадки по поводу того, открыли русские секрет антивещества или нет. Однако со временем дискуссия угасла сама собой, поскольку из-за неприятного свойства антивещества уничтожать любое вещество, вступающее с ним в контакт, его создание, использование и хранение было невозможным. Было невозможным. Но что, если невозможное стало возможным? Страна, которая владеет подобным секретом, может шантажировать весь мир. По сравнению с антивеществом ядерное оружие – просто безобидная детская игрушка.

Довольно долго все молчали, потом Ринфилд заметил:

– Вы бы не стали так говорить, если бы у вас не было оснований считать, что подобное оружие существует или может существовать.

– Да, у меня есть такие основания. Разведки всего мира уже несколько лет одержимы этой идеей.

– По-видимому, этот секрет находится не в наших руках, иначе вы бы не стали нам все это рассказывать.

– По-видимому.

– А если бы подобное оружие было в руках такой страны, как Великобритания?

– Тогда у нас не было бы оснований для беспокойства.

– Потому что, когда дойдет до дела, у нас будет союзник, на которого можно положиться?

– Я не сумел бы лучше изложить эту мысль.

– Значит, в настоящее время этот секрет находится – если он вообще где-нибудь находится – в руках страны, которая в критический момент может повести себя недружественно и безответственно?

– Совершенно точно. – Фосетт вспомнил, как Пилгрим предостерегал его, что не следует недооценивать умственные способности Ринфилда.

– Вы знаете, что мы с Пилгримом уже встречались и пришли к предварительным соглашениям, – медленно произнес бывший профессор экономики. – Однако он ничего не рассказывал мне об этом деле.

– Тогда это было преждевременно, – ответил Фосетт.

– Значит, это время пришло?

– Сейчас или никогда.

– И конечно, вам нужен секрет, формула или что-то в этом роде?

Фосетт начал слегка сомневаться в своем мнении об интеллекте Ринфилда:

– А как по-вашему?

– Но что заставляет вас думать, будто наша страна более ответственна, чем другие?

– Соединенные Штаты мне платят, я состою на государственной службе, поэтому не задаю себе подобных вопросов, – ответил Фосетт.

– Вы отдаете себе отчет, что именно такими принципами руководствовались гестапо и СС в Германии времен Второй мировой войны или КГБ в России?

– Отдаю. Но я полагаю, что подобная аналогия неправомерна. Соединенным Штатам не нужно добиваться усиления мощи – это и так самая могущественная страна в мире. А представьте себе, что произойдет, если такой секрет попадет в руки полусумасшедших лидеров некоторых стран Центральной Африки? Мы просто считаем себя более ответственными, чем другие.

– Хочется верить, что так и есть.

Фосетт постарался скрыть свое облегчение:

– Это означает, что вы согласны с нами сотрудничать?

– Да. Вы упомянули о том, что пришло время рассказать мне об этом деле. Почему?

– Потому что я рассчитываю на вас.

В разговор вмешался Бруно:

– А чего вы хотите от меня, полковник?

Фосетт знал, что в некоторых случаях не имеет смысла ходить вокруг да около.

– Достаньте для нас эту формулу.

Бруно встал и налил себе еще содовой. Выпил залпом и спросил:

– Хотите, чтобы я ее украл?

– Достаньте ее. Разве изъятие оружия у маньяка можно назвать воровством?

– Но почему именно я?

– Потому что вы обладаете уникальными способностями. Я пока не скажу, как именно мы собираемся их использовать. Могу только сообщить, что существует формула, которую знает один-единственный человек. Только он в состоянии ее воспроизвести. И мы знаем, где этот человек.

– Так где же?

Фосетт не колебался:

– В Крау.

Бруно прореагировал совсем не так, как предполагал его собеседник. Когда артист снова заговорил, его голос был таким же бесстрастным, как и лицо. Он невыразительно повторил:

– В Крау.

– Да, в Крау. В вашей родной стране и в вашем родном городе.

Бруно ответил не сразу. Он опустился в кресло и с минуту сидел молча. Потом спросил:

– Если я соглашусь с вами сотрудничать, то как доберусь до Крау? Мне придется нелегально переходить границу или вы сбросите меня на парашюте?

Фосетт сделал над собой героическое усилие и сумел скрыть охватившее его радостное волнение: за короткое время ему удалось склонить к сотрудничеству и Бруно, и Ринфилда! Он деловито ответил:

– Никакой экзотики. Вы поедете туда с цирком.

На этот раз Бруно вообще лишился речи, и Ринфилд пояснил:

– Все верно, Бруно. Мы, то есть я, согласились сотрудничать с правительством в этом деле. Правда, до настоящего момента я не подозревал о его важности. Мы предпримем короткое турне по Европе, главным образом по Восточной. Переговоры об этом уже идут полным ходом. Это вполне естественно. Они посылают к нам свои цирки, своих певцов и танцоров – мы нанесем ответный визит.

– На гастроли отправится весь цирк?

– Разумеется, нет. Это невозможно. Только лучшие из лучших. – Ринфилд еле заметно улыбнулся. – Надо думать, что вы входите в их число.

– А если я откажусь?

– Мы просто отменим турне.

Бруно посмотрел на Фосетта:

– Мистер Ринфилд потеряет кучу денег. Возмещение его потерь обойдется вашему правительству в миллион долларов.

– Нашему правительству. Да мы готовы заплатить миллиард, чтобы добыть этот секрет!

Бруно перевел взгляд с Фосетта на Ринфилда и обратно.

– Я еду, – решительно заявил он.

– Замечательно! Большое спасибо от меня лично и от вашей страны. Подробности…

– Мне не нужна благодарность моей страны.

Это прозвучало загадочно, но не оскорбительно.

Фосетт был слегка озадачен, он попытался понять скрытый смысл этих слов, но не смог и оставил свои попытки.

– Как хотите. Я только хотел сказать, что детали можно обсудить позднее. Мистер Ринфилд, говорил ли вам мистер Пилгрим о том, что мы были бы очень признательны, если бы вы смогли взять с собой еще двух человек?

– Нет, не говорил, – нахмурился директор цирка. – Как выясняется, мистер Пилгрим мне многого не рассказал.

– Мистер Пилгрим знает, что делает. – Теперь, когда Фосетт заполучил обоих, он снял бархатные перчатки, но остался вежливым и любезным. – Не было смысла перегружать вас ненужными подробностями до того, как мы заручились вашим общим согласием. Двое, о которых идет речь, – это доктор Харпер и наездница Мария, наши люди. Они очень нужны для достижения наших целей. Для чего конкретно, я объясню потом. Кое-что я должен предварительно обсудить с мистером Пилгримом, и немедленно. Скажите, Бруно, почему вы согласились с нами сотрудничать? Я должен вас предупредить, что это задание может оказаться исключительно опасным. Если вас поймают, то нам придется заявить, что вы не имеете к нам ни малейшего отношения.

Бруно пожал плечами:

– Кто знает почему? Иногда мотивов поступка набирается так много, что человек не в состоянии объяснить даже себе самому, какой из них оказался решающим. Возможно, это благодарность: Америка приняла меня в то время, когда родина вышвырнула меня вон. Я знаю, что на моей бывшей родине есть опасные и безответственные люди, которые без малейших колебаний пустили бы в дело подобное оружие, если бы оно существовало. Кроме того, там есть люди, которым я бы охотно доставил серьезные неприятности, как они в свое время доставили их мне. И потом, вы сказали, что мои уникальные способности помогут решить эту задачу. Я еще не знаю, каким образом, но, если дело обстоит именно так, могу ли я допустить, чтобы вместо меня пошел кто-то другой? Он не просто потерпит неудачу – его могут убить в процессе выполнения задания. Я не хотел бы отягощать этим свою совесть. – Он слабо улыбнулся. – Прямо скажем, выбор у меня невелик.

– Ну а настоящая причина?

– Я ненавижу войну, – просто ответил Бруно.

– Гм! Это не тот ответ, которого я ожидал, но я вас понимаю. – Фосетт поднялся. – Благодарю вас, джентльмены, за то, что вы потратили свое время и проявили терпение, но больше всего – за ваше желание сотрудничать. Машина ждет, чтобы отвезти вас назад.

Ринфилд спросил:

– А вас? Как вы доберетесь до мистера Пилгрима?

– У меня со здешней мадам своего рода взаимопонимание. Уверен, что она поможет мне с транспортом.

Держа наготове ключи, Фосетт подошел к квартире Пилгрима, где тот жил и работал. Но ключи не понадобились. Пилгрим не только не запер дверь – он даже не закрыл ее как следует, что было ему совершенно не свойственно. Фосетт толкнул дверь и вошел внутрь. Первой, почти неосознаваемой мыслью, промелькнувшей у него в голове, была следующая: «Пожалуй, я проявил чрезмерный оптимизм, когда уверял Ринфилда, что Пилгрим всегда знает, что делает».

Пилгрим лежал на ковре. Кто бы ни уложил его туда, явно имел дома изрядный запас ножей для колки льда, поскольку он даже не потрудился вытащить тот нож, что был воткнут по рукоятку в затылок жертвы. Должно быть, смерть наступила мгновенно: на рубашке от «Тернбула и Эссера» не было ни капли крови. Фосетт опустился на колени и заглянул в лицо Пилгрима. Оно было таким же бесстрастным, как и при жизни. По-видимому, Пилгрим не только не узнал, чем его ударили, – он вообще не понял, что его ударили.

Фосетт встал и направился к телефону:

– Доктора Харпера, пожалуйста. Попросите его прийти сюда немедленно.

Доктор Харпер не был ни воплощением доброго лекаря, ни пародией на него, но его трудно было представить в какой-то другой роли. В этом высоком, худом, привлекательном мужчине с седыми висками сразу чувствовался медик. Очки в роговой оправе с толстыми линзами делали взгляд доктора пронизывающим. Возможно, это была только видимость, но не исключено, что Харпер сознательно выработал у себя такой взгляд. Очки в роговой оправе – большое подспорье для медиков, благодаря им пациент никогда не может понять, здоров ли он как бык, или же ему осталось жить всего пару недель. Одежда доктора была столь же безупречна, как одежда человека, чье безжизненное тело он внимательно осматривал. Харпер принес с собой черный медицинский саквояж, но даже не открыл его. Он еще раз уточнил:

– Значит, это все, что вы знаете о сегодняшнем вечере?

– Все, – подтвердил Фосетт.

– А Ринфилд? В конце концов, он единственный в цирке, кто был в курсе дела. Я имею в виду, до сегодняшнего вечера.

– До сегодняшнего вечера директор цирка не знал никаких подробностей. У него просто не было возможности. К тому же он весь вечер был со мной.

– Возможно, у него есть сообщник.

– Это исключено. Подождите, скоро вы познакомитесь с Ринфилдом лично. У него безупречная репутация – Пилгрим проверял его довольно долго. Его патриотизм не подлежит никакому сомнению. Я бы не удивился, если бы узнал, что у директора на нижнем белье вышито «Господи, благослови Америку!». Кроме того, разве он стал бы тратить время и силы на организацию европейского турне для своего чертова цирка, если бы собирался убить Пилгрима? Да, я знаю, что существуют такие вещи, как создание видимости, умение отвлечь внимание и напустить туман, но это не тот случай.

– Будем надеяться.

– Мне кажется, что мы должны вызвать сюда Ринфилда и Бруно. Просто для того, чтобы эти люди поняли, с чем им придется иметь дело. И еще нужно немедленно уведомить адмирала. Может, вы сделаете это, пока я свяжусь с Баркером и Мастерсом?

– У этого телефона есть шифрующее устройство?

– Да.

Доктор Харпер все еще говорил по телефону, когда прибыли Баркер и Мастерс – тот самый неприметный человек, который поднимался к Бруно на сцену. Фосетт приказал:

– Доставьте сюда Ринфилда и Бруно. Скажите им, что это очень срочно, но не говорите почему. Проведите их с черного хода, и побыстрее!

Не успел он закрыть дверь за Мастерсом и Баркером, как доктор Харпер повесил трубку и сказал:

– Мы должны хранить происшедшее в тайне. По утверждению адмирала, а уж он-то знает точно, у Пилгрима нет близких родственников, поэтому будет считаться, что он умер от сердечного приступа. По-моему, это правильное решение.

Фосетт нахмурился:

– По-моему, тоже. Это, безусловно, удачная мысль. Адмирал очень ценил покойного. Все знали, что со временем Пилгрим должен был занять его место. Ну что ж, давайте пригласим пару ребят, чтобы поискали отпечатки пальцев и тщательно все осмотрели. Хотя они вряд ли здесь что-нибудь найдут.

– Вы так думаете?

– Конечно. Человек, хладнокровно оставивший в теле орудие убийства, очень уверен в себе. Вы обратили внимание на то, что Пилгрим лежит ногами к двери и головой в противоположную сторону?

– Ну и что с того?

– Он лежит недалеко от двери, значит можно определенно сказать, что Пилгрим сам ее открыл. Стал бы он подставлять спину, если бы опасался своего гостя? Кто бы ни был убийцей, можно не сомневаться: Пилгрим не просто знал этого человека, но и доверял ему.

Фосетт оказался прав. Два эксперта, которые прибыли на место преступления и провели необходимые манипуляции, ничего не нашли. Единственные места, где могли остаться отпечатки пальцев, то есть рукоятка ножа и дверная ручка, были чисты. Эксперты уже собрались уходить, когда в комнату, не постучав и не спросив разрешения, вошел мужчина.

Адмирал выглядел как любимый дядюшка, или преуспевающий фермер, или флотский адмирал в отставке (каковым он и был на самом деле). Дородный, краснолицый, с седеющими волосами, излучающий необыкновенную уверенность, он выглядел лет на десять моложе своих пятидесяти пяти. Адмирал взглянул на лежавшего на полу убитого Пилгрима и помрачнел. Он повернулся к доктору Харперу:

– Заключение о смерти уже готово? Сердечный приступ, разумеется.

Харпер отрицательно покачал головой.

– В таком случае сделайте это немедленно и прикажите доставить тело в наш морг.

– Мы не могли бы немного подождать с моргом, адмирал? – спросил Фосетт. – Сейчас сюда должны подойти два человека – директор цирка и наш, э-э, новобранец. Убежден, что ни одному из этих людей до сих пор не приходилось иметь дело с убийствами, поэтому было бы интересно посмотреть на их реакцию. А также узнать, согласны ли они выполнить задание, несмотря на то что произошло.

– А вы уверены, что, выйдя отсюда, эти двое не бросятся к ближайшему телефону-автомату? Любая газета дорого заплатит за такой материал.

– Вы думаете, что это не приходило мне в голову, сэр? – с легкой обидой спросил Фосетт. – Конечно, такой гарантии нет, но я полагаюсь на свое мнение.

– Этого достаточно, – примирительно сказал адмирал, не умевший извиняться. – Очень хорошо. – Он помолчал и с прежней властностью сказал: – Надеюсь, они не станут стучаться и ломиться в парадную дверь?

– Баркер и Мастерс приведут их. Через черный ход.

Словно в ответ на эту реплику, в дверях появились Баркер и Мастерс. Они расступились и пропустили Ринфилда и Бруно. Фосетт знал, что адмирал и доктор Харпер внимательно вглядываются в лица вошедших. Бруно и Ринфилд, естественно, не смотрели по сторонам: когда у ваших ног лежит убитый, вам не до праздного любопытства.

Как и предполагал Фосетт, реакция Бруно была сдержанной: он нахмурился и крепко сжал губы. Директор цирка отреагировал более откровенно: кровь отхлынула от его лица, ставшего грязновато-серым; он ухватился дрожащей рукой за косяк двери и в какой-то момент был близок к обмороку.

Через три минуты, в течение которых Фосетт рассказал Ринфилду и Бруно о происшедшем, директор цирка, усаженный в кресло с рюмкой бренди в руках, все еще дрожал. Бруно от предложенной выпивки отказался.

Адмирал взял инициативу в свои руки.

– У вас есть враги в цирке? – спросил он у Ринфилда.

– Враги? В цирке? – Ринфилд явно был потрясен. – Господи, конечно нет! Я понимаю, что мои слова могут вам показаться слишком напыщенными, но мы действительно одна большая счастливая семья.

– А вообще у вас есть враги?

– У каждого удачливого человека есть враги. В определенном смысле, конечно. Есть соперничество, конкуренция, зависть. Но такие враги? – Ринфилд почти с ужасом посмотрел на мертвого Пилгрима и вздрогнул. – Таких нет. – Он немного помолчал, потом посмотрел на адмирала с некоторым возмущением и спросил без прежней дрожи в голосе: – Но почему вы задаете мне эти вопросы? Ведь убили-то не меня, а мистера Пилгрима.

– Здесь есть какая-то связь. Как вы считаете, Фосетт?

– Связь определенно есть. Я могу говорить откровенно, сэр?

– Простите?

– Ну, поскольку есть телефоны-автоматы и разные периодические издания…

– Бросьте, я уже извинился за это.

– Да, сэр.

Фосетт порылся в своей памяти, но не нашел там и следа извинений. Однако он решил не заострять внимание на этом факте.

– Как вы и сказали, сэр, здесь есть связь. Ясно, что произошла утечка информации, и она могла произойти только в нашей организации. Как я уже говорил вам и как я только что объяснил этим джентльменам, Пилгрим был убит человеком, которого он знал. Всего лишь четверо знали подробности предстоящего дела. Это вы, Пилгрим, доктор Харпер и я. Но добрая дюжина сотрудников нашей организации – люди, ведущие наблюдение, телефонистки, водители – знали, что мы общаемся с мистером Ринфилдом. В мире вряд ли найдется разведка или контрразведка, в ряды которой противнику не удалось бы заслать своих агентов. А среди подобных агентов всегда отыщется один настолько глубоко законспирированный, что ему удается оставаться вне подозрений. Было бы наивно думать, что вышесказанное к нам не относится. Вряд ли было секретом, что мистер Ринфилд организует турне по Европе, главным образом по Восточной Европе, и нетрудно узнать, что Крау входит в список городов, которые собирается посетить его цирк. Поэтому нет ничего удивительного в том, что на это обратили внимание лица, ответственные за безопасность исследований, проводимых в Крау. Их не могло не заинтересовать, существует ли связь ЦРУ с цирком.

– И все же зачем убивать Пилгрима? В качестве предупреждения? – спросил адмирал.

– В определенном смысле да, сэр.

– Вы не можете быть более конкретным, мистер Фосетт?

– Могу, сэр. Это, несомненно, предупреждение. Но чтобы сделать смерть Пилгрима понятной и оправданной с их точки зрения – а нельзя забывать, что, хотя эти люди безрассудны, они в то же время и рассудительны, – она должна быть больше чем предупреждением. Его убийство – это сплав приглашения и вызова. Наши противники хотели бы, чтобы их предупреждение было проигнорировано. Если они уверены, что ЦРУ помогает мистеру Ринфилду организовать турне по Европе, и если, несмотря на гибель нашего коллеги (а они не сомневаются, что мы догадаемся, чьих рук это дело), турне состоится, значит, у нас имеется настоятельнейшая необходимость делать это. Окончательные доказательства они надеются найти в Крау. И тогда мы будем дискредитированы в глазах мировой общественности. Можете себе представить, какой шум произведет известие о высылке из страны целого цирка! Это будет мощный аргумент в пользу Востока на предстоящих переговорах. Мы станем посмешищем для всего мира, наша репутация серьезно пострадает. История пилота Гэри Пауэрса с его самолетом У-2 покажется пустяком по сравнению с этим.

– Верно. А что вы думаете о возможности обнаружения этого подкидыша в гнезде ЦРУ?

– В данный момент его не обнаружить.

– А вы, доктор Харпер?

– Я полностью согласен. Бесполезно устраивать слежку за несколькими сотнями ваших людей, работающих в этом здании.

– И кто будет следить за следящими? Вы это имели в виду?

– Вы прекрасно поняли, что я имел в виду, сэр.

– Увы! – Адмирал достал из внутреннего кармана визитные карточки и протянул по одной Бруно и Ринфилду. – Если я вам понадоблюсь, позвоните по этому номеру и спросите Чарльза. Если у вас есть какие-то догадки о моем имени и моей должности, держите их при себе. – Адмирал вздохнул. – Боюсь, Фосетт, что ваше толкование этого убийства абсолютно правильно. Другого сколь-нибудь удовлетворительного объяснения, по-видимому, нет. Тем не менее нам необходимо достать интересующий нас документ. Возможно, следует придумать другой способ.

– Другого способа не существует, – возразил Фосетт.

– Другого способа нет, – подтвердил Харпер.

Адмирал кивнул:

– Другого способа нет. Бруно – или никто.

Фосетт покачал головой:

– Бруно и цирк – или никто.

– Видимо, так. – Адмирал внимательно посмотрел на Ринфилда. – Скажите, вы думали о том, что будет в случае провала?

Ринфилд опорожнил свою рюмку. Его руки перестали дрожать, и он полностью пришел в себя.

– Откровенно говоря, нет.

– О том, что вас могут арестовать?

– Нет.

– Понимаю. Это было бы ужасно для вашего бизнеса. Могу ли я сделать вывод, что вы передумали?

– Не знаю, просто не знаю. – Ринфилд встревоженно посмотрел на Бруно. – А ты?

– Я еду. – Голос Бруно был ровным и бесцветным, лишенным каких-либо признаков театральности. – Если придется, поеду один, хотя пока не знаю, как я туда доберусь и что стану делать, когда попаду на место. Но еду в любом случае.

Ринфилд вздохнул:

– Значит, вот как, – и едва заметно улыбнулся. – Придется ехать. Ни один иммигрант не сможет посрамить американца в пятом поколении.

– Благодарю вас, мистер Ринфилд. – Адмирал с любопытством и в то же время оценивающе посмотрел на Бруно. – И вас также, мистер Вилдерман. Скажите, почему вы решили ехать?

– Как я уже говорил мистеру Фосетту, я ненавижу войну.

Адмирал ушел. Следом за ним удалился доктор Харпер. Ушли Ринфилд и Бруно. Вскоре после этого унесли тело Пилгрима. Через три дня его подобающим образом похоронят, и никто и никогда не узнает об истинной причине смерти правнука английского пэра. Подобное нередко случается с людьми, посвятившими жизнь разведке или контрразведке. Их жизнь порой обрывается самым неожиданным образом.

Фосетт, с мрачным и решительным выражением на пухлом лице, мерил шагами комнату погибшего коллеги, когда зазвонил телефон. Он тут же поднял трубку и услышал хриплый срывающийся голос:

– Фосетт? Это вы, Фосетт?

– Я. Кто это?

– Я не скажу вам этого по телефону. Вы прекрасно знаете, кто это. Вы втравили меня в это. – Голос так сильно дрожал, что его невозможно было узнать. – Ради бога, приходите скорее сюда, произошло нечто ужасное.

– Что именно?

– Приходите скорее. – Голос стал умоляющим. – И ради бога, приходите один. Я буду у себя в кабинете. В цирке.

Связь прервалась. Фосетт подергал рычажок, но в трубке было тихо. Он положил трубку, вышел из комнаты и запер за собой дверь. Потом вошел в лифт, спустился в подземный гараж, сел в машину и поехал в цирк сквозь тьму и дождь.

Огни, освещавшие цирк, были выключены, лишь кое-где горели тусклые лампочки – было уже очень поздно, и сотрудники цирка давно устроились на ночь в цирковом поезде. Фосетт вышел из машины и поспешил к клеткам с животными, рядом с которыми находился обшарпанный рабочий кабинет директора цирка. Здесь оказалось довольно светло, однако нигде не было видно ни одного человека. Вначале это очень удивило Фосетта, который знал, как Ринфилд дорожит своими четвероногими артистами. Но потом Фосетт подумал, что в отсутствии персонала нет ничего странного: какой нормальный человек станет входить в клетки к индийским слонам или к нубийским львам? Этими животными не только трудно управлять, их так же трудно украсть и вывести из цирка. Большинство животных лежали и спали, но слоны, спящие или нет, стояли, раскачиваясь из стороны в сторону, прикованные цепью за одну переднюю ногу, а в большой клетке беспокойно бродили двенадцать бенгальских тигров и время от времени рычали без видимой причины.

Фосетт направился было к кабинету Ринфилда, но в изумлении остановился, заметив, что в его единственном окне темно. Он подошел поближе и подергал дверь. Она была не заперта. Фосетт открыл дверь и заглянул внутрь, и тут свет померк у него в глазах.

Глава 3

Почти всю ночь Ринфилд не спал, и неудивительно: он размышлял о том, что произошло за день и каких еще ждать неприятностей. Наконец в пять утра он встал, принял душ, побрился, оделся, покинул свои роскошные покои в поезде и направился туда, где располагались животные. Ринфилд всегда инстинктивно искал успокоения в общении с ними. Он любил свой цирк, и цирк стал его настоящим домом. Между Ринфилдом и его животными существовали определенная гармония и взаимопонимание, которых у него не было со студентами в те годы, когда он преподавал экономику. Ринфилд считал свою прежнюю преподавательскую деятельность напрасной тратой времени и жалел, что угробил на нее лучшие годы жизни. Кроме того, директор цирка рад был провести некоторое время с Джонни, ночным сторожем, который, несмотря на разделявшую их социальную пропасть, был старинным приятелем и доверенным лицом Ринфилда. Правда, этой ночью директор цирка никому не собирался исповедоваться.

Джонни нигде не оказалось. Это было странно, потому что старик-сторож никогда не спал на посту, хотя его работа была не слишком трудна: он должен был сообщать дрессировщикам или ветеринарам о любых признаках нездоровья у животных. Сначала отсутствие Джонни лишь слегка удивило Ринфилда, потом он забеспокоился и принялся тщательно осматривать помещение, пока не обнаружил сторожа в темном углу. Джонни, пожилой иссохший калека – он не раз падал с каната, – был надежно связан, и во рту у него торчал кляп. Сторож не пострадал, но был ужасно разгневан.

Ринфилд вынул кляп, развязал старика и помог ему подняться на дрожащие ноги. За долгую жизнь в цирке сторож собрал обширную коллекцию непечатных выражений и теперь использовал их все до единого, чтобы выразить обуревавшие его чувства.

– Кто тебя связал? – спросил Ринфилд.

– Не знаю, босс. Это для меня загадка. Я ничего не видел и ничего не слышал. – Старик осторожно потер затылок. – Такое ощущение, словно меня стукнули мешком с песком.

Директор цирка осмотрел тощую шею Джонни. На ней было немало синяков, но кожа не была содрана или поцарапана. Ринфилд обнял старого приятеля за плечи.

– Так оно и есть. Пойдем, старина. Посидим в моем кабинете. У меня там есть кое-что, чтобы тебя приободрить. Потом позвоним в полицию.

Они были на полпути к рабочему кабинету директора, когда плечи Джонни неожиданно напряглись и он произнес хриплым изменившимся голосом:

– Боюсь, у нас тут есть для полиции кое-что похуже, чем мешок с песком, босс.

Ринфилд вопросительно посмотрел на старика, потом проследил за взглядом его расширившихся глаз.

В клетке с бенгальскими тиграми лежали растерзанные останки того, что когда-то было человеком. Уцелело лишь несколько обрывков одежды и колодка орденских лент, которую Ринфилд тотчас же узнал. Это было все, что осталось от полковника Фосетта.

Ринфилд, как завороженный, с ужасом смотрел на происходящее. В этот предутренний час в цирке было полно народу: рабочие цирка, артисты, полицейские в форме и детективы в штатском толпились возле клеток с животными и гадали, что же здесь произошло. Сотрудники «скорой помощи» завернули в пластик останки Фосетта и положили их на носилки. Немного в стороне от остальных стояли дрессировщик тигров Мальтиус, дрессировщик львов Нойбауэр и Бруно. Несколько минут назад эти трое вошли в клетку с тиграми и вынесли останки Фосетта.

Ринфилд повернулся к адмиралу, которому он сразу позвонил и который, прибыв на место происшествия, не потрудился представиться или как-то объяснить свое присутствие здесь. Тем не менее ни один полицейский не побеспокоил его расспросами: наверняка какой-нибудь высший чин приказал оставить этого человека в покое.

Ринфилд обратился к адмиралу:

– Скажите, бога ради, кто мог совершить подобное злодейство?

– Я очень сожалею о случившемся, мистер Ринфилд. – Подобные слова были совершенно нехарактерны для адмирала, который не имел привычки выражать сожаление о чем бы то ни было. – Жаль Фосетта. Он был одним из моих самых способных и надежных сотрудников и вообще достойнейшим человеком. Сожалею, что навлек на вас такую беду. Без подобной рекламы в прессе цирк вполне мог бы обойтись.

– Черт с ней, с прессой! Кто мог это сделать?

– Себя мне тоже немного жаль, – продолжал адмирал. – Вы спрашиваете кто? Разумеется, тот же, кто убил Пилгрима. Я знаю об этом не больше вас. В одном уверен: кто бы ни был этот человек или эти люди, они знали, что Фосетт сюда придет, поэтому заранее связали сторожа и засунули ему кляп. Старику повезло, что его не кинули в клетку с тиграми вместе с Фосеттом. Думаю, нашего коллегу вызвали сюда ложным телефонным звонком. Мы это скоро узнаем. Я велел проверить.

– Проверить что?

– Каждый звонок в наше учреждение и из него записывается на пленку. Исключение составляют звонки, сделанные по телефонам, снабженным шифровальными устройствами. Если повезет, через несколько минут у нас будет эта запись. А пока я хотел бы побеседовать с людьми, которые вынесли из клетки останки Фосетта. С каждым по очереди. Как я понял, один из троих – ваш дрессировщик тигров. Как его зовут?

– Мальтиус. Но… но он вне подозрений.

– Я не сомневаюсь, – терпеливо ответил адмирал. – Вы думаете, что при расследовании убийства допрашивают только подозреваемых? Пожалуйста, пошлите кого-нибудь за Мальтиусом.

Мальтиус, темноглазый болгарин с открытым лицом, был явно очень расстроен.

– Вам не из-за чего так расстраиваться, – доброжелательно обратился к нему адмирал.

– Это сделали мои тигры, сэр, – ответил болгарин.

– Вы единственный человек, которого ваши тигры не тронули бы. Или они могут наброситься и на вас?

– Не знаю, сэр. Если человек спокойно лежит, тигры вряд ли его тронут. – Мальтиус заколебался. – Но при некоторых обстоятельствах они могут растерзать и лежащего неподвижно.

Адмирал терпеливо ждал объяснений, и Мальтиус продолжил:

– Если их спровоцировали. Или…

– Да?

– Или если звери почувствовали запах крови.

– Вы в этом уверены?

– Разумеется, он уверен!

Адмирал, который не вполне сознавал, насколько дороги Ринфилду его люди, был поражен его резким тоном.

– А что вы думаете, сэр? Мы кормим тигров кониной и говядиной – сырым мясом, которое пахнет кровью. Тиграм не терпится схватить мясо, и они рвут его зубами и когтями. Вы когда-нибудь видели, как кормят тигров?

Адмирал воочию представил, как погиб его подчиненный, и невольно вздрогнул.

– Не видел и вряд ли когда-нибудь захочу видеть. – Он снова повернулся к Мальтиусу. – Значит, могло быть так, что моего человека ударили ножом и бросили в клетку еще живым, в сознании или нет, – ведь у мертвых кровь не течет?

– Не исключено, сэр. Только сейчас уже невозможно найти на теле ножевую рану.

– Это я понимаю. Дверца клетки была заперта снаружи. Можно ли ее запереть изнутри?

– Нет. Изнутри дверцу можно закрыть только на задвижку, и она не была закрыта.

– Разве это не удивительно?

Мальтиус впервые улыбнулся, хотя и слабо:

– С точки зрения дрессировщика, тут нет ничего удивительного. Перед тем как войти в клетку, я снаружи вставляю ключ в замок и оставляю его в таком положении. Оказавшись внутри, я закрываю дверь на задвижку: нельзя допустить, чтобы она случайно открылась сама или от толчка одного из тигров и чтобы тигры вышли погулять. – Мальтиус улыбнулся еще раз, опять без особой радости. – Это и для меня важно. Если что-то пойдет не так, я всегда могу отодвинуть задвижку, выйти и повернуть ключ снаружи.

– Благодарю вас. Вы не могли бы пригласить вашего друга…

– Его зовут Генрих. Генрих Нойбауэр. Он дрессирует львов.

– Мне бы хотелось с ним поговорить.

Расстроенный дрессировщик ушел.

– Мне кажется, что он очень огорчен, – заметил адмирал.

– А вы бы не расстроились на его месте? – Голос Ринфилда снова прозвучал довольно резко. – Дело не только в том, что Мальтиус чувствует себя лично ответственным. Его тигры впервые попробовали вкус человеческого мяса. А как вы понимаете, Мальтиус и сам из человеческой плоти.

– Я об этом не подумал.

Адмирал задал Нойбауэру несколько не связанных между собой вопросов и попросил пригласить Бруно. Когда тот приблизился, адмирал сказал:

– Вы единственный, с кем я действительно хотел поговорить. Двое других были только прикрытием – приходится быть осторожным, ведь за нами наблюдают сотрудники цирка и полиция. Некоторые полицейские считают меня важным начальством из управления. Другие думают, что я из ФБР, хотя не ясно, что заставляет их делать подобные выводы. Ужасный случай, Бруно, ужасный случай. Похоже, бедный Фосетт был прав: на нас нажимают изо всех сил, чтобы выяснить, сколь велико наше желание попасть в Крау. Что ж, я уже доведен до крайности. Откуда нам знать, кто будет следующим? Я не имею права, да и никто не имеет права в таких обстоятельствах просить вас участвовать в этом деле. Даже у патриотизма есть предел. Пилгриму и Фосетту их патриотизм не слишком-то помог, верно? Отныне вы свободны от любых обязательств по этому делу, реальных или воображаемых.

– Говорите только за себя. – Голос Ринфилда оставался таким же резким. Все, что касалось любимого цирка, директор считал своим личным делом. – Погибли двое хороших людей. Вы хотите, чтобы их смерть была напрасной? Я еду в Европу.

Адмирал прищурился и повернулся к Бруно:

– А вы?

Бруно молча посмотрел на него с выражением, похожим на презрение.

– Ну что ж… – На короткий миг адмирал пришел в замешательство. – Вернемся к началу. Если вы согласны рискнуть, я приму ваши жертвы. Знаю, это крайне эгоистично с моей стороны, но нам очень нужны документы из Крау. Не стану благодарить вас, потому что, честно говоря, не знаю как. Самое малое, что я могу для вас сделать, – это позаботиться о вашей безопасности. Я пошлю к вам пятерку своих лучших людей, скажем, под видом журналистов. Потом, когда вы подниметесь на борт корабля…

Бруно тихо, но решительно прервал адмирала:

– Если вы приставите к нам хоть одного из своих людей, никто из нас никуда не поедет, в том числе и я. А из того, что мне сказали, я понял по крайней мере одно: если я не поеду, то и никому другому нет смысла ехать. Исключение – доктор Харпер: погибший ручался за него, а лучшей рекомендации и быть не может. Что же касается других ваших людей – кто, по-вашему, убил Пилгрима и Фосетта? Без их защиты у нас, возможно, еще есть кое-какие шансы.

С этими словами Бруно повернулся и пошел прочь. Адмирал смотрел ему вслед с легкой обидой, внезапно растеряв все слова, что случалось с ним крайне редко. От необходимости делать какие-либо комментарии по поводу последних слов Бруно его избавило появление сержанта полиции, который принес с собой небольшой черный ящичек. Ринфилд был почти уверен, что подошедший обычно не носит полицейскую форму. Да, что касается местного колорита, Чарльз (именно так Ринфилд мысленно называл этого человека) не упускал ни единой мелочи.

Адмирал спросил:

– Это запись разговора?

Сержант кивнул.

– Мы не могли бы воспользоваться вашим кабинетом, господин директор?

– Разумеется, – ответил Ринфилд и огляделся. – Только не этим, ближайшим. Лучше пройти в поезд. Здесь слишком много народу.

Как только за ними закрылась дверь кабинета, полицейский достал магнитофон из футляра.

– Что вы ожидаете услышать? – поинтересовался директор цирка.

– Ваш голос.

Ринфилд с изумлением посмотрел на него.

– Или очень похожий на ваш. Это может быть и голос Бруно. Из всех работников цирка Фосетт хорошо знал только ваши голоса. Если бы его пригласил кто-то другой, он бы вряд ли пришел.

Они прослушали запись. Когда она закончилась, Ринфилд спокойно сказал:

– Этот голос похож на мой. Нельзя ли прослушать еще раз?

После второго прослушивания Ринфилд уверенно заявил:

– Нет, это не мой голос. Не сомневаюсь, что вы уловили разницу.

– Мой дорогой Ринфилд, я и не думал, что это ваш голос. Теперь я точно знаю, что это не вы. Но мне пришлось для полной уверенности прослушать запись дважды. Когда человек говорит в такой торопливой, сбивчивой манере, его голос приобретает необычные обертоны. К тому же микрофон был, вероятно, обернут шелковой тканью. Я не могу винить бедного Фосетта за то, что он купился на это, особенно когда голова у него была занята убийством Пилгрима. Но должен сказать, имитация необыкновенно хорошая. – Адмирал о чем-то задумался, затем внимательно взглянул на Ринфилда. – Насколько мне известно, вы никогда не разговаривали ни с кем из моих людей. Это так?

Ринфилд кивнул.

– Так вот что я вам скажу: звонил человек, который хорошо знает ваш голос и изучал его.

– Это нелепо. Вы хотите сказать…

– Боюсь, что именно это я и хочу сказать. Послушайте, если вражеские разведки могут внедрить к нам своих людей, то почему они не могут внедрить их в ваш цирк? В конце концов, у вас работают люди двадцати пяти национальностей!

– Вы – ЦРУ! Неудивительно, что все хотят внедрить к вам своих людей. Но кому может понадобиться засылать агентов в безобидный цирк?

– Никому. Но сейчас в глазах неверных вы не безобидный цирк, а филиал ЦРУ и, следовательно, созрели для внедрения. Не позволяйте вашей слепой преданности цирку ослепить ваш разум. Давайте еще раз прослушаем запись. Только на этот раз слушайте ее как запись чужого, а не своего голоса. Возможно, вы узнаете голос одного из работников цирка. Чтобы сузить поле поиска, вспомните, что многие из ваших людей говорят с сильным иностранным акцентом, а на пленке звучит голос англосакса, скорее даже американца, хотя я в этом не уверен.

Они прослушали кассету еще четыре раза. По окончании последнего прослушивания Ринфилд покачал головой:

– Бесполезно. Голос слишком сильно искажен.

– Спасибо, сержант, вы можете идти, – сказал адмирал.

Сержант положил магнитофон в футляр и ушел. Какое-то время адмирал молча мерил шагами комнату – три шага в одну сторону, три в другую. Потом он покачал головой, словно смиряясь с неизбежным:

– Какая чарующая мысль. Связь между моими людьми и вашими.

– Вы чертовски уверены.

– Я чертовски уверен вот в чем: любой из моих людей скорее предпочел бы остаться без пенсии, чем войти в клетку с тигром.

Ринфилд неохотно согласился с ним:

– Полагаю, теперь моя очередь признать, что я должен был подумать об этом.

– Ну, да это не важно. Сейчас нужно решить, что нам делать. Ручаюсь своей карьерой, вы находитесь под вражеским наблюдением. – Адмирал помрачнел. – Если моя карьера еще будет чего-то стоить к тому времени, когда все это кончится, – добавил он, помолчав.

– Мне казалось, что мы уже все решили. – Голос Ринфилда вновь прозвучал довольно резко. – Вы ведь слышали, что я сказал там, в цирке. И вы слышали, что сказал Бруно. Мы едем.

Адмирал задумчиво посмотрел на собеседника:

– Со вчерашнего вечера ваше отношение заметно изменилось. Точнее, ваша решимость заметно окрепла.

– Не думаю, что вы меня верно поняли, сэр, – терпеливо пояснил Ринфилд. – Цирк – это моя жизнь, это все для меня. Если кто-то задевает цирк – он задевает лично меня. И наоборот. У нас в запасе есть одна крупная карта.

– Я что-то упустил?

– Бруно по-прежнему вне подозрений.

– Я это знаю. Именно потому, что я хочу, чтобы он оставался чист, я и прошу вас принять на работу в цирк одну нашу сотрудницу. Ее зовут Мария Хопкинс, и хотя сам я ее не очень хорошо знаю, но доктор Харпер заверил меня, что она очень толковый агент и что ее верность не вызывает никаких сомнений. Ей предстоит влюбиться в Бруно, а ему – в нее. Нет ничего более естественного. – Адмирал печально улыбнулся. – Был бы я на двадцать лет моложе, я бы сказал, что нет ничего проще. Девушка действительно очень привлекательна. Таким образом, Мария сможет связываться с Бруно, с вами и с доктором Харпером, а до вашего отъезда и со мной, не вызывая ни у кого подозрений. Она могла бы работать у вас наездницей, а? Это была идея Фосетта.

– Вряд ли. Возможно, девушка неплохо держится на лошади, но цирк – не место для любителей. Любой из моих артистов сразу поймет, что она никогда не работала в цирке. Это самый верный способ привлечь к ней внимание.

– Что вы предлагаете?

– Когда мы были с Фосеттом в вашем борделе, он упомянул, что хотел бы пристроить в цирк своих людей, и у меня было время подумать. Это нетрудно устроить. Через несколько недель моя секретарша выходит замуж за очень странного парня, который не любит цирк, так что она уходит. Это все знают. Мария может стать моей секретаршей. В таком случае у нее всегда будет повод связаться со мной, а через меня с вашим доктором и с Бруно, не привлекая никакого внимания.

– Превосходно! Прошу вас завтра же дать в газету большое объявление о том, что цирку требуется доктор, который должен будет сопровождать труппу во время гастролей по Европе. Я знаю, что обычно цирки не набирают медицинский персонал таким образом, но у вас очень мало времени и нет возможности найти врача через знакомых медиков. Это должно быть ясно из объявления. Все сразу поймут, что вы ищете врача, не имея никого на примете, и что назначение будет делом случая. Вероятно, вы получите немало предложений, ведь турне вроде вашего может стать хорошим отдыхом для медика, только что закончившего интернатуру. Но вы, разумеется, отдадите предпочтение доктору Харперу. Он давно не занимался медицинской практикой, однако, если очень понадобится, сумеет найти в аптечке аспирин. Это не имеет значения. Важно то, что он выдающийся агент разведки.

– Мне показалось, что о Пилгриме и Фосетте вы были такого же мнения.

Адмирал раздраженно махнул рукой:

– Хоть и говорят, что Бог троицу любит, но это не тот случай. Судьба переменчива. Оба погибших знали, что рискуют. Знает это и Харпер. Так или иначе, он вне подозрений, поскольку не был связан с цирком.

– Вам не приходило в голову, что «они» могут проверить, есть ли у Харпера медицинская подготовка?

– А вам не приходило в голову, что я мог бы успешнее, чем вы, руководить цирком в качестве его директора и владельца?

– Сдаюсь. Я сам напросился на это.

– Не буду спорить. Вот еще два соображения. Во-первых, у них нет никаких причин проверять именно доктора Харпера из всех ваших сотрудников. И во-вторых, его подготовка безупречна: он консультант в прекрасной клинике, и для него эта поездка – удобный способ без особых затрат провести часть своего академического отпуска. У него выше квалификация и больше опыта, чем у любого из претендентов, которые могут обратиться по объявлению. Вполне естественно, что вы выбрали именно его. Вам просто повезло, что вы его заполучили.

– Но если Харпер не практикует…

– Он является консультантом в больнице. В одном из наших филиалов.

– Для вас нет ничего святого?

– «Ничего» – это некоторое преувеличение. Как скоро вы сможете отправиться?

– Отправиться?

– Я имею в виду, в Европу.

– У меня уже есть предварительный маршрут и график с датами. Это не проблема. Еще три дня мы проведем здесь, затем нам нужно посетить три города на Восточном побережье.

– Отмените эти поездки.

– Отменить? Мы никогда не отменяем гастролей. Понимаете, у нас есть договоренности, уже арендованы помещения, заказана реклама, заранее проданы тысячи билетов…

– Мистер Ринфилд, компенсация будет очень щедрой. Обдумайте, какая сумма вам потребуется, и эти деньги завтра же будут переведены на ваш банковский счет.

Ринфилд не собирался ломать руки от отчаяния, но, по крайней мере, попытался оказать некоторое сопротивление:

– Нас ежегодно приглашают в эти города и замечательно принимают…

– Удвойте сумму компенсации. Отмените все. Через неделю в Нью-Йорке вас будет ждать теплоход. Когда вы примете на работу доктора Харпера, он позаботится о прививках. Если у вас будут проблемы с визами, мы вам немножко поможем. Лично я не предвижу никаких проблем со стороны посольств и консульств восточноевропейских стран – они просто жаждут вас заполучить. Я сам собираюсь сегодня посмотреть ваше вечернее представление. Восхитительная мисс Хопкинс тоже будет в цирке, но не со мной. Пусть кто-нибудь покажет ей цирк, но только не вы сами.

– У меня есть очень смышленый племянник.

– Прекрасно! Ничего ему не рассказывайте. Пусть он будет ее гидом, ведь так естественно познакомить нового секретаря с реальной обстановкой ее нового места работы. Пусть представит девушку нескольким лучшим артистам. Разумеется, включая Бруно. Он должен знать о предстоящем знакомстве заранее.

Генри Ринфилд казался скорее сыном Теско Ринфилда, чем его племянником, хотя действительно приходился ему племянником. У него были те же темные глаза, то же худое лицо ученого, тот же быстрый ум. Конечно, до дяди ему было далеко, но все же, как справедливо отметил директор цирка, Генри был очень смышленым молодым человеком, во всяком случае, достаточно смышленым, чтобы не считать тяжким испытанием сопровождение Марии Хопкинс в экскурсии по служебным помещениям цирка. Примерно на целый час Генри совершенно забыл об интеллектуалке из Лиги плюща, с которой был помолвлен, и слегка удивился, когда, вспомнив о ней часом позже, не почувствовал никаких угрызений совести (до этого он и десяти минут не мог прожить без мыслей о невесте).

Лишь немногие мужчины могли бы найти причину для жалоб, выполняя доверенную Генри задачу, да и то это были бы отъявленные женоненавистники. Мария обладала изящной фигурой, хотя явно не страдала от недоедания; у нее были длинные темные волосы и прекрасные блестящие темные глаза, обворожительная улыбка и заразительный смех. Ее полное несоответствие расхожим представлениям об агенте разведки было одной из причин, почему доктор Харпер считал ее очень ценным агентом.

Без особой необходимости поддерживая девушку под руку, Генри показал ей животных на привязи и в клетках и познакомил с Мальтиусом и Нойбауэром, которые в этот момент заканчивали подготовку больших кошек к выходу на арену. Мальтиус был очень любезен и пожелал Марии приятной работы на новом месте. Нойбауэр, столь же вежливый, не умел быть обходительным и потому ничего не пожелал новой секретарше директора.

Затем Генри повел девушку на площадку аттракционов. Кан Дан, забавлявшийся там с огромными гирями, выглядел еще более внушительно, чем всегда. Он осторожно взял маленькую ладонь Марии в свою гигантскую ручищу, широко улыбнулся, заявил, что такого замечательного пополнения в их цирке не было уже долгие годы, с тех пор как он сам сюда пришел, и вообще был несколько несдержан в проявлении радости по поводу прихода новой сотрудницы. Кан Дан всегда находился в хорошем настроении – возможно, вследствие врожденного добродушия, а может быть, оттого, что давным-давно понял: ему вовсе не нужно что-то кому-то доказывать.

Мануэло, мексиканский гений метания ножей, стоял за стойкой своей будки, снисходительно наблюдая, как стар и млад бросают в движущиеся мишени ножи с резиновыми наконечниками. Время от времени он выходил из-за стойки и, действуя обеими руками, в считаные секунды сбивал по шесть мишеней – просто для того, чтобы показать посетителям, что дело это несложное. К Марии он отнесся с истинно латиноамериканским энтузиазмом, предложив стать ее покорным слугой на все время пребывания девушки в цирке.

Рон Робак, специалист по бросанию лассо, был по-дружески серьезен. Уже собравшись идти дальше, девушка с удивлением и восхищением обнаружила, что стоит в мерцающем и вращающемся веревочном круге, опустившемся сверху почти до земли, а затем легко взметнувшемся вверх и исчезнувшем, не коснувшись ее одежды. Мария повернулась к Рону с радостной улыбкой, и его серьезность как рукой сняло.

Когда Мария и Генри подошли к павильону Бруно, артист вышел им навстречу. Он был все в той же одежде китайского мандарина и выглядел отнюдь не впечатляюще. Генри представил их друг другу, и Бруно пытливо взглянул на девушку. Как обычно, было почти невозможно понять, о чем он думает, и вдруг он улыбнулся, что случалось с ним не слишком часто. Улыбка совершенно преобразила его лицо.

Он сказал:

– Добро пожаловать в наш цирк. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет долгим и счастливым.

– Спасибо, – улыбнулась в ответ девушка. – Это большая честь для меня. Вы ведь звезда этого цирка?

Бруно показал рукой вверх:

– Все звезды там, на небе, мисс Хопкинс. А здесь, внизу, только артисты. Каждый делает, что умеет. Некоторым везет, и им удаются более эффектные трюки, чем другим, вот и все. Прошу меня извинить. Я должен идти.

Мария задумчиво посмотрела ему вслед. Генри весело спросил:

– Не совсем то, что вы представляли?

– Пожалуй, да.

– Разочарованы?

– Немножко.

– Подождите до вечера. Стоит вам увидеть, как этот человек делает невозможное, и вы измените свое мнение.

– Это правда, что Бруно и его братья работают наверху с завязанными глазами? И совершенно ничего не видят?

– Без обмана. Они находятся в полном мраке. Заметьте, оркестром дирижирует Бруно. Он координирует действия братьев и подхватывает их в нужный момент. Не исключено, что все три брата обладают телепатическими способностями. Но это только предположение. Сам Бруно и его братья ничего об этом не говорят.

– Возможно, тут дело в другом. – Мария указала на надпись «Великий менталист». – Говорят, у Бруно фотографическая память и он умеет читать мысли.

– Надеюсь, что ваши мысли он сегодня прочел.

– Перестаньте. И еще он может прочитать текст в запечатанном конверте. Но если он видит через бумагу, то что мешает ему видеть сквозь повязку?

Генри посмотрел на Марию с искренним удивлением:

– Знаете, мне это и в голову не приходило. Мисс Хопкинс, вы не только красивы, вы еще и умны! – Он ненадолго задумался, потом предложил: – Давайте пройдем в зал, на наши места. Ну как, вам здесь нравится?

– Очень.

– А что в особенности?

– То, что все необыкновенно вежливы и любезны.

Генри улыбнулся:

– Да, о нас нельзя сказать, что мы только что спустились с деревьев.

Он взял Марию под руку и повел ее в зал. Мысли о невесте ни на миг не омрачили его радужное настроение.

Кое-кто из тех, кто находился в этот момент в цирке, не был необыкновенно вежливым и любезным, но надо учесть, что адмирал не был сотрудником цирка и к тому же он не привык, чтобы ему перечили. Вообще, это был длинный и трудный день, адмирал порядком устал, и обычное дружелюбие покинуло его.

– Мне кажется, вы меня неотчетливо слышите, – сказал адмирал со зловещей сдержанностью.

– Зато вы меня хорошо слышали, – ответил Джонни. Из-за того, что черный ход в цирк был плохо освещен да и на улице уже совсем стемнело, а старческие глаза видели не так хорошо, как прежде, ночной сторож не узнал адмирала. – Вход для публики дальше. Пройдите туда.

– Вы арестованы! – без всяких объяснений заявил адмирал. Он обернулся к темной фигуре позади себя. – Отведите этого человека в участок. Он обвиняется в том, что препятствовал расследованию.

– Ну-ну, полегче! – Тон сторожа заметно изменился. – Вовсе не нужно… – Он подался вперед и вгляделся в лицо адмирала. – Вы, часом, не тот джентльмен, что появился здесь утром, когда у нас был большой переполох?

– Если под переполохом вы понимаете убийство, то да. Отведите меня к мистеру Ринфилду!

– Прошу прощения, сэр, я на посту.

– Вы ведь Джонни, не так ли? Вы хотите и завтра быть на этом посту?

Сторожу ничего не оставалось, кроме как отвести адмирала к директору.

Беседа адмирала с мистером Ринфилдом была короткой.

– Можете отправляться в Европу, проблем с визами у вас не будет.

– Для двадцати пяти различных национальностей? За один день?

– У меня в штате четыре сотни людей. При некотором усилии у них можно заметить отдельные признаки интеллекта. Доктор Харпер приедет сюда в десять утра. Пожалуйста, будьте на месте. Он немедленно приступит к исполнению своих обязанностей. Наше расследование убийств Пилгрима и Фосетта, как и расследование полиции, ни к чему не привело. Этого следовало ожидать. Возможно, что-то прояснят будущие события.

– Какие еще события?

– Не знаю. Некие драматические события, которые все перевернут. Кстати, я тут немного припугнул вашего сторожа. Только чтобы заставить старика мне помочь. Он грубоват и не слишком умен, но на него можно положиться.

– Я доверил бы ему свою жизнь.

– Мы с вами по-разному ценим наши жизни. На ночь я оставлю вам шесть человек для охраны спальных вагонов. Не волнуйтесь, ребята не из ЦРУ. Они станут охранять вас каждую ночь вплоть до отъезда, до которого осталось пять дней.

– Зачем нам охрана? Мне это не по душе.

– Откровенно говоря, это сейчас совершенно не важно. – Адмирал заставил себя улыбнуться, чтобы его слова не обидели директора. – С того момента, как вы согласились с нами работать, вы подчиняетесь приказам правительства. Охранять вас станут ради вашей безопасности. Джонни будет выступать в качестве собаки-поводыря.

– О чьей безопасности вы говорите?

– О безопасности Бруно, Марии, Харпера и вашей.

– Моей? Мне что, угрожает опасность?

– Сказать по чести, я не знаю. Однако если с вами что-нибудь случится, турне придется отменить, а это вряд ли устроит наших друзей. Я не могу отдать все на волю судьбы.

– И вы полагаете, что охрана нам поможет?

– Да. В таком замкнутом сообществе, как ваш цирк, о присутствии охраны станет известно уже через час. Скажем сотрудникам цирка, что полиция получила анонимные угрозы в адрес ваших людей. Если среди членов вашей команды есть злые призраки, они на время притихнут.

– Вы сказали, что не хотите рисковать?

Адмирал сухо произнес:

– Думаю, тени Пилгрима и Фосетта одобрили бы мое решение. Бруно и Мария уже встретились?

Ринфилд кивнул.

– Ну и какова реакция?

– У Бруно – никакой. По нему никогда не скажешь, что он думает. Что до Марии, то, по словам Генри, Бруно не произвел на нее особого впечатления.

– Иными словами, она не потрясена?

– Можно и так сказать.

– Она сейчас смотрит представление?

– Да. Вместе с Генри.

– Интересно, неужели она все еще не потрясена?

– И вы все еще не потрясены? – спросил Генри.

Сам он был в восторге, но теперь его взгляд устремился к девушке.

Мария ответила не сразу. Как загипнотизированная, она – а вместе с нею и остальные десять тысяч зрителей – наблюдала за тем, как «Слепые орлы» выполняют свои самоубийственные трюки в воздухе. По окончании номера девушка тихо вздохнула.

– Я словно во сне, – сказала она полушепотом. – Мне не верится, что такое может происходить наяву.

– Я сам с трудом в это верю, хотя видел их номер сотни раз. Первое впечатление обманчиво, не так ли?

– Еще как обманчиво!

Полчаса спустя Мария и Генри проходили мимо артистических уборных, когда оттуда вышел Бруно. В обычном костюме он снова стал прежним, ничем не примечательным человеком. Артист остановился и улыбнулся девушке:

– Я видел вас во время представления.

– Но у вас были завязаны глаза!

– Во время номера с велосипедом, когда работал на небольшой высоте.

Мария изумленно уставилась на Бруно:

– Выполняя этот невероятный трюк? У вас еще было время разглядывать публику?

– Нужно же мне было чем-то занять внимание, – с шутливой бравадой произнес он. – Вам понравилось представление?

Мария кивнула в ответ, и Бруно снова улыбнулся:

– Даже «Слепые орлы»? Как вы понимаете, я напрашиваюсь на комплимент.

Девушка без улыбки посмотрела на артиста, показала рукой вверх и сказала:

– Звезда упала с небес.

Потом повернулась и ушла.

Брови Бруно слегка приподнялись, но означало ли это усмешку или удивление, сказать было невозможно.

Доктор Харпер, выглядевший настоящим преуспевающим консультантом известной клиники, прибыл в цирк ровно в десять утра, но ему пришлось подождать около получаса, пока Ринфилд беседовал с другими претендентами, которые пришли немного раньше.

Когда доктор, постучав, вошел в кабинет директора, Ринфилд был один. Харпер произнес:

– Доброе утро. Я доктор Харпер.

Ринфилд удивленно посмотрел на него и только открыл рот, чтобы сказать, что вряд ли мог его забыть, поскольку они встречались у мертвого тела Пилгрима, как Харпер протянул директору записку: «В вашем кабинете могут быть жучки. Проведите собеседование со мной так же, как с остальными кандидатами».

– Доброе утро, – не моргнув глазом, ответил Ринфилд. – Я Ринфилд, владелец цирка.

Собеседование пошло как обычно. Продолжая отвечать на вопросы, Харпер присел к столу и написал несколько слов, затем протянул записку Ринфилду:

«Завершите собеседование и предложите мне работать у вас. Поинтересуйтесь моими планами на ближайшее будущее, потом пригласите осмотреть цирк».

Ринфилд сказал:

– Ну что ж, это все. Я слишком занят, чтобы откладывать решение в долгий ящик. Вы мне подходите. Откровенно говоря, выбора у меня практически нет. Разве можно сравнить солидного консультанта известной клиники с зелеными юнцами, только что закончившими интернатуру? Я не настолько наивен, чтобы считать, что консультации в клинике были вашим единственным занятием. Вы, вероятно, работали там по выходным?

– Да, двенадцать лет.

– Когда вы сможете приступить к работе, доктор?

– Немедленно.

– Замечательно! А каковы ваши ближайшие планы?

– Это зависит от того, когда вы отправляетесь в заграничное турне.

– Вероятно, дня через четыре или через пять.

– Времени осталось совсем мало. В первую очередь, мистер Ринфилд, мне нужна ваша санкция на приобретение медикаментов. Потом необходимо собрать паспорта у сотрудников, чтобы я мог посмотреть, кому какие прививки понадобятся. Насколько я понял, ваш цирк еще ни разу не выезжал за рубеж. Боюсь, что некоторым вашим артистам, особенно тем, кто выполняет сложные трюки на большой высоте, придется поубавить прыти в ближайшие несколько дней.

– Я займусь этим немедленно. Но прежде всего предлагаю вам осмотреть цирк. Когда вы увидите, что за заботу на себя взвалили, то, возможно, передумаете.

Мужчины вышли из кабинета, и Ринфилд провел нового сотрудника на арену, подальше от возможных подслушивающих устройств. Вероятно, на километр вокруг не было более безопасного места для беседы. Тем не менее, прежде чем начать разговор, директор поддел песок носком ботинка и как бы невзначай огляделся по сторонам.

– К чему такие сложности? – спросил он.

– Прошу прощения за всю эту комедию. Обычно мы не занимаемся подобными штучками – это портит наш имидж. Кстати, поздравляю: из вас получился бы отличный новобранец для нашей организации. Я разговаривал с Чарльзом перед тем, как отправиться сюда, и мы одновременно высказали одни и те же неприятные подозрения.

– По поводу жучков в моем кабинете?

– Если они там есть, это многое объяснит.

– А зачем вы писали мне записки? Почему не могли позвонить и предупредить меня по телефону?

Харпер слегка улыбнулся, и Ринфилд хлопнул себя ладонью по лбу:

– Это же ясно! Мой телефон могут прослушивать!

– Вот именно. Через несколько минут придет еще один претендент на должность врача. Его зовут доктор Морли, и у него будет с собой черный медицинский чемоданчик. Но Морли не врач, а специалист по электронике. В чемоданчике у него новейшее оборудование для поиска подслушивающих устройств. Десять минут в вашем кабинете – и он точно скажет, чисто у вас или нет.

Через пятнадцать минут, когда Ринфилд и Харпер подходили к кабинету, оттуда вышел высокий темноволосый человек и начал спускаться по лестнице. Помня о том, что за ними могут наблюдать, Ринфилд представил врачей друг другу и предложил выпить кофе в столовой. Они заняли столик в дальнем углу.

– Два жучка, – доложил Морли. – Миниатюрные радиопередатчики. Один в лампе на потолке, другой в телефоне.

– Значит, теперь я могу вздохнуть с облегчением, – сказал Ринфилд. Не получив ответа, он неуверенно продолжил: – Ведь вы удалили или отключили эти устройства?

– Разумеется, нет, – ответил Харпер. – Жучки на месте и останутся там, пока мы не вернемся из Европы. Не можем же мы допустить, чтобы «неверные» узнали о том, что нам все известно! Вы только представьте, какое количество дезинформации мы сможем им скормить! – Чувствовалось, что мысленно Харпер уже потирает руки. – Отныне в этом кабинете вы станете заниматься исключительно рутинными делами. – Доктор улыбнулся почти мечтательно. – Конечно, если я не дам вам других указаний.

В последующие четыре дня в разговорах работников цирка преобладали четыре темы.

Основной темой, конечно, было предстоящее турне по Европе. Эйфорию отъезжающих было трудно разделить тем, кто оставался, – они должны были вскоре отбыть на зимние квартиры во Флориду. По причинам, связанным с транспортными проблемами, в турне могли отправиться только две трети состава цирка, и эти две трети, которым предстояло совершить путешествие по Европе и дважды пересечь океан, считали зарубежные гастроли чуть ли не отпуском. Правда, отпуском, обещавшим быть чрезвычайно напряженным с момента высадки на берег, но все-таки отпуском. Около половины работников цирка были американцами. Лишь немногим из них доводилось плавать на теплоходе, отчасти из финансовых соображений, отчасти из-за того, что цирковой сезон очень длинный и свободными у них оставались только три недели в году, да и то в самое неудачное время – глубокой зимой. Для этих людей предстоящие гастроли были единственной в жизни возможностью посмотреть мир. Остальные сотрудники были в основном европейцами, почти все они родились по другую сторону «железного занавеса», и для них эта поездка могла стать единственной возможностью повидать родных и друзей.

Второй темой для разговоров были зловещие действия доктора Харпера и двух временно нанятых им медсестер. Все трое были крайне непопулярны. Доктор оказался суров, чтобы не сказать безжалостен, и, когда дело дошло до прививок, никто не смог проскользнуть сквозь ячейки широко раскинутой им сети. Он действовал очень решительно, не позволяя сотрудникам задаваться вопросом «быть или не быть». Конечно, люди цирка крепче и выносливее остальной части взрослого населения, но, что касается глубочайшего отвращения к уколам, надрезам и последующему воспалению руки, они ничем не отличаются от простых смертных. И тем не менее ни у кого не возникало сомнений в том, что цирку повезло: ему достался знающий и преданный своему делу врач.

Третьим объектом обсуждения стали два таинственных события. Прежде всего, появление патрульных, которые очень тщательно охраняли по ночам спальные вагоны поезда. В угрозы сотрудникам цирка, сделанные некими неизвестными, никто всерьез не верил, но другого повода для охраны не находилось. Потом случилось совершенно непонятное происшествие с двумя подозрительными электриками, которые пришли проверить электрическую проводку. Они уже почти закончили свою работу, когда у кого-то появились сомнения на их счет и была вызвана полиция. Электриков не знал никто, кроме Харпера, поэтому их продержали в заключении целых пять минут. За это время один из «электриков» успел позвонить адмиралу и доложить, что в спальных вагонах цирка жучков не обнаружено.

Последней, но, несомненно, самой увлекательной темой для разговоров были Бруно и Мария. К досаде Генри, которому приходилось бороться со своей совестью, этих двоих все чаще видели вместе, и они даже не пытались скрывать, что их тянет друг к другу. На растущие взаимные симпатии этой пары люди реагировали по-разному. Некоторых забавляло, что непробиваемая броня Бруно наконец-то дала трещину. Другие испытывали зависть: мужчины завидовали Бруно, потому что он без видимых усилий привлек внимание девушки, которая вежливо, но решительно пресекала любые другие попытки ухаживания; а женщины завидовали Марии, потому что Бруно был одним из самых видных холостяков в цирке и долгое время игнорировал любые другие знаки внимания. Третьи радовались за него (и это несмотря на то, что в цирке у Бруно было только трое близких друзей – Кан Дан, Мануэло и Робак), потому что все знали: с тех пор, как погибла его жена, Бруно стал печальным, одиноким и замкнутым и не обращал внимания на женщин. Большинство же окружающих считали вполне естественным и даже неизбежным то, что суперзвезда цирка сойдется с самой красивой молодой женщиной из множества привлекательных молодых женщин цирка.

На самом деле лишь после последнего представления в последний вечер пребывания цирка в городе Бруно довольно неуверенно предложил девушке посмотреть его апартаменты в поезде. Мария приняла предложение с совершенно спокойным видом, и Бруно провел ее по подъездным путям и помог подняться по крутым ступенькам в конце вагона.

Артист занимал роскошную отдельную квартиру, состоящую из гостиной, кухни-столовой, спальни и ванной комнаты, где, кроме всего прочего, была вделанная в пол ванна. Когда Мария после осмотра вернулась в гостиную, у нее был ошеломленный вид.

Бруно сказал:

– Как мне стало известно, напиток, который я обычно смешиваю для себя, американцы называют мартини. Я позволяю себе выпить лишь после окончания гастролей в очередном городе. Алкоголь и трапеция несовместимы. Вы не составите мне компанию?

– С удовольствием. Должна сказать, у вас здесь шикарно. Не хватает только жены, которая разделила бы с вами все это.

Бруно достал лед.

– Это что, предложение?

– Вовсе нет. Просто ваша квартира великовата для одного человека.

– Мистер Ринфилд очень добр ко мне.

– Не думаю, что он что-нибудь теряет на своей доброте, – сухо заметила девушка. – У кого-нибудь еще есть такие удобства?

– Я как-то не интересовался…

– Бруно!

– Вы правы, больше ни у кого.

– Во всяком случае, не у меня. Мое купе напоминает телефонную будку в горизонтальном положении. Впрочем, я понимаю, что между секретарем директора и суперзвездой огромная пропасть.

– Так оно и есть.

– Ох уж эти мужчины! Сама скромность!

– Поднимитесь со мной под купол, на трапецию, с завязанными глазами – и вы почувствуете разницу.

Мария вздрогнула, почти непритворно:

– Да я даже на стуле не могу стоять, не чувствуя головокружения! Правда-правда. Вы заслужили ваш дворец. Что ж, надеюсь, мне всегда можно будет прийти полюбоваться вашими чертогами.

Бруно подал ей напиток:

– Я буду класть перед дверью специальный пригласительный коврик для вас.

– Спасибо. – Мария подняла бокал. – За наш первый вечер наедине! Мы ведь должны влюбиться друг в друга. Как по-вашему, что думают о нас сейчас ваши коллеги?

– Не могу отвечать за других. Лично мне сейчас хорошо. – Бруно посмотрел на поджатые губы девушки и поспешно добавил: – Вернее, нам сейчас хорошо. Очевидно, именно это думают в данный момент другие. Не менее сотни людей знают, что вы здесь, со мной. Вам не полагается застенчиво покраснеть?

– Нет.

– Увы, это утерянное искусство. Однако вряд ли вы пришли сюда только ради моих прекрасных глаз. Вы должны мне что-то сказать?

– Вообще-то, нет. Если помните, это вы меня пригласили, – улыбнулась Мария. – Интересно зачем?

– Чтобы довести нашу игру до совершенства.

Мария перестала улыбаться и поставила бокал. Бруно быстро наклонился и коснулся ее руки:

– Не будьте дурочкой, Мария!

Девушка неуверенно посмотрела на него, улыбнулась и снова взяла бокал.

– Скажите, что и как я должен буду делать по прибытии в Крау?

– Это знает только доктор Харпер, но он еще не готов к разговору с вами. Мне кажется, он расскажет об этом вам – то есть нам – либо по пути через океан, либо уже в Европе. Но две вещи он все же сообщил мне сегодня утром…

– Так и знал, что вы хотите мне что-то сказать!

– Ну, я просто пыталась вас подразнить. Ничего не вышло, да? Вы помните двух мнимых электриков, из-за которых вызывали полицию? Это были наши люди, они искали подслушивающие устройства – жучки. Ребята уделили особое внимание вашей квартире.

– Жучки? В моей квартире? Послушайте, Мария, это начинает напоминать мелодраму.

– В самом деле? Вот вам вторая новость: несколько дней назад были обнаружены два жучка в кабинете мистера Ринфилда. Один в лампе, другой в телефоне. Вам это тоже кажется мелодраматичным?

Бруно не ответил, и девушка продолжила:

– Жучки решили не удалять. По предложению мистера Харпера мистер Ринфилд несколько раз в день говорит по телефону с Чарльзом, делая завуалированные намеки и строя туманные предположения насчет некоторых интересующих его сотрудников цирка. Само собой разумеется, о нас с вами – ни слова. На самом деле он выдвинул столько предположений, что если они – кем бы эти «они» ни были – будут следить за всеми подозреваемыми, то у них не останется времени думать о ком-либо еще. В том числе и о нас.

– Они просто сумасшедшие, – откровенно высказался Бруно. – И когда я говорю «они», то имею в виду не каких-то там «их», а Ринфилда и Харпера, которые играют в детские игры.

– Разве убийства Пилгрима и Фосетта – это игра?

– Храни меня Господь от женской логики! Я вовсе не об этом говорил.

– У доктора Харпера за плечами двадцатилетний опыт.

– Или однолетний двадцать раз подряд. Ладно, отдаю себя в руки специалиста. А пока, видимо, жертвенному бычку делать совершенно нечего?

– Верно. Хотя нет. Вы можете рассказать, как мне с вами связываться.

– Постучите два раза и спросите Бруно.

– Ваша квартира совершенно изолирована, и во время движения поезда я не смогу видеться с вами.

– Ну-ну! – Бруно широко улыбнулся, и Мария впервые увидела, как засияли его глаза. – Наблюдается некоторый прогресс. Вы думаете, что вам захочется меня увидеть?

– Не прикидывайтесь. Мне может понадобиться вас увидеть.

Бруно кивнул:

– При движении поезда запрещено закрывать вагоны для прохода. В углу моей спальни есть дверь, которая выходит в коридор. Однако ручка на ней только с моей стороны.

– Если я постучу вот так: тук-тук, тук-тук – вы будете знать, что это я.

– Тук-тук, тук-тук, – серьезно повторил Бруно. – Люблю я эти детские игры!

Он проводил девушку до ступенек, ведущих в ее купе, и сказал:

– Ну что ж, спокойной ночи. Спасибо, что навестили меня.

Наклонившись, он легонько поцеловал девушку. Мария не отстранилась, только мягко заметила:

– Вам не кажется, что это чересчур реалистично?

– Вовсе нет. Приказ есть приказ. Мы должны производить определенное впечатление, и нельзя упускать такую прекрасную возможность. Сейчас за нами наблюдает не менее дюжины наших коллег.

Мария скорчила рожицу, отвернулась и вошла в купе.

Глава 4

Большую часть следующего дня занял демонтаж многочисленного и разнообразного оборудования цирка, составляющего арену, внутренние помещения и площадку аттракционов, и погрузка его в поезд длиной восемьсот метров. Постороннему могло показаться, что за столь короткий срок невозможно переместить в вагоны и на платформы все это имущество: клетки с животными, разборные комнатки артистов, многочисленные механизмы, используемые в представлении, павильон «Великого менталиста» и бог знает что еще. Однако работники цирка, наделенные опытом нескольких поколений, выполнили эту задачу с необыкновенной легкостью и спокойной деловитостью, которая превращала видимую суматоху в почти сверхъестественный порядок. Погрузка продовольствия для сотен животных и людей тоже казалась невероятно сложной задачей, но на деле последний грузовик с провизией отъехал от поезда примерно через час после прибытия первого. Вся операция напоминала военные учения по материально-техническому снабжению, с той лишь разницей, что любой беспристрастный наблюдатель неминуемо вынужден был бы признать действия работников цирка верхом эффективности.

Цирковой поезд отправлялся в десять вечера, а в девять часов доктор Харпер все еще совещался с адмиралом, изучая два очень сложных чертежа.

В одной руке адмирал держал курительную трубку, в другой – рюмку с бренди. Он выглядел расслабленным, спокойным и беззаботным. Возможно, так оно и было, но вряд ли единственный вдохновитель предстоящей операции, человек, продумавший и спланировавший все до последних мелочей, действительно мог быть беззаботным.

– Итак, – сказал он, – у вас есть все? Расположение охраны, вход и выход, планы помещений, маршрут отхода к Балтике?

– У меня все это есть. Остается надеяться, что этот чертов корабль придет в назначенное время. – Харпер сложил чертежи и засунул их глубоко во внутренний карман.

– Вы должны проникнуть туда в ночь на среду. Корабль будет курсировать у берега в течение недели – с пятницы до пятницы. У вас в запасе целых семь дней.

– Вы не думаете, что восточные немцы, поляки или русские что-нибудь заподозрят?

– Разумеется, заподозрят. А вы бы на их месте не заподозрили?

– Они будут протестовать?

– А что они могут сделать? Балтийское море – не частный пруд. Разумеется, они свяжут присутствие корабля – или кораблей – с гастролями цирка в Крау. Это неизбежно, и тут мы ничего не сможем поделать. Цирк, цирк… – Адмирал вздохнул. – Вы уж постарайтесь выполнить задание, Харпер, иначе мне до конца своих дней придется жить на пособие по безработице.

Харпер улыбнулся:

– Этого не должно случиться, сэр. Но вы лучше, чем кто-либо другой, знаете, что главная ответственность за выполнение задания лежит не на мне.

– Понимаю. Вы уже составили мнение о нашем новом помощнике?

– Пока я знаю о нем только то, что знают все. Он умен, силен, вынослив и, похоже, родился вовсе без нервов. Бруно очень замкнутый человек. Мария Хопкинс говорит, что с ним невозможно сблизиться.

– Что? – Адмирал удивленно вскинул кустистые брови. – Эта прелестная крошка? Мне кажется, если бы она хорошенько постаралась…

– Я совсем не это имел в виду, сэр.

– Спокойно, Харпер, спокойно. Я не пытаюсь шутить. Бывают времена, которые посланы для испытания человеческих душ. Да, знаю, у нас нет выбора, но все равно нелегко доверить дело, по сути, незнакомцу. Не говоря уже о том, что, если Бруно ошибется… что ж, тогда его гибель будет на моей совести. Не отягощайте ее еще больше.

– О чем вы, сэр?

– Берегите спину, вот я о чем! И о бумагах, которые вы сейчас спрятали – надеюсь, как следует – в свой внутренний карман. Вы ведь понимаете, что случится, если их у вас найдут?

– Понимаю, – вздохнул Харпер. – Мне перережут горло и сбросят с грузом на ногах в канал или в речку. Вы, конечно, без труда найдете мне замену.

– Не сомневаюсь. Но если так пойдет и дальше, то скоро у меня никого не останется. Я бы предпочел, чтобы до этого не дошло. Вы хорошо запомнили время связи и код?

– Вы не слишком-то верите в своих подчиненных, сэр, – мрачно заметил Харпер.

– Последнее время дела складываются так, что я теряю веру даже в самого себя.

Харпер дотронулся до дна своего медицинского саквояжа:

– Эта портативная рация… Вы уверены, что поймаете мое сообщение?

– Мы воспользуемся оборудованием НAСA. С его помощью мы бы поймали вас даже с Луны.

– Порой мне кажется, что лучше бы я отправился туда.

Спустя шесть часов после начала движения поезд въехал на сортировочную станцию. Шел сильный дождь, и, невзирая на редкие прожектора, царила кромешная тьма. После бесконечного периода рывков, лязганья, движений взад-вперед, резких торможений и скрежета колес – комбинации всего того, что наиболее эффективно способствует пробуждению пассажиров, – нужные вагоны были отцеплены, чтобы вскоре проследовать на зимние квартиры во Флориду. Основной состав продолжил путь в Нью-Йорк.

В дальнейшем не происходило ничего неожиданного. Бруно, который обычно готовил для себя сам, вообще не покидал своей квартиры. Дважды его навещали братья, один раз – мистер Ринфилд и один раз – доктор Харпер. Больше к нему никто не заходил: все знали, что Бруно любит одиночество.

И только когда поезд прибыл в Нью-Йорк и встал на причал рядом с грузопассажирским судном, которое должно было доставить их в Геную, выбранную не столько из-за своего удобного географического положения, сколько потому, что это был один из немногих на Средиземном море портов, имевших оборудование для выгрузки пассажирских вагонов и платформ, – только тогда Бруно вышел из вагона. Все еще продолжал идти дождь. Почти сразу же Бруно столкнулся с Марией. Одетая в темно-синие брюки и просторную желтую непромокаемую куртку, девушка выглядела очень несчастной. Она бросила на артиста самый сердитый взгляд, на который только была способна, и тут же со свойственной ей прямотой перешла к главному:

– Вы не слишком общительны, верно?

– Прошу меня извинить. Но вы ведь знали, где я.

– Мне нечего было вам сообщить, – сказала Мария и довольно непоследовательно добавила: – Вы тоже знали, где я.

– Я нахожу телефонные будки слишком тесными.

– Вы могли бы пригласить меня к себе. Я не забыла о том, что мы должны поддерживать особые отношения, но не в моих привычках открыто преследовать мужчин.

– И не нужно. – Бруно улыбнулся, чтобы его следующие слова не показались обидными: – Или вы предпочитаете делать это скрытно?

– Боже, как остроумно! И вам не стыдно!

– С чего бы это?

– Из-за того, что вы бессовестно пренебрегли мной.

– Мне ужасно стыдно!

– Тогда пригласите меня поужинать сегодня вечером.

– Это телепатия, Мария. Вы просто читаете мои мысли.

Мария недоверчиво посмотрела на Бруно и отправилась переодеваться.

По пути в симпатичный итальянский ресторанчик, который выбрала Мария, молодые люди трижды меняли такси. Когда они уселись за столик, Бруно поинтересовался:

– Неужели это было так уж необходимо? Я имею в виду такси.

– Не знаю. Я просто выполняю приказ.

– Зачем мы сюда приехали? Вы очень соскучились по мне?

– У меня есть для вас инструкции.

– Как, мы приехали сюда не ради моих прекрасных глаз?

Мария улыбнулась и покачала головой. Бруно вздохнул:

– Вы меня не убедили. Что за инструкции?

– Боюсь, вы решите, что я могла бы прошептать их вам на ушко в темном уголке причала.

– Приятная перспектива, но только не сегодня вечером.

– Почему?

– Идет дождь.

– А как же романтика?

– Мне ее и здесь хватает. Очень милый ресторан. – Бруно внимательно взглянул на девушку, на ее синее бархатное платье и меховую накидку, слишком роскошную для секретарши, на капли дождя в ее блестящих темных волосах. – К тому же в темноте я не смог бы вас разглядеть, а здесь могу. Вы действительно очень красивы. Что за инструкции?

– Что? – Девушка на мгновение растерялась, сбитая с толку внезапным поворотом разговора, потом сжала губы в притворной ярости. – Мы отплываем завтра в одиннадцать утра. В шесть часов вечера, пожалуйста, будьте у себя в каюте. К вам зайдет старший стюард, чтобы обсудить с вами вопросы, связанные с размещением, или что-нибудь в этом роде. Этот человек действительно старший стюард, но не только. На самом деле он должен убедиться, что в вашей каюте нет подслушивающих устройств.

Бруно ничего не ответил.

– Вы забыли сказать что-нибудь насчет мелодрамы.

– Потому что это бесполезно, – устало заметил Бруно. – Ну зачем кому-то понадобится устанавливать жучки в моей каюте? Меня ведь никто не подозревает. Но меня обязательно станут подозревать, если вы и Харпер будете продолжать эти идиотские игры в рыцарей плаща и шпаги. Почему в кабинете Ринфилда оказались жучки? Зачем послали двух парней искать жучки в моей квартире в поезде? И к чему новая проверка? Не многовато ли народу беспокоится о том, чтобы меня не подслушали? И так уже бог знает сколько людей считают, что я не тот, за кого себя выдаю. Вокруг меня слишком много суеты. Мне это совсем не нравится.

– Пожалуйста, не нужно быть таким…

– В самом деле? Это вы так считаете. И не надо меня успокаивать.

– Слушайте, Бруно, я всего лишь связная. Действительно, нет никаких причин думать, что вы под наблюдением. Но нам придется противостоять чрезвычайно опытной и подозрительной тайной полиции, которая не оставит без внимания ни малейшей вероятности. В конце концов, интересующие нас документы находятся в Крау. Мы направляемся в Крау. Вы родились в Крау. И они знают, что у вас есть очень серьезный мотив – месть. Они убили вашу жену…

– Замолчите!

Мария сжалась, испуганная холодной яростью, прозвучавшей в голосе Бруно.

– Шесть с половиной лет никто не осмеливался говорить со мною о ней. Еще раз потревожите память моей умершей жены – и я все брошу и развалю операцию. Объясняйте потом своему драгоценному шефу, что ваша неловкость и бестактность, ваше неуважение к чувствам других людей, ваша невероятная черствость погубили дело. Вы меня поняли?

– Поняла.

Мария была очень бледна, она в ужасе пыталась понять, насколько велик ее промах. Девушка осторожно облизала губы.

– Простите меня, пожалуйста, простите. Я совершила ошибку, – произнесла она, все еще не понимая, в чем именно ошиблась. – Обещаю вам, что это не повторится.

Бруно ничего не ответил.

– Доктор Харпер просит вас завтра в шесть тридцать вечера быть где-нибудь неподалеку от вашей каюты. Вы должны сидеть на полу – ой, то есть на палубе – возле трапа и делать вид, что упали и повредили лодыжку. Вас найдут и помогут добраться до каюты. Доктор Харпер немедленно придет осмотреть вашу ногу. Он хочет лично посвятить вас в детали предстоящей операции.

– Вы тоже посвящены? – все еще довольно холодно спросил Бруно.

– Мне он ничего не говорил. Насколько я его знаю, он и вас попросит ничего мне не рассказывать.

– Я сделаю то, о чем вы сказали. Теперь, когда вы выполнили свое задание, мы можем вернуться. Три такси для вас – правила есть правила. А мне, чтобы вернуться на корабль, достаточно одного такси. Это гораздо быстрее и дешевле, и черт бы побрал ЦРУ!

Девушка осторожно дотронулась до руки Бруно:

– Я ведь извинилась. И совершенно искренне. Сколько мне еще придется извиняться?

Он не ответил, и Мария улыбнулась. Улыбка была такой же, как и прикосновение, – осторожной и неуверенной.

– Человек, который зарабатывает столько денег, как вы, может себе позволить угостить ужином скромную девушку вроде меня. Или каждый платит за себя? Только, пожалуйста, не уходите. Мне не хочется возвращаться. Во всяком случае, не сейчас.

– Но почему?

– Не знаю. Трудно объяснить. Мне просто хочется, чтобы все наладилось.

– Я был прав, вы и в самом деле глупышка! – Бруно вздохнул, взял меню и, протягивая его Марии, задержал на ней взгляд. – Забавно. Мне казалось, что у вас черные глаза. А теперь они карие. Темные, но все же карие. Как вы это делаете? Нажимаете специальный переключатель?

Девушка мрачно посмотрела на него:

– Нет никакого переключателя.

– Должно быть, это у меня что-то с глазами. Скажите, почему доктор Харпер сам не мог прийти и все мне рассказать?

– Ваша встреча с доктором многим могла бы показаться очень странной. Вы ведь с ним практически не общались. Что он для вас и что вы для него?

– А!

– Мы с вами – совсем другое дело. Или вы забыли? Это так естественно: я влюблена в вас, а вы – в меня.

– Он все еще влюблен в свою покойную жену.

Голос Марии прозвучал ровно и безжизненно. Облокотясь о поручень, она стояла на пассажирской палубе теплохода «Карпентария» и, не обращая внимания на холодный ночной ветер, пристально смотрела невидящими глазами на то, как огромные портовые краны грузят вагоны на судно.

Она вздрогнула, когда поверх ее руки легла чужая рука и чей-то лукавый голос спросил:

– Так кто тут влюблен и в чью жену?

Мария обернулась и увидела Генри Ринфилда. На его худом умном лице, которое в свете прожекторов казалось белым как мел, сияла улыбка.

– Вы могли хотя бы кашлянуть, – упрекнула его Мария. – Нельзя так пугать людей.

– Извините. Но даже если бы на мне были кованые сапоги, вы бы меня все равно не услышали из-за грохота этих проклятых кранов. Ну так кто и в кого влюблен?

– О чем это вы говорите?

– О любви, – терпеливо повторил Генри. – Вы что-то говорили об этом, когда я подошел.

– В самом деле? – рассеянно спросила девушка. – Ничего удивительного. Моя сестра говорит, что я часто разговариваю во сне. Наверное, я спала стоя. Вы не знаете, что Фрейд говорит о подобных сдвигах?

– Увы, не знаю. Это упущение с моей стороны. А что вы вообще здесь делаете? Холодно, да и дождь начинается. – Он уже потерял интерес к случайно подслушанной фразе.

Мария поежилась:

– Предавалась мечтам, наверное. И правда холодно.

– Пойдемте внутрь. Здесь есть прелестный старомодный бар. Там уютно и тепло. Бренди поможет вам согреться.

– Постель согреет меня еще лучше. Я слишком долго здесь простояла.

– Вы же не откажетесь выпить рюмочку на ночь с последним из рода Ринфилдов?

– Ни в коем случае! – засмеялась Мария и приняла протянутую руку. – Проводите меня.

В большой гостиной (ее едва ли можно было назвать баром) были глубокие зеленые кожаные кресла, медные столики, внимательные стюарды и великолепное бренди. Мария выпила одну рюмку, Генри – три, и после третьей в глазах у племянника директора, который определенно не умел пить, появилось явное, хотя и по-джентльменски сдержанное вожделение. Он взял девушку за руку, но ему хотелось чего-то большего.

Мария посмотрела на руку Генри.

– Это несправедливо, – заявила она. – Женщине, если она обручена или замужем, полагается носить кольцо. От мужчины ничего подобного не требуется. Мне кажется, это неправильно.

– Мне тоже так кажется, – сказал Генри. Если бы Мария сейчас предложила ему носить на шее колокольчик, он и с этим бы согласился.

– В таком случае где ваше кольцо?

– Мое?

– Ну да. Сесили наверняка носит кольцо. Ваша невеста, если помните. Зеленоглазая девушка из Брин-Мор. Вы ведь не забыли о ней?

Алкоголь мгновенно выветрился из головы Генри.

– Вы наводили обо мне справки?

– В этом не было необходимости. Вы забыли, что я провожу пару часов в день с вашим дядей. Своих детей у него нет, так что племянники и племянницы – свет его очей. – Девушка взяла сумочку и встала. – Спасибо за бренди. Спокойной ночи, и приятных сновидений. Надеюсь, вам приснится ваша невеста.

Генри проводил Марию унылым взглядом.

Минут через пять после того, как Мария легла в постель, в дверь ее каюты постучали. Она отозвалась:

– Входите, не заперто!

Вошел Бруно и закрыл за собой дверь.

– А должно быть заперто. Когда вокруг бродят такие типы, как я и Генри…

– Генри?

– Я только что видел, как он заказал двойную порцию бренди. Парень смахивал на Ромео, который вдруг обнаружил, что пел серенады не под тем балконом. Миленькая у вас каюта.

– Неужели вы пришли в столь поздний час, чтобы обсудить интерьер?

– Вы заказывали именно это помещение?

– Странный вопрос! Вообще-то, нет. Стюард, очень милый старик, предложил мне на выбор семь или восемь кают, и я выбрала эту.

– Понравился интерьер, да?

– Бруно, зачем вы пришли?

– Наверное, чтобы пожелать вам спокойной ночи. – Бруно неожиданно сел рядом с девушкой, обнял ее за плечи и прижал к себе. – И чтобы извиниться за то, что нарычал на вас в ресторане. Я все объясню вам позже, по пути домой. – Он так же стремительно поднялся на ноги, приказал: – Заприте дверь! – и вышел.

Мария смотрела ему вслед в полном изумлении.

«Карпентария» была большим судном (водоизмещением свыше тридцати тысяч тонн) и строилась с таким расчетом, что при необходимости ее было несложно переоборудовать для перевозки контейнеров. На ее борту могли разместиться около двухсот пассажиров, хотя и не с таким комфортом, как на трансатлантическом лайнере. Сейчас два ее передних трюма были заняты двадцатью вагонами циркового поезда, животными и членами поездной бригады, а содержимое еще двенадцати вагонов было выгружено на причал и аккуратно размещено в трюмах. Железнодорожные платформы были надежно закреплены на носу судна. В Италии цирк ожидали недостающие пустые вагоны и мощный локомотив, которому предстояло вести состав через горные районы Центральной Европы.

На следующий день, в шесть часов вечера, «Карпентарию» отделяли от Нью-Йорка семь часов ходу под проливным дождем и среди бурных волн – стабилизирующие устройства судна сводили качку к минимуму. Бруно лежал на диване в своей каюте, одной из немногих роскошных кают на судне, когда в дверь постучали и вошел, судя по форме, старший стюард. Мужчина держал в руке толстый черный портфель, что вовсе не удивило хозяина каюты.

– Добрый вечер, сэр. Вы меня ждали?

– Кто-то должен был ко мне зайти. Возможно, именно вы.

– Благодарю вас. Вы позволите? – Старший стюард запер дверь, повернулся к Бруно и хлопнул рукой по портфелю. – В наши дни у хозяйственников уйма бумажной работы.

Он открыл портфель, достал оттуда плоский прямоугольный металлический ящичек со множеством датчиков, развернул телескопическую антенну, надел наушники и медленно обошел сначала гостиную, потом ванную, на ходу покручивая рычажки. При этом он выглядел как нечто среднее между сапером, ищущим мины, и лозоходцем, ищущим воду. Десять минут спустя мужчина снял наушники и сунул прибор в портфель.

– Все чисто, – сказал он. – Хотя, сами понимаете, без гарантий.

Бруно показал на портфель:

– Я ничего не понимаю в подобных штуках, но, думаю, они вполне надежны.

– Так оно и есть. На суше. Но на судне столько железа! Корпус является проводником, все силовые кабели дают мощные магнитные поля. В таких условиях не только я, но и мой электронный приятель может ошибиться.

Мужчина уперся рукой в переборку, чтобы сохранить равновесие, когда «Карпентария», словно позабыв о своих стабилизирующих устройствах, неожиданно накренилась.

– Ночка, видимо, будет нелегкая! Неудивительно, если мы наставим себе синяков. Первая ночь в море, сами понимаете. Люди еще не успели привыкнуть к качке.

Бруно показалось, что старший стюард ему подмигнул. Не имея представления о том, в какой степени этот человек пользуется доверием Харпера, артист ограничился ничего не значащим замечанием. Мужчина вежливо попрощался и ушел.

Ровно в шесть тридцать Бруно вышел на пассажирскую палубу. К счастью, она была совсем пуста. Трап находился всего в двух метрах от выхода. Бруно полулежа устроился на палубе, настолько удобно, насколько это возможно в столь неудобной для стороннего взгляда позе, и стал ждать развития событий. Через пять минут у него возникла резкая судорога в правом колене, но тут появились два стюарда и избавили его от страданий. Сочувственно прищелкивая языками, они проводили «пострадавшего» в каюту и бережно уложили на диван.

– Подождите минутку, – сказал один из них, говоривший с сильным акцентом кокни. – Я сейчас позову доктора Беренсона.

Ни Бруно, ни, совершенно очевидно, Харперу и в голову не приходило, что на «Карпентарии» есть свой собственный врач. Это было явной оплошностью с их стороны: согласно международным законам, любое пассажирское судно обязано иметь врача. Бруно быстро произнес:

– Вы не могли бы пригласить нашего циркового доктора? Его фамилия Харпер.

– Я знаю, где его каюта, это палубой ниже. Я мигом, сэр.

Должно быть, Харпер ждал в своей каюте с медицинским саквояжем наготове, потому что уже через тридцать секунд он появился в каюте Бруно, цокая языком и выглядя достаточно обеспокоенным. Он запер дверь за стюардами и занялся лодыжкой пациента, наложив успокаивающую мазь с резким запахом и намотав целый метр эластичного бинта.

– Мистер Картер пришел вовремя? – спросил доктор.

– Если вы имеете в виду старшего стюарда, то да. Но он не представился.

Харпер закончил оказание помощи и огляделся вокруг:

– Ну как, чисто?

– А вы предполагали что-то другое?

– Вообще-то, нет.

Харпер проверил результаты своих трудов: повязка была впечатляющей как по внешнему виду, так и с точки зрения издаваемого запаха мази.

Доктор придвинул к дивану низенький столик, достал из внутреннего кармана два листа бумаги с начерченными на них подробными планами, разгладил их и положил рядом с ними несколько фотографий. Он постучал пальцем по одному из чертежей:

– Вот общий план исследовательского центра «Лубилан». Вы о нем знаете?

Бруно посмотрел на Харпера без особого воодушевления:

– Надеюсь, это ваш последний глупый и ненужный вопрос на сегодняшний вечер.

Харпер сделал вид, что ответ Бруно его не задел.

– Перед тем как ЦРУ завербовало меня для этой работы… – продолжил Бруно.

– Почему вы решили, что это именно ЦРУ?

Бруно округлил глаза, но предпочел сдержаться.

– Перед тем как бойскауты завербовали меня для этой работы, они тщательно проверили каждый мой шаг начиная с колыбели. И вы совершенно точно знаете, что я провел в Крау двадцать четыре года. Могу ли я не знать «Лубилан»?

– Хм. Ну ладно. Итак, в «Лубилане» ведутся научные разработки на мировом уровне, большая часть которых, к сожалению, связана с химическим оружием – нервно-паралитическими газами и тому подобным.

– К сожалению? Разве Соединенные Штаты не ведут подобных исследований?

Харпер надулся:

– Это не в моей компетенции.

Бруно терпеливо сказал:

– Послушайте, доктор, если вы мне не доверяете, то как вы можете рассчитывать, что я стану доверять вам? Это в вашей компетенции, и вы это прекрасно знаете. Вспомните курьерскую службу вооруженных сил в аэропорту Орли. Через нее осуществляются все совершенно секретные контакты между Пентагоном и армией США в Европе. Вспомнили?

– Да.

– Помните некого сержанта Джонсона? Парня с громким патриотическим именем Роберт Ли? Один из самых выдающихся русских шпионов, внедренных в американские службы, бог знает как долго передавал КГБ важнейшие военные секреты Европы и Соединенных Штатов. Вы помните?

– Помню, – нехотя признал Харпер.

Беседа с Бруно шла не совсем так, как он предполагал.

– Тогда вы не забыли и то, что русские опубликовали фотокопии одной из сверхсекретных директив, которую выкрал Джонсон. Это был новейший план, разработанный Соединенными Штатами на случай, если Советский Союз захочет перейти границы Западной Европы. Предполагалось, что в таком случае Соединенные Штаты опустошат континент, развязав ядерную, химическую и бактериологическую войну. Тот факт, что все гражданское население будет полностью уничтожено, считался само собой разумеющимся. Опубликование документа произвело эффект разорвавшейся бомбы и стоило Америке множества друзей в Европе – миллионов двухсот, не меньше. Впрочем, эта новость вряд ли была опубликована даже на последней странице газеты «Вашингтон пост».

– Вы прекрасно информированы.

– Если человек не работает в ЦРУ, это еще не значит, что он неграмотный. Я умею читать. Мой второй родной язык – немецкий. Моя мать была родом из Берлина. А эту историю опубликовали сразу два немецких журнала.

– «Шпигель» и «Штерн», – покорно подтвердил Харпер. – В сентябре тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Неужели вы получаете какое-то особое удовольствие, насадив меня на крючок и наблюдая, как я извиваюсь?

– Какое там удовольствие! Просто я хочу подчеркнуть два важных момента. Первое: если вы не воспринимаете меня как равного во всех вопросах, не надейтесь на сотрудничество. И второе: я хочу, чтобы вы знали, почему я вообще взялся за это дело. Не знаю, стали бы Соединенные Штаты на самом деле устраивать резню или нет. Я в это не верю, но в данном случае мое мнение не имеет значения: важно, во что верят жители Восточной Европы, и если они считают, что Америка без колебаний осуществила бы эту угрозу, то у них может возникнуть сильное искушение нанести упреждающий удар. Из того, что мне рассказал полковник Фосетт, я понял: одной миллионной грамма антивещества вполне хватит для того, чтобы успокоить Америку раз и навсегда. Сомневаюсь в том, что у кого-нибудь есть подобное оружие, но, с моей точки зрения, нужно выбирать меньшее из двух зол. Я европеец по рождению, но Америка меня усыновила, и я останусь верен своим приемным родителям. Из этого мы и будем исходить. Изложите мне все по порядку. Считайте, что я никогда в жизни не слышал о Крау.

Харпер посмотрел на Бруно без особого энтузиазма и сказал кислым тоном:

– Если вы намеревались внести в наши отношения небольшие изменения, то, безусловно, добились своего. Правда, небольшими я бы их не назвал. М-да… Итак, исследовательский центр «Лубилан». Очень удачно, что он расположен всего в четырехстах метрах от помещения, в котором разместится цирк: оба находятся хотя и в городе, но на самой окраине. Как вы видите, «Лубилан» стоит на главной улице.

– На плане изображены два строения.

– Я к этому и подхожу. Кстати, оба здания соединены двумя высокими стенами, которые не показаны на плане. – Харпер быстро дорисовал стены. – Позади «Лубилана» находится пустырь. Ближайшее сооружение в том направлении – теплоэлектростанция, работающая на мазуте. В здании, которое выходит на главную улицу, – назовем его западным – и ведутся исследования. В восточном здании, в том, что выходит на пустырь, тоже ведутся исследования, но совсем другого рода и почти наверняка более опасные. В восточном здании проводятся очень неприятные опыты – опыты на людях. Здесь всем заправляет тайная полиция. Это тюрьма строгого режима, где содержатся государственные преступники – от потенциального убийцы премьер-министра до слабоумного поэта-диссидента. Уровень смертности, насколько мне известно, здесь гораздо выше обычного.

– Теперь, кажется, моя очередь сказать, что вы прекрасно информированы.

– Мы не отправляем на задание людей с завязанными глазами и со связанными за спиной руками. Вот здесь через внутренний двор проходит на уровне пятого этажа крытый переход, соединяющий оба здания. У него стеклянные стены и крыша, и он ярко освещен с сумерек до рассвета. Никто не может пройти по нему незамеченным. Все окна в обоих зданиях заделаны толстыми решетками и снабжены сигнализацией. Есть только два входа, по одному в каждом здании, оба с дистанционными запорами и усиленно охраняются. По всему верхнему периметру установлены на близком расстоянии друг от друга загнутые наружу металлические шипы, и весь периметр находится под напряжением в две тысячи вольт. В каждом углу крыши есть сторожевая вышка, оснащенная пулеметом, прожектором и сиреной. Так же как и стеклянный переход, внутренний двор ночью ярко освещен, хотя этого можно было бы и не делать, потому что по двору бегают доберман-пинчеры, натасканные на людей.

Бруно произнес:

– Да, вы умеете подбодрить человека.

– А вы предпочли бы оставаться в неведении? Из этой тюрьмы есть только два выхода: смерть от пыток или самоубийство. Сбежать оттуда никому не удавалось. – Харпер показал на второй чертеж. – Это план девятого этажа западного здания. Для того чтобы вы смогли туда попасть, наше государство и затеяло эту операцию, которая обойдется в несколько миллионов долларов. Именно там работает, ест, спит – в общем, проводит свою жизнь – Ван Димен.

– Я мог раньше слышать это имя?

– Маловероятно. Он практически неизвестен широкой публике. Ученые западного мира говорят о нем с благоговейным трепетом. Ван Димен – признанный гений, можно сказать, единственный бесспорный гений в этой области науки. Человек, открывший антивещество, единственный в мире, кто знает секрет получения, хранения и использования этого смертоносного оружия.

– Он голландец?

– Нет, хотя фамилия и голландская. Он сбежал из Западной Германии. Один бог знает, что толкнуло его на такой поступок. Вот здесь его кабинет и лаборатории. Здесь комната охраны – понятно, что здание охраняется как Форт-Нокс, двадцать четыре часа в сутки. А вот это квартира Ван Димена: маленькая спальня, крошечные ванная и кухонька.

– Вы хотите сказать, что у него нет своего дома? Насколько было бы проще, если бы он жил в собственном доме!

– На самом деле дом у него есть. Правительство выделило ему роскошный коттедж у лесного озера. Но он там ни разу не был. Ван Димен живет только своей работой и никогда не покидает «Лубилан». Думаю, правительство счастливо, что ученый ведет подобный образ жизни: благодаря этому проблема его охраны очень упрощается.

– Разумеется. Но давайте вернемся к другой простой проблеме. Вы упомянули, что до сих пор никому не удавалось бежать из «Лубилана». Как же, черт возьми, я должен туда пробраться?

– Сейчас. – Харпер прочистил горло: он ступал на очень деликатную почву. – Прежде чем привлечь вас к делу, мы, разумеется, кое-что обдумали, поэтому и обратились именно к вам, и ни к кому другому. Как я уже сказал, верхний периметр зданий находится под напряжением в две тысячи вольт. Энергия вырабатывается в другом месте – она подается от электростанции, расположенной позади восточного здания. Как и большинство высоковольтных линий электропередач, эта представляет из себя воздушный кабель. Кабель длиной в двести семьдесят пять метров, протянутый от опоры электростанции до крыши восточного здания.

– Вы сошли с ума. Просто чокнулись. Неужели вы могли вообразить…

Харпер приготовился быть дипломатичным, убедительным и терпимым одновременно.

– Давайте взглянем на это по-другому. Будем рассматривать кабель как обычный канат, натянутый на большой высоте. Пока вы касаетесь кабеля только руками или только ногами и ничем не связаны с землей так, как заземляющий провод связан с изоляторами опоры, то…

– Будем рассматривать кабель как обычный канат, натянутый на большой высоте, – передразнил его Бруно. – Две тысячи вольт – это, если не ошибаюсь, именно то напряжение, которое подается на электрический стул?

Харпер уныло кивнул.

– В цирке я ступаю на канат с одной платформы и схожу с каната на другую платформу. Если я сойду с опоры на кабель или с кабеля на стену тюрьмы, то у меня одна нога будет на кабеле, а другая фактически на земле. Да я мгновенно зажарюсь! А длина в двести семьдесят пять метров – вы хоть представляете, какое у этого кабеля будет провисание? И какой эффект может дать провисание в сочетании с ветром? Вам не приходило в голову, что в это время года провод может оледенеть? Господи, Харпер, разве вы не знаете, что моя жизнь зависит от коэффициента трения между подошвой и канатом – в данном случае, кабелем? Не сомневаюсь, доктор Харпер, что вы немало знаете о контрразведке, но вы явно ничего не знаете о канатах.

Харпер погрустнел еще больше.

– Даже если я останусь жив, пройдя по кабелю, то останусь ли я в живых, пройдя по внутреннему двору, освещенному и охраняемому доберманами, или по открытому всем взорам надземному переходу – если, конечно, мне удастся туда попасть? А если я попаду в западное здание, то как мне проскользнуть мимо охраны?

Харпер выглядел совершенно подавленным.

– И если я все-таки сделаю это, – я не игрок, но готов поставить тысячу против одного, что ничего у меня не выйдет, – если я каким-то чудом проберусь в западное здание, как я определю место, где хранятся документы? Такие важные бумаги вряд ли валяются на столе. Они наверняка где-то заперты. А может быть, Ван Димен вообще держит их у себя под подушкой.

Харпер старательно избегал взгляда Бруно. Ему явно было не по себе. Он пробормотал:

– Сейф или запертый картотечный ящик – не проблема, я дам ключи, которыми вы сможете открыть любой замок.

– А как насчет секретной комбинации для сейфа?

– Похоже, вам на всем пути понадобится немножко удачи.

Бруно уставился в потолок, оценил глубину этого заявления, отодвинул от себя бумаги и погрузился в молчание. Через какое-то время он зашевелился, посмотрел на Харпера, вздохнул и сказал:

– Боюсь, скорее мне понадобится пистолет с глушителем. И снаряжение к нему.

Доктор, в свою очередь, помолчал и лишь затем спросил:

– Значит, вы все-таки попытаетесь?

Если у него и появилась какая-то надежда, он никак не показал этого: в его голосе прозвучало лишь мрачное недоверие.

– Если сходить с ума, то на всю катушку. Мне нужен не обычный пистолет, а газовый или стреляющий иголками со снотворным. Это возможно?

– Для того и существует дипломатическая почта, – рассеянно ответил Харпер. – Послушайте, мне кажется, что я не в полной мере оценил возможные затруднения. Если вы полагаете, что задача невыполнима…

– Вы сумасшедший, я сумасшедший. Мы все сумасшедшие. Но вы сейчас тащите через океан целый цирк – насколько я знаю, мы уже давно вышли в океан, – и, кроме того, мы обязаны вашим погибшим коллегам. Так как насчет пистолета?

Харпер явно пытался найти нужные слова и не мог. Наконец он спросил:

– У вас найдется надежное место для этих бумаг?

– Да. – Бруно собрал чертежи и фотографии, разорвал их на мелкие кусочки, отнес в ванную, бросил в унитаз и смыл. Вернувшись, он сказал: – Теперь они в полной безопасности.

– Да, теперь ими сложно будет воспользоваться. Поразительный дар. Я был бы вам очень признателен, если бы вы не падали с лестницы – на сей раз по-настоящему, не ударялись головой и не теряли память. У вас есть какие-нибудь идеи насчет выполнения этой задачи?

– Послушайте, я же менталист, а не волшебник Мерлин. Как давно вы обо всем этом знаете?

– Не очень давно. Несколько недель.

– Не очень давно. Несколько недель, – повторил Бруно так, словно это были несколько лет. – А вы сами нашли какое-нибудь решение?

– Нет.

– И вы полагаете, что я найду его за несколько минут?

Харпер отрицательно покачал головой и встал:

– Думаю, скоро вас навестит Ринфилд. Он уже наверняка слышал о вашем несчастье, но не знает, что оно подстроено. Скажите ему об этом сами. Кстати, что вообще вы намерены ему сообщить?

– Ничего. Стоит мне поведать директору о самоубийственном плане, который вы мне тут изложили, и он тут же повернет судно обратно и умоет руки во всем, что касается вас.

Глава 5

Дни тянулись довольно однообразно. Единственной заботой работников цирка было кормление животных и уборка их клеток. Тем артистам, которые могли практиковаться в своем таинственном искусстве, повезло больше. Остальным ничего не оставалось, кроме как запастись терпением.

Бруно уделял Марии достаточно времени, чтобы подкрепить создавшееся у большинства циркачей мнение, что их роман продолжает развиваться. Интерес к их отношениям подогревался еще и тем, что, вполне вероятно, имели место сразу два романа: если рядом с Марией не было Бруно, то ее заботливо окружал своим вниманием Генри Ринфилд. А поскольку Бруно проводил большую часть своего досуга с Каном Даном, Робаком и Мануэло, то Генри не мог пожаловаться на отсутствие времени и возможностей, чтобы ухаживать за Марией.

Большая гостиная с баром, вмещавшая более ста человек, перед ужином неизменно была переполнена. Вечером третьего дня Генри сидел за дальним угловым столиком и разговаривал с Марией о чем-то серьезном. В другом конце гостиной Бруно играл в карты с тремя своими друзьями. Прежде чем начать игру, Робак и Мануэло, как всегда, минут десять повздыхали по поводу невозможности упражняться в метании лассо и ножей. Кан Дан о себе не беспокоился: он был уверен, что за несколько дней его могучая сила никуда не денется. Окружающие в этом тоже не сомневались.

Друзья играли в покер. Ставки были небольшими, и Бруно постоянно выигрывал. Другие игроки заявляли, что он побеждает потому, что видит карты насквозь. Бруно решительно все отрицал, хотя тот факт, что накануне вечером он с завязанными глазами выиграл четыре партии подряд, заставлял сомневаться в его утверждениях. При этом нельзя сказать, чтобы к концу игры он всегда оставался при деньгах: выигравший платил за выпивку, и хотя сам Бруно, Робак и Мануэло пили немного, зато способности Кана Дана к поглощению пива были поистине безграничны.

Силач опустошил очередную кружку, бросил взгляд в другой конец комнаты и хлопнул Бруно по руке:

– Тебе пора подумать об обороне, мой друг. Твоя возлюбленная в осаде.

Бруно посмотрел туда же и спокойно сказал:

– Она не моя возлюбленная. Но даже если бы она и была ею, Генри не тот человек, который способен похитить девушку и удрать. Да и далеко ли убежишь посреди Атлантики?

– Гораздо дальше, чем ты думаешь, – мрачно произнес Робак.

– Его белокурая милашка осталась в Штатах, – неодобрительно заметил Мануэло, – а наша маленькая Мария здесь. В этом-то все и дело.

– Кто-нибудь должен рассказать ей о Сесили, – сказал Робак.

– Наша маленькая Мария все знает о Сесили. Она сама мне рассказала. Она даже знает, какое кольцо носит невеста Генри по случаю помолвки. – Бруно еще раз взглянул на парочку и вернулся к картам. – Вряд ли они сейчас обсуждают сердечные дела.

Мария и Генри и в самом деле говорили не о любви. Генри был очень серьезен, очень настойчив и по-настоящему озабочен. Неожиданно он оборвал себя и посмотрел в сторону бара, а затем снова на Марию:

– Это доказывает это! – В голосе Генри смешались торжество и тревога.

Мария терпеливо спросила:

– Что доказывает что, Генри?

– Этот парень, о котором я вам уже говорил. Тот, что следил за вами. Видите стюарда, который только что вошел и встал за стойкой? Ну, того, с настороженным лицом? Он не имеет права здесь находиться. Он здесь не работает!

– О, Генри, перестаньте! Вовсе у него не настороженное лицо, а просто худое.

– Он англичанин, – нелогично заметил Генри.

– Ну, не все же англичане преступники. И к тому же вы не могли не заметить, что это британское судно.

Но Генри не сдавался:

– Я раз пять видел, как он следил за вами. Это точно, потому что я сам следил за вами обоими.

Девушка удивленно посмотрела на него, на сей раз без улыбки.

– Он следил и за моим дядей.

– А! – вспомнила Мария. – Его зовут Вери. Он коридорный.

– Я же говорил вам, что этот тип не должен здесь быть. Он следит за вами, вот что! – Генри оборвал себя. – Откуда вы знаете? Вери обслуживает вашу каюту?

– Каюту вашего дяди. Именно там я впервые его видела, в каюте вашего дяди. – Девушка опять задумалась. – Теперь я вспомнила, что часто вижу этого человека. А два или три раза я случайно оборачивалась во время прогулки и замечала его совсем близко от себя.

– Я в этом не сомневаюсь!

– И что же все это означает, Генри?

– Не знаю, – признался молодой человек. – Но я не ошибаюсь.

– Зачем кому-то понадобилось следить за мной? Может, это переодетый детектив, а я – разыскиваемая преступница? Неужели я похожа на контрразведчика, секретного агента или Мату Хари пятьдесят лет назад?

Генри немного подумал.

– Нет, не похожи. К тому же Мата Хари была уродиной, а вы красавица. – Он поправил очки, чтобы лишний раз убедиться в собственной правоте. – Вы по-настоящему красивы.

– Генри! Вспомните, сегодня утром мы договорились беседовать исключительно на интеллектуальные темы.

– К черту интеллектуальные темы! – Генри подумал и сказал, тщательно выбирая слова: – Мне кажется, я в вас влюбляюсь. – Он еще немного подумал и добавил: – Уже влюбился.

– Вряд ли Сесили понравилось бы…

– Ну и черт с ней… то есть я не это хотел сказать. Простите. Но все, что я сказал о вас, – правда. – Генри повернулся вполоборота. – Смотрите, Вери уходит.

Они проследили за худощавым темноволосым мужчиной с маленькими усиками. Проходя неподалеку от их столика, Вери быстро взглянул на молодых людей и отвернулся. Генри откинулся на спинку стула, всем своим видом выражая: «А что я вам говорил!»

– Преступник! У него это на лице написано. Вы видели?

– Да. – Девушка была встревожена. – Но почему, Генри? Почему?

Он пожал плечами:

– У вас есть с собой какие-нибудь ценности? Украшения?

– Я не ношу драгоценностей.

Генри одобрительно кивнул:

– Драгоценности – для женщин, которые в них нуждаются. Но такой красавице, как вы…

– Генри, с вами невозможно разговаривать. Утром я сказала, что сегодня прекрасный день, и вы тут же помрачнели и отпустили какое-то пренебрежительное замечание о погоде. Позже я похвалила персиковый пирог, и вы сказали, что он и вполовину не такой сладкий, как я. А когда мы с вами любовались великолепным закатом…

– Просто у меня душа поэта. Спросите Сесили. Нет, если подумать, то лучше ее не спрашивать. Послушайте, мне кажется, что за вами необходимо присматривать.

– По-моему, вы уже давно и успешно этим занимаетесь.

Ничуть не смутившийся Генри, чьи глаза слегка затуманились, но не от алкоголя, даже не попытался перевести обожающий взгляд на менее заманчивые предметы.

– Знаете, мне всегда хотелось стать кем-то вроде сэра Галахада.

– На вашем месте я бы не стала этого делать. В современном мире рыцарям нет места. Времена рыцарства канули в лету, Генри. Копья, сверкающие мечи и дни рыцарских сражений остались в прошлом. Наступила эра ножей в спину.

К несчастью для Генри, все его органы чувств, кроме зрения, временно бездействовали. Слова Марии не достигли его ушей.

Вечером четвертого дня доктор Харпер навестил Бруно в его каюте. Вместе с доктором пришел Картер, старший стюард, со своим аппаратом для обнаружения подслушивающих устройств. Любезно поздоровавшись с хозяином каюты, Картер молча повторил процедуру еще раз, отрицательно покачал головой и вышел.

Харпер кивнул в сторону маленького встроенного бара, налил себе рюмку, посмаковал напиток и с удовлетворением заметил:

– В Вене мы получим оружие для вас.

– Оружие?

– Да.

– Вы связывались со Штатами? И это не удивило местного радиста?

Этим вечером Харпер решил позволить себе небольшое удовольствие. Он улыбнулся и сказал:

– Я сам себе радист. У меня высокочастотный передатчик размером не больше книги, который невозможно засечь обычной судовой радиостанцией. Чарльз утверждает, что с помощью этого передатчика можно достать даже до Луны. Тем не менее я закодировал сообщение. Как-нибудь посмотрите на эту вещицу… вернее, я должен показать ее вам и объяснить, как она работает, на случай если вам придется ею воспользоваться. Если со мной что-нибудь произойдет.

– А что с вами может произойти?

– А что могло произойти с Пилгримом и Фосеттом? Далее. Мы дадим вам не один, а два пистолета, и вот почему. Пистолет, стреляющий анестезирующими иголками, более эффективен, однако есть сведения, что у Ван Димена застарелая болезнь сердца и анестезирующие средства ему, как говорится, противопоказаны. Поэтому, если понадобится успокоить его, лучше воспользоваться газовым пистолетом. Вы уже придумали, как попасть внутрь?

– Вертолет, работающий от аккумуляторов, был бы в самый раз. Но таких пока не существует. Нет, я по-прежнему не представляю, как попасть в это проклятое место.

– Ну, с Божьей помощью что-нибудь придумаете. Вы знаете, что сегодня нам с вами выпала честь обедать за капитанским столом?

– Нет.

– Пассажиры удостаиваются этой чести по очереди. Обычная любезность. Там и увидимся.

Едва они сели за стол, как к капитану подошел стюард и что-то прошептал ему на ухо. Капитан извинился и вышел следом за стюардом из столовой. Через несколько минут он вернулся заметно встревоженный.

– Странно, – сказал капитан. – Очень странно. Картер – вы его видели, это наш старший стюард – утверждает, что на него только что напал какой-то грабитель. Головорез – так, кажется, говорят в Америке. Представляете, обхватил сзади за шею и пытался задушить. На шее у бедняги не осталось следов, но он очень расстроен.

– А может быть, у него просто закружилась голова? – спросил Харпер.

– В таком случае его бумажник покинул карман по собственной воле.

– Если на Картера действительно напали, то его бумажник, разумеется пустой, скорее всего, уже лежит на океанском дне. Могу я осмотреть пострадавшего?

– Это было бы неплохо. Беренсон сейчас занят с одной старой перечницей, которая вообразила, что у нее сердечный приступ. Спасибо, доктор. Стюард вас проводит.

После ухода Харпера Бруно сказал:

– Такой приятный, любезный человек. Кому понадобилось его грабить?

– Думаю, характер Картера тут ни при чем. Просто у кого-то стало туго с финансами и он рассудил, что у старшего стюарда обязательно должны водиться деньги. Это самое неприятное, что может случиться на судне; правду сказать, я вообще не припомню подобных случаев. Немедленно прикажу первому помощнику провести расследование.

Бруно улыбнулся:

– Надеюсь, вы не станете автоматически подозревать сотрудников цирка. Некоторые вполне разумные в прочих отношениях граждане считают циркачей недостойными доверия. Но я не знаю более честных людей.

– А я не знаю, кто достоин доверия, и боюсь, что этот вопрос представляет чисто академический интерес. Вряд ли моему помощнику удастся найти грабителя.

Бруно стоял, облокотясь о поручень, и задумчиво смотрел на слабо фосфоресцирующий след за кормой. Он обернулся, почувствовав, что кто-то подошел к нему сзади.

– Есть кто-нибудь поблизости?

– Никого, – ответил Мануэло.

– Все тихо?

– Да. – В темноте сверкнули удивительно белые зубы. – Ты был совершенно прав. Бедный мистер Картер действительно регулярно делает… как ты это назвал?

– Моцион.

– Верно. Делает моцион на шлюпочной палубе, каждый вечер в одно и то же время. На этой шлюпочной палубе полно теней. Кан Дан вроде как слегка к нему прислонился, а Робак забрал у него ключи от каюты, принес их мне и посторожил в коридоре, пока я был внутри. Я там долго не задержался. У этого парня в портфеле есть одно забавное устройство…

– Мне кажется, я знаю, что ты имеешь в виду. Что-то вроде маленького радиоприемника, только на нем не указаны длины волн, да?

– Ага. Что это такое?

– Детектор для выявления подслушивающих устройств. Они все здесь очень недоверчивые на этом судне.

– И ты еще удивляешься? С нами на борту?

– Что там еще было?

– На дне чемодана лежали полторы тысячи долларов десятками…

– Вот об этом я не знал. Купюры старые?

– Нет. Новые. Номера по порядку.

– Какая беспечность!

– Похоже, что так. – Мануэло протянул Бруно листок бумаги. – Я записал первый и последний номера серий.

– Отлично, отлично. Ты уверен, что банкноты настоящие?

– Жизнью ручаюсь. Я не торопился и дал посмотреть одну банкноту Робаку. Он согласен со мной.

– Это все?

– Там было еще несколько писем, адресованных Картеру. Не на конкретный адрес, а до востребования в разные города, главным образом в Лондон и Нью-Йорк.

– На каком языке? На английском?

– Нет. Этого языка я не знаю. Почтовый штемпель Гдыни. Это ведь Польша, да?

– Правильно. Итак, все оставлено как было, дверь заперта, а ключи возвращены спящему мистеру Картеру?

Мануэло кивнул. Бруно поблагодарил его, вернулся в свою каюту, мельком взглянул на номера банкнот, которые записал его друг, и спустил бумажку в унитаз.

Грабитель, напавший на Картера, так и не был найден. Но это никого не удивило.

Вечером накануне прибытия в Геную доктор Харпер зашел в каюту к Бруно. Он налил себе шотландского виски из практически нетронутого бара Бруно и спросил:

– Как идет ваш мыслительный процесс по поводу проникновения в «Лубилан»? Боюсь, что мой окончательно застопорился.

Бруно мрачно ответил:

– Для моего здоровья было бы лучше, если бы я мог сказать то же самое.

Харпер выпрямился в кресле и поджал губы.

– Значит, у вас появилась идея?

– Пока не уверен. Так, проблески. Я тут думал… Нет ли у вас еще какой-нибудь информации для меня? Все равно какой? План внутренних помещений западного здания, и как получить доступ на девятый этаж? Вот, скажем, крыша. Можно ли туда проникнуть по вентиляционной шахте или через люки?

– Откровенно говоря, я не знаю.

– Скорее всего, о вентиляционной шахте можно забыть. В таких усиленно охраняемых зданиях циркуляция воздуха обычно осуществляется через боковые стены, сквозь очень узкие щели. Но люки в здании, как мне кажется, должны быть. Иначе каким образом охрана добирается до сторожевых вышек, а электрики – до верхнего периметра, если в том возникает необходимость? Едва ли они карабкаются по вертикальным металлическим лестницам высотой в двадцать семь метров, прикрепленным к стенам со стороны двора. А как там обстоит дело с лифтами?

– Это я знаю. Лестница в каждом здании идет снизу доверху. По обеим сторонам лестничного проема есть лифты.

– Скорее всего, лифт поднимается до девятого этажа. В таком случае на крыше должна быть будка лифта, где расположен подъемный механизм. Через нее обеспечен вход внутрь.

– А еще обеспечена ваша верная гибель в том случае, если вы начнете спускаться, а лифт двинется вверх. Такое нередко случалось с механиками, ремонтирующими лифты.

– Риск есть риск. А пройти по обледенелому кабелю под напряжением в две тысячи вольт при сильном ветре – возьмем наихудший вариант – это не риск?.. Что находится на восьмом этаже? Тоже лаборатории?

– Как ни странно, нет. Восьмой этаж западного здания относится к тюрьме. Здесь спит тюремное начальство и служащие канцелярии. Возможно, они не любят слушать вопли своих жертв или боятся оказаться рядом в случае, если государственные преступники вырвутся на свободу. Там же размещаются тюремные кабинеты и архивы. В восточном здании, кроме жилых помещений охраны и столовой, все остальное – это камеры. Ну и, разумеется, несколько прелестных помещений в цокольном этаже, которые очень пристойно называются комнатами для допросов.

Бруно задумчиво посмотрел на собеседника:

– Позволительно ли мне спросить, откуда вы знаете такие подробности? Я думал, ни одному постороннему еще не удавалось проникнуть в «Лубилан», а охрана вряд ли посмеет что-либо рассказывать.

– Это не совсем так. В Крау у нас есть свой человек. Не американец, местный. Пятнадцать лет назад этот человек был посажен в «Лубилан» за какой-то пустяковый политический проступок. После нескольких лет заключения парень стал пользоваться доверием охраны и получил полную свободу передвижения по всему зданию. Его привилегированное положение ничуть не умерило лютую ненависть, которую этот человек питал и питает к режиму вообще и к исследовательскому центру «Лубилан» и его сотрудникам в частности. Он упал в наши руки, как перезревшее яблоко. Этот человек и сейчас еще иногда выпивает с охранниками из центра и надзирателями и благодаря этому остается в курсе того, что там происходит. Его освободили четыре года назад, но охранники до сих пор считают этого парня доверенным лицом и свободно беседуют в его присутствии, особенно когда он угощает их водкой. Деньги на водку даем ему мы.

– Опасное дело.

– Разведка и контрразведка вообще дело рискованное. И начисто лишенное романтики.

– Но наша проблема все еще остается. Должно же быть какое-то решение! Вы уже обсуждали это с Марией?

– Нет. У нас еще будет время. Чем меньше людей знает…

– Я хотел бы сегодня вечером поговорить с ней. Вы не против?

– Две головы – хорошо, а три – лучше? – улыбнулся Харпер. – Вряд ли это комплимент для меня.

– Смотря с какой точки зрения. Я не могу допустить, чтобы вы были слишком тесно связаны с тем, что я делаю. Вы координатор, единственный человек, который знает, что происходит на самом деле, – я продолжаю думать, что вы рассказали мне еще не все, но это, по-видимому, не так важно. Кроме того, я усердно ухаживаю за этой девушкой, – хотя и в соответствии с инструкциями, но все же задача не кажется мне неприятной, – и люди привыкли видеть нас вместе.

Харпер беззлобно ухмыльнулся:

– Они также привыкли видеть, как вокруг Марии увивается юный Генри.

– Я вызову его на дуэль, когда мы доберемся до какого-нибудь подходящего европейского пейзажа – антураж должен соответствовать ситуации. Мне не нужны от Марии идеи, мне нужна только ее готовность к сотрудничеству. Не имеет смысла обсуждать это с вами, пока я этого не добился.

– Никаких обид. Когда вы встретитесь с ней?

– После ужина.

– Где? Здесь?

– Нет. Для доктора вполне естественно навестить меня, то есть проявить заботу о ценном имуществе цирка. Но, как вы уже заметили – или сделали вывод из священнодействия Картера с его детектором, – вполне возможно, что кто-то проявляет ко мне излишнее любопытство. Не хочу, чтобы начали следить и за Марией.

– В таком случае я предлагаю ее каюту.

Бруно на мгновение задумался.

– Я так и сделаю.

Перед ужином Бруно прошел в большую гостиную с баром и обнаружил там Марию, одиноко сидящую за угловым столиком. Он уселся рядом с девушкой и заказал себе лимонад.

– Просто не верю своим глазам! Мария Хопкинс – и в полном одиночестве.

– А кто виноват? – ответила Мария с некоторой резкостью.

– Надеюсь, не я?

– Ко мне относятся как к парии, как к изгою. Здесь немало приятных мужчин, которые с удовольствием угостили бы меня и поболтали со мной. Но нет, я как зачумленная, ведь в любой момент может войти великий Бруно. – Девушка немного подумала. – Или Генри, что ничуть не лучше. Мало того что он для своего дядюшки свет в окошке и радость его очей, – а его дядюшка, не забывайте, большой белый вождь, – так он еще и запугивает меня всякими мрачными предположениями. Единственный человек, который любезен со мной, – это ваш громадный друг. Вы знаете, что он зовет меня вашей возлюбленной?

– А вы – моя возлюбленная? Это я, что называется, прощупываю почву.

Мария отнеслась к его реплике с молчаливым презрением.

– Ну ладно. И где же этот соперник, домогающийся руки моей возлюбленной? Я только что говорил о нем с доктором Харпером. Когда доберемся до Карпат, вызову его на дуэль. Вы должны прийти посмотреть. В конце концов, мы будем драться из-за вас.

– Да перестаньте же! – Мария пристально посмотрела на Бруно и вопреки своему желанию улыбнулась.

– А все-таки, где Генри?

– Отправился выслеживать врага. – Девушка невольно понизила голос. – Он за кем-то наблюдает. Последние два дня Генри только и делает, что следит за кем-то, кто, по его утверждению, следит за мной.

Как ни странно, Бруно это ничуть не позабавило.

– Почему вы раньше мне об этом не сказали?

– Мне казалось, это не важно. Я не придавала этому значения.

– Не придавали? А сейчас?

– Я уже не уверена.

– Зачем кому-то понадобилось за вами следить?

– Если бы я знала, то сказала бы вам.

– В самом деле?

– Думайте что хотите.

– Вы говорили об этом доктору Харперу?

– Нет. В том-то и дело, что говорить фактически не о чем. Мне вовсе не хочется, чтобы надо мной смеялись. Мистер Харпер и так не слишком лестного мнения обо мне. Я вовсе не хочу, чтобы он решил, что я именно такая дуреха, как он и предполагал.

– Этот таинственный преследователь – у него есть имя?

– Да. Его зовут Вери. Он коридорный. Невысокий мужчина с худым бледным лицом, прищуренными глазами и темными усиками.

– Кажется, я его видел. Он убирает вашу каюту?

– Не мою, а мистера Ринфилда.

Бруно на мгновение задумался, потом, по-видимому, утратил интерес к этой теме и поднял свой бокал:

– Мне бы хотелось встретиться с вами после ужина. В вашей каюте, если вы не против.

Мария тоже взяла свой бокал и улыбнулась:

– Ваше здоровье!

После ужина Бруно и Мария совершенно открыто ушли вместе. К этому уже привыкли, и их совместный уход больше не вызывал удивления. Секунд двадцать спустя Генри также поднялся и неторопливой походкой покинул столовую через противоположную дверь. Сразу за дверью он ускорил шаг, перешел на другой борт, двинулся в сторону кормы, потом спустился по трапу и оказался возле пассажирских кают. Бруно и Мария опережали его примерно на пятнадцать метров. Генри спрятался за трапом и застыл в тени.

В этот момент еще одна фигура, а точнее, часть фигуры показалась из бокового прохода слева, метрах в шести от Генри. Увидев Бруно и Марию в коридоре, мужчина тут же юркнул обратно, однако недостаточно быстро, чтобы Генри не успел узнать его. Это был, конечно же, Вери. Генри почувствовал истинное удовольствие.

Вскоре Вери снова выглянул из-за угла. Бруно и Мария как раз свернули за угол влево. Вери последовал за ними. Генри подождал, пока тот скроется из виду, и, крадучись, двинулся следом. На цыпочках он подкрался к повороту, за которым скрылись все трое, осторожно выглянул и тут же спрятался. Вери стоял в шести шагах от него и смотрел в правый конец коридора. Генри нетрудно было догадаться, куда смотрит коридорный: четвертая от него дверь вела в каюту Марии. Когда Генри снова выглянул, Вери исчез. Генри на цыпочках переместился на прежнюю позицию Вери и быстро высунул голову. Коридорный подслушивал под дверью Марии, прислонив ухо к замочной скважине. Генри отпрянул назад и притаился. Ему некуда было спешить.

Прошло не менее тридцати секунд, пока он снова рискнул выглянуть. Коридор был пуст. Генри не спеша прошел мимо каюты Марии – до него донеслись оттуда неясные голоса, – добрался до трапа и спустился на палубу ниже. Он не зря потратил два дня, усердно и, как он считал, незаметно выслеживая Вери и заодно выяснив, где расположена его каюта. Не оставалось сомнений, что Вери ушел к себе.

Генри не ошибся. Вери и в самом деле отправился в свою каюту и был, видимо, настолько уверен в себе, что даже не закрыл за собой как следует дверь. Генри не пришло в голову, что для подобной беспечности могли быть свои причины. Вери сидел спиной к двери в наушниках, подключенных к радиоприемнику. В этом не было ничего необычного. Как и вся обслуга, Вери делил каюту с коллегой, а поскольку соседи по комнате часто работали в разные смены, на пассажирских судах было принято слушать радио через наушники, чтобы не мешать соседу отдыхать.

Мария сидела на своей кровати и в замешательстве смотрела на Бруно. Лицо ее утратило все краски, и глаза казались из-за этого неестественно большими.

– Это безумие! Это сумасшествие! Это самоубийство! – едва слышно повторяла она.

– Так оно и есть. Но вы должны понять, что доктор Харпер в безвыходном положении. Среди всех возникших у него идей эта была самой остроумной, самоубийственно изобретательной, скажете вы, но другого выхода нет. По крайней мере, Харпер его не нашел.

– Бруно! – Мария соскользнула с кровати и опустилась на колени перед его креслом, обеими руками обхватив левую руку Бруно. На ее лице был написан страх, и Бруно чувствовал себя неловко, понимая, что она боится не за себя. – Вас убьют, вы же знаете, что вас убьют. Не ходите. Пожалуйста, Бруно, не ходите туда! Ничто на свете не стоит вашей жизни. О господи, у вас нет ни малейшего шанса!

Бруно смотрел на Марию с легким удивлением.

– И все это время я думал, что вы настоящий крутой агент ЦРУ!

– Никакая я не крутая.

У нее на глазах выступили слезы. Бруно рассеянно погладил девушку по голове. Она отвернула лицо.

– Послушайте, Мария, возможно, есть другой путь.

– Нет никакого другого пути.

– Смотрите! – Свободной рукой Бруно быстро набросал план. – Давайте забудем про высоковольтный кабель. Спасительным для нас, то есть для меня, может оказаться тот факт, что все окна зарешечены. Я предлагаю дойти до этого переулка с южной стороны западного здания. С собой я возьму длинную веревку с крюком на конце. С двух-трех бросков мне удастся зацепиться за решетку первого этажа. Добравшись до нее, я отцеплю крюк и закину его на второй этаж. И так далее, пока не заберусь наверх.

– Неужели? – Теперь к страху, исказившему лицо девушки, прибавилось выражение скептицизма. – А потом?

– Я придумаю способ заставить замолчать охранников на угловой вышке.

– Что с вами, Бруно? Что вами движет? Вы просто одержимы, вы это понимаете? Вы ведь не работаете в ЦРУ, и это проклятое антивещество вовсе не представляет для вас особой важности. Однако я знаю, чувствую, что вы готовы умереть ради того, чтобы попасть в эту проклятую тюрьму. Но почему, Бруно, почему?

– Не знаю. – Его лицо на мгновение стало встревоженным, чтобы не сказать подозрительным, но девушка этого не видела. – Возможно, вам следует спросить об этом у призраков Пилгрима и Фосетта.

– Но что вам до них? Вы же их почти не знали.

Бруно не ответил. Мария нетерпеливо продолжила:

– Значит, вы собираетесь заставить охранников замолчать. А каким образом вы заставите замолчать две тысячи вольт на стальной ограде?

– Я найду способ как-нибудь обойти ее, не отключая энергию, поскольку это невозможно. Но мне понадобится ваша помощь, а за это вы можете угодить в тюрьму.

– Что за помощь вы имеете в виду? – бесцветным голосом спросила Мария. – И что такое тюрьма, если вы погибнете?

Генри услышал эти слова: Вери снял наушники, чтобы достать сигареты, и разговор в каюте Марии, пусть слабый и искаженный, стал отчетливо слышен. Генри просунул голову в дверь чуть дальше и увидел, что радиоприемник – не единственный электроприбор в каюте. На столе стоял еще и небольшой магнитофон с медленно вращающимися бобинами.

Вери нашел сигареты, закурил, снова сел на прежнее место, взял наушники и только собирался их надеть, как Генри толкнул дверь и вошел внутрь. Вери мгновенно обернулся и удивленно раскрыл глаза. Генри сказал:

– С вашего позволения, Вери, я заберу эту запись.

– Мистер Ринфилд!

– Да, я мистер Ринфилд. Вас это удивляет? Давайте запись.

Вери как бы нехотя перевел взгляд куда-то за спину Генри. Молодой человек улыбнулся:

– Извините, Вери, но это слишком старый трюк.

Позади него что-то почти беззвучно свистнуло в воздухе, и это был последний звук, который Генри слышал в своей жизни. Его уши в течение какой-то доли секунды фиксировали этот свист, но тело не успело среагировать. Ноги Генри подогнулись, и он упал на стол, где его подхватил Вери.

– Вы меня слышите? – Голос Марии был все таким же бесцветным и невыразительным. – Никакая тюрьма, ничто не будет иметь значения, если вы умрете. А обо мне вы подумали? Хорошо-хорошо, я, наверно, чересчур эгоистична, но все же подумайте обо мне!

– Прекратите! Немедленно прекратите! – Бруно хотел, чтобы его слова прозвучали резко и холодно, но это ему не удалось. – Мы приедем в Крау в четверг и уедем в следующую среду – это наша самая долгая остановка за все турне. У нас будут представления в пятницу, субботу, понедельник и вторник. В воскресенье – выходной. Мы с вами возьмем напрокат машину и предпримем маленькую поездку по стране. Не знаю, далеко ли нам позволят уехать. Надеюсь, сейчас уже меньше ограничений, ну да это не важно. Мы всегда сможем попутешествовать в близлежащих районах. Гораздо важнее то, что на обратном пути, а это будет уже в сумерках, мы проедем мимо «Лубилана» и посмотрим, какая там наружная охрана. Если она есть, мне понадобится ваша помощь.

– Пожалуйста, Бруно, оставьте эту сумасшедшую идею. Пожалуйста.

– Пока я буду забираться по южной стороне западного здания, вы должны стоять на углу южного переулка и главной улицы. Да, я не сказал: это будет в ночь на среду, после последнего представления. Взятую напрокат машину, которая, надеюсь, будет застрахована, нужно припарковать метрах в двух от главной улицы. Вы откроете окна и поставите на переднее сиденье баночку с бензином. Когда увидите, что к вам приближается охранник, просуньте руку в окно, вылейте немного бензина на обивку сиденья, бросьте зажженную спичку и быстро отойдите. Пожар не только отвлечет внимание охраны, но и создаст своего рода дымовую завесу, так что я смогу карабкаться от решетки к решетке почти в полной темноте. Боюсь, вас могут задержать и подвергнуть допросу, однако мистер Ринфилд с доктором Харпером сумеют вас освободить. – Бруно ненадолго задумался. – Хотя, возможно, им это и не удастся.

– Вы просто сумасшедший!

– Мне уже слишком поздно меняться. – Бруно встал, и Мария вместе с ним. – Сейчас я должен связаться с доктором Харпером.

Девушка подняла руки и сцепила пальцы у него на затылке:

– Бруно, пожалуйста! Ну, пожалуйста, ради меня!

Он обнял ее за плечи, не пытаясь разнять ее пальцы:

– Послушайте, моя возлюбленная, мы ведь должны лишь притворяться влюбленными. – Голос его был нежен. – Этот план может сработать.

– В любом случае вы погибнете, – грустно сказала Мария.

По пути в свою каюту Бруно нашел телефон и позвонил доктору Харперу, который в конце концов обнаружился в столовой. Бруно сказал:

– У меня снова разболелась лодыжка.

– Через десять минут я к вам зайду.

И через десять минут доктор, как и обещал, появился в каюте Бруно. Он воспользовался баром, устроился в кресле и послушал отчет артиста о его беседе с Марией. Немного поразмыслив, Харпер сказал:

– Мне кажется, этот план дает вам хоть какой-то шанс. Должен признать, он лучше, чем мой. Когда вы собираетесь его осуществить?

– Окончательное решение, разумеется, за вами. Я думаю, в воскресенье было бы неплохо произвести разведку, а во вторник вечером или ночью проникнуть в «Лубилан». Мне кажется, что это лучший вариант и самое подходящее время. На следующий день цирк уезжает, так что, если у полиции и возникнут какие-то вопросы, времени у нее будет немного.

– Согласен.

– У вас есть план отхода на случай, если мы потерпим неудачу?

– Есть, но его еще дорабатывают. Я вам расскажу, когда он будет готов.

– Получите информацию по радио? Вы ведь обещали мне показать, как работает ваш маленький передатчик.

– Обязательно. Я сделаю сразу три вещи: покажу передатчик, выдам вам оружие и сообщу план отхода. Что думает Мария о вашем плане?

– Она относится к нему без энтузиазма. Но от вашего варианта девушка тоже была не в восторге. Хоть и неохотно, но помогать она будет.

Бруно внезапно замолчал и озадаченно огляделся вокруг.

– Что случилось? – спросил Харпер.

– Ничего особенного, но судно замедлило ход. Разве вы не слышите? И не чувствуете? Машины сбросили обороты. Интересно, почему мы вдруг останавливаемся посреди Средиземного моря? Впрочем, мы наверняка очень скоро это узнаем.

Они узнали об этом тотчас же. Неожиданно дверь с силой распахнулась и в каюту ворвался Теско Ринфилд. Лицо директора было серым, он тяжело и часто дышал.

– Генри пропал! Он пропал! Мы нигде не можем его найти!

– Это из-за него «Карпентария» замедлила ход? – догадался Бруно.

– Мы все обыскали. – Ринфилд залпом осушил рюмку бренди, которую протянул ему доктор. – Команда искала по всему судну, они и сейчас все еще ищут. Никаких следов. Он просто исчез!

Харпер успокаивающе показал на часы:

– Послушайте, мистер Ринфилд, ваш племянник исчез не более пятнадцати минут назад, а «Карпентария» – очень большое судно.

– С очень большой командой, – вмешался Бруно. – У них есть стандартный порядок розыска пропавших пассажиров. Команда планомерно обыскивает судно, от спасательных шлюпок до трюма. И это занимает гораздо меньше времени, чем вы думаете. – Он повернулся к убитому горем Ринфилду. – Извините, что я ничего не могу сказать вам в утешение. Судно замедляет ход, очевидно, для того, чтобы не уйти слишком далеко от того места, где ваш племянник мог упасть за борт?

– Надеюсь, что так. – Ринфилд прислушался. – Кажется, мы снова набираем ход?

– И поворачиваем, – добавил Бруно. – Боюсь, капитан твердо уверен, что вашего племянника нет на борту. Он разворачивает судно на сто восемьдесят градусов и берет обратный курс. Если Генри действительно за бортом, он, должно быть, держится на поверхности или плывет в нашу сторону. Такие случаи бывали и раньше. Всегда есть надежда, мистер Ринфилд.

Ринфилд посмотрел на него как на сумасшедшего, и Бруно не смог упрекнуть его за это: он и сам не очень верил в то, что говорил.

Все трое поднялись на палубу. «Карпентария» шла обратным курсом со скоростью не более десяти узлов. Спасательная шлюпка была уже подготовлена к спуску на воду. Пара мощных прожекторов, по одному с каждой стороны капитанского мостика, были направлены вперед. Двое моряков на носу судна направили вертикально вниз свои фонарики. Неподалеку от них двое других моряков держали наготове концы веревок, прикрепленных к светящимся спасательным поясам. Еще дальше третья пара моряков спустила с каждого борта по веревочной лестнице.

Прошло двадцать минут метаний от надежды к отчаянию. Внезапно мистер Ринфилд покинул своих спутников и решительно направился к мостику. Капитан стоял по правому борту и смотрел в бинокль. Заслышав шаги, он опустил бинокль и медленно покачал головой.

– Мистер Ринфилд, вашего племянника нет на судне, это точно. – Капитан посмотрел на часы. – Последний раз его видели тридцать восемь минут назад. Сейчас мы на том самом месте, где были в тот момент. Если бы он был жив – простите мне мою прямоту, сэр, – он был бы здесь.

– Мы не могли с ним разминуться?

– Это маловероятно. Спокойное море, безветренная ночь, поблизости никаких течений, о которых стоило бы говорить, и вообще в Средиземном море, как вы знаете, практически отсутствуют приливы и отливы. Ваш племянник должен был оказаться на курсе, которым мы шли.

Капитан поговорил со стоявшим рядом офицером, и тот спустился с мостика.

– А что теперь? – поинтересовался Ринфилд.

– Сделаем небольшой круг, потом опишем еще три или четыре концентрических круга, расширяя район поисков. Если это ничего не даст, вернемся на прежней скорости к месту разворота.

– И это все, что можно сделать?

– Боюсь, что да.

– Вы меня не слишком обнадежили, капитан.

– Я и сам не очень надеюсь на успех.

«Карпентарии» потребовалось сорок минут, чтобы завершить процедуру поиска и вернуться к месту разворота. Мария, стоявшая рядом с Бруно в тени спасательной шлюпки, вздрогнула, когда рокот машин усилился и «Карпентария» начала набирать скорость.

– Все кончено, да? – сказала она.

– Поисковые прожекторы выключены.

– Это я во всем виновата! Я! – Голос девушки дрожал.

– Не говорите глупостей. – Бруно обнял Марию. – Вы никак не могли предотвратить это.

– Могла! Конечно могла! Я не воспринимала его всерьез. Я… ну, не то чтобы смеялась над ним, но и не слушала его. Мне следовало все рассказать вам еще два дня назад. – Теперь она уже плакала не стесняясь. – Вам или доктору Харперу. Генри был таким славным.

Услышав слово «был», Бруно понял, что Мария наконец-то приняла то, с чем он сам смирился уже час назад. Он осторожно сказал:

– Было бы очень хорошо, если бы вы поговорили с мистером Ринфилдом.

– Да, конечно. Только… мне сейчас никого не хочется видеть. Не могли бы мы… Я не люблю просить, но если бы он смог прийти сюда… если бы вы привели его сюда и…

– Ни за что на свете вы не останетесь здесь одна.

Несмотря на темноту, Бруно почувствовал ее взгляд. Мария прошептала:

– Вы думаете, что кто-то…

– Не знаю, что и думать, потому что не знаю, как на самом деле умер Генри. Но я совершенно уверен: это не несчастный случай. Генри умер, потому что обнаружил, что кто-то проявляет к вам повышенный интерес, и, обнаружив это, не был достаточно осторожен. Я тут задал пару вопросов. По-видимому, Генри покинул столовую сразу после нас. Он вышел через другую дверь – явно хотел, чтобы его отсутствие не связывали с нами. Уверен, что Генри не преследовал нас, – возможно, он смутно догадывался, что нас с вами что-то связывает, но он был прямым и честным человеком и не стал бы совать нос в чужие дела. Думаю, Генри сам себя назначил вашим телохранителем. Он захотел проверить, не следит ли кто-нибудь за нами, – как человека с романтической жилкой, его притягивали подобные вещи. Могу только предположить, что он и в самом деле обнаружил слежку и увидел того, кто следил, при компрометирующих обстоятельствах. Я имею в виду, компрометирующих негодяя или негодяев – злодей мог быть не один. Далеко ли уплывешь, если тебя предварительно хорошенько стукнули по голове?

Бруно достал платок и осторожно вытер залитое слезами лицо Марии.

– Пойдемте со мной.

Проходя по шлюпочной палубе, молодые люди встретили Робака. Бруно жестом велел приятелю идти за ними. Робак повернулся и пошел следом за парочкой, отстав от них шагов на десять.

В конце концов они нашли Ринфилда в радиорубке, за подготовкой сообщения родителям Генри. Первое потрясение прошло, и директор цирка был сдержан и спокоен. Теперь скорее он утешал Марию, чем она его. Через несколько минут молодые люди покинули рубку. Робак ждал их за дверью.

– Где Кан Дан? – спросил Бруно.

– В баре. Можно подумать, что его ждет семилетнее воздержание от пива.

– Ты не мог бы проводить эту юную леди в ее каюту?

– Зачем меня провожать? – удивилась Мария. – Разве я не в состоянии…

Робак крепко взял ее за руку:

– Бунтовщики падают за борт, юная леди.

– И заприте дверь. Сколько вам потребуется времени, чтобы лечь в постель? – спросил Марию Бруно.

– Десять минут.

– Я буду у вас через четверть часа.

Заслышав голос Бруно, Мария отперла дверь. Молодой человек вошел в сопровождении Кана Дана, державшего под мышкой пару теплых одеял. Кан Дан добродушно улыбнулся девушке, втиснул массивное тело в кресло и старательно укрыл колени одеялами.

– У моего друга в каюте стало очень душно. Он хочет отдохнуть здесь, – сказал Бруно.

Глаза Марии выразили сначала протест, затем недоумение, она беспомощно покачала головой, улыбнулась и ничего не сказала. Бруно пожелал ей спокойной ночи и ушел.

Кан Дан уменьшил интенсивность света в прикроватной лампе и повернул ее так, чтобы она не светила в лицо Марии и оставляла его самого в тени. Он взял руку девушки в свои громадные ручищи:

– Спите спокойно, малышка! Пусть мне будет трудно, но Кан Дан здесь.

– Вы же не сможете уснуть в этом ужасном кресле!

– А я и не собираюсь спать. Завтра высплюсь.

– Вы не заперли дверь.

– Ну да, – весело согласился он. – Точно, не запер.

Через несколько минут девушка уже спала, и никто не посетил в эту ночь ее каюту, сохранив тем самым свое доброе здоровье.

Глава 6

Прибытие, разгрузка и погрузка в Генуе прошли гладко и заняли на удивление мало времени. Ринфилд спокойно и толково всем руководил, лично присматривая за ходом работ. Глядя на него, трудно было поверить, что минувшим вечером погиб его любимый племянник, заменявший ему сына. Ринфилд был шоуменом до мозга костей, и дело было для него прежде всего. Казалось, одного присутствия директора достаточно для того, чтобы все шло как следует.

С помощью небольшого маневрового тепловоза состав был сформирован и отведен на расположенную в полутора километрах от порта сортировочную станцию, где уже ждали дополнительные пустые вагоны, корм для животных и все сотрудники цирка. К вечеру были завершены последние приготовления, маневровый тепловоз был отцеплен и его место занял большой итальянский грузовой локомотив, которому предстояло провести поезд по горным районам Европы. В сгущающихся сумерках состав двинулся к Милану.

Турне по Европе, включавшее посещение десяти стран, из них семь – в Восточной Европе, обернулось оглушительным успехом. Оно напоминало триумфальное шествие, и, поскольку слава далеко опережала артистов, энтузиазм и ажиотаж к моменту появления цирка становились прямо-таки ошеломляющими, так что на каждое место в зале претендовало полдюжины зрителей, – а ведь цирку предоставлялись огромные помещения, и некоторые из них были гораздо больше тех, в которых ему доводилось давать представления в Соединенных Штатах. В больших городах передвижение цирка сопровождали огромные толпы поклонников, причем народу порой собиралось больше, чем при появлении знаменитых певцов или известных футбольных команд.

Теско Ринфилд решительно и осознанным усилием воли оставил прошлое позади. Здесь, в цирке, он был в своей стихии и полностью отдался решению многочисленных проблем, с которыми всегда связано перемещение больших грузов. Он знал Европу – особенно Восточную, где он нашел своих самых лучших артистов, – не хуже своих сотрудников-европейцев и, уж конечно, несравнимо лучше, чем его рабочие и артисты, родившиеся в Америке. Директор также знал, что публика в Европе более искушенная, более восприимчивая к тонкостям циркового искусства, чем зрители Соединенных Штатов и Канады, и когда европейские газеты с возрастающим восхищением называли его любимое детище, его гордость и радость лучшим цирком всех времен и народов, это проливало бальзам на его душу циркового деятеля. Самого же Ринфилда называли великим организатором шоубизнеса. Практическая сторона дела тоже не могла не радовать: везде у них был аншлаг, и в бухгалтерские книги было приятно заглянуть, ведь настоящий организатор шоубизнеса не может не быть настоящим бизнесменом. Предварительные подсчеты привели директора к выводу, что даже без поддержки правительства Соединенных Штатов он не останется без изрядной прибыли. Впрочем, Ринфилд не сомневался в том, что правительство окажет ему обещанную финансовую помощь.

Трудно передать, как были счастливы те из его артистов – более половины всего коллектива, – кто был родом из Восточной Европы. Для них, а особенно для венгров, румын и болгар, чьи цирковые школы считались лучшими в Европе, если не в мире, это была долгожданная встреча с родиной. Выступая перед своими соотечественниками, эти артисты превзошли самих себя, достигнув невиданных ранее высот профессионального мастерства. В лучших цирках моральное состояние сотрудников всегда на высшем уровне, но даже Ринфилд никогда не видел своих людей такими довольными и счастливыми.

Они проехали через Северную Италию, Югославию, Болгарию, Румынию и Венгрию, а затем снова оказались по другую сторону «железного занавеса» – в Австрии. В первый же день пребывания цирка в Вене, после вечернего представления, которое закончилось уже привычными бурными овациями, к Бруно подошел Харпер, который почти не общался с ним во время турне, и сказал:

– Когда освободитесь, зайдите в мое купе.

Как только Бруно зашел к нему, Харпер без долгих предисловий перешел к делу:

– Я обещал вам показать сразу три вещи. Вот они.

Он расстегнул дно своего медицинского саквояжа и достал небольшой металлический ящичек, по размеру меньше коробки с гигиеническими салфетками.

– Маленькая транзисторная красотка. С наушниками и микрофоном. Вот это выключатель. Эта кнопка – для автоматической настройки на заранее заданные длины волн и для вызова; приемник в Вашингтоне задействован двадцать четыре часа в сутки. А этот рычажок дает возможность передавать голосовые сообщения. Все очень просто.

– Вы говорили что-то насчет кода.

– Я не стану вас этим утомлять. Знаю, что, напиши я этот код на бумаге, вы, с вашей феноменальной памятью, легко бы его запомнили, но ЦРУ имеет свои предубеждения, связанные с записью кодов на бумаге, даже на короткое время. Так или иначе, если вам придется пользоваться этим аппаратом, – а это, к несчастью для меня, будет означать, что меня с вами больше нет, – то не утруждайте себя никаким кодом. Просто зовите на помощь открытым текстом. Сегодня вечером по радио я получил инструкции, касающиеся нашего отхода из Крау. Примерно через десять дней начнутся учения НАТО на Балтике. Военный корабль без опознавательных знаков – эти деятели в Вашингтоне очень любят темнить, но я подозреваю, что он американский, хотя и не знаю типа и мощности, – будет стоять или курсировать вдоль берега в течение недели начиная с пятницы. На нем будет спасательный вертолет военно-морских сил. Он приземлится в определенном месте, которое я вам покажу по прибытии в Крау, – из предосторожности я не ношу с собой карты и к тому же не могу точно обозначить это место, пока мы туда не попадем. Рация корабля настроена на ту же волну, что и Вашингтон. Мы просто нажимаем вот эту верхнюю кнопку на передатчике, и вертолет прибывает в указанное место.

– Неплохо организовано! Знаете, я начинаю думать, что правительству и в самом деле очень нужны бумаги Ван Димена.

– У меня такое же впечатление. Кстати, позвольте полюбопытствовать, как долго вы удерживаете в памяти информацию?

– Столько, сколько нужно.

– То есть вы способны запомнить содержание документа и воспроизвести его, скажем, через год?

– Думаю, что да.

– Будем надеяться, что все так и произойдет – что вы сможете воспроизвести эти документы. Будем надеяться, что никто никогда не обнаружит, что вы туда проникли, выполнили свою функцию менталиста и исчезли незамеченным. Иными словами, будем надеяться, что вам не пригодится то, что я для вас приготовил.

С этими словами Харпер достал из нагрудного кармана две ручки – черную и красную, с кнопками на концах.

– Я сегодня получил их в городе. Где именно, не могу вам сказать.

Бруно перевел взгляд с ручек на доктора:

– Зачем они мне нужны, черт возьми?

– Наши научно-исследовательские отделы, конечно, далеки от совершенства, но на недостаток воображения не жалуются. Народ у нас просто помешан на изобретении подобных игрушек. Неужели вы думали, что я заставлю вас пересечь две восточные границы с парой кольтов за поясом? Это не ручки, а пистолеты. Да-да, пистолеты. Красный особенно опасен, он стреляет анестезирующими иголками, которые отнюдь не полезны для страдающих сердечными заболеваниями. Черный – это газовый пистолет.

– Такие маленькие?

– Учитывая достижения современной техники, они еще довольно громоздки. Красный пистолет, стреляющий иголками, поражает цель на расстоянии двенадцати метров, газовый имеет дальность не более полутора метров. Оба просты в обращении. Достаточно нажать кнопку на конце – и пистолет на взводе. Стреляет он при нажатии на боковой зажим. Держите оба пистолета в нагрудном кармане. Пусть люди привыкнут видеть их у вас. А теперь слушайте внимательно, я обрисую в общих чертах план действий в Крау.

– Но я полагал, что вы уже согласились с планом. С моим планом.

– Разумеется. Я просто хочу уточнить некоторые детали. Вас, должно быть, удивило, почему ЦРУ направило вас на задание вместе с медиком. Когда я закончу свой рассказ, вы все поймете.

Примерно в семистах километрах к северу трое мужчин в форме сидели в ярко освещенной комнате без окон, аскетичную обстановку которой составляла исключительно металлическая мебель: картотечные ящики, стол и стулья.

Судя по знакам отличия, здесь собрались полковник, капитан и сержант. Внешний облик полковника Сергиуса – худого мужчины с ястребиным носом, с глазами почти без век и щелью вместо рта – вполне соответствовал его деятельности в качестве высокопоставленного офицера тайной полиции. Вторым был помощник Сергиуса капитан Кодес, человек лет тридцати с небольшим, спортивного склада, с отличной фигурой, улыбчивым лицом и холодными голубыми глазами. Третий из присутствующих, сержант Ангело, был примечателен только одним качеством, но это качество было весьма примечательно само по себе. Имея рост метр девяносто, Ангело был еще и необыкновенно широк, этакий мускулистый атлет весом, вероятно, не меньше ста двадцати килограммов. Он выполнял в своей жизни единственную функцию – был личным телохранителем полковника Сергиуса. Никто не мог бы упрекнуть полковника в том, что он сделал неудачный выбор.

На столе стоял включенный магнитофон. Чей-то голос на пленке произнес:

– …И это все, что мы имеем в настоящий момент.

Кодес наклонился и выключил магнитофон.

– И этого вполне достаточно, – сказал Сергиус. – Здесь вся информация, которая нам нужна. Четыре разных голоса. Я полагаю, мой дорогой Кодес, что если вы встретите обладателей этих голосов, то немедленно их узнаете?

– Несомненно.

– А ты, Ангело?

– Нет вопросов. – Низкий раскатистый голос сержанта, казалось, зарождался где-то в подошвах его огромных сапог.

– В таком случае, капитан, забронируйте, пожалуйста, номера, в которых мы обычно останавливаемся в столице. Нас трое и фотограф. Вы уже подобрали кандидата, Кодес?

– Думаю, Николай нам подойдет. Он на редкость способный.

– Вам виднее. – Полковник приоткрыл рот на полсантиметра, это означало у него улыбку. – Цирка у нас нет уже лет тридцать, он прекратил свое существование во время войны. Я прямо-таки с детским нетерпением жду их приезда. Тем более что о них так много пишут и говорят. Кстати, Ангело, в этом цирке есть артист, с которым, я уверен, ты захочешь познакомиться или хотя бы просто на него посмотреть.

– Я вовсе не хочу знакомиться с артистами американского цирка или смотреть на них.

– Ну же, Ангело, нельзя быть таким шовинистом!

– Шовинистом?

Сергиус начал было объяснять значение этого слова, но решил не тратить усилий. Его телохранитель обладал многими достоинствами, однако острый ум не входил в их число.

– Ангело, в цирке нет национальностей, там только артисты. Публике все равно, откуда родом воздушный гимнаст – из России или из Судана. Человека, о котором я говорю, зовут Кан Дан. Говорят, что он крупнее тебя. Его считают самым сильным человеком в мире.

Ангело не ответил. Он просто расправил свою гигантскую грудь во все ее сто тридцать сантиметров в обхвате и недоверчиво улыбнулся.

Трехдневное пребывание в Вене прошло с колоссальным успехом. Оттуда цирк двинулся на север и после одной короткой остановки прибыл в город, где его дожидался Сергиус со своими подчиненными.

На вечернем представлении эти четверо заняли лучшие места в шестом ряду прямо напротив центральной арены. Все четверо были в гражданской одежде, но их выдавала военная выправка. Вскоре после начала представления один из них достал очень дорогой фотоаппарат с телеобъективом, и почти сразу рядом с ним возник полицейский офицер в форме. Фотографирование не поощрялось. Если у иностранца обнаруживали незадекларированный фотоаппарат, его арестовывали и судили. Все фотоаппараты сотрудников цирка были конфискованы при въезде в страну и должны были быть им возвращены при выезде.

Полицейский сказал:

– Ваш аппарат, пожалуйста. И ваши документы.

– Офицер…

Полицейский повернулся к Сергиусу и окинул его холодным высокомерным взглядом, но уже через несколько секунд у бедняги перехватило горло от ужаса. Он вытянулся перед Сергиусом и тихо произнес:

– Прошу прощения, полковник. Меня не предупредили.

– Ваше управление было проинформировано. Найдите нерадивого и накажите его.

– Я приношу вам свои извинения…

– Вы загораживаете мне арену.

А на арене и в самом деле было на что посмотреть. Вдохновленные тем, что на них смотрят знатоки циркового искусства, причем знатоки восторженные, артисты за прошедшие недели достигли невиданных вершин, все больше оттачивая свое мастерство, выполняя немыслимые трюки и пируэты. Даже Сергиус, у которого в обычной обстановке эмоций было не больше, чем у компьютера, полностью отдался волшебному зрелищу. И только Николай, молодой и очень респектабельный фотограф, сосредоточился на других вещах, почти безостановочно щелкая затвором и засняв всех ведущих артистов. Но даже он забыл о съемке, когда вместе со своими коллегами, затаив дыхание и не веря своим глазам, следил за самоубийственными трюками «Слепых орлов».

По окончании этого номера к Сергиусу подошел невзрачный человек и тихо сказал:

– На два ряда позади вас и на десять мест влево.

Полковник коротко кивнул.

К концу представления наступил черед Кана Дана продемонстрировать свое искусство. Казалось, этот великан с каждым днем становился все более впечатляющим. Кан Дан демонстрировал свои излюбленные трюки: завязывал узлом прутья и поднимал огромную штангу. Дело это не сложное, с ним даже пятилетний ребенок справится, при условии что прутья и штанга будут из пластика. А Кан Дан работал с металлом, и к тому же в его номере участвовали живые люди, которых из пластика не сделаешь.

В конце номера великан сделал круг по арене, неся на своих плечах шест, укрепленный в некоем подобии деревянного ярма. На каждом конце шеста сидело по пять девушек-циркачек. Если артист и чувствовал их вес, зрителям это было незаметно. Один раз он даже остановился, чтобы почесать одной ногой другую. Сергиус наклонился к Ангело, который с безразличным видом следил за представлением.

– Крупный парень, не правда ли?

– Дутые мускулы. Ерунда! Вот я однажды в Афинах видел одного старика. Ему было не меньше семидесяти пяти лет, и весил он никак не больше пятидесяти килограммов. Так он пронес рояль по всей улице. Должно быть, рояль ему на спину взгромоздили друзья – он ни за что не смог бы выпрямить ноги под такой тяжестью. Бедняга так и шел на прямых ногах, иначе обязательно свалился бы.

Пока Ангело это говорил, Кан Дан начал подниматься по массивной металлической лестнице в центре арены. На верху лестницы была небольшая платформа. Великан без видимого труда добрался до платформы, на которой был установлен поворотный круг. Отталкиваясь стволоподобными ногами, он начал вращение и постепенно довел скорость до того, что девушки на шесте слились в одно сплошное яркое пятно. Через некоторое время Кан Дан замедлил вращение и остановился, спустился с лестницы, встал на колени и наклонился, чтобы девушки могли спуститься на землю.

Сергиус снова обратился к телохранителю:

– Твой приятель из Афин мог бы проделать такой фокус со своим роялем?

Ангело не ответил.

– Знаешь, по слухам, этот парень может управиться с четырнадцатью девушками, но дирекция цирка ему не разрешает, потому что все равно этому никто не поверит.

Ангело хранил молчание.

Представление закончилось, и зрители, вскочив на ноги, оглушительно аплодировали в течение нескольких минут. Когда публика начала расходиться, Сергиус отыскал глазами мистера Ринфилда и неторопливо поднялся, рассчитывая встретиться с директором у выхода.

– Мистер Ринфилд?

– Да. Прошу прощения, мы знакомы?

– Мы не встречались. – Полковник указал на фотографию на программке. – Но ваше фото очень похоже. Вас нетрудно узнать. Я – полковник Сергиус.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Фантастика, мистер Ринфилд! Просто невероятно! Если бы мне кто-то сказал, что подобное возможно, я решил бы, что этот человек лжет мне.

Ринфилд просиял. Девятая симфония Бетховена оставляла его равнодушным, но эта хвалебная музыка глубоко трогала сердце директора.

– Я стал преданным поклонником цирка еще в раннем детстве. – Как и многие, Сергиус любил приврать и часто в этом практиковался. – Но никогда в жизни не видел ничего подобного.

Сергиус явно был способным льстецом. Улыбка Ринфилда засияла еще ярче.

– Вы слишком добры, полковник.

Сергиус печально покачал головой:

– Боюсь, мне не хватает красноречия, чтобы выразить словами мое восхищение вашими несравненными артистами. Однако это не единственная причина моего обращения к вам. Мне сказали, что ваша следующая остановка – в Крау. – Он достал визитную карточку. – Я шеф полиции этого города. – У Сергиуса были заготовлены самые разные визитные карточки. – Если понадобится помощь – всегда к вашим услугам. Сочту за честь выполнить любую вашу просьбу. Вам будет нетрудно меня найти – я собираюсь посетить все ваши представления, потому что никогда в жизни больше не увижу ничего подобного. Во время вашего пребывания в Крау преступники смогут вздохнуть свободно.

– Вы так любезны. Полковник Сергиус, вы будете моим личным и, я надеюсь, постоянным гостем в цирке. Вы окажете мне честь…

Директор оборвал себя и посмотрел на троих спутников полковника, которые не выразили ни малейшего желания отойти в сторону.

– Это ваши люди, полковник?

– Какой я невнимательный! У меня совсем вылетело из головы…

Сергиус представил Ринфилду своих подчиненных. Директор, в свою очередь, представил доктора Харпера, сидевшего рядом с ним во время представления.

Ринфилд продолжил:

– Я как раз собирался сказать, полковник, что хочу пригласить вас и ваших людей ко мне в кабинет выпить по рюмочке вашего национального напитка.

Сергиус ответил, что он полностью в распоряжении директора. Все выглядело очень сердечно.

В кабинете Ринфилда одна рюмочка превратилась в две, а потом и в три. Получив разрешение хозяина, Николай все время щелкал затвором, не забыв сделать по крайней мере дюжину снимков улыбающейся и протестующей Марии, которая в момент появления гостей сидела на своем рабочем месте.

– Полковник, не хотите ли познакомиться с кем-нибудь из наших артистов? – предложил директор.

– Вы читаете мои мысли, мистер Ринфилд! Должен признаться, что я подумал об этом, но не осмелился попросить… Я уже достаточно злоупотребил вашим гостеприимством…

– Мария! Пройдите по артистическим уборным и спросите артистов, – Ринфилд назвал девушке несколько имен, – не будут ли они любезны зайти ко мне, чтобы познакомиться с нашим высоким гостем.

В последние несколько недель директор приобрел свойственную жителям Центральной Европы цветистость выражений.

Через несколько минут познакомиться с высоким гостем пришли Бруно и его братья, Нойбауэр, Кан Дан, Рон Робак, Мануэло, Мальтиус и еще несколько человек. За исключением Ангело, который довольно сдержанно поздоровался с Каном Даном, все вели себя очень мило, и неумеренные восхваления были приняты с преувеличенной скромностью.

Сергиус недолго пробыл в кабинете директора – он ушел почти сразу же после того, как его познакомили с артистами. На прощание они с Ринфилдом обменялись любезностями и выразили надежду на скорую встречу.

На улице полковника ждал большой черный лимузин, в котором сидели водитель в полицейской форме и рядом с ним – темноволосый человек в темной одежде. Проехав совсем немного, Сергиус велел водителю остановиться и дал какие-то инструкции переодетому полицейскому, которого он называл Алексом. Алекс кивнул и вышел из машины.

Вернувшись в отель, полковник спросил Кодеса и Ангело:

– Удалось ли вам сопоставить их голоса с теми, что записаны на пленке?

Оба закивали головами.

– Отлично. Николай, сколько тебе понадобится времени, чтобы проявить пленку?

– Чтобы проявить? Не больше часа. Но чтобы отпечатать, потребуется гораздо больше времени.

– Отпечатай мне только снимки Ринфилда, Харпера, этой девушки – кажется, ее зовут Марией? – и ведущих артистов.

Николай ушел, и полковник сказал:

– Ты тоже можешь идти, Ангело. Я тебя вызову.

– Можно ли спросить о цели этой вылазки? – спросил Кодес.

– Можно. Я как раз собирался тебе об этом сказать, потому и отослал Ангело. Он мой верный пес, но не следует перегружать его мозг всякими сложностями.

Бруно и Мария гуляли, впервые взявшись за руки, по слабо освещенным улицам города и оживленно разговаривали. Метрах в тридцати за ними незаметно следовал Алекс с ненавязчивостью человека, за долгие годы практики научившегося не привлекать к себе внимание. Он замедлил шаг, когда идущая впереди парочка вошла в дверь с неразборчивой неоновой вывеской.

В полутемном кафе было дымно из-за горевшего в камине резко пахнущего бурого угля (температура на улице приближалась к нулю), однако довольно уютно и удобно, особенно если заранее запастись противогазом. Народу было немного. У стены сидели Мануэло и Кан Дан, причем первый пил кофе, а возле второго стояли две литровые кружки с пивом. Свое ставшее легендой пристрастие к пиву Кан Дан объяснял тем, что этот напиток необходим ему для поддержания силы. Так или иначе, количество выпитого никогда не влияло на его выступления.

Бруно поздоровался с друзьями и попросил извинения за то, что не может к ним присоединиться. Кан Дан ухмыльнулся и ответил, что они ничего не имеют против. Бруно провел Марию к столику в углу. Через несколько секунд в кафе не спеша вошел Робак, приветственно махнул рукой и присоединился к Мануэло и Кану Дану. Трое друзей перебросились несколькими словами и стали сначала неторопливо, а затем все более энергично исследовать содержимое своих карманов. С того места, где сидел Бруно, могло показаться, что их разговор превратился в обмен колкостями и взаимными упреками. В конце концов Робак нахмурился, сделал решительный жест, словно отвергая что-то, и направился к столику, за которым сидели Бруно и Мария.

– Подайте милостыньку бедному Робаку, – уныло произнес он. – Ни один из нас не удосужился проверить, есть ли у других деньги. Как оказалось, у нас с собой ни цента. То есть тысяча центов у нас есть, но мы сомневаемся, что здесь принимают доллары, а Кан Дан отказывается мыть посуду в уплату за ужин. Если бы это мои друзья попали в беду…

Бруно улыбнулся, достал кошелек и протянул Робаку несколько банкнот. Приятель поблагодарил и ушел. Бруно с Марией заказали по омлету.

Алекс, дрожавший от холода на тротуаре, дождался, пока молодым людям подадут еду, перешел через улицу и вошел в телефонную будку. Кинув в щель монетку, он набрал номер и сказал:

– Алекс.

– Да?

– Я проследил за мужчиной и девушкой до «Черного лебедя». Они только что начали есть, так что еще некоторое время пробудут в кафе. Прежде чем пройти к своему столику, они поговорили с двумя мужчинами за другим столом.

– Вы уверены, что следите за нужными людьми?

– Полковник, у меня же есть фотографии. Как только они уселись, вошел еще один мужчина. Некоторое время он сидел с первыми двумя, потом подошел к этому Бруно. Похоже, занял денег. Во всяком случае, я видел, как банкноты сменили хозяина.

– Вы знаете хоть одного из этой троицы? – спросил Сергиус.

– Нет, сэр. Но одного из них я бы узнал и двадцать лет спустя. Настоящий великан, я таких здоровущих никогда не видел. Он даже больше, чем Ангело.

– Мне нетрудно догадаться, кто это. Возвращайтесь обратно. Нет, подождите. Постарайтесь, чтобы вас не было заметно из кафе. Я пошлю Владимира и Юзефа вас сменить. Я сам их проинструктирую. Вы лишь укажите на нужных людей. Машина подъедет через несколько минут.

Тем временем Мария спросила Бруно:

– Что случилось?

– А что может случиться?

– Вас что-то беспокоит.

– Вы правы. Слишком быстро приближается решающий день. Осталось около недели. А вы бы не беспокоились, если бы вам нужно было попасть в этот проклятый «Лубилан»?

– Дело не только в этом. Вы как-то отдалились от меня, стали холодным, равнодушным. Я сделала что-то, что вам не понравилось? Или сказала что-то не то?

– Не говорите глупости.

Мария положила ладонь на руку Бруно:

– Ну прошу вас!

– Это проявление нежных чувств? Или чего-то большего? Или чего-то другого?

– Зачем вы меня обижаете?

– Я вовсе не хочу вас обидеть. – Его голос прозвучал не слишком убедительно. – Вы всегда играете какую-то роль?

Девушка убрала руку. На ее лице были написаны боль и смущение.

– Не могу понять, что я такого сделала или сказала. И не сомневаюсь, что вы хотите меня обидеть. Вам вдруг захотелось меня обидеть. Почему бы тогда не ударить меня, прямо здесь, при людях? Тогда бы вы смогли заодно задеть и мою гордость. Я не понимаю, просто не понимаю. – Мария отодвинула кресло от стола. – Я сама найду дорогу.

Теперь пришла очередь Бруно взять ее за руку. Трудно сказать, что это было: любовь, влечение или просто попытка удержать Марию. Бруно сказал:

– Я и сам хотел бы.

– Хотели бы что?

– Найти дорогу. – Он посмотрел на девушку, слегка изогнув брови. – Вы давно работаете в ЦРУ?

На лице Марии вновь появилось смущение.

– Почти четыре года.

– Кто назначил вас заниматься этим конкретным делом?

– Доктор Харпер. А почему вы спрашиваете?

– Я думал, это сделал человек, называющий себя Чарльзом.

– Он меня и назначил. Но мою кандидатуру предложил доктор Харпер. Он очень настаивал, чтобы именно я отправилась в это путешествие.

– Могу поклясться, что так и было.

– Что это должно означать?

– Мои поздравления доктору Харперу. У него безупречный вкус. Кто такой Чарльз?

– Просто Чарльз.

– У этого «просто Чарльза» есть фамилия.

– Почему бы вам не спросить его самого?

– Он мне все равно не скажет. Я надеялся на вас.

– Вы же знаете, нам не положено разглашать подобные сведения.

– Ха, мне это нравится! Я рискую ради ЦРУ своей дурацкой жизнью, а они не доверяют мне даже такую немудреную информацию. Я-то надеялся, что хотя бы теперь уже могу доверять вам, а вы можете доверять мне. Похоже, я ошибся – во второй раз, между прочим. Вы готовы послать меня на смерть, но не готовы сказать мне даже это. Вера, доверие, верность – это ведь великие ценности, не правда ли? Или были таковыми. Похоже, в наше время от всего этого не много осталось.

– Его имя – адмирал Джордж Чарльз Джемисон.

Бруно посмотрел на девушку долгим взглядом, потом медленно расплылся в широкой улыбке, преобразившей все его лицо. Мария отняла руку и сердито посмотрела на него. За своим столом Кан Дан подтолкнул локтем Робака и Мануэло, и все трое с интересом принялись наблюдать за происходящим.

– Вы ужасный тип! Вы лживый, хитрый, лицемерный человек – если, конечно, еще достойны звания человека! И вы имеете наглость спрашивать меня, всегда ли я играю роль? Даже если и так – хотя это вовсе не так, – то до вас мне далеко! Почему вы так поступаете? Я это ничем не заслужила!

Робак заметил:

– Она с каждой минутой злится все больше.

– Плохо же ты знаешь человеческую натуру! – возразил Кан Дан. – Не пройдет и полминуты, как он сделает ей предложение.

Бруно сказал:

– Прошу меня простить, но я был вынужден это сделать.

– Чтобы выяснить, доверяю ли я вам?

– Это чрезвычайно важно для меня. Умоляю вас, простите меня. – Бруно снова взял Марию за руку, на этот раз без сопротивления с ее стороны, и внимательно осмотрел безымянный палец. – Тут явно чего-то не хватает.

– Чего?

– Вы помните, что мы должны делать вид, будто влюблены друг в друга?

– Я помню. – Мария помолчала, потом нерешительно спросила: – Вы думаете, что нам пора перестать притворяться?

– Не думаю, а уверен. Ты любишь меня, Мария?

Вопрос был задан шепотом, но ответ последовал немедленно:

– Да. – Девушка посмотрела на свою левую руку и улыбнулась. – Тут действительно чего-то не хватает.

Кан Дан с облегчением откинулся на спинку стула:

– Ну, что вам говорил дядюшка Кан Дан? Кому-то пора угостить меня пивом.

Бруно спросил:

– Ты уверена?

– Даже очень умные мужчины задают порой идиотские вопросы. Разве ты сам не видишь?

– Кажется, вижу. По крайней мере, надеюсь, что вижу.

– Я уже давно люблю тебя. – Улыбка исчезла с лица Марии. – В самом начале я часто смотрела, как ты с завязанными глазами выступаешь на трапеции. Через некоторое время я уже не могла на это смотреть и выходила из зала совершенно больная. Теперь я вообще не могу себя заставить зайти в зал, и все равно мне нехорошо. На какую-то долю секунды раньше или позже… – Мария замолчала. Глаза ее наполнились слезами. – Но даже снаружи я все равно слышу музыку, твою музыку, и, когда она начинается, у меня внутри все обмирает.

– Ты выйдешь за меня?

– Конечно выйду, балда ты этакий! – Она теперь плакала, не стесняясь.

– Не обзывайся. И кстати, обрати внимание: трое моих приятелей наблюдают за нами с большим интересом. Мне кажется, они заключают в отношении нас пари. Думаю, что мне не поздоровится, если мы не оправдаем их ожиданий.

– Я их не вижу.

Бруно подал девушке платок, и она вытерла слезы.

– Похоже, они и в самом деле настроены решительно. – Бессознательно смяв в руке платок, Мария посмотрела на Бруно. – Я люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж. Это звучит очень старомодно, да? Я бы завтра же вышла за тебя, но не могу стать женой величайшего воздушного гимнаста на свете. Не могу. Надеюсь, ты понимаешь почему. Ты же не хочешь, чтобы я всю жизнь умирала?

– Это было бы плохо для нас обоих. Да-а, век живи – век учись. Я-то думал, что шантаж обычно начинается после свадьбы.

– Ты живешь в странном мире, Бруно, если считаешь, что честность и шантаж – одно и то же.

Бруно задумался.

– Ты можешь выйти замуж за бывшего величайшего воздушного гимнаста.

– Бывшего?

– А что? Никаких проблем! – Бруно взмахнул рукой, словно отметая препятствие. – Я сожгу за собой трапецию… то есть мосты, как гласит пословица.

Мария удивленно посмотрела на него:

– Вот так вот просто? Но это же твоя жизнь, Бруно.

– У меня есть и другие интересы.

– Какие?

– Когда станешь миссис Вилдерман, тогда и расскажу.

– Когда еще это будет! Может быть, никогда. – Матримониальные вопросы явно интересовали девушку гораздо больше, чем поиск других занятий для будущего мужа.

– Можно пожениться послезавтра.

Мария снова уставилась на Бруно:

– Ты хочешь сказать, здесь? В этой стране?

– Упаси господи! Нет. В Штатах, по специальному разрешению. Можем вылететь завтра первым же самолетом. Никто нас не остановит. У меня куча денег.

С трудом переварив эту идею, Мария убежденно заявила:

– Ты сам не знаешь, что говоришь.

– Бывает и такое, – согласился Бруно. – Но только не сейчас. Я знаю, что говорю, потому что – и это не преувеличение – знаю, что мы в смертельной опасности. Уверен, что за мной следят. И более чем уверен, что за тобой тоже. Сегодня вечером за нами был хвост. Я не хочу…

– За нами следят? Откуда ты знаешь?

– Знаю. Потом расскажу. Но я не хочу, чтобы ты погибла. – Бруно задумчиво потер подбородок. – Если уж на то пошло, мне и самому не хочется умирать.

– И ты бросишь братьев? И мистера Ринфилда? И цирк? И вообще выйдешь из игры?

– Ради тебя я готов бросить все на свете.

– Ты что, испугался?

– Может быть. Давай сейчас пойдем в американское посольство и все устроим. Правда, рабочий день давно закончился, но они не бросят соотечественников в беде.

Мария смотрела на Бруно с полным недоверием. Затем недоверие сменилось чем-то напоминающим презрение, на смену которому пришло глубокое раздумье. И вот ее лица коснулась едва заметная улыбка, потом улыбка стала шире, и наконец девушка начала смеяться. Бруно наблюдал за ней с любопытством, в то время как трое друзей за соседним столиком недоумевали.

– Ты невозможен, – сказала Мария. – Тебе мало один раз проверить, тебе нужно делать это постоянно!

Не обращая внимания на ее слова, Бруно повторил свой вопрос:

– Ты меня слышишь? Ради тебя я готов отдать все. Ты сделаешь то же самое ради меня?

– Охотно. Отдам весь мир. Но только не тебя вместе с ним. Ты знаешь, что произойдет, если мы отправимся в посольство? Завтра же я улечу тем самым самолетом. А ты – нет. О, конечно ты останешься здесь. Не спорь, у тебя это на лице написано. Думаешь, ты такой непроницаемый, Бруно Вилдерман. Все так думают. Ну, почти все. Но через три месяца у тебя не останется от меня никаких секретов.

– Этого-то я и боюсь. Ладно, ладно! Я устал и сдаюсь! Только пожалуйста, не рассказывай о нашем разговоре доктору Харперу. Он решит, что я дурак, и более того, заподозрит, что я смешиваю дело с удовольствием. – Бруно положил на стол деньги. – Пора идти. Когда мы подойдем к двери, я под каким-нибудь предлогом вернусь обратно и перемолвлюсь словечком с Робаком. А ты пока осторожно оглядись. Посмотри, может быть, кто-нибудь проявит к нам интерес.

Когда молодые люди подошли к двери, Бруно, словно о чем-то вспомнив, вернулся.

– Как выглядел этот человек? – спросил он, подойдя к Робаку.

– Среднего роста. Черноволосый. С черными усами. В черном пальто. Следил за вами от самого цирка.

– Не исключено, что у вас в купе есть жучки. Маловероятно, но лучше не рисковать. Пока!

Взявшись за руки, Бруно и Мария пошли по улице.

– Что для тебя эти трое? – с любопытством спросила Мария.

– Всего лишь старые приятели. Класть ради меня голову на плаху я от них не потребую. Парень в черном пальто, черноволосый – видела такого?

– Видела двоих, но они другие. У одного сальные светлые волосы, второй плешивый.

– Значит, тот тип отправился докладывать своему боссу.

– Какому боссу?

– Полковнику Сергиусу.

– Шефу полиции Крау?

– Он вовсе не шеф полиции в Крау. Он начальник тайной полиции этой страны.

Мария остановилась и посмотрела на него:

– Откуда ты знаешь? Откуда ты можешь это знать?

– Знаю, и все. Я его знаю, хотя он не знает меня. Ты забыла, что я здесь родился. Сергиуса я никогда не забуду. Разве можно забыть человека, который убил твою жену?

– Человека, который убил… ох, Бруно! – Мария замолчала. – Но тогда он должен знать.

– Он знает.

– И догадывается, почему ты здесь!

– Вполне возможно.

– Завтра я пойду с тобой. Клянусь. – В голосе Марии прозвучала истерическая нотка. – Но самолет, Бруно, самолет! Они же не выпустят тебя живым из страны!

– У меня есть дело, которое я должен сделать. И пожалуйста, говори потише. Этот тип с жирными волосами совсем близко от нас.

– Мне страшно. Я вся дрожу!

– Холод пробирает. Пойдем, я угощу тебя настоящим кофе.

– Где?

– В моем жилище, которое вызывает у тебя такую зависть.

Некоторое время молодые люди шли молча. Потом Мария спросила:

– Тебе не кажется, что если за тобой следят, то могли поставить жучки в твоей квартире?

– А кто говорил, что мы собираемся обсуждать состояние дел?

О состоянии дел как раз говорил Сергиус.

– И это все, что произошло? – допытывался он у Алекса. – Бруно с девушкой вошел в кафе, немного поговорил с двумя мужчинами, которые уже сидели там, отвел девушку за отдельный столик и заказал еду. Потом пришел третий мужчина, присоединился к двум другим. Он подошел к столику Бруно, взял у него в долг деньги и вернулся к своему столику?

Алекс кивнул.

– И вы говорите, что не знаете имен тех троих и никогда не видели их прежде, но один из них был великаном вроде Ангело?

Алекс посмотрел на Ангело.

– Тот был крупнее, – с удовлетворением ответил он.

Ангело явно недоставало добродушия Кана Дана. Он злобно нахмурился, но никто не обратил на него внимания, возможно, потому, что было трудно провести различие между этим злобным прищуром и обычным выражением лица Ангело.

Сергиус сказал:

– Ну, тогда мы знаем, кто этот человек. Вы бы узнали тех троих по фотографиям?

– Разумеется! – обиделся Алекс.

– Ангело, попроси Николая принести то, что он уже успел отпечатать.

Ангело вернулся вместе с Николаем, который нес десятка два фотографий. Сергиус молча протянул их Алексу, тот быстро просмотрел их и одну отложил в сторону.

– Это та самая девушка! – объявил он.

– Мы это знаем, – сдержанно заметил начальник тайной полиции.

– Прошу прощения, полковник. – Алекс отобрал еще три снимка. – Вот.

Сергиус протянул снимки Кодесу, который, едва взглянув на них, сказал:

– Это Кан Дан, метатель ножей Мануэло и специалист по бросанию лассо Робак.

– Совершенно верно! – Сергиус улыбнулся своей зловещей улыбкой. – Установите за ними постоянное наблюдение.

Кодес удивился:

– Присутствие этих троих в кафе могло быть простым совпадением. В конце концов, все они – ведущие артисты цирка и, естественно, друзья. Кроме того, «Черный лебедь» – ближайшее к цирку кафе.

– Ну вот, всегда так! – вздохнул Сергиус. – Приходится бороться в одиночку. Думать должен начальник, решения принимать должен тоже начальник… Наверно, потому я и занимаю эту должность!

Никто не мог бы обвинить Сергиуса в ложной скромности.

– Наш Бруно Вилдерман не только умен, он еще и опасен. Не знаю как, но он заподозрил, что находится под наблюдением, и решил проверить свои подозрения. Он поручил своему приятелю Робаку проследить за тем, кто будет следить за ним. Отсюда следует, что Робак, а значит, и двое других не просто друзья. Робак следил за Алексом. Он подходил к столику Бруно не затем, чтобы занять денег, а чтобы сообщить, что за ним следит очень глупый черноволосый мужчина в черном пальто. – Полковник с жалостью посмотрел на удрученного шпика. – Неужели вам не пришло в голову оглянуться и посмотреть, что делается у вас за спиной?

– Виноват!

Сергиус бросил на Алекса взгляд голодного крокодила, только что заметившего свой обед.

Глава 7

Цирк выехал в Крау в среду вечером. Перед отъездом Бруно пришел в купе Харпера. Для человека, все мысли которого были заняты заданием, без сомнения представлявшим переломный момент в его профессиональной карьере, доктор был поразительно спокоен. Это вряд ли можно было сказать о Ринфилде, который сидел тут же со стаканом в руке и унылым выражением на лице. Директор цирка бодрился изо всех сил, но сейчас, когда решающий момент приближался, ему стало казаться, что их обязательно постигнет неудача. Крау был темным грозовым облаком на его горизонте.

– Добрый вечер, Бруно. Присаживайтесь. Что будете пить?

– Спасибо, ничего. Я позволяю себе выпить только один раз в неделю и оставлю эту возможность на потом.

– Вероятно, для прекрасной мисс Хопкинс?

– Ваше предположение недалеко от истины.

– Почему бы вам на ней не жениться? – мрачно спросил Ринфилд. – Мария сейчас в таком состоянии, что от нее никакой пользы: то хандрит целыми днями, то грезит наяву.

– Именно это я и собираюсь сделать. Видимо, она обеспокоена и нервничает. Так же как и вы, мистер Ринфилд.

– Простите, что вы собираетесь сделать? – спросил Харпер.

– Жениться на ней.

– Господи боже мой!

Бруно не обиделся:

– Женитьба – дело житейское.

– А Мария знает об этом? – недоверчиво поинтересовался Ринфилд.

В последнее время, особенно после смерти Генри, он очень привязался к девушке и относился к ней почти как к дочери, которой у него никогда не было.

– Знает. – Бруно улыбнулся. – Вы бы тоже знали об этом, сэр, если бы были внимательнее. Сегодня за ужином она сидела рядом с вами.

Ринфилд хлопнул себя ладонью по лбу:

– У нее было надето кольцо! А ведь прежде она колец не носила. Да, точно, на безымянном пальце левой руки. – Он помолчал и торжественно произнес: – Обручальное кольцо.

– Ваши мысли были заняты другим. Как и мысли Марии. Это кольцо я купил сегодня днем.

– Ну что ж, поздравляю! Когда двинемся в обратный путь, надо будет выпить за счастливую пару.

Бруно поморщился, но ничего не сказал.

– Вы согласны, доктор Харпер? – спросил Ринфилд.

– Конечно. Очень рад за вас, Бруно.

– Спасибо. Однако я пришел поговорить не о кольце, а о компании, в которой я его покупал. Боюсь, что за мной следят. Два дня назад я повел Марию в кафе. Вышло так, что вскоре после нас пришел Робак. Он рассказал, что его заинтриговало поведение одного типа, который вынырнул из темного переулка возле цирка, когда мы там проходили. Этот тип явно следил за нами всю дорогу до кафе: останавливался, когда останавливались мы, и занял позицию на противоположной стороне улицы, когда мы вошли в кафе. Конечно, все это могло быть совпадением, а возможно, у Робака просто разыгралось воображение. Вчера вечером мне и самому показалось, что за нами следят, но я не был в этом уверен. Сегодня я уже не сомневаюсь, потому что видел слежку при свете дня. Шпиков было двое, и они сменяли друг друга. Один блондин с перманентом, другой совершенно лысый. Мы бесцельно бродили по городу, как парочка туристов, пока не убедились, что они следуют за нами повсюду.

– Мне это не нравится, – сказал Харпер.

– Спасибо, что не подвергаете мои слова сомнению. Мне это тоже не нравится и к тому же непонятно. Я не делал ничего, абсолютно ничего такого, чтобы привлечь внимание к своей персоне. Возможно, все дело в том, что моя фамилия Вилдерман, а Крау – мой родной город. Предположить можно что угодно. А вдруг не только мы с Марией, но и другие сотрудники цирка тоже под наблюдением? Кто знает?

– Это очень неприятно, – заметил Ринфилд. – Очень неприятно. Что вы собираетесь делать, Бруно?

– А что я могу сделать? Продолжать себя вести как ни в чем не бывало. Одно я знаю наверняка: той ночью они не будут за мной следить.

– Какой ночью?

– Разве доктор Харпер вам не рассказал?

– Ах да, ночь на среду. Хотелось бы мне знать, где мы все тогда будем.

С лязгом и содроганием поезд медленно тронулся в путь.

– Я знаю, где буду я. Увидимся позже. – Бруно встал, собираясь уходить, но остановился, заметив на столе Харпера миниатюрный радиопередатчик. – Мне все хочется спросить, как вы ухитряетесь провозить этот передатчик через границы разных стран, если таможенники проверяют каждую пломбу в наших зубах?

– Передатчик? Какой передатчик?

Харпер надел наушники и прижал микрофон к груди Бруно, включил питание и щелкнул тумблером. Аппарат загудел, и из почти незаметного бокового отверстия вылезла узкая полоска бумаги. Через десять секунд доктор выключил прибор, оторвал кусок ленты длиной в несколько сантиметров и протянул его Бруно. Посредине полоски шла длинная волнистая линия.

– Это всего лишь кардиограф, мой дорогой Бруно. Все врачи пользуются такими приборами в поездках. Вы не представляете, какое это развлечение – везти кардиограф от одной границы до другой.

– Чего только они не придумают в следующий раз!

Бруно прошел по раскачивающемуся на ходу составу, забрал Марию из ее купе и повел к себе. Он отпер выходящую в коридор дверь без ручки и провел девушку внутрь.

– Не послушать ли нам музыку? – спросил Бруно. – Что-нибудь романтическое, подходящее к такому случаю? Я приготовлю свой непревзойденный сухой мартини, чтобы отпраздновать – если это слово здесь годится – мой добровольный переход в рабство. А потом – это всего лишь предложение – я пошепчу тебе на ушко всякие нежности.

Мария улыбнулась:

– Звучит заманчиво. Особенно насчет всяких нежностей.

Бруно включил негромкую музыку, смешал мартини, поставил рюмки на маленький столик, сел рядом с девушкой на диван и прижался лицом к ее темным волосам в том самом месте, где скрывалось прелестное ушко. По выражению лица Марии, сначала удивленному, потом откровенно недоверчивому, было ясно, что Бруно знал такие нежные слова, каких ей еще никогда не доводилось слышать.

До Крау оставалось около трехсот километров, так что даже для медленно тащившегося грузового состава это был всего лишь один ночной перегон с двумя промежуточными остановками. Отправившись в путь в темноте, поезд прибыл в Крау еще до рассвета, и, когда началась выгрузка, было все еще темно и очень холодно. Первое мимолетное впечатление от города оказалось не слишком приятным, но ведь железнодорожные пути всегда неприветливы, тем более в такой холод и мрак.

Запасные пути, куда поставили поезд, находились более чем в километре от помещения, предназначенного для цирка, но организаторские способности Ринфилда и его помощников, как всегда, проявились в полном блеске: неподалеку от поезда уже стояли в ожидании грузовики, автобусы и легковые автомобили.

Бруно прошел мимо грузовиков к группе артистов и униформистов, которые сгрудились под фонарем. Обменявшись обычными утренними приветствиями, он поискал глазами братьев, но не нашел их и обратился к стоявшему рядом с ним дрессировщику тигров Мальтиусу:

– Ты не видел где-нибудь поблизости моих беспутных братцев? Эта парочка вечно голодна и никогда не упускает возможности составить мне компанию за завтраком, но сегодня утром я был лишен этого удовольствия.

– Я их не видел, – ответил Мальтиус и повысил голос: – Эй, кто-нибудь видел сегодня Владимира и Йоффе?

Когда стало ясно, что никто их не видел, Мальтиус обратился к своему помощнику:

– Слушай, сходи разбуди их!

Помощник ушел. Подошли доктор Харпер и Ринфилд, оба в меховых шапках и с поднятыми воротниками, чтобы защититься от медленно падавшего снега. Ринфилд предложил Бруно:

– Не хотите пойти посмотреть, что за выставочный павильон нам отвели? По непонятным причинам его называют «Зимним дворцом», хотя он ничем не напоминает одноименный дворец в Ленинграде. – Ринфилд поежился от холода. – Впрочем, гораздо важнее, что он превосходно обогревается. Во всяком случае, мне так сказали.

– Я бы с радостью, но только если вы подождете минутку. Две трети «Слепых орлов» еще спят. А, вот и Иоганн!

Помощник Мальтиуса с тревогой в голосе сказал:

– Бруно, мне кажется, вам лучше пойти туда побыстрее!

Бруно, не говоря ни слова, бросился к поезду. Ринфилд и Харпер обменялись недоумевающими взглядами и отправились следом за ним.

Владимир и Йоффе занимали двухместное купе, ничем не напоминавшее роскошные апартаменты старшего брата, но вполне удобное. Братья славились своей невероятной опрятностью, частенько служившей предметом для шуток, и, конечно, ужаснулись бы, увидев свое жилище в его теперешнем состоянии.

В купе царил настоящий разгром, как будто здесь пронесся маленький, но жестокий ураган. Два стула были сломаны, постельные принадлежности валялись на полу, посуда побита, умывальник расколот. Даже толстое вагонное стекло треснуло, хотя и не рассыпалось. Но самым ужасным, конечно, были пятна крови на порванных простынях и выкрашенных в кремовый цвет стенах.

Бруно хотел войти внутрь, но Харпер удержал его за плечо:

– Не входите. Полиции это не понравится.

Прибывшим на место происшествия полицейским все это действительно не понравилось. Они были потрясены тем, что в их родном городе произошло столь чудовищное преступление, как похищение двух знаменитых американских артистов. Если они и знали о том, что Владимир и Йоффе родились менее чем в километре от этого места, то ничем не выдали свою осведомленность. Немедленно было начато самое срочное и самое тщательное расследование. Для начала инспектор, которому доверили дело, приказал полностью очистить место происшествия и оцепил его кордоном из своих людей. Звучало это весьма впечатляюще, но на деле «кордон» состоял из двух полицейских, выставленных в коридоре. Других обитателей вагона, в котором спали братья, попросили ответить на вопросы полиции.

Ринфилд предложил для этих целей столовую – снаружи температура была ниже нуля, – и инспектор согласился. Люди направились в столовую. В это время прибыли детективы в штатском и дактилоскопист. Ринфилд отдал безотлагательные распоряжения по разгрузке поезда и размещению циркового оборудования и клеток на арене и вместе со всеми прошел в вагон-ресторан. Там было почти невыносимо жарко – огромный локомотив все еще не был отцеплен и обеспечивал обогрев помещений с животными, которых должны были перевести в здание только к вечеру.

Бруно стоял в стороне с Ринфилдом и Харпером. Они перебросились мнениями о том, что могло случиться с братьями и почему, но поскольку было ясно, что ответа нет, они вскоре замолчали и оставались в таком состоянии до тех пор, пока не вошел полковник Сергиус собственной персоной. Лицо его было суровым и жестким, как будто полковник с трудом сдерживал гнев.

– Отвратительно! Непостижимо! Оскорбительно! – воскликнул он. – Чтобы такое случилось с гостями нашей страны! Обещаю, что мы привлечем к расследованию лучшие силы уголовного розыска нашей страны. Какой позор для Крау!

– Вряд ли стоит винить в этом жителей города, – мягко заметил Харпер. – Наши люди пропали до того, как мы прибыли сюда. Ночью, в пути, у нас были две промежуточные остановки. Должно быть, все произошло на одной из них.

– Верно, верно, Крау вне подозрений. Но разве от этого легче? Позор нашей страны – наш позор. – Полковник помолчал, а затем сказал чуть тише: – Похищение не обязательно произошло во время остановки. – Он взглянул на Бруно. – Мне жаль, что приходится это говорить, мистер Вилдерман, но ваших братьев могли выбросить из поезда и во время движения.

Бруно не смотрел на полковника. Он всегда прекрасно владел своими эмоциями, но сегодня внешнее спокойствие давалось ему с трудом.

– Кому это могло понадобиться? У кого поднялась рука на такое? Я знаю своих братьев лучше, чем кто-либо в мире, они никогда никому не причиняли вреда.

Сергиус с жалостью посмотрел на артиста:

– Разве вы не знаете, что всегда страдают невинные? Если кто-то захочет ограбить дом, он не станет выбирать жилище знаменитого гангстера. – Полковник повернулся к своему помощнику. – Принесите сюда радиотелефон и соедините меня с министром транспорта. Нет, лучше потолкуйте с ним сами. Если министр выразит недовольство, что его срывают с постели, скажите ему, что в таком случае я приду и поговорю с ним лично. Скажите: я хочу, чтобы осмотрели каждый метр путей между столицей и Крау в поисках двух пропавших людей. Это очень срочно. Скажите ему, что пострадавшие могут быть тяжело ранены, а на улице сейчас минусовая температура. Через два часа я жду доклад о результатах поисков. Потом позвоните военным летчикам. Прикажите им сделать то же самое, но с помощью вертолетов. Я жду их рапорт через час.

Помощник вышел.

– Вы думаете, что есть серьезная возможность… – начал Ринфилд.

– Я ничего не думаю. Задача полицейского – ничего не упустить. Через час мы кое-что сможем узнать. Я не очень рассчитываю на этого старого губошлепа министра транспорта, но военно-воздушные силы – совершенно другое дело. Вертолеты летят на высоте десяти метров, и с обеих сторон сидят опытные наблюдатели. – Сергиус посмотрел на Бруно с выражением мнимого сострадания. – Я вам сочувствую, мистер Вилдерман. И вам, мистер Ринфилд.

– Мне? – переспросил директор. – Да, конечно, пропали два моих лучших артиста. И я их очень ценю. Но не только я. Их любят и ценят все в цирке.

– Но другим не придется платить выкуп. Я допускаю и такую возможность. Если она действительно возникнет, вы готовы заплатить значительную сумму за то, чтобы их вернуть?

– О чем вы говорите?

– Увы, даже в нашей прекрасной стране есть негодяи. У нас есть даже похитители людей, и их излюбленный метод – похищение людей из поезда. Это отчаянные люди, ведь похищение в нашей стране карается смертью. Я всего лишь высказываю предположение, но оно довольно уверенное. – Полковник снова взглянул на Бруно, и щель, заменяющая ему рот, слегка приоткрылась: Сергиус улыбнулся. – Всем нам тоже можно посочувствовать, ведь мы не увидим в Крау «Слепых орлов».

– Вы увидите одного из них.

Сергиус уставился на Бруно. Все остальные тоже посмотрели на него. Мария медленно провела языком по губам. Полковник сказал:

– Насколько я понимаю…

– Пока мои братья не подросли, я выступал с сольным номером. Несколько часов тренировки – и я смогу его исполнить.

Сергиус не сводил с артиста изучающий взгляд:

– Мы все знаем, что вы человек без нервов. Но неужели у вас нет и чувств?

Бруно молча отвернулся.

Полковник задумчиво посмотрел ему в затылок и тоже отвернулся.

– Здесь все обитатели этого вагона? – спросил он.

– Все, полковник, – ответил Ринфилд. – Но вы высказали мнение, что похитители…

– Вы слышали, что я сказал: задача полицейского – ничего не упустить. Кто-нибудь слышал ночью какой-нибудь шум, какие-нибудь необычные звуки?

Наступившее молчание красноречиво свидетельствовало о том, что никто ничего не слышал.

– Очень хорошо. Купе братьев последнее в этом вагоне. Кто спал рядом?

Кан Дан наклонил вперед свой могучий торс:

– Я.

– Вы наверняка что-то слышали!

– Я не ответил на ваш предыдущий вопрос. Это означает – нет, не слышал. Я сплю очень крепко.

Полковник задумчиво оглядел великана:

– Ваши размеры позволяют вам сделать это в одиночку.

– Вы меня обвиняете? – вкрадчиво спросил Кан Дан.

– Я лишь констатирую факт.

– Владимир и Йоффе – мои хорошие друзья, очень хорошие. И все это давно знают. Зачем мне нужно было столько ждать, чтобы совершить подобную глупость? К тому же, если бы это сделал я, не осталось бы никаких следов борьбы. Я легко мог бы просто унести их обоих, по одному в каждой руке.

Сергиус был настроен скептически:

– В самом деле?

– Полковник желает, чтобы я продемонстрировал?

– Было бы любопытно.

Кан Дан указал на двух дюжих полицейских, стоявших поблизости:

– Ведь эти парни крупнее и сильнее братьев Вилдерман?

– Думаю, да.

Для такого великана, каким он был, Кан Дан двигался поразительно быстро. Полицейские не успели еще принять защитную позу, как он уже оказался рядом и обхватил каждого из них своими огромными руками, прижав им руки к бокам. В следующее мгновение оба болтали ногами в воздухе и яростно боролись, стараясь высвободиться из объятий Кана Дана, далеко не ласковых, судя по выражению их лиц.

– Прекратите дергаться, не то мне придется вас слегка прижать, – все так же спокойно сказал артист.

Видимо, усомнившись, что он способен увеличить давление, полицейские забились с удвоенной силой, стараясь освободиться. Тогда Кан Дан прижал их чуть больше. От боли один из мужчин закричал, а другой зарычал. Кан Дан продолжал безжалостно сдавливать их, и наконец оба прекратили борьбу. Артист осторожно поставил обоих на ноги и отступил назад, скорбно наблюдая за тем, как они рухнули на пол.

Сергиус задумчиво созерцал эту живописную сцену.

– Жаль, что здесь нет Ангело. Вы, Кан Дан, полностью оправданы, – произнес он без малейшего намека на юмор и повернулся к торопливо вошедшему Кодесу: – Ну как?

– Ничего, кроме отпечатков пальцев. Многочисленные отпечатки двух человек. Должно быть, они принадлежат братьям. Кроме них, нам удалось обнаружить отпечатки еще двух человек, в довольно неожиданных местах: на стенах и на оконном стекле, а также на внутренней стороне двери. Вероятно, они были сделаны в ходе жестокой борьбы.

– Так. – Сергиус о чем-то задумался, рассеянно наблюдая за тягостными усилиями двух полицейских справиться со своими ногами. Их страдания его совершенно не трогали. Полковник повернулся к Ринфилду: – Нам нужно снять отпечатки пальцев у всех сотрудников цирка. Мы сделаем это в помещении, в котором будет размещен цирк.

– Если это и в самом деле необходимо…

Сергиус принял утомленный вид:

– Я должен выполнить свою работу. А как я уже говорил, работа полицейского состоит в том, чтобы ничего не упустить.

Хотя Крау лежал приблизительно к северу от столицы, железнодорожный вокзал располагался вовсе не в южной части города, как можно было бы предположить: из-за неблагоприятного рельефа местности железная дорога огибала город вокруг и подходила с севера. Следовательно, когда черный лимузин неопределенного года выпуска направился к «Зимнему дворцу», он двинулся к югу по главной транспортной магистрали Крау. Как ни странно, эта улица, протянувшаяся с севера на юг, носила название Западной.

Бруно и доктор Харпер сели на заднее сиденье. Рядом с водителем молча уселся Ринфилд, чье угрюмое лицо свидетельствовало о том, что его мрачные предчувствия, связанные с этим городом, начали подтверждаться. Погода тоже не способствовала улучшению настроения: уже рассвело, но утро было хмурым и холодным, из тяжело нависающих туч падал, кружась, снег.

Через несколько сотен метров Харпер, сидевший с правой стороны, протер запотевшее окно, выглянул наружу и дотронулся до руки Бруно:

– Никогда не видел ничего похожего. Что это такое, скажите на милость?

– Мне отсюда не видно.

– Вон там, на крышах зданий. Кусты, ветки… Господи, да там растут целые деревья!

– Это сады на крышах. Они очень распространены в Центральной Европе. Если вы живете в квартире, это еще не значит, что вы не можете иметь собственный кусочек земли. На многих крышах есть даже лужайки.

Бруно протер свое окно. Слева от него возвышалось мрачное темное здание отталкивающего вида. Он посчитал этажи: всего девять. На окнах прочные решетки, по периметру крыши – зловещий ряд изогнутых металлических шипов. Сторожевые вышки на северном и южном углах. Хотя снизу нельзя было разглядеть, что находится на крыше этих вышек, но Бруно знал, что там могут быть прожектора и сирены. Он посмотрел на Харпера и поднял брови, не желая задавать вопрос вслух: хотя водитель с улыбкой пожимал плечами, когда к нему обращались по-английски, существовала большая вероятность, что это человек Сергиуса, а полковник не стал бы отбирать для подобной работы человека, не знающего английский язык. Харпер поймал взгляд Бруно и кивнул. Впрочем, подтверждение было излишним: реальный «Лубилан» оказался гораздо отвратительнее своего описания. Перспектива проникновения в подобную крепость вызывала озноб.

Через четыреста метров машина проехала мимо колонны застывших вдоль тротуара черных автомобилей. Впереди стоял украшенный венками катафалк. Бруно подумал, что еще довольно рано, а ведь похоронный кортеж должен был уже проделать какой-то путь, направляясь сюда. Прямо напротив катафалка находилось заведение с черными бархатными занавесями в витринах, где был представлен наилучший, с точки зрения владельца, выбор венков, букетов из искусственных цветов под стеклянными колпаками и могильных плит без надписей, сплошь в черном цвете. Даже дверь похоронного бюро была того же «жизнерадостного» цвета, хотя ее слегка оживлял белый крест. Бруно успел заметить, как дверь отворилась и несколько человек начали выносить на плечах гроб.

– Как удобно, – пробормотал он.

Доктор Харпер притворился, что не расслышал.

«Зимний дворец» заслуженно считался гордостью Крау. Задуманный в стиле барокко, как внутри, так и снаружи, он был построен всего три года назад. Железобетонные конструкции снаружи и внутри были одеты в белый мрамор, который, по-видимому, и дал название зданию. Сооружение состояло из огромного овального фойе, которое переходило в еще более грандиозную по размерам овальную крытую арену. Внутреннее убранство здания резко контрастировало с его внешним видом: снаружи дворец был щедро украшен шпилями, минаретами и химерами, в то время как внутри воплотились новейшие идеи о том, каким должен быть современный культурный комплекс. Все было функциональным и легко модернизируемым. Возможности трансформации сцены и зрительских мест с целью наибольшего удобства для исполнителей и публики были практически безграничны.

Это помещение использовалось в качестве оперного и драматического театра, кинотеатра и мюзик-холла. Здесь проходили также разнообразные спортивные состязания, начиная от хоккея на льду и заканчивая турнирами по теннису на крытых кортах. Для размещения циркового амфитеатра здание «Зимнего дворца» было идеальным. В довершение всего в удобных мягких креслах с подлокотниками могли разместиться не менее восемнадцати тысяч зрителей. Ринфилд тут же заявил, что это лучшее помещение для цирка, какое ему довелось видеть, – серьезный комплимент из уст человека, который побывал в лучших залах Северной Америки и Европы, особенно если учесть, что население города Крау составляло всего четверть миллиона человек.

Снятие отпечатков пальцев со всего персонала цирка проходило в одном из многочисленных ресторанов и баров «Зимнего дворца», расположенных по периметру фойе и совершенно пустых в это время суток. Артисты негодовали и возмущались, не без оснований считая эту процедуру совершенно напрасной и издевательской, и от Ринфилда потребовались весь его такт и дар убеждения, чтобы склонить людей к сотрудничеству.

Сергиус следил за происходящим по монитору, удобно устроившись в разборном кабинете Ринфилда. Этот человек был настолько толстокожим, что его не трогали неприязненные взгляды служащих цирка, направленные в его сторону. Ближе к концу процедуры снятия отпечатков полковнику позвонили, но, поскольку он говорил на родном языке, находившиеся рядом Ринфилд и Мария не смогли понять смысл разговора.

Сергиус залпом осушил стакан водки – он поглощал этот напиток с такой же легкостью, с какой песок поглощает воду, – и спросил:

– Где Бруно Вилдерман?

– На арене. Но… но вы же не думаете брать у него отпечатки пальцев? Это его родные братья…

– Слушайте, я похож на идиота? Пойдемте. Это касается и вас.

Когда они подошли к Бруно, он наблюдал за тем, как поперек центральной арены на небольшой высоте натягивают канат. Артист бесстрастно посмотрел на Сергиуса и спросил:

– Вы получили сообщения, полковник?

– Да. С железной дороги и от летчиков. Но боюсь, оба рапорта отрицательны. Никаких следов пострадавших на путях или возле них не обнаружено.

– Значит, это похищение?

– Ничего другого не остается.

В конце дня, когда Бруно репетировал свой сольный номер на только что повешенной высоко под куполом цирка трапеции, его пригласили зайти к директору. Он спустился вниз, накинул одеяние китайского мандарина, в котором выступал как менталист, и направился в кабинет Ринфилда, находившийся совсем рядом с пустовавшей пока клеткой тигра.

Ринфилд и Мария сидели каждый за своим столом, Сергиус и Кодес стояли. Настроение у всех было похоронным.

Полковник взял листок бумаги, который лежал перед директором, и протянул его Бруно. Отпечатанный на машинке текст на английском языке содержал следующее сообщение:

«Братья Вилдерман будут возвращены живыми по получении 50 000 долларов банкнотами любого достоинства, бывшими в употреблении. Инструкции по передаче денег – в воскресенье, передача денег – в понедельник. Отсутствие денег повлечет за собой доставку двух левых мизинцев в понедельник. То же самое произойдет, если переданные нам деньги будут обработаны для идентификации инфракрасными, ультрафиолетовыми или рентгеновскими лучами. Два пальца – во вторник. В четверг – два одноруких воздушных акробата».

Бруно вернул листок Сергиусу:

– Ваше предположение оказалось правильным.

– Да, я был прав. Хладнокровное похищение.

– Они безжалостны.

– О да.

– Профессионалы?

– Несомненно.

– Они выполнят свои обещания?

Сергиус вздохнул:

– Вы так наивны, что пытаетесь поймать меня на чем-то? Хотите сказать, что я могу многое знать об этих людях? Если это те, о ком я думаю, – а здесь имеются все отличительные признаки предыдущих требований о выкупе, – то это чрезвычайно умелая и отлично подготовленная банда похитителей, которая за последние несколько лет совершила ряд подобных преступлений.

– Вы знаете членов этой банды?

– Нам кажется, что одного или двоих мы знаем.

– Тогда почему они до сих пор на свободе?

– Подозрения, мой дорогой Вилдерман, – это еще не доказательства. Никого нельзя приговорить к смерти на основании подозрений.

– Я повторяю свой вопрос относительно их обещаний. Они действительно могут осуществить свои угрозы? А если выкуп будет заплачен, вернут ли они братьев живыми?

– Гарантий никаких. Но, судя по предыдущим случаям, шансы довольно высоки. Для них как для специалистов по похищениям это единственный логический и правильный подход к делу. Как ни нелепо это звучит в подобных обстоятельствах, но тут все строится на доверии и доброй воле. Если по получении выкупа похищенный будет возвращен немедленно и невредимым, родственники следующей жертвы сразу выполнят поставленные условия. Но если похитители получат выкуп и после этого убьют свою жертву, то родственники следующей жертвы сочтут уплату выкупа излишней.

– Есть ли шансы выследить похитителей до понедельника?

– За четыре дня? Боюсь, они очень малы.

– В таком случае нам лучше приготовить деньги, не так ли?

Сергиус кивнул, и Бруно повернулся к Ринфилду:

– Мне потребуется год, чтобы вернуть вам эту сумму.

Директор невесело улыбнулся:

– Я бы сделал это ради самих мальчиков, и не надеясь вернуть деньги. Кроме того – простите мне мой эгоизм, – нигде и никогда не было и не будет другой такой группы, как «Слепые орлы».

Неторопливо прогуливаясь без видимой цели, доктор Харпер и Бруно свернули в переулок напротив похоронного бюро на Западной улице. Харпер произнес:

– Как вы думаете, за нами следят?

– Наблюдают – возможно. Следуют по пятам – нет.

Через триста метров переулок превратился в извилистую проселочную дорогу, которая привела к крепкому деревянному мосту, перекинутому над медленной и, очевидно, очень глубокой речкой шириной метров девять, у берегов которой уже начал образовываться лед. Бруно тщательно осмотрел мост, потом поспешил догнать нетерпеливого Харпера, чье кровообращение было явно не в ладах с низкой температурой.

Сразу за мостом дорога нырнула в сосновый лес. И менее чем через четыреста метров справа от дороги обнаружилась большая полукруглая поляна.

– Здесь должен приземлиться вертолет, – сказал доктор Харпер.

Уже опустились сумерки, когда Бруно, одетый в свою лучшую одежду, зашел в кабинет директора. Там были только владелец цирка и Мария. Бруно спросил:

– Сэр, я могу пойти выпить кофе со своей невестой?

Директор улыбнулся и кивнул, но потом снова принял озабоченный и деловитый вид. Бруно помог девушке надеть каракулевую шубку, и молодые люди вышли на улицу, где падал легкий снежок.

Мария сердито сказала:

– Мы могли бы выпить кофе в столовой или у тебя в гостиной. На улице слишком сыро и холодно.

– Мы еще даже не женаты, а ты уже ворчишь. Всего-то двести метров! Ты поймешь, что у Бруно Вилдермана на все есть свои особые причины.

– Например?

– Помнишь, как в один из вечеров за нами старательно следили два парня?

– Помню. – Мария испуганно взглянула на Бруно. – Ты хочешь сказать…

– Нет. У тех двоих сегодня выходной: снег вреден для завитых волос одного и лысины другого. Парень, который идет за нами, сантиметров на восемь ниже тебя, на нем суконная кепка, рваное пальто, мешковатые брюки и стоптанные башмаки. Похож на новоиспеченного бродягу, но не бродяга.

Они зашли в кафе, давным-давно потерявшее всякие надежды на лучшее. В стране, где все кафе, казалось, специализировались на задымленности и тусклом освещении, это заведение безусловно достигло самого дна. Глазам пришлось приспосабливаться к полутьме, – наверное, хватило бы пары оплывших свечей, чтобы обеспечить такой же уровень освещенности. Бруно провел Марию к столику в углу. Девушка недовольно огляделась.

– Неужели такой будет и наша семейная жизнь?

– Когда-нибудь ты вспомнишь о сегодняшнем дне как об одном из самых счастливых.

Бруно огляделся. Персонаж в стиле Чаплина плюхнулся на стул возле двери, достал откуда-то мятую газету и принял понурый вид, поставив локоть на стол и подперев грязной ладонью голову.

– К тому же ты должна признать, что в этом кафе есть некое богемное очарование.

Бруно приложил палец к губам, наклонился к Марии и поднял воротник ее каракулевой шубки. Глубоко в складке воротника пряталось маленькое металлическое устройство размером не больше лесного ореха. Бруно показал девушке находку, и она уставилась на него широко раскрытыми глазами, пролепетав:

– Ты не закажешь что-нибудь для нас?

Он встал, подошел к следившему за ними человеку, бесцеремонно схватил его за запястье правой руки и резко вывернул руку, так что тот завопил от боли. Эти действия не вызвали никакой реакции у немногих завсегдатаев кафе: очевидно, они привыкли к подобным развлечениям. В руке незнакомца был спрятан маленький наушник, провод от которого тянулся к маленькой металлической коробке размером с зажигалку, лежавшей в нагрудном кармане незнакомца.

Бруно сунул оба предмета к себе в карман.

– Скажи своему начальнику, что следующий, кто попытается за мной следить, будет не в состоянии доложить о проделанной работе. Убирайся!

Мужчина ушел. Бруно вернулся к столику и показал невесте трофеи.

– Давай проверим, как эта штука работает.

Он поднес наушник к уху. Мария повернула голову к воротнику и прошептала:

– Люблю тебя! Очень-очень! И всегда буду любить!

Бруно опустил наушник:

– Работает замечательно, хотя и не понимает, что передает. – Он убрал устройство в карман. – Эти шпики – настойчивые ребята, но чтобы так открыто…

– А я ничего не заметила. Кажется, ты делаешь за меня мою работу. Но зачем ты сказал этому парню, что мы его обнаружили?

– Они и так это знают. Может быть, теперь нас наконец оставят в покое. Кроме того, как бы я мог с тобой разговаривать, зная, что нас подслушивают?

– О чем ты хотел поговорить?

– О моих братьях.

– Мне так жаль. Я не понимаю, зачем их похитили, Бруно?

– Ну, прежде всего для того, чтобы этот изощренный, извращенный, патологический лжец…

– Сергиус?

– А разве тут имеются другие изощренные, извращенные, патологические лжецы? У него появился идеальный предлог для того, чтобы снять отпечатки пальцев у каждого человека в цирке.

– Но что это ему дает?

– Кроме возможности ощутить свою власть и возвыситься в собственных глазах? Не знаю. Да это и не важно. Судьба моих братьев зависит от меня. Стоит мне сделать неверный шаг – и это отразится на них.

– Ты говорил об этом с доктором Харпером? Ты же не можешь рисковать их жизнями! Ох, Бруно, если я потеряю тебя, и твои братья потеряются, и вся твоя семья пропадет…

– Ну вот, в жизни не встречал подобной плаксы! Кто только додумался взять тебя в ЦРУ?

– Значит, ты не веришь в историю с похищением?

– Ты меня любишь?

Девушка кивнула.

– Ты мне веришь?

Она снова кивнула.

– Тогда не обсуждай то, о чем мы с тобой разговариваем, ни с каким другим человеком.

Мария в третий раз кивнула и, подумав, спросила:

– Даже с доктором Харпером?

– Даже с ним. Он человек блестящего ума, но мыслит уж слишком традиционно и совсем не так, как уроженец Центральной Европы. У меня не столь блестящий интеллект, зато у меня нетрадиционное мышление. К тому же я здесь родился. Возможно, ему не понравятся некоторые импровизации, которые я мог бы предпринять.

– Что это еще за импровизации?

– Ого, да ты уже заговорила как настоящая жена. «Что это за красное пятно на твоем носовом платке?» Откуда мне знать, что за импровизации? На то они и импровизации.

– А похищение…

– Чушь. Сергиусу пришлось придумать эту историю, чтобы оправдать исчезновение моих братьев. Ты слышала, как он говорил, что знает одного-двух членов банды, но ничего не может доказать? Если бы он их действительно знал, то засадил бы их в «Лубилан» и выбил из них всю правду за пять минут до того, как они умерли бы в страшных мучениях. Ты что думаешь, ты у себя дома, в Новой Англии?

Девушка поежилась:

– Но зачем эти угрозы? Зачем говорить, что похитители отрежут твоим братьям пальцы? Зачем требовать денег?

– Для пущей убедительности. Кроме того, хотя за свою гнусную деятельность Сергиус получает щедрое вознаграждение, с пятьюдесятью тысячами долларов в кармане человек чувствует себя увереннее и спокойнее. – Бруно с отвращением посмотрел на свой нетронутый кофе, положил на столик деньги и встал. – Хочешь настоящего кофе?

Молодые люди вернулись в «Зимний дворец», чтобы найти какой-нибудь транспорт до поезда, который и был для них почти сразу организован. Направляясь к машине, они встретили входившего в павильон Робака, иззябшего, посиневшего и дрожащего. Он остановился и сказал:

– Привет. Собираетесь домой, в поезд?

Бруно кивнул.

– Подбросьте усталого и страдающего друга.

– С чего это ты так страдаешь? Ты что, купался в Балтийском море?

– Просто пришла зима, и все местные таксисты впали в спячку.

Всю дорогу до поезда Бруно молча просидел на переднем сиденье. Когда они уже подходили к пассажирским вагонам, он почувствовал, как ему что-то сунули во внутренний карман пиджака.

После кофе, приятной музыки и всяких нежностей в гостиной у Бруно Мария ушла. И только тогда Бруно выудил из своего кармана полоску бумаги. Почерком Робака было написано:

«4:30. Западный вход. Без вопросов. Ручаюсь жизнью».

Бруно сжег записку в раковине и смыл пепел.

Глава 8

Несчастный случай произошел на следующий вечер, во время последнего в этот день представления, которое считалось официальным открытием гастролей, хотя ранее уже состоялись два представления: бесплатный утренник для школьников и сокращенный вариант вечернего представления – после обеда. Огромная аудитория принимала артистов с энтузиазмом, и это лишь подчеркнуло трагичность происшествия.

В «Зимнем дворце» не осталось ни одного свободного места, и свыше десяти тысяч заявок на билеты, сделанных в предыдущие две недели, были с извинениями отклонены. Перед представлением в зале царила праздничная атмосфера напряженного ожидания чуда. Вопреки бытующему на Западе мнению, что за «железным занавесом» женщины одеваются в мешки из-под картошки, подпоясанные ремнями, дамы в зале были разодеты так, словно к ним в город приехал из Москвы Большой театр (который действительно однажды гастролировал в Крау, но был принят не так горячо), а мужчины блистали в своих лучших костюмах или в военной форме с орденами и медалями. Сергиус, сидевший рядом с Ринфилдом, был положительно великолепен. Позади него разместились Кодес и Ангело, которому радостное настроение зала было явно не по нутру. Доктор Харпер, как всегда, сидел в первом ряду, с неизменным черным медицинским саквояжем под сиденьем.

Подготовленная восторженными рецензиями в прессе публика ждала великолепного зрелища, и ее ожидания оправдались. Перед началом представления по радио объявили о том, что, к сожалению, два воздушных гимнаста не будут выступать по нездоровью (если полковник Сергиус не хотел, чтобы какая-то новость попала в газеты, она туда и не попадала), и словно для того, чтобы компенсировать публике отсутствие «Слепых орлов», остальные артисты выступали выше всяких похвал и удивили даже Ринфилда. Публика – все восемнадцать тысяч зрителей – была потрясена и околдована. Один номер сменял другой с безупречной гладкостью и точностью, которыми славился цирк, и казалось, что каждый новый номер лучше предыдущего.

Однако Бруно в этот вечер превзошел всех. Он работал не только с повязкой на глазах, но и в надетом на голову капюшоне, выполняя свой обычный репертуар на высокой трапеции с помощью двух девушек, стоявших на платформах и в определенном темпе, в соответствии с ритмом оркестровой музыки раскачивавших две свободные трапеции. Бруно творил почти сверхъестественную магию, и даже опытные цирковые артисты не могли отвести от арены зачарованных глаз, испытывая благоговение, смешанное с недоверием. Кульминацией выступления Бруно стало двойное сальто-мортале меж двух трапеций – и вдруг протянутые вперед руки артиста не дотянулись до трапеции. Овладевший публикой ужас был буквально осязаем (в отличие от спортивных соревнований, начиная с автомобильных гонок и кончая боксом, в цирке зрители всегда беспокоятся о благополучии артистов), и таким же осязаемым стал дружный вздох изумления и облегчения, когда Бруно поймал трапецию ногами. Чтобы показать, что это было сделано намеренно, а не по ошибке, артист повторил этот трюк дважды.

Публика была вне себя. Дети и подростки вопили, мужчины кричали, женщины лили слезы облегчения. Подобного гвалта Ринфилду слышать еще не доводилось. Потребовались три полные минуты и повторенные несколько раз объявления по радио, чтобы восстановить подобие покоя и порядка.

Сергиус осторожно промокнул лоб шелковым платком.

– Сколько бы вы ни платили нашему юному другу, это всегда будет лишь малая толика того, что он заслуживает.

– Я плачу ему кучу денег, но я согласен с вами. Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?

– Никогда. И знаю, что больше никогда не увижу.

– Почему?

Сергиус замешкался с ответом.

– У нас есть пословица: человеку лишь раз в жизни дано превзойти самого себя и уподобиться богам. Сегодня именно такой случай.

– Может быть, вы и правы.

Ринфилд слушал его вполуха. Когда свет начал меркнуть, он повернулся к своему другому, не менее восторженному соседу. Между нижней и верхней частями рта Сергиуса – губами это назвать было нельзя – появилась миллиметровая щель: полковник позволил себе одну из своих редких улыбок.

Свет загорелся снова. Как обычно, во второй части своего номера Бруно работал на низко натянутом (если можно так сказать о шестиметровой высоте) канате, проходившем над открытой сверху клеткой, где стоял Нойбауэр и, по его выражению, дирижировал своим хором – целой дюжиной свирепых нубийских львов, не подпускавших к себе никого, кроме дрессировщика.

Во время первой поездки на велосипеде по канату с балансиром на плечах Бруно показалось, что сейчас, когда он не чувствует тяжести братьев, ему до смешного легко сохранять равновесие, хотя лишь немногие цирковые артисты на свете решились бы повторить его номер. Зрители почувствовали эту легкость и, оценив его мастерство и сноровку, стали ждать чего-то большего. И дождались.

Для своей следующей прогулки над ареной Бруно выбрал другой велосипед, сиденье которого было поднято больше чем на метр, педали располагались под сиденьем, а цепь – вертикально. Он снова несколько раз пересек арену, проделывая акробатические трюки, на этот раз более осмотрительно.

В свой третий проезд Бруно заставил публику изрядно поволноваться, так как на этот раз сиденье велосипеда было поднято вверх на два с половиной метра, а вертикальная цепь была соответствующей длины. Беспокойство зрителей сменилось мрачными предчувствиями, когда, добравшись до нижней точки провисания каната, артист и велосипед (если это странное приспособление еще можно было назвать велосипедом) начали раскачиваться самым опасным образом и Бруно сосредоточился на том, чтобы удерживать равновесие, умудряясь при этом выполнять простейшие акробатические трюки. Он благополучно проехал по канату туда и обратно и не остановился, пока не почувствовал значительные изменения в уровне адреналина, частоте дыхания и пульса у большей части аудитории.

Для своей четвертой, и последней, поездки Бруно избрал велосипед, сиденье и цепь которого были подняты на высоту четырех метров. При этом голова артиста находилась примерно в пяти метрах над канатом и в одиннадцати метрах над землей.

Сергиус посмотрел на Ринфилда, который, не отрывая взгляда от арены, в волнении тер губы ладонью.

– Этот ваш Бруно, он, случайно, не в сговоре с аптекарями, которые продают успокоительные средства, или с врачами-кардиологами?

– Я и сам это впервые вижу, полковник! До сих пор ни один артист ничего подобного не делал.

Бруно начал раскачиваться, едва съехав с платформы, однако поразительное чувство равновесия и великолепная реакция помогали артисту удерживать раскачивание в разумных пределах. На этот раз он даже не предпринимал попыток выполнять какие-либо трюки. Его глаза, мышцы и нервы были сконцентрированы на одной-единственной вещи – сохранении равновесия.

Ровно на полпути Бруно перестал крутить педали. Даже самые неискушенные зрители знали, что этого делать нельзя, что это равносильно самоубийству: в такой ситуации, когда фактор баланса достигает критического значения, только движение назад или вперед может помочь сохранить равновесие.

– Никогда больше, – пробормотал Ринфилд тихим, напряженным голосом. – Посмотрите на них! Вы только посмотрите на них!

Сергиус посмотрел на зрителей. Ему достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что имел в виду директор. Поскольку публика до некоторой степени разделяет ощущения артиста, опасные моменты бывают допустимы и даже желанны, но, если опасность становится нестерпимой – особенно когда рискованный момент затягивается, как в данном случае, – удовольствие превращается в страх, в разъедающую тревогу. Сцепленные руки, стиснутые зубы, отведенные взгляды, волны сочувствия, омывающие зал, – все это вряд ли годится для привлечения публики в цирк.

Десять невыносимо долгих секунд длилось невероятное напряжение. Колеса велосипеда продвигались взад-вперед не более чем на три сантиметра, в то время как сам велосипед раскачивался все сильнее. Наконец Бруно с силой нажал на педали.

И тут цепь порвалась.

В дальнейшем все описывали этот момент по-разному. Велосипед сразу же повело вправо, потому что именно на правую педаль давил Бруно. Его самого швырнуло вперед, и не было никакого руля, чтобы воспрепятствовать этому движению. Пытаясь задержать падение, Бруно вытянул руки вперед и неловко, боком, ударился о канат. Удар пришелся на внутреннюю часть бедра и горло, отчего голова неестественно откинулась назад. Тело соскользнуло с каната. Несколько мгновений правой рукой и подбородком артист еще держался за канат, потом голова соскользнула, рука разжалась, и он упал на арену, коснувшись ногами опилок и тут же согнувшись пополам, как сломанная кукла.

Нойбауэр, который к этому моменту посадил десять нубийских львов на расставленные полукругом тумбы, среагировал мгновенно. Бруно и его велосипед упали в центре арены, где львов не было, но львы – нервные и очень возбудимые существа и плохо реагируют на неожиданные помехи, а случившееся было поистине неожиданным. Трое львов в центре полукруга уже поднялись на все четыре лапы, но Нойбауэр швырнул им в морды несколько пригоршней песка. Звери не сели, но остались на месте, потому что временно были ослеплены. Двое из них принялись тереть глаза могучими лапами. В этот момент открылась дверь клетки, туда ровным шагом вошли помощник дрессировщика и клоун, подняли Бруно, вынесли его из клетки и закрыли дверь.

Возле пострадавшего немедленно оказался доктор Харпер. Он быстро осмотрел Бруно, выпрямился и подал знак рукой. Но это было излишне – Кан Дан с носилками уже стоял рядом.

Три минуты спустя с центральной арены было сделано объявление о том, что у знаменитого «Слепого орла» всего лишь сотрясение мозга и в случае благополучного исхода он, возможно, примет участие в завтрашнем представлении. Толпа зрителей, непредсказуемая, как и всякая толпа, разом вскочила на ноги и аплодировала целую минуту: сотрясение мозга пройдет, главное, что артист жив. Представление продолжилось.

В пункте первой помощи атмосфера была гораздо менее радостной. Точнее сказать, она была похоронной. Здесь находились Харпер, Ринфилд, два его заместителя, Сергиус и господин лет семидесяти с роскошной седой гривой и седыми усами. Этот господин и Харпер стояли в стороне от других, рядом с Бруно, все еще лежавшим на носилках, поставленных на стол.

– Доктор Хачид, – начал Харпер, – если вы считаете нужным провести осмотр лично…

Доктор Хачид грустно улыбнулся:

– Не думаю, что это необходимо. – Он посмотрел на одного из заместителей директора, человека по фамилии Армстронг. – Вам приходилось видеть смерть?

Армстронг кивнул.

– Дотроньтесь до его лба.

Армстронг, помедлив, подошел ближе, положил руку на лоб Бруно и тут же ее отдернул.

– Он холодный! – Его пробрала дрожь. – Уже совсем холодный.

Доктор Хачид натянул простыню на голову Бруно, отступил назад и задернул занавеску, скрывшую из виду носилки.

– Как говорится у вас в Америке, врач всегда врач, и я не хотел бы обидеть коллегу, но по законам нашей страны…

– По законам любой страны, – подхватил Харпер, – заключение о смерти не может подписывать иностранец.

С авторучкой в руке Хачид склонился над бланком:

– Повреждение позвоночника. Второй и третий позвонки, вы сказали? Разрыв спинного мозга. – Он выпрямился. – Если хотите, я договорюсь…

– Я уже вызвал машину «скорой помощи». Больничный морг…

– В этом нет необходимости, – вмешался Сергиус. – Похоронное бюро в ста метрах отсюда.

– Вот как? Это упрощает дело. Но в ночное время…

– Доктор Харпер!

– Прошу прощения, полковник. Мистер Ринфилд, можно ли привлечь кого-нибудь из ваших? Надежного человека, который не станет болтать?

– Возьмите Джонни, ночного сторожа.

– Надо, чтобы он съездил к поезду. Под моей койкой стоит небольшой черный ящичек. Пусть привезет его сюда.

Заднее помещение похоронного бюро было залито ярким светом неоновых ламп, который подчеркивал стерильную чистоту обстановки, выложенных кафелем стен, мраморного пола и раковин из нержавеющей стали. Вдоль одной из стен выстроился ряд вертикально стоящих гробов. В центре комнаты, на мраморных столах со стальными ножками, стояли еще три гроба. Два из них были пусты. Доктор Харпер закрывал тканью третий. Рядом с ним переминался с ноги на ногу дородный мужчина в начищенных до блеска башмаках и с блестящей лысиной – владелец бюро, оскорбленный до глубины своих профессиональных чувств:

– Но так нельзя! То есть нельзя же прямо в гроб! Сначала нужно сделать…

– Не беспокойтесь, все будет сделано. Я только что послал за своими инструментами.

– Но его нужно вынуть оттуда!

– Этот человек был моим другом. Я все сделаю сам.

– Но саван…

– Вероятно, вы не знаете, что цирковых артистов всегда хоронят в их цирковых костюмах.

– Но это неправильно! Существует же этика! В нашей профессии…

– Полковник Сергиус! – устало окликнул Харпер.

Полковник кивнул, взял владельца похоронного бюро под руку, отвел в сторонку и что-то тихо ему сказал. Через двадцать секунд они вернулись, и сильно побледневший владелец бюро передал Харперу ключ.

– Помещение в вашем полном распоряжении, доктор, – сказал полковник и повернулся к владельцу. – Вы можете идти.

Тот молча ушел.

– Думаю, что мы тоже можем идти, – заметил Ринфилд. – У меня в кабинете есть превосходная водка.

Когда мужчины вошли в кабинет директора, Мария сидела у стола, положив голову на руки. Она медленно подняла голову и невидяще взглянула на них полузакрытыми глазами. Озабоченный и встревоженный Харпер остановился возле девушки, не менее озабоченный Ринфилд и совершенно невозмутимый Сергиус оставались чуть позади. Лицевые мускулы полковника, отвечающие за выражение симпатии, атрофировались уже очень давно. Глаза у Марии покраснели, опухли и потускнели, щеки блестели от слез. Ринфилд посмотрел на искаженное горем лицо и неловко коснулся руки девушки:

– Простите меня. Я совсем забыл… Я не знал… Мы немедленно уйдем…

– Не надо. – Она приложила к лицу платок. – Пожалуйста, входите…

Когда все трое довольно неохотно вошли и Ринфилд достал бутылку водки, Харпер спросил:

– Откуда вы узнали? Я, конечно, прошу меня извинить, – он посмотрел на ее обручальное кольцо и отвел взгляд, – но как же все-таки вы узнали?

– Я не узнавала. Я просто почувствовала. – Мария снова вытерла глаза. – Да, просто почувствовала. Я услышала объявление о том, что он упал. Смотреть не пошла, потому что боялась идти. Я знала, что если бы он не был сильно покалечен, то позвал бы меня и вы бы за мной послали. Но никто не пришел.

В тягостном молчании мужчины поспешно расправились со своей водкой и вышли один за другим. Харпер, покидавший кабинет последним, сказал:

– Мне нужно подобрать кое-какие инструменты. Я вернусь через две минуты.

Он закрыл за собой дверь. Мария немного подождала, встала и посмотрела в окно, потом приоткрыла дверь и осторожно выглянула. Поблизости никого не было. Девушка закрыла дверь, заперла ее на ключ и вернулась к своему столу. Достав из ящичка тюбик, она открыла его, выдавила немного глицерина и натерла им глаза и лицо. Потом снова отомкнула дверь.

Вскоре вернулся доктор Харпер с небольшим чемоданчиком в руке. Он налил себе еще водки и огляделся, словно не зная, с чего начать. Потом прочистил горло и заговорил извиняющимся тоном:

– Вы никогда не сможете мне этого простить, но я был вынужден так поступить. Понимаете, я не знал, насколько вы хорошая актриса. Боюсь, что не очень хорошая. Вам трудно скрывать свои чувства.

– Скрывать свои чувства? Вы знаете, что мы с Бруно… – Девушка внезапно замолчала, а потом медленно произнесла: – О чем это вы толкуете?

Харпер широко улыбнулся:

– Осушите ваши слезы и пойдемте со мной.

В ее глазах загорелись первые искорки понимания.

– Вы хотите сказать…

– Вы сами все увидите.

Бруно стянул с себя две покрывавшие его простыни и сел в гробу. Он хмуро взглянул на Харпера и сказал с упреком:

– Вы не очень-то спешили! Каково было бы вам самому лежать в гробу в ожидании того, что какой-нибудь ретивый подмастерье придет и начнет заколачивать крышку гроба?

Мария избавила Харпера от необходимости отвечать. Когда Бруно наконец удалось освободиться из ее объятий, он с трудом спустил на пол затекшие ноги, порылся в гробу и достал откуда-то из его глубин полотняный мешочек.

– К тому же я совершенно вымок!

– Это еще что такое? – удивилась Мария.

– Маленькая хитрость, – примирительно улыбнулся Харпер. – Это мешочек со льдом. Он был необходим для того, чтобы лоб Бруно стал холодным, как у настоящего покойника. К сожалению, лед тает. – Доктор поставил чемоданчик на крышку гроба и открыл его. – А теперь Бруно придется еще немного пострадать, поскольку мы собираемся преобразить его в настоящего красавца.

Преображение Бруно длилось около двадцати минут. Нельзя сказать, чтобы Харпер ошибся в выборе профессии, но он превосходно чувствовал бы себя и в гримерной любой киностудии. Он действовал быстро и умело и получал явное удовольствие от своего творчества. Когда он наконец закончил, Бруно посмотрел на себя в зеркало и поморщился. Светло-каштановые волосы парика были слишком длинными и растрепанными, такого же цвета усы казались чересчур пышными. Свежий полукруглый шрам, тянувшийся через лоб от правого виска к носу, был, несомненно, результатом столкновения с битой бутылкой. Образ дополняли рубашка в бело-синюю полоску, красный галстук, легкий светло-коричневый костюм в красную полоску, а также носки и башмаки цвета детской неожиданности. Пальцы Бруно украшали перстни, купленные где-нибудь на дешевой распродаже.

– Настоящий красавец, говорите? – протянул Бруно. – Что ж, я всегда смогу найти работу в качестве пугала. – Он сердито посмотрел на Марию, которая с трудом удерживалась от смеха, зажимая рот ладонью, но не могла скрыть смешинки в глазах. – И все это делает меня незаметным?

– В самую точку. Это делает вас настолько заметным, что на вас вряд ли кто-нибудь посмотрит дважды, – разве что человек решит, что у него обман зрения, и захочет проверить первое впечатление. Внимание привлекают безымянные неприметные мужчины, крадущиеся по проулкам. Вы же – Йон Нойхауз, продавец станков из Западной Германии. Паспорт и другие документы у вас во внутреннем кармане.

Бруно достал из кармана свой паспорт, весьма потрепанный документ, который удостоверял, что служебные обязанности забрасывали его чуть ли не во все страны за «железным занавесом», причем в некоторые из них – не по одному разу. Он сравнил фотографию в паспорте и свое изображение в зеркале. Сходство было поразительным.

– Чтобы все это подготовить, потребовалось немало времени. Где сделан этот паспорт?

– В Штатах.

– И все это время он был у вас с собой?

Харпер кивнул.

– Вы могли бы показать его раньше. Дали бы мне время привыкнуть к этой кошмарной внешности.

– Боюсь, вы бы отказались ехать. – Харпер посмотрел на часы. – Последний поезд прибывает в город через пятнадцать минут. В сотне метров отсюда на улице будет ждать машина, которая отвезет вас на вокзал. Постарайтесь, чтобы вас там увидели, как будто вы только что вышли из поезда. В чемодане есть необходимая одежда и туалетные принадлежности. Та же машина доставит вас в отель, где вы две недели назад забронировали номер.

– И вы все это устроили?

– Да. Точнее, один из наших агентов. Можно сказать, наш человек в Крау. Бесценный кадр. В этом городе он может все. И неудивительно: он большая шишка в городском совете. Это один из его людей будет вести вашу машину.

Бруно задумчиво посмотрел на доктора:

– Вы уверенно ведете сложную игру, доктор.

– И при этом остаюсь жив. – Харпер позволил себе легонько вздохнуть. – Когда занимаешься таким ремеслом всю свою сознательную жизнь, то все больше убеждаешься: чем меньше знают о твоих планах твои помощники, тем безопаснее для всех. Утром Мария наймет машину. В двух кварталах к западу отсюда есть гостиница под названием «Охотничий рог». Будьте там, когда стемнеет. Вскоре туда приедет Мария. Она заглянет в дверь и уйдет. Вы последуете за ней. У вас редкий дар чувствовать слежку, так что на этот счет я не беспокоюсь. Мария будет передавать вам любые изменения в плане и дальнейшие указания.

– Вы говорили, ваш человек в Крау может сделать все, что потребуется?

– Да, это так.

– Не достанет ли он для меня несколько динамитных шашек? Подойдет любая взрывчатка, лишь бы у нее был взрыватель, рассчитанный на десять секунд. Ваш человек может это устроить?

Харпер заколебался:

– Думаю, да. Но зачем вам это нужно?

– Расскажу через пару дней, и не потому, что пытаюсь быть таким же таинственным, как доктор Харпер. Я еще и сам не вполне уверен, но, кажется, у меня появилась идея, как выбраться из «Лубилана».

– Бруно!

На лице девушки вновь проступила тревога, но он не смотрел на нее.

– Есть шанс попасть туда незамеченным. А вот как незаметно выбраться оттуда, я пока не знаю. Возможно, уходить придется в спешке. Как только прозвучит сигнал тревоги, выходы будут автоматически заблокированы. Вот тогда я буду вынужден пробивать себе дорогу взрывчаткой.

– Помнится, вы говорили, что не хотите никого убивать. Динамитный взрыв может убить несколько человек.

– Постараюсь быть очень осторожным. Возможно, передо мной встанет неизбежный выбор – я или они. Однако надеюсь, до этого дело не дойдет. Так я получу динамит или нет?

– Дайте мне время подумать.

– Послушайте, доктор Харпер. Знаю, что вы отвечаете за эту операцию, но в данный момент вы не тот человек, который необходим. Этот человек – я. Это я, рискуя жизнью, должен пробраться в «Лубилан» и выйти оттуда. А вы, целый и невредимый, станете дожидаться меня в базовом лагере и, если я погибну, будете утверждать, что ничего не знаете. Я сейчас не прошу, а требую. Мне необходима взрывчатка. – Бруно с отвращением оглядел свой наряд. – Если я ее не получу, то этот костюм будете примерять вы.

– Повторяю, мне нужно время.

– Я не могу ждать. – Бруно облокотился на гроб. – Даю вам пять секунд на размышление, после чего сниму этот чертов костюм и вернусь в цирк. Желаю вам удачно проникнуть в «Лубилан». Ко всему вам придется объяснять полиции, как это вы допустили такую маленькую оплошность, подписав свидетельство о моей смерти. Итак, считаю. Один. Два. Три.

– Это шантаж.

– Что же еще? Четыре.

– Ладно-ладно, вы получите эти чертовы хлопушки. – Доктор немного подумал и добавил с неудовольствием: – Надо сказать, я прежде не догадывался об этой стороне вашего характера.

– Я прежде тоже не рассматривал «Лубилан» в деталях. Теперь я его увидел и понимаю, каковы у меня шансы. Пусть Мария привезет взрывчатку завтра вечером в своей машине. Ринфилд знает, что все это – сплошное притворство?

– Разумеется.

– Вы рисковали, приведя сюда Сергиуса.

– Ну, если не считать того, что он сам на этом настаивал, я бы рисковал еще больше, если бы так не сделал. Это обязательно возбудило бы в нем подозрения.

– А разве сейчас у него нет подозрений?

– Полковнику Сергиусу никогда не придет в голову, что кто-то может выбрать такой способ самоубийства, как проникновение в «Лубилан».

– Деньги?

– Во внутреннем кармане с другой стороны.

– На улице довольно холодно.

– В машине вас ждет роскошная шуба. – Харпер улыбнулся. – Она вам понравится.

Бруно кивнул в сторону открытого гроба:

– А как насчет этого?

– Сюда сегодня же положат соответствующий вашему весу груз и забьют крышку. В понедельник утром мы вас похороним.

– Я могу послать себе венок?

– Не советую этого делать, – усмехнулся Харпер. – Но вы, конечно, всегда можете незаметно смешаться с оплакивающими вас.

Сорок минут спустя Бруно уже распаковывал вещи в своем номере в отеле, время от времени скользя взглядом по прекрасной шубе, которой так заботливо снабдил его Харпер. Шуба из искусственного меха в черно-белую полоску выглядела как натуральная шиншилла стоимостью в четыре тысячи гиней. Несомненно, другой такой не было не только в Крау, но и на много километров вокруг, и появление Бруно в этой шубе в вестибюле отеля наделало шуму; эффект еще более усилился, когда под распахнутой шубой увидели портновскую радугу его одежды. Стало понятно, что лицо самого владельца подобной одежды вряд ли вызовет такой же интерес.

Бруно выключил свет, раздвинул занавески, открыл окно и выглянул наружу. Его номер был в задней части отеля, окна выходили на узкую улочку, застроенную складскими помещениями. Скоро должно было совсем стемнеть. Примерно в метре от окна находилась пожарная лестница – легкий, а в сочетании с темнотой вообще идеальный способ покинуть отель. Пожалуй, слишком легкий и слишком идеальный.

Действуя в соответствии с установкой Харпера – ничего не скрывать, Бруно пошел обедать в ресторан отеля, держа под мышкой газету, отпечатанную в Восточном Берлине и датированную этим же днем. Газету он нашел у себя в чемодане: Харпер придавал большое значение подобным незначительным деталям. Бруно не мог понять, как доктору удалось раздобыть эту газету. Появление гостя в ресторане не вызвало сколь-нибудь заметного ажиотажа – у жителей Крау и у проживавших в отеле пожарных были слишком хорошие манеры. Однако, судя по поднятым бровям, улыбкам и перешептываниям, его появление не осталось незамеченным. Бруно осторожно огляделся. Поблизости не было никого, кто хотя бы отдаленно напоминал агента тайной полиции, хотя это слабо его утешило: хорошие агенты никогда не выглядят как агенты. Бруно сделал заказ и углубился в газету.

На следующее утро, в восемь часов, Бруно снова спустился в ресторан и снова читал там газету, но на этот раз местную. В первую очередь его внимание привлекло сообщение в черной траурной рамке толщиной в добрый сантиметр, помещенное в центре первой страницы. Из этого сообщения Бруно узнал, что прошлой ночью умер. Горе любителей цирка всего мира было очень велико, но нигде его не ощущали так остро, как, разумеется, в Крау. Далее шли сентиментальные философские размышления о странностях судьбы, которая привела Бруно Вилдермана умирать на родину. Похороны были намечены на понедельник, на одиннадцать часов утра. Выражалась надежда, что многие горожане придут отдать последний долг прославленному сыну города Крау, величайшему воздушному акробату всех времен. После завтрака Бруно прихватил газетку с собой в номер, нашел ножницы, вырезал сообщение в траурной рамке, аккуратно сложил его и убрал во внутренний карман.

Ближе к вечеру Бруно отправился за покупками. День был прохладным, но солнечным, и Бруно оставил шубу в номере – не из-за погоды или из-за врожденной скромности, а просто потому, что она очень бросалась в глаза.

Этот город Бруно знал лучше любого города на свете, здесь он мог без всякого труда избавиться от слежки. Не прошло и пяти минут, как артист убедился, что его не преследуют. Он свернул на боковую улицу, потом на еще более узкую улочку и зашел в магазинчик мужской одежды, по сравнению с которым магазины на Сэвил-Роу казались предназначенными для небожителей. Даже лучшие образцы здешнего товара вряд ли подходили под название «секонд-хенд». Владел магазинчиком сгорбленный старик, чьи выцветшие глаза прятались за толстыми стеклами очков. Можно было не опасаться, что он узнает Бруно Вилдермана, – этот человек наверняка с трудом узнал бы даже членов собственной семьи, если бы таковые имелись. Свой товар он демонстрировал очень просто, но эффективно – свалив его в кучи на полу. Пиджаки лежали в одной куче, брюки – в другой, в третьей куче были пальто, в четвертой – рубашки. Галстуки бросались в глаза своим отсутствием.

Из магазина Бруно вышел с большим и чрезвычайно грязным пакетом из коричневой оберточной бумаги, перевязанным грубым шпагатом. Он тут же направился в ближайший общественный туалет, откуда вышел совершенно неузнаваемым. Одетый в старую, залатанную одежду не по росту, Бруно стал похож на одного из тех сомнительных типов, которых обычный горожанин старается обходить стороной и уж ни в коем случае не снизойдет до общения с ними. Грязный скомканный берет на два размера больше, чем нужно, съезжал Бруно на уши, темный плащ был безнадежно выпачкан, мешковатые брюки внушали недоверие, рубашка, некогда темно-синего цвета, ужасно смялась, а башмаки были стоптаны до такой степени, что ходить в них приходилось вразвалку. Кроме того, старьевщик во избежание вшей, блох и другой инфекции пропитывал свой товар изрядным количеством дезинфицирующего раствора, поэтому одежда Бруно распространяла такой запах, что люди обходили его за версту.

Зажав под мышкой коричневый пакет, Бруно не спеша пошел по городу. Начинало темнеть. Он срезал путь через большой парк, часть которого была отдана под кладбище. Проходя мимо открытых железных ворот в высокой стене, окружавшей кладбище, Бруно с некоторым удивлением заметил двух мужчин, деловито копавших могилу при свете двух фонарей. Заинтересовавшись, он подошел поближе, и могильщики, стоявшие в еще неглубокой яме, выпрямились, потирая ноющие спины.

– Поздно работаете, товарищи! – сочувственно сказал Бруно.

– Мертвые не ждут, – ответил старший из копавших замогильным голосом и, приглядевшись к Бруно, добавил: – Некоторым из нас приходится зарабатывать на жизнь. Ты не мог бы встать на другую сторону могилы?

Бруно понял, что легкий ветерок донес до копающих аромат его одежды. Он перешел на другое место и спросил:

– И чей же это последний приют?

– Знаменитого американца, хоть он родился и вырос в нашем городе. Я хорошо знал его деда. Вилдерман его звали. Он приехал сюда с цирком, с тем цирком, который сейчас в «Зимнем дворце». Погиб из-за несчастного случая. В понедельник здесь будет большой день, мы с Иоганном напялим парадные костюмы.

– Несчастный случай? – Бруно покачал головой. – Наверняка один из этих чертовых автобусов! Как-то раз я…

Его перебил могильщик помоложе:

– Да нет же, старый дурень! Он упал с каната в цирке и сломал себе шею. – Мужчина крепко всадил лопату в песчаную почву. – Будь любезен, иди отсюда. Нам работать надо!

Бруно пробормотал извинения и побрел дальше. Пять минут спустя он уже был в «Охотничьем роге», где сморщивший нос официант не принимал у него заказ на кофе, пока Бруно не показал деньги. Минут через пятнадцать в дверях появилась Мария, огляделась вокруг, явно не смогла никого узнать и нерешительно пошла прочь. Бруно неторопливо встал и вразвалку направился к двери. На улице он удлинил шаги, не ускоряя темпа ходьбы, и через минуту оказался всего в нескольких шагах позади Марии.

– Где машина? – спросил он.

Девушка мгновенно обернулась:

– Где, черт возьми… тебя же там не было! Или был?

– Ничего, ты скоро привыкнешь к моему виду. Где машина?

– За следующим углом.

– За тобой следили?

– Нет.

Машина, оказавшаяся невероятно потрепанным черным «фольксвагеном», каких в городе было несколько сотен, стояла под уличным фонарем. Бруно сел за руль, Мария – на место пассажира. Она с отвращением принюхалась.

– Откуда такой жуткий запах?

– От меня.

– Я, вообще-то, чувствую. Но…

– Это просто дезинфицирующее средство, только очень сильное. Ты привыкнешь. Такой бодрящий запах.

– Но это же кошмар! Зачем, скажи на милость…

– Для маскировки, – терпеливо объяснил Бруно. – Неужели ты думаешь, что мне нравится одежда этого фасона? Думаю, Харпер недооценивает полковника Сергиуса. Я могу быть Йоном Нойхаузом, добропорядочным гражданином дружественной страны-сателлита, но я все же остаюсь восточным немцем. Я – чужой, а за всеми чужими Сергиус устанавливает слежку, как только они приближаются к Крау на тридцать километров. Если ему понадобится, он уже через десять минут будет знать о любом иностранце, зарегистрировавшемся в любом местном отеле. Он наверняка получил подробное описание моей внешности. Благодаря моим документам я не вызываю у него особого интереса. Но этот интерес обязательно возникнет, если он узнает, что респектабельный торговец, представляющий солидную фирму, появляется в такой дыре, как «Охотничий рог», или что он припарковал машину поблизости от «Лубилана». А ты как думаешь?

– Согласна. В таком случае надо сделать вот что.

Мария открыла сумочку, достала оттуда одеколон в аэрозольной упаковке и обильно обрызгала им сначала себя, потом Бруно. Когда она закончила, Бруно принюхался и объявил:

– Все равно дезинфекция перебивает.

И в самом деле, вместо того чтобы нейтрализовать неприятный запах, одеколон только усилил его. Бруно открыл окно и поспешно отъехал, не забывая то и дело поглядывать в зеркало заднего вида. Он долго кружил по темным улицам и переулкам, пока не убедился, что оторвался от всех хвостов, какие только могли быть. По дороге молодые люди коротко обсудили планы проникновения в «Лубилан» в ночь на среду. Потом Бруно спросил:

– Ты получила то, что мне нужно?

– Лежит в багажнике. Но это не… Человек Харпера не смог достать то, что ты просил. Он предупредил, что с этим веществом следует обращаться очень осторожно: только взгляни на него – и оно взорвется.

– Господи боже! Только не говори мне, что он достал нитроглицерин!

– Нет. Это аматол.

– Тогда все в порядке. Значит, его беспокоит детонатор. Гремучая ртуть, не так ли?

– Да, он так сказал.

– Семьдесят семь гран. Очень чувствительная вещица. Там должен быть кусок запального шнура и химический взрыватель.

– Он именно так и сказал. – Мария взглянула на Бруно с любопытством. – Когда это ты стал специалистом по взрывчатке?

– Никакой я не специалист. Просто несколько лет назад кое-что читал об этом и сейчас извлек информацию из памяти.

– Должно быть, у тебя там внутри целая картотека. Как тебе удается так быстро вспомнить все, что когда-то читал?

– Если бы я это понимал, то давно бы уже сделал на этом состояние, а не тратил бы зря свою жизнь, болтаясь на трапеции. Так, мне нужно кое-что еще. Прежде всего большой резиновый коврик или кусок натуральной кожи.

Мария взяла Бруно за руку:

– Для чего он тебе нужен?

По ее глазам Бруно понял, что она догадывается.

– А ты как думаешь? Конечно, чтобы перекинуть через тот чертов заряженный забор. Вполне подойдет коврик для занятий спортом. Кроме того, мне понадобится веревка с крюком, обтянутым войлоком. И то и другое нужно мне как можно скорее. Попроси доктора достать эти вещи и положить в багажник твоей машины. Как насчет того, чтобы пообедать со мной завтра?

– Что?

– Хочу взглянуть на то, что ты мне привезешь.

– О, я бы с удовольствием. – Мария потянула носом воздух. – Нет, я не смогу. Только не в этой одежде. Тебя же не пустят ни в какой более или менее приличный ресторан!

– Я переоденусь.

– Но если нас увидят вместе… при свете дня…

– В пятнадцати километрах отсюда есть прелестная маленькая деревушка, а в ней – прелестная маленькая харчевня. Там нас никто не знает и никто не обратит на нас внимания: я ведь умер. Кстати, это мне кое-что напомнило. Не более часа назад я разговаривал с парочкой могильщиков.

– Продолжаем шутить, да?

– Нет, это чистая правда. Очень занятно.

– В «Охотничьем роге»?

– На кладбище. Я спросил их, для кого могила, и они ответили, что для меня, ну, то есть для американца, который упал с каната. Не каждому выпадает такая удача – увидеть, как ему копают могилу. Должен сказать, они очень старались.

Мария вздрогнула:

– Бруно, прекрати!

– Извини. На самом деле это, конечно, не смешно. Итак, ты отправишься в эту деревушку – она называется Кольшуки – на машине, а я приеду поездом. Встретимся на станции. Можем сейчас съездить на вокзал и узнать расписание. Не забудь получить разрешение у доктора Харпера.

На очень спартанском металлическом столе в большой комнате с металлической мебелью стоял включенный магнитофон. У стола сидели полковник Сергиус и капитан Кодес, оба в наушниках. В дополнение к наушникам у полковника были сигара, водка и нечто настолько похожее на блаженную улыбку, насколько вообще это было возможно для Сергиуса. Капитан Кодес тоже позволил себе удовольствие широко улыбнуться. Сидевший в дальнем углу Ангело тоже ухмылялся, хотя у него не было ни наушников, ни водки. Если был счастлив полковник, то был счастлив и его телохранитель.

Бруно изучил расписание на железнодорожном вокзале и вернулся к Марии:

– Как раз к обеду есть очень удобный поезд. Встречай меня на станции Кольшуки в полдень. Тебе будет нетрудно ее найти – в деревушке всего полсотни домов. Ты представляешь, где находится эта деревня?

– В бардачке есть карта. Я ее смотрела. Доберусь туда вовремя.

Бруно повел машину по главной улице и припарковал «фольксваген» напротив переулка, идущего вдоль южной стороны «Лубилана». Переулок не был пустынным: на его южной стороне стояли два грузовика и легковой автомобиль, которые явно расположились здесь на ночь. Обитатели «Лубилана» были настолько уверены в надежности своей охраны, что не возражали против парковки машин в непосредственной близости от здания. Бруно мысленно отметил этот факт: ничто не помешает поставить здесь грузовик на ночь.

– Не забудь рассказать доктору Харперу, о чем мы сегодня с тобой говорили. И помни: для случайных прохожих мы с тобой – парочка влюбленных, забывших обо всем на свете. О моя дорогая, дорогая Мария! Это я для практики.

– Да, Бруно, – жеманно произнесла Мария. – Мы скоро поженимся, Бруно.

– Очень скоро, любовь моя!

Молодые люди снова погрузились в молчание. Мария не отрывала глаз от переулка, Бруно – почти не отрывал.

В управлении тайной полиции полковник Сергиус издавал хриплые булькающие звуки. Нет, он не поперхнулся водкой. Полковник Сергиус смеялся. Он знаком велел Ангело налить ему еще водки и не забыть про себя. От удивления Ангело чуть не раздавил бутылку, улыбнулся своей волчьей улыбкой и быстро выполнил приказание, не дожидаясь, пока начальник передумает. Это была беспрецедентная, поистине эпохальная ночь.

Неожиданно Бруно повернулся, обнял Марию и страстно поцеловал ее. Какое-то мгновение девушка смотрела на него, широко раскрыв свои темные глаза, полные удивления и недоумения, потом позволила себе расслабиться и тут же вновь застыла, когда в ее окно требовательно постучали. Она быстро высвободилась из объятий Бруно и опустила стекло. В окошко заглянули двое дюжих полицейских, вооруженных пистолетами и дубинками. Кроме формы и оружия, эти люди совершенно не соответствовали расхожему образу полицейского из-за «железного занавеса». Их лица были дружелюбными, почти отеческими. Тот, что покрупнее, подозрительно принюхался:

– Очень странный запах в этой машине.

Мария откликнулась:

– Я недавно разбила здесь флакон одеколона. Несколько капель его пахнут довольно приятно, но целый флакон… Запах уж слишком резкий.

Бруно, слегка заикаясь и всем своим видом выражая смущение, сказал:

– В чем дело, офицер? Это моя невеста. – Он поднял левую руку девушки, чтобы полицейский мог видеть кольцо. – Надеюсь, закон не запрещает…

– Разумеется, нет. – Полицейский удобно облокотился на опущенное стекло. – Но закон запрещает парковку на главной улице.

– Ох, простите! Я не думал…

– Вы, должно быть, угорели от этого запаха, – добродушно заметил полицейский.

– Да, офицер. – Бруно заискивающе улыбнулся. – Ничего, если мы поставим машину позади тех грузовиков? – Он с надеждой показал на стоявшие в южном переулке грузовики.

– Да, пожалуйста. Не простудитесь! И знаете что, товарищ?

– Да?

– Если вы так любите свою невесту, купите ей флакончик хороших духов! Не обязательно дорогих.

Полицейский улыбнулся и пошел дальше вместе с напарником.

Вспомнив, какой податливой она была в объятиях Бруно, Мария сердито сказала:

– Ну спасибо тебе! Мне даже на мгновение показалось, что ты находишь меня привлекательной.

– Всегда пользуйся зеркалом заднего вида. На стоянке это не менее важно, чем во время движения.

Мария состроила ему гримасу, и Бруно отогнал машину в южный переулок.

Двое полицейских наблюдали за этим процессом. Потом они удалились из поля зрения сидящих в «фольксвагене», и тот, что покрупнее, достал из нагрудного кармана портативную рацию:

– Они припарковались в переулке южнее «Лубилана», полковник.

– Прекрасно! – Несмотря на помехи и то, что его речь прерывалась хриплыми булькающими звуками (смеяться полковнику было непривычно), голос Сергиуса был легко узнаваем. – Оставьте голубков в покое.

Бруно и Марии потребовалось лишь несколько минут, чтобы установить наличие наружной охраны здания. Всего было три охранника, и они осуществляли постоянное патрулирование «Лубилана» по периметру. Каждый из них по очереди делал полный обход вокруг здания, при этом остальные двое его не видели. Охранники не выказывали особого рвения. Вместо того чтобы обшаривать взглядом окрестности, пронзая зорким оком все, что попадается им на пути, часовые еле тащили ноги, опустив глаза в землю и всем своим видом показывая, что они – глубоко несчастные люди, страдающие от холода и только и ждущие момента, когда можно будет отдохнуть. Вероятно, они патрулировали эту территорию ночью в течение десяти, а возможно, и двадцати лет, и никогда никаких происшествий не случалось. Да и с чего бы им случаться?

С двух сторожевых вышек, юго-западной и юго-восточной, которые Мария и Бруно видели снизу, лучи прожектора время от времени хаотично обшаривали верх стены. В метаниях луча не было никакой определенной системы – его капризное движение явно зависело от прихоти часового.

Двадцать минут спустя Бруно подъехал к общественному туалету, который облюбовал ранее этим вечером. Он вышел из машины, поцеловал на прощание Марию, которая пересела на место водителя, и исчез в глубинах этого заведения. Когда Бруно вновь появился оттуда, он был одет в свой прежний шедевр портновского искусства, а под мышкой держал пакет со старой одеждой и аматолом.

Глава 9

На следующий день ровно в полдень Бруно встретился с Марией на станции Кольшуки. Был чудесный безоблачный зимний день, свежий, ясный и солнечный, но резкие порывы восточного ветра с равнины приносили холод. За время двадцатиминутной поездки на поезде Бруно изучил свой собственный, довольно цветисто написанный некролог в воскресной газете Крау. Он был изумлен яркостью и разнообразием своей деятельности, международным признанием, которое сопровождало его, куда бы он ни шел, своими невероятными проявлениями ловкости перед главами многих стран; особенно тронула его фраза о том, как добр он был к маленьким детям. Некролог содержал достаточно фактов, чтобы стало очевидным, что журналист действительно взял интервью у одного из сотрудников цирка, человека, обладающего своеобразным чувством юмора. Это, разумеется, был не Ринфилд. Более вероятным виновником представлялся Кан Дан, поскольку лишь он один из всех сотрудников цирка, кроме Бруно, был упомянут в тексте. Статья предсказывала, что завтра в одиннадцать ноль-ноль на кладбище будет полно народу. Бруно аккуратно вырезал некролог и сложил его вместе с предыдущей статьей в траурной рамке.

Харчевня, которую имел в виду Бруно, находилась всего в трех километрах от станции. Проехав полпути, Бруно остановился на обочине, вышел и заглянул в багажник, бегло осмотрев спортивный коврик и обмотанный войлоком крюк, привязанный к веревке. Затем он закрыл багажник и вернулся на свое сиденье.

– Именно то, что я хотел. Пусть все здесь и останется до вторника. На сколько дней ты арендовала эту машину?

– До отъезда, то есть до среды.

Они свернули с основной дороги, проехали немного вверх по узкой дорожке и въехали в мощеный дворик возле старинной харчевни. Метрдотель любезно проводил Бруно и Марию к угловому столику и принял заказ. Когда он закончил записывать, Бруно спросил:

– Вы не против, если мы сядем вон за тот угловой столик? – Он пояснил удивленной Марии: – Оттуда вид лучше.

– Ну конечно.

Когда они пересели, Мария сказала:

– Что-то я не замечаю никакого красивого вида. Отсюда видна лишь стена полуразвалившегося сарая. Почему ты решил пересесть?

– Просто я хотел, чтобы мы сидели спиной к залу и никто не мог видеть наших лиц.

– Ты здесь кого-нибудь знаешь?

– Нет. Но за нами от самой станции следил серый «фольксваген». Когда мы остановились на обочине, он нас обогнал, потом свернул на проселочную дорогу, подождал, пока мы проедем, и снова пристроился нам в хвост. Сейчас он сидит лицом как раз к тому столику. Не исключено, что этот человек умеет читать по губам.

Девушка встревожилась:

– Это моя работа – замечать такие вещи.

– Может, нам стоит махнуться работой?

– Совсем не смешно, – сказала Мария и невольно улыбнулась. – Не могу себя представить отважной акробаткой на трапеции, ведь у меня начинает кружиться голова, даже когда я стою на балконе второго этажа и даже когда просто взбираюсь на стул. Это правда. Видишь, с кем ты связался? – Ее улыбка увяла. – Хотя я и улыбаюсь, мне совсем не весело. Я напугана. Теперь-то ты понимаешь, с кем связался?

Бруно не ответил.

– Что ж, спасибо уже за то, что не стал надо мной смеяться. Но почему все-таки за нами следят, Бруно? Кто мог знать, что мы сюда поедем? И за кем из нас следят, за тобой или за мной?

– За мной.

– Почему ты так уверен?

– За тобой кто-нибудь пристраивался, когда ты сюда ехала?

– Нет. Я воспользовалась твоим советом почаще смотреть в зеркало заднего вида. Боюсь даже, что больше смотрела назад, чем вперед. Кроме того, я дважды останавливалась. Меня никто не обгонял.

– Значит, следят за мной. Но не стоит беспокоиться. Я чувствую, что к этому приложил руку доктор Харпер. Вот что значит мыслить как старый агент ЦРУ: никогда и никому не доверяй. Мне кажется, что половина сотрудников разведки и контрразведки следит за другой половиной. Откуда Харперу знать, что, оказавшись на родине, я не вернулся к своим прежним симпатиям? Я его не виню. Для доброго доктора ситуация и так очень сложна. Ставлю сотню долларов против одного, что парень позади нас – это и есть тот, кого Харперу так нравится называть своим человеком в Крау. Сделай мне одолжение: как только вернешься в цирковой поезд, сразу же пойди к Харперу и спроси его прямо.

– Ты и вправду так думаешь? – засомневалась девушка.

– Совершенно убежден.

Пообедав, молодые люди вернулись на станцию, сопровождаемые все тем же серым «фольксвагеном». Бруно остановил машину у главного входа и предложил:

– Увидимся вечером?

– Мне бы очень хотелось. – Мария помедлила. – Но не опасно ли это?

– Нет. Пройди двести метров к югу от «Охотничьего рога». Там есть кафе со светящейся вывеской «Крест Лоррена». Бог знает, почему оно так называется. Я буду там в девять часов. – Бруно обнял девушку. – Не грусти, Мария.

– Я не грущу.

– Или ты не хочешь встречаться?

– Очень хочу! Я бы вообще предпочла не расставаться с тобой.

– Харпер бы этого не одобрил.

– Наверняка. – Мария взяла лицо Бруно в свои ладони и заглянула ему в глаза. – Но тебе не приходило в голову, что «сейчас» – это, возможно, все, что у нас есть? – Она вздрогнула. – У меня какое-то дурное предчувствие. Похоже, кто-то ходит по моей могиле.

– Никто не имеет на это права, – сказал Бруно. – Вели им, чтобы убирались.

Не говоря ни слова и больше не взглянув на него ни разу, Мария включила зажигание и поехала. Бруно смотрел ей вслед до тех пор, пока машина не скрылась из виду.

Бруно лежал на постели в своем номере, когда зазвонил телефон. Телефонистка спросила мистера Нойхауза. Бруно подтвердил, что это он, и его соединили. Звонила Мария.

– Таня! – воскликнул Бруно. – Какой приятный сюрприз!

Наступила пауза, – видимо, Мария привыкала к своему новому имени.

– Ты был абсолютно прав. Наш друг признал свою ответственность за то, что случилось за обедом.

– Йон Нойхауз всегда прав. Увидимся, как договорились.

К шести часам вечера стало уже совсем темно. Температура сильно понизилась, дул слабый ветерок, и клочья медленно плывущих облаков изредка закрывали почти полный диск луны. Небо было усеяно ярко мерцающими холодными звездами.

Расположенная в пяти километрах к югу от города парковочная площадка возле закусочной для водителей была заполнена почти до отказа. Из длинного одноэтажного здания лился желтый свет и доносились звуки музыкального автомата. Заведение пользовалось большой популярностью, водители то и дело входили и выходили. Немолодой мужчина, закутанный с ног до головы в разные шоферские одежки, вышел из закусочной и забрался в кабину своего грузовика, большого пустого фургона для перевозки мебели с двумя дверцами сзади и обитого рейками по бокам для прочности. Кабина ничем не отделялась от основной части фургона, просто впереди стояло водительское кресло. Водитель включил зажигание, двигатель заработал, но прежде, чем мужчина успел коснуться тормозов, педали сцепления или ручки переключения скоростей, он неожиданно рухнул без сознания на рулевое колесо. Громадные руки подхватили его под мышки, сдернули с сиденья, словно тряпичную куклу, и уложили на пол фургона.

Мануэло пластырем заклеил горемыке рот, а затем завязал ему глаза.

– Жаль, что приходится подобным образом обращаться с невинными гражданами.

– Согласен, согласен. – Кан Дан печально покачал головой и затянул последний узел на запястье жертвы. – Но это только ради пользы великого дела. Кроме того, – произнес он с надеждой, – этот гражданин, возможно, не такой уж невинный.

Рон Робак, прикручивавший веревками ноги водителя к одной из продольных реек, промолчал, полагая, что ситуация в комментариях не нуждается. В его арсенале были лассо, бельевые веревки, толстый шпагат и большой моток нейлонового троса, очень подозрительный на вид и к тому же очень толстый и тяжелый: через каждые сорок пять сантиметров на тросе были завязаны узлы.

В шесть пятнадцать Бруно, великолепно разодетый в свой костюм Пьеро (как он его мысленно называл) и в изумительную псевдошиншиллу, вышел из отеля. Он шел неторопливой размеренной походкой человека, который не беспокоится о времени. На самом деле Бруно старался не тревожить гремучую ртуть в шести взрывателях, висевших у него на поясе. Объемистая нейлоновая шуба прекрасно их маскировала.

Как и подобает человеку, у которого куча времени, Бруно бродил наугад, следуя довольно извилистым маршрутом, слишком запутанным и потому производившим впечатление заранее обдуманного. Он подолгу задерживался у витрин, изучая выставленные товары, и не пропускал даже маленьких витрин у входа в магазин. Но вот наконец он свернул за угол, заметно ускорил шаг и нырнул во тьму дверного проема. Из-за угла появился мужчина в темном плаще, остановился в нерешительности и затем поспешил вперед, мимо того места, где притаился Бруно. Внезапно у мужчины подогнулись колени и он на мгновение застыл, когда Бруно ребром правой руки ударил его пониже правого уха. Удерживая преследователя одной рукой, Бруно быстро обыскал его карманы, обнаружил автоматический пистолет и тут же снял его с предохранителя.

– Вперед! – скомандовал он.

Угнанный мебельный фургон стоял почти посредине южного переулка, примыкавшего к «Лубилану», последним в ряду пяти припаркованных здесь грузовиков. Бруно заметил его сразу же, как только остановился на углу главной улицы и южного переулка, дружески обнимая своего бывшего преследователя. Он решил, что разумнее будет остановиться, потому что на противоположной стороне переулка возник человек с автоматом через плечо. Судя по его виду, он и думать забыл об оружии. Как и его коллеги минувшим вечером, охранник не отличался военной выправкой и просто плелся вперед, страдая от холода и захлебываясь от жалости к самому себе.

Бруно сильнее вжал пистолет в бок своему спутнику:

– Только пикни, и ты труп!

Пленника такая перспектива явно не привлекала. Казалось, он окоченел от холода и страха. Как только охранник свернул на главную улицу, – было непохоже, чтобы он стал подозрительно оглядываться назад через плечо, – Бруно повел свою добычу вдоль стоявших грузовиков. Зайдя за машины, они оказались скрыты от глаз любого человека на той стороне переулка.

Подталкивая перед собой своего пленника, Бруно осторожно провел его между третьим и четвертым грузовиками и выглянул направо. В этот момент второй охранник появился из-за юго-восточного угла «Лубилана» и двинулся по переулку. Бруно вернулся на тротуар. Опасаясь, что в самый неподходящий момент пленник наберется мужества и закричит, Бруно, уже не боясь быть увиденным, повторил тот же удар, на этот раз с большей силой, и опустил человека на землю. Охранник, ни о чем не подозревая, прошел мимо. Бруно взвалил пленника на плечи и понес его к задней дверце мебельного фургона, которая тут же отворилась: видимо, за ним наблюдали через ветровое стекло. Кан Дан мгновенно втащил бесчувственное тело внутрь, Бруно забрался следом:

– Робак уже выехал, чтобы забрать для меня из поезда эту игрушку и кассеты?

– Выехал, выехал.

Кан Дан спрыгнул на землю, за ним последовал Мануэло, который спрятался за грузовиком. Силач улегся посреди переулка, достал из кармана бутылку виски, щедро полил себе лицо и плечи и замер, сжимая в одной руке бутылку, а другой прикрывая лицо.

Из-за юго-восточного угла появился охранник и почти сразу заметил Кана Дана. На мгновение он остолбенел, осторожно огляделся вокруг, убедился, что опасности нет, и бросился бежать к распростертому на земле человеку. Приблизившись, охранник сорвал с плеча автомат и стал медленно, с опаской подходить, направив дуло в сторону массивного тела. С пяти метров он бы, конечно, не промахнулся. Но Мануэло не промахнулся и с восьми метров. Рукояткой ножа он попал охраннику точно между глаз, и Кан Дан, заботливо подхватив беднягу, через пять секунд внес его в фургон.

Еще через десять секунд Мануэло подобрал свой нож и вернулся на прежнюю позицию за грузовиком, а Кан Дан – на прежнюю позицию посреди переулка. Вера Бруно в этих двоих была такова, что он даже и не думал следить за их тяжкими трудами, а сосредоточился на процессе связывания пленников по рукам и ногам, затыкания им ртов и надевания повязок на глаза. Через шесть минут пять человек были надежно привязаны к боковым рейкам машины, совершенно беспомощные и лишенные возможности издавать звуки. Трое из них уже пришли в себя, но были не в состоянии что-то изменить. Циркачи – большие мастера в искусстве вязания узлов, нередко от этого умения зависит их жизнь.

Вскоре трое друзей покинули фургон. Кан Дан взял довольно изящный, но тяжелый ломик и положил в карман пару парусиновых туфель. Бруно повесил на плечо три связанных шеста, в кармане же у него лежали фонарик и некий пакет, тщательно завернутый в полиэтиленовую пленку. Мануэло вдобавок к разнообразным метательным ножам прихватил с собой устрашающего вида кусачки с основательно заизолированными ручками. Взрывчатку Бруно оставил в фургоне.

Они направились по переулку на восток. Время от времени сквозь облака проглядывала луна, и друзей мог обнаружить любой, у кого имеются глаза. Им не оставалось ничего другого, как продолжать идти, стараясь не привлекать внимания, хотя сомнительно, чтобы любой наблюдающий за ними с близкого расстояния не заметил бы шесты, кусачки и лом. К тому времени, когда друзья добрались до электростанции, расположенной в двухстах семидесяти пяти метрах от тюремной части «Лубилана», луна снова нырнула в облака. Охраны здесь не было, и единственной мерой защиты являлась толстая металлическая сетка, укрепленная на полых стальных трубах высотой три метра, с перекладинами на высоте двух метров и на самом верху. Верхняя перекладина была щедро украшена очень неприятной колючей проволокой.

Бруно взял у Кана Дана ломик, воткнул один конец в землю, а второй повалил на сетку, в тот же миг отпрыгнув назад. Никаких пиротехнических эффектов: ни ослепляющих электрических дуг, ни вспышек, ни искр. Ограда не была под напряжением, хотя у Бруно и возникли мимолетные подозрения. Только сумасшедший стал бы подавать напряжение на ограду, установленную на земле, но Бруно не исключал возможности, что им придется иметь дело именно с сумасшедшими.

Мануэло заработал кусачками, проделывая дыру в сетке. Бруно вынул красную ручку и задумчиво нажал на кнопку. Кан Дан с любопытством посмотрел на него:

– Не поздно ли ты собрался писать завещание?

– Эту игрушку мне дал доктор Харпер. Она стреляет иголками со снотворным.

Один за другим друзья пролезли в проделанную Мануэло дыру. Не успели они сделать и пяти шагов, как обнаружили, что отсутствие охранников из породы людей компенсируется таковыми из собачьей породы, три представителя которой в образе доберманов-пинчеров вылетели навстречу им из темноты. Нож Мануэло сверкнул в невидимом полете – и прыгнувшая собака встретила смерть в воздухе: лезвие по рукоять воткнулось ей в горло. Вторая собака рванулась к горлу Кана Дана, но железные ручищи обхватили ее голову, резко повернули безо всяких усилий, и раздался хруст позвоночника. Третий доберман сумел сбить Бруно с ног, но к этому моменту стальная иголка попала ему в грудь. Пес тяжело рухнул на землю, пару раз перевернулся и затих.

Они направились к зданию электростанции. Единственная дверь оказалась металлической и была заперта. Бруно приложил ухо к замочной скважине и тут же отпрянул: шум вращающихся турбин генераторов ударил по барабанным перепонкам. Слева от двери на высоте трех метров было зарешеченное окно. Бруно посмотрел на Кана Дана, тот наклонился, взял его за лодыжки и легко поднял вверх, как на лифте.

Кроме дежурного инженера, сидевшего в стеклянной будке перед панелью управления, в здании электростанции никого не оказалось. На голове у дежурного было надето нечто вроде наушников – для снижения уровня шума. Бруно вернулся на землю:

– Займись, пожалуйста, дверью, Кан Дан. Да не здесь, а со стороны ручки.

– Проектировщики всегда делают одну и ту же ошибку. Дверные петли у них всегда много слабее дверных запоров.

Кан Дан вставил ломик между стеной и дверью и через десять секунд снял дверь с петель. Великан неодобрительно посмотрел на погнутый ломик, взялся за него двумя руками и выпрямил, словно это была не сталь, а пластилин.

Им потребовалось не более двадцати секунд, чтобы совершенно открыто подойти к стеклянной будке. Инженер, наблюдавший за рядами мигающих лампочек и пляшущих стрелок, находился всего в двух метрах от вошедших, не подозревая об их присутствии. Бруно подергал дверь – она была заперта. Он посмотрел на друзей. Оба кивнули. Резкий взмах ломика – и Кан Дан пробил дверное стекло. Даже сквозь наушники дежурный не мог не услышать звон падающего стекла: круша стеклянное полотно, Кан Дан работал, что называется, с огоньком. Инженер быстро повернулся в своем вращающемся кресле, но лишь на какое-то мгновение успел заметить три неясных силуэта. Рукоятка брошенного Мануэло ножа попала ему в лоб.

Бруно просунул руку в дыру и повернул ключ. Все трое вошли внутрь. Пока Кан Дан и Мануэло связывали незадачливого дежурного, Бруно быстро просматривал металлические таблички с надписями под рубильниками. Он нашел то, что искал, и повернул ручку на девяносто градусов.

– Ты уверен? – спросил Кан Дан.

– Уверен. Там написано.

– А если ты ошибся?

– Тогда я поджарюсь.

Бруно сел в освободившееся кресло дежурного и переобулся в парусиновые туфли, в которых обычно работал на канате. Свои башмаки он отдал Кану Дану, который спросил:

– У тебя есть маска или капюшон?

Бруно окинул взглядом свой коричневый в красную полоску костюм и горчичного цвета носки.

– Думаешь, в маске меня не узнают?

– Попал в точку.

– По мне, так совершенно не важно, узнают меня или нет. Я не собираюсь здесь болтаться после того, как дело будет сделано. Главное, чтобы не узнали тебя, Мануэло и Робака.

– Шоу должно продолжаться?

Бруно кивнул и вышел наружу. Из любопытства решив проверить продолжительность действия анестезирующих иголок, он остановился и осмотрел собаку, потом медленно выпрямился. Видимо, у доберманов нервная система существенно отличается от человеческой: собака была мертва и холодна, как камень.

Возле электростанции стояло несколько высоковольтных опор, каждая высотой двадцать пять метров. Бруно выбрал самую западную из них и начал взбираться вверх. Кан Дан и Мануэло покинули территорию станции через дыру в сетке.

Забраться на опору было не сложно. Хотя ночь была темной – луна все еще пряталась за облаками, – Бруно поднимался с такой же скоростью, как обычный человек при свете дня поднимается по лестнице. Добравшись до верхней поперечины, он снял со спины связку шестов, развязал веревки и спрятал их в карман, затем накрепко свинтил все части в одно целое, получив свой привычный шест для балансировки. Потом наклонился и протянул руку, чтобы дотронуться до толстого стального кабеля сразу за изолятором, там, где кабель уходил в сторону «Лубилана». Несколько мгновений Бруно колебался, потом решил, что ждать нет никакого смысла и нужно довериться судьбе. Даже если он выключил не тот рубильник, то уже никогда не узнает об этом. Бруно решительно взялся за кабель.

По счастью, он выключил то, что нужно. Кабель оказался холодным как лед, но не обледеневшим, что было очень важно. Слабый ветер дул в спину. Температура воздуха была минусовой, но этого не следовало принимать в расчет: Бруно знал, что к тому времени, как он пройдет бесконечные двести семьдесят пять метров до конца кабеля, он весь взмокнет. Больше ждать не стоило. Балансируя шестом, Бруно осторожно добрался до изолятора и ступил на силовой кабель.

Рон Робак спустился на пару ступенек по лестнице вагона, вытянул шею и осторожно огляделся – поблизости никого не было. Тогда он сошел на землю и размеренно зашагал прочь. Разумеется, он имел право покидать поезд, когда ему заблагорассудится, и его вовсе не смущало то, что он нес два связанных между собой и перекинутых через плечо мешка, в которых обычно носил свои веревки, лассо и металлические вешки, используемые в качестве реквизита. Просто коллег могло слегка удивить, что он покидает цирковой поезд через четыре вагона от того, в котором находилось его купе.

Робак сел в маленькую «шкоду», на которой сюда приехал, и остановил ее, не доезжая сотни метров до «Лубилана». Он быстро добрался до маленькой улочки, свернул на нее, прошел через ворота в ограде, подпрыгнул и опустил вниз выдвижную пожарную лестницу и мгновенно взобрался на крышу. Путешествие по другой стороне этой крыши можно было сравнить с прорубанием дороги в джунглях Амазонии. Какой-то садовод-любитель (Робак, при своем полном незнании садоводства в Центральной Европе, подозревал, что это выходец из Англии) заставил все пространство наполненными землей кадками и корытами и посадил кусты и хвойные деревья, отдельные из которых поднимались на высоту до шести метров. Но самым невероятным были две пересекающиеся в центре крыши безупречно подстриженные живые изгороди из бирючины и боковая изгородь по краю крыши, выходящему на главную улицу. Даже в этом обществе всеобщего равенства не отрицалось право на личную жизнь. Собственно говоря, это был тот самый сад на крыше, который заметил доктор Харпер в свою первую поездку от вокзала до «Зимнего дворца».

Робак, этот «последний из могикан» наших дней, раздвинул живую изгородь на краю крыши и посмотрел через улицу вверх. На противоположной стороне, метров на пять выше его, располагалась сторожевая вышка на юго-западном углу «Лубилана». По размерам и по форме вышка очень напоминала телефонную будку: нижняя часть ее высотой около полутора метров была сделана из дерева или металла, верхняя часть – из стекла. Внутри горел свет, и Робак ясно видел, что там находится только один охранник. Прожектор, расположенный на высоте полуметра над вышкой и управляемый на расстоянии, внезапно ожил, и луч света заскользил по западному краю крыши, достаточно низко, чтобы не слепить охранника, стоящего на северо-западной вышке. Прожектор погас, потом вспыхнул снова, на этот раз осветив южную сторону крыши, и погас. Казалось, охранник не спешил выключать внутреннее освещение. Он зажег сигарету, затем поднес к губам что-то напоминающее фляжку. Робак надеялся, что свет на вышке еще некоторое время не погаснет: пока он горит, ночное зрение охранника совершенно бесполезно.

Изогнутые шипы находящейся под током ограды располагались на уровне основания сторожевой вышки. От крыши жилого дома до крыши «Лубилана», с учетом разницы в их высоте, было примерно четырнадцать метров. Робак отступил назад за изгородь, благословив человека, чья любовь к уединению сподвигла его на создание этой растительной защиты, снял с плеча кольцо веревки, отмотал примерно восемь кругов и взял их в правую руку. Из свободного конца он сделал скользящую петлю. Веревка была не толще обычной бельевой и выглядела так, словно годится лишь для перевязывания пакетов, но на самом деле она была нейлоновой, со стальной сердцевиной и выдерживала до шестисот килограммов.

Робак снова раздвинул изгородь и выглянул. На углу главной улицы и южного переулка стояли Кан Дан и Мануэло и делали вид, что беззаботно болтают. Главная улица была пуста, если не считать проходящих машин, о которых можно было не беспокоиться: едва ли хоть один из тысячи водителей станет в такой темноте смотреть на крыши.

Робак вышел на парапет, раскрутил веревку над головой и кинул. Брошенный им аркан по-змеиному скользнул вперед и вверх, и скользящая петля словно сама собой легла точно на два избранных им шипа. Робак не старался затянуть петлю потуже: так он мог стащить ее с загнутых наружу шипов. Он собрал остальную часть веревки и кинул ее через улицу прямо к ногам Кана Дана и Мануэло. Те подобрали ее и исчезли в южном переулке. Веревка натянулась, и петля сползла вниз, к основанию шипов.

Первую половину пути по высоковольтному кабелю к «Лубилану» Бруно проделал без особых сложностей. Вторая половина потребовала всех его сил и способностей, его великолепной реакции и превосходного чувства равновесия. Бруно не предполагал, что кабель настолько провиснет и подъем вверх окажется таким крутым. Мешали и участившиеся порывы ветра, который сам по себе был довольно слабым, но для человека, занятого столь рискованным предприятием, внезапное усиление скорости ветра даже на восемь километров в час могло стать роковым. Такие достаточно сильные порывы раскачивали кабель самым возмутительным образом. Даже тончайший слой льда на кабеле не позволил бы Бруно добраться до «Лубилана». И все же он это сделал.

Кабель входил в огромный изолятор, удерживаемый на месте двумя тросами, укрепленными в стене. Затем кабель круто поднимался вверх, к другому изолятору, расположенному у основания закрытого пластиковым колпаком сверхмощного рубильника. Отключив его, Бруно мог бы подстраховаться на случай, если кто-нибудь обнаружит, что на электростанцию проникли посторонние, и включит рубильник. Однако этот двурогий выключатель, находившийся в масляной ванне, мог при отключении произвести достаточно много шума и насторожить охранника на юго-восточной вышке, до которой теперь было не более трех метров. Бруно решил пока оставить рубильник в покое.

Он разобрал свой балансировочный шест, связал вместе его части и повесил на трос изолятора, хотя понимал, что сегодня ему шест вряд ли еще понадобится. Перебраться через ограду из загнутых наружу шипов было не так уж сложно. Они находились всего в метре у него над головой, и ему нужно было только забраться на закрытый колпаком рубильник и просто перешагнуть через шипы, но это был момент наибольшей опасности – Бруно становился совершенно открытым для наблюдения.

Набросив веревочную петлю на шип, Бруно поднимался до тех пор, пока не оказался на колпаке рубильника. При этом голова его возвышалась над шипами на целых полтора метра. Массивная, плоская сверху стена имела ширину не менее семидесяти сантиметров. По такой стене мог легко пройти и пятилетний ребенок, не страдающий головокружением, но при этом он в любой момент был бы открыт убийственным лучам прожекторов, то и дело скользящих по периметру стены.

И в тот самый момент, когда Бруно уже почти переступил через шипы металлической ограды, внезапно включился прожектор. Световой луч протянулся от северо-восточной вышки и обшарил ту часть восточной стены, на которую Бруно хотел подняться. Его рефлексы сработали мгновенно: он пригнулся ниже верхнего края стены, держась за веревочную петлю, чтобы не свалиться. Казалось невероятным, чтобы охранник заметил объект столь малый, как тонкая веревочная петля, перекинутая через несколько шипов, и он ее действительно не увидел. Луч прожектора повернул на девяносто градусов, скользнул по северной стене и погас. Через пять секунд Бруно уже стоял на вершине стены.

Полутора метрами ниже находилась крыша тюремного блока. С нее можно было проникнуть на юго-восточную сторожевую вышку. Бруно спустился на крышу и, пригибаясь, пробрался вдоль парапета.

К платформе вышки вели восемь деревянных ступенек. Когда Бруно посмотрел вверх, на вышке вспыхнула спичка, и он успел разглядеть мужчину в меховой шапке и в шубе с поднятым воротником, раскуривавшего сигарету. Бруно отвинтил колпачок своей газовой ручки, бесшумно поднялся по ступенькам и положил левую ладонь на ручку двери. Он подождал, пока охранник поглубже затянется сигаретой, не спеша открыл дверь, нацелил ручку на красный кончик сигареты и нажал на зажим.

Через пять минут он добрался по крыше тюрьмы до северо-восточной вышки. Его пребывание здесь продлилось не дольше, чем короткая вылазка на первую вышку. Связав второго охранника и залепив ему рот пластырем, как и первому, Бруно прошел вдоль восточной стены, наклонился к рубильнику и осторожно выключил его. Приглушенный хлопок был слышен не далее чем в нескольких метрах, ведь рубильник, как и ожидалось, был погружен в масляную ванну. Затем Бруно вернулся к юго-восточной вышке, выглянул через южную стену и подал фонариком три коротких сигнала, а затем оставил фонарик включенным. Снизу посигналили в ответ.

Бруно погасил фонарик, достал из вместительного кармана длинную веревку с грузиком и спустил ее конец вниз. Почувствовав, что за опущенный конец легонько подергали, он немедленно начал сматывать веревку. Очень быстро у него в руках оказался второй конец той веревки, которую Робак зацепил за шипы у юго-западного угла «Лубилана». Бруно натянул веревку сильно, но не слишком – ее стальная основа давала уверенность, что она провиснет совсем незначительно, – и как следует закрепил ее конец. Теперь перед ним был канат, натянутый вдоль всей южной стены, примерно на метр ниже основания шипов. Для воздушного акробата и канатоходца пройти по ней было не сложнее, чем для обычного человека по шоссе.

До юго-западной вышки было пятьдесят метров, и Бруно проделал этот путь за три минуты. Пройти по веревке, придерживаясь за основание ограды из шипов, оказалось для него до смешного легко. Один раз ему пришлось присесть, пока луч прожектора из вышки, куда он стремился попасть, прошелся по южной стене, однако Бруно был уверен, что его не обнаружат. Через минуту после того, как он добрался до пункта назначения, третий охранник потерял весь сознательный интерес к ближайшему будущему.

Бруно направил фонарик вниз и просигналил четыре раза, чтобы дать понять ожидающим внизу, что он добрался до места, но нужно подождать. Оставалось еще избавиться от охранника на северо-западной вышке. Вполне возможно, что охранники включали прожектора по своему усмотрению, просто когда у них появлялось такое желание, но не исключено, что у них на этот счет существовали определенные правила, какими бы странными они ни были. Так или иначе, но Бруно не должен был возбудить у охраны ни малейшего подозрения.

Он подождал, пока последний охранник небрежно пошарит лучом прожектора по стене, затем спрыгнул на крышу здания исследовательского центра, которая, так же как и тюремная, располагалась на полтора метра ниже стены, и тихо пробрался к вышке. Охранник, разумеется, ни о чем не подозревал. Бруно вернулся к юго-западной вышке, дважды посигналил фонариком и опустил вниз конец своей веревки с грузиком. Через минуту он уже привязывал веревку с узлами к основанию трех шипов. Затем Бруно посигналил еще раз, подождал несколько секунд и проверил веревку. Та натянулась как стальной прут – первый из его друзей уже начал подъем. Бруно нагнулся, стараясь разглядеть, кто поднимается, но для уверенного опознания было слишком темно. Судя по большой тени, это был Кан Дан.

Бруно приступил к внимательному осмотру крыши. Где-то здесь должен был существовать люк для охранников, ведь ни внутри самих вышек, ни рядом с ними люков не было. Он нашел люк почти сразу благодаря лучикам света, пробивающимся из частично прикрытого козырьком отверстия у внутреннего края крыши, посредине между южной и северной стенами. Боковые стенки козырька поднимались вертикально вверх, а задняя стенка изгибалась над люком дугой в девяносто градусов, то ли для того, чтобы загораживать от света, падающего сверху (что казалось маловероятным), то ли просто для защиты от дождя и снега. Бруно осторожно заглянул за козырек. Свет шел из защищенного решеткой квадрата толстого стекла в центре откидной крышки. Глянув вниз, Бруно увидел лишь часть унылой комнаты, но того, что он успел заметить, было достаточно. Там находились четверо охранников, полностью одетых, трое из которых спали на подвесных койках, а четвертый сидел спиной к Бруно и лицом к открытой двери. Мужчина раскладывал пасьянс. От пола комнаты вверх, к люку, поднималась стальная лестница.

Бруно осторожно попробовал подергать крышку, но она не поддалась – вероятно, была снизу заперта на задвижку. Может быть, «Лубилан» и не охранялся, как Форт-Нокс, по утверждению Харпера, но все же здесь были предусмотрены меры против многих случайностей. Бруно отошел и заглянул через низкий парапет во двор. Сторожевых собак, о которых упоминал Харпер, он не заметил, но не исключалась возможность, что они прячутся под одним из арочных проходов, хотя это не было похоже на доберманов – закоренелых бродяг. В стеклянном переходе, соединявшем два здания на уровне пятого этажа, тоже не было видно признаков жизни.

Когда Бруно вернулся к юго-западной вышке, Кан Дан был уже там. Подъем на двадцать семь метров даже не сбил ему дыхания.

– Как прошло путешествие по кабелю? – спросил он Бруно.

– Хороший исполнитель всегда уходит на вершине мастерства. Мне никогда не достичь большей вершины, следовательно, я уже ушел.

– И ни единая душа тебя не видела! Вот она, ирония судьбы. Будь у нас сейчас зрители, мы бы с тобой заработали тысяч двадцать баксов. – Казалось, Кан Дан вовсе не удивился решению Бруно. – Как охранники на вышках?

– Спят.

– Все?

Бруно кивнул.

– Значит, спешить некуда?

– Но и медлить нет времени. Я не знаю, когда сменяются посты.

– Ну, вряд ли в семь часов вечера.

– Верно. Но мы не для того проделали весь этот путь, чтобы допустить хотя бы малейший риск.

Бруно обернулся, потому что на крышу один за другим поднялись Робак и Мануэло. В отличие от Кана Дана оба явно испытывали трудности с дыханием. Робак, у которого на плече все еще висели два связанных между собой мешка, сказал:

– Слава богу, что при отходе надо будет спускаться, а не подниматься.

– Уходить мы будем другим путем.

– Другим? – Смуглое лицо Робака побледнело. – Ты хочешь сказать, что есть другой путь? Не уверен, что он мне понравится.

Бруно успокаивающе произнес:

– Да это будет просто воскресная прогулка. Теперь о том, как попасть внутрь. Есть только один вход через крышу, и он заперт.

– Это дверь? – спросил Кан Дан.

– Это люк.

Кан Дан взмахнул ломиком:

– Бах – и никакого люка!

– В комнате внизу находятся охранники. По крайней мере один из них не спит.

Бруно прошел до середины западной стены, встал на колени, ухватился за шипы и наклонился над главной улицей. Другие сделали то же самое.

– Я знаю географию этого места. Вон то окно под нами – я хотел бы забраться внутрь через него.

– На том окне под нами, – заметил Робак, – толстая железная решетка.

– Ее там скоро не будет. – Бруно выпрямился, не вставая с колен, и вынул из кармана пластиковый пакет, раскрыл его и достал оттуда два завернутых в полиэтилен цилиндрических предмета. – Крайнее средство убеждения для железных прутьев. Делает их мягкими, как замазка.

– Это что еще за фокус-покус? – поинтересовался Робак.

– И не фокус, и не покус. Как-нибудь на досуге попросишь у меня за это прощения. Каждый профессиональный фокусник, который недаром ест свой хлеб, знает этот секрет. Можно размягчить и согнуть почти любой металл, если нанести на него этот состав. Как ни странно, при известной аккуратности даже кожа не пострадает. Пластичная масса внутри полиэтиленовой оболочки содержит кислоту, которая проникает между молекулами металла и ослабляет связи между ними. Один израильский фокусник говорил мне, что, если бы у него было достаточное количество времени и этого вещества, он размягчил бы даже танк «шерман». А у нас всего лишь несколько прутьев.

– Как быстро это подействует?

– Пяти минут должно быть достаточно. Точно я не знаю.

Мануэло спросил:

– А как насчет сигнализации?

– Я с ней разберусь.

Бруно завязал двойной беседочный узел, сунул ноги в петли, так чтобы веревка обхватила бедра, подстраховался петлей вокруг талии и перемахнул через загнутые шипы. Он опустился на всю длину рук, держась за шипы, а когда Кан Дан закрепил веревку вокруг шипа, Бруно взялся за веревку, и Кан Дан начал его спускать.

С веревками вокруг бедер и вокруг талии, упершись ногами в подоконник и придерживаясь одной рукой за решетку, Бруно чувствовал себя в такой же безопасности, как будто находился в церкви. На окне были четыре железных прута на расстоянии примерно двадцать сантиметров друг от друга. Бруно достал из кармана два цилиндрика с пластичной массой, приоткрыл их вдоль длины, стараясь не повредить полиэтилен, обернул пластик вокруг середины двух центральных прутьев, а затем тщательно разгладил полиэтиленовые оболочки так, что едкое вещество оказалось снова полностью запечатанным. Потом Бруно поднялся на метр-полтора вверх, до металлической ограды. Кан Дан наклонился, подхватил друга под мышки и легко перенес его на крышу, не задев зловеще искривленных наружу шипов.

– Ждем пять минут. Мануэло, ты спустишься вместе с Каном Даном и со мной. Робак, остаешься здесь. И приглядывай за своим мешком, мы ни в коем случае не должны потерять его на этом этапе игры. Мануэло, не будешь ли ты столь любезен подать мне кусачки?

Кан Дан сунул ноги в двойной беседочный узел, закрепил петлю на талии, а свободный конец веревки обкрутил вокруг трех шипов – вполне разумная предосторожность для человека его комплекции – и спустился к выступу у окна. Ухватившись могучими руками за оба центральных прута, он начал их раздвигать. Схватка была короткой и неравной. Прутья гнулись, словно сделанные из пластилина, но Кан Дан не удовольствовался тем, что проделал отверстие: он приналег еще, и прутья вышли из креплений. Он передал их вверх, на крышу.

Используя еще одну веревку, Бруно присоединился к Кану Дану. Добравшись до окна, он включил фонарик и посветил через стекло. Это был какой-то совершенно безобидный кабинет, обставленный неуютной металлической мебелью. Отсюда определенно не стоило ждать угрозы.

Пока Кан Дан держал фонарик, Бруно достал рулон коричневой бумаги, развернул ее и прижал одной стороной к оконному стеклу. Прижатая сторона была, естественно, липкой. Подождав несколько секунд, Бруно резко ударил в центр стекла кулаком. Стекло вылетело и упало в комнату, практически не произведя никакого шума. Бруно взял у Кана Дана фонарик и просунул в проделанное отверстие голову и руку, в которой держал фонарик и кусачки. Он сразу нашел провода сигнализации и перерезал их, потом нащупал шпингалет и открыл окно. Через десять секунд они с Каном Даном были уже в комнате; еще через десять секунд к ним присоединился Мануэло с ломиком Кана Дана в руке.

Дверь кабинета оказалась не заперта, в коридоре было пусто. Трое друзей шли по коридору, пока не добрались до открытой двери слева. Бруно знаком велел Мануэло выйти вперед. Держа нож за лезвие, Мануэло очень осторожно, всего на пару сантиметров, выдвинул рукоятку из-за дверного косяка. Почти сразу же кто-то легонько забарабанил по стеклянной вставке в крышке люка – достаточно громко, чтобы привлечь внимание охранника, раскладывавшего пасьянс, но недостаточно сильно, чтобы разбудить троих спящих. Сидевший за столом удивленно посмотрел вверх, и напрасно. Рукоятка ножа Мануэло ударила охранника над ухом, и Кан Дан тут же подхватил его, не дав ему упасть.

Бруно выхватил из стойки с оружием автомат и направил его на троих оставшихся охранников. Он ни за что не стал бы пускать в ход оружие, но эти трое не знали об этом, к тому же только что проснувшийся человек не станет спорить со «шмайссером». Однако они продолжали храпеть, даже когда Кан Дан открыл люк, чтобы впустить Робака с его полотняным мешком. Бруно достал газовую ручку и двинулся к спящим. Затем его место занял Робак, вооруженный большим запасом веревок.

Четверо охранников остались в этой комнате, надежно связанные и лишенные возможности говорить. Трое из них спали еще более глубоким сном, чем несколько минут назад. Друзья снова закрыли люк на задвижку, что было, наверное, не так уж необходимо, заперли комнату снаружи и забрали с собой ключ.

– Пока все идет хорошо, – сказал Бруно, взвешивая в руке «шмайссер», прихваченный в комнате охраны. – Давайте теперь навестим Ван Димена.

Кан Дан с удивленным видом остановился в коридоре:

– Ван Димена? Почему его в первую очередь? Да и вообще, зачем нам к нему идти? Ты знаешь, где находятся его кабинет и лаборатории. Почему бы нам не отправиться прямо туда и не найти документы, которые тебе нужны? Ты ведь уверен, что определишь, те ли это…

– Уверен.

– Тогда свернем наши палатки и растворимся в ночи. Как арабы, понимаешь? Первоклассная работа: все шито-крыто, и никакого шума. То, что мне нравится.

Бруно хмыкнул:

– Скорее тебе понравилось бы раскроить тут всем головы. Я назову тебе четыре причины, почему не нужно поступать так, как ты предлагаешь, и не спорь со мной – смена часовых может произойти в любой момент. Время работает против нас.

– Смена преспокойно спит в своей комнате.

– А если это была вовсе не смена? А если при смене они докладывают куда-нибудь в штаб? А если у них есть офицер, который наблюдает за сменой караула? Нам это неизвестно. Итак, причина первая: то, что нас интересует, может находиться не в кабинете, а в квартире ученого. Причина вторая: возможно, нам удастся убедить его сказать, где находятся документы. Причина третья: если ящики с документами заперты, – а было бы странным, если бы это оказалось не так, – то вряд ли их удастся взломать без шума, а квартира Ван Димена совсем рядом. Но самая важная причина – четвертая. Вы и сами могли бы догадаться.

По их лицам было ясно, что у них нет никаких предположений.

– Я собираюсь забрать его с собой в Штаты.

– Забрать его с собой… – недоверчиво начал Робак. – Это уже чересчур. По-моему, ты спятил.

– Разве? Но какой смысл забирать бумаги и оставлять здесь Ван Димена? Он единственный, кто знает эту проклятую формулу, или что там у них имеется, и ему ничего не стоит сесть и снова все записать.

Робак наконец начал понимать.

– Знаешь, у меня и мысли такой не было…

– Как видно, такой мысли не было и у многих других. Странно, не правда ли? Так или иначе, я уверен, что Дядя Сэм всегда найдет ему подходящую работенку.

– Например, руководить созданием этого проклятого антивещества?

– Судя по тому, что я слышал о Ван Димене, он скорее умрет. Он ведь перебежчик. У него наверняка имелись серьезные политические и идеологические мотивы для того, чтобы перебраться сюда из Западной Германии. Он не станет сотрудничать в этом деле.

– Но ты не можешь так поступить, – сказал Кан Дан. – Похищение людей – тяжкое преступление в любой стране.

– Верно. Но мне кажется, лучше быть похищенным, чем мертвым. Чего вы от меня хотите? Чтобы я заставил Ван Димена поклясться на Библии или на каком-нибудь имеющемся под рукой марксистском трактате в том, что он больше никогда не воспроизведет свои формулы? Вы прекрасно знаете, что он ни за что не согласится. Или оставить его в покое, чтобы он мог писать воспоминания о том, как создать это адское оружие?

Наступило красноречивое молчание.

– Вы не оставляете мне слишком много выбора. Так как же с ним поступить? Казнить его во имя патриотизма?

Никто не смог дать ответа на такой вопрос. Наконец Кан Дан сказал:

– Тебе придется забрать его с собой.

Глава 10

Дверь Ван Димена была заперта, но Кан Дан надавил на нее плечом, и она перестала быть запертой. Она попросту слетела с петель. Первым с автоматом наперевес вошел Бруно – он, к счастью, вовремя понял, что без демонстрации оружия они находятся явно в невыгодном положении. Какой-нибудь случайный охранник, видя, что они безоружны, мог поддаться искушению оказать сопротивление, воспользовавшись тем оружием, которое имелось у него.

Испуганный мужчина с худым аристократическим лицом, седыми волосами, усами и бородой приподнялся на локте, протирая заспанные глаза. Он совершенно не соответствовал общепринятым представлениям о сумасшедшем ученом. Его глаза переметнулись с непрошеных гостей на кнопку звонка на ночном столике.

– Только дотроньтесь, и вы труп!

Голос Бруно прозвучал весьма убедительно. Ван Димен подчинился. Робак прошел вперед и кусачками обрезал провод, ведущий к кнопке.

– Кто вы? И чего хотите? – спросил Ван Димен ровным, без намека на страх голосом. По-видимому, он слишком много страдал, чтобы чего-либо бояться.

– Нам нужны вы и бумаги, касающиеся вашего изобретения.

– Понимаю. Меня вы можете получить в любой момент. Живого или мертвого. Чтобы получить документы, вам придется сначала меня убить. В любом случае их здесь нет.

– Последние два утверждения лживы. Залепите ему рот и свяжите руки за спиной. И давайте искать. Ищите бумаги и ключи, возможно даже, всего один ключ.

Они искали минут десять, устроив в квартире Ван Димена неописуемый кавардак, но поиски ни к чему не привели. Бруно остановился в нерешительности. Он понимал, что у них остается очень мало времени.

– Проверьте его одежду.

Обыскали одежду, но и на этот раз ничего не нашли. Бруно подошел к сидевшему на постели связанному человеку, какое-то время внимательно смотрел на него, потом наклонился и осторожно снял с его шеи золотую цепь. На шее Ван Димен носил не распятие и не звезду Давида, а нечто, вероятно, гораздо более ценное для него, чем эти символы веры для католиков и иудеев, – блестящий бронзовый ключ с замысловатой резьбой.

Вдоль двух стен кабинета Ван Димена стояли железные шкафы с картотекой. Всего четырнадцать шкафов, каждый с четырьмя выдвижными ящиками. Пятьдесят шесть ящиков. Робак безуспешно пытался открыть уже тридцатый. Глаза всех присутствующих неотрывно следили за ним. Всех, кроме Бруно, который пристально смотрел в бесстрастное лицо ученого. Внезапно у Ван Димена дернулся уголок рта.

– Вот этот, – сказал Бруно.

Ключ легко повернулся, и Робак выдвинул ящик. Ван Димен хотел было броситься вперед – вполне объяснимая, но тщетная попытка, потому что Кан Дан обхватил ученого могучей рукой. Бруно подошел к ящику и начал быстро просматривать документы. Он отобрал пачку бумаг, пролистал оставшиеся, проверил их еще раз и задвинул ящик.

– Готово? – спросил Робак.

– Готово.

Бруно засунул бумаги глубоко во внутренний карман своего аляповатого костюма. Робак разочарованно протянул:

– Уж больно все просто!

– Насчет этого не переживай, – подбодрил его Бруно. – Главные сложности еще впереди.

Все спустились на восьмой этаж, Ван Димен – по-прежнему со связанными руками и заклеенным ртом. На этом этаже жили работники тюрьмы, и он мог попытаться привлечь их внимание. Здесь не было охранников – ни спящих, ни бодрствующих, и, можно сказать, им крупно повезло: в отличие от бумаг Ван Димена охранники были расходуемым материалом.

Бруно направился прямо к двери возле лестницы. Она была не заперта, стоящие в комнате ящики с картотекой – тоже, да и кому бы здесь понадобилось их запирать? Бруно начал открывать ящик за ящиком, быстро пробегая бумаги глазами и попросту бросая ненужные на пол.

Робак произнес, глядя на него с некоторым удивлением:

– Еще недавно ты чертовски торопился убраться отсюда. Что это за комната?

Бруно бросил на него короткий взгляд:

– Помнишь, ты передавал мне записку?

– Ну.

– Вот тебе и ну. «4:30. Западный вход. Без вопросов. Ручаюсь жизнью». Здесь у них тюремный архив.

Ничего больше Бруно не успел объяснить, потому что неожиданно нашел то, что искал. Это оказалась какая-то подробная схема, возле которой был напечатан список имен. Бруно быстро просмотрел ее, удовлетворенно кивнул, бросил бумагу на пол и повернулся к выходу.

– Снова изображаем из себя менталиста? – поддел его Робак.

– Вроде того.

Они спустились в лифте на пятый этаж и прошли по стеклянному переходу между зданиями в тюремный блок. Здесь присутствовал элемент риска, но незначительный: единственными людьми, которые могли бы заметить их в похожем на аквариум переходе, были охранники со сторожевых вышек, но сейчас они были не в состоянии что-либо видеть.

Когда они дошли до закрытой двери в конце перехода, Бруно задержал остальных:

– Стойте! Я знаю, где здесь комната охраны, – за углом налево. Но я не знаю, патрулируются ли коридоры.

– И что? – спросил Робак.

– Есть только один способ выяснить.

– Я пойду с тобой.

– Нет. Тебя пока никто не узнал и не должен узнать. Не забудь, что цирковой артист Робак сегодня участвует в представлении. А также Кан Дан и Мануэло, не говоря уже о Владимире и Йоффе.

Мануэло остолбенел:

– Твои братья?

– Конечно. Они здесь. А где еще, по-твоему, их могли держать?

– Но… но требование выкупа…

– За это скажи спасибо тайной полиции. Так что мои братья могут спокойно выступать. Никто ничего не может им предъявить. Ну что тут можно предъявить? Они были просто заложниками, их держали для того, чтобы я хорошо себя вел. Ты ведь не думаешь, что полиция признается в похищении и требовании выкупа? За границей подняли бы такой шум!

Мануэло обиженно заметил:

– До чего же ты скрытный!

– Это верный способ выжить.

– И как ты дальше собираешься выживать?

– Смотаюсь отсюда.

– Ага. Нет ничего проще. Взмахнешь крылышками и полетишь.

– Примерно так. У Робака в мешке есть маленькое устройство. Стоит его включить, и через двадцать минут здесь будет вертушка.

– Вертушка? То есть вертолет? Откуда ему здесь взяться, черт возьми?

– С американского военного корабля, который курсирует вблизи берега.

Все лишились дара речи. Потом Робак сказал:

– Невероятно скрытный. Значит, ты единственный из нас, кто уезжает?

– Я беру с собой Марию. У полиции есть магнитофонные записи, свидетельствующие о том, что она по уши замешана в этом деле.

Друзья непонимающе уставились на Бруно.

– Ах да, я забыл сказать. Мария – агент ЦРУ.

– Очень, очень скрытный, – медленно повторил Робак. – И как же ты предполагаешь ее забрать?

– Зайду за ней в цирк.

Кан Дан печально покачал головой:

– Совершенно сумасшедший.

– Иначе меня бы здесь не было, правда?

Бруно нажал кнопку на конце черной ручки, снял автомат с предохранителя и осторожно открыл дверь.

Тюрьма в «Лубилане» ничем не отличалась от других тюрем: ряды камер по всем четырем стенам здания, проходы вдоль камер, отделяемые перилами от глубокого проема, простирающегося на всю высоту здания. Охранников нигде не было видно, во всяком случае на пятом этаже. Бруно подошел к перилам и взглянул вверх, а потом вниз в пятнадцатиметровый проем. Утверждать с уверенностью было трудно, но он не увидел никого из охраны. Не слышно было также, чтобы по галереям кто-либо ходил, а ведь тюремные охранники, в особенности военные, не отличаются легкостью походки.

В шести метрах слева через застекленную дверь пробивался свет. Бруно тихо, как кошка, прокрался к двери и заглянул внутрь. За маленьким столиком сидели всего двое охранников. Они явно не ждали ни начальства, ни инспекционной проверки, потому что на столе стояли бутылки и стаканы. Мужчины играли в неизбежные карты.

Бруно толкнул дверь. Оба охранника повернули головы и взглянули в непривлекательное рыло «шмайссера».

– Встать!

Они с готовностью подчинились.

– Руки за голову! Глаза закрыть, да покрепче!

Им не потребовалось на это много времени. Бруно вытащил газовую ручку и два раза нажал на зажим, потом тихим свистом подозвал остальных. Пока охранников связывали, Бруно изучил ряды пронумерованных ключей, висевших на стене.

На седьмом этаже Бруно достал ключ с номером 713 и отпер камеру. На него, не веря своим глазам, смотрели Владимир и Йоффе. Они бросились навстречу старшему брату и молча обняли его. Бруно с улыбкой отстранил их, выбрал следующие ключи и открыл последовательно камеры 714, 715 и 716. Стоя возле 715-й, он невесело улыбнулся братьям, друзьям и подошедшему вместе со всеми Ван Димену:

– Какая прелестная затея, не правда ли, запереть всех Вилдерманов вместе?

Двери трех камер открылись почти одновременно, и из них вышли в коридор три человека. Седые и сгорбленные мужчина и женщина шли запинающейся походкой, на их бледных лицах узников отразились все пережитые ими страдания, боль и лишения. Третий был молод годами, но молодым не выглядел.

Пожилая женщина подняла на Бруно потускневшие глаза и произнесла:

– Бруно!

– Да, мама.

– Я верила, что когда-нибудь ты придешь.

Он обнял ее за хрупкие плечи:

– Прости, что тебе пришлось ждать так долго.

– Как трогательно! – раздался голос доктора Харпера. – Очень, очень трогательно!

Бруно убрал руку с плеч матери и медленно обернулся.

Доктор Харпер, используя Марию Хопкинс как щит, держал в руке пистолет с глушителем. Рядом с ним, улыбаясь своей волчьей улыбкой, стоял полковник Сергиус, тоже с пистолетом. Позади них возвышался великан Ангело, предпочитавший всем видам оружия огромную смертоносную дубинку размером с бейсбольную биту. Харпер продолжил:

– Мы вам не помешали? Мне кажется, вы куда-то собрались?

– Именно так.

– Бросьте автомат! – приказал Сергиус.

Бруно наклонился и положил автомат на пол. Выпрямляясь, он со скоростью молнии схватил Ван Димена и поставил его перед собой. Другой рукой Бруно достал из нагрудного кармана красную ручку, нажал на кнопку и направил ручку поверх плеча Ван Димена в лицо доктору. При виде красной ручки лицо Харпера исказилось от страха, а палец на спусковом крючке напрягся.

Сергиус, перестав улыбаться, злобно произнес:

– Бросьте ручку! Я могу достать вас сбоку.

Это было верно подмечено, но, к несчастью для Сергиуса, на каких-то две секунды, пока говорил, он перенес все свое внимание на Бруно. И Мануэло, обладающему скоростью и точностью кобры, этого времени оказалось более чем достаточно. Сергиус умер, не успев понять, что в его горло по рукоять вонзился нож.

Еще две секунды спустя на полу лежали Ван Димен и Харпер: ученый – с пулей в сердце, предназначенной для Бруно, а доктор – с иголкой в щеке. Лицо Ангело перекосилось от ярости, он исторг из глотки звериный рев и бросился вперед, размахивая дубинкой. Кан Дан с поразительной для человека его комплекции подвижностью увернулся от удара сверху, вырвал у Ангело дубинку и пренебрежительно отбросил ее в сторону. Начавшаяся битва титанов продолжалась очень недолго. Шея Ангело треснула со звуком, какой издает гнилой сучок под топором дровосека.

Одной рукой Бруно обнял сильно дрожавшую девушку, другой – испуганную и ничего не понимающую женщину.

– Все кончено, – сказал он, – и вы теперь в безопасности. Пора уходить отсюда. Ты ведь не против, отец?

Пожилой человек посмотрел на распростертые на полу тела и ничего не сказал. Бруно продолжил, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Что же касается Ван Димена, мне жаль. Но возможно, это к лучшему. Для него не осталось места в мире.

– Не осталось места? – повторил Кан Дан.

– В его мире место для него нашлось бы. В моем – нет. Изобретать дьявольское оружие не просто безнравственно, а бесчеловечно. Он был совершенно безответственным человеком. Я знаю, это жестокие слова, но мир прекрасно обойдется без него.

Мария спросила:

– А почему за мной пришел доктор Харпер? Он что-то говорил о своем передатчике и пленках, похищенных из его купе.

– Примерно так все и было. Их украл Робак. Этим американцам нельзя доверять!

– Ты и мне не слишком доверял. Многого мне не говорил. – В голосе девушки не было упрека, только непонимание. – Надеюсь, когда доктор Харпер придет в себя, ты расскажешь, что происходит.

– Мертвые в себя не приходят. Во всяком случае, на этой планете.

– Мертвые? – У Марии уже не осталось никаких эмоций.

– Эти иголки были заряжены смертельным ядом. Вероятно, производное от яда кураре. Предполагалось, что я убью нескольких их людей. К счастью, я опробовал оружие на сторожевой собаке, и теперь она совершенно мертва.

– Убьешь их людей?

– Если бы я убил здесь нескольких охранников и был пойман на месте преступления, это стало бы большим позором для меня и для Америки. У людей, подобных Харперу и Сергиусу, нет ни сердца, ни души. Они застрелят собственных родителей, если это послужит их личным политическим целям. Между прочим, твоя смерть тоже была запланирована. Разумеется, меня предупредили, чтобы я не применял это оружие к Ван Димену – у него якобы слабое сердце. Что ж, бог свидетель, теперь у него и впрямь очень слабое сердце – доктор Харпер его продырявил. – Бруно посмотрел на Марию. – Ты сумеешь дать сигнал вызова по рации, которая в сумке у Робака?

Мария кивнула.

– Хорошо, тогда подавай сигнал. – Бруно повернулся к Кану Дану, Робаку и Мануэло. – Выведите отсюда мою семью, только не спеша, ладно? Они не могут быстро. Я буду ждать внизу.

Кан Дан спросил с подозрением:

– Куда это ты собрался?

– Замок на входной двери открывается дистанционно, значит кто-то впустил их. Кто бы это ни был, он все еще там. Вы пока ни в чем не замешаны, и я хочу, чтобы так и оставалось. – Бруно подобрал с пола «шмайссер». – Надеюсь, он мне не пригодится.

Когда через пять минут все спустились на первый этаж, Бруно уже сделал то, что должен был сделать. Кан Дан с удовлетворением оглядел двух связанных бесчувственных охранников:

– По моему подсчету, мы сегодня связали тринадцать человек. Это определенно для кого-то несчастливое число. Так что пора сматываться.

– И в самом деле, – сказал Бруно и спросил у Марии: – Ты связалась с кораблем?

Она взглянула на часы:

– Вертолет уже в воздухе. Рандеву через шестнадцать минут.

– Прекрасно. – Бруно с улыбкой посмотрел на Кана Дана, Мануэло, Робака, Владимира и Йоффе. – Ну что ж, нас ждет фургон, а вы пятеро незаметно пробирайтесь в «Зимний дворец». До свидания, и тысяча благодарностей! Увидимся во Флориде. Удачного представления!

Бруно помог престарелым родителям и младшему брату забраться в фургон, сам сел впереди вместе с Марией, и они отправились на встречу с вертолетом. Миновав деревянный мостик, перекинутый через узкую быструю речку, машина проехала около тридцати метров и остановилась. Мария посмотрела на деревья, обступившие дорогу с обеих сторон:

– И вот это – место встречи?

– За следующим поворотом есть поляна, но сначала надо выполнить одну работенку.

– Ну разумеется, – нерешительно сказала Мария. – А можно ли спросить какую?

– Я собираюсь взорвать мост.

– Понимаю. Ты собираешься взорвать мост. – Девушка не выказала удивления и вообще была в таком состоянии, что не повела бы и бровью, если бы Бруно объявил, что намерен сровнять с землей «Зимний дворец». – А зачем?

Со связкой аматоловых шашек в руке Бруно вышел из фургона. Мария последовала за ним. Когда они подошли к мосту, Бруно спросил:

– Тебе не приходило в голову, что, как только полиция и военные заслышат шум вертолета – а звук работающего двигателя слышен на большом расстоянии, – они мигом слетятся сюда, как разъяренные осы? Я вовсе не хочу, чтобы меня ужалили.

Мария совсем упала духом:

– Похоже, мне очень многое не приходило в голову.

Бруно взял ее за руку и ничего не ответил. Они вместе дошли до середины моста, где Бруно остановился и пристроил свою ношу между двух косяков опор. Затем выпрямился и внимательно обозрел свою работу.

– Ты что же, умеешь все на свете? – спросила Мария.

– Ну, чтобы взорвать деревянный мост, большого умения не требуется. – Он достал из кармана плоскогубцы. – Понадобится всего лишь вот такой инструмент, чтобы надломить химический взрыватель, и немножко сообразительности, чтобы сразу отбежать в сторону.

Он в задумчивости остановился, и Мария спросила:

– Ты ведь не собираешься прямо сейчас ломать взрыватели?

– Во-первых, я вообще собираюсь вставить только один взрыватель, остальная взрывчатка и так сдетонирует. Во-вторых, если я взорву мост прямо сейчас, то наши злые осы немедленно слетятся сюда и у них будет время, чтобы поискать брод или ближайший мост. Мы подождем, пока не послышится шум мотора, взорвем мост и поедем на лесную поляну, где включим фары, чтобы осветить место посадки.

– Я уже слышу вертолет.

Бруно кивнул, раздавил взрыватель, схватил девушку за руку и побежал к машине. В двадцати метрах от моста молодые люди обернулись, и в этот момент грянул взрыв. Грохот был действительно внушительный, результат – соответствующий: вся середина моста, и без того непрочная, разлетелась на куски и рухнула в воду.

Посадка в вертолет и перелет на корабль прошли без происшествий. Пилот летел на бреющем полете, чтобы его не засекли радары. Уже в кают-компании Бруно начал объясняться с разгневанной Марией:

– Да, я тебя дурачил и сожалею об этом. Но пойми, я не хотел, чтобы ты погибла. Мне с самого начала было известно, что большая часть наших разговоров записывается. Я должен был заставить Харпера поверить, что проникновение в «Лубилан» произойдет в ночь на среду. Он все подготовил, чтобы схватить нас этой ночью, а значит, и тебя тоже.

– Но Кан Дан, Робак и Мануэло…

– Никакого риска. Они участвовали в этом с самого начала.

– Ах ты, скрытный, хитрый… Но что заставило тебя начать подозревать Харпера?

– Моя славянская кровь. Мы, славяне, ужасно подозрительные люди. Кабинет директора цирка в Вашингтоне – как раз то место, где не было жучков. Этот проныра электронщик, которого привел Харпер, – его сообщник, он должен был бросить подозрение на цирк. Если в цирке не было внутренних агентов, значит оставался только Харпер. Всего четыре человека были посвящены в то, что происходит: твой босс адмирал, Пилгрим, Фосетт и Харпер. Адмирал вне подозрений, Пилгрим и Фосетт мертвы. Так что это был Харпер. На судне Картер, старший стюард, пришел в мою каюту вовсе не затем, чтобы проверить наличие жучков, а затем, чтобы их поставить. Жучки были установлены и в твоей каюте.

– У тебя нет доказательств.

– Нет? Картер поддерживал связь с Гдыней и держал в своей каюте полторы тысячи долларов. Новыми купюрами. У меня есть их серийные номера.

– Той ночью, когда на него напали…

– Это Кан Дан постарался. Потом Харпер сказал, что у него есть ключи, подходящие к кабинету Ван Димена. Он, должно быть, считал меня простофилей. Не так просто подобрать ключи к замку! Ключи у него были потому, что он имел доступ к ключам Ван Димена. Кроме того, он все время спрашивал меня о моих планах проникновения в «Лубилан». Я продолжал утверждать, что собираюсь импровизировать. В конце концов он получил все мои «планы» – сплошную ложь, разумеется, – когда я рассказывал о них тебе в твоей каюте и в купе. Если помнишь, Харпер предложил твою каюту в качестве места для наших встреч. И поэтому тебе я тоже не доверял.

– Что?!

– Не тебе конкретно. Просто я не доверял никому. Я не знал, что ты чиста, пока ты не стала настаивать, что доктор лично рекомендовал тебя для участия в этой операции. Если бы ты была с ним в сговоре, то утверждала бы, что тебя рекомендовал адмирал.

– Я больше никогда не смогу тебе доверять!

– Теперь о том, почему за нами везде следили агенты тайной полиции. Кто-то давал им наводку. Когда я понял, что это не ты, оставалось не так уж много подозреваемых.

– И ты все еще надеешься, что я выйду за тебя замуж?

– Тебе придется это сделать. Ради твоего же блага. То есть после того, как подашь в отставку. Возможно, сейчас эпоха женского равноправия, но я думаю, что эта работа не для тебя. Знаешь, почему Харпер выбрал именно тебя? Потому что посчитал, что ты не доставишь ему хлопот. И он был прав. Боже мой, тебе даже ни разу не пришло в голову, как это Харперу удалось затащить Фосетта в клетку с тиграми и не пострадать самому.

– Ну, раз уж ты такой умный…

– Он усыпил тигров, выстрелив в них иголками со снотворным.

– Верно. Может, мне и в самом деле надо уволиться. Ты что, никогда не делаешь ошибок?

– Делаю. Я сделал одну огромную ошибку, и она могла стать роковой для многих людей. Я решил, что красная ручка – такая же, как та, которую Харпер использовал для тигров. Но эта была другая, смертоносная. Если бы не доберман-пинчер… ладно, есть какой-то смысл в том, что доктор погиб от своей собственной руки, так сказать. Подорвался на собственной мине. Поднявший меч от меча и погибнет, что-то в этом роде.

– Одной вещи я не понимаю – в числе многих других, по-видимому. Я говорю о твоем намерении взять Ван Димена в плен. ЦРУ, несомненно, предвидело, что Ван Димен способен воспроизвести свои формулы?

– Да, предвидело. Планировалось, что я убью его при помощи смертоносной красной ручки. Вот только Харпер, у которого, наверно, полные карманы красных ручек, собирался позаботиться о безопасности Ван Димена в ночь на среду, во время моего предполагаемого вторжения. Он, конечно, справился бы с этим – он был хитер и умен, – и тогда не осталось бы никого, кто мог бы свидетельствовать против него, потому что я был бы мертв.

Мария посмотрела на Бруно и вздрогнула. Он улыбнулся:

– Все уже позади. Харпер рассказал мне сказочку о больном сердце Ван Димена и настаивал, чтобы я использовал против него только черную газовую ручку. О необходимости применить другую ручку и речи не шло. Харпер и, конечно, его хозяева хотели, чтобы Ван Димен остался жив. Как я уже сказал, Харпер умер от собственной руки, и от его же руки погиб Ван Димен. Харпер полностью ответствен за обе смерти.

– Но почему, почему он все это делал?

– Кто знает? Потому ли, что этот человек был убежденным антиамериканцем? Или ради миллиона долларов наличными? Побуждения, которыми руководствуются двойные агенты, лежат за пределами моего понимания. Да сейчас это и не важно. Кстати, извини, что я накинулся на тебя в тот вечер в Нью-Йорке. У меня не было никакой возможности узнать, живы ли мои родные. Ты, конечно, понимаешь, почему в тот вечер Харпер послал нас с тобой в ресторан, – чтобы установить жучки в моей каюте. Между прочим, это напомнило мне, что надо отправить телеграмму о том, чтобы арестовали Картера, а заодно и Морли: этот дружок Харпера установил жучки в моей квартире в поезде. А сейчас у меня к тебе деликатный вопрос.

– Какой же?

– Могу ли я отлучиться в мужскую комнату?

И Бруно действительно пошел в туалет. Там он достал из внутреннего кармана бумаги, которые забрал в кабинете Ван Димена. Даже не заглянув в них, он разорвал их на мелкие клочки и спустил в унитаз.

Капитан Кодес постучал в дверь директорского кабинета и вошел, не дожидаясь приглашения. Ринфилд удивленно посмотрел на него.

– Мистер Ринфилд, я ищу полковника Сергиуса. Вы его не видели?

– Я только что из поезда. Если полковник в зале, то сидит на своем обычном месте.

Кодес кивнул и поспешил в зал. Вечернее представление шло полным ходом, и зал, как всегда, был набит до отказа. Кодес прошел мимо лучших мест напротив центральной арены – полковника нигде не было видно. Несколько мгновений капитан стоял в нерешительности, затем его глаза невольно устремились туда, куда смотрели все десять тысяч зрителей.

На какое-то время Кодес словно окаменел, его мозг поначалу тупо отказывался принять увиденное глазами. Однако глаза не ошибались. То, чему он был свидетелем, казалось невозможным, но это невозможное было несомненным: два «Слепых орла» выполняли свой привычный головокружительный номер на трапеции.

Капитан повернулся и бросился бежать из зала. На выходе он столкнулся с Каном Даном, который сердечно поприветствовал его. Однако Кодес вряд ли заметил силача. Он ворвался в кабинет директора, на этот раз даже не постучав.

– «Слепые орлы»! «Слепые орлы»! Откуда, бога ради, они взялись?

Ринфилд спокойно посмотрел на Кодеса:

– Похитители освободили их. Мы уже уведомили полицию. Разве вы не знали?

– Нет, черт побери, я этого не знал!

Кодес выбежал из кабинета и помчался к своей машине.

Бледный как смерть и совершенно ошеломленный капитан Кодес стоял на седьмом этаже тюремного здания «Лубилана». Потрясение, которое он испытал, обнаружив связанных охранников у открытого входа и в комнате охраны, было достаточно сокрушительным, но ничто не могло бы подготовить его к зрелищу лежащих здесь трех мертвых тел – Сергиуса, Ван Димена и Ангело.

Верный инстинкт привел капитана в похоронное бюро. Он вряд ли осознал тот факт, что в переднем зале ярко горит свет. Светло было и в дальнем помещении. Кодес подошел к гробу, который короткое время занимал Бруно, и медленно снял крышку.

Со скрещенными на груди руками доктор Харпер выглядел на удивление мирно. В руках покойник держал вырезанное из газеты объявление в траурной рамке о смерти Бруно.

В своем вашингтонском кабинете адмирал откинулся на спинку кресла, изумленно глядя на входящих Бруно и Марию.

– Боже! Что за костюм!

– Нищие не выбирают. – Бруно без энтузиазма обозрел свой костюм. – Мне его дал один парень в Крау.

– Неужели? Как бы то ни было, добро пожаловать домой, Бруно. И мисс Хопкинс.

– Миссис Вилдерман, – поправил его Бруно.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду?

– Священные узы брака. Тем, кто торопится, дают специальное разрешение. Мы торопились.

Адмирала чуть не хватил удар.

– О событиях последних дней я знаю только в общих чертах. Меня интересуют детали.

Бруно поведал ему обо всех деталях, и, когда он закончил, адмирал сказал:

– Великолепно! Что ж, потребовалось немало времени, прежде чем удалось собрать их в одном месте – Ван Димена и вашу семью.

– Действительно, времени прошло немало.

Мария озадаченно переводила взгляд с одного на другого. Адмирал оживленно произнес:

– А теперь давайте бумаги.

– Они уничтожены.

– Естественно. Но ваша память менталиста – нет.

– Моя память менталиста, сэр, исчезла в результате сильного потрясения. У меня амнезия.

Адмирал подался вперед, его глаза сузились, а руки сжались в кулаки на столе.

– Повторите.

– Я уничтожил документы, не заглянув в них.

– Вы уничтожили документы, не заглянув в них. – Это был не вопрос, а утверждение, произнесенное очень спокойным голосом. – Почему?

– Чего вы хотите, сэр? Очередного равновесия страха в мировом масштабе?

– Почему?

– Я уже отвечал вам на этот вопрос. Помните? Потому что ненавижу войну.

Несколько долгих мгновений адмирал мрачно смотрел на Бруно, потом медленно расслабился, откинулся назад и, к изумлению молодых людей, рассмеялся:

– У меня есть огромное желание уволить вас! – Он с улыбкой вздохнул. – Но в общем, мне кажется, вы правы.

– Уволить его? – беспомощно произнесла Мария.

– Разве вы не знали? Бруно – мой лучший и, безусловно, самый надежный агент за последние пять лет.

Сноски

1

Длина основного пролета (между двумя башнями) – 1280 м. – Здесь и далее примеч. перев.

2

В переводе с английского – Апрель Среда.

3

Оскорбление величества (фр.); здесь: тягчайшее государственное преступление.

4

С величайшим усердием (лат.).

5

«Весь мир – сцена…» – начало монолога Жака из комедии У. Шекспира «Как вам это понравится» (акт II, сцена 7).

6

Великая старая партия – неофициальное название Республиканской партии США.

7

Самолюбие (фр.).

8

Здесь: в высшие сферы (лат.).

9

Намек на книгу Д. Карнеги «Как приобретать друзей и оказывать влияние на людей».

10

Образ действий (лат.).

11

В 1906 году Сан-Франциско был охвачен огнем, уничтожившим большую часть города. Расследование показало, что пожар возник из-за неосторожного обращения с пиротехникой.

12

Имеется в виду известная в 1960-х годах песня «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско» («I Left My Heart in San Francisco»).

13

Сокращение от Cluster Bomb Unit.

14

Твердая земля (лат.).

15

Автор забыл о катастрофических землетрясениях в Лиссабоне в 1755 году и в Ашхабаде в 1948 году.

16

Это предисловие написано автором в 1977 году, к первому изданию книги.

17

Сакраменто – административный центр штата Калифорния.

18

Имеется в виду герой поэмы С. Кольриджа «Кубла Хан», построивший дворец с огромным садом.

19

Услуга за услугу (лат.).

20

Краткая биография (лат.).

21

Ирландская республиканская армия.

22

Дарби и Джоан – старая любящая супружеская чета (имена героев баллады Г. Вудфолла).

23

В английском написании – Ivanhoe, как и фамилия секретарши.

24

Канальи (фр.).

25

Основное блюдо (фр.).

26

Это предложение Райдера звучит особенно зловеще в свете событий 2005 года, когда разрушительный ураган «Катрина» уничтожил более половины Нового Орлеана, попавшего под удар приливной волны.

27

Говард Хьюз (1905–1976) – американский промышленник, кинопродюсер, авиатор. В 1935 году побил рекорд скорости полета на самолете. В 1938 году облетел вокруг света за рекордно короткое время. Вторую половину жизни провел в четырех стенах из-за боязни заразиться какой-нибудь смертельной болезнью.

28

В переводе с английского «скайкрейн» означает «небесный подъемный кран».

29

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт V, сцена 3. Перевод А. Радловой.

30

Добрый вечер (нем.).

31

Адольф Эйхман (1906–1962) – нацистский военный преступник, с 1937 года возглавлял подотдел «по делам евреев» в Главном управлении имперской безопасности Германии. После войны скрывался от правосудия в Аргентине. В 1960 году был похищен агентами израильской разведки, вывезен в Израиль и впоследствии казнен.

32

Намек на одноименный рассказ американского писателя Уильяма Сарояна.

Content

Алистер Маклин
Золотые Ворота

Золотые Ворота

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Прощай, Калифорния!

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Река Смерти

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Цирк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Сноски