Константин Костин

ЗВЕРЬ

Покидая свой дом, веди себя так, Словно видишь перед собой врага.

Юдзан Дайдодзи, "Будосёсинсю" (Путь самурая)

Все описанные события — вымышленные. Любое совпадение персонажей с реально существующими людьми — чистая, и, даже, непредвиденная случайность.

Глава 1

Каждый день, каждую секунду каждый человек стоит перед выбором. Нет, конечно степень ответственности того или иного решения отличается, и отличается значительно — в этом нет никаких сомнений. Жениться — не жениться, поспать подольше или успеть на работу, купить Мерседес или БМВ, а то и вовсе — продать Родину, или сохранить верность присяги и своим принципам — все это выбор, от которого, возможно, зависит и вся дальнейшая жизнь.

Вот и я сейчас стоял перед выбором — купить два чебурека, или один хот-дог? Цена и у того, и у другого была почти одинаковая — тысяча четыреста за один чебурек, и три пятьсот за хот-дог. В настоящее время определяющим было не только то, что безопаснее для организма, немаловажным было еще и уложиться в бюджет.

Нет, финансовых трудностей я, слава Богу, не испытывал. Ни раньше, когда отдавал долг отечеству, служа в армии. Ни, тем более, теперь, когда меня, комиссованного по ранению майора, пригласил возглавить службу безопасности своего банка мой бывший одноклассник. Чертяка! Он знал, кого брать! Обеспечение безопасности — это именно то, чем я занимался в свое время не только в Союзе, но и в тех странах, о существовании которых большая часть населения и не подозревает. Их и на карте трудно показать пальцем, чтобы не отхватить кусок от соседей — в этом тонком деле иголка нужна. Да и зачем показывать? Сдается мне, лет через двадцать про такие вещи можно будет говорить без опаски, тогда, может, и мемуары напишу.

А сейчас мне предстояло решить более злободневную задачу — два чебурека, или один хот-дог? Оксанка, моя маленькая любимая стервочка, вытащила утром у папки из кармана почти всю наличность, оставив лишь десятитысячную купюру с изображением Красноярской ГЭС, чудом уцелевшую. Наверно потому, что лежала не в бумажнике, а в кармане. Кстати, а ведь многие живут, и не подозревают, что ГЭС на банкноте изображена с косяком! Впрочем, продавцу в ларьке это по барабану. Как и пластиковая карта, на которой деньги-то были. Снять негде.

Раскидав в голове десятку на хот-дог, баночку колы и пачку сигарет LM, я пришел к выводу, что укладываюсь. Еще и на жвачку остается. Какая добрая у меня доченька! Расплатившись, и получив обжигающе горячую булочку с сосиской и обжигающе холодную банку колы, я вернулся в свой "Гелик".

— Евген, — Алексей, сидевший за рулем, указал подбородком на мобилу, забытую мною на торпедо. — Антон Палыч звонил.

— Фа фто ты фофафишь? — ответил я, перемалывая зубами пищу. — И фо он фофел?

— Просил срочно подъехать, — ответил Калачев.

— Фефамифе хеллеф! — выругался я.

Сосиска внутри булочки оказалась прямо-таки раскаленной, и я рисковал сжечь себе внутри все, что можно. Спасти меня мог только глоток ледяной колы, но, чтобы открыть банку нужны обе руки, а во второй как раз и был злополучный хот-дог. Положить его куда-либо я не мог — по булочке уже текла кроваво-красная слеза кетчупа.

Калач, на счастье, понял меня без слов. Ну, на то мы и знакомы уже черт его знает сколько. Отогнув своими мясистыми пальцами чеку, он вскрыл банку, зашипевшею выходящими газами. Сделав несколько глотков, я унял пожар в глотке.

— Чего ждем-то? — поинтересовался я у Лешки. — Поехали.

"Мурзик", свистнув резиной, резво сорвался с места. Боец лихо вывернул руль, и джип, опасно наклонившись, описав дугу прямо перед мордой "Бумера-семерки", взял курс в центр города — туда, где в здании, сохранившимся еще с Екатерининских времен, располагался банк Сохновского.

— Scheisse! — снова выругался я.

Нет, G500 — аппарат весьма неплохой. Недаром столько лет в войсках Германии службу несет. Кто-то скажет — "ха! Да Gelaengewaggen стоит на конвейере всего десять лет с хвостиком, старый добрый УАЗ-469 — и то дольше!". Хренушки! В том виде, в котором он сейчас есть — да, но не стоит забывать про трехосный Mercedes-Benz G4, на котором еще фюрер на парадах разъезжал. Я такой видел в… хотя, лучше лет через двадцать расскажу.

А вот водитель подкачал. Алексей слишком круто заложил вираж, забыв про действие центробежных сил, в результате которых на обивке двери появилась огромная клякса томатного соуса. Но, стоит отдать боксеру должное — движение по центру города всегда отличалось большой плотностью, и сегодняшний день не был исключением, шофер же, однако, умудрялся держать скорость в пределах ста-ста двадцати километров в час, разрезая поток по двойной сплошной.

Долго такое счастье продолжаться не могло, и вскоре в перекрестье прицела попала корма ментовской "девятки". Вконец обнаглев, легавые ехали точно по разделительной полосе, выпуская хвост двойной линии в аккурат под креплением заднего стеклоочистителя. Как назло, и на нашей, и на встречной частях дороги поток шел слишком плотный — не вклиниться. Смачно выругавшись, Калач врубил стробоскопы и утопил клавишу клаксона, закрякавшего спецсигналом.

— Ой, кто-то у меня сейчас догудится, — раздался со стороны "девятки" голос, многократно усиленный мегафоном.

— Ой, кто-то у меня сейчас допиздится, — передразнил я в свой громкоговоритель.

Сверкнул мигалкой, взвизгнув сиреной, ментовоз моментально ушел вправо, едва не подвинув собой старенького "Москвиченка". Кто бы там, под крышей с люстрой, ни был, он справедливо рассудил, что лучше один раз уступить дорогу, чем всю оставшуюся жизнь чебуреками на рынке торговать.

Больше препятствий на пути к банку, Gott sei Dank, не было. Леха постановил Мурзика перед табличкой на стене здания, гласящей, что это — памятник архитектуры XVIII века, охраняемый государством. Ну-ну… если бы не я и служба безопасности — его бы уже раз десять взорвали к чертям собачьим вместе с Сохновским, и, возможно, со мной до кучи. Впрочем, сказать, что банкир только и делал, что подвергал опасности раритетное строение — тоже было бы большой ошибкой. Не рассыпалось здание лишь благодаря щедрым инвестициям Антона на реставрацию памятника архитектуры. Иначе нельзя. Банк должен внушать уважение и доверие клиентам, если не своим почтенным возрастом, то, хотя бы, показным "глянцем". Каждый элемент, и не только недвижимости, должен говорить: "видите, у нас все gut! Хотите, чтобы и у вас жизнь удалась? Несите деньги нам!". Вообще, общаясь со своим нынешним командиром, я, признаться, узнал об этом бизнесе много такого, что, казалось бы, лежит на поверхности, но додуматься самому… Что называется, все гениальное просто!

Мы с Калачом поднялись по широкой мраморной лестнице. Два охранника в фойе, завидев меня, поспешно изобразили на лицах такое усердие, такое рвение, о каком в армии можно было лишь мечтать. Приятно осознавать, что старые, проверенные советские методы, подкрепленные здоровой толикой капитализма, не только продолжают работать, но и дают совершенно потрясающие результаты!

— Евгений Александрович, — приветливо улыбнулась Наталья — секретарша Сохновского. — Антон Павлович вас уже ждет.

Едва переступив порог кабинета банкира, я сразу понял — что-то случилось. Что-то очень серьезное. В воздухе стоял тяжелый запах валерианы, а на самом коммерсанте лица не было. Таким я его еще ни разу не видел. А, если я говорю, что это так — значит оно так. Антона я знал лет тридцать, и знал его как облупленного. В каких только передрягах нам не пришлось побывать… но такого… такого на моей памяти не было. Впрочем, увидев, что я не один, одноклассник встрепенулся, и даже попытался изобразить на лице слабое подобие улыбки.

— Добрый день, Евгений Александрович, — кивнул он.

— Добрый, Антон Павлович, — ответил я, давая Калачеву знак покинуть помещение.

— Здравствуйте, — поздоровался тот, удивленно таращась на меня, и явно не понимая, что от него требуется.

— Выйди! — грозно прошипел я.

Лешка вернулся в приемную, и я вздохнул с облегчением — мы смогли начать нормальный разговор как нормальные люди. Банкир тоже облегченно вздохнул и буквально растекся по креслу. Непонятно, каким усилием воли держался Сохновский, но теперь остатки крови отхлынули от его лица, и однокашник побледнел еще сильнее, хотя это уже казалось невозможным. Таким я его, уж подавно, никогда не видел.

— Антоха, что стряслось? — взволнованно поинтересовался я.

— Стряслось, — вяло кивнул он, массируя правой рукой левую сторону груди.

Свободной рукой он открыл ящик стола, достал мини-кассету, какие бывают в телефонных автоответчиках или диктофонах, вставил ее в проигрыватель и нажал кнопку. Сквозь шипение и шуршание до меня донесся из динамиков голос банкира:

— Алло?

— Это Са-ахновский Антон Павлавич? — осведомился голос с сильным кавказским акцентом.

— Да, я. Что надо?

— С табой хатят гаварить.

Дальше послышался шум борьбы, звонкий щелчок пощечины и девичьи всхлипы.

— Папа, папа, это я, Даша, — раздался заплаканный голос, в котором, однако, слышался сильный английский акцент. — Спаси меня, пожалуйста.

Снова шум борьбы, серия шлепков и женский плач.

— Ти все слишаль?

— Чего вы хотите?

От звука этого голоса у меня у самого мурашки поползли по спине. Я не раз слышал голос солдат, получивших смертельные ранения, и понимавших, что протянут уже недолго… в голосе Антона звучали те же замогильные интонации.

— Хачу двадцать миллионов долларов. Нэ будэт дэнэг — палучишь сваю сучку па чистям, да?.. Гаварю, да?

— Да, да. Где, когда?

— Ай, таропишься — людэй насмешишь! Завтра гаварить буду.

Пленка закончилась. Мы сидели в гробовой тишине, нарушаемой только шелестом динамиков. Сохновский, дрожащими руками, взял графин с водой, выбивая горлышком об край стакана барабанную дробь, расплескав больше половины по столешнице, налил грамм пятьдесят, затем достал пузырек с валерианой и начал отсчитывать капли. Я достал сигарету, и, машинально, одним щелчком открыл Zippo, одновременно зажигая ее.

Любопытно получается. Даша, насколько я знал — дочка от первого брака одноклассника. Он и женился тогда в шестнадцать лет — пришлось. Если бы не его отец — полковник милиции, та история имела все шансы закончиться более плачевно — времена другие были. Что, как случилось с первой женой банкира — не знаю, я тогда в Ан…э-э… в Африке был, но, если верить слухам, погибла в какой-то перестрелке несколько лет назад. Сам же Антон вскоре женился на Танюхе, бывшей на добрый десяток лет младше его, а Дашу отправил в Лондон. Признаться, до этого момента я думал, что он отправил дочку куда подальше, чтобы не мозолила глаза новой жене, но, будь оно так, коммерсант сейчас отреагировал бы более сдержанно. Значит, отправил Сохновский ребенка, чтобы лишний раз не напоминать себе о той боли, той утрате, что постигла его в девяносто втором. Интересно… еще интересно, с каких это пор в Великобритании творится такой беспредел?

— Звонили из Чечни, — словно прочитав мои мысли, ответил Антон.

— А там-то как она оказалась? — удивился я.

— Она же на журналистике училась, — пояснил банкир. — Поехала с каналом BBC на практику… передачу про войну, мать ее так, делать!

— Сделала, — горько усмехнулся я. — Антоха, ты же понимаешь — платить нельзя. В живых ее точно не оставят.

— Понимаю, — кивнул он. — Потому и вызвал тебя.

— Меня? — я даже поперхнулся дымом. — А я что сделаю? Ты, вообще, себе размах этой кампании представляешь? Нужны люди, техника, оружие… наконец, надо еще успеть добраться до туда! А звонить они будут уже завтра! Завтра, понимаешь? Уложиться в сутки здесь нереально! Надо подключать чекистов, федеральные войска… они, может, и успеют…

— Время я потяну, — заверил Сохновский. — Пара недель у тебя будет, а, может, и больше — как повезет. Люди… да вон их сколько, целая служба безопасности банка! Техника… дам я тебе парочку машин. Несколько для другого они готовились, но и для этого сойдут. А что касается оружия… да я в жизни не поверю, что с твоими связями и моими деньгами достать оружие — такая проблема.

— Ну, знаешь ли… — развел я руками. — Служба безопасности — это, по сути, охранники. В условиях горного боя они проживут минут пять — максимум. Техника… еще посмотреть надо, что там за техника у тебя. Единственное, с чем я не буду спорить — оружие. Уж чего-чего, а этого добра достать можно столько…

— Евген, — Антон схватил меня за рукав. — Все, что хочешь, любые деньги… умоляю тебя, ну я не знаю… хочешь — на колени встану!

— Так, отставить, — гаркнул я. — Ладушки, я согласен. Те же двадцать миллионов, плюс накладные расходы. Если я, или кто-то из мужиков не вернется — их долю получат их семьи. Согласен?

— Да, — с готовностью кивнул коммерсант.

Лицо банкира порозовело, даже глаза заблестели от радости. Неужели, он так сильно в меня верил? Нет, основания были. Если бы не я — Сохновского уже раз двадцать порешили бы. Но это уже перебор…

Согласился я вовсе не из-за денег. Хотя, вернее будет сказать — не только из-за денег. Согласился в память той дружбе, что была между нами в школьные годы. Как, все же, забавно кидает нас жизнь! Антоха списывал у меня и контрольные и домашние работы по математике, сам же с малых лет занимался борьбой, а отец Сохновского, царствие ему небесное, учил сына и стрелять, и бегать и прыгать. Дисциплина у них в доме, как сейчас помню, всегда была даже не железная — стальная. Но в итоге-то я стал военным, а Антон — банкиром! Удивительно!

Хотя… даже в подготовке операции я видел две огромных сложности. Первая — моя жена. Как мне объяснить ей, что я иду воевать, и, возможно, умереть, за чужого ребенка? Нет, когда я сжулил в армии, воевал под чужими знаменами, стрелял в чужих врагов — не было у меня выбора, идти или не идти, стрелять или не стрелять. Родина приказала — и точка. Ни тени сомнения, ни грамма упрека. Но как объяснить ей теперь, объяснить то чувство долга, которое я сам понимал лишь интуитивно? Деньги здесь не помогут.

И вторая трудность — команда. Примерный список участников компании я уже набросал в голове, ребята проверенные. Но если двух-трех, включая Калача, я еще представлял, где искать, то остальных жизнь разбросала по всему Земному шару. И, даже если мне удастся найти их — не факт, что ребята до сих пор живы. А, если живы — не факт, что согласятся. Да, последнее больше зависело от меня, от тех отношений, что сложились с бойцами в разное время в разных уголках бела света. И, конечно, от предложенной суммы. Но самым сложным было именно найти их.

— Кстати, — обернулся я, вспомнив кое-что, дойдя до двери. — Ты всех записываешь?

— Что? — не понял сперва Антон. — Ах, это… нет, только тех, с кем общаюсь.

— Пленки с моим голосом — тоже, — ультимативно заявил я.

— Как скажешь! — кивнул Сохновский.

В приемной, ведя неторопливую беседу с секретаршей, бросающей на парня красноречивые взгляды, меня терпеливо дожидался Леха. На звук открываемой двери он лишь обернулся, слегка кивнул головой, и вернулся к своему занятию. Совсем разболтался!

— Сержант Калачев! — крикнул я.

— Я!

Рефлексы, вбиваемые годами, сработали моментально. Алексей вытянулся по стойке смирно, и даже правая рука уже летела к виску, но бывший военный вовремя вспомнил, что у пустой головы честь не отдают.

— Эх, — вздохнул я. — Ну что, Лешка, похоже, мы едем в командировку.

— В командировку — так в командировку, — равнодушно пожал плечами боксер.

Ну, первый член армии спасения уже есть. Впрочем, куда ему деваться? Наше знакомство с Алексеем состоялось еще в Германии, когда я был лейтенантом — молодым и зеленым. На голову выше меня, примерно на столько же шире в плечах, Калачев, тем не менее, выглядел совершенно не угрожающе. Хотя дураком был еще тем. Вообще, парень больше был похож на медвежонка. Не на медведя, а именно медвежонка — такого косолапого, пухлого, добродушного. Маршировать он так и не научился, да и учить его, с такой-то походкой, занятием было совершенно бесполезным. Потому, как только начинались смотры, ефрейтор Калачев неизменно оказывался в дежурстве. Еще бы! Не дай-то Бог поставить его в строй перед трибунами, на которых находились проверяющие из Москвы. Там не то что отделение или взвод — вся рота незачет по строевой подготовке получила бы. А оно нам надо?

Но караульную службу Алексей нес исправно. Стоит заметить, что у ГСВГ главной проблемой было именно местное население. А то как же — оккупанты… на двадцать третье февраля, двадцатое апреля и девятое мая у внешней колючки собиралась толпа добропорядочных в обычное время бюргеров, выкрикивавших антисоветские лозунги и обстреливавших солдат камнями. Если на первое служивым было, в общем-то, наплевать, поскольку из всего немецкого языка русский солдат, как и сорок лет назад, знал лишь "Гитлер капут" и "хэндэ хох", а значительная часть криков вообще не входила в академический курс немецкого языка, то второе… хотя, нет — вру. Самым употребляемым немецким словом было "фауст" — литровая бутыль шнапса, и "мини-фауст" — полулитровая. Так вот, реагировать спокойно на второе было весьма и весьма затруднительно.

Несмотря на то, что по уставу караульной службы, как только посторонний человек подходил ближе, чем на пятьдесят метров к внешнему ограждению, полагалось окликнуть его: "Halt!", затем — "ZurЭck!", выстрел в воздух, а после не возбранялось и в голову, инструкцию все имели строжайшую — не стрелять, даже если гражданское население перелезет через ограду. Огонь разрешалось вести лишь тогда, когда совершалось явное нападение на часового. И то — сперва в воздух, а потом, если успеешь — куда повезет.

Калачеву же на все это было глубоко насрать. Это после мы узнали, что он кандидат в мастера спорта по боксу, а до этого думали, что просто дурак — родился таким, что поделать? Алексей, заступая на пост, сразу загонял патрон в патронник "Калаша", прятался за бревно, валявшееся там еще с невесть каких времен, упирал на него ствол… возьмите, кто смелый! При обходе постов диалог происходил примерно такой:

— Стой, кто идет! — это кричал Лешка.

— Калач, не стреляй, это я, Евген, командир твой! — это уже кричал я.

— Ты — иди, остальные на месте.

Хотя, последнее было излишне. Эти "остальные", не понаслышке зная ефрейтора, после оклика "стой" уже лежали мордой в грязь или снег.

Драться меня, кстати говоря, учил именно Калач. Я сам его попросил, когда узнал, что солдат — КМС по боксу. Нет, тупо махать кулаками я и до этого умел, да и по силе удар был поставлен неплохо. Он учил меня именно технике боя. Сперва он надевал на руку лапу, я — перчатки, и начинал лупасить по ней, а Лешка корректировал удары, подсказывал, что правильно, что неправильно и так далее. Правой, левой, прямой, боковой, хук… После задача усложнилась. Боксер одевал левую перчатку и только защищался, а я, с обеими руками, пытался ударить его. Надо отдать парню должное — по корпусу я попадал ни раз, а в голову — ни разу. Занятия окончились, когда мне неожиданно прилетело. Прилетело очень даже неплохо — я все столы в каптерке собрал.

— Ты чего, — еле промямлил тогда я. — Ошалел?

— А, Евген, извини, забылся, — начал оправдываться Калачев.

В голове после этого у меня звенело часа два, а жевать нормально смог лишь через неделю. Дурак, что поделать? Но после этого я решил, что здоровье дороже, и в спарринг с ефрейтором больше не вставал, предпочтя боксу рукопашный бой Кадочникова. Самому же Алексею, после победы на чемпионате по боксу среди войск ГСВГ, предлагали остаться в армии сверхсрочно, но уже для продолжения спортивной карьеры. Помню, тогда он обратился ко мне за советом.

— А что такого, — ответил я. — Конечно оставайся! Через два-три года вернешься, у твоей жены уж и парочка детишек будет — все как-то легче.

Не послушал тогда он моего совета. Как оказалось позже — зря. Уйдя в запас сержантом, на гражданке Калач применения себе не нашел — работал сначала грузчиком, потом — водителем. Жена его, один черт, бросила. А как громыхнуло — пошел торгашей трясти. Собственно, там я его во второй раз и встретил и забрал к себе, в службу безопасности банка Сохновского. Дурак-то он, конечно, дураком. Но дело свое знает, и к тому же, Лешка — один из немногих людей, на которых я мог всецело положиться.

Покинув памятник архитектуры, мы снова сели в мой "Гелик". На Калача нашло редкое прозрение, и, пока мы не оказались в автомобиле, боксер не задавал никаких вопросов. Но теперь его прорвало.

— Что случилось? Куда едем? Зачем?

— Не торопись, — осадил его я, нервно покусывая фильтр сигареты. — Все расскажу, но попозже. Ты с Татарином отношения поддерживаешь?

— Созваниваемся иногда, — пожал плечами Алексей. — Он сейчас какую-то шишку в Казани охраняет. А что?

— Пока, может и ничего, — я, покопавшись в карманах, нашел вырванный из блокнота листок с адресом, и протянул его водителю. — Газуй сюда.

Начать я собирался с осмотра техники, которая, по заверению Сохновского, у него была, а надежное средство передвижения нам в любом случае понадобится. Достать оружие, наконец, найти людей — все это можно сделать гораздо быстрее, чем подыскать БТР или БМПшку, дабы добраться до места назначения, а чутье подсказывало мне, что заняться этим придется. Что там может быть у Антона? Бронированный "Мурзик" или "Патрол"? В лучшем случае — "Урал", обшитый дюралевыми пластинами, как мы делали в… в одной восточной стране. Последнее больше подходит для нашей миссии, но все равно — не идеал.

Указанный банкиром адрес находился, что называется, wo sich die FЭchse gute Nacht sagen — на краю географии. В Петровские времена, наверно, это место уже считалось провинцией — глубинкой молодой Российской Империи. Почти три века спустя на месте полей, а, может, разрушенной дворянской усадьбы, здесь возвышался забор из бетонных плит с егозой поверху. От угла, где на бетоне коричневой краской чьим-то корявым подчерком было выведено "54-П", до ворот мы ехали еще минут десять.

Створки ворот, окрашенные выцветшей темно-зеленой краской, со ржавыми следами бывших когда-то на них пятиконечный звезд, при приближении "Мурзика" раздвинулись на удивление легко и бесшумно. G500, ведомый Калачом, заехал во двор, и ворота так же неслышно закрылись. Вообще, само то, что они закрылись, я понял лишь по движению тени по гравию. На территории базы, в жутком беспорядке, валялись тонны металлолома, когда-то бывшими транспортными средствами и боевыми машинами. В одном остове я узнал ленд-лизовский "Додж-5", чуть дальше лежал на брюхе корпус БМД без башни, у забора — американский "Шерман", а рядом… я мог и ошибаться, но, угловатая штука с длинным носом сильно напоминала башню от немецкого "Тигра" времен Второй Мировой. Любопытно, что это за место, и почему я раньше про него ни сном, ни духом?

— Глянь, — пихнул меня локтем в бок сержант. — Это же Ил-2!

И то верно — у самой стены ангара лежал полураздетый скелет фюзеляжа самолета. Какого — затрудняюсь ответить, я небольшой спец в истории военного авиастроения, так что оставалось поверить Алексею. У этого парня на леске, натянутой под потолком из угла в угол, висит с десяток пластмассовых моделей самолетов.

Крутя головами по сторонам, осматривая экспонаты, оставшиеся, наверно, от всех войн за последние полвека, мы не сразу заметили человека в сером комбинезоне с масляными пятнами, подпоясанного ремнем с пряжкой, в центре которой был изображен орел, запустивший когти в свастику, и надписью "Gott mit uns" по кругу. Калачев еле успел остановить "Гелика". Еще пара секунд — и мужика пришлось бы соскребать с решетки радиатора.

— Че рот раззявил? — крикнул боксер, спрыгивая с подножки. — Еще чуть-чуть, и пришлось бы машину от…

И тут он осекся. В бледно-голубых глазах механика на краткую долю секунды мелькнуло что-то такое, что, стыдно признаться, и мне стало жутковато. Но в следующее мгновение мужик улыбнулся так широко и так добродушно, что я решил — показалось.

— Женя и Алеша, от Сохновского, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес он.

— Ага, — кивнул я. — А ты?

— А я — Иван, — небрежно махнул рукой мастер. — Пойдемте.

И, не дожидаясь нас, развернулся и зашагал в раскрытую пасть ангара. Что-то мне подсказывало, что он такой же Иван, как и Калач — Герхард.

В самом здании стояли такие же раритеты, но в несравненно лучшем состоянии. Был здесь и пахнущий свежей краской Т-34, и полугусеничный "Остин-Путиловский", с которого еще Ленин речи толкал. В центре зала лежало серебристое веретено с четырьмя красными кольцами на капоте. Рядом же стояли четыре колеса, больше похожих на велосипедные, или, в крайнем случае — мотоциклетные.

— Audi? — поинтересовался Калач.

— Auto Union, — поправил его Иван.

— Слышь, а зачем все это? — не унимался Леха.

— Ну ты спросил! — усмехнулся мастер. — Знаешь, сколько янки за "тридцать четверку" отвалят? На таких, — он ткнул большим пальцем за плечо, где остался "Мурзик". — Штук на двадцать хватит.

— А откуда? — поинтересовался сержант.

— Места знать надо, — отмахнулся хозяин гаража.

— Но нам-то "тридцать четверка" без надобности, — напомнил я.

— Для вас — вот это, — проводник опустил рубильник, и в конце зала, поморгав, зажглись люминесцентные лампы.

Как уже говорилось, я ожидал увидеть какой-нибудь внедорожник, обшитый кевларом, с пуленепробиваемыми стеклами. В лучшем случае — армейский грузовик. Среди всей этой техники — пускай даже БМПшку, но то, что хранилось здесь, превосходило все, даже самые смелые опасения! В дальнем конце ангара стояли две совершенно потрясающие темно-серые бронированные машины, в которых безошибочно узнавались черты БТР-80. Впрочем, черты — да, скажу больше — при изготовлении этих бронеходов, скорее всего, в качестве доноров и использовались БТР-80, претерпевшие, однако, значительные изменения.

В первую очередь в глаза бросались дополнительные бронированные щиты, на две трети закрывающие задние катки. По периметру машин выступали пусковые шахты зарядов комплекса активной защиты "Арена", а над башнями возвышались цилиндры радаров системы защиты. Сама башня вообще изменилась до неузнаваемости — с боков темнели по два тубуса противотанкового комплекса "Корнет", у одной машины вместо ПКТ торчал ствол второго КПВТ, у второй — шестиствольный пулемет незнакомой мне системы.

— Verdammte Scheisse, — тока и смог выдавить из себя я.

Калач сказал нечто подобное, но на родном языке.

— Нравится? — усмехнулся мужичонка, довольный произведенным эффектом. — Перед вами — Транспорт Бронированный Специальный… ТБС-93, построенные по правительственному заказу весной 1993 года на базе БТР-80. По идее, предназначались для эвакуации… — здесь он указал подбородком на фермы перекрытия ангара.

— Сколько же Антон за них отвалил? — присвистнул я.

— Да какая разница? — отмахнулся механик. — Он сказал отдать их вам, я отдаю.

— Спасибо, — растерянно пробормотал я. — И многое здесь доработали?

— Немало, — кивнул Иван. — Многослойная броня толщиной шестьдесят миллиметров спереди и сорок — по бокам, сверху и сзади. Двигатель — дизельный V-12 "Катерпиллар" с ТНВД, мощностью… готовы? Тысяча двести восемьдесят лошадиных сил! Системы РХБЗ убрали, но, зато, поставили дополнительные топливные баки, емкости с питьевой водой, системы защиты "Арена" и противотанковые комплексы "Корнет". На одной машине вместо ПКТ — второй КПВТ, на второй… у-у-у! Авиационная шестиствольная пушка Грязева-Шипунова ГШ-6-23, калибра 23 миллиметра! Конечно, машины получились тяжеловатыми, и плавают исключительно как топоры, но не для регаты они строились. Развивают скорость до ста пятидесяти по шоссе, и до восьмидесяти по грунтовке…

— Неслабо, — покачал головой Калач.

— … при запасе хода в тысячу двести километров, — продолжал гид, не обращая внимания на Алексея. — Дымовые гранаты, СРДВШ, лебедка и все остальное, что нужно — осталась. Да вы внутрь посмотрите! Там теперь даже кофеварка есть!

Я заглянул внутрь и обомлел. Кроме кофеварки, здесь еще оказался холодильник, микроволновая печь, телевизор с видеопроигрывателем, спутниковый телефон, и многое другое, о предназначении чего я пока еще только догадывался. Конечно, неизвестным конструкторам пришлось пожертвовать полезным пространством, так что вместо семи десантных мест осталось три кожаных кресла, и в башне — только одно. Ага, плюс водитель. Итого, получается, по пять мест в каждой машине, умножить на два — десять. Минус одно место под заложницу. Нет, конечно я понимал, что минус одно — это весьма и весьма оптимистично. Даже слишком самонадеянно. Но о том, что кто-то из ребят, скорее всего, не вернется, я пока старался не думать.

Девять… Это меня несколько огорчило — я планировал взять в кампанию человек двенадцать-пятнадцать. Но, с другой стороны, тогда я еще не знал, что за чудо-машины скрывает банкир.

На обратном пути я, перевернув половину бардачка, нашел свою старую записную книжку. Небольшая, потертая книжица, распухшая от вклеенных листков, бережно хранила в себе большую часть моей жизни. Здесь содержались координаты людей, которые переехали черт знает когда и черт знает куда, были и те, память о которых сохранилась лишь на бумаге, а сами они давно умерли.

Перелистав страницы, я нашел нужное имя: "п/п-к Мороз". Бывший особист из Катманду, старый чекист, вне всяких сомнений мог оказать неслабую поддержку во всем нашем мероприятии. Хотя бы потому, что бывших там не бывает. Несколько его старых номеров было густо заштриховано, но последний, накарябанный мелкими значками на полях, с Московским кодом перед ним, скорее всего, до сих пор принадлежал старому лису. Опять же, скорее всего — еще не означает точно, но надежда, как известно, умирает последней. Мысленно перекрестившись, я снял с пояса мобилу и набрал на клавиатуре нужные цифры. Ответили почти сразу:

— Дежурный капитан Старшинов у аппарата! — раздался четкий, бодрый голос с той стороны.

Я чуть не совершил ошибку, ляпнув про "подполковника Мороз". Скорее всего, офицер уже дослужился до полковника. А, может и нет?

— Мороза Павла Константиновича могу услышать? — нашел я выход из щекотливой ситуации.

— Как вас представить?

Ура! В яблочко! Слава Богу, чекист не сменил кабинет ни на другой, ни на качалку у окна.

— Майор Железняк беспокоит, — представился я.

— Ожидайте… — произнес капитан, и несколько секунд спустя продолжил: — Соединяю.

— Здравья желаю, все еще майор Железняк! — услышал я знакомый голос.

— Здравья желаю, товарищ полковник! — постарался угадать я.

— Чего? Какой, нахрен, полковник? — взревел Павел.

— Неужели, до сих пор подполковник? — хохотнул я.

— Ты, Евгений, вконец белены объелся! Бери выше! Генерал-майор!

Verdammte Scheisse! С генерала Мороза я мог стребовать гораздо больше, нежели с полковника Мороза. Старый знакомый попал по-крупному…

— Ого! — присвистнул я. — Поздравляю! Давно?

— Второй день! — гордо ответил офицер.

— Ощутимо, — согласился я. — И на груди его широкой…

— Не в один, а семь рядов, — продолжил за меня особист.

— Одна медаль висела кучей, и та — за выслугу годов! — закончили мы в один голос.

— Эх, Женька, Женька, — вздохнул Мороз. — Как мы с тобой в… хотя, ладно. Не говори, что ты специально позвонил, чтобы поздравить меня…

— Я службам собственной безопасности никогда не врал, и врать не собираюсь, — соврал я. — Паша, мне надо несколько ребят найти… причем, желательно, чтобы через неделю они были здесь.

— Я бы еще знал, где оно, твое "здесь" находится… диктуй.

И я, серьезно подстраховавшись, дал генералу список из двадцати имен. Даже если он сможет найти хотя бы половину, я в накладе не останусь. А если всех — что же, будет из чего выбирать!

— Нихрена себе, несколько! — возмутился Мороз. — Это все?

— Нет! Мне нужно оружие, надежный человек в Чечне… так, и переправить туда около пятидесяти тонн груза. Самолетом, конечно, — закончил я список.

— Да ты точно белены объелся! — рассмеялся Павел. — Ладно завтра к вечеру перезвоню. Кстати, с тебя коньяк!

— Ладушки, — согласился я. — А за твои труды?

— Я же сказал — конь-як, — повторил чекист. — Отбой.

— Отбой, — растерянно кивнул я.

Вот тебе и два! Получается, что больше половины проблем решились одним телефонным звонком! И, если бы не покупка двух бронеходов, подготовка ко всей спасательной операции стоила всего бутылку коньяка! Наверно, такое возможно только в России!

— Приехали, — Калач остановил "Гелика" перед моим подъездом.

Оставалась еще одна ощутимая проблема — Олеся с Оксаной. Как сказать жене и дочери, что я скоро поеду в Тмутаракань, где, еще и, постреливают, я до сих пор не придумал. А потому решил не говорить пока ничего. Представится удобный случай — скажу, а нет — скажу перед самым стартом.

— Ты это… — повернулся я к Алексею. — Лесе с Ксюхой пока ничего не говори. А то…

— Да понял я тебя, — отмахнулся сержант. — Не маленький.

— Вот и ладушки, — улыбнулся я. — Завтра в восемь жду.

— Так точно! — ответил боксер.

Я вышел из машины и достал из пачки последнюю сигарету. Рабочий день закончился, как обычно, вовремя. Щелчком открыв зажигалку, я прикурил, и отправился к ларьку за новой пачкой. Естественно, после встречи с банкоматом — не "LM".

Глава 2

На следующий день Лешка приехал на удивление вовремя. Вообще, зная пунктуальность боксера, у которого слово "выезжаю" означало "сейчас согрею борщ, поем, попью чайку, дочитаю газету и приеду", я ждал его не раньше девяти. Этим он, скорее всего, заразился от бывшей жены. Да, на первый взгляд удивительно, как такой человек может работать в службе безопасности банка, но, вспомнив, что Калачев — кто-то вроде моего "прикрепленного", выражаясь совдеповским языком, то все сразу становится на свои места. Со мной не забалуешь!

В общем, когда Алексей позвонил и доложился, что уже ждет у подъезда, я только разместился перед телевизором с чашкой кофе. Если "Диалоги о рыбалке" я еще, скрепя сердце, мог досмотреть не до конца, то покинуть уютное кресло, не допив кофе и не затушив в пустой кружке утреннюю сигарету, я не мог никак. Лишь покончив с этими делами, я снял со стула наплечную кобуру с "Макаром", напялил ее на себя, надел сверху пиджак, и вышел во двор.

— Чего теперь? — первым делом поинтересовался сержант.

— А вот теперь звони Татарину, — ответил я.

— Не рановато? — усомнился боец.

— У них уж половина десятого, — ответил я. — Или, даже половина одиннадцатого…

Второй, а, считая со мной, третий участник экспедиции — Татарин, или же, если по паспорту — Булат Закиров, как и Калачев, служил под моим началом еще в ГДР. Кстати говоря, татарином по национальности он никогда не был, лишь родился в Казани. Насколько я знал, татарской крови в нем вообще не было ни капли: мать — армянка, а отец — казах. Но сам Булат, тем не менее, был глубоко убежден, что не кровь родителей определяет принадлежность ребенка к той или иной народности, а место рождения.

Примерно через год службы Закирова в нашу часть пришло очередное пополнение срочников, и был среди них рядовой Виль Накиев. Вот уж кто и был чистокровным татарином, так именно он — высокий, сухожилый, смуглый. На вопрос, который прочие солдаты задавали обоим с несомненным подвохом, чем татарин отличается от башкира, оба отвечали одинаково: "татарин на коне едет, а башкирин рядом бежит". Впрочем, на этом сходство Накиева с невысоким, круглолицым Закировым заканчивалось, как и их взгляды на национальную принадлежность.

— Татарин? Кто, ты? — кричал Булат, почти стуча себя пятками по груди. — С хера ли баня-то упала? Ты где родился? В Самаре? А я — в Казани! Значит это я чистокровный татарин, а ты — так, невесть что!

Но в мой красный список он попал, конечно не за это. Не знаю, где он научился, но стрелял молодой солдат отменно, причем из всего. Одним из упражнений тогда была стрельба сходу. Оно и понятно — теоретически мы учили солдат убивать и оставаться при этом в живых. Слова Ганнибала "успех измеряется кровью — вашей, или ваших врагов", пожалуй, будут иметь вес во все времена. Вне всяких сомнений, попасть в движущуюся фигуру намного сложнее, чем в бойца, который, стоя на месте, прицеливается и спускает крючок. Это с одной стороны. С другой стороны, на ходу и самому солдату попасть в цель гораздо сложнее. При стрельбе лежа-то руки дрожат, а что говорить о стрельбе, когда ствол "калаша" качается в такт походке? Плюс-минус сантиметр на дистанции в триста метров превращается в десятки метров разброса!

Бывалые офицеры учили солдат такой хитрости — перед выстрелом замереть, и, перенеся вес на одну ногу и имитируя шаг второй, выпустить маслину. Чистой воды показуха. Мало того, что скорость движения заметно падает, так еще и солдат на те доли секунды, что он имитирует шаг, становится отличной целью. Закиров же, идя быстрым шагом, клал пули от живота точнехонько в грудную мишень!

Стрельбой из АКМ, ПМ и СВД его таланты не ограничивались. Стоит еще раз отметить специфику Советской армии, в которой далеко не после каждого упражнения следовало сдавать гильзы. Кстати, пошло-то это с рубежа сороковых и пятидесятых годов, когда, даже покидая казармы, бойцы, в целях секретности, зачехляли новейший тогда АК-47. Да и гильзы собирали подчистую, чтобы янкели не узнали калибр секретного оружия. В общем, здесь изощренный мозг русского солдата начинал работать примерно так: если гильзы сдавать не обязательно, то и выпускать все патроны необязательно, значит их можно сховать! Не для продажи, естественно — Боже упаси! Сохранялись патроны с вершинкой пули, окрашенной зеленоватой краской — трассеры. В самом деле, зачем их тратить днем, когда на ночных стрельбах можно зарядить полный магазин трассеров, и дать длинную очередь? Красиво же!

Ховались такие патроны в тревожных мешках, подвязанных у каждого солдата под койкой. И то верно — лучшей нычки придумать сложно — тревожные мешки, в которых хранилась смена одежды, аптечка и сухпаек на три дня, были святыней и у "дедов". Время такое было — громыхнуть могло в любой момент, и забрать у салаги, скажем сухпаек… а если завтра война? Короче говоря, такой поступок не приветствовался, и потому, кроме предметов, положенных уставом, в тревожных мешках прятали и трассеры. И не только 7,62х39 мм от АКМ — так же пулеметные 7,62х54R для ПКТ, и, даже, 14,5 мм для КПВТ! Словом, ночные учебно-боевые стрельбы были зрелищем совершенно потрясающей красоты, но степенью высочайшей крутизны считалось написать трассерами из БМПшного пулемета Калашникова на ночном небосклоне, усыпанном звездами, три буквы — "ДМБ".

Надо же было такому случиться, что по дурости, наглости, или незнанию, Булат решил продемонстрировать свой подчерк во время очередной комиссии из Москвы… с этого момента, и до конца службы Татарина, дежурство по кухне второй роты автоматически означало, что в наряд идет Закиров и еще несколько особо отличившихся. Причем, если особо отличившиеся раз от разу менялись, то величина "Закиров" оставалась константой.

Кстати, начиная с этого времени, снайпер стал резко худеть, и я понимаю почему! Сам один раз, мельком, видел, как и из чего готовится пища на армейской кухне — процесс, не объясняемый ни одним из известных законов химии и физики, в результате которого нечто совершенно несъедобное, содержащее одни и те же ингредиенты, превращается в первое, второе, третье или компот — и то неделю есть не мог, чего уж говорить о Татарине? И это, хочу заметить, за границей, в ГДР! Как и чем кормили солдат в самом Союзе я и представить боялся. Постепенно, раз от разу, солдаты стали замечать, что пища наряда Булата отличается не только тем, что ее можно было без опасения за сохранность алюминия брать ложкой — она отличалась вкусом! Вкус первого блюда отличался от второго, и совершенно не был похож на вкус компота! Закиров научился готовить, и из чего — из того, что было на армейской кухне! Событие совершенно из ряда вон выходящее…

Конечно, доверять я ему, доверял — иначе и быть не могло. И как специалисту, и как человеку. Но, как у человека, у Татарина был один ощутимый минус, бывший, однако, большим плюсом для специалиста.

— Евген, — повернулся ко мне Лешка, прикрыв трубку рукой. — Он говорит, что меньше, чем за миллион, он не согласен.

Вот! Это и есть тот самый минус. А, может, и плюс — как посмотреть.

— Дай сюда, — я забрал у Калача телефон. — Татарин, это Железняк говорит…

— Да и тебе, командир, то же самое скажу, — ответил снайпер. — Меньше, чем за миллион — ни-ни.

— Ладушки, — усмехнулся я. — Миллион.

— Не рублей, — поспешно поправился Закиров.

— Естественно, не рублей, — согласился я.

В трубке повисло натянутое молчание.

— Э-э… когда приехать, командир?

— Завтра утром.

— Есть, товарищ майор! Разрешите приступать?

Вот нас и трое… теперь самое время связаться с Сохновским, дабы выяснить, получилось у него навешать лапши на уши похитителям, или нет. Впрочем, в успехе этой микро операции я почти не сомневался. Ну не был бы банкир тем, кто он есть, если бы не умел как следует компостировать голову своим партнерам и клиентам! Но самый ценный жизненный груз — опыт, учил, что доверять, кончено, можно чему угодно, даже своей интуиции. Но проверить, все же, было бы недурно.

Антон перезвонил сам, когда мы подъезжали ко двору, где я родился и провел детство, дабы встретиться с четвертым членом команды — Геркой Маркиным. Бывший спортсмен, автогонщик, как нельзя лучше подходил на роль водителя командирских двух с половиной десятков тонн металла. Помню, лет десять назад, после того, как он домчал меня на старом "двадцать один сорок" до Москвы, уложившись в три часа, а потом — дал круг по МКАД за сорок минут, я вообще зарекся садиться с ним в одну машину. И оказался прав — на одном из этапов кубка "Дружбы народов" Гера не справился с управлением и вылетел в повороте, покосив с десяток человек. Так закончилась его спортивная карьера, но началась другая — карьера водителя-дальнобойщика, возможно, менее славная, и на кусок хлеба перепадало меньше… приходилось мазать масло сразу на колбасу.

— Знаешь, — задумчиво произнес банкир. — Это оказалось даже легче, чем я думал…

— Gott mit uns, — улыбнулся я. — Чтобы и все остальное прошло так же.

— Больше похоже на тост, — заметил Сохновский. — В общем, как я и обещал, у тебя есть две недели. Будет что нужно — деньги, или еще что — сразу звони.

— Да, кстати, — вспомнил я. — На счет тоста. Нужна бутылка коньяку.

— Не рановато праздновать?

— Какой праздновать? Мне за оружие и самолет расплатиться надо! — отрапортовал я.

— Чтоб мне все так легко давалось, — вздохнул в трубку одноклассник.

К вечеру, как и обещал, отзвонился Мороз. Разговор начался с весьма неутешительных новостей — из списка в двадцать человек в живых остались лишь пятнадцать, из которых двое находились в психушке, еще трое — в инвалидном кресле. Из оставшихся — троих даже ему, генералу, выдернуть никак не удастся. Оставалось только догадываться, где и какие задания Родины выполняют ребята… Однако, для собственного спокойствия я не стал этого делать. Еще двое могли подъехать минимум через месяц, этих тоже пришлось вычеркнуть. Оставалось пятеро. В принципе, такой расклад меня вполне устраивал — получалось ровно девять человек, как назгулов у Толкиена. Безо всяких там половинок, четвертей и десятых долей. Четверо подъедут через три-пять дней, а еще один… последний кандидат, как оказалось в настоящее время служил в управлении генерала!

— Да? — удивился я. — И кто же это?

— Капитан Замышляев, — ответил Мороз.

Ну да, следовало догадаться. Игорь Замышляев — человек с небывалым везением. Он и в мой список попал лишь благодаря этому качеству. Не потому что ему повезло попасть, а потому что я считал весьма недурным иметь в команде такой талисманчик.

Игорю, редкостному раздолбаю, везло во всем и всегда. Это был как раз тот уровень удачи, везения, который не поддается никакой логике и никакому здравому объяснению. Словно какие-то высшие силы подталкивают его, направляя по жизни. Почаще бы включал голову — глядишь, уже полковником был бы.

Самый выдающийся пример его везения — один случай на Кубе, где мы охраняли наши ракеты. Тьфу, совсем забыл, что на Острове Свободы Советских боеголовок никогда не было… в общем, выполняли задание Родины и партии. Одним совершенно обычным вечером лейтенант Замышляев приволок в часть древнюю старушенцию. На первый взгляд бабушка — божий одуванчик. Как рассказывал Игорь, копалась в мусорных баках, куда свозились отходы с нашей части. Подозрений, по большому счету, никаких и не возникло — просто решил немного прикольнуться. Внести, так сказать, разнообразие в тяготы и лишения военной службы.

Но самое удивительное началось, когда бабушка попросилась в туалет. Только здесь оказалось, что старушка — и не старушка вовсе. Даже не женщина, пусть и преклонного возраста, а переодетый, искусно загримированный, американский шпион. Замышляеву, с разгону, чуть было Героя не дали, но вовремя спохватились, и решили что двухнедельного отпуска в Союз молодому офицеру более чем достаточно. Неслабо парень прикололся…

Что тут началось в части! Бедных кубинцев в особый отдел каждый день приводили десятками. Первым делом, конечно, под подозрение попадали те, кому под шестьдесят. Потом, естественно, все остальные. Терпению особистов настал конец, когда один прапор, который меньше чем трех "шпионов" ежедневно не притаскивал, сдал на руки чекистов двенадцатилетнюю девчонку, утверждая, что уж кто-кто, а она — точно цэрэушница. Прапорщик схлопотал пять суток ареста, а остальные военнослужащие получили четкое внушение, что если еще хоть раз… так охота на агентов иностранных разведок закончилась, и Куба зажила спокойной, мирной жизнью.

Личный состав, как и обещал Мороз, был полностью собран через пять дней, к нашей миссии добавились: Павел Елисеев, Тарас Мищенко, Юрий Маковецкий и Наиль Сафин. Всего — девять человек. Ну, точно — слуги Кольца. Все — отличные, проверенные мужики, с каждым из которых, в свое время, я прошел и огонь и воду. Как я успел заметить, множество коллективов, сплоченных команд распадаются именно тогда, когда приходит пора последнего испытания — медных труб. Не могут поделить лавры ни по совести, ни по-честному, ни поровну. Нам до этого было еще далеко — мы ведь даже не начали!

Если я чего и боялся вначале — так это внутренних трений в коллективе, и на первые два-три дня без этого не обошлось: Булат с Наилем волком смотрели друг на друга, выясняя, кто и них на коне едет, а кто рядом бежит. Но вскоре Татарин с башкиром дружно уминали сало, или же "визжалово", как они его называли, конфискованное у Мищенко.

— А что такого? — удивлялся Булат. — Я вижу, он ест, значит он меня не сдаст. А он видит, что и я ем, значит и я его не сдам.

Отношение Наиля к религии мне стало понятно еще в Ливии, где он застукал нашего связного, стоит заметить, мусульманина, за курением. Как же так? Это же грех? Но Акбаш смог выкрутиться.

— Это же маленький грех! Пять раз помолюсь, и Аллах простит!

Не знал ливиец, с кем он связался. Башкир, сразу, не отходя от касса, и предложил Акбашу:

— А давай тогда ты неделю курить не будешь, а потом мы с тобой забухаем! Это же все компенсирует?

Я ожидал, что араб сразу откажется, или согласится — в зависимости от того, что на этот счет говорит ислам. Но он задумался! На полном серьезе задумался, уйдя в себя минут на десять! Наверно, перелистывал в голове Коран, в поисках подходящей главы. В итоге, все же, отказался, сочтя "забухать" слишком большим грехом.

Последние десять дней вообще были сущим адом. Почти одновременно с оставшимися бойцами подошло и оружие, обещанное генералом, и, хотя в выборе стволов я особо не заморачивался — АК-103 калибра 7,62 мм с подствольниками и ПБС, Стечкины АПБ — все было не ново, но, как оказалось, некоторые, в том числе и я, успели позабыть, с какой стороны автомат берется. Пришлось расстреливать тысячи патронов, чтобы вспомнить, как это вообще делается. Были и совершенно новые образцы, которые многие из нас и в глаза-то ни разу не видели, не говоря о каком-то опыте — та же винтовка В-94 или стрелково-гранатометные комплексы "Гроза". Но я и взял-то их исключительно по настоянию Мороза, как игрушки. Да и мало ли чего… своя ноша, как известно, карман не тянет. А броневики, купленные Антоном, с легкостью могли вывезти и не такой груз.

Кстати, ГШ-6-23 всем пришлась по вкусу. Один звук, с которым она выплевывала иглы, чего стоил! НСВТ, или, тот же КПВТ звучит так, словно ребенок быстро колотит палкой по пустому ведру. Авиационная же пушка ревела, как гром, грохотала, как будто тот же ребенок насыпал в то же ведро камней, и пустил его под уклон. Деревья на берегу залива ГШ сносила не хуже бензопил, а то и гораздо лучше. Через пять тысяч пулеметаний в лесу образовывалась неплохая просека, по которой свободно проходили оба БТРа. Одно плохо — боекомплект в десять тысяч патронов, весящий, около пяти тонн, шестиствольная пушка выплевывала за считанные минуты.

Две недели — казалось бы, бесконечно маленький промежуток времени, чтобы подготовить такую операцию в практически кустарных условиях. Две недели, полмесяца, одна двадцать четвертая года… но одна полуторатысячная средней жизни! И вот здесь становится немного не по себе, когда начинаешь задумываться о том, что в жизни всего около полутора тысяч таких промежутков… нет, согласен, у кого-то больше, у кого-то меньше, но всего полторы тысячи, из которых половина уже прожита! Причем прожита-то лучшая половина, моложе мы не становимся.

Для меня эти две недели стали маленькой жизнью, в течение которой я почти не видел своих девочек. А каково приходится Даше в плену у боевиков? Если я просто очнулся, и обнаружил, что вот он, последний день подготовки, то для нее-то, скорее всего, время тянулось гораздо медленнее. Но сам кошмар-то еще и не начался! Он начнется только завтра, и что, где, как… там уж Бог рассудит.

И самое поганое то, что Леся с Ксютой терялись в догадках, не зная и не понимая, что со мной происходит. Старт, точка отсчета, начало операции, или, уж совсем по-военному, час "Ч" назначен на завтра, на половину седьмого утра, а я до сих пор так ничего не сказал своим девочкам… молчать дальше было уже попросту невозможно. Домой последним вечером я поднимался в крайне подавленном настроении. В самом деле, не могу же я сказать, что пошел за хлебом, а вернуться через неделю? Если вообще вернуться… надо было срочно что-то придумать. Тот подходящий момент, на который я так надеялся, все не наступал и уже вряд ли наступит.

Настроение и так не красноармейское, а какой-то ублюдок в очередной раз выкрутил лампочку в подъезде, так что подниматься по лестнице пришлось на ощупь. Или, "по записи", как говорит Гера, вспоминая свое раллийное прошлое.

Достигнув предпоследнего пролета, я услышал на своей площадке чьи-то голоса. Один — девичий, в котором я узнал Ксюту. Второй — мужской, совершенно мне не знакомый.

— Ну че ты ломаешься, — уговаривал мужской голос. — Как целка-неберучка.

— Володя, ты совсем дурак? — раздраженно ответила дочка. — Сказала же — у меня маменька дома. И отец скоро вернется.

— Да я на комфорте и не настаиваю… давай хоть в подъезде?

— В подъезде? — фыркнула девчонка. — Ты дурак — нет? Еще что придумаешь! И, вообще, я сегодня не могу!

— Ах, не можешь! В клубешник на халяву можешь, а трахнуться — сразу не можешь? Тогда отсосешь! — заключил маленький mistkerl.

— Володя, ты…

— Сосать, сука!

Последние слова были подкреплены пощечиной. Ох, не ту девочку ты выбрал… Кольцо у меня выдернуло окончательно. Словно призрак, за одно мгновение я пролетел лестничный марш, и, ориентируясь по звуку борьбы, схватив дерущихся за загривки, растащил из в стороны, держа на весу на вытянутых руках. Тело полегче в левой руке, пахнущее духами, несомненно принадлежало моей дочери. А гораздо более тяжелая, трепыхающаяся туша в правой — неудавшемуся насильнику.

— Папка! — обрадовано вскрикнула Оксанка.

— Че за… — попробовал возмутиться парень.

Пришлось его заткнуть, воздействовав на речевой центр подъездной стеной, который, как известно, у правшей находится в правом полушарии. Хотя, могу и ошибаться. Нет, вряд ли — ублюдок же заткнулся!

Резко распахнулась дверь в нашу квартиру, и в дверном проеме, освещенная из-за спины так, что остался виден лишь стройный силуэт, такой же прекрасный, как и много лет назад, показалась Олеся в коротенькой ночнушке, едва доходящей до середины бедра. Ее растрепанные волосы, подсвеченные электрическим светом, создавали вокруг головки совершенно мистический сияющий ореол.

— Что здесь происходит? — грозно осведомилась жена.

— Да так, — буркнул я, ставя Ксюту на ноги. — Тут кое-кто отсосать хочет.

— Что!? — не поняла Леся.

— Мама, мама, уже все в порядке, — принялась успокаивать ее дочка.

Теперь я смог рассмотреть насильника. Узкое прыщавое лицо, острый нос, густая черная шевелюра. Единственной примечательной особенностью были ярко-синие глаза. На них, наверно, и повелась моя дочурка.

— Так, говоришь, пососать хочешь? — мрачно усмехнулся я, доставая левой рукой из наплечной кобуры Макарова.

Не самое легкое, должен заметить, занятие, извлечь левой рукой шпалер из кобуры, висящей подмышкой слева же. Но я справился с этим блестяще, большим пальцем опустив флажок предохранителя и им же взведя курок. Володя, словно завороженный, смотрел на вороненую сталь волыны, стертую до блеска на сгибах штамповки затворной рамы.

— Рот открой, — тихо приказал я.

Парень лишь испуганно замотал головой.

— Ты че, schwanzlutscher, не понял что ли? Я сказал — рот открой.

— Папа, может, не… — сжалилась дочурка.

— Так, отставить! — рыкнул я. — Не хочешь — не надо.

Коротко, без замаха, разбивая плотно сжатые губы и вышибая тесно стиснутые передние зубы, я воткнул ствол скрипки в рот ублюдка. Тот сдавленно запищал, а из глаз брызнули слезы.

— А то ты думал! — оскалившись, произнес я. — Хочешь кататься — хоти и саночки возить. Соси давай.

— Женя, в самом деле, хватит уже, — скривившись от отвращения, вымолвила Леся.

— Ладушки, — согласился я, вытаскивая петарду из пасти ублюдка. — Вали отсюда, schwuchtel.

Володя, выплюнув на бетонный пол зубы, вперемешку с кровью, отчаянно скуля, шатаясь, словно пьяный, спотыкаясь, побрел вниз по лестнице. Вытащив обойму, передернув, прикрыв ладонью окно экстрактора, затвор, я протянул пистолет Ксюте.

— Доча, почисти, пожалуйста, — попросил я.

Брезгливо взяв Макарова двумя пальцами за ремешок, стараясь не прикасаться к стволу, с которого капала слюна, приправленная кровью, девчонка пошла в ванную. Чистить оружие, как и стрелять и него, я научил ребенка еще до того, как она на двухколесном велосипеде ездить научилась.

— Женя, что с тобой случилось? — поинтересовалась жена. — Ты последние две недели сам не свой… я тебя вообще не узнаю! А это… поставил бы парню фингал под глазом — и хватит! Зачем так-то?

Нервы. Нервы, и в самом деле, стали ни к черту.

— Малыш, я утром уезжаю, — признался я.

— Как? Далеко? На сколько? — засыпала меня вопросами Олеся.

— Могу соврать, или ничего не сказать, — ответил я.

— Тогда лучше молчи, — вздохнула супруга, обняв меня и положив голову на плечо.

Глава 3

Тяжелая транспортная машина АН-124, по размерам лишь немного уступающая авианосцу, коснулась земли Северного Кавказа. Два бронехода, спрятанные в брюхе транспорта, слегка покачнулись на гидропневматике подвески. Теперь пути обратно точно нет — только вперед! Самолет, поднимая пыль взлетно-посадочной полосы турбинами, покатился по бетонке, гася скорость. Служащие базы, не занятые приемкой грузовика, равнодушно скользнув взглядом по фюзеляжу транспорта, продолжали заниматься своими повседневными обязанностями. Да, для них прибытие такой машины дело совершенно привычное. Ведь эта военная база — едва ли не единственный аэродром на сотни километров вокруг, способный принимать самолеты такого класса.

АН, почти остановившись, завернул в отстойник и замер, докатившись до УАЗика со снятым брезентом. В чреве самолета что-то гулко ухнуло, огромный задний люк поднялся вверх, а трап — наоборот спустился вниз. Первым, по праву командира, по сходням спустился я, за мной — остальные члены команды, исключая пилотов бронетранспортеров.

Мужчина среднего роста, поджарый, с проступающей сединой на висках, в зеленом пятнистом камуфляже, с майорскими звездами на погонах, отчеканив последние несколько метров строевым шагом, встал подле нас по стойке смирно и взял по козырек. Не знаю, что ему сказал Мороз, но он явно ожидал увидеть не ребят в серой форме без знаков различий, обвешанных оружием как новогодняя елка игрушками.

— Здравья желаю, товарищ полковник! — прокричал он, изучая наши лица, и, очевидно, пытаясь понять, кто старший группы.

Полковник? Ну это генерал загнул… несколько лет назад было бы приятно, но сейчас, когда я понял, что не количество звезд является показателем счастья, мне было глубоко параллельно. Вообще же интересно, что такого ему наплел Паша?

— Евгений, — представился я, протягивая ладонь.

— Майор Сорокин, — ответил тот, неуверенно отвечая на рукопожатие. — Генерал-майор Мороз предупредил, что прибудет спецгруппа, но я и подумать не мог…

— Фюрер думает за нас, — улыбнулся я. — О целях миссии он говорил?

— Так точно, — кивнул майор. — Разведданные…

— Так, отставить, — прервал я военного. — Калач, займись разгрузкой, а мы пройдемся…

Алексей согласно кивнул, и скрылся в брюхе самолета. Мы с Сорокиным подошли к УАЗику, майор отщелкнул клапан планшетки и вопросительно посмотрел на меня. Я молчал.

— Разрешите доложить, товарищ… — начал он.

— Отставить, — повторил я.

Признаться, в начале, первые день-два подготовки, на меня нашла волна ностальгии. Такой душащей памяти о тех временах, когда я, будучи еще молодым лейтенантом, мечтал уйти в отставку не меньше, чем генерал-полковником… я верил в чудеса, и весь мир был у моих ног. И жизнь показала, что чудеса случаются, хотя и не так часто, как хотелось бы. И далеко не всегда эти чудеса творит добрая крестная фея из "Золушки".

Но теперь слова майора резали слух, а его нервное, напряженное поведение передавалось и мне, и я сам начал нервничать. Случай из ряда вон выходящий, если вспомнить, что последние несколько лет я был спокоен, как слон, и вывести меня из колеи — это нужно очень постараться, и не факт, что старания увенчаются успехом. Миссия почти невыполнима!

— Майор, тебя как звать? — спросил я.

— Майор Сорокин! — отрапортовал военный.

— Так, ладушки. Имя у тебя есть? — уже начиная выходить из себя, но стараясь сохранять спокойствие, произнес я.

— Николай.

— Вот что я тебе скажу, Николай… то, что говорят про полковников — ко мне пока что не относится. В смысле, папаху я зимой ношу не потому что она на мозги похожа, а потому что теплая. И не хуже тебя понимаю, что генерал — это не звание, а диагноз. Так что можешь расстегнуть верхнюю пуговицу и начать разговаривать нормальным, человеческим языком.

В глазах Сорокина промелькнуло недоумение, граничащее с ужасом. Даже я испугался — а вдруг он не умеет разговаривать, или, теп паче — думать по-человечески? Признаться, мне попадались подобные экземпляры.

К счастью, майор, все же, расстегнул верхнюю пуговицу, закатал рукава, снял фуражку и забросил ее в УАЗик, и начал уже другой разговор, совершено нормальным языком. И тут я все понял! Вернее, вспомнил свою реакцию в армейские годы на подобные визиты. Полковник спецгруппы, которой сам генерал Мороз приказал оказывать содействие! Пес меня знает, какие тараканы у меня в голове? Береженого, как говориться, Бог бережет, и лучше действовать по уставу — универсальной книги всех времен и народов, а касательно нашей ситуации — тем более.

— Девчонку, скорее всего, захватила группа Асламбека Мамаева, он уж не раз промышлял этим, — рассказывал Николай, расстилая на капоте русского джипа карту. — И держат ее, скорее всего, здесь, — майор ткнул пальцем в точку юго-западнее Буйнакска. — Тут у него что-то вроде временной базы.

— Километров двести, — прикинул я по масштабу. — Людей у него много?

— Людей? — усмехнулся Сорокин. — Людей у него нет вообще. А вот зверей — около пятидесяти. Бронетехники нет, вооружение — как у всех, старые добрые "Калаши", гранатометы. Вот, вроде, все что есть…

— Негусто, — согласился я. — Чем богаты, тем и рады.

— Только это… — майор поежился, словно вдруг замерз при тридцатиградусной жаре. — Места там странные.

— Да ты что? — удивился я. — И в чем же это выражается?

— Люди там пропадают, — пояснил Сорокин.

— Ну так, — развел я руками. — По-моему, в Чечне сейчас люди везде пропадают. Время такое.

— Да нет, не скажи, — протянул комбат. — Давненько, говорят, началось это. У меня еще отец, сразу после войны, погранцом в тех местах служил. Рассказывал, месяца не было, чтобы два-три человека не исчезли. Как не искали — никого так и не нашли. Говорят, до войны вообще спокойно было, а с сорок третьего все и началось.

— Ага, es war tiefe Nacht… Сказки все это, — отмахнулся я. — Там же горы. Ну сорвались с обрыва, упали… еще и в речку какую-нибудь — сразу потоком и унесет. С кем не бывает?

— Ну-ну, — скептично покачал головой военный. — Мое дело пре…

И тут он замер, глядя куда-то за мое плечо. Заинтригованный, я и сам обернулся. В это время со сходен АН-124 съезжал второй бронетранспортер, со спаркой КПВТ, оборудованный колейным минным тралом. Вокруг первой машины, уже стоящей под крылом грузовика, образовалась приличная толпа зевак различных армейских чинов. Да, тяжелый транспортный самолет на базе был не в диковинку, но такие машины военные видели впервые, и их реакция мало отличалась от нашей, когда мы сами впервые увидели эти потрясающие бронеходы.

— Вы бы еще ГШ-6-30 в нее засунули, — едко усмехнулся подполковник с голубыми линиями на погонах и вертолетным шлемом, прижатым локтем к боку.

— Та бабенка была одна… — нашелся Мищенко. — Ой, гарна… бачь, говорит, яка штука здорова — самой треба!

О, Тарас! Потомок Запорожских казаков с пышными усами. Ему-то палец в рот не клади. Уж он-то всегда найдет, что ответить. Я это понял еще Саудовской Аравии. Украинец без сала, горилки и трубки — вообще не украинец. Потому известие, что в Аравии, в принципе, шариат, и алкоголь и свинина там не продается, Мищ встретил без особого энтузиазма. К табаку тоже отношении соответственное, но, учитывая необходимость этого сырья, для иностранцев делали некоторые послабления. С алкоголем, по большому счету, вопрос тоже решаемый. А вот с салом беда. Потому хохол заранее заготовил огромный шмат сала, и взял его с собой. Самое удивительное — на таможне в Пулково никто ничего не сказал, и известие о том, что на досмотре в Саудовской Аравии свинину неминуемо конфискуют, казака догнало уже в районе Каспийского моря. Что же делать? Даже прикончить эти злополучные несколько килограммов он не мог, поскольку остались они в багажном отделении. Любой другой смирился бы с мыслью неизбежной потери, но не Мищенко!

На таможне в арабском аэропорту, когда дошла очередь до сала, и таможенник подозрительно поинтересовался, что же это такое, небеспочвенно подозревая усача в контрабанде, Тарас, не задумываясь, ответил:

— White bear meat!

Таможенник ненадолго подвис. Ну, блин! Все же сходится! Казак из СССР, а там холодно, белые медведи по улицам ходят. Опять же, медведи белые, и мясо белое — снова все правильно! А есть мясо медведей, тем более, белых, законы шариата не запрещали. Я, вообще, так подозреваю, что когда Коран писали, о существовании белых медведей и не догадывались. Так что все в порядке!

Но в будущем украинец таких ошибок не делал, предупредив, чтобы сало ему отправляли дипломатической почтой. Извините, досмотру не подлежит! Good bye!

Если у кого-то еще и были какие-то замечания, то, так же поняв, что хохол за словом в карман не полезет, предпочли оставить их при себе.

— Ладушки, братцы, aufgesessen! - скомандовал я.

— Как, уже? — удивился Сорокин. — Я же баньку приказал затопить… стол приготовил!

— После, майор, — ответил я. — На обратном пути. Ну, Auf Wiedersehen!

Я запрыгнул в командирскую машину, в которой уже собрался весь экипаж, и бронетранспортеры, выпустив из выхлопных труб плотные струи дыма, покатили по бетонке к выезду с базы.

Первые несколько километров грунтовки были еще слава Богу, а вот дальше дорога оказалась совершенно убитой. Дело даже не в том, что за ней не следили — отнюдь! То там, то здесь встречались воронки от снарядов и мин, а у обочины, а то и вовсе в пролеске, лежали обгорелые остова автомобилей, отбуксированные с дороги, дабы не затруднять движение. Впрочем, нам это мало помогало — отдельные воронки достигали метров трех в поперечнике, и около метра в глубину. БТР — он БТР, а не танк и не карьерный грузовик, так что такие ямы, один черт, приходилось объезжать. Я с грустью понимал, что с таким темпом до места назначения мы доберемся дня за два — не меньше. Вернее, в лучшем случае — дня за два.

— Евген, ты чего такой хмурый? — осведомился Калач.

— Да так, — отмахнулся я. — Майор говорит, люди в тех местах уж лет пятьдесят пропадают… бесследно.

— Что-то мне это напоминает, — высунулся из боевого отделения Татарин.

— Так, отставить, — хлопнул я ладонью по колену. — Вроде, здоровые лбы, а в сказки верите.

Броня раскалилась на солнце так, что на ней, казалось, можно яичницу жарить. В самой же машине, благодаря кондиционеру, царила легкая прохлада. Алексей игрался со своим револьвером, оставить который дома он отказался наотрез. Не до конца, если честно, понимаю его предпочтений… на кой черт таскать с собой "Гнома", весящего больше килограмма, калибра 12,5 миллиметров? Говорит, нравится мощное оружие! Да зачем? Если попадешь — то, хоть из Макара, хоть из Стечкина — мало не покажется. А если промахнешься — какая разница, девятимиллиметровую маслину потратить зазря, или патрон 32го калибра?

От вида самих патронов этой карманной базуки меня и вовсе бросало в дрожь. Хотя, смысл, все же есть — из такой волыны даже стрелять не обязательно — достаточно наставить на противника, и полные штаны обеспечены.

Расстелив на столе карты, позаимствованные у Сорокина, я принялся за их детальное изучение. Через пару десятков километров должен быть мост через реку, за ним — последний блокпост, после которого заканчивалась территория, контролируемая федеральными войсками. Как заканчивалась и лесостепная зона — дорога резко поворачивала на юг, в горы.

Ох, не люблю я горы. Еще со времен Афганистана. Есть там одна удивительная гора — днем я ее ни разу найти не смог! Но во время ночных вылазок, в течение месяца, раз в два-три дня, на эту одиноко торчащую скалу я натыкался всенепременно. Самое удивительное, я до сих пор до мельчайших подробностей помню тот подъем, каждый камешек, каждый кустик, мимо которого проходил ночью. А вот днем, как ни пытался, я не мог найти ничего похожего. И ладно бы такое было только со мной — сдался бы в медсанбат, и остаток жизни провел в психушке, справедливо полагая, что я окончательно рехнулся. Но нет же! Про эту загадочную гору знал каждый военный, кто там служил, а массовых психозов, как известно, в таком виде не бывает. Словом, удивительное рядом. В этом мире есть многое, что обычному, человеческому понимаю и здравому логическому объяснению неподвластно. Взять, того же Игоря… рассказал бы кто про его феномен — в жизни бы не поверил! Но сам был свидетелем, а себе я привык доверить. Да и кому, если не себе?

— Кажется, приехали, — внезапно раздался голос Геры из динамика внутренней связи. — Моста нет.

— Как это — моста нет? — удивился я.

— А ты выйди, да посмотри, — предложил он.

Открыв люк, я высунулся из прохлады бронетранспортера. Блокпост, который, согласно карте должен был располагаться за мостом, находился перед ним. Впрочем, очевидно, что это — временные меры. Укреплениями служили мешки с песком, а на обочине стоял приданный для увеличения огневой мощи КПП БТР-80 с наваренными по бортам рамами, затянутыми сеткой, для защиты от прилипающих мин.

На броне машины, любовно поглаживая ствол ПКМ, лежащего на коленях, сидел сержант в бронежилете и каске. Еще один срочник вел оживленную словесную перепалку со сгорбленной, ссохшейся беззубой старухой, державшей на веревке козу. Третий, с философским спокойствием наблюдая за происходящим, задумчиво жевал травинку, облокотившись на барабан автоматического станкового гранатомета. Кузнечикам, стрекотавшим в траве, вообще было по барабану и на КПП, и на мост и на старуху.

Контрольно-пропускной пункт и старуха меня тоже мало волновали. Беспокоил мост, вернее — его отсутствие. О неточностях карты и говорить было нечего — искореженные балки, куски бетона с торчащей из них арматурой, указывали на то, что мост здесь был. И был, скорее всего, совсем недавно — иначе Сорокин предупредил бы. Или, преднамеренная диверсия? Об этом стоит задуматься.

— Стой, кто идет, — лениво крикнул сержант, даже не попытавшись поднять свой пулемет.

— Старшего позови, — приказал я.

Не вставая, служивый несколько раз ударил пяткой ботинка по броне. Из люка показался прапорщик с аккуратно подстриженной бородой, в зеленой пятнистой бандане. Мгновенно оценив обстановку, он скрылся в чреве бронетранспортера, и через секунду появился вновь, уже в каске и с автоматом в руках.

— Кто такие, чего надо? — осведомился он, подойдя поближе.

— Здесь все написано, — ответил я, протягивая предписание за визой майора Сорокина.

Бегло изучив документ, военный вернул его мне.

— Проезжайте, — кивнул прапорщик.

— Ты это постой, — возмутился я. — Куда проезжай? А мост?

— Ну взорвали его ночью, что поделать? — развел руками служака. — Вам-то что? БТР-80 плавает отлично, насколько я знаю, вот и плывите.

— Они бы еще плавали, — хмуро произнес я.

— Ах, вот оно что, — понимающе улыбнулся военнослужащий. — Тогда двигайте вниз по течению, через два с половиной километра будет брод. Там и форсируете переправу.

— Как есть ведьма, — раздался голос Тараса из-за спины.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Когда он успел подойти? Украинец, попыхивая своей трубкой, внимательно наблюдал за перепалкой солдатика со старухой.

— А, — отмахнулся прапорщик. — Беженка, из-под Буйнакска. Такие байки травит — прямо "Ночь перед рождеством". Каждый день приходит, одолела уже. Я вот что думаю, — он хитро подмигнул Мищенко. — Мы ее сейчас огнем из твоей люльки и спалим. А то ведь, все знают, обычным огнем ведьму не взять, тут только огонь из трубки поможет.

— Не дам люльку, — отрезал Тарас. — Старухи — это до Игоря треба.

— Ладушки, — похлопал я бойца по плечу. — Поехали.

Брод, про который говорил прапор, был и на карте Сорокина. Впрочем, после моста я и карте и майору доверял все меньше. Как-то не верилось, что он не знал, что мост сегодня ночью разнесли в щепки. Надо бы с Морозом посовещаться, что за фрукт этот Николай. Но позже. Пока мы существенно отставали от графика, и, судя по всему, отстанем еще больше.

По узкой просеке, проложенной вдоль берега, ТБС двигались еще медленнее, чем по грунтовке. Немудрено! Грунтовка — хоть какая-то, но дорога, а здесь — лес, и только направление. Вдобавок, минный трал пришлось убрать — цеплялся за пеньки и коряги, чем еще больше тормозил передвижение. Оставалось надеяться, что звериные тропы никто, находясь в здравом уме, минировать не станет.

Через полчаса изматывающего продвижения, мы вышли на место, где согласно карте и слов прапорщика находился брод. Ширина реки составляла здесь примерно метров пятьдесят, да и берега, что с одной, что с другой стороны, идеально подходили для переправы — песчаные, пологие, а не каменистые и обрывистые, как в других местах.

Замышляева, как самого везучего, назначили добровольцем, чтобы провести разведку. Капитан, раздевшись до трусов, но прихватив с собой автомат, вошел в теплую, как парное молоко, воду. Первые несколько метров вода доходила ему до колен, дальше — до середины бедра, в самом глубоком месте — по пояс, и, наконец, в обратном порядке, и вот он — на противоположном берегу.

Приготовив к форсированию переправы первый БТР, мы ждали возвращения Игоря. Подняв над головой оружие, он брел по воде обратно. Вот он преодолел самое глубокое место, и уже приближался к берегу, как вдруг, взмахнув руками, боец поскользнулся, и, подняв сноп брызг, ушел под воду. Мы дружно вскочили на ноги, приготовившись спасать члена спасательного отряда, но капитан, отфыркиваясь, встал сам. Подняв АК на вытянутой руке над головой, он начал шарить по дну, выискивая что-то. Наконец, боец извлек из-под воды метровую палку, и вышел на берег.

— Ну ты нас и испугал, — покачал головой Елисеев, водитель первого БТРа. — Думали — все, остыл…

— Не дождетесь, — заверил Замышляев, тряся головой, чтобы вытрясти воду из уха. — На, лучше, полюбуйся.

И он протянул мне палку, поднятую со дна реки. Только здесь я разглядел, что это вовсе и не палка, а шашка. Протерев клинок ветошью, очистив его от ила, я с удивлением обнаружил, что он ничуть не пострадал от времени — лишь сильно потемнел. У самой гарды виднелась гравировка: "Поручику Андрееву за отличную службу, 1861 год". Хм! Год отмены крепостного права.

— Недурной сакс, — одобрительно кивнул я.

— У, шайтан! — изумился Закиров. — И в самом деле — везучий, как черт!

— Серебро, — с видом знатока произнес Наиль.

— Да ладно, — усомнился Юра Маковецкий. — Ты-то откуда знаешь?

— Ты уж поверь, — заверил башкир. — Я полтора года гравером работал, и отличить серебро от железки завсегда смогу.

— В любом случае — отличный трофей, — прекратил я споры, возвращая шашку Игорю. — По-праву — твой.

— У меня таких трофеев, — замахал руками капитан. — Себе оставь. Дарю, как командиру!

Покончив с церемониальной частью, мы, наконец, приступили к форсированию реки. Первая машина осторожно вошла в воду, и, малым ходом, поползла наперерез течению. Вода, даже не скрывающая огромных катков бронетранспортера, следом за вездеходом закручивалась в воронки и окрашивалась в грязно-бурый цвет от поднятого ила. БТР успешно преодолел середину протоки, и выехал на противоположном берегу. Даже отсюда было видно, что между грунтозацепами колес набились огромные комья грязи, а сама машина, бывшая изначально серой, ниже пояса приобрела рыжий окрас.

— Наша очередь, — произнес Маркин, устраиваясь за штурвалом.

Я, Татарин и Калач запрыгнули на броню и БТР, с перегазовкой, тронулся с места. Нос тяжелого бронехода наклонился, и, подняв мириады сверкающих на солнце брызг, машина вошла в воду. Командирский бронетранспортер сам по себе тяжелее первого — все то же оборудование, плюс пушка Грязева-Шипунова, весившая в два раза больше обоих КПВТ, и запас 23-миллиметровых снарядов для нее, весивший в пять раз больше боекомплекта пулемета Владимирова. Так что второй транспорт погрузился в воду выше выштамповки на боку. Не потому что воды стало больше — отнюдь, он проваливался в илистый грунт глубже, чем первый, который, к тому же, успел взбаламутить грязь на дне реки. Машина дошла до середины водоема, начала подъем, и, тут, проскальзывая всеми восемью колесами, начала сползать обратно.

— Не гази так, не гази, — закричал Закиров, барабаня кулаком по броне.

— Еще ты меня поучи! — донесся ответ гонщика, выжавшего полный газ.

ТБС-93, не двигаясь с места, лишь глубже погружался в ил.

— Verdammte Scheisse, — выругался я. — Гера, отставить! Kommen… приехали, то есть.

— Да, кажись, жопа, — согласился, высовываясь из люка Маркин.

Я помню, в Германии, во время учебной езды на танках люк механика-водителя никогда не закрывался, хотя сам обучаемый пилот сидел, опустив сидение в боевое положение. И делалось это не для лучшей вентиляции, или чтобы механик-вредитель ясно и четко слышал приказы инструктора — для этого ларингофоны были изобретены. Советская армия очень многое переняла от той, царской, что существовала до революции, и в которой самым действенным методом закрепления полученных уроков считали телесные наказания. Все элементарное просто — инструктор сидел на башне, в аккурат над открытым люком будущего Генриха фон Клауса, и когда тот откровенно косячил, наставлял солдата на путь истинный ударом сапога по темечку. Наверно, потому обучение механиков-водителей в Советских Вооруженных Силах занимало столь малое время.

Вот это же самое мне захотелось сделать и со спортсменом — двинуть хорошенько подошвой ботинка по носу, чтобы думалось лучше. Но я смог сдержать себя. Для Маркина я придумал другое наказание.

— Слушай мою команду, дружище, — произнес я. — Хватай лебедку, и на берег — бегом марш.

— Но… эх…

Поняв, что спорить со мной бессмысленно, Гера включил лебедку, и спрыгнул в воду. Дотащив, по мере разматывания бобины, огромный крюк с карабином до берега, гонщик нерешительно замер. И то правда — пятидесятиметровый трос кончился, а цеплять его было некуда — до ближайшего подходящего дерева было еще примерно столько же.

— Давай сюда, — сжалился над ним Елисеев.

Механики прицепили крюк ко второму БТРу, и Маркин, отчаянно ругая того, кто придумал такие трофи-рейды, вернулся в машину. Оба броневика отчаянно завращали колесами, причем один месил грязь и ил на дне реки, а второй — вспахивал траву на лужайке.

— Давай, давай, внатяжечку, — наставлял гонщика Закиров.

Стальной трос натянулся до предела, вода под колесами командирской машины вскипела, но, транспорт, один черт не трогался с места. Уши бы ободрать тому, кто этот брод на карте нарисовал!

— Слышь, berufskraftfahrer, а ты лебедку включил? — вспомнил я.

— Где ж ты раньше был! — воскликнул Гера.

Теперь дело пошло поживее. Бронетранспортер подался вперед, и трясина, с громким всхлипом, выпустила машину. Грязный, заляпанный комьями ила, schЭtzenpanzerwagen уже вышел на берег, а я еще долго смотрел на то место, где он застрял, и где до сих пор бурлил водоворот. В свете заходящего солнца, отражающегося от реки, зрелище было просто завораживающее.

Стоп! Только сейчас до меня дошло, что солнце уже садилось, а мы за день не прошли и пятидесяти километров! То ли я разучился командовать такими операциями, то ли бойцов выбрал крайне неудачно, то ли звезды расположились в фигуру, не сулящую ничего хорошего — "в дулю", как сказал бы Мищенко.

В любом случае, продолжать движение ночью, по незнакомой вражеской территории было бы еще большим безумием, чем вся операция. Потому я решил занять круговую оборону, и готовиться ко сну. При свете дня оно как-то безопаснее. Поставив машины в десятке метров друг от друга, носами в противоположных направлениях, я распределил дежурства:

— Дежурим по два часа, первый — я, потом — Сафин с Закировым, Елисеев с Калачевым, Замышляев с Мищенко, последние — Маковецкий с Маркиным.

— Ну вот всегда так, — нахмурился Гера. — А мне еще БТР весь день вести!

— Хуже вряд ли получится, — успокаивающе похлопал водилу по плечу Булат.

Большая часть отряда отправились на боковую, остались лишь я, заступивший на пост, Татарин с Наилем, резавшиеся в карты, и Мищенко, попыхивавший своей трубочкой, нарезая черное от перца сало тоненькими ломтиками.

— Слышь, Бульба, — повернулся к нему башкир. — Угости визжаловым.

— Та сала совсем трошку, — ответил Тарас.

Но, тем не менее, подцепил кончиком ножа два совсем тоненьких, почти прозрачных кусочков, и протянув их Сафину. Уже знал, что один тот есть свинину не станет…

Щелчком открыв Zippo, одновременно зажигая ее, засмолив сигарету, я устроился между тубусов "Корнета" на башне командирского бронетранспортера, и, загнав патрон в патронник автомата, положил оружие на колени. Начало операции не предвещало ничего хорошего…

Глава 4

— Ты же говорил, что у тебя сала больше нету? — возмутился Булат.

И было от чего. Тарас, который вчера вечером уверял, что сало у него закончилось, сегодня вновь уплетал свинину за обе щеки, ничуть не ограничивая себя в этом специфичном лакомстве.

— Та то с перцем нема, — ответил казак.

— А здесь у тебя что? — Наиль потянулся за кусочком.

— Чиснык, — вздохнул Мищенко, пододвигая ему лезвием ножа ломоть сала.

Сафин свернул нарезку вдвое, и отправил себе в рот. Булат, глядя на товарища, тоже протянул руку, но тут башкир выпучил глаза, широко открыл рот, и, с придыханием, начал махать рукой, пытаясь загнать в горло как можно больше воздуха.

— М-м-м… — причмокнул хохол, тщательно пережевывая. — Який острый, пекучий смак!

— У нас на Кубе прапор один был, — начал рассказывать Игорь, сидевший рядом на корточках, поставив автомат на приклад, и положив на срез компенсатора подбородок. — Так он в борщ перца столько сыпал… мне смотреть горько было. Кстати, тоже хохол был, — заключил Замышляев, ударив ладонью по Калашу.

Раздался хлесткий выстрел. Пуля вошла в челюсть капитана, и вышла через макушку, прихватив с собой большую часть черепной коробки. Мы замерли, словно парализованные. По засохшей грязи заднего бронированного щитка БТРа стекала кровь, вперемешку с мозгами бойца. Тарас, который сидел рядом с Игорем, как раз отрезавший очередной кусок сала, так и застыл, поднеся руку ко рту. Во что превратился череп Замышляева, он, конечно, видеть не мог, но это было и не обязательно — фонтан крови обдал его с макушки до ног, а обезглавленное тело офицера завалилось на плечо усача.

— Ты ж брехал, шо он везливый, як черт! — выдавил из себя он.

— Вот тебе и везливый, — прошептал Закиров, не в силах отвести взгляд от отвратительного зрелища.

Все мы, словно завороженные, смотрели на труп капитана. Какая глупая смерть! И, что самое удивительное, приключилась такая нелепица с нашим талисманчиком, с человеком, которого, казалось, направляют по жизни какие-то высшие силы, с тем, кого мы считали самым везучим.

Наконец, Гера, который в жизни не участвовал в боевых действиях и попал в группу исключительно благодаря своим водительским навыкам, а потому никогда ничего подобного так близко не видел, не выдержал, и, упав на колени, начал изливать из себя только что съеденный сухпаек. Это послужило сигналом для всех. Мищенко, оттолкнув от себя труп, резко вскочил на ноги, отбросив залитый кровью кусок сала. Башкир, который в момент выстрела находился рядом с Тарасом, бросился к реке и начал судорожно отмываться. Один только боксер, демонстрируя стальную выдержку, взял кусок брезента и накинул его на обезображенное тело.

— Scheisse, — произнес я, нервно прикуривая сигарету от только что выкуренной.

Происшествие, конечно, крайне поганое, но это еще не означает, что операцию надо сворачивать. Ничуть! Любая профессия накладывает свой отпечаток на человека. Так, например, милиционер видит в каждом, прежде всего, преступника, и старается, словно рентгеном, проникнут в голову всякого. Для врача любой человек — лишь набор тканей, костей и органов, которые, порой, приходится резать скальпелем. Учителя, особенно школьные, считают всех безмозглыми болванами, привыкнув смотреть на своих подопечных свысока. Есть еще одна профессия — профессия убивать и посылать на смерть. В первый раз… не сказал бы, что это было трудно — в том уравнении, с единственной переменной, были лишь одна неизвестная с двумя значениями — или я, или меня. Дальше — больше. Все привычнее и привычнее. Справедливости ради, стоит заметить, что убивал я исключительно по приказу Родины и партии, еще в те времена, когда Россия была другой — ein reich, ein volk, ein generalsekretДr… да и со врагами тогда понятнее было… Впрочем, я не об этом. Постепенно к смерти относишься все спокойнее и спокойнее. Даже к такой несуразной. И трезвости мысли не теряешь, а особенно, когда от четкости действий зависит жизнь еще, по меньшей мере, одного человека, и этот человек — маленькая девчонка, оказавшаяся в руках террористов.

— Так, Калач, Татарин, Мищ, слушай мою команду — Игоря похоронить, и aufgesessen, — приказал я. — На все про все — двадцать минут. Исполнять.

— Есть, — ответил Калач.

— Jawohl, mein fuhrer, — козырнул Булат.

— Ты подожди! — поднялся с карачек Маркин. — Ты что, хочешь здесь его оставить?

— А ты что предлагаешь, с собой его взять? — вспылил я. — Еще неизвестно…

Тут я чуть не сорвался, почти крикнув, что еще неизвестно, вернемся ли мы сами, но вовремя спохватился. Настроение и так не красноармейское.

— Еще неизвестно, сколько мы прокатаемся, — закончил я.

— Но, Евген, это, как-то… — продолжал зудеть гонщик.

Признаться, я уже не в первый раз пожалел, что взял его с собой. Не осталось в Герке того стержня, того кремня, который был в нем десять лет назад. Погнулся, однако. А то и вовсе — потерялся.

— Halt die fotze! — заорал я. — Вперед, машину заводи.

Похоронив везунчика под ивой на берегу реки, без оружейного салюта, как это обычно принято, с крестом из двух связанным палок, мы продолжили путь. Впереди снова шел ТБС со спаркой КПВТ, оборудованный колейным минным тралом, за ним — командирская машина. Бойцы еще не отошли от утреннего происшествия, потому путь проходил в гробовой тишине. Да, пожалуй, именно в гробовой — самое подходящее слово. Лишь Калач игрался с небольшим светильником в салоне транспорта, изобразив ладонью фигуру, отбрасывавшую на противоположной стене тень, точно собачья голова. Вначале сержант ее просто гавкал, а потом начал изображать завывания. Вскоре и это ему надоело, и боксер вернулся к поглаживанию своего револьвера.

— Командир, — первым нарушил тишину Татарин. — Я все спросить тебя хочу… что ты все время по-немецки шпрехаешь? Нет, в ГРД — оно понятно было, а сейчас-то?

Хм… признаться, никогда об этом не задумывался. Так что теперь, отвечая, придется придумывать на ходу. А, значит, любое объяснение снайпер сочтет отмазкой. Не потому, что я на самом деле не хочу сказать, как есть, а потому что и впрямь — никогда не задумывался над этим. Просто шпрехал, и все.

— Интересный вопрос, — произнес я после недолгих размышлений. — Наверно, потому, что дома у меня, чаще всего, по-немецки говорили. Отец-то у меня немец — Алекс, а не Александр, если по правде.

— Ха! — усмехнулся Булат. — Только не надо вешать мне лапшу на уши, что Железняк — немецкая фамилия! Или это по матери?

— От отца, — заверил я. — Вернее, от деда. Звали его Пауль Эйзенштейн… из немецких коммунистов. До войны он с Фердинандом Порше — еще с тем, отцом, над "Жуком" работал, во время войны — над kampfpanzer "Tiger". Правда, на серийном танке от дедовского "Тигра" осталась лишь башня, но один черт! Кстати, на тех шасси, что сделал мой дед и Порше, в сорок третьем были построены самоходные пушки Sturmgeschutz PaK.43/2, которые у нас так и назывались — "Фердинанд", в честь Порше…

— А как твой дед, после всего этого, сорок пятый-то пережил? — удивился Закиров.

— Сказал же — коммунист дед был до мозга костей, антифашист, впрочем, как и большинство немцев. Не у всех же фляга, как у Гитлера, бежала. Ему приказали — он сделал. Кстати, и специалист, наверно, очень неплохой был. Да, башка у деда вообще отлично варила. Чекисты пылинки с него сдували, но и приглядывать не забывали. В конце сорок третьего попал в плен, а после войны работал в НТБА.

— В чем-чем? — не понял боец.

— НТБА — Научно-Техническое Бюро Автомобилестроения — был такой полусекретный институт, созданный на территории ГДР. Думаешь, Москвич-400 просто так на Опель-Кадетт похож? Да нифига подобного! Думаешь, в сталинские времена секретных проектов не было? Были, да еще какие! По сравнению с ними лаборатории Schutz Staffel и, даже, американская "Зона-51" просто отдыхают. Уже там деду документы и переделали, переведя фамилию "Эйзенштейн" на русский, и стал он Павел Железняк. Правда, голову на русский ему не перевели, так что по-русски он и десяти слов не знал. Ума не приложу, как он с бабкой общался? Она-то русская была, НКВДшница, охраняла его… вот так-то, друг мой, Татарин.

— Мы же с Калачом общий язык с немочками находили, — рассмеялся Булат. — А раз так, то и наоборот, наверно, ничего сложного!

— "Кипарис", я "Баргузин", прием, — прервал нашу беседу голос Елисеева, раздавшийся из динамика рации.

— "Баргузин", я "Кипарис", слушаю тебя, — ответил я в микрофон.

— Не нравится мне это ущелье… — заметил Павел.

Все же пожадничали места создатели ТБС, засунув в него здоровенную ГШ-6-23 и "Арену" в придачу, оставив тем самым в башне место только для одного стрелка — чертовски неудобно! Практически вдавив Булата в бронированную плиту, я прильнул к окуляру прицела. Ущелье и в самом деле было слишком хорошим местом для засады, чтобы пренебречь им — узкая полоса дороги, закрытая с двух сторон невысокими, но крутыми склонами, поросшими редким кустарником. Если засесть сверху — то даже тепловизором не засечь. А оттуда — наоборот, можно снять из гранатомета или реактивного огнемета обе машины. Сверившись с картой, я обнаружил, что и объездного пути нету. Словом, керосином от этого ущелья не пахло, а воняло.

— "Баргузин", я "Кипарис", — произнес я в передатчик. — Давай самый малый вперед, прочесывай правую сторону, а Татарин — левую.

— Как Татарин — так сразу левую, — проворчал Булат.

Но башню на одиннадцать часов повернул. Тарас развернул пулеметы своей машины на один час, и бронеходы снова тронулись с места. Теперь — со скоростью черепахи. Пусть медленно, зато надежно. Стены ущелья постепенно сужались, и, казалось, намерились вовсе раздавить бронеходы, как две маленькие скорлупки. Большая часть прохода осталась позади, спереди забрезжил долгожданный рассвет, но беспокойство не угасало. Есть у любого человека почти волшебный орган чувств, не знаю, как его назвать — третий глаз, что ли? Хотя, нет — такое сравнение не совсем подходит. У меня на этот счет иная теория — нервные окончания того самого мистического шестого чувства находятся на кончиках волос на заднице. И когда они начинаю шевелиться — "это не к добру", как любил говорить всеми горячо любимый Винни Пух. Как показывает практика, эти волосы ошибаются очень редко, вот и сейчас, только они подали сигнал — у Булата в башне, пискнув, зажегся красный индикатор.

— Твою мать! — заорал он, нажимая клавишу. — Кажись, хана!

Где-то над головой, со звуком, похожим на взрыв хлопнувшего воздушного шарика, приглушенным усиленной броней, разорвались дымовые гранаты. Не успели… сработала "Арена", выпустив из шахты прямо над ухом защитный боеприпас. Как-то не по себе было осознавать, что все наши жизни сейчас зависят от точности расчетов конструкторов системы активной защиты, от степени опьянения работяги, собиравшего этот, конкретно взятый комплекс, наконец, от того, насколько правильно механики смонтировали его на машину. Давненько уже не приходилось испытывать этого чувства… заявленные в документации 0,3–0,6 секунд перехвата текли мучительно медленно. Казалось, я даже чувствовал, как ракета поднимается по параболе, замирает в воздухе, рисует носом дугу, отстреливает поражающие элементы, накрывающие снаряд противника.

От оглушительного взрыва сама земля содрогнулась — не только бронетранспортер. Несколько осколков со звоном отрикошетило от корпуса машины, запахло паленым. Я с удивлением обнаружил, что с момента, как лазерный луч дальномера нащупал наш ТБС, до настоящего времени не сделал ни единого вздоха, и теперь, набрав полную грудь воздуха, восстанавливал упущение.

— А, сука, вижу тебя, — оскалился припавший к окуляру прицела Татарин. — Получи, гнида!

Вот теперь тому, кто хотел нас порешить, точно хана. Закиров разрядил два тубуса "Корнета", выпустив в стрелка две осколочно-фугасные ракеты. В том, что Булат попадет, не было сомнений — на то он и снайпер. Спереди тяжело застучали спаренные КПВТ головной машины. Разорвав светло-серую дымку, окутавшую транспортеры, реактивные снаряды, словно выросшие из этого самого дыма, оставив за собой густо переплетенные нити газов от сгоревшего топлива, ударились в карниз ущелья. Встряхнув воздух, эхом прокатившись по каньону, цепляясь за каждый выступ, каждый изгиб прохода, прогремел двойной взрыв. По броне машины застучали разбросанные взрывной волной камни и комья земли. Крупнокалиберный пулемет огрызнулся еще пару раз, и замолчал.

— Готов, — резюмировал Татарин.

— Слушай, ты, scharfschЭtze, — вспылил я. — Я чего-то не понял… с какой стороны по нам стреляли-то?

— Слева, — признался Булат.

Хотя, это я и без него знал — слышал, где ракету поймал перехватчик, да и видел, куда он шмаляет.

— А ты какую сторону палил? — вкрадчиво осведомился я.

— Левую, — нехотя согласился Закиров.

— И как ты его прошляпил-то?

— Ну, командир… скалы, камня много, еще и на солнце нагрелся… — начал оправдываться стрелок. — Даже в тепловизор не видно было…

— Сейчас бы нас как разнесло на мелкие кусочки — ты бы это святому Петру рассказывал, — дрожащим голосом произнес Гера.

— Это ты Петру бы рассказывал, а он — Аллаху, — поправил водителя Калач.

— Scheiss drauf! — отрезал я. — Татарин, еще раз прошляпишь — своей башкой БТР закрывать будешь. Как Саша Матросов, только наоборот. Verstanden?

— Да понял я, понял, — отмахнулся боец.

— Вот и ладушки…

Оценив повреждения, полученные машиной, я, кажется, в первый раз поблагодарил создателей этим броневиков. Опаленная огнем краска левого борта, конечно, не в счет — она на боевые характеристики не влияет. А вот бронеплиты, закрывающие задние катки, пришлись весьма кстати — один из множества осколков, процарапавших сталь корпуса, острый, как игла, глубоко засел в броне, как раз напротив самой уязвимой части — резины баллона.

На первый раз обошлось, но происшествие послужило предупреждением для всех — расслабляться не следует. Мы на вражеской территории, и Бог весть, какие еще сюрпризы приготовили террористы. Даже не для нас — для федеральных войск, но какая разница, в чье дерьмо наступить — в коровье, или лошадиное? Результат, по большому счету, будет один и тот же.

Да и атмосфера была слишком накаленной, чтобы расслабляться. Даже обманчивое спокойствие природы не успокаивало, а, скорее наоборот. В тихом омуте, как говориться, черти водятся. Густые леса остались позади, и теперь два бронехода ползли по узкой, извилистой каменистой горной тропе. До лагеря Мамаева оставалось все меньше и меньше, напряжение же, наоборот, росло и росло. То здесь, то там виднелись следы прошедших боев — воронки от снарядов и мин, гильзы от выстрелов 125-миллиметровых танковых орудий, куски железа и брони от техники, и даже искореженные, вскрытые взрывами, как консервные банки, остова от бронетранспортеров, БМДшек и БМПшек. На смену беспечности Татарина пришла самая настоящая паранойя — стрелок выискивал боевиков буквально под каждым камнем, за каждым кустом. Парочку узких, мелких, но бурных речушек ТБС с легкостью преодолели по каменистому дну — таких широких, спокойных равнинных рек, как та, что мы пересекли вчера, больше не встречалось.

Но, если не считать найденный минным тралом головной машины противопехотный фугас, остаток пути прошел без происшествий. За день мы практически наверстали упущенное, и, когда солнце скрылось за покрытым снегом горным пиком, до цели нашего предприятия оставалось около тридцати километров. Здесь, на пологом склоне, покрытом хвойным лесом, я и решил остановиться на ночлег. Спрятав бронетранспортеры под сенью деревьев, затянув их маскировочной сеткой, мы начали готовиться ко сну.

Татарин, единственный из всех не признававший микроволновые печи, принялся разогревать консервы на горелках с сухим спиртом, Мищенко, попыхивая своей неизменной трубкой, горестно причитал, что сала вообще не осталось — последний кусок, залитый кровью Игоря, пришлось выбросить. Украинец не был один в своей скорби — Булат с Наилем тоже проявили свое сочувствие. Распределив наряды, те, чьи дежурства начинались позже, в том числе и я, отошли ко сну.

Поспать мне удалось недолго — гораздо меньше, чем промежуток до моего караула. Это дома, в своей постели, я дрыхну, как убитый — из пушки не разбудишь. В любом другом месте — в гостиничном номере в… хм, командировке, или у любовницы, что, признаться, случалось, хотя и нечасто (измена ведь спасает брак), достаточно малейшего шороха, чтобы я проснулся. На этот раз меня разбудил даже не шорох, а удар по броне транспортера, звоном прошедшийся по всей машине.

— Fucking shit! — услышал я английскую речь. — Let me go!

— Поговори мне тут, — донесся ответ Маковецкого.

Мы с Калачом вскочили одновременно. Я — выдернув из кобуры Стечкина, Алексей — схватив свой ужасный револьвер. Кивком головы я показал боксеру — сначала ты, а там уж я за тебя отомщу. Сержант выполнил приказ без обсуждений, прощупав предварительно пространство за люком машины стволом карманной гаубицы.

Снаружи, в свете почти полной луны, уткнувшись мордой в опавшую хвою, лежал человек в серой униформе и отчаянно ругался на английском. Не пятнистой, как у нас, а в просто серой, какая бывает у американских летчиков. Лежал он так, естественно не по собственной воле, а потому что на спине у задержанного сидел Юра, заломив его руки за спину. По своей воле летчик только матерился, но, судя по тому, что Маковецкий приготовил внушительных размеров шишку, дабы заткнуть ему рот, это будет продолжаться недолго. Рядом уже стояла большая часть армии спасения — оба мусульманина, Тарас и Паша.

— Так, отставить! — приказал я. — Юра, подними его.

Сообразив, что если я не приказал кончать лазутчика сразу, то, значит, хочу пообщаться с ним, боец откинул ставшую бесполезной шишку, и поднял арестанта. Даже при таком тусклом свете я разглядел звездно-полосатый американский флаг на плече летчика.

— Who are you? What are you doing here? — спросил я.

— I' am James Stone, captain of the USAF, — ответил пилот.

— Ты смотри-ка! — удивился Булат. — Я думал, ты только по-немецки шпрехаешь, а ты еще и по-английски…

— Ce n'est pas de gaietИ de cœur, — отмахнулся я.

— Он еще и на машинке может, — усмехнулся башкир.

— Шо он лопочет-то? — поинтересовался Мищенко.

— Капитан ВВС США Джеймс Стоун, был сбит три дня назад во время тренировочного полета, — начал я синхронный перевод.

— Тренировочного, — едко усмехнулся Татарин. — Так мы и поверили!

— Не мешай, — прорычал я. — Are you alone here?

А вот с переводом ответа я не спешил. Казался он слишком бредовым, да и вообще…

— Что он сказал? — насторожился Юра.

— Сказал, что второй пилот погиб, — буркнул я.

— Я, может, не слишком хорошо знаю английский, — покачал головой боец. — Но слово "werewolf" я слышал четко, и переводится это — оборотень. Он сказал, что второго пилота порешил оборотень…

— Так, отставить, — отрезал я, прикуривая сигарету. — Лучше свяжи его покрепче… и шишку зря выкинул — рот ему тоже заткни.

— Как в Германии, — тихо произнес Калачев.

— Что в Германии? — насторожился Елисеев.

— Пущай лучше Татарин расскажет, — отмазался Леха, наткнувшись на мой испепеляющий взгляд. — У него это лучше получается.

— Ладно, я — так я, — с готовностью согласился Булат. — В восьмидесятых, когда я, Леха и наш непревзойденный командир, отдавали долг Родине, служа в ГСВГ, недалеко от нашего батальона стоял еще один батальон. И мы, и те были десантниками, но офицеры, в том числе и наш горячо любимый друг, — он кивнул на меня. — В один голос утверждали, что на одного того десантника нас надо человек шесть — не меньше. Кстати, сейчас-то уж, наверное, можешь рассказать, что за батальон тот был? — повернулся ко мне Закиров.

— Ты продолжай, не отвлекайся, — ответил я, выпустив обалденно красивое кольцо дыма.

— Ну, на "нет" и суда нет. Так вот, в один прекрасный день пропали из той части трое десантников. Понятно, первая мысль — в самоволку ребята убежали. Политрука на ковер, нас — в ружье. Наверно, половину ГДР прочесали — ничего. Да и времени около двух недель прошло — проявились бы где-нибудь. Или у какой-нибудь фрау под боком, или при попытке пересечь границу, или уж и в расположение части вернулись бы. Хренушки! Примерно через месяц — такая же ситуация. На этот раз пропали четверо. Опять в ружье, опять поиски, опять хренушки. Проходит еще месяц — и опять трое пропавших. Тут уже заговорили про то, что и в этот, и в прошлый, и в позапрошлый раз было полнолуние, а кое-кто, в эти же ночи, видел около части здоровенного волка.

Кто-то язвительно хохотнул, кажется — Наиль.

— Смейся, смейся, — отмахнулся Булат. — На следующее полнолуние устроили засаду. А был…

— Был у нас, в штабе армии, такой полковник Сидорчук, — перебил я Татарина. — Трезвым его мало кто видел, и не потому что он пил как собака, а потому что любую подпись с первого раза как родную рисовал. Особенно перед проверками из Москвы, когда в какой-нибудь ein Buch mit sieben Siegeln обнаруживались косяки, которые срочно надо исправить, большая половина штабов бежала к нему. Деньгами давать как-то не принято было — вроде как взятку даешь, подтверждаешь, что не случайно накосячил, а намеренно Родину-мать обманул. Потому и расплачивались с ним коньяком, или подарками какими-нибудь… словом, приходилось пить мужику.

— Да? Не знал, — удивился рассказчик. — Так вот, той ночью никто не пропал, да и караулы ничего не видели. Но утром на дороге, ведущей в ДОС, нашли того самого Сидорчука, сильно израненного… словно на медведя с рогатиной ходил. А рядом — труп голого, в чем мать родила, человека с перочинным ножом в сердце. Полковник еще жив был — отвезли его в госпиталь, особист сразу прибежал. Зачем, мол, мирное население режешь. Тот — в отказ, никакого эгсбициониста в глаза не видывал, а резал волка. Понятное дело, решили, что полкан до чертиков допился, да и скончался он через неделю. Так что дело замяли, пропавших десантников списали на волка, трупешник повесили на Сидорчука. Но примечательно то, что личность убитого так установить не удалось, а на плече у него была татуировка в виде орла, распростершего крылья, — Булат раскинул руки, изображая татуировку. — И свастики, какая была у штурмовых отрядов СС. И завалил его полковник не простым ножом, а серебряным.

— Нож тот, кстати, не перочинный, — поправил я. — А для конвертов, на шикарной гранитной подставке, ему как раз тем вечером и подарили. Тут уж, понятно, легенда об оборотне получила такую пищу, что ее рассказывали и через год, и через пять лет, и даже в Союзе я ее слышал. Но там уж такие подробности были, что Голливуд просто отдыхает.

— Брехня, — решительно заявил Тарас.

И в этот момент раздался волчий вой. Длинный, протяжный. Это дома перед телевизором, в передаче Дроздова ничуть не страшно звучит. Так — большая собака, вот и все. Но ночью, в горах, от этого звука стало жутко. И на собаку нифига не похоже… Мы, дружно схватив оружие, встали в круг, сомкнувшись спинами. Американский офицер, испуганно замычав, попытался заползти под БТР. Я почувствовал противную каплю пота, стекающую между лопатками.

— Слышь, Наиль, — прошептал Юра. — А сабелька-то точно серебряная?

— Могу расписку написать, — так же тихо ответил башкир. — Не сработает — оборотню покажешь.

— Как дети малые, — твердым голосом произнес я, первым опуская ствол пистолета. — А потом что, все дружно поверим в Деда Мороза и зеленых человечков?

— А если кто и придет — у нас огневой мощи хватит авианосец на дно пустить, — поддержал меня Калачев.

Засмеявшись, вначале неуверенно, но с каждой секундой все веселее и крепче, остальные бойцы тоже убрали оружие. Теперь, когда эхо воя умолкло, наш страх казался нелепым и смешным. Даже стыдно стало, и, в первую очередь — перед собой. Как у Носова в рассказе "Тук-тук-тук". Только там — двое сопливых пацанов, а здесь — восемь здоровых… нет, Маркина не считаем. Семеро здоровых мужиков, вооруженных до зубов, заваливших по всему свету столько народу, что Рембо отдыхает, пересрались, как маменькины сосунки, услышав волка черт знает где… рассказать кому — до конца жизни смеяться будут.

— Все ты, Татарин, со своими байками, — заметил Маковецкий.

— Ладушки, хватит. Кто дежурит — остается, остальные — отбой, — распорядился я.

— Так, командир… твое же дежурство, — просветил меня Паша.

— Да? — удивился я. — Тем более.

Взяв из машины АК и прибор ночного видения, я, забравшись на броню транспорта, сел, сложив по-турецки ноги, положил на колени "Калаша", загнав предварительно патрон в патронник, и прикурил очередную сигарету. Боксер расположился на втором БТРе, повесив автомат себе на шею.

Забавно… за столько лет службы на Кавказе я оказался первые, и при таких обстоятельствах! И, казалось бы — война идет, а в горах — прямо проходной двор. И мы, и BBC, и американцы, и, уж конечно, террористы — куда без них? Надо скорее закругляться и валить отсюда — пускай каждый сам своими проблемами занимается. Я не Красный Крест и не мать Тереза — спасу девчонку, сдам янкеля Сорокину, и домой. И пошло оно все…

Затушив об броню окурок, я поднял голову вверх. Как же чертовски красиво звездное небо! И какая чертовски огромная здесь луна — ни с тарелку, как у нас, а с колесо от "Гелика". Нет, больше, с колесо от "Урала". Более красивую и крупную луну я видел только в Африке. Вот там она на самом деле здоровая. Зевнув, потянувшись, я достал новую сигарету.

Но прикурить ее не успел. Внезапно я ощутил на себе чей-то взгляд. Не просто взгляд, а примерно такой же, как Мищенко смотрит на сало — взгляд голодного зверя, для которого лучше сырой человечины блюда нет. И он умеет это блюдо правильно готовить. Стало немного не по себе… да чего уж врать? Стало страшно до жути, до усрачки. Жгучий, противный лед пробежал по каждой мышце, каждой клеточки моего тела. Не поворачивая головы, не шевеля ни рукой, ни ногой, большим пальцем ладони, лежащей на автомате, я сдвинул предохранитель в среднее положение. По тихому металлическому щелчку справа, я понял, что Лешка сделал то же самое.

И тут мозг, словно раскаленным шилом, пронзила мысль: если это слышал я, то, уж тем более, слышал и зверь! Теперь неизвестная тварь точно знала, что мы почувствовали его взгляд. Сразу за этой мыслью пришла другая — может, Замышляеву и в самом деле повезло, что он вынес себе мозги?

Я сидел, не в силах пошевелиться, положив палец на спусковой крючок, и приготовившись выпустить всю обойму в ответ на малейший шорох. Одновременно с этим, я понимал, что не хочу видеть неведомое существо, и, вообще, хочу оказаться как можно дальше отсюда. Я чувствовал на своей спине немигающий взгляд зверя так отчетливо, что мог бы с точностью указать то самое место, где он сейчас находится.

Отпустило так же внезапно, как и началось. Зверь ушел. Не потому что решил оставить нас в покое, а потому что решил отложить трапезу на попозже. Одновременно, не сговариваясь, мы с Калачем вскочили на ноги, наведя стволы "Калашей" на то место, где несколько мгновений назад стояло дьявольское создание. В серо-зеленом свете ПНО виднелись лишь качающиеся ветви кустарника. То ли от ветра, то ли тварь, уходя, потревожила их.

— Что это было? — шепотом поинтересовался боксер.

— Ничего хорошего, — заверил я.

— Как-то мне… ну… сыкотно, — признался Алексей, проверяя револьвер.

— Ich glaube, er kommt nicht mehr, — заверил я, заметив его жест. — Во всяком случае, сегодня.

Глава 5

Утро началось, как по уставу — все одновременно поднялись, позавтракали, никто никого не подстрелил, и оборотень никого не слопал ночью. Даже янкель перестал паниковать. Понял, зараза, что здесь ему не Вьетнам и не Ирак — церемониться с пленным никто не будет. Летчика даже покормили, пожертвовав часть пайка Замышляева, ему теперь абсолютно бесполезного. Но когда арестант попросился в туалет, получил жесткий отказ.

— Хоть в штаны ссы, — категорично заявил Татарин.

Все слишком хорошо знали эту фишку с развязыванием рук, чтобы купиться на нее. Но сам снайпер, закинув автомат на плечо, в кустики отошел — сам себе он доверял. Я слишком поздно сообразил, что направился он именно в те заросли, откуда ночью мы с Калачем почуяли угрозу. Кстати, теперь, при свете солнца, от того леденящего страха не осталось и следа. Ночное происшествие казалось чем-то вроде обычного кошмара. Словно и не со мной это было, а с кем-то другим, давным-давно, в прошлой жизни. Даже позабылось как-то.

Напомнил о пришельце Булат, выскочивший из кустов, как пробка из нагретой и взболтанной бутылки шампанского. В руках, с таким видом, словно только от его автомата зависит жизнь всего человечества, он сжимал АК.

— Ты чего это? — насторожился Наиль.

— Там следы… как волчьи, только здоровые, — дрожащим голосом произнес Закиров. — Вот такие! — показал он, сделав жест руками, как рыбаки показывают сорвавшегося с крючка карпа.

— Брешешь, — по своему обыкновению ответил казак.

То, что Закиров врал, было и без того ясно. Если размер следов соответствовал тому, что он показал, то сам волк, если прикинуть по пропорциям, ростом должен быть не меньше трехэтажного дома. А то и поболе. Вопрос в том — насколько преувеличил стрелок.

— Конечно, брешет, — согласился с Тарасом башкир. — Я таких здоровых в жизни не видел, а уж у нас-то волков — тьма. Особенно ближе к Уралу.

— А ты пойди и проверь, — предложил Татарин.

Сафин не заставил просить себя дважды, скрылся в кустах и надолго потерялся. Вернулся следопыт минут через пятнадцать, когда бойцы начали порядком беспокоиться, а я успел выкурить две с половиной сигареты. Ему даже говорить что-то было не обязательно — по выражению лица Наиля все поняли, что Булат соврал ненамного.

— Действительно, волк, — озабоченно произнес он. — Здоровый, зараза. В жизни таких следов не видел. Пришел оттуда, — башкир махнул рукой на запад. — А ушел… ушел он туда, — боец показал на юго-восток, куда лежал и наш путь.

— Сдается мне, что кто-то хреново нас ночью охранял, — подметил Маркин.

— Может, ты нас и охранял херово? — предостерегающе сузил глаза Юра.

— Так, отставить, — крикнул я. — Он в нашу с Калачом смену приходил.

И я рассказал про этот крайне неприятный эпизод. Мужики слушали с еще большим интересом, чем вчерашнюю байку Татарина. Ну, еще бы! Или дела давно минувших дней, случившиеся больше десяти лет назад и в нескольких тысячах километров отсюда, или же нечто, произошедшее давеча ночью, на расстоянии в несколько десятков метров от спящего отряда. Даже пилот сбитого разведчика внимательно прислушивался, хотя, скорее всего, мало чего понимал.

— Шевелиться быстрее надо, — сделал вывод Паша.

Тарас — и тот промолчал, не заявив что это — брехня. Но с Елисеевым никто и не спорил.

— Хер-ли расселись тогда? — прикрикнул я. — Aufgesessen!

Два бронетранспортера, заляпанные грязью, окропленные кровью, с опаленными боками, продолжили путь. Последний отрезок на пути "туда", а ведь предстояло еще "обратно", которое обещало быть не менее веселым. Не знаю, какие настроения были в головной машине, но не думаю, что атмосфера сильно отличалась от той, что была в командирском броневике. Я начинал понимать, что чувствовал Колумб перед тем, как команда "Санта Марии" едва не отправила за борт искателя приключений. Приключений, в первую очередь — на собственную задницу с самым чувствительным органом — волосами на ней.

Спокойным казался только Лешка. Но я слишком хорошо знал Калача, чтобы понимать, что его спокойствие — лишь внешнее. Положив ладонь на рукоятку своего чудовищного револьвера, сержант сидел, прикрыв глаза, покачиваясь в такт мерному колыханию бронетранспортера по волнам дороги. Булат нервно теребил 12,7-миллиметровый бронебойно-разрывной патрон к В-94. Даже я поймал себя на том, что все чаще и чаще поглядываю в сторону серебряной сабельки, презентованной Игорем.

Расчетные тридцать километров, как это ни странно, оказались таковыми лишь на карте. На деле, поплутав по горам, мы намотали все сто, а то и больше. Не раз вспомнились детские головоломки из журналов типа "Веселые картинки", где надо было вывести Мурзилку/Чиполлино/Илью Муромца (ненужное зачеркнуть) из лабиринта. Нет, даже круче! Провести по лабиринту мышь к сыру, минуя кота и мышеловку! На практике, даже в пятилетнем возрасте, такие задачи решались очень просто — берется карандаш и ластик. Ведем карандашом от мышонка по каверзному запутанному пути, если упираемся в тупик, или, не приведи Бог, в кота — стираем линию до последнего поворота, и идем по другой дороге.

Казалось бы, чего уж легче, в условиях реальной жизни провести такую же операцию с картой, и добраться до сыра, избежав когтей кота и стального захвата мышеловки? На словах оно, конечно, все легко. А на деле — хрен там. В горах, в настоящих горах, а не тех, что нарисованы на карте с линиями топографии и промерами высот, там, где должна быть дорога, находился обрыв. Или отвесная скала. Или ущелье. Складывалось такое впечатление, что оборотнем был, если вообще был, не только волк — но и горы, и карта.

По старинному поверью, если оборотень кусает человека, тот тоже превращается в оборотня. Бред, конечно. Если следовать логике, то через пару десятков лет таких превращений на всей Земле остались бы одни оборотни. Какой там! Здесь я не обломался, и, вспомнив математику за десятый класс, произвел нехитрые расчеты, и пришел к ужасающему выводу — если бы каждый новый оборотень на следующее полнолуние кусал хотя бы по одному человеку, которой, свою очередь, тоже превращался бы в оборотня и так далее, то меньше, чем через три года человечество перестало бы существовать! Но это — нормальная логика нормального, здравого человека, коим, как это ни странно, я продолжал считать себя. Однако, если продолжать верить легендам, то получается, что оборотень укусил каждый камень, каждый кустик, каждую травинку и каждую пылинку, и даже карту, и теперь они превращались во все, во что им заблагорассудится.

Часа через два пути, после того как я вспомнил прогрессии, меня больше занимал вопрос размножения оборотней, нежели бесконечные плутания по горам. Все испортил Калач. Оставив в покое свой миниатюрный дробовик, сержант сверлил меня взглядом, давая понять, что что-то хочет сказать. Причем это "что-то" явно не было просьбой остановиться, дабы поставить струю в угол — здесь бы он не робел. Да и вообще, если вспомнить, Лешка — из тех людей, которые говорят, ежели что-то хотят сказать. Или молчат, если такого желания нету. И чаще случалось именно второе, за что кандидат в мастера спорта получил в личное дело огромный плюс.

— Говори уже, — не стерпел я.

— Евген, ты же знаешь… я родился не в самом Новосибе, а в деревеньке недалеко от него. Петровка называлась. Не в честь того Петра, а помещика Петрова, которому она принадлежала когда-то. Дед мне еще рассказывал — перед войной во всем селе куры пропадать по ночам стали.

Татарин, любитель погреть уши, едко усмехнулся. Куры, мол — великое дело. Здесь люди пропадают — и ничего. Впрочем, он не учел, что в те далекие трудные времена ценность курицы, дающей бесценное мясо, молоко, яйца и мех, была намного выше человека, эти ценности потребляющего.

— Смейся, смейся, — продолжал боксер. — Устроили засаду, и ночью увидели, как огромная черная собака залазит в курятник, а вылазит оттуда с курой в зубах. Шмальнули по ней из трехлинейки, лапу перебили. Ну, собака куру бросила и огородами ушла. А на следующее утро бабка, вдова кулака, еще во времена гражданской расстрелянного, с забинтованной рукой появилась. Типа, дрова рубила, и порезалась.

Булат уже гоготал вовсю. Даже я не смог скрыть усмешки.

— Ну про нее и так знали, что ведьма, — с невозмутимым видом рассказывал сержант. — Так что порешили ее — и все. Самое интересное — куры-то пропадать перестали!

— Весомый аргумент! — выдавил из себя между приступами неконтролируемого веселья Закиров. — Да подохла та собака где-нибудь, вот и все.

— А лапа? — продолжал настаивать на своем Алексей.

— Ну, не повезло бабке, куда деваться? — ответил стрелок. — Совпало неудачно, вот и все.

— Но куры-то пропадать перестали! — привел самый весомый довод Калачев.

— Ой, Лешка, уморишь меня, — произнес я, стараясь глубоко дышать, чтобы прекратить смех. — Давайте, наконец, договоримся. Не бывает оборотней, зеленых человечков, вампиров, упырей и вурдалаков. Нет, упыри бывают — за штурвалом сидит один. Бред все это, сказки. Брехня! Das ist alles erstunken und erlogen!

— А в Германии? — не сдавался боец. — И америкоз что сказал? Оборотень!

— Ну, weiß der Teufel, что там в Германии произошло — еще разобраться надо. А янкель еще и сказал, что был на учебном задании. Этому тоже верить?

— Хорошо, — медвежонок извлек главный козырь. — А сегодня ночью?

— Ну, сегодня ночью… — развел я руками.

Действительно, от этого события никуда не деться. Был же кто-то, что даже мне страшно до потери пульса было. И оставил после себя волчьи следы. Сказать, что этого не было, я не мог, потому что оно было!

— "Кипарис", я "Баргузин", — избавил меня от ответа Елисеев. — Мы на точке.

— Стоп, машина, — скомандовал я, обрадовавшись неожиданному спасению.

Надо отдать должное Калачеву — обстановку он разрядил, как обойму "Калаша" — в один счет. За кажущейся простотой этого человека скрывается еще тот жук. Если я за столько лет дружбы так и не понял — то ли он гораздо тупее, чем кажется, то ли наоборот — гораздо умнее, чем хочет показать, то о чем, вообще, говорить? Лично у меня сложилось ощущение, что это байку он затравил не зазря.

Армия спасения остановилась в заданном квадрате, в полутора километрах от базы боевиков. Как это ни странно, сосновая роща, обозначенная на карте, была и здесь, только больше напоминала чащу. Но это — мелочи. Сам лагерь террористов располагался за торчащим из зеленого моря травы темно-серым утесом, так что здесь мы были надежно скрыты от глаз бандитов, и, согласно хитрому тактическому замыслу, до того момента, как их тела остынут, боевики не должны узнать о нашем присутствии. Впрочем, за последние два дня теория тактико-специальной подготовки не раз спотыкалась об суровую действительность, так что дальнейшее развитие событий процентов на девяносто зависит от везенья и расположения звезд.

Оставив отряд маскировать машины, вооружившись ТКБ-0239 и биноклем, взяв с собой Татарина с успевшей полюбиться ему В-94, я отправился на разведку. Взобравшись на утес по узкой, извилистой, поросшей тропой тропинке, которой, похоже, со времен шелкового пути никто не пользовался, я залег на краю скалы. Вид отсюда открывался просто потрясающий — горы с белоснежными вершинами, подпирающие собою облака, густое зеленое море лесов со сверкающими на солнце змейками рек, и, конечно, база Мамаева.

Бандформирование обосновалось в двух одноэтажных зданиях, построенных, наверно, сразу после Великой Отечественной. Обе постройки неоднократно реставрировались, и дошли до наших дней в более-менее приемлемом состоянии. Хотя, конечно, сами боевики ремонтом не занимались — штукатурка на стенах во многих местах обвалилась, обнажив красные кирпичи. На площадке перед домами стоял Nissan Patrol и пара "командирских" УАЗ-469, а из-под навеса импровизированной ремзоны торчала морда бронированного Урала.

В бинокль я насчитал пару десятков человек, занятых повседневными делами, коими занимается любое преступное сообщество в промежутках между своими антиобщественными деяниями: кто-то подметал площадку, кто-то ремонтировал грузовик. Несколько террористов, скорее всего — часовых, неспешно прохаживались по периметру базы с висящими за спинами "Калашами". Еще трое, сидя на корточках, выстукивали на коленях какой-то ритм, которого я с такого расстояния не слышал, а четвертый, размахивая руками, отжигал какой-то местный танец.

Но это — снаружи. Внутрь зданий мог заглянуть лишь тепловизор винтовки Булата, который, припав к окуляру прицела, лежал рядом.

— Бац, бац, бац, — произнес он, имитируя выстрелы.

— И мимо, — пошутил я. — Ну, что там?

— Насчитал сорок восемь человек, — ответил Татарин. — Причем большая часть — в левом доме.

— А Даша?

— Не вижу, — признался снайпер. — Есть одно пятно, в правом здании, похоже на человека, привязанного к стулу. Но на вид веса в нем килограммов восемьдесят — не меньше.

— Неужели, промахнулись? — огорчился я.

Или мы опоздали, и заложницу уже убили, или выкупили. Или же источники Сорокина, мягко говоря, были неточны. А, может, сам майор был неточен в своих рекомендациях, причем, намеренно?

— Постой… подошел еще один… стоит напротив — наверно, разговаривают… бьет. Раз, два… опять стоит, — комментировал Татарин то, что видел через тепловизор.

— Ладушки, — повеселел я. — По крайней мере, один пленник там есть. А была здесь Даша или нет… есть только один способ проверить!

— Разведка боем? — уточнил Закиров.

— Разведка боем, — кивнул я. — Как тебе позиция?

— Как в тире, — усмехнулся стрелок. — Я бы на их месте хотя бы заминировал… балбесы, что поделать?

— Нам от этого хуже что ли? — пожал я плечами. — Перед атакой возьмешь Мища, и будете прикрывать сверху. Вопросы е? Вопросов не — исполнять!

— Есть! — ответил Булат.

Спускаясь, я не переставал удивляться, каким же образом мы забрались на такую верхотуру? Тропинка казалась еще более крутой и более опасной, чем при подъеме. Маленькие камушки выскальзывали из-под ног, и, звонко ударяя об скалу, подпрыгивая, летели вниз, грозя унести с собой, как на роликах, двух альпинистов. Тропа тоже обернулась…

Впрочем, я понимал, что это только так кажется. Понимаясь наверх, когда не оглядываешься вниз, и не можешь оценить, на какую высоту уже забрался — это одно. Кажется — ох, сколько еще карабкаться… А вот спускаясь вниз, когда волей-неволей приходится смотреть не только на узкую тропинку, но и на ландшафт, раскинувшийся далеко внизу — совсем другое дело. Здесь основная мысль не о том, что спускаться еще черт его знает сколько, а о том, что этот процесс может быть значительно ускорен, причем не по доброй воле.

Внизу, где осталась моя небольшая армия, царил полный порядок: Тарас попыхивал своей трубкой, обе машины, закрытые маскировочной сеткой, присыпанные сверху хвоей, превратились в два небольших холмика — даже я чуть не прошел мимо. Янкель, с шишкой во рту, с которой он весь день не расставался — прямо как младенец с соской, был заботливо привязан к дереву.

— А пусть охраняет, — ответил Наиль на мой безмолвный вопрос.

Я не стал разбираться — кого охраняет. То ли сосну, чтобы не упала, то ли шишки под ногами, чтобы не украли, а, может и землю, чтобы не сбежала. Головных болей хватало — настроение и так не красноармейское, а тут, похоже, еще и дочери Сохновского в лагере боевиков нету. Но есть другой пленник. Получается уравнение с двумя неизвестными, решить которое можно введением третьей — языка. "einen Gefangenen einbringen", как это называлось полвека назад по обе стороны фронта.

Задачи распределились по принципу "от каждого по возможностям": Булат с Мищенко — на скале, поддержка из высокоточного оружия. Правда, Тарас взял с собой еще и ПКМ… ну, раз ему так спокойнее — то пусть. Гера с Пашей — держать машины на парах и ждать сигнала. Если будет туго, их артиллерия с легкостью сравняет с землей обе хибары террористов. Главное — чтобы нас в это время под крышами зданий не было. Пилоту разведчика — самое ответственное задание — нести почетный караул у мачты сосны. Оставшимся бойцам — мне, Калачу, Наилю и Маковецкому, предстояло взять лагерь штурмом. Назначив властью, данной мне, час "Ч" на час ночи, я, как и прочие бойцы, начал готовиться к бою.

Ночь, как это всегда бывает в горах, укутала землю своим покрывалом совершенно неожиданно, и невероятно быстро. Казалось — вот только светило солнце, и уже зажглись звезды, и огромная луна поползла по небосводу, цепляясь, вначале за кроны деревьев, а потом — за вершины гор. Снайперы заняли свои позиции, механики — тоже, а летчик за все это время позицию и не менял… пора! Нацепив гарнитуры для связи, штурмовая группа отправилась на точку.

Боевики попались или на редкость безалаберными, или на редкость обнаглевшими — ни одного часового перед базой не было. Я бы еще согласился с тем, что наша группа могла их прошляпить, но и Булат с Тарасом говорили то же самое — часовых перед фортом нет! Ну… нам же легче.

Впрочем… может, они боялись чего-то или кого-то, опасаясь покидать в темное время суток свои укрепления? Днем же патруль был! А сейчас — никого!

Уперев в плечо приклад короткого автомата ТКБ комплекса "Гроза", с длинной сосиской глушителя на стволе, глядя на ночь в серо-зеленом цвете пробора ночного видения, я крался вдоль стены. За спиной, нарушив мерное пение сверчков, хрустнула ветка — это Калач крался следом. По светлой штукатурке стены соседнего здания ползли еще две тени — Наиль и Юра. Я почти добрался до двери, как услышал сухой шелест пули, пролетевшей в считанных сантиметрах от меня, и обдавшей струей горячего воздуха. Что за черт? В ту же секунду коряга, торчавшая около угла, свалилась на землю, чуть брякнув сталью оружия об стену. Ну да, надо полагать, что Тарасу с тепловизорным прицелом виднее, где дерево, а где человек. Счет открыт.

Подойдя к двери, я осторожно толкнул ее стволом автомата. Эх, сейчас бы гранту сперва внутрь, а потом уж самому… нельзя — заложника кончают. Наглая дверь попыталась заскрипеть на давно не смазанных петлях, но я остановил ее. Замер. Прислушался. Кажется, тихо. По миллиметру в минуту открывая створку, я обшаривал провалом дула ТКБ помещение. Темная комната была страшно захламлена — скорее это здание использовали только как острог, но не жилое помещение. Позади дважды щелкнули затворы автоматов, бесшумно выплевывая свинец — ребята тоже начали отрабатывать свои деньги. Эй! Если так пойдет и дальше — меня сделают с сухим счетом!

В крови начала закипать ярость. Ярость и азарт. Mein Herz brennt! Распахнув дверь до конца, я увидел двоих часовых — один дремал, подпирая спиной стену, второй вообще вовсю дрых на полу, обнимая автомат "Волк" чеченского производства. Двумя очередями по три патрона я продлил их сон до бесконечности. Eins und zwei. Лешка уже стоял рядом, водя стволом "Калаша" с набалдашником ПБС по сторонам. Чисто, чисто, чисто.

Следующая дверь поддалась на удивление легко, прошелестев ручкой в воздухе, и открывшись без малейшего скрипа. Мы оказались в небольшом пыльном коридоре, из-под щели под дверью в конце которого пробивалась полоска света. Но по левой стороне были еще две двери, и, прежде чем продвигаться вперед, следовало обезопасить тылы. Я показал сержанту один палец, ткнув им в себя, и два пальца, указав ими на него. Боец коротко кивнул — понял.

Толкнув хлипкую дверь, я прикончил двоих спящих боевиков. Drei, vier. Эти, по крайней мере, спали не на посту, а в кроватях. Возможно, в das Reich der Nacht им это зачтется. А, может и нет. Лично я не мог назвать ни одного человека, кто побывал там и вернулся рассказать. Судя по гробовой тишине из-за стены, у боксера тоже все шло по плану.

Но, учитывая, как началась наша высадка в Чечне, все идти по плану просто не могло. Так что я не очень удивился, когда произошло очередное дерьмо. Сперва я услышал грохот в предбаннике, где я открыл счет. А потом — голос Татарина в наушнике:

— Командир, к вам идет один.

Donnerwetter! То, что кто-то идет я уже понял — не дурак. Не знаю, что забыл этот террорист — до ветру ходил, или посты проверял — не важно. Важно то, что сейчас поднимется шум. А это ой как некстати.

— Булат, вали его, — прошипел я в микрофон. — А потом — тех, что у заложника. Машины — по выстрелу на старт.

— Ой, бля… — услышал я тихий вздох Алексея.

— Твою мать… — прошептал в передатчике Маковецкий.

Да, они понял, что сейчас начнется. Сгруппировавшись, подняв очки ПНО на лоб, я приготовился вихрем выпрыгнуть из каморки, и накачать свинцом любого, кто высунется из единственной освещенной комнаты.

Тревожный крик случайного гостя потонул в грохоте выстрела крупнокалиберной В-94. Стены здания вздрогнули два раза — это означало, что пуля не только прошила насквозь одну стену и бандита, но и сделала дырку во второй — противоположной перегородке. Винтовка громыхнула еще два раза — еще два трупа.

И сразу же загремела канонада. Стреляли не только в соседнем здании, но и том, где находились мы. Однако, здесь, слава Богу, палили пока лишь по бронетранспортерам, спускавшимся по склону, освещая путь всеми своими прожекторами. С той позиции, где находился я, они больше напоминали НЛО, садящиеся на землю в лучах света, нежели на два бронехода.

— Получи, твою мать! — послышался сквозь треск очередей голос башкира в наушнике.

Сверху, из-за плит перекрытия, донеслись гулкие шаги, от которых в щели между панелей посыпалась пыль и бетонная крошка. Готов поклясться — двухсот пятидесяти миллиметровые пустотные плиты прогнулись под тяжестью верхолаза! Это же какие зубы надо иметь, чтобы такой вес наесть? Благоразумно предположив, что у мертвого пациента я эту информацию получу гораздо быстрее и безопаснее, нежели у живого, я, отпрыгнув к стене, поднял ствол автомата и нажал на крючок. Маслины застучали по бетону, кроша плиту и выбивая искры из камней и арматуры. Несколько ос со стальными сердечниками, отрикошетив от потолка и от стены, ушли в деревянный пол и тела и без того мертвых боевиков. Магазин опустел гораздо быстрее, чем плите был нанесен более-менее серьезный ущерб. Да, специальные патроны с дозвуковой скоростью пули для таких задач явно не подходят. Собственно, какого черта? О нашем присутствии не знают только глухие.

Сняв с обрубка ствола глушитель, я вставил в горловину приемника магазин с нормальными бронебойными 7,62х39мм патронами, и приготовился наделать в плите отверстий, как вдруг в окне мелькнула огромная серая тень, спрыгнувшая с крыши и скрывшаяся в темноте.

— Не, ну нафиг, — встряхнул я головой. — Почудится тоже.

Времени для погони за призраками не было — в бронемашины уже унеслись два реактивных снаряда, пока успешно отбитых "Ареной". Пока повезло, и надеяться на везение дальше, по меньшей мере — небезопасно. Проделать путь, который занял почти три дня, на своих двоих в обратном направлении ничуть не улыбалось.

— Калач, пошли, — произнес я в микрофон рации.

Очутившись в коридоре, я столкнулся с ним нос к носу. Хорошо еще, что не кончали друг друга с перепугу. Боец вопросительно поднял автомат, но я отрицательно помотал головой, и достал из подсумка РГД-5. Само то! Действуя строго по инструкции, я отогнул усики предохранительного кольца и вытащил его, прижимая скобу чеки гранаты к ее жестяному боку. Те глупцы, что описываю в книгах, или показывают в фильмах, как героический главный герой героически выдергивает кольцо зубами, просто не пытались проделать такую штуку в жизни. Это… ну, все равно что выдернуть зубами гвоздь из доски, загнутый с обратной стороны. Словом, незачем изобретать велосипед, если он уже давно изобретен.

Махнув головой Лешке, чтобы он открыл дверь, я, на миг высунув голову, метнул гранату в увлеченно палящих из окна боевиков. Те даже ничего не заметили, продолжая бессмысленно и беспощадно поливать бронеходы из автоматов. Маленькое черное яблоко, хлопнув пиропатроном, упало у стены, прямо возле ног стрелков.

— Fire in hole! — завопил я, бросаясь на пол, и увлекая за собой боксера.

Бедное строение в очередной раз содрогнулось. Осколки защелкали, рикошетя, по стенам, по спине прошла волна жара. FЭnf, sechs, и, кажется, sieben! Не дожидаясь, пока рассеется дым, я залетел в комнату, кладя маслину за маслиной туда, откуда боевики шмаляли по машинам. Но, похоже, граната сделала свое дело — они уже были мертвы.

Следующая дверь. Если кто-то и оставался жив, и все еще наивно предполагал, что атаку ведут только бронетранспортеры, стуча КПВТ и гремя ГШ-6-23, то после взрывы гранаты таиться стало совершенно бессмысленно. Потому, особо не церемонясь, я ударил по двери подошвой тяжелого армейского ботинка. Та лишь скрипнула в ответ, и в этом скрипе слышалось: "плевать я хотела на твой ботинок". Опешив от такой наглости, я занес ногу для второго пинка.

— Ее жмур с той стороны подпирает, — заметил Булат, которому с такой оптикой было видно все.

— Дай-ка я попробую, — остановил меня Калач.

Отойдя на несколько шагов, сгруппировавшись, Лешка разбежался и плечом протаранил дверь. Такого напора она явно не ожидала, и, сорванная с петель, улетела вглубь помещения.

На пороге, как и сказал Татарин, лежал труп с огромной дырищей в районе груди. Признаться, впервые в жизни видел последствия попадания в человека бронебойного 12,7-миллиметрового бронебойно-разрывного. Действительно — малоприятное зрелище. У противоположной стены покоился еще один боевик, подстреленный Закировым. Этому повезло того меньше — пуля вырвала у террориста половину бока. Теперь понятно, почему снайпер сразу пришел в восторг от такой игрушки.

Впрочем, жмуры меня мало интересовали. В центре комнаты, под жестяным абажуром светильника, сидел, привязанный к стулу, пленник. С первого взгляда стало понятно, что долго он не протянет — заложник тяжело, отрывисто дышал, обнаженный торс покрывало множество кровоточащих глубоких порезов, одна глазница зияла пустотой, а пальца рук, заломленных за спину, напрочь отсутствовали. Вот звери! Я искренне надеялся, что девчонку постигла лучшая участь.

— Ты кто? — спросил я.

— Sorry, I don't understand, — слабым голосом ответил тот.

Ба! Похоже, второй пилот разведчика! Что же наш янкель врал, что его слопал какой-то там оборотень?

— USAF? — улыбнулся я.

— No, I am journalist, BBC…

Вот тебе два! Значит, мы на верном пути, и Сорокин не ошибался!

— BBC? — переспросил я. — Russian girl, Dasha — where is she?

— Escaped, — пояснил англичанин.

— What? When?

Но журналист молчал. Его голова безвольно свесилась на грудь, а хриплое дыхание, становившееся все слабее и слабее, затихло совсем. Скопытися.

— Verdammte Scheisse! — выругался я.

— Что он сказал-то? — поинтересовался сержант.

— Что Даша сбежала.

— Когда?

— А вот это и я бы хотел знать… — развел я руками.

Горевать по безвременно почившему журналисту никто не собирался. Оставалось надеяться, что Юра с Наилем догадаются оставить кого-нибудь в живых. И тут я внезапно сообразил, что не слышу шума боя! Значит, кто-то кого-то победил, а, учитывая что справиться с двумя броневиками нифига не самая легкая задача, значит верх взяла Красная Армия!

Лишь выйдя из импровизированной тюрьмы я смог оценить мощь оружия на наших нафаршированных до предела машинах — второе здание просто перестало существовать! От него осталась груда кирпичей, обломки плит, сверкающие звезды битого стекла и куча дров. Над всем этим хаосом вилась не успевшая осесть пыль, а кое-где трепетали языки пламени. Да, братцы, это — совсем другая война.

Бронированные виновники торжества, на первый взгляд — совсем не получившие повреждений, стояли чуть поодаль. Но из штурмовой группы я видел лишь одну фигуру — Сафина. У его ног лежал, скрючившись, опутанный по рукам и ногам бородатый боевик, Маковецкого же я, как ни старался, найти не мог.

— Наиль? — позвал я.

Тот, резко обернувшись, вскинул автомат, но, признав в нас своих, опустил ствол оружия.

— А где Юра? — осведомился Алексей.

Башкир отрицательно покачал головой. Понятно — еще одним хорошим мужиком стало меньше. Печально. Печально и обидно, что всякие мрази продолжают коптить свет, а такие отличные парни погибают.

— Ты языка просил, — боец пнул пленника. — Или уже не нужен?

— Нужен, нужен, — заверил я, повесив на плечо ТКБ, и доставая из кобуры Стечкина. — Ненадолго, но нужен.

Ударом носка ботинка, я перевернул бандита на спину. Тот попытался трепыхнуться, но Калачев добавил прикладом по почкам. А это он умел отлично — в смысле прикладом бить. Искусство рукопашного боя с автоматом — далеко не самое простое дело. Даже палка становится грозным оружием, если обращаться с ней умеючи, а "Калаш" — и подавно. Надо уметь пользоваться не только мушкой с целиком, но и такой незаменимой частью, как приклад. Уметь и тренироваться — постоянно. Зная приемы Кадочникова, с одного удара прикладом можно разбить в щепки дубовую доску — проверено. А уж с силой боксера… В общем, нескольких ребер террорист явно лишился.

— Где русская девушка? — начал я допрос пленника.

Но он замычал в ответ что-то неопределенное. Или притворялся, что русского языка не понимал, или просто не хотел говорить, не ссылаясь ни на какие причины. Хоть в суд подавай. Однако, в военное время и методы другие — военные…

— Ты что, сука, не понял? — заорал я, приставив ствол АПС ко лбу похитителя. — Ты мозги сейчас с бетона соскребать будешь!

— Командир, — остановил меня башкир, положив руку на плечо. — Я ему рот заткнул.

— Scheiss drauf… — выпалил я, и осекся. — Предупреждать же надо!

Сейчас замочил бы ни за что ни про что. А боевик, возможно, хотел сообщить что-нибудь важное.

— Русский свинья! — произнес он, освободившись от кляпа.

Сафин усмехнулся. Жаль, Татарина с хохлом здесь нету… они бы тоже посмеялись. Но я не это хотел услышать от пленника.

— Или ты говоришь, где русская девушка, или я тебе дырку в башке сделаю, — пригрозил я, надавив на ствол пистолета.

— Ничэго тэбе, шакал, гаварить нэ буду! — ответил бородатый.

Похоже, террорист перепутал меня с федеральными войсками, а то и вовсе — с красным крестом. Мгновенно сменив точку прицела, я упер шпалер в колено несговорчивого языка, и нажал на спусковой крючок. Он, наверно, даже испугаться не успел — только дико завопил, когда пуля раздробила кость.

— Так что ты там про "не буду" говорил? — спросил я. — Сохновская где?

— Сбэжал!

— Когда?

— Ай, сэгодна ночью сбэжал! Джип украл, и сбэжал!

— Куда?

— Нэ знаю!

— Точно не знаешь? — кровожадно оскалился я, поднося волыну ко второму колену.

Глаза боевика, от страха, чуть не вылезли из орбит.

— Ай! Аллахом клянус — нэ знаю! — залепетал он. — Асламбек за девушка поехал — он знает, я нэ знаю!

— Хрен с тобой, поверю, — сжалился я, вставая.

В этот момент по горам раскатилось эхо выстрелов — треск пистолета-пулемета и тяжелый стук пулемета, в котором я безошибочно узнал ПКМ. Вообще, все автоматы и пулеметы Калашникова имеют свой собственный, характерный звук, который спутать с чем-то другим совершенно невозможно.

— Что за?.. — нахмурился Сафин.

— Татарин с хохлом! — воскликнул сержант.

И верно — стреляли там, где мы оставили асса звездно-полосатого Люфтваффе сторожить лес. Поколебавшись с секунду, не больше, я прекратил всхлипы террориста, залепив его рот девятимиллиметровой маслиной. На войне, как на войне… да и, один черт, подох бы по дороге.

Глава 6

До места боя мы, добираясь на своих двоих, добежали быстрее, чем бронетранспортеры. И не мудрено — мы-то пилили по прямой, через лес, а машинам пришлось сделать приличный крюк.

Все же, когда мы подоспели, стрельба уже прекратилась — Закиров стоял, сжимая в одной руке Стечкина, во второй "Каштана", а казак — грозно водя стволом пулемета из стороны в стороны. А вот американца, оставленного сторожить сосну, нигде не было видно.

— Сбежал, гаденыш! — прокричал я, подбегая к стрелкам.

— Ага, сбежал, — язвительно усмехнулся Татарин, не опуская оружия. — Перегрыз веревки, вспорол себе пузо и сбежал.

Подойдя поближе, я и в самом деле разглядел, что веревки, которыми был связан капитан ВВС ВША, не перерезаны, а разорваны, словно нитки. В паре шагов от дерева на земле валялся длинный толстый червь, бывший всего около часа назад частью кишечника янкеля. А от него, дальше в лес, уходила темная полоса крови. Кто же мог сотворить такое с человеком?

— Вот он! — завопил Булат, утопив гашетки.

Обернувшись на крик, я и сам увидел огромную серую тень, мелькнувшую в чаще между стволов сосен.

— Das MiststЭck! — взревел я, нажимая крючок ТКБ.

Мищенко застрочил из пулемета, дробя в щепки не слишком толстые деревья. Трассеры, маленькими метеорами, уходили в лес, освещая его на доли секунды. Сафин, присев на колено, так же усердно поливал темноту очередями. На землю, звеня, посыпались гильзы. Лешка, оставив автомат висеть за спиной, одну за другой запустил в ночь все шесть гранат, что были у него в подсумках.

Сзади раздался рев двигателей подоспевших на шум боя бронетранспортеров. Особо не разбираясь, Гера с Пашей, перебравшись в башни, тоже открыли огонь из крупнокалиберных орудий броневиков, едва не оглушив своих соратников грохотом мощных пулеметов. Теперь, срезанные 23-миллиметровыми снарядами, на землю, ломая сучки и ветки соседних деревьев, с треском повалились корабельные сосны.

Наиль, первым израсходовав боекомплект, метнул в лес гранату из подствольника, заменил рожок и продолжил сумасшедший огонь. Над головой свистели пули пулеметов бронемашин, густые поросли склона постепенно превращались в обугленные пеньки и щепки. Теперь настал мой черед перезаряжать оружие. Калач, положив цевье АК-103 на сгиб руки, методично простреливал темноту, выпуская патрон за патроном, насаживая темноту на стальные иглы. Тарас, когда его пулемет захлебнулся, отбросил ненужную железку и выхватил из кобуры Стечкина. Звук выстрелов пистолета в общем орудийном оркестре был и вовсе неразличим. Булат, оставив опустевшие трещотки, снова взял свою излюбленную В-94.

Палить уже никто не палил. Что там происходило в лесу, за стеной порохового дыма, было совершенно непонятно. Но здравый смысл подсказывал, что после такого обстрела в живых остаться не мог ни кто. Ни человек, ни зверь. Ни реальный, ни мифический.

— Попали? — осторожно спросил Алексей.

— Вин шо спросив, сколько разив, — язвительно усмехнулся Мищенко.

— В кого шмаляли-то хоть? — полюбопытствовал башкир.

— Не бачив, — ответил Тарас.

Хотя, по его тону, я отлично понял, что казак прекрасно все видел. Просто не хотел брать ответственность на себя — если в дурку, то только после Булата.

— Волк, — хрипло произнес Татарин. — Здоровый, собака. Не меньше лошади. Мы за америкозом пришли, а зверюга эта как раз в лес янкеля тащила. Зубами за ногу схватил, и тащил. Легко так, как куклу.

— Уходим, — приказал я.

Дым как раз рассеялся, и я смог рассмотреть, что мы сделали с лесом. Его просто больше не существовало! От густой чащи осталось несколько одиноко торчащих, то здесь, то там, сосенок. Все остальное валялось обесформленной грудой на земле, словно огонь вели не из стрелкового оружия, а, по меньшей мере, несколько авиационных бомб сбросили. Но в безопасности мы почувствовали себя, лишь спрятавшись за броней машин. Сюда ни одна зверюга точно не проберется.

— Слышь, командир, — обратился ко мне Булат. — Так, получается, шпион не врал?

— На счет чего?

— На счет оборотня, — пояснил Закиров.

И тут я кое-что вспомнил — ту тень, спрыгнувшую с крыши во время боя. Показалось мне или нет, мог подтвердить только снайпер, следившей за штурмом через тепловизор прицела. Такая куча мяса и костей просто не могла не издавать теплового излучения!

— Татарин, а ты на крыше, когда троих чехов снял, никого не видел? — поинтересовался я.

— Нет, — заверил он. — Никого не было.

— Но ты же через тепловизор смотрел?

— А то как же! — подтвердил стрелок. — А что?

— А ничего…

Получается, что никого там не было. Плиты прогнулись сами по себе, тень вообще была призраком, и сейчас, в бывшем лесу, этот же призрак выпустил кишки пилоту, и утащил его. Как-то некстати вспомнились слова майора Сорокина, про людей, пропадающих здесь с сорок третьего, усмешки прапорщика на импровизированном блок-посту относительно спятившей старухи, и слово "werewolf", вырвавшееся у пленного капитана. Все это неспроста… неплохо бы расспросить на эту тему пленного боевика, но поздно — его мозги собирать, чтобы обратно в башку запихнуть, слишком долго.

Да черт с ним, с оборотнем. Сейчас предстояло решить другой вопрос — куда делась Даша? И решить я его мог с помощью одного-единственного человека. Разумеется, я имел в виду генерала Мороз. И пускай в Москве сейчас глубокая ночь, действовать, чтобы смерти Маковецкого и Замышляева не были зазря, приходилось быстро и четко. То есть напролом. Взяв лежащий рядом с микроволновкой спутниковый телефон, я набрал номер Павла Константиновича.

— Это еще что за штука? — заинтересованно пододвинулся Калач.

— Satellitenkommunikation gehЖrt der Zukunft! — улыбнулся я, слушая гудок зуммера.

Лешка сделал вид, что все понял, хотя, в самом деле, конечно ничего из сказанного он не понял. Сержант владел всего двумя языками — русским и матерным.

— Слушаю? — ответил генерал на удивление бодрым голосом через несколько гудков.

— Не разбудил? — заботливо поинтересовался я.

— А, все еще майор Железняк! — протянул офицер. — Нет, не беспокойся. Мы тут с коллегами на совещании подзадерждались…

Раздавшийся в трубке девичий смех подтвердил — генерал на очень важном совещании.

— Как, спас девчонку? — осведомился чекист.

— Нет, Паша, пока не спас, — признался я. — Ты не мог бы еще немного подмогнуть старому боевому товарищу?

— Вот ты охренел-то! — возмутился Мороз, но сразу сменил гнев на милость. — Говори, чего надо.

— Мне надо узнать, кто покидал лагерь Мамаева прошлой ночью.

— Интересно, — протянул особист. — Как я это сделаю-то?

— Ой, ладно тебе, — рассмеялся я. — Над Чечней столько спутников…

— Да ты вконец белены объелся! — воскликнул генерал. — Ладно, утром перезвоню.

— Нет, Паша, — возразил я. — Надо именно сейчас. Как можно скорее, — и нажал на секретную кнопку: — И на груди его широкой…

— Не в один, а семь рядов, — подхватил мой собеседник.

— Одна медаль висела кучей, и та — за выслугу годов! — закончили мы вместе.

— Эх, Женька, Женька… — вздохнул Мороз. — Через пятнадцать минут перезвоню.

Такой ответ мне понравился гораздо больше. Закурив сигарету, я положил телефон рядом, и откинулся в кресле. Сколько ждали — и четверть часа подождем.

Генерал обманул. Он перезвонил не через пятнадцать минут, а уже через десять.

— Да ты, Женька, точно белены объелся! Вот ты наделал там делов-то… — первым делом произнес он.

— На войне, как на войне, — парировал я. — Бывает.

— Ладно, слушай сюда, пока еще майор Железняк. В половине четвертого ночи от лагеря в сторону Бежты ушел джип "Land Cruiser", следом за ним ушел Урал-4320. Девчонка твоя в первой машине, в грузовике — десять боевиков.

— А больше ничего там не видно? — осторожно поинтересовался я.

— Видно, — согласился офицер. — Видно, что там американский "Сокол" четыре дня назад сбили, и от границы с Грузией к тебе приближается отряд быстрого реагирования НАТО. Я так понимаю, спасать пилотов…

Я имел в виду не совсем это. Wer weiß, was noch alles kommen mag — может, про неизвестного, но настырного, и отнюдь недружелюбно настроенного зверя что-нибудь слышно. Но нет. А на "нет" и суда нет. Впрочем, еще я понимал, что если какие-то снимки и легли на стол оператора, он их, скорее съел. Потому как доложить, что в этой местности замечен волк размером с УАЗик… он службу продолжил бы в психушке, где-нибудь на южном берегу Северной Земли. Ну, а на счет самолета — это я и без него знал.

— Спасибо, Паша! — ответил я. — С меня коньяк!

— Ты, Женька, это… лучше хотя бы одного пилота живым возьми. Если, конечно, тебе они встретятся. Ну, случайно, понимаешь?

— Э-э-э… — протянул я. — Паша, понимаешь какое дело… их звери дикие слопали. Обоих.

— Звери, говоришь, — усмехнулся Мороз. — Ладно, тогда — коньяк.

Положив трубку, я развернул карту. Бежта, Бежта, где же ты. Названный населенный пункт, водя пальцем по карте, я нашел как раз недалеко от границы с Грузией. Вот Scheisse! Еще с НАТОвцами столкнуться не хватало. Эти-то посерьезней террористов будут. Появилась еще одна причина, чтобы поторопиться. Надо найти дочь Антона и свалить из этого района как можно скорее. А то шляются все, кому ни попадя…

С погашенными прожекторами, освещаю дорогу лишь инфракрасными фонарями, машины двинулись на юго-запад. Нет, вру. Здесь дорога делала крюк, и, чтобы достичь Российско-Грузинской границы, пришлось забрать для начала немного на север.

Бронеавтомобили шли в прежнем порядке — ТБС с КПВТ, оборудованный минным тралом, число пассажиров в котором значительно поубавилось — ведущий, командирский — следом. Броневики уже совершенно не жалели, выжимая из них все возможное. Насколько оно вообще возможно ночью, по незнакомой, изрытой войной и халатным отношением дороге. Еще непонятно, что нанесло грунтовке больший урон — снаряды и бомбы, или повсеместная безалаберность. Ну, заодно и грязь от тряски на кочках слетала.

Через несколько часов, когда на горизонте забрезжил рассвет, Наиль сообщил, что видит Урал. Скорее всего — тот самый, на котором бандиты пустились в преследование за маленькой девочкой. Десять здоровых, вооруженных мужиков — подумать только, какая смелость! Остановив бронетранспортеры, я, Алексей и башкир отправились на разведку. До грузовика, стоящего в тени огромного камня на краю рощи, мы, ежесекундно прислушиваясь, доползли по-пластунски. Самое удивительное — кроме машины, других следов террористов не было видно.

Автомобиль мирно стоял с открытой дверцей, на крыле машины покоился открытый термос, а рядом с ним — крышка, выполнявшая роль кружки. И все. Ни души. Ни единого шороха. В самом деле, не могут же десять человек, находясь в одном месте, ни о чем не разговаривать между собой? Или это засада — или одно из двух.

— Вороны, — прошептал Сафин.

— Что? — не понял я.

— Смотри, сколько ворон, — повторил он.

Над лесом, недалеко от брошенного Урала, громко каркая, кружилась стая воронья. Порой какая-нибудь птица камнем падала вниз, а ее место в стае занимала другая, поднявшаяся с земли. У меня появилось поганое предчувствие. Если бы здесь были люди — птицы не вели бы себя так смело.

Вытянув правую ногу, согнув в колене левую, я упер в плечо приклад ТКБ-0239, и дал длинную очередь по кузову грузовика. На Калачева, лежавшего рядом, посыпались гильзы, а в брезенте тента, одна за другой, нарисовались тридцать рваных дыр. И только теперь, когда вороны, спугнутые выстрелами, с громким, возмущенным карканьем и хлопаньем крыльев поднялись в воздух, я понял, сколько же их там было! Не меньше сотни! Птицы, кружа, как вертолеты, над лесом, ругали меня на своем, непонятным человеку, языке, и совершенно не торопились покидать это место. Значит, там что-то весьма ценное для них. Скорее всего — куча падали.

Пригнувшись, я добежал до Урала. Спрятавшись за массивным задним колесом, я на минуту замер, водя стволом автомата. Чисто. Махнув рукой Наилю с Лешкой, я заглянул в кузов машины. Пусто. Лишь солнечные лучи, проникая через прошитый очередью тент, освещали грузовой отсек автомобиля. Бойцы как раз добежали до укрытия. Дальше. Короткими перебежками, от одного дерева к другому, я приближался туда, откуда поднялась стая воронья.

Оставалось совсем чуть-чуть, когда я, отходя от очередной мачты сосны, почувствовал, что прилип к ней. Оторвавшись от приличных размеров смоляной слезы, я обернулся, чтобы проверить, где там сержант с башкиром, и…

… и остолбенел. С этой стороны картина открывалась совсем иная. Стволы деревьев, оттуда казавшиеся девственно чистыми, отсюда оказались изъедены пулями. Причем, если судить по свежим подтекам смолы — совсем недавно. То здесь, то там отсутствовали целые куски коры, выбитые свинцовым дождем. Какого черта? Бойцы, заметив выражение моего лица, тоже оглянулись. И тоже резко переменились в лице. Наиль снял автомат с предохранителя, а боксер сместил на поясе кобуру со своей базукой так, чтобы было удобнее выхватить револьвер.

Двигались теперь с еще большей осторожностью. Один бежит — двое прикрывают. Потом — следующий. И так дальше, по очереди. Внезапно деревья расступились, открывая поляну, усеянную гильзами, как дно реки галькой. С самого края лежал террорист с разорванным горлом. Вороны уже успели выклевать ему глаза. Дальше — еще один, в разодранной куртке, и вскрытой ударом чудовищных когтей грудной клеткой. Ближе к центру — третий боевик, с перебитым позвоночником, с коротким обрубком вместо правой руки. Под бандитом темнела огромная лужа крови. Из кустов на противоположном краю поляны торчали ноги четвертого. И все! Больше — ни одного трупа! Хотя, даже если пересчитать по количеству оружия, разбросанного вокруг, получалось, по меньшей мере восемь стрелков. Куда же делись остальные?

— Прелестная картина, — прошептал Сафин.

— Твою мать! — выругался сержант. — Что же здесь произошло?

Калачев, забросив за спину "Калаша", поднял с земли РПД, заменил диск и щелкнул затвором, выбросив в опавшую хвою бывший в патроннике патрон. Лешка боялся, и таким я его видел впервые. Испугать его — вообще занятие не из легких. Страх, как я считаю — нормальное человеческое чувство. Я бы соврал, сказав, что самому ни разу в жизни не было страшно. Было, еще как было, и было ни раз. И в многочисленных боях, когда пули свистели в считанных сантиметрах от виска. И тогда, когда Маркин показывал фигуры высшего пилотажа на разваливающемся "Москвиче" со мной в качестве балласта. А когда впервые с парашютом спрыгнул — жутко было до усрачки. Прямо, как сейчас.

Вопрос в том, как бояться. Или запаниковать, забиться в угол и спрятать голову в песок, или взять пушку побольше, как это сделал боксер, и приготовиться положить как можно больше гадов и выжить. Ну, в крайнем случае — обеспечить себе, по пути на тот свет, максимальное количество сопровождающих.

— Наиль? — обратился я к башкиру. — Что здесь произошло?

Я с удивлением обнаружил, что мой голос предательски дрожал. Впрочем, и темная кожа следопыта стала светло-серой — почти белоснежной.

— Шмаляли во все стороны, — ответил башкир. — А потом их кто-то порешил, не видно, что ли? И этот кто-то — явно не волк. Они так не убивают — поверь мне.

— А трупы-то куда делись? — срываясь на крик спросил Калач.

— Туда, — махнул стволом автомата Сафин.

В той стороне, куда показал охотник, и в самом деле, виднелись несколько кровавых дорожек, и разворошенная хвоя, как будто кто-то тащил что-то. Нет, не что-то, а кого-то. Кто-то тащил трупы боевиков.

— Хочешь проверить? — поинтересовался Наиль.

— Fick dich! — отрезал я. — Я совершенно не горю желанием узнать, что за тварь замочила этих чехов. Я не думаю, что эта зверюга для нас сделает исключение, сочтя нас несъедобными. Scheiss drauf! Мы здесь — чтобы спасти Дарью. Остальное меня не волнует — пусть разбираются те, кому за это платят. Мое чувство долга и гражданской ответственности молчит, совесть не мучает и так далее. Так что убираемся отс…

Я поспешно заткнулся, увидев жест следопыта — поднятый кулак. Башкир навел автомат на кусты, из которых торчали ноги террориста. Алексей нацелил туда же трофейный пулемет. Из кустов послышался слабый шорох. Я тоже вскинул ТКБ, приготовившись дать очередь. Но стрелять никто не торопился — это мог быть и человек, случайно уцелевший. Даже Сохновская, наконец.

Но когда сапоги, резко дернувшись, начали скрываться в зарослях, сомнений не осталось — это явно зверь. Причем, не травоядный. Иначе, зачем ему вчерашний труп?

— Получай! — заорал сержант, нажимая гашетку.

Пулемет задергался в его руках, извергая огонь и смерть из ствола. Из кустов раздался визг, похожий на собачий. Ага, попался, гаденыш! Я присоединился к стрелку, пичкая зелень свинцом. Наиль не остался в стороне, ввинчивая в пришельца патрон за патроном. Новые латунные бутылочки стреляных гильз, дыша остатками раскаленных пороховых газов, посыпались на лужайку. Пышный веник в несколько секунд превратился в растрепанную метлу, обнажив дергающегося в судорогах светло-серого волка. Впрочем, и от зверя, и от трупа боевика, как и от кустов, осталось не так уж и много — груда мяса и костей, перемолотая до состояния фарша, и напичканная свинцом.

Наверно, правду говорят — у страха глаза велики. Ночью волчара казался гораздо больше и массивнее, чем это месиво. Кажется, мы его сделали! Но хрен там. Между деревьев мелькнула тень еще одного животного. Перезаряжать автомат времени уже не оставалось. Как-то некстати вспомнилось, что волки охотятся, обычно, стаями. Я выпустил "Грозу", и потянулся за Стечкиным, но тут массивный приклад оружия, построенного по схеме "булл-пап", играющий роль и затворной коробки, сыграл злую шутку. ТКБ уперся между локтем и ребрами, заблокировав руку, как медицинская шина, какие накладывают при переломе предплечья, не давая дотянуться до деревянной кобуры на груди, где покоился штурмовой пистолет. Чертов хваленый баланс!

Следопыт отреагировал быстрее, перехватив свой "Калаш" левой рукой за цевье, которого у 0239 попросту не было, и выхватил свой АПС. Сержант нажал на спуск пулемета, но грозное оружие лишь сухо щелкнуло — короб для ленты опустел, все сто патронов остались в том первом волке, пытавшемся утащить бандита. Сафин уже вовсю шмалял очередями по три патрона, когда я, перестав бороться с "Грозой", извлек левой рукой Ярыгина из кобуры на поясе. Но выстрелить не успел. Боковым зрением я заметил, как к Калачу метнулась еще одна тень.

Боксер, наверно, тоже почувствовал движение воздуха у себя за спиной, и резко развернулся, прочертив в воздухе стволом пулемета, словно дубиной, широкий полукруг. Волк оказался проворнее — он успел нырнуть под оружие, превратившееся в холодное, и ударил Алексея лапами в грудь, сбивая его с ног. РПД отлетел в сторону, и человек со зверем, сцепившись вместе, кубарем покатились по поляне, разбрасывая пожелтевшую хвою и опавшие листья. Я поднял ствол пистолета, но стрелять не решался — слишком тесно сплелись дерущиеся, чтобы я гарантированно попал в хищника, не задев при этом сержанта.

Калачев оказался в затруднительном положении. Лежа на спине, уперевшись одной рукой в горло зверя, чтобы он не смог дотянуться своими оскаленными клыками до глотки бойца, прижав собой к земле автомат. Второй рукой Лешка пытался нащупать на поясе кобуру с револьвером, но волк, яростно орудуя лапами, царапал сержанта когтями и не давал достать рукоятку шпалера.

— По яйцам бей! — заорал, подсказывая, охотник, уже успевший расправится со вторым санитаром леса.

Боец услышал совет, но советовать легко, а применить на практике — еще суметь надо. В очередной раз увернувшись от щелкнувших в считанных миллиметрах от горла зубов, Алексей, изловчившись, сумел засадить ногой промеж ног зверя. Волк жалобно заскулил, но хватки не ослабил. И, о чудо, Калач, наконец, нащупал на поясе ручку оружия. Не револьвера кошмарного калибра, а ножа, но, в рукопашной и он сгодиться. Серый тоже дотянулся до своей добычи. Схватив человека зубами за отворот куртки, хищник остервенело замотал головой, разрывая материю. Но для него исход схватки был предрешен. Выставив мессер почти вертикально, боксер вогнал клинок в живот волка, и резко дернул вверх, разрезая шкуру и мясо зверя.

Взвыв, противник завалился на бок, полоснув, напоследок, когтями по груди сержанта. Тяжело дыша, весь залитый кровью, и своей, и животного, Лешка сел на земле. Волк, дергаясь в предсмертных судорогах, валялся рядом.

— Мцыри отдыхает! — раздался возглас Булата.

Оказывается, он с Тарасом, услышав выстрелы, успел добежать до места боя, и неизвестно какое время стоял чуть поодаль, наблюдая за сражением.

— Пошел ты! — крикнул Калач.

— Яка тварюга клята… — изумился казак, окинув взглядом поляну.

— Не ранен, wolfshund? — поинтересовался я у победителя.

— Так, царапина, — отмахнулся Алексей, вытирая лезвие об штанину.

— Не могли волки такое сделать, — заверил Татарин.

Конечно, не могли. В этом с Закировым был солидарен и я, и Наиль, и даже боксер, который до этого волков видел только на картинках да в зоопарке. Приятно осознавать, что кто-то сильный и большой, прямо как КГБ, покромсал в куски десяток выродков, облегчив нам жизнь, и, в такой же мере неприятно было осознавать, что неведомая тварь, скорее всего, и нас рассматривает лишь с точки зрения своего меню.

Радовало лишь то, что японского джипа поблизости не было. Значит, Даша успела продвинуться дальше, и, возможно, до сих пор жива. А что? Соляры — хоть залейся, патронов — хоть застреляйся. И бойцов еще осталось целых семь штук, как патронов в барабане Нагана. Будем искать.

Глава 7

— Gutten tag, — усмехнулся я, глядя в бинокль на колонну автомобилей. — Gutten tag, mein lieber freund.

В паре километрах от моей позиции, поднимая клубы пыли, двигалась процессия из четырех автомобилей — двух "Хаммеров" и двух потрепанных "Дефендеров". Даже если бы я не знал о спасательном отряде НАТО, и то, наверно, догадался бы, кто может рассекать по Кавказу на таких аппаратах.

Сохновскую мы еще не догнали, и теперь, когда на горизонте появились отнюдь не миролюбиво настроенные миротворцы, затаившись, чтобы пропустить их, потеряв уйму времени, наверно, еще нескоро нагоним. Душу приятно грело осознание того, что янки не знали, что их пилотам спасатели уже без надобности. Им бы, скорее, пригодился священник. И, возможно, большинство америкозов вскоре последуют за своими друзьями. Бог им судья.

И совесть меня, по части того, что оставляю противника в живых, абсолютно не мучила. Государство, которому я давал присягу, перестало существовать, свои моральные обязательства перед Морозом я считал выполненными после того, как капитана ВВС США слопала неведомая тварь, а относительно стапельного отряда НАТО я вообще никому ничего не обещал. У хорошего командира всего две задачи: выполнить приказ, и позаботиться о том, чтобы большая часть личного состава осталась в живых. Причем конфронтации с хорошо вооруженными и отлично обученными американскими солдатами со второй задачей сочетались мало. А с первой не перекликались вообще никак.

— Ого, — присвистнул Булат, который лежал рядом с неизменной В-94. — Командир, а ты в курсе, что с ними женщина?

— Женщина? — удивился я. — Где?

Американская армия — это не Израильская армия, где служат все подряд. Командование США скорее удавится, чем отправит женщину в такую экспедицию, где ее еще и могут захватить в плен, ну и… почему-то они упорно продолжают считать, что в лице одной отдельно взятой бабенки будет обесчещена вся великая US Army. Да-да, и эти люди еще и пытаются что-то говорить про равенство полов, и дикости законов шариата! Тупые… не догоняют, что именно форма обесчещена не будет — ее перед этим, обычно, снимают! Так что наличие женщины в процессии заслуживало особенного внимания.

Дорога в этом месте как раз делала петлю, и внедорожники теперь двигались параллельным курсом, подставив под оптику борта, и предоставляя возможность рассмотреть всех пассажиров.

— Что-то я ее нигде… — произнес я.

— Во втором "Ровере", — подсказал Татарин. — На заднем сидении, у окна.

Пролистнув головной "Хаммер" с закрытым тентом кузовом, и первый "Land Rover", в окне третьего джипа, наконец, я увидел замученное девичье лицо. Молоденькая блондинка с растрепанными волосами и огромными мешками под глазами… в голове что-то щелкнуло — ее личико показалось смутно знакомым.

И тут до меня дошло! Это же Дарья Сохновская! Конечно, сейчас оригинал был мало похож на ту леди с фотографии, которую мне показывал Антон. Но оно и неудивительно — две недели плена кого угодно доконают. Сомнений быть не могло — это она!

— Verdammte Scheisse! — воскликнул я. — Это она!

— Да быть не может! — изумился Закиров, срочно убирая палец с гашетки. — Ты уверен?

— На все сто! — заверил я.

— И что же это получается? Что ее уже спасли, и мы можем возвращаться? — подытожил снайпер.

— Хм… — задумался я. — Да ни хрена подобного! Если мы вернемся без нее, то и денег хер получим.

— Ну? — удивился Татарин.

— Я не припомню, чтобы Антон платил за работу, которую сделали другие, — авторитетно заявил я.

Собственно, это все и решило. Янки, путавшиеся под ногами и в Германии, и в Афганистане, и в Саудовской Аравии, и на Кубе, и… да, мало ли где еще? Должны были ответить за все. Я давал присягу — мочить по мере сил и возможностей.

Оглянувшись, смерив взглядом две наших машины, спрятанные в русле пересохшей реки, я пожалел, что не захватил с собой какой-нибудь фаустпатрон, более подходящий для поражения легкобронированных целей, нежели автоматы Калашникова. Теперь поздно… да и стрелкового оружия, чтобы завалить полтора десятка америкозов должно хватить. Плюс "Корнеты" броневиков… вполне достаточно. Поправив микрофон, я отдал приказ:

— Мужики, к бою. В третьей машине — Даша, не зацепите.

Бронетранспортеры, выпустив клубы дыма, затарахтели двигателями. Я пододвинул поближе к себе ТКБ, а снайпер поерзал с боку на бок, устраиваясь поудобнее, и ласково погладил бок своей пушки. Предвкушая, как мы сейчас накроем янкелей шквалом стальных пчел, я развернулся к каравану.

В этот момент головная машина, резко дав по тормозам, остановилась, как вкопанная, оставив поднятую кортежем пыль нестись дальше. Черт! Неужели, они нас каким-то образом засекли? Признаться, я даже близко не представлял, какие сканеры и системы обнаружения могут быть у НАТО. Радиоволны, тепловое излучение, шум двигателя — мало ли что они могли запеленговать? Когда джипы начали разворачиваться, я понял — действовать надо быстро.

— Татарин! — толкнул я в бок стрелка. — Выключи их!

Закиров издал короткий смешок и надавил на крючок винтовки. В-94 оглушительно громыхнула, и у "Хаммера", который совершенно по библейски из последнего стал первым, в районе переднего колеса зажглась яркая звезда. Тяжелый внедорожник дал крен на бок, и нырнул носом в дорожную пыль. Eins.

Следовавший за ним "Дефендер", в котором находилась Даша, едва не опрокинувшись на бок, круто повернул, чтобы избежать столкновения, но 12,7-миллиметровая игла, выпущенная Булатом, нашла свою цель, пробив сталь над колесом, блок цилиндров, вышла с другой стороны и зарылась в грунт. Das ist zwei.

С третьей машиной снайпер вообще не церемонился, снеся голову водителю, и, скорее всего, его соседу на переднем сидении. Неуправляемый "Rover", описав широкую дугу, докатился до обочины, свалился в кювет, и, опрокинувшись, сделав "уши", подставил под выстрел незащищенное пузо. Drei.

— Гори, гори ясно, — процедил сквозь зубы Булат, всаживая четверную маслину.

Только всадил он бронебойно-зажигательный патрон, вопреки моим ожиданиям, не в замыкающий автомобиль, а в открывшийся, торчащий между колес джипа, как вымя у коровы, бензобак. По воздуху вокруг беспомощного внедорожника, словно круги по воде, прошла волна еле заметной ряби. Оглушительный взрыв, подбросивший многотонную стальную тушу "Защитника" на несколько метров вверх, мгновенно впитал в себя кислород из окружающей его атмосферы, давая пищу пламени.

Эффектный выстрел. Жалко, что не эффективный. При стрельбе из оружия такого калибра не стоит рассчитывать, что противник потратит слишком много времени на поиски огневой точки. Так оно получилось и на этот раз. Стрелок еще не успел прицелиться в четвертый автомобиль, чтобы выпустить последний патрон, а янки уже поливали огнем нашу позицию. И если венгерские "Калаши", легко узнаваемые по второй рукоятке на цевье, на дистанции в полкилометра была нестрашны, то стук спешно расчехленного крупнокалиберного пулемета "Хаммера", отдаленно напоминавшего "Браунинг" M2HB 1921 года, заставил нас вжаться в землю. Его пули, кроша камни и вспахивая целину, ложились вокруг, грозя отправить нас вслед моему героическому однофамильцу, матросу и герою Гражданской войны.

— Pimmel, — обругал я Закирова, спасаясь от смертоносных жал за валуном.

Появилось огромное желание повернуть чуть-чуть, градусов на девяносто, ствол "Грозы" и нажать на спуск. Но я себе пересилил.

Вернее, даже не так. Татарину повезло — со стороны дороги раздался хорошо знакомый грохот ГШ-6-23. Шквал "Браунингов" переключился на бронетранспортеры, и я смог высунуться из-за своего укрытия.

Обе машины надвигались на янкелей, извергая огонь из всех стволов. Однако садить по агрессорам они опасались, стреляя поверх голов. Где-то там, в этой куче мала, находилась девчонка, чья жизнь стоила двадцать миллионов. Очень скоро поняв, что автоматы здесь бесполезны, диверсанты взялись за реактивные M72, но мои молодцы опередили НАТОвцев, окутав машины густым, непроницаемым туманом дымовых шашек. Гранаты пронеслись мимо, не причинив бронеходам ни малейшего вреда.

Наибольшую опасность как раз и представляли пулеметы "Хаммеров", иглы которых, пронзая клубы темно-серого дыма, пытались нащупать БТРы. Снайпер, вовремя оценив ситуацию, облизнув губы, вколотил пятый патрон точнехонько в затворную коробку одного из "Браунингов", навсегда заклинив его. Но второй продолжал играть в "морской бой" с клубами дыма, словно спицей протыкая их, продолжая искать броневики.

— Татарин, потуши его! — приказал я.

Закиров протянул руку к подсумку со сменным магазином, но встретил на его месте пустоту. Срезанный, то ли шальным осколком, то ли отлетевшим, острым, как бритва, осколком камня, подсумок лежал в нескольких десятках метров, продолжая медленно сползать по холму. Булат бросил на меня виноватый взгляд, но помочь заткнуть пулемет это никак не могло.

— Я… — раскрыл он рот. — Ну…

— Geh zum Teufel! — буркнул я, вставая на ноги.

Маслины пятидесятого калибра, которыми шмалял "Браунинг", для радара "Арены" были не видны. Не потому что конструктора просчитались, а потому что… ну, нереально перехватить такой рой пуль каким угодно перехватчиком. Значит, и заморачиваться на этот счет не стоит. А покрошить бронеходы их мощности вполне хватит. И, даже если пулеметчик еще не нащупал наши чудо-машины, это ненадолго. Ребят надо было спасать.

— Geronimo! — завопил я, сбегая по крутому склону холма, и строча из ТКБ.

— No pasaran! — поддержал меня стрелок.

Оставив винтовку на вершине холма, вооружившись "Каштаном", он пыхтел рядом. Янки, слишком занятые процеживанием дыма через мелкое сито стальных шипов, даже не обратили на нас внимания.

Скользя по склону, выпуская патрон за патроном, я с завидным постоянством попадал то в воздух, то в землю. Булат — тот и не пытался прицелиться, шмаляя исключительно ради интереса. А, может, и просто за компанию — не спрашивал. Но это совершенно неважно. Ведь нашей целью пока было лишь отвлечь внимание крупнокалиберного пулемета от броневиков, а не замочить кого-нибудь. Хотя, и до этого дойдет очередь.

Когда решение первой задачи увенчалось успехом, я не сразу понял, рад я этому или нет. Пулеметчик, развернув "Браунинг" на турели джипа, теперь поливал огнем нас с Закировым. Я еле успел прыгнуть в канаву. Пока пули пахали землю вокруг, я воспользовался вынужденной передышкой, чтобы сменить обойму "Грозы". Куда юркнул Татарин я заметить не успел, но это еще тот жук — без мыла в любую щель залезет. Прямо, "Тампакс", а не человек.

— Donnerwetter! — выругался я. — У него там лента Мебиуса, что ли?

И тут, словно по мановению волшебной палочки, пулемет заткнулся. Лента оказалась не бесконечной, но и время, чтобы ее заменить, было четко регламентировано. Надо успеть воспользоваться заминкой, чтобы снять стрелка. Как назло, прыгнуть в канаву оказалось намного проще, чем выбраться из нее. Чертыхаясь, я карабкался по осыпающемуся склону, перебирая руками и ногами, как пловец на чемпионате мира, но край, за которым синело небо, был еще далек.

Внезапно несколько раз сухо щелкнул "Каштан". Значит, америкозы понесли некоторые потери. Просто так Закиров не стал бы стрелять. Выбравшись, наконец, из земляной ловушки, я увидел, что пулеметчик висит мешком картошки на своем "Браунинге", янкелей осталось всего трое, засевших за развороченным джипом, а далеко в поле маячит светлая головка убегающей с поля боя Даши. Но, если девчонка покинула поле боя, то чего же медлят мои ребята? Раскрошили бы давно последний очаг сопротивления из орудий броневиков, поставив точку в деле залпом гранатометов.

И лишь повернувшись в сторону ТБСов, я понял, отчего медлит мой отряд. Машины, медленно проявляющиеся в пелене рассеивающегося дыма, представляли собой печальное зрелище. Лобовая броня, словно бумага, была прошита иглами пятидесятого калибра. Что за, черт побери, начинка у этих патронов? Командирский БТР, по сравнению со вторым, разделанным под дуршлаг, лежащем на пробитых, спустившихся скатах, смотрелся еще по-божески. Но и ему неслабо досталось. Бронетранспортер уткнулся мордой в землю, задрав дымящуюся корму. Оттуда, спрятавшись за подбитыми машинами, отстреливались остатки армии спасения.

Свершились самые страшные опасения — возвращаться теперь, похоже, придется пешком. В очередной раз подумалось, что Замышляеву и в самом деле очень сильно повезло отдать концы в самом начале кампании.

— Amerikanisch arschloch, — заорал я, зажимая гашетку.

Один НАТОвец сразу свалился, почти перерезанный пополам очередью, но двое других успели прыгнуть за массивный капот "Хаммера", и пули застучали по обшивке джипа. Булат, залегший в нескольких метрах от меня, поменяв обойму, отрицательно покачал головой. Понятно, там даже он противника не достанет. "Каштан" — это не всепробивающая В-94, которая может прошить пяток таких внедорожников, поставленных в один ряд.

Пожертвовать последним, кажется, оставшимся на ходу транспортным средством, или затянуть дуэль, грозящую унести жизни еще, возможно, не одного бойца моего отряда? Колебался я недолго, и, уперев в бедро затворную коробку автомата, нажал на спусковой крючок подствольного гранатомета. Осколочно-фугасный выстрел, хлопнув зарядом пороха, по навесной траектории устремился к укрытию неприятеля. Три. Закрыв голову руками, подставив под ударную волну широкий бок ТКБ-0239, я повалился на траву. Два. Снайпер, прошептав что-то одними губами, крепче вжался в землю. Один.

Громыхнул оглушительный взрыв, разнеся американский джип на маленькие ошметки. Куски горячего железа посыпались вокруг меня. Один острый осколок чиркнул по руке, другой — ударился об автомат. Рядом, с громким лязгом, приземлилась вырванная дверь "Хаммера", возле Булата прокатилось объятое пламенем колесо. Но то, что янкелям пришлось не в пример хуже, не могло не порадовать. Нашпигованные шрапнелью, солдаты превратились в мясной фарш. Все, все готовы.

— Калач! — крикнул я. — Калач!

— Чего, Евген? — раздался голос сержанта в самом ухе.

Тьфу, я уже успел и позабыть про рации.

— Что чего? — возмутился я. — За девчонкой, быстро!

Спасатель серой тенью метнулся следом за спасаемой. Журналистка же успела убежать достаточно далеко, но Лешка и не таких ловил — вспомнить, хотя бы, его первую жену. Поднявшись, отряхнувшись, держа, на всякий случай, пылающий джип на прицеле, я приблизился к бывшим оборонительным позициям отряда миротворцев. На выжженной грунтовке остались одни трупы. От БТРов приближались всего две фигуры — Тараса, успевшего раскурить свою трубку, и хромающего Наиля. Эх, Герка, Пашка… земля вам пухом.

Закиров первым делом бросился к "Браунингу", с которого свисал, уходя в коробку, еще приличный кусок патронной ленты, нашпигованной огромными патронами. Открыв крышку, снайпер сразу обнаружил причину задержки стрельбы, стоявшей пулеметчику жизни — досылатель замял гильзу, и она застряла в выбрасывателе. Только Маркину с Елисеевым от этого нифига не легче.

— Смотри-ка! — восхищено воскликнул Татарин, демонстрируя патрон.50 Browning Machine Gun. — Какая форма сердечника! Я таких еще не видел.

Я бы удивился, если пулемет и патрон, простоявший на вооружении более семидесяти лет, не подвергся бы хоть маломальской модификации. Но больше всего я удивился поведению Булата. Только что положили кучу народа, подстрелили двоих наших, а его больше интересует оружие, чем что-то еще.

В Чехословакии, как-то раз, повезло мне оказаться на экскурсии в замке Франца Фердинанда. Да-да, того самого, убийство которого в 1914 году послужило предлогом для начала Первой Мировой Войны. Так вот, с первых минут экскурсии я чуть было не подумал, что принц — заядлый охотник. По всему замку были развешаны охотничьи трофеи — оленьи рога, кабаньи головы, медвежьи шкуры и так далее. Но первое впечатление оказалось ошибочным, и понял я это, когда увидел огромный гроссбух со скрупулезным подсчетом, где, кого и как подстрелил Франц Фердинанд. А цифра "5000" под кабаньими клыками на стене, как оказалась, означала, что это — пятитысячный убитый охотником кабан. Не пятитысячное подстреленное животное вообще, а именно кабан. Про такие трофеи, как "семья барсуков", где на стенде вывешены головы папы-барсука, мамы-барсука и басучат и говорить нечего.

Через пятнадцать минут экскурсии я понял, что Франц Фердинанд не охотник, и охотником никогда не был. Это маньяк, которому от жизни было нужно одно — стрелять. И, по большому счету, все равно куда, лишь бы стрелять. Видимо, в начале двадцатого века стендовая стрельба по подданным как-то не котировалась, вот и пришлось несчастному принцу на животных отрываться. Я понял, почему его, мягко говоря, недолюбливали в Европе.

Если бы его перед войной не замочили, то и война, скорее всего, продлилась бы недели две, от силы. Дай такому маньяку пулемет — и всем хана. Вернее, всем, кроме Франца, ему — море удовольствия.

Так вот, порою мне кажется, что Булат — такой же маньяк, которому все равно по кому и из чего дуплить, лишь бы дуплить. Стрелять много и часто — вот истинное наслаждение для Татарина. Остальное — так, прикрытие.

— Можешь с собой взять, — предложил я. — Только тащить на себе придется.

Любовь любовью, но взвалить на себя лишние двадцать килограммов стрелок не спешил. Оно и понятно — раньше нас возили на себе бронетранспортеры, теперь придется переться пешком. Почти триста километров! Удовольствие не самое завидное.

— Наиль, ты как? — спросил я. — Идти можешь?

— А куда я денусь? — ответил боец.

— Ладушки, — кивнул я. — Ладушки. Слушай мою команду: из БТРов забрать только самое необходимое — боеприпасы, сухпайки, аптечки. Машины взорвать…

— Командир, жалко же… — попробовал возмутиться Булат.

— Так, оставить, — отрезал я. — Меня нифига не обрадует, если через месяц, год, или пять лет ко мне придут ребята в сапогах, и поинтересуются, а, что, собственно, я делал на Северном Кавказе, и не знаю ли, случайно, куда потерялись совершенно миролюбивые американские морпехи. Тебя обрадует?

— Нет, — признался Татарин.

— То-то же, — кивнул я. — Раз жалко — можешь пойти и сам взорвать. Да, спутниковый телефон принести не забудь.

Понурив голову, взяв в качестве носильщика Тараса, снайпер побрел выполнять приказ. Наиль, прислонившись спиной к остаткам "Ровера", занялся своей раной. Я, присев рядом, достал сигарету, и только сейчас заметил что мои руки сильно дрожат. Да и самого трясет. Нервы, нервы. Старею, что ли? Нет, быть не может! Прикурив сигарету, я с наслаждением затянулся полной грудью, ополоснул легкие, и выпустил густую струю сизого дыма. Одно слово — scheisse. Выражаясь по-русски — Жопа. С большой буквы.

План эвакуации полетел к чертовой матери. Впрочем, и сама операция, с самого начала, пошла далеко не так, как было задумано. Оставалась слабая надежда — дозвониться до Мороза, чтобы выслал вертолет. Иначе… иначе я даже не знаю. Эх, Игорь, лежит себе спокойно, похороненный на живописном речном берегу, и проблем не знает. Везунчик.

В этот момент с другой стороны джипа раздалась какая-то возня. Сафин, отложив бинт, потянулся за автоматом. Но я оказался быстрее. Отбросив окурок, я резко поднялся, уперев локти в капот джипа и наведя ствол в сторону шума.

Но это оказался всего лишь Алексей. На его плече, попкой вверх, трепыхалась Сохновская. На лице сержанта красовались четыре глубоких царапины от ногтей, а девчонка оказалась не только связанной по рукам и ногам, но и с кляпом во рту. Где уж ей справиться с бывшим десантником, перед которым капитулировал не один десяток прелестных frau…

— Вот, — резюмировал боксер, бросая ношу на землю.

— Так грубо-то зачем? — поинтересовался я.

— Не верит, — пожал он плечами.

— Ну-ка, подними ее, и рот освободи.

Со вздохом, означавшим "ты командир, тебе виднее", Калачев поднял девушку и вытащил кляп из ее рта.

— Ублюдки! Мрази! — сразу завопила она, не прекращая извиваться в руках сержанта. — Да вы знаете, кто мой отец? Да он вас на шнурки порежет.

— Так, отставить, — цыкнул я. — Так кто там, говоришь, у тебя отец?

— Антон Сохновский — слыхали? — надменно произнесла Даша.

Ух, Gott sei dank — она! А то, еще не хватало, чтобы мы не ту спасли.

— Так что он там с нами сделает? — полюбопытствовал я.

— Четвертует, подонки!

— Нет, не четвертует, — заверил я. — И знаешь, почему? Да потому, что он нас и отправил тебя спасти.

— Врешь, бандит!

— Да, конечно… я — Евгений Железняк, начальник охраны твоего отца. Дядя Женя, помнишь?

— Врете вы все! — выкрикнула журналистка, сделав очередную попытку вырваться. — Папа за меня выкуп прислать обещал!

— Даша, Дашута, погоди, — произнес я. — Помнишь… эх, сколько же тебе лет было? В общем, маленькая еще была. К вам в гости приходил военный, и привез тебе гостинец — круглые иностранные конфеты, разноцветные такие, со жвачкой внутри. Ты их жевала, потом в руках мяла, и снова в рот. И мама тебя за это ругала… что грязь в рот тащишь. А ты, чтобы мама не увидела, решила спрятать одну в волосы. И она у тебя там…

— Не было такого! — решительно заявила девушка, но перестала отбиваться от крепко держащего ее сержанта.

— Ну, не было — так не было, — рассмеялся я.

— Дядя Жена? — еще раз переспросила дочь Антона.

— Давай вот без "дядя", — попросил я. — А то чувствую себя ужасно старым.

— Хорошо, — кивнула бывшая пленница. — Развяжите меня.

— Калач, развяжи, — приказал я.

К этому времени подоспел и Татарин с казаком, неся в каждой руке по объемному рюкзаку. Булат протянул мне планшетку, которую я сразу нацепил на пояс, а Мищ воткнул в землю у моих ног антикварную шашку. Ее-то зачем притащили?

— Сделали? — спросил я.

— Сделали, — расплылся в улыбке снайпер. — Сейчас рванет.

— Постой, а телефон? — опомнился я.

— Ах, да, держи!

Закиров, покопавшись за пазухой, извлек разбитый вдребезги корпус спутникового телефона. Вот же дерьмо! Не везет, так не везет! Покрутив в руках, осколки пластика с остатками микросхем, я бросил аппарат на землю, и придавил каблуком. Кажись, приехали.

— Оп, прячемся, — предупредил Булат, прыгая за остов внедорожника.

Два громоподобных взрыва слились в один. Тяжелые бронетранспортеры даже не подпрыгнули. Лишь крышки люков, сорванные с петель, разлетелись в разные стороны. Высунувшиеся из проемов языки пламени принялись весело танцевать на останках машин. Сейчас нагреется солярка, и еще раз громыхнут… только мне от этого совершенно не весело.

— Как выбираться-то будем, командир? — осведомился Татарин.

— О, спасатели… — протянула Даша. — Да вас самих, похоже, еще спасать надо.

— А ты вообще заткнись, — огрызнулся Калач.

Выбираться, выбираться… я расстелил на капоте подбитого "Дефендера" карту. Мы здесь, лагерь Мамаева здесь, Хасавюрт там, и ни одного населенного пункта поблизости. Я имею в виду те, что контролировались федеральными войсками. Получалось, что, чем возвращаться той же дорогой, быстрее было бы добраться до границы с Грузией или Азербайджаном. Там, может, погранцы помогут. Хотя все портило это "может". И тут меня осенило!

— Хм, смотрите, братцы! За той горой, — я махнул рукой в сторону горизонта. — База террористов, которую мы уничтожили. Если идти не по дороге, а напрямик, по горам, это около сорока километров.

— И что?

— А то, что там осталось несколько машин. На них и вернемся.

— Идея, в целом, не дурна, — согласился Лешка. — Но как же зверь?

— Зверь? — снова вклинилась журналистка. — Какой зверь?

— Да погоди ты, — отмахнулся от нее я. — Насколько я понял, он нападает только ночью. Значит, нам надо успеть до темна.

— Ха, всего-то! — усмехнулся снайпер, посмотрев на часы. — Не успеем.

— Конечно, не успеем, — согласился я. — Если будем дальше воду в ступе толочь. Или мы что-то делаем, или остаемся здесь и надеемся, что кто-то тут появиться. Надежда на это слабая.

— Ну вы и спасатели, — покачала головой девчонка.

Ее уже никто не слушал.

— Короче, бойцы, — решительно произнес я. — Слушай мою команду: aufges… в смысле, im Gleichschritt marsch!

Поделив ношу на примерно равные части, мы начали пеший переход. Саблю, память о везунчике, я тоже взял с собой. Глядишь, и пригодиться.

Отойдя на приличное расстояние, мы услышали еще два взрыва — громыхнули баки бронетранспортеров. Отличные, все же, были машины. Оставляя за спиной разбитую спасательную экспедицию НАТО, два черных столба дыма, мы двигались к торчащей на горизонте горе. Одинокой горе. Только у Толкиена путь "обратно" был намного приятнее пути "туда". У нас же получалось с точностью до наоборот.

Глава 8

По горам побродить мне пришлось немало. Справедливости ради стоит отметить, что большая часть этих гор находилась отнюдь не в Союзе. Но по скалам Афганистана, Непала, Аргентины, Кении и Китая истоптал я не одну пару сапог. Пожалуй, не так уж и много осталось мест в мире, куда меня не бросала судьба. Что поделать, есть такая профессия — Родину защищать.

И во всех горах меня удивлял один и тот же парадокс — пока не приходится карабкаться на скалы, подъем не ощущается. Нет, не так выразился. Подъем незаметен. Да, реки, ручьи текут навстречу движения, да, гильзы скатываются, бренча, куда-то за спину, но подъем незаметен, пока, внезапно, не понимаешь что чертовски устал. А, кажется — с чего бы, ведь прошел всего ничего. И лишь оглянувшись назад, застыв в удивлении, поняв, на какую успел подняться высоту, и в восхищении от открывшегося вида, осознаешь, что успел намотать не один десяток метров над уровнем моря. И вот здесь подъем и ощущается и чувствуется.

Кавказские горы в этом отношении исключением не были. Первой выдохлась, как и следовало ожидать, Даша. И это — несмотря на то, что всю поклажу несли мы впятером! Впрочем, женщина в горах… чего еще ожидать? Девчонка, глубоко дыша, остановилась, обвалившись на дерево.

— Все, я больше не могу, — заявила она.

— Надо, — отрезал я. — Надо, Даша. Считай, что я присвоил тебе звание рядового, а "надо" — это приказ.

— Но я не могу больше! — повторила журналистка, оборачиваясь.

На короткий миг она застыла с раскрытым ротиком, глазея на спуск. Или подъем — смотря с какой стороны посмотреть. И, наконец, вымолвила:

— Какая красота!

Долина, в которой мы оставили полтора десятка трупов, уничтожив при этом несколько единиц техники, в лучах заходящего солнца, и в самом деле смотрелась совершенно потрясающе. Но это еще не повод останавливаться. Я вот, например, считаю, что мое тело, без новых дырок и со всеми своими частями, сидящее в гостиной перед телевизором в компании жены и дочери — самое потрясающее зрелище. И, чтобы это желание осуществилось, следовало поторапливаться.

Потому как солнце уже садилось, а по ночам, в этом не оставалось никаких сомнений, в этих местах и в самом деле творились совершенно дьявольские вещи, не объяснимые с багажом знаний отставного майора очень нужных войск.

— Давай, помогу, — сухо произнес Калач предлагая Сохновской опереться на его локоть.

Пигалица с радостью приняла помощь, буквально повиснув на руке сержанта. На лице боксера сразу появилась блаженная улыбка. Остальные, конечно, тоже чувствовали усталость, но вида не подавали. Орлы! Орлы, которым надо торопиться, чтобы не быть прирезанными, словно цыплята. Мищенко вообще умудрялся курить на ходу свою трубку. Ну, сало кончилось, горилки и не было — должны же быть у человека хоть какие-то радости в жизни.

— Все, привал, — приказал я, примерно еще через час пути.

Упираться дальше было бессмысленно. Во-первых, горы уже накрыла ночь, выкатив на небосклон колесо своего светила, а, во-вторых, обессилить настолько, чтобы просто упасть, и дать неведомому зверю сожрать себя… крайне глупо. Проще сразу уж пустить себе пулю в лоб — эффект тот же, только мучений меньше.

Распаковав пластиковые упаковки ИРП, мы молча поужинали. Лишь Лешка с Дашей о чем-то тихо переговаривались.

— Воркуют, голубки, — заметил Тарас.

И нарвался тем самым на первое дежурство. В компании с Наилем. Одного часового зверь, или кто еще, сможет убрать бесшумно, а с двумя еще повозиться придется. Тихо прикончить пару дозорных точно не удастся. Проснуться в желудке волка никому не улыбалось, так что усиление нарядов, в ущерб сна, все встретили безропотно. Я расположился между двух камней, пододвинул к себе автомат, и скомандовал:

— Все, от…

Закончить мне не дал длинный, протяжный вой, прозвучавший пугающе близко. Возможно, мне показалось, возможно, у всех волков голоса одинаковые, но я узнал этот вой. Именно он прозвучал после того, как Булат закончил свою байку про "эсэсовского оборотня". Так или иначе, но волосы зашевелились не только на заднице, но и на спине, затронув позвоночник могильным холодом.

Я действовал абсолютно автоматически, не отдавая себе никакого отчета в движениях. Организм, натренированный десятком лет практики, сам принимал решения, и, как оказалось, вполне правильные. Быстрее, чем я успел что-то подумать, я осознал, что занял стойку для стрельбы "с колена", ТКБ-0239 снят с предохранителя, палец лежит на спусковом крючке, а оружие направлено в ту сторону, откуда и донесся вой. Остальные бойцы заняли позиции рядом, ощетинившись стволами, как дикобраз иглами.

Едва слышно хрустнула ветка. Еще одна.

— Он здесь, — прошептал Сафин.

Но это я и без него понял, почувствовав на себе взгляд, который уже однажды пришлось испытать на себе, когда мы с Калачом дежурили пару ночей тому назад. Взгляд голодного зверя. Но на этот раз он пришел не чтобы попугать нас, или посмотреть, кто же вторгся в его владения. Он пришел, чтобы забрать с собой чью-то жизнь, и теперь, оставаясь невидимым в темноте, мог спокойно, не спеша решить, кого он хочет этой ночью. Первым не выдержал казак.

— Выкуси, зверюга клята! — прорычал он, дернув крючок "Калаша".

Автомат запрыгал в его руках, выплевывая 7,62-миллиметровых шершней. Спустя долю секунды к украинцу присоединился и я, и Лешка, и все остальные, кто умел убивать. Только Даша, завизжав, и закрыв уши ладонями, спряталась за спину сержанта. Пули, уходя в темноту, в щепки крошили лес, срезая, словно бритвой, ветви деревьев. Нечто большое, темное, дернулось в ночи, ударившись об мачту сосны. Я готов был поклясться, что дерево ощутимо вздрогнуло, а ведь ствол в толщину был не меньше, чем в обхват!

Заткнулись автоматы так же, как и заговорили — почти синхронно, выпустив все, что было в обоймах. Мищенко опять среагировал первым, выдернув магазин, и потянувшись к подсумку за сменным.

Но не успел. Огромная серая тень выскочила из зарослей, и, проделав прыжок совершенно невероятной длины, тяжело приземлилась на хохла, сбив его с ног. "Калаш", выбитый сильным ударом, отлетел в сторону, но под брюхом зверя блеснул металл — Тарас успел выхватить нож, и остервенело кромсал, полосовал бестию. Волк, словно и не замечая крохотного жала, сомкнул челюсти на горле бойца и одним мощным движением оторвал человеку голову.

— Калач! — гаркнул я, передергивая затвор. — Бери девчонку и уходи! Мы прикроем.

До отвеса скалы оставалось всего около километра — должны успеть. А там — будь я проклят, если волки умеют карабкаться по стенам! Не кошка же это, в самом деле, не пума и не тигр. Должны успеть!

Лешка, схватив за локоть вопящую журналистку, устремился в темноту — туда, где возвышалась гора. Волк проводил их голодным взглядом, щелкнув челюстями, с которых капала кровь веселого усача. Но броситься вслед не успел. Потому что успели мы, успели перезарядить оружие, и, почти в упор, вколотили в зверя очереди из трех стволов. Свинцовый град отбросил хищника на несколько метров, закрутил его, и ударил об острые камни.

После такого не выживают. Но, по большому счету, после стольких ножевых ранений, которые нанес твари Мищ, он тоже не должен был выжить. Живой таки!

Со скоростью, кажется, еще большей, чем скорость пули на вылете из ствола, я снова заменил рожок. Слева щелкнул затвор автомата Булата, чуть позади и справа — затвор Калашникова Сафина. Замерев, не сводя мушек с туши волка, мы выжидали. Поднимется, или нет? Остыл, или еще дышит? Все, или эта скотина только претворилась?

Тряхнув головой, зверь начал подниматься на ноги. Да что это за животное такое? Африканских слонов — и тех мы успокаивали несколькими очередями, а эта тварь все еще жива!

— Ладушки, разбегаемся, — приказал я. — Надо увести его от Лешки с Дашкой. Встречаемся на базе Мамаева.

Пускай побегает, волчара. Если порешить нас троих, когда мы в одном месте для него плевое дело, то найти и уничтожить — потребуется время. Время, которое так необходимо сержанту с заложницей.

— Сучара, волк позорный, — крикнул охотник, всаживая на ходу патрон за патроном.

Он, прихрамывая, слинял первым, не забывая постреливать и обзывать бестию. Я, метнув в зверя гранату, ушел вторым, в противоположном направлении. Татарин убежал одновременно с грохнувшим взрывом.

Ну, давай, волчара, поиграем с тобой. Пробежав несколько сот метров, я остановился, прислушиваясь. Сердце бешено колотилось, грозя выпрыгнуть из груди. Кровь пульсировала в висках, заглушая остальные звуки, и, наверно, я бы не услышал зверя, пройди он точно за моей спиной. Эта мысль мне сильно не понравилась, и я резко обернулся. Пусто. И слава Богу.

Где-то вдали раздался треск автоматной очереди. Еще одна очередь прозвучала в другой стороне. Ну не могут же Наиль с Булатом видеть тварь, находясь на таком расстоянии друг от друга! Или их несколько? Нет, если их несколько, то нам гарантированно хана.

Прислонившись к дереву, уперев в него для большей устойчивости ствол, я замер, прислушиваясь и всматриваясь в темноту. Черт, зря ПНО выбросили — они бы сейчас пригодились. Снова прозвучала очередь, и, следом, раскатисто громыхнула В-94. Да по кому же они там дуплят?

Сбоку раздался еле различимый шорох. Я затаил дыхания, приготовившись встретить бестию. Снова. Кто-то определенно крался неподалеку. Резко развернувшись, я выпустил на звук всю обойму, откинул опустевший автомат и рванул из кобуры Стечкина. Тихо. Тихо, как на кладбище. До боли в глазах я всматривался в темноту, но пока ничего не видел. Но вот туча, закрывающая луну, уплыла в сторону, и в ее свете я разглядел изрешеченную лису. Даже не лису — лисенка. Я облегченно рассмеялся.

Выстрел винтовки Закирова вновь прокатился эхом по лесу. И тут снова на разум накатила волна неконтролируемого страха. Я даже физически почувствовал на себе его тяжелый взгляд. Таиться дальше было бессмысленно — он засек меня.

— А-а-а-а-а, — завопил я, всаживая в серую тень маслину за маслиной.

Однако, если иглы "Калаша" хоть отбросили тварь, то очередь автоматического пистолета даже не побеспокоила его. Волк неспешно вышел из тени деревьев. Теперь я смог разглядеть хищника более подробно — здоровый, пепельно-серый, с бледно-голубыми глазами, огромными клыками, торчащими из окровавленной пасти, зверь, и вправду, был впечатляющих размеров. Не меньше полутора метров в холке, а макушка и вовсе возвышалась над моей шевелюрой.

Хищник некоторое время смотрел на меня сверху вниз, находясь всего в двух десятках метров! Чего скрывать, я был попросту парализован страхом. Но оружия не отпустил, приготовившись нашпиговать его оставшимся в обойме свинцом. Он зевнул, далеко вытащив язык и прикрыв глаза. Смотрелось это отнюдь не так безобидно и мило, как когда зевает какая-нибудь овчарка, или домашний декоративный пудель. Зверь оглянулся через плечо, сделав вид, что я ему совершенно не интересен, но я не прогадал его обманный маневр.

В следующее мгновение волк в грандиозном прыжке летел на то место, где я только что стоял, а сам я, опередив убийцу на доли секунды, в не менее грандиозном скачке, летел за спасительный ствол дерева. Акелла промахнулся всего на несколько миллиметров, схватив челюстями пустоту, но мне эти миллиметры спасли жизнь. Не рассчитав прыжок, он тяжело и неуклюже приземлился, и кубарем закувыркался по земле, поднимая ворох прошлогодних листьев.

Я не стал ждать, пока чудовище погасит инерцию и нападет во второй раз. Соревноваться в ловкости с волком, тем более таким — неблагодарное занятие. У меня был всего один путь к спасению, и грех было не воспользоваться им. Сжавшись в пружину, я высоко подпрыгнул, и смог зацепиться за нижнюю ветку. Сразу подобрав ноги, со скоростью, которой позавидовала бы иная обезьяна, я начал карабкаться по стволу. Печально будет, если окажется, что я неправ, и эти твари, все же, карабкаются по деревьям.

Зверь тем временем успел прийти в себя, и, разочарованно щелкнув челюстями, смотрел вверх, на меня. Он несколько раз обошел вокруг дерева, не спуская с меня взгляда. Хрен тебе! Не слезу! Я обнял ствол так крепко, как, наверно, ни разу в жизни Олесю не обнимал. И правильно — все ребра сразу переломал бы любимой.

Вот хищник на что-то наступил, опустил глаза в землю, и откинул лапой моего Стечкина. Verdammte Scheisse! Да не может быть! Не может животное быть настолько умным! Пускай здоровый, пускай непонятный, но это все равно зверь! Тварь неразумная! Или же, не совсем зверь? Он снова поднял на меня свой взгляд, и затрусил прочь. Мне показалось, или он и в самом деле усмехнулся напоследок? И где теперь искать пистолет? Из всего оружия у меня оставался лишь нож НРС, и все… все ли? Нерешительно убрав одну руку от дерева, я хлопнул себя по планшетке. Так и есть! Сакс, притороченный к ремню, оставался на месте!

Не знаю, сколько я просидел на верхотуре, но хищник не возвращался. Или ушел, или затаился где-то неподалеку. Третьего не дано. В первом случае можно было смело слезать. Во втором… руки и ноги уже начали коченеть, и, если не спущусь — один черт грохнусь. А свалиться с такой высоты — верная смерть. Костей не соберешь.

Осторожно, приготовившись, чуть что, вернуться на мачту, я спустился на нижнюю ветку. Хищник, если и был где-то рядом, ничем не выдавал себя. Эх, ладушки. Два раза не умирать, а один, как ни крути, не миновать. Несколько раз глубоко вздохнув, я спрыгнул вниз, сразу присев, чтобы погасить удар. Шашка, будь она неладна, воткнулась в землю и сильно ударила рукоятью по ребрам. Ничего себе! Только сейчас я разглядел, что нижняя ветка, за которую мне посчастливилось уцепиться, находилась на высоте, по меньшей мере, двух с половиной метров от земли! Повторить такой скачок во второй раз мне в жизни не удастся.

Но больше всего я удивился тому, что, находясь внизу уже несколько секунд, до сих пор жив. Никто не прыгнул на меня из темноты и не разодрал в клочья. Значит, волк ушел.

Я не стал тратить силы и время на поиски Стечкина. На свинец, как показала практика, у зверя устойчивый иммунитет. Значит, и таскать с собой пистолет совершенно бесполезно. Может, и в самом деле, в сказках, которые, как известно — ложь, есть намек, отставным офицерам урок? Может, эту тварь, и в самом деле, можно завалить только серебром?

Подумав так, я решительно отцепил саблю и взвесил ее в руке. Тяжелая, зараза. Тем лучше. Даже надежность огнестрельного оружия определяется весом. Патроны кончились — можно по башке садануть.

Выкурив сигарету, я зашагал по направлению к возвышающейся скале, закрывшей звезды черной тенью. Вначале — осторожно, крадучись, но чем дальше, тем смелее. Под конец я настолько обнаглел, что, мурлыча про себя "здесь птицы не поют, деревья не растут…", сшибал клинком слишком высокие, по моему мнению, кусты.

Такая беспечность продолжалась недолго. Через несколько сотен метров из темноты послышался тонкий свист. Я замер, направив острие в сторону звука. Свист повторился, на этот раз — более громко и настойчиво. Крадучись, перехватив гарду двумя руками, и занеся сабельку для удара, я начал приближаться в сторону невидимого свистуна.

Что-то, а вернее, кто-то дернул меня за ногу, и я кубарем повалился на землю. Серебряный сакс выпал из рук, и, звякнув по камням, отлетел в сторону. Все, кажись, капут. Доигрался. Не знаю каким образом, но я успел не только сгруппироваться, но и выхватить из ножен НРС. Кровь бешено пульсировала в висках, а сердце стучало так, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Как я его не почувствовал? Иди сюда, мерзкая тварь! Пусть я тебя не завалю, но шкурку-то попорчу…

Сжимая рукоятку финки побледневшими от напряжения пальцами, выставив острие клинка, я напряженно всматривался в темноту. Камни, ветви кустов, деревья… никого живого! Но вот сбоку мелькнула тень, чуть более светлая, чем ночь вокруг. Там же хрустнул сухой сучок. Мгновенно перевернув НРС острием к себе, я, не целясь, "на ощупь", нажал на спуск. С тихим хлопком, чуть более громким, чем удар сердца, из рукоятки вылетела пуля. Стальная оса, оставив после себя почти невидимое, едкое облако дыма, прошелестев в листве, ушла по диагонали вверх, срезав тоненькую веточку осины.

— Ты что, командир, совсем озверел? — прошептала тень голосом Татарина.

— Scheissdreck, — выругался я. — Я тебе чуть было пулю в башку не всадил.

— Тс-с-с, — зашипел Булат, указывая пальцем куда-то вдаль.

Проследив за пальцем снайпера, я увидел его. На приличном расстоянии от нас, на самой вершине холма, точно по центру выглядывающего из-за валуна диска луны, огромный волк раздирал зубами чью-то тушу, и я лишь мог надеяться, что это не тело Калача или Даши. Несомненно, зверь знал, что мы где-то рядом. И насмехался над нами, выбрав для своей трапезы самое видное место, показывая этим, что совершенно нас не боится.

— Говоришь, только серебро, — усмехнулся Закиров, поднимая винтовку. — Сейчас посмотрим, как бронебойно-разрывная в голову сработает…

В чем-то стрелок был прав. Возможно, у этой твари жировая прослойка такая, что и белый медведь позавидует, и пули просто вязнут в сале? В любом случае, выжить после того, как мозги разлетятся по площади в пару-тройку квадратных километров, даже теоретически нереально. Ничто живое после этого не может продолжать оставаться живым.

Татарин обернул вокруг дерева ремень своей пушки, и, перевернув винтовку, обмотав ствол ремнем, зафиксировал оружие. Нормально стрелять из такой базуки можно только с упора. Если лежа такой упор был — об этом позаботилась природа, то, чтобы удержать вес В-94 сидя или стоя, нужна дополнительная опора. А если ее нет — придется позаботиться самому, что и сделал снайпер. Обеспечив устойчивость оружия, он припал к оптике винтовки.

— Вот же дерьмо! — процедил стрелок сквозь зубы. — Смылся!

Признаться, и я отвлекся, наблюдая за операциями Закирова. Силуэт хищника с диска луны исчез. Конечно, эта тварь понимала, что светиться тоже надо аккуратно. Мелькнул, наделал шороху, отвлек внимание — и вперед, в атаку. Эта зверюга была слишком умной, чтобы позволить вот так запросто подстрелить себя. И, скорее всего, волк уже находился где-то по пути к нашей позиции. Так думал не один я.

— Уходи, командир, — прошипел Булат. — Я его задержу.

Не "остановлю" или "я тебя прикрою", а именно "задержу". Татарин даже не надеялся завалить зверя. Он понимал, что для него это конец.

— Чего ждешь? — цыкнул он. — Вали, давай. Мой миллион сестренке моей отдай. Ей нужнее.

Коротко кивнув, я подобрал сакса, и побежал. Побежал так, как не бегал никогда в жизни. Планшетка колотила по бедру, сабля, которую я сжимал в руке, со свистом рассекала воздух, мелькая серебряным веером. Перепрыгнул через корягу, увернулся от ствола дерева, и снова — полный вперед. Ветки хлестали по лицу, корни, цепляясь за ноги, пытались опрокинуть меня, но я не останавливался. Стоит чуть замешкаться — и хана. Игры закончились, и теперь волк точно никого не отпустит.

Воздуха не хватало. С разбегу перелетев через гряду камней, едва не потеряв равновесие, я продолжил гонку со смертью. Легкие горели, словно вдыхал я не кислород, а жидкое пламя. Позади громыхнула В-94. Игорю точно повезло! Оглушительный выстрел прозвучал еще раз. И еще.

Перемахнув через поваленный ствол, пригнувшись, пропустив над головой другой, я неожиданно прямо перед собой увидел почти отвесную скалу. Затормозив, я, все же, не успел остановиться, и остатки импульса, впечатав меня в стену, ушли в камень. Черт, больно! Резко развернувшись, я выставил клинок перед собой. По кронам деревьев, прошелестев листвой и хвоей, прошел порыв ветра. И все. Тишина. Ни звука. Ни единого шороха. А я так надеялся, что винтовка пальнет еще раз, ударив по ушам раскатистым звуком своего выстрела. Но нет. Тишина. Значит, Татарин тоже все.

Прикрепив саблю к петле на планшетке, я нащупал на стене подходящий выступ, поставил на него ногу, нашел еще один, ухватился за него рукой, и начал подъем. Рука. Нога. Рука. Опять нога. И так далее. Все выше и выше. Один камень, не выдержав моего веса, оторвался от утеса, и с грохотом полетел вниз. Хорошо еще, я не успел перенести весь вес на эту руку…

Но осколок породы, падая, задел об стену, найдя себе там несколько попутчиков, и уже целый град камней, с грохотом артиллерийского залпа, ухнул вниз. Я выдал себя. Я не только понял это, но и почувствовал. Всей шкурой ощутил, как глаза волка, словно два прожектора, шарят по скале в поисках человека. Однако я был уже вне его досягаемости.

А секунду спустя, словно взрывная волна, эхом прогулявшись по горе, поплутав по камням и утесом, моих ушей достиг вой хищника. Не обиженный, разочарованный, который бросают вслед карманнику, который тиснул в трамвае кошелек, и успел спрыгнуть на остановке, перед тем, как двери захлопнулись перед самым носом его жертвы. Отнюдь. Зверь словно усмехался. Мол, давай, беги, карабкайся — все равно никуда ты от меня не денешься.

Ну, это мы еще поглядим.

Глава 9

Ночь я провел в небольшой пещерке, что называется, между небом и землей. Было чертовски холодно и сыро. К тому же сон совершенно не шел. В редкие моменты, когда я проваливался в забытье, чудилось, что кто-то карабкается по скале, забирается в грот и… и тут я, к счастью, просыпался. Как и следовало ожидать, в пещере, кроме меня, никого не было. Под утро удалось ненадолго заснуть. Снилась мне Саудовская Аравия. Американский компаунд с высоким забором с егозой колючей проволоки по верху, вкопанным в землю перед воротами "Абрамсом", и пулеметными вышками по периметру. Снился старый Али, которому я пытался объяснить, что же такое Soviet Union, и где он находится. А араб упорно не хотел понимать. Ленин, Сталин, коммунизм — те слова, которые, обычно, срабатывали на ура, в данном случае нифига не помогали. Наконец, я начал перечислять республики СССР. Украина. Нифига. Грузия. Снова мимо. Казахстан. Не помогает. Узбекистан. О, Узбекистан — да, Узбекистан он понял. И тут до меня дошло, что у них же шариат, и те страны, где основная религия не ислам, они попросту не знают! Ну нету нас, неверных, на карте мира! Задело, что USA он понимал прекрасно, и, даже, знал, где оно находится. С другой стороны, янкелей Али ненавидел люто. За что — и сам не мог объяснить. Да и не важно. Важно то, что в Саудовской Аравии хорошо. Там тепло, и волки не водятся. Запрет на алкоголь, курение и свободную половую жизнь, по сравнению с этим, казалось такой мелочью!

Проспал я всего ничего. Солнце, заглянувшее в пещерку, пощекотало своими лучами мой нос, и я, чихнув, проснулся. Потянувшись, хрустнув суставами, я продолжил восхождение. А через некоторое время — спуск. Удивительно, но, спустившись почти до конца, я вышел на тот кряж, с которого Булат с Тарасом шмаляли по террористам. В бывшем укреплении бандитов, открывшимся, как на ладони, я заметил три малюсеньких человеческих фигурки. Калач сидел на бампере УАЗика, на коленях сержанта устроилась Даша, и, судя по всему, чувствовала себя там весьма уютно. Наиль, возбужденно размахивая руками, хромал туда-сюда перед сладкой парочкой, и что-то возбужденно кричал. Я не разобрал, что именно — ветер доносил лишь отрывки фраз. Пофиг.

Главное — чтобы дождались меня. Хотя, и на это плевать. Бесхозного транспорта там хватает, оружия — тоже. От боевиков остался целый арсенал. Даже если уедут — ничего страшного. Возьму машину, и к исходу дня буду далеко отсюда. Хрен какой волк меня догонит. Будь он хоть миллион раз оборотнем.

Мне определенно везло! Когда я подошел к развалинам, команда еще никуда не уехала. Из-за полуразрушенного здания четко слышался голос башкира.

— Да не бывает такого, я говорю! — кричал он. — Не бывает!

— Какого, такого? — спокойно осведомился я, выходя из-за угла.

— Евген! — воскликнул Лешка, вскакивая с бампера джипа. — Живой!

— А куда я денусь? — усмехнулся я. — Так чего там не бывает?

— А ты посмотри, — буркнул Сафин, пинком отправив ко мне какую-то штукенцию.

Я поднял железку, хотя и так видел, что это такое. Штука оказалась газовым поршнем от автомата Калашникова, согнутым под прямым углом. Черт! Это же какая сила нужна, чтобы проделать такое?

— Что за… — начал было я.

Но тут заметил, что вся площадка усыпана частями разобранных автоматов. Газовые поршни, крышки затворных коробок — все было изуродовано до неузнаваемости. Неизвестный не пожалел даже пистолеты — возвратные пружины "Макаров", раскрученные, вытянутые в струну, валялись здесь же.

— Verdammte Scheisse! — выругался я. — Что же здесь произошло?

— А ты-то как думаешь? — завопил охотник. — Это он! Это оборотень! Неужели, вы еще не поняли? Он не выпустит нас отсюда!

— Почему сразу оборотень-то? — задумчиво произнес я, выбрасывая погнутый шток.

— Кто еще? — паниковал Наиль. — Ты посмотри — все оружие разобрано! А чтобы его разобрать, нужны пальцы, понимаешь? Пальцы! — он потряс пятерней. — Вот они, пальцы! Да-да, эти пять штук как раз пальцами и называются! А где ты видел пальцы у волка?

С этим сложно было не согласиться. И, вообще, объяснить с точки зрения логики, кому и зачем понадобилось уничтожать все оружие, да еще и таким образом, я не мог. И вряд ли кто-нибудь может. Оставалось крайне нелогичное, а то и вовсе безумное объяснение, что наш зверь — и в самом деле оборотень. Да, так, глядишь, и в скорую победу коммунизма поверю.

— Так, оставить панику, — прорычал я.

— Он нас всех сожрет! — заревел башкир.

Да, вконец у парня крыша поехала. Сохновская — и то держала себя в руках. А у меня и вовсе нервы перегорели. Признаться, мне уже было глубоко параллельно, подохну я здесь, или нет. Остался небольшой моторчик, движимый любопытством. Получится выбраться, или нет? Эта мысль протекала совершенно спокойно. Как будто все происходило не со мной, а на экране телевизора. Просто интересно, насколько течет фляга у сценариста. Оставит он в живых героев, или скормит ненасытной твари.

— Нахера ты нас сюда притащил? — набросился на меня Наиль. — Мы уже жмуры! Все, нас нет!

Глубоко вздохнув, чтобы обуздать свою ярость, и не зашибить, ненароком, паникера до смерти, я провел такой хук левой, что и Алексей завистливо присвистнул. Боец, разбросав железки, подняв тучу пыли, проскользил по площадке на пузе. В один прыжок я оказался рядом с ним. Схватил за грудки и несколько раз встряхнул.

— Слушай сюда, mein lieber freund, — прошипел я на ухо саботажнику. — Эта штука — далеко, и приходит только по ночам. А я — тут, рядом. И не только ночью, а круглые сутки. Так что давай, определяйся, кто для тебя страшнее.

Сафин сделал правильный выбор. Несколько раз судорожно сглотнув, он начал дышать более ровно и спокойно.

— Как будем выбираться, командир? — спросил он, придя в норму.

— То-то же, — оскалился я, похлопав его по плечу. — Что там с машинами?

— Кранты машинам, — ответил вместо охотника боксер.

От техники, и вправду, осталось немного. Резина была разодрана в клочья. Железный корд покрышек торчал жесткой щетиной перекушенной проволоки. Под капотами обоих УАЗиков и Ниссана царил полный хаос. Ни одного высоковольтного провода в живых не осталось. В боковине каждого пластикового бачка зияла рана, из которой давно вытек антифриз. Но, чтобы моторы перегрелись, их, для начала, завести надо. А это теперь невозможно. На бронированный Урал я и не надеялся — его еще пулеметы бронетранспортеров превратили в решето. Второй запасной план удачно провалился.

Однако есть одна очень умная книга, называемая "Боевой устав вооруженных сил". И она гласит — даже у съеденного есть, по меньшей мере, два выхода. Но, чтобы найти эти выходы и воспользоваться ими, следует обратиться к карте местности. Что я и сделал. Опыт, приобретенный в войсках, выручил меня уже в который раз в жизни.

— Значится так, мальчики и девочка, — произнес я. — Значится так. Вот здесь, — я ткнул пальцев в пересечение трех ломаных линий на карте. — Здесь железнодорожная развязка. Не важно, в чьих руках она находится, транспорт здесь точно есть.

— Это откуда такая уверенность? — поинтересовался башкир.

— Это оттуда, что учителя, и у нас, и у них — одни и те же, — отрезал я. — А, значит, ни один транспортный узел, или узел связи, не может остаться без присмотра. Если там свои — сдадимся в плен, и через неделю будем дома. А если нет…

— А если нет — это самоубийство, — заявил Наиль.

— Да нифига подобного. Если нет — то это диверсионная операция. Gott sei Dank, не впервой.

— И сколько до туда? — осведомился Калач.

— Если сопли жевать перестанем, то к утру доберемся, — заверил я.

— Ха! — ехидно усмехнулся охотник. — Дожить бы еще до утра.

— Не хочешь — заставлять тебя не буду, — ответил я.

— Аллах с тобой, — сдался Сафин. — Давай махнемся?

Он кивнул головой на шашку, предлагая в замен "Калаша". Пустого "Калаша" — патроны у следопыта закончились. А у меня же остались еще два магазина от "Грозы", заткнутых за пояс. Тульские оружейники даже близко не были дураками, предусмотрев взаимозаменяемость не только рожков ТКБ-0239 и АК-103, но и многих других частей. Автоматика-то одна и та же! Поразмыслив, я согласился, отдав башкиру сакса, и забрав Калашникова. Тяжесть огнестрельного оружия в руках подействовала успокаивающе. Все же, автомат — это автомат, а сабля — это сабля.

— Есть хочу, — пожаловалась Сохновская.

Вообще, девчонка держалась молодцом — вся в отца. Другая давно бы билась в истерике. Эта же стойко принимала все тяготы и лишения походной жизни. Но, к сожалению, вещмешки с остатками сухпайка остались с другой стороны скалы. Там, где зверь прикончил Булата с Тарасом. Понятно, что возвращаться никто не собирался.

У Наиля нашлась плитка шоколада, у Алексея — початая упаковка жвачки, у меня — фляга с коньяком. Прямо, целый пир! Наскоро подкрепившись, мы начали марш-бросок. Очень хотелось бы надеяться, что последний.

По моим расчетам, на железнодорожном узле мы должны оказаться как раз к утру. Будет время, чтобы осмотреться, и, если развязка окажется в руках террористов — захватить какую-нибудь машину затемно, пока все спят.

Мы шли напрямик через лес, местами пробираясь по открытой местности, по лысинам холмов. Насколько хватало глаз — нигде не встречалось признаков цивилизации. Неудивительно, что хищник прожил столько времени в этой глухомани, оставаясь, практически, никем незамеченным. Что там Сорокин говорил? Что до войны все было спокойно? Это же сколько, получается, лет этой твари? Не меньше полусотни! И за все полвека, что зверь орудовал в окрестных лесах и горах, единственным свидетельством его существования были лишь пропавшие люди. Но одной байки, легенды, или живого очевидца. Это настораживало. Похоже, живым от него еще никто не уходил. Но, рано или поздно, на каждую жопу с хитрым лабиринтом найдется свой болт с резьбой под восемнадцать. Слабое утешение.

Я не мог не заметить, что у Калачева с Сохновской намечался роман. Уж слишком красноречивыми были взгляды, которыми они обменивались. И слишком нежно сержант прижимал к себе девчонку, перенося ее через бурные мелководные горные реки. Так, глядишь, станет зятем Антона и подсидит меня на моем месте. Оно и к лучшему. Свалю с семьей куда-нибудь подальше, и заживу спокойно. Жаль, за кордон пока не выпустят. Хотя, даже если наши меня выпустят, вряд ли кто-нибудь, с моим послужным списком, впустит меня к себе. Ведь бывших, как это известно, не бывает. Уже под вечер, когда все порядком устали, а Даша и вовсе не шла, и еле плелась, повиснув на плече боксера, Лешка взял ее на руки, и так мы продолжили путь.

Темнело пугающе быстро. Буквально через полчаса мы оказались в практически полной темноте, освещаемой лишь слабым светом звезд, тусклым фосфорным свечением стрелок компаса, и огоньками двух сигарет. Если волк, и в самом деле, ни разу еще не выпустил никого живым, то и сейчас ему нет никакого резона изменять своим привычкам. А, значит, очень скоро он нападет. И играть, скорее всего, уже не будет. Просто порвет всех в клочья — и все.

Такие мысли крутились в голове не только у меня. Калач, перекинув журналистку через плечо, обеими руками сжал автомат. Наиль тоже положил ладонь на эфес сабельки. Я поправил "Калаша", висевший на ремне на шее. Только покажись, щенок! Порвем, как Тузик грелку!

И он показался. Без лишних понтов, всяких завываний и тому подобного. Волк молниеносно выпрыгнул из темноты, схватив охотника своими чудовищными челюстями. Наиль дико завопил, но дотянуться до шашки не мог — правая рука оказалась прижата к телу зубами хищника. Даша завизжала еще громче.

Сержант, поставив девчонку на землю, загородив ее собой, поднял ствол "Калаша". Но стрелять не решался — линию огня перекрывал пока что живой боец. Я оказался практичнее. Какого черта? Так или иначе, от зубов монстра, или от пули, Сафин все равно умрет. Только в первом случае — более мучительно смертью.

— Сука, — процедил я сквозь зубы, нажимая крючок.

Автомат заговорил, освещая лес сполохами огня. Ко мне присоединился боксер, накачивая зверя свинцом. Отброшенный градом пуль, волк кувыркнулся по земле, но воющего Наиля не отпустил. Наоборот, словно давая нам время перезарядить оружие, он неспешно сдавил челюсти, перекусывая жертву пополам. Крик следопыта зашкалил на высокой ноте, перешел в булькающий хрип и прекратился. Бестия прикончила еще одного солдата моего отряда.

Засунув в горловину приемника последний магазин, я полоснул очередью по крупной туше чудовища. Лешка вообще отбросил "Калаша", выхватив из кобуры "Гнома". Похоже, у него с патронами было еще хуже, чем у меня. Встретив мою очередь, широко расставив лапы, волк словно и не почувствовал ее, лишь чуть вздрогнув, когда в него вошла первая игла.

Но на гром артиллерии Калача реакция оказалась другой. Первая пуля калибра 12,5 миллиметров ударила хищника в плечо, почти развернув его огромный корпус. Бестия болезненно взвыла! Вторая маслина попала в грудь зверя, отбросив его на пару шагов. Третью волк попытался поймать, щелкнув зубами, как собака ловит надоедливых комаров, но безуспешно. Не в том смысле, что поймать, а в том, что остановить. Как раз поймать пулю ему удалось, но свинцовый шарик, выбив несколько клыков, прошел навылет. Как он заревел! Казалось, я оглохну от этого воя. В этом вопле, полном боли и звериной ярости, даже четвертый выстрел Лехиной пушки остался не услышанным. Однако своей цели он достиг, вколотив маслину точно в бок хищника, заставив его вздрогнуть всем телом. Пятый залп оказался наименее удачным, лишь по касательной задев скругленный, как лобовая броня у танка, череп людоеда.

А вот шестого патрона в картечнице не было. Конструктора, сволочи, сделали револьвер пятизарядным. Хоть в суд подавай! Сержант нерешительно замер. Перезарядить свою карманную базуку, если тварь бросится на него, он уже не успеет. Он только развернул грудь, приготовившись до последнего защищать девчонку.

Чудовище тоже выбрало для себя первоочередную цель, оставив меня на закуску. Щелкнув своими устрашающими челюстями, он начал приближаться к влюбленной паре. Я должен был задержать его, дав время уйти боксеру с журналисткой.

— Verdammte Scheisse! Halt, arschloch! — заорал я.

И тут волк резко остановился! Остановился так, словно налетел на кирпичную стену. Зверь, потеряв всякий интерес к Калачу с Дашей, повернул морду в мою сторону, и наши взгляды пересеклись. Готов поклясться, в бледно-голубых глазах оборотня я четко прочел удивление. Он меня понял! Вот же тварюга! По-русски не понимал ни слова, а немецкие слова, редко выходящие за пределы рюмочных, понял сразу!

Похоже, такое глубокое знание языка Вагнера, Ницше, Баха и Гинденбурга, во второй раз в жизни оказало мне неоценимую услугу. Первый раз — еще в Германии, где я, как и любой другой нормальный советский офицер, значительную часть свободного от службы времени проводил в местных gaststДtte. Schnaps мы все как-то не очень любили — попробовать одного раза хватило, чтобы понять, что russisch wodka намного лучше. А вот bier — другое дело. "Жигулевское" отдыхает.

Главная проблема заключалась в том, что дежурный по части после вечерней проверки был обязан доложить командиру части, что "все в сборе, происшествий нет". Ну, а для того, чтобы все были в сборе, первое и единственное необходимое условие — чтобы все были в сборе. А в один вечер, гуляя по городу, я набрел на новый, еще не проверенный gaststДtte. Естественно, я посчитал своим долгом провести разведку боем и доложить другим офицерам о качестве пива и jungfrau в этом заведении. И то и другое оказалось sehr gut, но разведка заняла немного больше времени, чем я рассчитывал, и спохватился лишь когда до вечернего развода оставалось минут десять — не больше. Пулей вылетев из пивной, я в крейсерском режиме побежал в сторону части, и тут за спиной раздалось:

— Russe arschloch!

Да, "советских оккупантов" в ГДР, мягко говоря, недолюбливали. Особенно — молодежь, у которых не было комплекса вины за ту войну. Остановившись, как вкопанный, я немедленно развернулся. У дверей gaststДtte стояли трое парней лет двадцати пяти — примерно моих ровесников, минуту назад сидевших за соседним столиком. То ли русские в эту часть города заходили достаточно редко, то ли ребята понадеялись, что слово, не входящее в академический курс, я не пойму. Здесь они ошиблись. Моими учителями немецкого были, в первую очередь, дед и отец, а уж они знали язык так, как ни один преподаватель не знает. В том числе, и ту его часть, которую учителям знать вообще не обязательно.

Немцев было всего трое, против одного советского офицера — тьфу. Сорок лет назад и покруче расклады были, и ничего — победили. Только времени тогда больше было, у меня не было и минуты, чтобы разбить их дурные головы. Но, зато, было отличное знание "словарного запаса настоящего мужчины".

— Leck mich am arsch, Deutsche schwul! — прокричал я в ответ.

И дальше, по списку. Садя слова, как из пулемета, я за пятнадцать секунд обложил дебоширов так, как, наверно, за всю жизни их не обкладывали. Слова оказались даже действеннее кулаков — забияки просто окаменели с зенками по пять марок.

Так и монстр никак не ожидал услышать от меня такие слова. Не сводя с меня глаз, зверь развернул корпус. Похоже, он еще не решил, что же предпринять. Но я разрешил все его сомнения.

— Jetzt gehЖrst du mir, — оскалился я, выставив вперед острие мессера. — Komme zu mir, luder!

Сжавшись, мягко переступая на чудовищного размера лапах, оскалив клыки, зверь начал приближаться ко мне. Лешка, вытряхнув стреляные гильзы, начал перезаряжать гаубицу. Бежал бы, дурак!

Волк на мгновение замер, подобрался, и прыгнул на меня. Как раз этого я и ожидал. Но на этот раз я не отскочил в сторону, а нырнул под него, полоснув жалом по открывшемуся брюху. Во второй раз я оказался быстрее, и хитрее хищника! Людоед, пролетев надо мной, ударился башкой об березу, бывшую за моей спиной, но сразу встал на ноги, и приготовился к следующему прыжку. Краем глаза я заметил, что Калачев, чертыхаясь, вставляет цилиндры патронов в раскаленный барабан. Секундная заминка едва не стоила мне жизни, но я снова успел уйти в сторону, полоснув животное клинком по боку. Какая живучая бестия!

Зверь уже ожидал, что я вновь увернусь, и на этот раз твердо приземлился на все четыре лапы. Глядя мне в глаза, яростно хлеща хвостом по бокам, волк, показав клыки, издал гневный рык. Не нравится, щенок, когда тебя обходят?

Однако, я прекрасно понимал, что бесконечно это противостояние не может продолжаться. Рано или поздно, я выдохнусь, и тогда эта пара центнеров мяса меня прикончит. Сперва меня, а там уж и до Алексея с Дарьей очередь дойдет. Должен же быть какой-то способ прикончить эту заразу! Может, и вправду, серебро попробовать?

Проблема заключалась в том, что сакс остался у башкира. Вернее, у его нижней половины, между которой и мной как раз и находился зверь. Смерив взглядом расстояние, я сделал то, чего хищник от меня никак не ожидал. А именно — бросился на него, выставив вперед острие финки. Чудовище на миг оторопело от такой наглости, и я, воткнув кинжал в горло волка, закричал:

— Лешка, дупли в него!

Сержант не заставил себя просить дважды. Тем более, что оружие он уже успел перезарядить. Громыхнул выстрел, подбросив животное почти на метр. Но я, оставив НРС в глотке твари, уже летел к шашке.

Зверь разгадал мой замысел. И, похоже, серебра он действительно боялся. Иначе почему, наплевав на пушку Калача, он бросился за мной? Еще одна пуля, настигшая монстра, хотя и не остановила его, но значительно подправила траекторию полета, сбив с нужного направления. Все же, хищник смог дотянуться до меня лапой, разодрав когтями камуфляж и кожу на спине.

Я кубарем покатился по земле, путаясь в валяющихся ветках и обрывках гимнастерки. Но цели достиг, ухватившись за рукоять сабли. Рука скользила по окропленному кровью металлу, тем не менее, мне повезло выдернуть клинок из-под останков Наиля до того, как волк сомкнет на мне свои челюсти.

Развернувшись, я воткнул шашку в нависающую надо мной тушу, готовую разорвать меня на маленькие кусочки. Впрочем, если и это не сработает — то точно разорвет. Но тварь замерла. Тихонько заскулив, хищник начал оседать, прижимая меня к земле, и еще глубже засаживая в себя лезвие. Самое удивительное то, что я, вот уже целых пять секунд, продолжал дышать! Пока дышать — тело наваливалось все сильнее, сжимая грудь и перекрывая доступ кислорода. Напрягшись, уперевшись в него руками и ногами, я смог столкнуть чудовище с себя. Откатился он на удивление легко.

— Евген, смотри! — взволнованно произнес Калач.

Повернув голову, я увидел перед собой не волчью морду, а человеческое лицо. Лицо парня лет двадцати семи со светлой шевелюрой и светло-голубыми глазами. Donnerwetter! Сработало! Но, черт же всех дери, похоже, это и вправду оборотень! Много всяких странностей случалось со мной в жизни, но это — самое невероятное!

— Ты глянь на это, — прошипел сержант, подсвечивая зажигалкой плечо убитого.

На бледной коже оборотня темнела татуировка в виде орла, распростершего крылья, запустившего когти в свастику. Отличительный знак штурмовых отрядов Schutz staffel. Невероятно! Сорокин говорил, с сорок третьего… так-то все сходится. Но откуда такие твари взялись у Вермахта? И, самая пугающая мысль, если остался один, то, возможно, где-то есть и еще?

— Вас оборотень поцарапал! — в ужасе прошептала Даша.

— Да? Ну и что?

— Как что? Вы же теперь тоже в оборотня превратитесь! — заявила она.

— Знаешь, меня комары миллион раз кусали, — признался я. — И ничего — комаром до сих пор не стал. Брехня все это, детка.

Все же видно было, что она мне ничуть не поверила. Голливудская пропаганда оказалась действеннее здравого смысла. И теперь будет ждать момента, когда же я превращусь в такую же тварь. Не дождется!

— Везет героям ужастиков, — вздохнула Сохновская, с интересом разглядывая труп оборотня.

— Это еще почему? — полюбопытствовал Алексей.

— Потому что для них история заканчивается, когда они убивают монстра. Нам же еще выбраться надо.

Здесь журналистка была права. Путь предстоял еще долгий. И не факт, что мы доберемся до его конца. Выдернув саблю из тела оборотня, я забрал с трупа охотника кобуру со Стечкиным и запасную обойму к нему. Раны на спине чертовски болели. И совершенно не оттого, что я превращался в зверя, а потому что хрен его знает, какая грязь оставалась у него на когтях. Продезинфицировав царапины остатками коньяка, я позволил Сохновской забинтовать себя остатками бинтов.

— Дашка, как там, шерсти не видно? — прикалывался я.

Девчонка к бабушкиным сказкам относилась серьезно. Ну не понимала она элементарной логики моих расчетов, что тут поделать?

Глава 10

К транспортному узлу, как я и обещал, мы вышли к утру. Солнце еще не успело подняться над горами, но на горизонте уже виднелось алое зарево. Следовало поднажать. Вообще, невозможно передать словами то облегчение, которое мы почувствовали, когда покончили с оборотнем. Кавказские леса и горы сразу оказались самым безопасным местом на Земле. Полвека эта тварь терроризировала окрестности, убивая все и вся. Но совершила крупную ошибку, связавшись со мной. Нахлынувшее опьянение победой, эйфория, чуть было не сыграла злую шутку, заставив потерять всяческую осторожность. Мы едва не выбежали на станцию.

Но теперь основным мозговым центром, тормозом, была Даша, которая подозревала во мне будущего оборотня, а потому и не теряла бдительности. Именно девчонка остановила нас, напомнив, что развязка может находиться под контролем далеко не дружественных сил. И Сохновская оказалась права!

Между ангаров прогуливались вооруженные неизменными "Калашами" люди в камуфляже, с лицами, заросшими бородами до самых глаз. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что эти ребята — совсем не федеральные войска. Скорее, наоборот. Потому пришлось затаиться в зарослях, изучая обстановку.

А она была препоганейшей. Боевиков, только тех, что несли караул, я насчитал не меньше полутора десятков. Это означало, что всего на узле их не меньше сотни. И все — вооружены до зубов, а у нас — Стечкин с сорока патронами, "Гном" с горстью снарядов, пара мессеров и сакс. Это из хреновых новостей. Были новости и совсем хреновые — ни одной машины, с нашей позиции, на станции видно не было. Правда, на рельсах стоял самый настоящий бронепоезд! Короткий, в пять вагонов состав, с тепловозом посередине, обшитый бронелистами, с торчащими стволами пулеметов, и, даже плоским куполом башни от Т-55, установленной на головной платформе. Третий запасной вариант летел к чертовой матери.

— И что будем делать? — уныло поинтересовался Калач.

В поисках решения я вновь обратился к карте, но и она скрутила дулю. Никакого иного населенного пункта поблизости, где мы могли бы разжиться транспортом, не было. В самом деле — не заявимся же мы в Хасавюрт или Бунакск с просьбой одолжить нам какую-нибудь маленькую машинку. Самую завалящуюся. Оставался последний вариант — топать пешком. Причем, не на север, где находилась точка отправки, а на восток. До Абхазии отсюда было гораздо ближе.

— Вы чего стушевались-то, мужики! — иронично произнесла журналистка. — Вот же бронепоезд! На нем и поедем!

— А ты, конечно, умеешь им управлять? — съехидничал я.

— А вы — нет? — уточнила Сохновская.

— Мы — нет, а ты? — спросил Алексей.

— А я — да!

Мы с сержантом одновременно развернулись к девчонке, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Как? Откуда? — удивился я.

— Я передачу делала для BBC, как раз про историю железнодорожного транспорта. Вы бы знали, какие потрясающие дороги в Альпах! И поезда там необычные — специальные, для гор! Им уж лет по сто, и до сих пор ползают… вот там и научилась немножко.

— Лучше бы научилась сидеть дома, а не лазить, где не попадя, — ответил я. — Ладушки, решено. Реквизируем бронепоезд, и валим отсюда.

— Дергаем? — тряхнул головой Лешка.

— Постой, — притормозил я боксера.

И вовремя. Из ангара как раз вышла смена караулов. Теперь, пока они не уйдут, тихо снять несколько часовых не получится. Вообще же, и схватка со свежими, выспавшимися бандитами, тоже не предвещала ничего хорошего. Мы-то прошедшие сутки провели на ногах. И предыдущей ночью спали не в теплых, уютных кроватках, а промозглой дыре в скалах. Хотя, я говорил только за себя. Чем там занимались Лешка с Дашкой оставалось лишь догадываться.

Разводящие, сменив посты, удалились, скрывшись в том же ангаре. Наш выход. Достав из ножен клинок, еще не отмытый от крови оборотня, я подкинул его в руке, и, отцепив шашку с пояса, протянул ее журналистке. Красться тихо с таким оружием — это целое искусство, которым я не владел. Так что лучше оставить сакс здесь. В глазах девчонки мелькнуло желание тут же пырнуть меня сабелькой, чтобы удостовериться, что я точно не превращусь в подобное чудовище. Но так же быстро это желание и погасло.

Эх, жаль, что патронов для АПБ с дозвуковой скоростью пули не осталось, а то уложили бы всех по-тихому и свалили бы по быстрому. К сожалению, все они сгорели в бронетранспортерах. И черт с ними. Не впервой. Я кивнул Калачу, и мы, пригнувшись, скользнули двумя тенями к бронепоезду.

Спрятавшись за штабелем деревянных коробок, я подождал, пока подойдет ближайший часовой. Вот он поравнялся с засадой, и, не заметив меня, проследовал мимо. Набрав полную грудь воздуха и затаив дыхания, я в один прыжок оказался за его спиной, и, закрыв рот ладонью, всадил мессер в почку террориста. Боевик дернулся, обмяк, и свалился бы на землю, если бы я не подхватил его. Ухватит тело за воротник, я оттащил труп за штабель ящиков, снял с его шеи "Калаша" и конфисковал два запасных рожка. Совсем другое дело! Громко сопя, подоспел боксер, притащив еще одного караульного с перерезанным горлом. Подождав, пока сержант разоружит свою жертву, я махнул ему головой, чтобы шел за Дашей. Остался последний противник на пути к составу, остальные находились слишком далеко, чтобы засечь диверсантов.

Избегая света фонарей, я пробрался к огромной цистерне, как раз около платформы. Часовой, ничего не подозревая, продолжал отмерять шаги, приближаясь к моему укрытию. Давай, еще чуть-чуть. Звук его шаркающей походки уже раздавался совсем близко. Развернув автомат прикладом веред, я приготовился к удару, и, когда террорист показался из-за круглого бока танка, двинул противника прикладом по зубам. Вот невезуха! Боевик оказался крепче, чем я предполагал, и, дезориентированный, хотя и упал, он все же был жив! Я выскочил из секрета, приземлившись коленом на грудную клетку террориста, и прекратил его хрипы, раздробив мощным ударом гортань. После схватки с оборотнем убивать людей оказалось до пугающего просто.

Путь свободен! К бронепоезду уже бежали два силуэта — Лешка с дочерью Антона. Проскользнув вдоль состава, я поднялся по узкой лесенке, нащупал ручку и открыл дверцу. Следом в кабину проникли мои подельники.

— Дашка, давай, заводи машину! — прошипел я.

— Э-э-э… — протянула журналистка.

— Что не так? — насторожился я.

— В Швейцарии поезда совсем другие! — призналась девчонка.

— Что, серьезно? — делано удивился я. — А я-то думал! Вот что, малышка, другого пути у нас уже нет. Или ты заведешь эту штуку, или всем нам кранты!

— Я постараюсь, — пообещала она.

— Вот-вот, постарайся. Калач, дуй к пулемету.

Время уходила, а Сохновская все еще изучала приборную доску тепловоза, не решаясь нажать какую-либо из множества кнопок, или дернуть какой-нибудь рычаг. Сейчас патруль наткнется на один и трупов, и нас здесь просто раздавят!

— Давай помогу, — прорычал я, отодвигая ее от органов управления.

Ух, сколько же здесь всего! Да, ладно. Хуже уже не будет. И я начал нажимать все кнопки подряд. Нет, это не истерика и не паника — отнюдь. Это здравые логические рассуждения. Если какой-то кнопкой он запускается, то, рано или поздно, я на нее наткнусь. И, лучше бы пораньше, а то как-то обидно будет помереть, пройдя через все.

Чудо свершилось! После нажатия на одну из кнопок, дизель поезда зашипел. Девушка радостно воскликнула, и с уверенностью повернула небольшой краник. Двигатель уверенно затарахтел, набирая обороты.

— Эй! Кто там!? — раздался оклик снаружи.

В ответ я выпустил очередь на звук. Судя, по болезненному крику, даже попал! Но мы себя раскрыли, и сейчас на бронепоезд обрушится целый град пуль. И это хорошо, если только пуль. У этих ребят могли заваляться штуки посерьезнее автоматов — те же РПГ-7, или еще что покруче.

С разных сторон заголосили еще несколько "Калашей". Я быстро расстрелял обойму до конца, пришив еще двоих боевиков. Но из ангара уже выбегало подкрепление. Полуодетые, а то и вовсе раздетые, тем не менее, все террористы были вооружены. Против такой шайки одного ствола явно мало.

— Что ты возишься? — закричал я на журналистку. — Поехали уже!

— Сейчас, сейчас, — заверила девчонка. — Только прогреется, и сразу поедем!

— Пока он греется, мы продырявимся! — ответил я, отстреливаясь от нападавших.

Где там сержант? Почему он до сих пор не стреляет? Сейчас точно порешат всех! Словно внимая моей мольбе, Алексей выстрелил. Но не из пулемета, а из танкового орудия, окрестив станцию оглушительным громом. Снаряд угодил точно в скопление бандитов, разорвав людей на куски и расшвыряв взрывной волной. Ну да, с десяток положил. Осталось-то в несколько раз больше!

И вот состав, вздрогнув, тронулся с места. Платформа начала движение в обратную сторону, унося с собой огрызающихся огнем боевиков. Калач еще раз пальнул из пушки, попав на этот раз в ангар, разметав стену на куски.

— Поехали! — радостно закричал я, отстреливаясь из Стечкина — патроны для Калашникова давно закончились.

Однако праздновать пока рано. Со станции по направлению бронепоезда сорвалась белесая стрела дыма, в два счета настигшая последний вагон. Состав вздрогнул от чудовищного взрыва, но с рельс не сошел, и даже не замедлил хода. Hol's der Teufel! Это же не только броне, но еще и поезд! Трамваи и те КамАЗы сносят, а уж такому аппарату, закованному в пуленепробиваемый панцирь, и подавно на все плевать! Мы вырвались, мы победили! Бросив разряженный пистолет на пол, я достал последнюю сигарету, и привычным щелчком открыл Zippo, одновременно зажигая ее.

Потеряв около восьмидесяти процентов личного состава, всю бронетехнику и почти все… да нет, не почти все, а все стрелковое оружие, я почти выполнил задание. В старой доброй Советской армии меня бы за это отправили под трибунал. Но сейчас мы с Калачом сидели на полу в кабине бронепоезда, уносящего нас на север, и дико, безудержно хохотали. Вчера, в это же время, я и не думал, что доживу до этого счастливого момента. Осталось всего ничего — проделать несчастные сто километров, а там, на самолете — домой. Даша, периодически оглядываясь на нас, и качая головой — дескать, совсем старики свихнулись, орудовала рычагами тепловоза. А мы были счастливы, счастливы только от того что можем дышать. И даже шевелиться, когда живот совсем уж было больно от смеха.

Из-за собственного гогота шум приближающегося вертолеты мы заметили слишком поздно. Кажется, вертушка даже успела сделать круг над составом, пока я услышал шелест лопастей и высунулся из кабины. Ми-24 с красной звездой на борту двигался параллельным курсом. Наши! Я приветливо помахал пилоту. Но стрекоза неожиданно развернулась, и голос, стократно усиленный мегафоном прогремел:

— С вами говорит майор Сорокин! Немедленно остановитесь, или будете уничтожены!

Ну, эти в доску свои!

— Деточка моя, тормози, — простонал я, не в силах прекратить смеяться.

— Я бы еще знала, как это делается, — обескуражила журналистка своим признанием.

— Попробуй понажимать что-нибудь, — подсказал я.

Вертушка, устав ждать, дала предупредительную очередь по откосу, подняв в воздух осколки щебня. Ну, это уже нифига не смешно. Вооружение Ми-24 — это не игрушки террористов. Недаром прозванный "летающим танком", этот вертолет с легкостью разносит ползающие танки, а уж про самопальный бронепоезд и говорить нечего — прихлопнет, как муху, и не заметит!

— Даша, — произнес я голосом, внезапно ставшим совершенно серьезным. — Лучше остановись!

— Да не умею я, — прокричала девчонка, нажимая все кнопки подряд.

Во второй раз этот прием не срабатывал. Наверняка при создании этого тепловоза предусматривались защиты от дураков. Правда, один раз они уже показали, что от военных дураков, как от лома, приема нет вообще, так что я, понадеявшись еще раз обмануть технику, присоединился к журналистке, тыкая во все подряд. Удалось-таки! Состав вздрогнул, резко дернулся, и, отчаянно скрипя, высекая колесами искры, начал стремительно тормозить, словно чья-то невидимая рука ухватила его за хвост. Не ожидав такой прыти, я впечатался в перегородку. Даша прилипла к стене рядом. На месте остался один Лешка, успевший схватиться за поручень.

— Аха! — воскликнул я. — Калач, получилось!

— А то, — кивнул он, убирая руку с красной коробки на стене с белыми буквами "стоп-кран".

Ми-24 успел приземлиться, и от вертушки к нам бежало отделение десантников в зеленом пятнистом камуфляже, с голубыми беретами на головах. Я высунулся в дверь, но, услышав очередь, запрыгнул обратно. Пули застучали по дюралю обшивки.

— Вы что, вашу мать? Совсем охренели? — закричал я. — Свои мы! Славяне!

— Тогда бросайте оружие, и выходите по одному с поднятыми руками, если свои! — последовал ответ.

Было бы еще, что бросать. Я вышвырнул в проем трофейный АК, и вылез сам, предварительно пропустив вперед поднятые руки. Перед тепловозом, спрятавшись в камнях и канавах, выставив стволы автоматов, приготовившись накачать свинцом любого, кто окажет сопротивление, лежали бойцы федеральный войск.

— Гляди-ка! — воскликнула одна из фигур, поднимаясь. — Живые!

— А ты сомневался, — усмехнулся я, узнав Николая.

Майор спохватился, и, взяв под козырек полевого кепи, гаркнул во весь голос:

— Здравья желаю, товарищ полковник!

— Ну, это… — смутился я. — Благодарю за службу, сынки! Кстати, руки то уже можно отпустить?

На следующий день, обычным гражданским рейсом из Кисловодска, куда нас доставил все тот же Ми-24, наделав при этом немало шуму, мы прибыли в родной город. Причем, тоже не без помпы. Пассажиры Туполева догадались, что среди них присутствуют далеко не простые личности, когда капитан воздушного судна убедительно попросил всех оставаться на местах, и первыми пройти к трапу Железняку, Калачеву и Сохновской. Догадаться-то догадались, но, могу спорить на что угодно, они никак не могли предположить, что знаменитости — трое уставших человек, двое из которых поросли недельной щетиной, одетые в потертые комки, любезно подаренные майором Сорокиным. Наверно, решили, что с борта снимают террористов. Но, в таком случае, почему они садятся в ЗИЛ-41047, стоящий у трапа? Значит, шпионы. Определенно — шпионы.

Подполковника Мороз, усевшего стать генералом, я не видел много лет, но Павел за прошедшие годы почти не изменился. Только седины стало больше. Да и генеральский мундир смотрелся на нем не в пример лучше кителя подполковника.

— Ну, здорово, все еще майор Железняк! — усмехнулся чекист, протягивая ладонь.

Я ответил на рукопожатие, но генерал неожиданно дернул меня за руку, заключив в крепкие объятия, подняв над землей, продемонстрировав недюжинную для своего возраста силу. Эх, в свое время мы друг другу жизни столько раз успели спасти, что и со счета сбились.

— Ты, Женька, точно белены объелся! — усмехнулся Паша. — Мне разведка такое доносила, что я уж, грешным делом, думал все — не видать мне своего коньяка! А, если и видать — то лет через двадцать!

— Не дождешься! — заверил я.

— Какие у вас звезды! — восхищенно произнесла Даша. — А какая у вас должность? Генерал?

— Эх, доченька, — вздохнул офицер. — Генерал — это не должность, генерал — это счастье!

Городские заторы, в сопровождении четырех мотоциклистов, мы пролетели, как на крыльях. Признаться, там, в горах, я тосковал по каменным джунглям, где все просто и понятно: красный — стой, зеленый — иди. Но, оказавшись в мегаполисе, я начал задыхаться от обилия дыма и выхлопных газов. Горный воздух намного чище и свежее!

Охранники в банке опешили, узнав в бородатом партизане своего начальника. И узнали, стоит заметить, далеко не сразу, вначале едва не попытавшись выставить меня вон. Наталья приветливо улыбнулась Калачу, но, заметив, как он нежно поддерживает за локоток журналистку, надула губки и нахмурилась.

В кабинете коммерсанта, с моего последнего визита, практически ничего не изменилось. Только пропал запах валерианы, а на полу, возле стола, появился штабель картонных коробок с лейблом "XEROX".

— Даша, Дашутка, доченька! — радостно воскликнул он, обнимая бывшую пленницу.

— Папка! — просипела сквозь выступившие слезы девушка. — Я так по тебе соскучилась!

— Я теперь никуда тебя не отпущу, — пообещал Антон. — Никогда.

Мы с Лешкой стояли в стороне, робко переминаясь с ноги на ногу, смотря на воссоединение семейства и ожидая своей очереди. Наступала она нескоро, пропустив перед собой тонны соплей и нежностей. Сохновского даже не смущало присутствие сержанта — так он был рад.

— Женька! — оставив дочь в покое, одноклассник затряс мою руку. — Спасибо тебе огромное, спасибо! Я — твой вечный должник, даже не знаю, как тебя отблагодарить!

— Зато я знаю, — напомнил я.

— Ах, да, — банкир махнул на коробки. — Вот деньги и записи. Как и обещал! Ну, отпразднуем? — предложил коммерсант, пристально глядя в мои глаза.

Что-то в нем изменилось. Какая-то маленькая, еле уловимая, деталь, но, вместе с тем очень важная. Я стойко держал его пронизывающий взгляд, и тут по спине, едва задев крылом, прошел знакомый холодок. Словно прикоснулся, изучая меня, и, налетев на броню, поспешно ретировался, чтобы не спугнуть жертву.

Внезапно до меня дошло. Его глаза! Глаза Сохновского, сколько я себя помню, бывшие всю жизнь карие, сейчас были бледно-голубыми! Как у Ивана, продавшего нам броневики, как у чудовищного волка, заколотого мною в горах.

— Антоха, — приветливо улыбнулся я. — Если ты не против, нам бы сначала привести себя в порядок, выспаться. А там уж и можно праздновать.

— Да я, в принципе… — попытался возразить боксер.

Но, встретив мой испепеляющий взгляд, заткнулся. Понял, что это неспроста.

— …в принципе, побриться бы не отказался, — закончил Алексей. — А то борода чешется — мочи уже терпеть нету.

— Папа, я тоже займусь собой, — подхватила Даша, хотя, выполнив миссию, мне уже было все равно, что она выберет. — А то прическа в невесть что превратилась… и ногти — ты посмотри на этот страх!

— Да-да, конечно, — нехотя согласился коммерсант. — Тогда, до вечера?

— До вечера! — пообещал я.

Превратив, на время, охранников в грузчиков, мы набили багажник моего "Гелика", оставленного в гараже банка, коробками с баксами. Такой тяжести мне еще таскать не приходилось. Равно, как и видеть такую кучу денег в одном месте. Нет, конечно, надо еще отправить деньги родственниками погибших, расплатиться с Калачом, но, оставшегося богатства должно хватить почти на все, о чем я долгое время только мечтал. Ага, хрен там! Один только Burg Wolfenstein, в Западной Германии, в который я влюбился с первого взгляда, стоил почти столько же. Хотя, я не был уверен, смогу ли жить в замке с таким названием после всего случившегося.

— Евген, объясни, какая муха тебя укусила? — взмолился сержант, запустив мотор G500.

— Муха? Какая муха? — заинтересовалась девчонка, занявшая заднее сиденье.

— А ты не почувствовал? — процедил я сквозь зубы, щелкая Zippo.

— Ну, так… — замялся Калач. — Стало на секунду сык… — здесь он бросил взгляд в зеркало заднего вида, и поправился. — Жутковато. Как там, в горах. И все.

— Антон стал оборотнем, — подвел я итог. — И, кстати, Иван, у которого мы забрали машины — тоже. Только он не стал, а был им.

— Что? — воскликнули одновременно Даша с Лешкой.

— Да, да, деточка, — кивнул я. — Твой папа — оборотень. Хочешь — верь, хочешь — нет. И твое дело, что ты будешь делать, мы Калачом забираем мою семью и валим из города. Как можно дальше. Но, если ты решила остаться — учти, я не отпущу тебя, пока мы не выедем из города.

— Дашута с нами, — заверил боксер.

— Это пусть она решает.

— Ну уж нет… если папа превратился в такое же чудище — я с ним не останусь, — решила журналистка.

— Чего ждем-то? — поинтересовался я у Лешки. — Поехали.

2005–2009

Content

Константин Костин
ЗВЕРЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10