Вернер Хаупт

Сражение за Берлин. Штурм цитадели Гитлера. 1945

Эта книга была написана в знак памяти о Гельмуте Вейдлинге, последнем военном коменданте столицы рейха Берлина в 1945 году. Она посвящена всем солдатам, которые наряду с женщинами, детьми и стариками отдали свою жизнь в боях за Берлин в последней битве Гитлера.

Werner Haupt

BERLIN 1945

HITLERS LETZTE SCHLACHT

© 1963, Copyright of the original edition by Podzun-Pallas-Verlag GmbH, Eggolsheim, Germany

© Перевод, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Глава 1

Наступление

16 апреля 1945 года.

Ночь холодна и ветрена. Над равниной, протянувшейся вдоль Одера, плывут клочки тумана. Воздух пропитан сыростью, оставляющей на губах привкус соли. С востока ветер приносит запах дыма и пожарищ.

Бойцы XI корпуса СС измотаны до крайности и совершенно обессилели, однако никто из них не может уснуть. В воздухе чувствуется какое-то странное напряжение. С другой стороны фронта доносятся звуки, которые не предвещают ничего хорошего; там, в расположении русских, непрерывно ревут моторы, раздается лязг гусениц танков и звон металла, в ночи отчетливо слышан топот многочисленных ног.

Бойцы на позициях XI корпуса СС залегли за своими пулеметами, держа наготове карабины и автоматы. Другие стояли группами у своих танков и орудий и напряженно всматривались в ночь, прислушиваясь к зловещему грохоту, гулу и шуму по ту сторону фронта.

Так продолжалось до 5 часов утра.

Ровно в 5 часов[1] небо над вражескими позициями озарилось ярким пламенем, вырвавшимся из стволов тысяч орудий. В эту секунду 22 тысячи советских орудий всех калибров открыли огонь, предваряющий крупномасштабное наступление Красной армии, которая вступает в решающую битву за Германию[2].

Начался настоящий ад. В воздухе стояли рев и грохот, визг, вой и рокот, свист и треск. С громким шипением реактивные снаряды прочерчивали в предрассветном небе огненно-красные траектории. Трещали пулеметы, грозно рокотали минометы, злобно тявкали противотанковые пушки.

Одновременно сотни советских бомбардировщиков устремились на запад, пролетая над долиной Одера, и атаковали глубокий тыл немецкого фронта. Из раскрытых бомбовых люков вниз с воем падали тысячи бомб, которые со страшным грохотом взрывались, перепахивая метр за метром всю землю вокруг.

Кругом царил такой кромешный ад, который невозможно себе даже представить. Кажется, что со стоном разламывался весь земной шар. После каждого взрыва вверх взлетали комья мерзлой земли, куски льда и тела погибших. Град бомб стирал с лица земли целые деревни. На воздух взлетали мосты, рельсы и шпалы. Ужасная взрывная волна расплющивала человеческие тела в лепешку. Но разразившийся ад заглушал любой крик, вызванный болью. Кому суждено было умереть, умирал в одиночку. А смерть под обломками и руинами зданий просто ужасна. Счастливы были те, кого при взрыве разорвало на куски. Тем самым они избежали страшных предсмертных мучений.

Но те, кто забились в щели и в свои одиночные окопы, мысленно умирали тысячу раз, оставаясь при этом в живых. Они слышали вой, визг, грохот и рев моторов. Они закапывались все глубже в землю, они кричали от ужаса и обращались с молитвой к Богу, чтобы он пощадил их. Еще раз, еще один раз…

Двадцатидвухлетний ефрейтор Рамлау, который в течение вот уже почти двух часов совершал дежурные обходы вокруг дровяных сараев, вздрогнул при вспышке первого орудийного залпа. Но уже через несколько секунд испуг прошел. Солдат помчался к среднему сараю, распахнул ворота и крикнул в темноту:

– Тревога!

Не дожидаясь ответа, Рамлау понесся стрелой назад, вихрем промчался по узкой тропинке и, согнувшись, прыгнул рыбкой в щель.

Остальные, толкаясь, устремились к воротам сарая. Стоящий в воздухе грохот, вой и визг говорил им, что смерть приближалась. Они помчались вслед за Рамлау. Полы шинелей развевались на ветру. Держа в руках каски и карабины, бойцы с грохотом прыгали в траншею, посылая проклятия Советам.

Разрывы приближались, и вот снаряды рвутся уже на переднем крае обороны, на позициях пехотинцев и саперов. Находящиеся в щели бойцы смотрели затаив дыхание на огневой вал, который катился по равнине, раскинувшейся перед ними. Пока еще судьба пощадила их, танкистов танковой дивизии «Мюнхеберг», поскольку они находились не на передовой, а занимали позиции в нескольких километрах от нее. Дивизия была ударным резервом командования и должна находиться в постоянной боевой готовности. Как только этого потребует сложившееся положение, она должна блокировать вклинения советских войск и уничтожить прорвавшегося противника. В последние дни дивизия неоднократно выполняла приказы подобного рода. Блокировать – уничтожить. И до сих пор ей удавалось сделать это[3]. Правда, всякий раз это были всего лишь неглубокие отдельные вклинения местного значения. Но то, что сейчас накатывалось на них, не было делом местного значения – это был настоящий ад!

А в то время, когда танкисты дивизии «Мюнхеберг» сидели, скорчившись, в своих щелях, ураганный огонь советской артиллерии сокрушал позиции немецкой пехоты перед советским плацдармом западнее города Кюстрин. Кажется, словно лавина огня падала прямо с неба, словно бронированный кулак бил со всего размаха по блиндажам, дотам и бетонным бункерам, словно великан бросал на окопы немецкой пехоты пригоршни земли размером с железнодорожный вагон.

Здесь вскипала земля, здесь обрушивались бункеры, обваливались целые участки траншей, здесь залпы ракетных установок сметали с лица земли целые артиллерийские батареи. Со страшным грохотом на воздух взлетали склады боеприпасов и военного имущества. Снаряжение, обмундирование и боеприпасы разлетались во все стороны.

С востока подлетали новые эскадрильи бомбардировщиков, они пересекали наш пылающий, изрытый воронками, перепаханный передний край обороны и атаковали находящиеся в ближайшем тылу командные пункты, склады и перекрестки дорог.

Бойцы в щелях теснее прижимались друг к другу, сильнее втягивали голову в плечи.

Командир танкового взвода фельдфебель Хартман – со времен танкового сражения под Курском его грудь украшал Немецкий крест в золоте – первым преодолел шок, вызванный мощью ураганного огня советской артиллерии. Он отодвинулся от стенки траншеи, покрытой липкой грязью, и осмотрелся. Хартман увидел, что все его бойцы сидят на корточках на дне траншеи. Здесь унтер-офицер Райнварт, долговязый неуклюжий уроженец Гамбурга, его первый стрелок-наводчик. Позади него, согнувшись в три погибели, острый на язык берлинец Рамлау, его заряжающий, который обычно замолкал только тогда, когда что-нибудь жевал. Правда, сейчас даже он лишился дара речи. Здесь же ефрейтор Бринкман, тихоня из Бадена, механик-водитель, и, наконец, стрелок-радист Хольберг, родившийся в Саксонии. Слава тебе господи, подумал Хартман, все пока еще живы – экипаж его боевой машины, танка Pz. IV.

Теперь огневой вал накатывался прямо на них. На танкистов, сидящих на дне щели! Иван разгромил передовые позиции немецких войск. Теперь он переносил огонь своей артиллерии дальше вглубь, на позиции ударного резерва. Одновременно первые эскадрильи советских бомбардировщиков, отбомбившись, улетали на восток. В этот момент огневой вал накрыл убежище танкистов. Разрывы снарядов, свист осколков. Один из сараев мгновенно вспыхнул, как спичка.

Извивающиеся языки пламени жадно лизали потрескивающее дерево.

– Наш драндулет! – испуганно вскрикнул кто-то.

В горящем сарае стояло два танка Pz. IV. Один из бойцов выскочил из щели и помчался к сараю. Хартман громко закричал, приказывая вернуться назад. Но танкист, не обращая на него внимания, продолжал свой бег. В этот момент раздался свист снарядов, затем грохнул взрыв. Яркая вспышка на секунду ослепила бойцов. Пронзительно вскрикнув, солдат на бегу упал как подкошенный и замер.

После этого наступила тишина.

Никто не двигался. Все продолжали лежать. Только после того, как в грязь шлепнулся последний осколок, солдаты начали поднимать голову. Хартман вскочил на ноги. Он осторожно выглянул из траншеи. Земля вокруг была изрыта воронками, один из сараев ярко пылал, потрескивал огонь, балки перекрытия с грохотом падали вниз. Слава богу, подумал Хартман, сарай, в котором находился его собственный танк, остался цел и невредим. Он обернулся, чтобы окликнуть свой экипаж, и у него перехватило дыхание. Его глаза округлились от ужаса, когда он обратил свой взор на восток.

Оказывается, что вся местность там была ярко освещена, как днем. Но не утренним солнцем, которое лишь робко показалось из-за горизонта. И не светом от пылающих деревень и не огнем пожарищ, а ослепительными конусообразными лучами зенитных прожекторов. Русские прожекторные батареи выдвинулись к передовой, направили пучки своих лучей силой в миллиарды свечей[4] на немецкие позиции и залили их ярким светом. Пехотинцы и саперы, которые пережили ураганный огонь советской артиллерии и теперь осторожно выглядывали из своих окопов и траншей, вздрагивали, ослепленные ярким, режущим глаза светом, и закрывали руками глаза.

Эта тишина продолжалась всего лишь несколько секунд. Потом все началось снова. Многочисленные подразделения советских танков устремились к разгромленным немецким позициям. Строчили пулеметы, бегущие фигурки красноармейцев приближались к позициям. Из атакующей людской массы вырывался хриплый крик:

– Урра! урра! урра!

Хартман оцепенел. Словно пытаясь защититься, он выставил вперед руки, хотя весь этот ужас происходил почти в двух километрах от них.

«Тревога!» – это единственная команда, которую он мог отдать в данный момент.

Остальные бойцы тоже видели это зрелище и еще до его команды выскочили из траншеи. Они поспешили назад в сарай, из которого в панике бежали всего лишь 20 минут тому назад. Каждый из них пытался как можно быстрее схватить личное оружие и необходимые вещи и занять отведенное ему место в танке. Никто из танкистов не задумывался о том, что молодого солдата Кальвайта уже нет больше среди них. Он, кого забота о родном танке заставила выскочить из надежного укрытия, лежал теперь мертвый на сырой немецкой земле западнее Кюстрина. Механик-водитель танка Кальвайт стал первой жертвой танковой дивизии «Мюнхеберг» в битве за Берлин.

И только ефрейтор Рамлау, у которого личные оружие и вещи были при себе, на секунду остановился. Он посмотрел на погибшего боевого товарища, а затем бросил взгляд на восток, где яркие лучи прожекторов, двигаясь справа налево, ощупывали местность, чтобы обнаружить немецких солдат, притаившихся в складках местности. Ефрейтор от удивления лишь покачал головой:

– Ребята, что же это творится…

Голос фельдфебеля возвратил его к действительности:

– Они идут!

Да, они идут!

В этот день, 16 апреля 1945 года, войска Красной армии перешли в решительное наступление на столицу рейха Берлин. 1-й Белорусский фронт под командованием маршала Жукова наступал со своих позиций, начинающихся южнее города Шведта и протянувшихся до городка Грос-Гастрозе, включая плацдарм на западном берегу Одера под Кюстрином шириной пятьдесят и глубиной десять километров. 1-й Украинский фронт под командованием маршала Конева также перешел в наступление на фронте вдоль реки Нейсе – от Грос-Гастрозе до Судет.

Вражеские силы, имевшие подавляющее численное преимущество[5], умело использовали мощную артиллерийскую подготовку и поддержку своей авиации, рассеявшей туман, и наносили сокрушительные удары по немецким позициям. Главный удар в ходе советского наступления наносился с Кюстринского плацдарма, где маршал Жуков для ослепления немецких защитников ввел в действие не только 140 мощных зенитных прожекторов, но и бросил в бой многочисленные танковые соединения.

Первые линии немецких траншей, окопов и блиндажей были буквально стерты с лица земли. С винтовками и автоматами наперевес советская пехота атаковала почти полностью уничтоженные немецкие позиции. Русские были уверены, что смогут прорваться здесь, не встретив никакого сопротивления с немецкой стороны. Но в засыпанных траншеях, в развалинах блиндажей и бункеров, в отдельных стрелковых окопах и воронках еще теплилась жизнь. Облепленные глиной, промокшие до нитки и забрызганные кровью погибших товарищей, бойцы устанавливали пулеметы, бросали ручные гранаты и прижимали к плечу приклады своих карабинов. Атакующих красноармейцев встретили очереди пулеметов, разрывы гранат и нестройные залпы из карабинов. Немногие оставшиеся в живых солдаты в немецких траншеях собирались в группы для оказания сопротивления врагу. Они отважно сражались до последнего патрона, на какое-то время задерживали русских, уничтожая своим огнем первые цепи атакующих. Но они не могли сдержать мощный красный прилив и гибли под натиском неудержимо напиравшей массы красноармейцев. И атакующие соединения Красной армии продолжали свое наступление на запад. Пока вдруг не раздался вой немецких мин, рвущихся в самой гуще атакующих войск и наносящих огромный урон противнику, пока не заработали тяжелые станковые пулеметы и пока чудом уцелевшая позиция не преградила путь Советам. Русские приостановились, поспешили залечь, наступление застопорилось. Первая волна неприятеля остановлена. Когда вторая волна атакующих войск противника попыталась продвинуться вперед, она погибла под массированным огнем обороняющихся. Эта атака продолжалась всего несколько минут, затем мощное русское «Ура!» смолкло.

Бойцы XI армейского корпуса СС ожесточенно оборонялись. Эти бойцы, которые месяцами не знали отпуска, которые с боями отступали из Центральной России сюда, на берега Одера, у которых почти не оставалось патронов в карабинах и хлеба в ранцах, – эти бойцы нанесли ответный удар. Уже через несколько минут после начала русской атаки становится ясно, что первая советская крупномасштабная атака сорвалась. Солдаты в форме оливково-зеленого и защитного цвета вступили в рукопашную схватку, они ожесточенно сражались даже саперными лопатками, использовали ручные гранаты и фаустпатроны. Маршал Жуков ввел в бой свои танковые полки, входившие в состав элитных танковых дивизий Красной армии. Советские средние танки Т-34 и тяжелые «Иосиф Сталин-2», подойдя к передовой, переползали через полуразрушенные траншеи и фортификационные сооружения, своими гусеницами вдавливали тела погибших в землю и устремлялись к перепаханным снарядами и бомбами немецким позициям. Битва превращалась в самое грандиозное сражение на Восточном фронте. Но уже к полудню наступление Советов застопорилось, и русские не могли продвинуться дальше ни на шаг.

Две танковые и девять общевойсковых армий 1-го Белорусского фронта смогли прорвать только первый оборонительный рубеж немецкой 9-й армии – после этого их силы иссякли[6].

До полудня этого дня вражеские войска, имевшие подавляющее преимущество, смогли продвинуться вперед на расстояние всего лишь от трех до восьми километров. Вышестоящие командные инстанции русских постоянно приказывали своим войскам продолжать наступление. Генералы, офицеры штабов и комиссары поднимали в атаку своих бойцов. Но 300 тысяч солдат и офицеров маршала Жукова со своими 2000 танков, 6000 орудий и 1800 самолетов никак не могли прорвать немецкий оборонительный рубеж.

Еще за несколько недель до начала этого наступления советские политработники обращали внимание солдат на значение этой операции. Уже в январе 1945 года на стенах домов в тыловых районах своих фронтов по приказу советского командования расклеили красочные плакаты, на которых был изображен юный советский пехотинец, стоящий на дымящихся руинах Бранденбургских ворот. Примерно в это же время маршал Жуков подписал следующее обращение к солдатам Красной армии:

«Советский солдат!

Ты стоишь на границе проклятой Германии, страны, которая принесла столько крови и слез лично тебе, твоей семье и твоему Отечеству. Отомсти за все! Действуй так, чтобы о вторжении наших армий помнили не только нынешние немцы, но и их правнуки. Помни о том, что все, чем владеют германские недочеловеки, принадлежит тебе, украдено у тебя или у других народов, награблено или добыто потом и кровью дешевых рабов, согнанных сюда силой фашистским фюрером со всех стран Европы. Смело наступай с оружием в руках, забудь о сострадании, освободи женщин, детей и матерей, томящихся в немецкой кабале. Стон миллионов доносится до тебя. Народы Европы ждут своих единственных освободителей от произвола и смерти!»

Однако все эти разжигающие ненависть слова были не в силах помочь советским войскам сломить оборону измотанных, обескровленных сил немецкой группы армий «Висла». После разгрома в Померании эта группа армий занимала позиции, протянувшиеся от Свинемюнде по левому берегу Одера до впадения в него с запада реки Нейсе. Во всяком случае, за несколько недель своего командования группой армий «Висла» генерал-полковнику Хейнрици удалось доукомплектовать личным составом потрепанные в предыдущих боях дивизии, организовать инженерное оборудование и укрепление позиций и вдохнуть в свои войска боевой дух. В эти дни и недели командующий группой армий «Висла» на собственном горьком опыте убедился в том, что приказы и распоряжения Верховного главнокомандования вооруженных сил (ОКВ) часто не имели ничего общего с действительностью. Поэтому Хейнрици приходилось постоянно вести изнурительную борьбу с Гитлером, с ОКВ, Генеральным штабом сухопутных войск и, наконец, еще и с гауляйтерами НСДАП. Однако вопреки неблагоприятным обстоятельствам невысокий седовласый командующий с лицом аскета смог настоять на своем.

Обе его армии, 3-я танковая армия генерала фон Мантейфеля и 9-я армия генерала Буссе, были слишком слабы, чтобы противостоять подавляющему преимуществу, которым обладали советские фронты, перешедшие в апреле в решающее наступление. Резервов у немецкого Верховного главнокомандования тоже не было. Вопреки приказам Гитлера генерал-полковник Хейнрици сосредоточил все имевшиеся в его распоряжении немногочисленные свободные соединения на левом фланге 9-й армии. Генерал-полковник ожидал – в отличие от Гитлера, – что именно здесь русские нанесут свой главный удар. Именно так все и произошло 16 апреля 1945 года.

LVI танковый корпус являлся ударным резервом группы армий «Висла». Дивизии корпуса были распределены вдоль всей линии фронта группы армий. Панцер-гренадерская[7] дивизия СС «Нордланд» (11-я моторизованная дивизия СС. – Ред) 18-я моторизованная дивизия и моторизованная дивизия СС «Нидерланд» (23-я мд СС. – Ред.) находились на участке фронта, который занимала 3-я танковая армия. 20-я танковая дивизия, 25-я моторизованная дивизия и недавно сформированная (в феврале 1945 г. – Ред.) танковая дивизия «Мюнхеберг» расположились позади позиций 9-й армии. Приказ о введении корпуса в бой поступил уже во второй половине первого дня боя, когда советским танковым колоннам удалось прорваться в районе городка Врицен и продвинуться почти до высот к западу от Альте-Одера.

Ночь 16 апреля постепенно опускалась на смертельно раненную местность вдоль Одера. Нигде не было спокойствия. Ярко пылали деревни, имения и крестьянские хутора. Солнце исчезло в густом дыму от бесчисленных пожарищ, которые превращали ночь в день. Как и утром, воздух был наполнен шумом авиационных двигателей и лязгом танковых гусениц. В этот вечер все было в движении. Не только немецкие и русские солдаты сражались, стреляли, продвигались вперед или отступали, но и гражданское население находилось в пути. Старики, женщины и дети с трудом волокли по узким улочкам и запруженным дорогам тележки, велосипеды, тачки и детские коляски, доверху нагруженные домашним скарбом. Все двигались на запад. Здесь смерть собирала богатый урожай.

Вечером этого рокового дня командир LVI танкового корпуса, генерал артиллерии Вейдлинг склонился над картой. Полный энергии, широкоплечий генерал, повсеместно известный своей исключительной смелостью – в качестве 115-го военнослужащего вермахта он получил мечи к дубовым листьям Рыцарского креста, – дрожащей рукой расправил измятый лист карты. Он был явно озабочен, его руки не находили покоя. Он уже не мог думать, он хотел только выспаться.

– Герр генерал, – голос ординарца возвратил его к действительности, – с вами хотел бы поговорить герр полковник Вёлерман.

Вейдлинг стремительно вскочил, оттеснил ординарца в сторону, сам пошел к двери и крикнул:

– Вёлерман, входите!

Прежде чем полковник успел приложить руку к козырьку фуражки, генерал втянул его за руку в комнату.

– Ах, дружище, оставьте вы эти выкрутасы. Я так рад, что вы снова здесь!

Они крепко пожали друг другу руки. Глаза обоих офицеров сияли от радости неожиданной встречи после стольких страшных лет. Они были знакомы с того времени, когда оба служили в одном и том же полку в Нойруппине, а позднее в Эберсвальде. Тогда Вейдлинг был командиром 75-го самоходно-артиллерийского полка, а Вёлерман командовал 5-й батареей.

Генерал и полковник присели к маленькому столику. Командный пункт генерала находился на втором этаже загородного дома какого-то состоятельного берлинца в деревне Вальдзиверсдорф, расположенной к северу от Мюнхеберга. Генерал показал на треснувшие оконные стекла, заклеенные полосками черной бумаги, и на жалкий огарок свечи, освещающий комнату тусклым, унылым светом.

– Да, мой дорогой Вёлерман, я тоже представлял себе нашу встречу совсем иначе. Но время прошло – не так, как мы этого хотели, – и, возможно, нам уже не суждено пережить конец войны.

– Но, герр генерал! – попытался возразить полковник.

Вейдлинг покачал головой и продолжал саркастическим тоном, к которому Вёлерман привык во время службы под началом бывшего командира полка, которого они за глаза любя звали «костлявым Карлом»:

– Я знаю, что вы хотите сказать. Но взгляните сами!

Генерал встал и подвел полковника к столу с картами. В нескольких словах Вейдлинг рассказал своему новому начальнику артиллерии корпуса о событиях последних дней. Он не мог сообщить Вёлерману ничего радостного. Важнейшие высоты всего этого района, высоты у города Зелов, всего лишь несколько часов тому назад были потеряны. 20-я танковая дивизия, введенная в бой на правом фланге корпуса, понесла существенные потери и была оттеснена противником назад. В результате этого отступления возникла брешь между LVI танковым корпусом и соседним XI корпусом СС. И на левом фланге складывается очень серьезное положение. Потеряна связь с действующим там соседом – CI армейским корпусом.

– В настоящий момент в моем распоряжении находится только дивизия «Мюнхеберг», которая сражается просто отлично. Однако никто не знает, где она находится сейчас. Видите, Вёлерман, – сказал генерал, повернувшись к полковнику, – и это называется теперь ведением войны. Сплошная халтура!

– Однако я позволю себе заметить… – пытался возразить полковник.

Не желая слушать возражения, генерал нетерпеливым жестом прервал его:

– Не продолжайте, полковник. Вот, – при этом Вейдлинг протянул своему начальнику артиллерии листок бумаги, – прочтите эту чушь. Это последний привет от нашего горячо любимого фюрера, с которым завтра должен быть ознакомлен личный состав корпуса. Но к черту, я не сделаю этого! У моих бойцов полно других забот, им некогда изучать подобную чепуху.

Полковник был поражен тем, как выражался его генерал. Он и не подозревал о тех трудностях и неприятностях, которые ожидали генерала в ближайшие недели и которые окажут большое влияние и на него самого. До сих пор он знал, что генерал Вейдлинг пользовался у Гитлера уважением и что Гитлер личным приказом поручил генералу командование этим важным танковым корпусом. За эти несколько минут полковник понял, что, видимо, для его командира рухнул целый мир и что генерал Вейдлинг действует только в соответствии со своим солдатским воспитанием и данной фюреру воинской присягой.

Поэтому полковник Вёлерман неохотно взял в руки последний приказ Гитлера:

«В последний раз еврейско-большевистский заклятый враг приступил к массированной атаке. Он пытается разгромить Германию и истребить наш народ. Мы предвидели этот удар. И на этот раз большевизм ждет обычная судьба азиатов, то есть он истечет кровью на подступах к столице Германского рейха. Тот, кто в этот тяжелый момент не исполняет свой долг, действует как предатель своего народа. Следите, прежде всего, за немногими офицерами-предателями. Берлин останется немецким!»

Полковник Вёлерман, который бегло просматривал эти строки, не успел дочитать приказ до конца, поскольку в этот момент снаружи раздался страшный грохот. Дом содрогался от близких разрывов множества авиабомб, со стен осыпалась штукатурка. Сохраняя присутствие духа, генерал погасил свечу, схватил Вёлермана за руку и вытолкнул из комнаты. В то время как оба офицера поспешно спускались по лестнице, ведущей в подвал, Вейдлинг заметил, что полковник все еще держит в руке приказ Гитлера. Стараясь, чтобы остальные офицеры штаба ничего не услышали, генерал саркастически прошептал полковнику на ухо:

– И вот ради такой чепухи погибают мои солдаты!

К счастью, бойцы танковой дивизии «Мюнхеберг» ничего не знали об этом приказе своего Верховного главнокомандующего. Они целый день стреляли и сражались, переходили в контратаки, вывозили с поля боя раненых, спасали имущество беженцев, а потом опять стреляли и сражались. Когда на землю опустилась ночь, многие из них подумали, что теперь наконец наступит долгожданная передышка. Однако маршал Жуков продолжал гнать свои войска вперед. Соседняя группа армий маршала Конева прорвала фронт 4-й немецкой танковой армии на реке Нейсе, и танковые соединения русских устремились в глубь Средней Германии (так в буржуазной прессе ФРГ называлась территория бывшей ГДР, в отличие от Западной Германии и бывших восточных областей Германии. – Пер.). Поэтому ночью маршал Жуков послал в атаку свои гвардейские корпуса, он тоже хотел совершить прорыв, ведь перед ним лежал Берлин.

Фельдфебель Хартман сильно тряс унтер-офицера Райнварта за плечо, пытаясь разбудить его:

– Давай просыпайся! Нам пора двигаться дальше!

Райнварт нехотя открыл глаза и бросил бессмысленный взгляд на своего командира танка. Однако он тотчас пришел в себя и вспомнил, где находится. Одним рывком он вскочил на ноги. Хартман уже прошел дальше, чтобы разбудить остальных бойцов своего экипажа. В течение шести часов они непрерывно вели бой и всего лишь несколько минут тому назад были вынуждены сделать короткую остановку в этой маленькой деревушке недалеко от Зелова, чтобы дождаться прибытия топливозаправщиков. В то время пока бойцы транспортного подразделения, прибывшего с горючим и смазочными материалами, быстро заправляли немногие исправные боевые машины Pz. IV[8], выбравшиеся из своих танков танкисты мгновенно уснули в ту же самую секунду, как только улеглись на ближайший сухой клочок земли, поросший травой. Однако две минуты назад лейтенант отдал приказ к выступлению.

Еще не совсем проснувшись, танкисты залезли в свое серое чудовище, и только Рамлау не смог удержаться, чтобы не пошутить:

– Ну что, опять то так, то этак, то ложись, то вставай.

– Заткни глотку! – Фельдфебель толкнул его в бок и одновременно захлопнул люк башни.

Последние четыре танка из роты лейтенанта Графа с грохотом исчезли в ночной мгле. Никому не нужно указывать механикам-водителям направление движения. Они направили свои машины туда, где скрещиваются очереди трассирующих пуль, выпущенные из русского и немецкого автоматического оружия, туда, где снова и снова земля встает на дыбы после разрывов снарядов и бомб. Но сейчас пятеро бойцов оставались наедине со своим танком. Только командир танка и механик-водитель видели через смотровые приборы ближайшие окрестности. Никто из них не произносил ни слова. Каждый из них в совершенстве владел своими навыками, каждый знал, что он должен делать, когда станет горячо, когда борьба пойдет не на жизнь, а на смерть. С января они непрерывно участвовали в боях, в таких условиях даже военное ремесло становится привычкой.

Танкисты не знали, сколько времени они уже в пути. Неожиданно до их слуха донеслись близкие разрывы снарядов, выпущенных из русских противотанковых пушек. Фельдфебель Хартман приоткрыл люк башни танка, чтобы быстро осмотреться вокруг. Уже несколько минут рация молчит. Хартман сразу заметил, что они выехали из леса и сейчас с грохотом спускаются вниз с небольшой возвышенности. Далеко позади за ними следует вторая боевая машина, а двух последних танков пока еще не видно. Как и немецкой пехоты. Зато совсем близко хорошо видны несколько темных силуэтов. Однако, прежде чем фельдфебель успевает принять какое-нибудь решение, на той стороне сверкнула вспышка.

Хартман проворно исчез внутри боевой машины и крикнул:

– Башня на двенадцать часов – перед нами вражеские танки! Открыть огонь!

Унтер-офицер Райнварт уже навел башню, Рамлау уже давно зарядил снаряд в пушку, и вот раздался первый выстрел. Бринкман, механик-водитель, крепко держит обеими руками ручки управления. Лязгая гусеницами, Pz. IV с грохотом движется по пересеченной местности. Возможно, это перепаханное поле или лесная делянка. Плевать, это не имеет никакого значения. Танки ползут вперед и стреляют, стреляют и опять устремляются вперед.

Дивизия «Мюнхеберг» представляла собой костяк LVI танкового корпуса и всего немецкого фронта западнее Кюстрина. В ночь на 17 апреля она была единственной дивизией, которой еще раз удалось энергично контратаковать противника и приостановить его.

Весь день 17 апреля непрерывно продолжалось сражение, исход которого склонялся то в одну, то в другую сторону. Советское командование черпало все новые резервы из неиссякаемого запаса живой силы и техники и одну за другой вводило в бой свежие дивизии. А на немецкой стороне положение ухудшалось с каждым часом. CI армейский корпус уже не мог удерживать тыловой рубеж южнее Врицена и начал отход. Советские танковые соединения воспользовались благоприятным моментом, прорвали оборону корпуса и отсекли ожесточенно обороняющиеся дивизии и полки друг от друга.

В этот день LVI танковый корпус нес на своих плечах основную тяжесть битвы. На участок фронта под Вриценом выдвинулась моторизованная дивизия СС «Нордланд» под командованием бригадефюрера СС Циглера, который, так же как и генерал Вейдлинг и полковник Вёлерман, до войны служил в 3-й Берлинской танковой дивизии. Из района Эберсвальде – Ангермюнде спешно подтянулась 18-я моторизованная дивизия, которая значительно усилила оборонительные возможности танковой дивизии «Мюнхеберг».

Генерал Вейдлинг постоянно находился в доме лесничего, в шести километрах восточнее деревушки Вальдзиверсдорф, и руководил с этого передового командного пункта вводом в бой своих измотанных дивизий. Полковник Раух, командир 18-й моторизованной дивизии, тоже разместил свой командный пункт в этом же доме лесничего. Однако офицерам так и не удавалось спокойно поработать, не говоря уже о том, чтобы заняться отдачей приказов в соответствии с уставом. Вражеская артиллерия постоянно подвергала всю местность интенсивному обстрелу, многократно вынуждая офицеров и солдат штабов укрываться в наспех вырытых траншеях и щелях. И ночь прошла неспокойно. На рассвете по району, где располагался дом лесничего, вела огонь не только вражеская артиллерия, но и его минометы и даже станковые пулеметы.

Советские войска снова прорвались и угрожали тыловым коммуникациям корпуса. Пришлось поспешно переносить командные пункты в другое место. Немецкая пехота уже отходила сплошным потоком. Сквозь эту толчею удалось пробиться только отдельным автомобилям. У дороги одиноко стояла всего лишь одна батарея тяжелых гаубиц, которая вела огонь по приближающимся танкам противника. Совсем молодой командир, капитан родом из Остмарка (термин «Остмарк» применялся в Третьем рейхе в отношении Австрии после ее аншлюса в 1938 г. – Пер.), с невозмутимым спокойствием руководил огнем своей батареи. Пехотинцам вновь удалось взять себя в руки, и они снова заняли позицию для обороны.

Вечером 18 апреля генерал Вейдлинг находится на своем командном пункте в деревне Вальдзиверсдорф. Когда он возвращался с поездки на фронт – линия фронта проходила всего лишь в километре к востоку, – начальник штаба передал ему только что поступившую радиограмму из штаба 9-й армии:

«Продержитесь еще два дня, тогда все будет в порядке! Буссе».

Вейдлинг вопросительно посмотрел на подполковника фон Дувфинга.

– Что это значит?

Вместо ответа, начальник штаба лишь пожал плечами, потом бросил многозначительный взгляд на дверь в соседнюю комнату и прошептал:

– Он мог бы вам ответить!

– Что это значит? – раздраженно спросил Вейдлинг.

На это фон Дувфинг ответил:

– Здесь господин имперский министр иностранных дел собственной персоной.

Генерал резко повернулся и, тяжело ступая, направился в соседнюю комнату. Подполковник фон Дувфинг и начальник оперативного отдела штаба, майор Кнаппе, обменялись многозначительными взглядами. Наконец младший по званию нарушил тишину:

– Может быть, это правда, о чем уже давно ходят слухи, что западные державы хотят заключить с нами мир?

– Возможно, да, а возможно, и нет, – ответил начальник штаба. – В любом случае я передам радиограмму в дивизии.

Подполковник фон Дувфинг покинул комнату. Уже через несколько минут все командиры дивизий держали в руках роковую радиограмму штаба армии. Никто не знал, что же с ней делать. Однако никто не мог помешать тому, что содержание радиограммы генерала Буссе со скоростью слухов дошло до позиций на передовой.

Майор Кнаппе склонился над сводкой за прошедшие сутки, чтобы еще раз внимательно изучить ее. Однако ему не удалось далеко продвинуться в этой работе. Майор услышал, как в соседней комнате генерал неожиданно перешел на крик, очевидно, он даже стучал при этом кулаком по столу. Сидящий рядом с Кнаппе адъютант министра иностранных дел побледнел как полотно и хотел вскочить со стула. В этот момент в комнату вошел полковник Вёлерман. Он тоже удивился неожиданному визиту высокого гостя из Берлина и грубому голосу Вейдлинга, доносившемуся из соседней комнаты. Начальник оперативного отдела многозначительно посмотрел на Вёлермана и показал рукой на дверь, ведущую в соседнюю комнату:

– Господин полковник, вы можете войти!

Начальник артиллерии корпуса удивился еще больше, когда узнал Риббентропа. Но он не успел уяснить причину появления высокого гостя, так как Вейдлинг вскочил со своего места и заявил побледневшему министру иностранных дел:

– А вот и мой главный артиллерист, господин министр, он может доложить вам об истинном положении дел на фронте, а не ту чепуху, о которой идет речь в сегодняшней сводке вермахта!

Полковник Вёлерман поздоровался с присутствующими. Риббентроп подал офицеру свою холеную руку, его рукопожатие неприятно поразило полковника своей вялостью. Усевшись снова на свое место, Риббентроп встревоженно уставился на Вёлермана. На его лице не осталось и следа от того высокомерного выражения, известного всем по фотографиям в газетах. С трудом сохраняя самообладание, генерал Вейдлинг призвал Вёлермана сообщить министру всю правду без прикрас.

– Одну только голую правду, господин полковник! – еще раз подчеркнул генерал.

Полковник доложил о положении на фронте. Лицо имперского министра иностранных дел помрачнело. Вёлерман уже собрался несколько смягчить свой доклад, однако, заметив, что Вейдлинг удовлетворенно кивает, продолжал в том же духе, ничего не утаивая от высокого гостя из Берлина. Риббентроп нерешительно встал из-за стола, тихим голосом задал несколько уточняющих вопросов и, сказав на прощание несколько общих фраз, быстро ушел.

Вейдлинг с довольным видом похлопал своего начальника артиллерии по плечу:

– Отличная работа, полковник, от этого мы наконец отделались!

Генерал приказал принести бутылку коньяку и продиктовал свой последний доклад о сложившемся положении. Тем временем майор Кнаппе доложил, что радиограмма уже разослана во все подразделения корпуса. После этого он замолчал с озадаченным видом.

– У вас что-то еще, Кнаппе?

– Так точно, герр генерал. Вот! – Майор передал Вейдлингу листок бумаги. – Ответ генерала Муммерта.

Вейдлинг быстро просмотрел строки ответной радиограммы, которую командир дивизии «Мюнхеберг» прислал в качестве подтверждения:

«Что означает эта ерунда? Мы что, должны еще сильнее сжать зубы и сражаться в два раза ожесточеннее или так оберегать свои кости, чтобы выжить?»

Полковник и майор с удивлением посмотрели на своего генерала. Что ответит «солдат до мозга костей» Вейдлинг на эту дерзкую радиограмму своего подчиненного? Однако командир корпуса не успел дать ответ. Появился подполковник фон Дувфинг и доложил:

– Имперский руководитель гитлерюгенда!

– Пусть войдет! Посмотрим, чего хочет этот деятель!

Потерявший правую руку в боях на Восточном фронте рейхсюгендфюрер Аксман по-военному четко приветствовал всех собравшихся. Его спокойная, сдержанная манера держаться произвела на генерала благоприятное впечатление, и он сразу проникся симпатией к руководителю имперской молодежной организации. С этого мгновения оба офицера прекрасно понимали друг друга, и хотя они представляли два разных лагеря, но их объединяло одно общее дело.

Генерал Вейдлинг попытался убедить рейхсюгендфюрера в том, что чистым безумием является посылка шестнадцатилетних юношей на борьбу с русскими танками. Крупные формирования гитлерюгенда были сосредоточены под Харнекопом, в имении покойного фельдмаршала Хезелера, чтобы оттуда проследовать на передовую. Взволнованная речь Вейдлинга продолжалась несколько минут. Никто из офицеров его штаба и не предполагал, что суровый и часто бывавший резким генерал способен произносить такие умоляющие слова. Рейхсюгендфюрер Аксман, который позднее в качестве осмотрительного командира будет умело командовать сектором обороны у Берлинской радиовышки, встал.

– Герр генерал, я ручаюсь собственной головой, что немедленно отзову приказ о вводе в бой подразделений гитлер-'югенда!

Когда рейхсюгендфюрер прощался, он отдал честь так, словно на нем форма не коричневого, а защитного цвета.

– Итак, это был второй визитер! – саркастически улыбнулся Вейдлинг. – Правда, я совсем не рад этому визиту.

Подполковник фон Дувфинг обратился к генералу:

– Герр генерал, какие будут приказы на завтра?

– Что тут можно приказать? – вместо ответа, задумчиво бросил Вейдлинг. – Приказ всем подразделениям: отступать к Штраусбергу!

Глава 2

Прорыв

– Да закрой же наконец рот, – бранился Хольберг, который обслуживал пулемет танка и одновременно был радистом. – Я же не могу ничего понять!

– Я только и слышу от тебя все время – понять, понять! Что ты еще хочешь понять? Теперь война скоро закончится. Когда у Адольфа будет день рождения, тогда у нас уже будет мир! – остроумно шутил Рамлау.

– Ты просто дурак набитый, – в том же духе отвечал маленький саксонец. – Тогда, чего доброго, в Берлине зазвонят и колокола? Но только они уже давно не звонят, америкашки разбомбили там уже все колокольни!

– Ах, парень, – отвечал Рамлау, – приезжай как-нибудь к нам в Берлин! Ты не поверишь своим глазам, увидев, чего у нас только нет!

– А теперь придержите-ка языки, – вмешался в разговор Хартман. – В конце концов, я тоже хочу хоть немного вздремнуть. А что касается Берлина, вероятно, вскоре мы все отправимся туда!

– Что? – вскочил Рамлау. – Ты что-нибудь уже слышал, фельдфебель? Ведь час тому назад ты был у генерала. Мог бы нам рассказать, о чем говорят господа офицеры, особенно теперь, когда вот-вот наступит мир.

– Да ты уже достал всех со своим миром, – сердито заметил унтер-офицер Райнварт. – Пора бы уже и заткнуться. Это всего лишь слухи!

– Почему же слухи? – язвительно отвечал берлинец. – Хольберг, это правда или нет? Разве ты не слышал по своему приемнику, что через два дня все это дерьмо закончится?

– А теперь успокоились! – решительно заявил Хартман. – Укладывайтесь на солому и спите! Кто знает, когда еще у вас будет возможность поспать!

Фельдфебель натянул на лицо свой серый воинский свитер и повернулся на бок. Прежде чем уснуть, он отметил, что и остальные последовали его примеру. Несколько часов тому назад они нашли убежище на этом маленьком хуторе недалеко от Мюнхеберга, на полпути между Кюстрином и Берлином. Поскольку хозяева бежали на запад, они устроились в этой крестьянской усадьбе. Лейтенант облюбовал себе гостиную, ротный фельдфебель, только что прибывший с запасом спирта и продуктов питания, лежал сейчас в хозяйской спальне. Хартман вместе с двумя экипажами своего взвода нашли свободное место в сенях. Все бойцы смертельно устали. Правда, сейчас они наконец-то сыты, но никто из них не испытывал потребности умыться, хотя вот уже три дня они не снимали свою форму. Да и сама форма уже давно не соответствовала уставу. Каждый носил то, что ему больше всего подходит и что казалось наиболее удобным. Прежде чем Хартман сумел мысленно развить эту тему, его сморил сон…

Хартман не знал, сколько минут ему удалось поспать. Перед ним стоял лейтенант Граф.

– Хартман, вставайте! Приказ из дивизии: вы должны немедленно явиться к генералу.

– Кто? – удивленно переспросил фельдфебель. – Я?

– Да, и побыстрее, кажется, дело срочное!

Фельдфебель Хартман тотчас забыл о сне. Бодро вскочив, он быстро набросил на плечи китель, нахлобучил на голову каску, застегнул ремень и со всех ног бросился к командному пункту дивизии. Дивизионный КП находился всего лишь в нескольких шагах от крестьянской усадьбы. После того как Хартман доложил о своем прибытии, его отвели к какому-то незнакомому майору. Не дожидаясь положенного по уставу повторного доклада о прибытии, майор сказал:

– Фельдфебель Хартман, вы кавалер Немецкого креста в золоте и являетесь кадровым солдатом с довоенных времен.

У нас для вас важное задание. Вы можете положиться на свой экипаж?

– Так точно, – ответил Хартман, крайне удивленный таким поворотом событий, и подумал про себя: что все это значит?

А майор продолжал:

– На востоке мы последняя дивизия перед Берлином. Мы обязаны удержать свои позиции. Но боеприпасы на исходе. Ведь, в конце концов, пушки не могут стрелять фаустпатронами. Ближайшие армейские склады боеприпасов находятся в Нойштрелице и Гросберене. Посмотрите, вот здесь на карте!

Майор показал Хартману места расположения складов. Когда майор заметил, что фельдфебель оторопело смотрит на карту, он сказал:

– Вы можете спокойно качать головой, фельдфебель, но не удивляйтесь. Конечно, мы должны попасть вот сюда, в Гросберен. Это сто километров туда и сто километров обратно. Поскольку мы не знаем, не находится ли иван уже там, южнее Берлина, нашим колоннам, перевозящим боеприпасы, потребуется танковое сопровождение. Итак, заправляйте полные баки горючим и через полчаса будьте готовы к выступлению! Ясно?

Хартман вытянулся, руки по швам.

– Так точно, герр майор!

Редко когда он бегал так быстро, как в этот раз. Однако, когда Хартман вбежал в крестьянскую усадьбу, его бойцы были на ногах. Командир роты уже приказал заправить оба танка Pz. IV и пополнить боезапас. Через несколько минут боевые машины были готовы к выезду. Хартман доложил своему командиру роты об отбытии. Лейтенант крепко пожал ему руку:

– В таком случае, Хартман, желаю удачи!

Фельдфебель забрался в свой танк. Бринкман прибавил газу. Стальная махина рывком тронулась с места. Вскоре со двора выехал и второй танк. Боевые машины направились к дому, в котором располагался командный пункт их артиллерийского полка. Здесь их уже ожидала колонна грузовиков, которые должны были привезти боеприпасы.

Конвой медленно отправился в путь. Хартман ехал на своем танке во главе колонны, за ним следовало десять грузовиков. Замыкал колонну унтер-офицер Вурм на втором Pz. IV. Ночь еще не закончилась, на востоке небо даже не начало розоветь. Сейчас это были именно те редкие минуты, когда фронт молчал. Но танкисты в танке все равно ничего не видели и не слышали. Только Хартман стоял в полный рост в люке и обозревал в бинокль окрестности. По радиотелефону он отдавал распоряжения своим экипажам.

Колонна двигалась час, два, три. Берлин остался справа. Несколько грузовиков выбыли из строя из-за неполадок в коробках передач, два других автомобиля были подожжены советскими штурмовиками, атаковавшими колонну на бреющем полете. Колонна двигалась не так быстро, как хотелось бы. Все дороги были забиты колоннами беженцев, которые устремились на запад и на север; между ними трусил бесхозный домашний скот, проносились легковые автомобили с военнослужащими.

Чем ближе колонна приближалась к Гросберену, тем громче становился шум вновь начавшегося сражения. Колонны застряли в пробке. В стороне от дороги вела огонь тяжелая батарея. Потом движение полностью остановилось. Поперек дороги стояла баррикада из толстых стволов деревьев. Несколько ополченцев укрывались за стволами и ветвями поваленных деревьев. Они с удивлением смотрели на танк во главе колонны.

– Дерьмо проклятое, что это такое? – заорал сверху Хартман, высовываясь из башни своего танка.

– Ничего, камрад, – ответил внезапно появившийся откуда-то обер-лейтенант. – А что, собственно говоря, делаете тут вы? Собираетесь организовать контратаку?

Неожиданно в воздухе раздался шелест, вой, а затем грохнул взрыв; в воздух взлетели комья земли и грязи, вокруг падали деревья. Советские войска непрерывно обстреливали дорогу. Хартман рывком закрыл крышку башенного люка и крикнул в микрофон радиотелефона:

– Кругом – марш, съехать с дороги!

Мотор заревел. Тяжелый стальной колосс начал разворачиваться. Гусеницы со скрежетом вгрызались в асфальт. Танк рывком развернулся на одном месте. Бринкман направил боевую машину к ближайшему лесу. Он дал полный газ. Краем глаза он заметил, что справа и слева от танка рвутся снаряды. Экипаж боевой машины ощутил это и по осколкам, барабанящим по броне. Только Хартман мог видеть, что следовавшие за ними грузовики попали под залп русской артиллерии и разлетелись на куски, словно были сделаны из гнилых досок. Фельдфебель заметил, как ополченцы, которые защищали баррикаду, погрозили им вслед кулаками. «Наверняка теперь они считают нас трусами», – подумал он.

Хартман приказал своему механику-водителю остановить Pz. IV в стороне от дороги и медленно развернуться в ту сторону, откуда надо ждать неприятеля. Ведь в любом случае они ничего не могут поделать и должны ждать, пока огонь прекратится или хотя бы ослабеет. Унтер-офицер Вурм, командир второго танка, замыкавшего колонну, доложил по радиосвязи, что многие грузовики пытаются развернуться, чтобы спастись от обстрела, отъехав немного назад.

– Пропустить их! – ответил по радио Хартман.

– Проклятье, – тяжело вздохнул Рамлау. Он единственный, кто мог еще разговаривать в столь серьезной ситуации.

– Заткнись! – напустился на него Райнварт.

– Что, у тебя уже полные штаны? – отшутился берлинец.

Прежде чем наводчик успел ответить, все заметили, что артиллерийский огонь постепенно ослабел. Но зато в стихающем шуме теперь можно было различить металлический лязг. Каждый из них знал эти звуки, они хорошо были знакомы им по боям в Польше, во Франции, в Африке, на Кавказе, под Ленинградом и Минском: это танки!

Хартман откинул крышку люка, одним рывком выбрался наверх и приложил к глазам бинокль. Он увидел, что ополченцы, охранявшие баррикаду, улепетывали со всех ног, а затем из-за груды поваленных деревьев выдвинулся серый стальной борт.

– Башня на шесть часов, – приказал Хартман, – вражеский танк! Машина, вперед – марш!

Снова взревел двигатель. Райнварт навел пушку, обнаружил вражеский Т-34 и произвел выстрел. Первый снаряд вылетел из жерла пушки. Ничего. Второй выстрел. Снова мимо. Теперь русские их тоже заметили. Неожиданно Т-34 дал полный газ и устремился им навстречу. Его пушка извергала огонь.

Тоже мимо. Рамлау посылал в ствол пушки третий снаряд. Но в этот момент русский Т-34 взлетел на воздух. Даже внутри танка они почувствовали ударную волну.

– Отличная работа, Вурм! – передал по радио Хартман.

Командир второго немецкого танка заметил опасность, грозившую фельдфебелю, и в нужный момент пришел на помощь. Теперь обе боевые машины с крестами на башнях стояли рядом. Им не пришлось ждать слишком долго. Вот появился второй русский танк! Снова Т-34. На этот раз Райнварт быстро преодолел свою неуверенность. Второй снаряд сорвал с русского танка гусеницу, а третий попал точно в башню, и она разлетелась на куски.

– А теперь прочь отсюда! – крикнул фельдфебель водителю.

Оба Pz. IV развернулись и устремились к дороге. Позади них мощный взрыв снес баррикаду в кювет. Хартман не верил своим глазам. Советские войска уже здесь. Пехота и танки. Пригнувшись, красноармейцы бежали по кювету вдоль дороги, в то время как танки пока оставались на опушке леса. Немецких солдат нигде не было видно, а ополченцев уже и след простыл. Те грузовики, которые не горели сейчас ярким пламенем на дороге, тоже исчезли.

Хартман и Вурм вступили в бой. Оба Pz. IV беспрерывно вели огонь. Русские пехотинцы были вынуждены залечь. Ни один из вражеских танков не тронулся с места. Тогда фельдфебель отдал приказ, чтобы Вурм отступил, в то время как он сам будет прикрывать его. Через пятьдесят метров они поменялись ролями. Теперь Хартман с грохотом отъезжает назад, в то время как Вурм обеспечивает огневое прикрытие. Действуя таким образом, оба танка оторвались от противника. Перед ними открылась небольшая деревушка. Возможно, там ждет их спасение.

Неожиданно над ними появились советские самолеты. Они сбросили бомбы, которые с воем устремились вниз. Снова танки рывком сорвались с места, чтобы съехать с дороги. Хартман успел съехать в сторону, а танк Вурма все еще находился на дороге. Он оказался в самом эпицентре взрыва нескольких авиабомб, которые разорвали боевую машину на куски. Не в силах чем-либо помочь, Хартман вынужден был смотреть на весь этот ужас. Кошмар продолжался всего лишь несколько секунд, и вскоре самолеты уже исчезли из вида. Когда танк Хартмана подъехал к месту катастрофы, стало видно, что помогать уже некому. Нигде не видно было даже клочка формы танкистов.

– Ну и дела, – со смущенным видом вполголоса проговорил Рамлау. – А я-то думал, что через два дня война закончится.

– Все, теперь домой! – скомандовал фельдфебель.

Проехав около ста метров, они повстречали первых немецких солдат. Это был их старый знакомый пехотный обер-лейтенант с несколькими ополченцами, с которыми они ранее сталкивались у баррикады. Некоторые ополченцы с упреком смотрели вслед танку, лица других оставались безучастными. Их положение было совсем не завидным, им приходилось идти пешком. Скорее всего, у них уже не осталось шансов на спасение.

Бедные парни, это единственное, о чем подумал Хартман.

Он приказал Бринкману прибавить газу, и танк с грохотом понесся по дороге, теперь уже в сторону Мюнхеберга.

Уже в первой половине этого дня фельдфебель Хартман и его экипаж догадались, что теперь начинает решаться судьба их армии, судьба группы армий «Висла» и судьба Берлина. Уже в первый день наступления 1-й Украинский фронт прорвал позиции 4-й немецкой танковой армии южнее Губена, а 19 апреля его войска достигли Люббена. Тем самым была прервана связь между немецкими группами армий «Центр» и «Висла». Советские танковые соединения вышли к южной и юго-западной окраине Берлина. А поскольку 1-й Белорусский фронт Жукова, имевший подавляющее преимущество в живой силе и технике, оказывал непрерывное давление на позиции LVI танкового корпуса (и других корпусов. – Ред.), можно было точно рассчитать, когда и здесь фронт будет окончательно прорван.

Генерал-полковник Хейнрици, командующий группой армий «Висла», принял решение отвести 9-ю армию от Одера на участке между Франкфуртом и Губеном. 9-я армия должна

была проследовать мимо Берлина южнее столицы рейха. Однако тут на командный пункт группы армий в Пренцлау поступил приказ Гитлера, согласно которому 9-я армия должна была не только удерживать свои позиции, но и атаковать в южном направлении, чтобы закрыть брешь, возникшую между позициями 9-й армии и 4-й танковой армии. Когда генерал-полковник связался по телефону с начальником Генерального штаба сухопутных войск генералом Кребсом, чтобы высказать свои возражения по поводу приказа Гитлера, Кребс отделался формальной фразой:

– Фюрер приказал, чтобы 9-я армия сражалась там, где она сейчас находится!

Не успел генерал-полковник справиться с шоком, вызванным этим убийственным сообщением, как на него взвалили вторую обузу. Город Берлин, объявленный «крепостью», переходил в подчинение группы армий «Висла». Теперь Хейнрици возмутился до глубины души. Он, а не Гитлер и не Кребс, слишком хорошо знал о судьбе подобных «крепостей», о безрассудно погубленных в так называемых «крепостях» солдатах и гражданском населении.

Согласно этому приказу, ответственность за эту «крепость» должен был нести генерал Вейдлинг, командир корпуса, сражающегося восточнее Берлина. Но у генерала Вейдлинга было полно других забот. У него даже не было времени подумать о смысле или нелепости этого нового приказа. Дивизии его корпуса вели отчаянную битву с превосходящими силами противника. После того как контратака 18-й моторизованной дивизии потерпела неудачу – у полковника фон Гильза, начальника артиллерии, не было снарядов для поддержки пехоты, – возникла опасность, что корпус будет отрезан от соседних соединений.

Командир корпуса, командиры его дивизий, штабные офицеры да и все унтер-офицеры и рядовые в этот день 20 апреля 1945 года – в день, когда в честь дня рождения Гитлера над всеми домами еще не занятых противником городов и деревень Германии опять развевались флаги со свастикой, – совсем не думали о «дне рождения фюрера». Советские войска наседали со всех сторон. Вечером генерал Вейдлинг отдал приказ о дальнейшем отступлении корпуса в направлении Берлина. Свой собственный командный пункт он перенес в усадьбу Элизенхоф, находящуюся восточнее кольцевой автострады, которая пройдет мимо берлинского пригорода Хоппегартен.

Утомленные офицеры и рядовые легли спать. Однако этой ночью им так и не удалось выспаться. Вокруг полыхали пожарища, рвались бомбы, трещали пулеметные очереди, по мостовой грохотали грузовики и повозки со скарбом беженцев, бесконечные колонны которых тянулись на запад и днем и ночью. Создавалось впечатление, что городок Альтландсберг, который находился севернее командного пункта корпуса, становился очагом боя. Однако артиллерийский огонь велся там всего лишь несколько минут. Никто не понимал, что там происходит. Неожиданно раздался грохот танковых двигателей. В ночи разнеслись резкие хлопки танковых пушек.

Иван!

Советские танки прорвались от Альтландсберга до Элизенхофа. Они вели беспорядочную стрельбу во все стороны. Вся местность вокруг была погружена в ночную тьму, поэтому советские танкисты не знали, в кого или во что они попадают. Последние боеспособные роты отбивались от наседавшего противника, отступая через леса на запад. Плакали женщины и дети, метался в испуге бесхозный домашний скот. Никакой командирский голос не мог бы навести порядок в этом хаосе.

Тогда генерал Вейдлинг приказал оставить Элизенхоф и перенести штаб еще дальше на запад. В этой неразберихе все забыли о команде начальника артиллерии, которая разместилась в сосновой роще примерно в трехстах метрах в стороне от Элизенхофа. И только когда в 4 часа утра прибежал запыхавшийся посыльный и сообщил о прорыве русских танков, полковник Вёлерман вместе с офицерами своего штаба отправился на поиски командного пункта корпуса.

В это же время вражеские танки с красными звездами уже вышли на южную окраину Большого Берлина.

Быстрые соединения 1-го Украинского фронта прорвались от Люббена до Барута и Луккенвальде и теперь двигались в направлении Цоссена. В результате этого южный фланг 9-й армии, которая все еще удерживала фронт между Франкфуртом и Губеном, оказался обойденным.

Генерал-полковник Хейнрици приказал перевести все имеющиеся в распоряжении силы из Берлина на оборонительные позиции перед городом. Командующий группой армий «Висла» понимал, что совершенно бессмысленно защищать город с многомиллионным населением. Верховное главнокомандование вооруженных сил уже было занято тем, чтобы перевести отдельные подразделения штаба оперативного руководства вооруженными силами в Южную Германию, в то время как главное командование сухопутных войск в спешном порядке передислоцировалось из Цоссена в район Ванзе. Главное командование сухопутных войск провело последнее обсуждение обстановки на фронте в своей штаб-квартире в Цоссене 20 апреля, около 11 часов утра. На нем новый начальник Генерального штаба сухопутных войск, генерал пехоты Кребс, докладывал о наступлении противника на Берлин. В качестве музыкального сопровождения к его докладу из района города Барута, расположенного в десяти километрах от штаба германских сухопутных войск, раздавалась артиллерийская канонада.

В этот день немецкая 9-я армия все еще продолжала держаться. Но сколько это могло продлиться? Фронт на юге уже был прорван во многих местах. Советские танки находились уже в тылу 9-й армии. Связь с находящейся слева соседней 3-й танковой армией тоже была потеряна. Обергруппенфюрер СС Штайнер получил задание с еще не прибывшими в его распоряжение боевыми группами занять позицию у Гогенцоллерн-канала и потом начать отсюда контратаку в южном направлении. LVI танковый корпус, оказывая ожесточенное сопротивление с целью сковать противника, отходил на восточную окраину Берлина. Его стойкость, самоотверженность и борьба определяли судьбу всей 9-й армии.

В этот день 21 апреля генерал Вейдлинг стоял перед следующей дилеммой. Если он со своими измотанными дивизиями отойдет в Берлин, это, конечно, усилит боевую мощь обороны города, но не сможет предотвратить падение столицы рейха. Однако если корпус будет защищать Берлин, то это откроет русским путь с севера для нанесения удара в спину 9-й армии. Если же корпус отойдет на юго-запад и соединится с 9-й армией, армию можно будет спасти от окружения, но тогда рано или поздно Берлин попадет в руки врага.

В этот день руководство германских командных инстанций находилось во власти одной-единственной мысли, как спасти людей. Всем было известно, что Гитлер приказал генералу танковых войск Венку с его 12-й армией пробиться к Берлину и деблокировать город. Но все хорошо понимали, что выполнение этого приказа означает гонку со временем, если он вообще был выполним.

В конце концов, ведь это Советы навязывали свою волю германским командным инстанциям. 21 апреля советские войска охватили Берлин не только с севера и с юга, но и наступали на столицу рейха напрямую с востока.

Городки и деревни Бранденбурга пылали в эту ночь, как горящие факелы, освещая весеннее небо. Букков, Штраус – берг, Альтландсберг, Фредерсдорф превратились в пылающие дорожные указатели для передовых отрядов советских танковых соединений. Немногие еще боеспособные немецкие части не в состоянии были оказать серьезное сопротивление. Помимо того, что они были совершенно измотаны и не располагали большим запасом боеприпасов, они то и дело застревали на разбитых дорогах, зажатые со всех сторон бесконечными колоннами беженцев, или вынуждены были спасаться бегством из горящих лесов. Повсюду стояли разбитые грузовики и подбитые танки, другие боевые машины останавливались из-за нехватки горючего или из-за поломки ходовой части. Часто эти автомашины были загружены теми грузами, в которых так нуждались на фронте. Во всяком случае, теперь уже некому было заботиться о брошенных ящиках с боеприпасами, с продуктами или с обмундированием. Бойцы фольксштурма соорудили такие противотанковые заграждения, которые не были серьезным препятствием для тяжелых русских танков, скорее они мешали движению убегающего от советских войск местного населения с его ручными тележками и конными повозками. Из-за этих импровизированных заграждений на дорогах постоянно возникали заторы, колонны беженцев застревали в пробках, пока их не расстреливали из своих пушек и не давили гусеницами советские Т-34.

Бойцы дивизии «Мюнхеберг» попали в водоворот захлестнувших всех событий. Танки представляли собой главную опору дивизии, которая с трудом удерживала ее от полного развала. Фельдфебель Хартман и его экипаж постоянно находились в движении, чтобы блокировать неглубокие вклинения советских войск, вызволить из неприятного положения остатки разгромленных немецких формирований или обеспечить охрану отставших колонн беженцев.

– Я уже сыт всем этим по горло, – ворчал в ларингофон Рамлау. – Создается впечатление, что служишь в пожарной команде…

И действительно, те немногие Pz. IV дивизии «Мюнхеберг», которые еще сохраняли боеспособность, использовались как «пожарная команда». Огнем своих пушек они держали на дистанции устремившиеся вперед тяжелые танки «Иосиф Сталин-2» и одновременно пулеметным огнем отбивали атаки красной пехоты, буксировали тяжелые орудия, позиции которых оказывались под угрозой, сталкивали с проезжей части дороги горящие грузовики, давили гусеницами мелкие дорожные заграждения и подвозили боеприпасы для артиллерии. В известной степени они стали «пожарной командой» и «мальчиками на побегушках» в одном лице.

– Хартман! Вас вызывает шеф!

Фельдфебель вытер пот со лба, поправил галстук.

– Шеф? Меня – шеф?

Лейтенант потерял терпение:

– Идите же скорее. Вы думаете, что я шучу? – Но, увидев усталое лицо командира танка, сразу же смягчил тон: – Хартман, я знаю, что потребуют от вас. Но это надо сделать. Генерал хочет, чтобы вы совершили разведывательную вылазку в город Эркнер. Какой-то гражданский только что позвонил оттуда. Он утверждает, что русские уже в городе. Но генерал никак не может поверить в это, так что отправляйтесь поскорее!

– Да ну! Ребята, вы слышали?! Мы отправляемся в Эркнер! – заорал Рамлау. – Вы только представьте себе! Эркнер! Да раньше я каждое воскресенье ездил туда. На природу – под руку с симпатичной девочкой! Ребята, вот это были времена!

Унтер-офицер Райнварт устало ухмыльнулся:

– Совсем не удивлюсь, если твой район воскресной охоты на девчонок превратился теперь в пустыню, усеянную развалинами…

Хартман стоял, высунувшись из открытого люка, и давал указания механику-водителю. Фельдфебель внимательно осматривал окрестности. Он присматривался к каждому дереву и к каждому кусту. У него возникло такое чувство, словно он видел каждый клочок этой земли последний раз в жизни. Хартман понимал, что все потеряно. Но то, что хаос накатывается сейчас и на Берлин, никак не укладывалось у него в голове.

Они свернули с дороги, ведущей на юг, и объехали городок Шёнайхе. Береженого бог бережет. Вероятно, город забит беженцами, и, пока пробьешься сквозь эту толчею, может быть уже слишком поздно.

Неожиданно впереди раздался шум. Хартман рывком закрыл крышку люка.

– Полный газ!

Ефрейтор Бринкман до отказа нажал педаль газа. Словно хищная кошка, танк сорвался с места и, ревя мотором, понесся вперед. Бринкман, протирая глаза, прижимал голову к смотровому прибору.

– Проклятье! Я ничего не вижу!

Хольберг, который сидел рядом с ним, наклонился вперед, поморщился.

– Неудивительно – иваны ставят дымовую завесу!

Серо-белая стена дымного тумана наползала на окружающую местность. Хартман снова распахнул люк, выглянул наружу. Однако он выдержал недолго. Кашляя, фельдфебель снова сполз внутрь танка и захлопнул за собой люк.

– Поехали, убираемся отсюда! Надо выбраться из этого дерьма!

Боевая машина с грохотом и лязгом понеслась сквозь молочную стену дымной завесы, и примерно через тысячу метров она осталась позади. Экипаж облегченно перевел дух. На этот раз еще обошлось, а ведь могло быть и хуже. Оказывается, что вся местность здесь изрыта глубокими воронками, и если бы они попали в одну из них, тогда… Нет, лучше не думать об этом.

Танк приближался к первым улицам Большого Берлина. На развилке дорог пост полевой жандармерии остановил боевую машину, спросил о боевой задаче, а потом тотчас вновь открыл дорогу для движения.

Стальная махина загромыхала дальше по шоссе. Однако вскоре путь преградила глубокая воронка от авиабомбы. Хартман высунулся из люка, осмотрелся вокруг и заметил, что они добрались до рельсовых путей станции городской железной дороги Райсдорф.

– Вперед! Дальше едем просто по рельсам и так доберемся до цели!

– Не о чем беспокоиться, – прокомментировал Рамлау. – Тут мне все знакомо, да я знаю этот район как свои пять пальцев!

Язвительно ухмыляясь, Хольберг произнес в ларингофон:

– Если эта скучная, безотрадная местность и есть тот самый знаменитый Берлин, то не хотел бы я тут жить!

– Да что ты знаешь о Берлине? Весь Берлин – это облако…

– Пока еще нет, дорогой, но скоро точно превратится в облако, – хихикнул Хольберг.

Танк внезапно остановился. В последнюю секунду Бринкман заметил воронку и разрушенные железнодорожные пути. Он резко развернул боевую машину, и она сползла с железнодорожной насыпи прямо на придорожный кустарник. Хартман высунулся по пояс из люка и подавал команды водителю.

В этот момент из кустарника выскочили двое странно одетых мужчин и испуганно уставились на танк.

Хартман не мог удержаться от ухмылки.

– Эй, это что еще за лесные духи?

Один из незнакомцев вытянулся по стойке «смирно».

– Бихлер и Мозер, фольксштурм, из батальона «Верхний Дунай», в карауле. Никаких особых происшествий не замечено!

Командир танка внимательно осмотрел незнакомцев. На них зеленые грубошерстные непромокаемые куртки, кожаные брюки, на ногах обмотки. На их тронутые сединой головы нахлобучены мятые пилотки. На рукавах курток видны красные повязки со свастикой. Хартман покачал головой:

– Не стройте из себя важных персон!

Бринкман остановил свой Pz. IV. Райнварт развернул пушку танка на восток, чтобы быть готовым в любой момент открыть огонь. Издали доносился грохот артиллерийской канонады и треск пулеметов. Хартман спрыгнул с танка и подошел к часовым.

– А что, собственно говоря, вы здесь охраняете?

Боец фольксштурма Бихлер пожал плечами:

– Мы здесь еще со вчерашнего дня. Прибыли из Эркнера, а остальных отвели глубже в город. Мы должны следить за тем, чтобы русские танки…

В воздухе возник пронзительный звук. Раздался вой и раскат грома, затем грохнул взрыв. Все бросились ничком на землю, пережидая, пока дождь из осколков пронесется над ними. Ополченец Мозер вытер лоб и, ничего не соображая, озадаченно посмотрел на Хартмана.

– Неужели это были русские?..

– Конечно, это был «сталинский орган», так мы называем их реактивную установку залпового огня. А в борьбе с этими бестиями ваши древние винтовки вряд ли вам помогут. Как долго вы собираетесь еще оставаться здесь?

Бихлер разводит руки в стороны:

– Пока не придет смена…

Хартман насмешливо улыбнулся и похлопал старика по плечу.

– Если хотите услышать мой совет, то как можно быстрее сматывайтесь отсюда. Но прежде всего снимите эти нарукавные повязки. Если иваны поймают вас с ними, они чикаться не будут, а сразу поставят к стенке. Проваливайте!

– Но, герр фельдфебель, так же нельзя! Мы не можем так поступить! Вот так сразу, без приказа!

– Не болтайте чепухи! Все равно вы не остановите русских! Уж мы сами присмотрим здесь за противником! Итак, ноги в руки и поскорее исчезайте отсюда!

Хартман вскочил на броню танка и исчез в люке. Взревел мотор, гусеницы рывком пришли в движение. Боевая машина устремилась вдоль железнодорожной насыпи. Однако вскоре дорогу ей преградили груды развалин из битого кирпича, измочаленных бревен, смятых стальных балок. Фельдфебель смотрел по сторонам, но нигде не было видно свободного места, где бы мог проехать танк.

– Назад, Бринкман! – командует Хартман.

– Ага, снова команда «назад» – три коротких «ха-ха!» – язвительно хмыкнул Рамлау.

Хартман прерывисто крикнул:

– Проклятье, Бринкман, – назад! Назад, говорю я! Живо! Русские!

Раздался хлесткий звук, словно кто-то щелкнул бичом, затем грохнул разрыв снаряда. Русская противотанковая пушка! Бринкман развернул тяжелую машину. Райнварт впился взглядом в окуляр орудийного прицела, однако никак не мог обнаружить вражескую пушку. Пороховой дым закрывал ему видимость. А снаружи непрерывно свистели снаряды и грохотали взрывы.

– Боже милостивый, если бы мы хотя бы знали, где находимся!

Хольберг крикнул в радиотелефон:

– Эй, Рамлау! Берлинский бахвал! Где твое знание местности?!

Ответ Рамлау потонул в грохоте разрывов. Русские артиллеристы пристреливались к танку. Снаряды рвались справа и слева от него. Осколки громко барабанили по броне. Внутри боевой машины стоял адский шум. Бринкман постоянно дергал рычаги управления, бросая тяжелую машину то вправо, то влево. Наконец, он заметил неглубокую низину и тотчас направил туда свой танк. И артиллерийский огонь тотчас прекратился. Хартман откинул крышку люка и осторожно высунул голову. Перед ними с земли поднялись несколько фигур в защитной форме, они махали руками и с радостными воплями бросались к Pz. IV. Смуглый пехотинец маленького роста с тонкой ниточкой усов молодцевато встал по стойке «смирно» и, задрав голову, уставился на Хартмана.

– Voila, камрад! Я легион французский! Ты, танк германский, нам помогать?

«Этого нам только не хватало», – подумал Хартман и еще больше высунулся из люка.

– Где офицер? – спрашивает он.

– Oui, oui, офицер, быть здесь, капитан Фенэ!

Хартман повернулся и крикнул внутрь танка:

– Райнварт, принимай пока командование, я пошел к французам!

Фельдфебель быстро спрыгнул с танка и поспешил по низине к позициям, которые занимали французские добровольцы.

В танке даже Рамлау на какое-то время лишился дара речи. Он покачал головой:

– Ребята, нет слов! Сначала дедули из фольксштурма, а теперь еще и французы. Ну и дела, да?

– Да, даже ты удивлен, не так ли? – подхватил разговор Хольберг. – Теперь и я верю, что Берлин интернациональный город!

Хартман рыбкой нырнул в одну из воронок, где уже находились несколько бойцов с петлицами войск СС. Фельдфебель заметил среди них гауптштурмфюрера (капитана) с Железным крестом 1-го класса на груди. Он представился, конечно, насколько это было возможно в лежачем положении. Француз устало отмахнулся и произнес на хорошем немецком:

– Фенэ, командир 1-го батальона 57-го полка СС. Мы последние, оставшиеся в живых из нашей дивизии. Еще шесть недель тому назад мы были наголову разбиты под Диевеновом (Дзивнувом). Однако смогли пробиться. Сейчас наша дивизия насчитывает всего лишь триста бойцов. Два дня тому назад мы прибыли в Эркнер. Но сегодня в полдень русские выбили нас оттуда. Сейчас мы удерживаем позиции здесь. Что будет дальше, я не знаю. Возможно, нас перебросят в Нойкёльн.

В это время почти те же самые слова произносил командир LVI танкового корпуса, обращаясь к офицерам своего штаба. Уже несколько часов штаб корпуса находился в Шёнайхе. Командир корпуса, его начальник штаба и остальные офицеры кое-как оборудовали командный пункт. Генерал Вейдлинг весь день был в разъездах. И вот сейчас, около 18.00, он собрал своих офицеров для отдачи приказа.

– В настоящий момент я тоже не знаю, что будет дальше, – сказал генерал хриплым голосом. – Итак, Дувфинг, продолжайте доклад!

Полковник продолжал свой доклад об обстановке. Собственно, в этот вечер ничего не менялось. Русские повсюду наступали. Цоссен был занят противником, Эркнер также потерян, севернее позиций корпуса неприятель наступает через Хоппегартен в сторону центральной части Берлина. Справа окончательно потеряна связь с 9-й армией.

– Итак, – констатировал генерал Вейдлинг, – приближается конец, господа! Правда, еще не все потеряно, и мы хотим спасти то, что еще можно спасти. Поэтому я приказываю, чтобы, во-первых, корпус оторвался от противника. Надо удержать рубеж Кёпеникк – Бисдорф, чтобы избежать окружения.

– Позвольте мне покорно обратить ваше внимание на то, герр генерал, – возразил полковник, – что в нашем распоряжении имеется только одна дорога для наших четырех дивизий и подчиненного нам народного артиллерийского корпуса и что мы должны отдать точные приказы об отступлении в соответствии с уставом.

– Да, да, – устало махнул рукой Вейдлинг. – Я знаю это, отдайте необходимые приказы! Только побыстрее, иначе войска опередят нас!

Потом взгляд Вейдлинга упал на начальника артиллерии корпуса.

– Кстати, Вёлерман, в данный момент вам нечем заняться, возьмите несколько ответственных офицеров и надлежащим образом организуйте отступление. Я приказываю вам позаботиться о дисциплине на марше и, если понадобится, исполнить этот приказ даже силой оружия. Никто не должен обгонять колонну, за исключением командиров дивизий и офицеров Генерального штаба…

Уже через несколько минут полковник Вёлерман отправился в путь. Над Берлином сгустилась ночная мгла. Однако легковой автомобиль полковника успел проехать только несколько метров. Потом – когда он выехал на широкую автостраду, ведущую в Кёпеникк, – случилась неприятность. Оказывается, что длинные колонны всех родов войск, перемешанные с колоннами беженцев, попали в пробку. Транспортные средства стояли на шоссе по четыре или даже по пять в ряд. Между ними пылали несколько грузовиков. Опрокинутые орудия, трупы лошадей и руины разбомбленных домов преграждали путь.

Полковник Вёлерман вышел из машины и вместе с тремя сопровождающими его офицерами попытался навести порядок. Однако то место, которое он только что освободил от одного автомобиля, тотчас заняли два других. Команды офицеров тонули в шуме работающих двигателей и в грохоте, с которым рушились горящие вокруг здания. Многие водители вообще не реагировали на команды или отвечали офицерам неподобающим образом, с чем полковник Вёлерман еще никогда не сталкивался. Он никогда не поверил бы, что такое возможно, если бы не слышал это собственными ушами. Только с пистолетом в руках полковнику удалось навести хоть какой-то порядок на дороге. Однако, проехав всего лишь несколько сот метров, они опять столкнулись с невообразимым хаосом, который создавали бегущие в панике войсковые части.

В этот момент водитель Вёлермана заметил, что справа открылась свободная полоска газона, по которой можно было обогнать застрявшую в пробке колонну. Автомобиль полковника свернул с автострады, обогнал колонну и выехал на узкую параллельную дорогу, которая тоже вела в Кёпеникк. Но здесь дальнейший путь преградил остановившийся Pz. IV. Полковник увидел, что экипаж собирался покинуть танк, и бросился вперед:

– Стойте! Немедленно остановитесь!

Один из танкистов подошел к полковнику и отдал честь.

– Фельдфебель Хартман из дивизии «Мюнхеберг»! – доложил он.

– Что вы здесь делаете?

– У нас повреждена гусеница, герр полковник. Не можем двигаться дальше. Как раз хотели ее отремонтировать.

– Ну да, можете не рассказывать мне об этом! Дайте я посмотрю! Я сам танкист.

Через несколько секунд Вёлерману пришлось убедиться в том, что у танка действительно повреждена гусеница. Хартман доложил о результатах разведки, проведенной в районе Эркнера, и о встрече с французскими добровольцами из полка СС.

– Все в порядке, фельдфебель, – ответил Вёлерман, – продолжайте ремонт и постарайтесь закончить его побыстрее.

К счастью, сбоку от танка осталось достаточно места, чтобы легковушка полковника проехала мимо. Вскоре в городском районе Фридрихсхаген они добрались до северного берега озера Гросер-Мюггельзе, где на узком перекрестке скопились колонны отступающего корпуса, направлявшиеся к центру Берлина. Бесчисленные пожарища рассеивали ночную тьму.

Вместе с тремя офицерами полковнику Вёлерману наконец удалось привести в порядок колонны. Через несколько часов – тем временем уже наступила полночь – подразделения и части снова пришли в движение. Корпус двигался дальше.

На своем автомобиле подъехал подполковник Адамс, командир 408-го народно-артиллерийского корпуса. Обрадовавшись встрече, полковник Вёлерман подошел к нему:

– Герр подполковник, вы тотчас должны взять на себя регулирование дорожного движения на этом перекрестке. Приказ командира корпуса, генерала Вейдлинга. А мне надо ехать дальше, чтобы навести порядок в Кёпеникке. Итак, с Богом и всего хорошего!

Подполковник был явно не в восторге от этого поручения. Однако он поднес руку к козырьку фуражки, приказал своему шоферу съехать с дороги на обочину, а сам направился к перекрестку, чтобы приступить к регулированию дорожного движения. Тем временем Вёлерман помчался на своем автомобиле дальше и вскоре добрался до Кёпеникка. Здесь колонны проезжали совершенно свободно, поскольку решительные офицеры и унтер-офицеры по собственной инициативе навели порядок.

Неожиданно из центра города на большой скорости вылетел легковой автомобиль. Вёлерман выскочил на дорогу и начал светить фонариком, чтобы остановить машину. Визг тормозов, и автомобиль остановился. Когда Вёлерман подошел к машине, из нее показалась грузная фигура. Вёлерман заметил красные отвороты шинели: генерал!

– Что вам надо? – набросился генерал на полковника. – Мне нужно срочно добраться до командира LVI танкового корпуса. Немедленно пропустите меня!

– Не так быстро, – возразил Вёлерман. – Я начальник артиллерии корпуса и должен знать, кто вы такой?

– Фойгтсбергер, – ответил генерал. – У меня приказ немедленно доставить генерала Вейдлинга в штаб армии. Его должны расстрелять!

– Что?

– Расстрелять! – хрипло прорычал разгневанный генерал. – Почему, я не знаю, да мне это без разницы! Он должен нести ответственность! Где я найду генерала Вейдлинга?

– Не имею понятия, – пожал плечами Вёлерман. – Там, сзади, по-видимому, его тоже нет. – При этом полковник неопределенным жестом показал в направлении, откуда он только что прибыл.

Генерал-майор Фойгтсбергер, 309-я пехотная дивизия которого несколько дней тому назад была наголову разбита Советами у озера Тифензе, помчался на своей машине дальше.

Мысли о том, что принесут ближайшие дни, мучили в эти часы офицеров и генералов. И генерала Вейдлинга также одолевали гнетущие заботы. Он, воспитанный в прусских традициях солдат, уже несколько месяцев вынужден был отдавать приказы, в смысле и надобности которых он сам сомневался. Он знал, что война проиграна, знал это еще с лета 1943 года. Но принятая им военная присяга не позволяла ему бросить свой командный пост. А кроме того, он надеялся, что своим влиянием сможет способствовать тому, что честь вермахта останется незапятнанной. Поэтому он и оставался на своем посту. Оставался и сейчас.

Генерал Вейдлинг, который в эту ночь разместил свой командный пункт в доме престарелых в южной части Бисдорфа, не находил себе покоя. Он поднялся по узкой лестнице наверх, чтобы подышать свежим воздухом. Пожарища разбитых домов отбрасывали причудливые тени на проезжающие мимо колонны. В сопровождении своего адъютанта Вейдлинг направился в сад дома престарелых. Он захотел побыть со своими мыслями наедине.

Вейдлинг находился в затруднительном положении. Германский Восточный фронт был разгромлен еще не полностью, но его корпус не имел связи с соседями ни слева, ни справа. В возникшие таким образом бреши непрерывно проникали советские танковые соединения, сопровождаемые многочисленными пехотными формированиями. Конечно, он мог бы прорваться со своим корпусом на юг, мог бы спасти свои войска от окружения и уничтожения, но тогда бы Берлин оказался беззащитным и во власти русских, которые за короткое время захватили бы город. Но если он со своими войсками останется в Берлине, то, хотя и не сможет изменить судьбу города, по крайней мере сможет отсрочить ее. На какой срок? Пока, наконец, генерал Венк не придет на помощь со своей 12-й армией. Тогда совместно они могли бы пробиться на запад к американцам, смогли бы спасти своих бойцов от русского плена и забрали бы с собой столько гражданского населения, сколько смогли.

Что же ему делать? Какое решение он должен принять? Вейдлинг потирал рукой лоб и медленно шел дальше.

Неожиданно генерал остановился как вкопанный. В свете горящих домов он замечает силуэт танка, который неподвижно замер за группой фруктовых деревьев сада дома престарелых. Генерал невольно схватился за пистолет. Потом он заметил крест на стальном корпусе боевой машины. На той стороне сада от танка отделились несколько фигур и, пригнувшись, прокрадывались в сад. Вейдлинг выхватил пистолет.

– Стой! Кто там?

– Дерьмо проклятое! – донеслось до генерала.

– Кто там? – повторил Вейдлинг.

– Здесь ефрейтор Рамлау из танкового полка дивизии «Мюнхеберг», – доложил голос из темноты.

– Подойдите ближе, ефрейтор!

Через несколько секунд Рамлау уже стоял перед Вейдлингом. Когда берлинец увидел перед собой живого генерала, то действительно лишился дара речи. Он с трудом овладел собой. Хольберг, который последовал за Рамлау, тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Генерал Вейдлинг увидел испуганные лица солдат и грозно напустился на них:

– Что вы здесь ищете? Хотели улизнуть, да?

– Нет, герр генерал, – мямлил Рамлау, к которому постепенно возвратилось его привычное самообладание, – мы хотели… мы должны были… мы получили приказ…

– Ну, быстрее, у меня нет времени! В чем дело?

– Мы хотели раздобыть горючее!

– Что? – удивился генерал. – В таком случае вы прибыли не по адресу.

– Да нет же, герр генерал, – возразил ефрейтор, – мы увидели герб, извиняюсь, ваш командирский вымпел, и тогда мы подумали, что, где штаб, там должно быть и горючее. И тогда, и тогда…

– И тогда вы решили украсть его, – закончил фразу Вейдлинг.

– Да нет, – мялся Рамлау, – не украсть, герр генерал, достать, пока иван не захватил его.

– Берлинец, да?

– Так точно! – ухмыльнулся ефрейтор. – Из Берлина, герр генерал! Из Нойкёльна, совсем недалеко отсюда.

Вейдлинг подошел ближе к ефрейтору. Он сурово посмотрел на танкиста. Увидел небритое, осунувшееся лицо, почувствовал запах пота и бензина. Генерал схватил ефрейтора за мундир и, понизив голос, спросил:

– Вы, наверное, собирались смыться, да?

Голос Рамлау прозвучал обиженно:

– Смыться? Если герр генерал так думает, то он ошибается! Наш экипаж вместе с сорок третьего года, и мы останемся вместе до конца. Удрать, герр генерал? Нет, герр генерал, мы не собираемся удирать! Конечно, если бы была возможность заглянуть к моим старикам… но потом сразу назад, к своим ребятам. Мы видели беженцев, которые бредут по дорогам со всеми пожитками, женщин и детей. Нет, герр генерал. Пока они не уйдут достаточно далеко от ивана, пока не будут в безопасности, до тех пор мы будем держать палец на спусковом крючке…

Генерал отпустил пуговицу мундира ефрейтора и обернулся к своему адъютанту:

– Шульц, позаботьтесь о том, чтобы парни получили несколько канистр горючего для своего танка!

Потом он быстро повернулся и, тяжело ступая, ушел. Беженцы, сотни тысяч беженцев, которые в эти часы бежали от наступающих толп красноармейцев! Вейдлинг тяжело вздохнул. Груз ответственности оказывался почти непосильным…

Глава 3

Крепость без крепостных стен

Наступило 22 апреля 1945 года. Гитлер приказал политическому и военному руководству рейха явиться в 15.00 в рейхсканцелярию для обсуждения положения на фронте. Ближайшее окружение фюрера собралось в назначенное время в бункере под рейхсканцелярией.

Генерал-полковник Йодль и генерал Кребс, ответственные генералы, начали обсуждение со своих докладов об обстановке. Оба старались завуалировать серьезность положения, чтобы не раздражать Гитлера, который последние дни постоянно находился в состоянии нервного напряжения, и не вызвать у него очередной припадок бешенства. Сам Гитлер не слушал доклады начальника штаба оперативного руководства ОКВ и начальника Генерального штаба сухопутных сил, его мысли витали где-то далеко. Неожиданно он прервал Йодля и закричал на него:

– Прекратите, я не хочу слушать сообщение о всяких пустяках! Доложите, как обстоят дела с Берлином! Где Штайнер со своей армейской группой?

Генерал-полковник остановился и стал беспомощно озираться. Вот он заметил Кейтеля (начальника штаба ОКВ), стоявшего с бесстрастным выражением лица. Рядом с ним был генерал Кребс, от стыда его лицо покраснело. Здесь же присутствовал и Борман, коренастая фигура которого воинственно наклонилась вперед. Он вызывающе смотрел на Йодля.

– Ну, давайте, давайте! Вы скоро? – прервал Гитлер гнетущую тишину.

Наконец, генерал-полковник набрался духу. Он доложил, что обергруппенфюрер СС Штайнер со своей армейской группой вообще не смог выступить на помощь защитникам. Затем генерал-полковник сообщил, что и 12-я армия еще не смогла оторваться от американцев, чтобы направиться к Берлину. Силы 9-й армии раздроблены, она находится где-то южнее Берлина, и, вероятно, Советы уже окружили ее.

– Стойте, прекратите! – в ярости закричал Гитлер. – Я не хочу ничего больше слышать! – Потом он немного успокоился и почти просящим тоном обратился к своему окружению.

Все, кроме Бормана, Бургдорфа, Кейтеля, Йодля и Кребса, должны были покинуть помещение. В кабинете остались шестеро мужчин и два стенографиста. Никто из них не решался посмотреть друг на друга, они молча смотрели на потолок или в пол. Гитлер снова сел за свой стол. Внезапно он вскочил. Он начал кричать, громко, безудержно. Никто из присутствующих не решался прервать поток слов фюрера, так как никто полностью не понимал, что же именно говорит Гитлер. Они снова и снова слышали лишь слова «ложь, предательство, трусы». Так же внезапно, как началась, речь Гитлера прервалась. Лишенное энергии тело фюрера бессильно осело. Его лицо стало белым как полотно. Йодль и Борман пододвинули фюреру стул.

Все молчали. Потом Гитлер снова начал говорить. На этот раз его голос звучал устало, безразлично, запинаясь:

– Я проиграл. Мою идею предали. Я не отправлюсь на юг. Я останусь в Берлине и покончу с собой, как только русские окажутся здесь. Все кончено, кончено!

Последние слова он снова выкрикнул. Тело Гитлера сотрясала дрожь, он уже не в силах был справиться с ней. За последние недели фюрер превратился в настоящую развалину. Прошло пять мучительных минут. Борман первым из присутствующих преодолел свое замешательство. Он уговаривал Гитлера, умолял его, заклинал, обещал спасение, хотел пробудить в нем надежду, строил планы. К нему присоединился Йодль, затем их примеру последовали Кейтель, Бургдорф и Кребс. В этот момент все они пытались приободрить Гитлера, призывали к стойкости, к продолжению борьбы.

Гитлер устало отмахивался от них. Он им больше не верил.

– Я остаюсь, – повторил он тихо, но твердо. – Я остаюсь в Берлине и умру вместе с Берлином. Сообщите берлинцам, что я связываю свою судьбу с их судьбой. Я не покину Берлин и буду бороться до последнего вздоха и погибну вместе с «крепостью Берлин».

Это решение окончательно решило судьбу Берлина. Людям из ближайшего окружения Гитлера, фельдмаршалу, генералам и министрам, оставалось только разрабатывать приказы для этой последней битвы и отдавать их, пока советские войска оставляли им время на это. В этот же день генерал-полковник Йодль приказал развернуть немецкий фронт, сражавшийся против западных союзников, на 180 градусов и бросить все силы против русских. Верховное главнокомандование вооруженных сил (ОКВ) взяло на себя руководство всеми этими операциями. После обеда фельдмаршал Кейтель отправился в 12-ю армию Венка, чтобы прямо на месте отдать необходимые приказы. Штаб 9-й армии получил приказ, обеспечив прикрытие с тыла и с флангов, немедленно установить связь с 12-й армией. Дословно приказ звучал так:

«Положение 9-й армии имеет решающее значение для того, чтобы отрезать вражеские силы, прорвавшие кольцо обороны города Берлина, и снова деблокировать столицу рейха, в которой находится фюрер, доверяющий своим солдатам».

В этот же день штабы Верховного главнокомандования вооруженных сил (ОКВ) и главного командования сухопутных войск (ОКХ) передислоцировали свои штаб-квартиры. Штаб ОКВ разделился, штаб оперативного руководства переехал в Крампниц, а центральное управление отправилось в Южную Германию. Штаб ОКХ передислоцировался в казармы Эйхе под Потсдамом. И только Кребс, начальник Генерального штаба сухопутных войск, остался в рейхсканцелярии, чтобы, находясь в непосредственной близости от Гитлера, передавать дальше приказы, касающиеся обороны Берлина.

К вечеру 22 апреля положение еще больше обострилось. Советские танковые клинья с юга вышли к каналу Тельтов у города Клайнмахнов, а с северо-востока они ворвались в городские районы Берлина Вайсензе и Панков. Другие советские соединения пересекли на западе, севернее Шпандау, реку Хафель. В этой ситуации Гитлер взял на себя командование всеми немецкими войсками, находившимися в Берлине. Группа армий «Висла» отстранялась от командования. Гитлер хотел сам быть комендантом крепости Берлин в последней решающей битве.

Столица Германского рейха стала районом военных действий в тот момент, когда война была уже проиграна. До конца января 1945 года в столице рейха не предпринималось никаких действий по организации обороны города. И хотя известные меры по обеспечению безопасности в случае внутренних беспорядков были приняты военной комендатурой, однако они не предусматривали оборону от нападения извне.

1 февраля 1945 года в приказе ОКВ прозвучало ключевое слово «Гнейзенау» (генерал-фельдмаршал прусской армии, участник битвы с Наполеоном под Ватерлоо. – Пер.). Это кодовое слово положило начало первым подготовительным работам по организации обороны города, которые коснулись всех военных и гражданских инстанций. Рейхскомиссары обороны Берлина и Бранденбурга призвали гражданское население принять участие в земляных работах, чтобы возвести противотанковые рвы и заграждения сначала восточнее столицы, а затем и вокруг города. Большая часть берлинского населения, которое за годы постоянных воздушных налетов привыкло к опасности, в этот момент еще не понимало всей серьезности положения. Берлинский оптимизм пока еще не отступал перед опасностями, которые угрожали городу.

В течение следующих недель вплоть до 22 апреля были созданы некоторые оборонительные сооружения, которые в меньшей степени строились с учетом мнения военных, а скорее всего, их возводили исходя из имевшихся возможностей. Соорудили пять оборонительных рубежей. Внешний, так называемый «охранный» рубеж, тянулся от озера Тифензе вдоль озер западнее Штраусберга до Эркнера. Слева и справа к нему примыкали две «заградительные» оборонительные линии, из которых северная протянулась по линии Бернау – Вернойхен, а южная тянулась от Кёниге-Вустерхаузена через Миттенвальде, Цоссен и Треббин в сторону Белица. Первый городской оборонительный рубеж проходил по окраине многомиллионного города и включал в себя на востоке озеро Гросер-Мюггельзе, на юге канал Тельтов, а на западе аэродром Гатов. Наконец, в самом городе следующий оборонительный рубеж проходил по кольцевой железной дороге, а внутренний оборонительный сектор располагается между рекой Шпре и Ландвер-каналом.

Поскольку к исходу 22 апреля советские войска преодолели «охранный» рубеж и обе «заградительные» оборонительные линии, передний край обороны в Берлине проходил по городской окраине. Этот рубеж состоял из сплошного противотанкового рва, который местами еще не был полностью оборудован, когда появились первые русские бронетранспортеры. Таким образом, Советы вышли к каналу Тельтов, где защитники города только еще приступили к инженерному оборудованию оборонительных позиций. Рота фольксштурма из города Клайнмахнов под командованием обер-лейтенанта запаса фон Ройса заняла траншею на северном берегу канала, в которой через каждые 500 метров были оборудованы огневые позиции для пулеметов. Местами траншея проходила по болотистой местности, и топкая грязь затрудняла любое передвижение по ней. Артиллерийские позиции отсутствовали, и только две зенитки выехали на огневую позицию и вели огонь по приближающимся Т-34. Сам фольксштурм не был в состоянии оказать противнику достойное сопротивление. У ополченцев из фольксштурма имелся только один чешский пулемет, у которого уже после первой очереди заедал затвор, и он выходил из строя. Когда вскоре красноармейцы перешли в атаку, бойцы фольксштурма могли обороняться только с помощью небольшого количества ручных гранат и саперных лопаток. Тем не менее прошло двое суток, прежде чем Советам удалось перейти канал в районе Клайнмахнова.

Такая же картина была и на востоке. Здесь запасный батальон административной группы Грюнхайде еще в середине февраля получил задание построить оборонительные позиции на участке шириной три километра, находящемся восточнее Фридрихсхагена. Бойцы запасного батальона успели вырыть сплошную траншею и начали строить под руководством архитектора из Фридрихсхагена деревянные блиндажи, которые еще не были до конца готовы, когда советские штурмовые группы ворвались в траншею и разогнали на все четыре стороны этот батальон численностью 250 человек.

Не лучше обстояли дела 22 апреля 1945 года и на севере Берлина – здесь пушки советских танков разносили в пух и прах жалкие баррикады на улицах города, поджигали дома и обстреливали колонны гражданских беженцев. Участок обороны восточнее озера Тегелер-Зе в качестве оборонительного сооружения не имел большого значения. За последние недели батальон заводской охраны вырыл здесь неглубокий ров без проволочных и минных заграждений. Ров проходил от северного конца озера Тегелер-Зе вдоль сухой водоотводной канавы Нордграбен (протоки речки Тегелер-Флис). Батальон состоял из четырех рот, большинство бойцов которых принимало участие еще в Первой мировой войне. Благодаря службе в заводской охране бойцы батальона были приучены к порядку и дисциплине и, несмотря на недостаточное вооружение, сумели держать оборону, эффективно используя ручные гранаты и фаустпатроны. Поэтому советские войска избегали атак в лоб, пытаясь небольшими штурмовыми группами просачиваться по ночам. В течение трех дней батальон отбивал атаки. Потом попал в окружение. Однако его бойцы не собирались сдаваться, они прорвались и заняли вторую линию обороны в районе хлебозавода Виттлера.

Но к этому времени районом боевых действий стала и западная окраина Берлина. Батальон фольксштурма под командованием майора в отставке Коморовски успешно оборонялся на западной окраине аэродрома Гатов, имея на вооружении всего лишь один пулемет 1918 года выпуска. При этом весьма ценную поддержку ему оказывали 88-мм зенитки, которые вели огонь с крыши огромного бункера ПВО, находящегося в районе Берлинского зоопарка. После того как в первый день советские войска понесли здесь тяжелые потери, они перебросили подкрепления своим прорвавшимся танковым батальонам и ночью снова атаковали. На этот раз оборона батальона фольксштурма была сломлена. Только зенитки и взвод пехотных орудий удерживали свои позиции, пока гусеницы вражеских танков не раздавили их.

Поскольку уже в первые дни битвы выяснилось, что «крепость Берлин» представляет собой крепость только по названию, партийные инстанции и военное руководство соревновались между собой в том, чтобы подготовить к обороне центр города. Оба батальона фольксштурма из берлинского района Шарлоттенбург оборудовали позиции на кольцевой железной дороге. У бойцов этих батальонов не было оружия, а только лопаты и кирки. Чиновники, служащие, рабочие и инвалиды войны должны были сначала возвести противотанковые заграждения. Каждая улица перегораживалась баррикадой, средняя часть которой была подвижной для пропуска трамваев и автомобилей. Боковые улицы перекрывались наглухо, лишь для пешеходов оставлялись узкие проходы. В домах оборудовались позиции для военных постов. В эркерах, на балконах и на чердаках создавались огневые позиции для пулеметчиков. В стенах подвалов зданий делались проломы для отрядов истребителей танков. Затем оборудовались убежища, связанные между собой переходами. Даже на крышах – если на них не было обрушений от авиабомб – устраивались позиции для снайперов. Правда, обучение владению оружием проводиться не могло, так как не было оружия. Однако политические инструкторы день за днем выступали с докладами, чтобы укрепить волю и стойкость горожан.

До отхода в город LVI танкового корпуса[9] гарнизон «крепости Берлин» состоял из двух караульных батальонов, нескольких саперных формирований и примерно тридцати батальонов фольксштурма. Главной ударной силой гарнизона являлась зенитная артиллерия. Во время воздушной войны были построены три огромные зенитные башни, находившиеся в Берлинском зоопарке, в парках Фридрихсхайн и Гумбольдт-хайн. Они служили для размещения на них зенитных орудий разного калибра и для координации воздушной обороны, но одновременно они являлись и гигантскими бомбоубежищами для гражданского населения. Башни имели собственные водяные скважины и полностью автономный водопровод, а также собственные силовые и осветительные установки. К началу окружения Берлина в башнях был создан большой запас продовольствия и боеприпасов. Вместимость этих огромных бетонных бункеров составляла около 15 тысяч человек, не считая гарнизона башни. Поскольку во время битвы за Берлин сюда попадали раненые, отступавшие солдаты, а также гражданские лица, оставшиеся без крыши над головой, это число было намного превышено.

Но в конце апреля 1945 года эти бункеры обнаружили роковой недостаток. Они не предназначались для ведения наземного боя, в них не было прикрытия входа с амбразурами. Окружающая местность находилась в мертвой зоне для орудий, стоявших на боевой платформе и на террасе каждой башни. И теперь военно-строительные батальоны в спешном порядке возводили вокруг башен укрепления для круговой обороны. Окна башен прикрывались броневыми листами, чтобы защитить гарнизон от осколков. Внутренние помещения обшивались досками, чтобы отлетавшие куски бетона не причинили вреда личному составу гарнизона башни. Позднее зенитные башни внесут бесценный вклад в оборону города. Ни одну из трех зенитных башен противник так и не смог взять в ходе боя.

Основное внимание немецких командных инстанций уделялось множеству мостов в черте города. Согласно основополагающему приказу, все городские мосты должны были быть подготовлены к взрыву. Между тем рейхсминистру Шпееру удалось получить от Гитлера разрешение на исключение из этого списка нескольких особенно важных мостов. Для рейхсминистра речь шла о том, чтобы сохранить эти жизненно важные для населения мосты. Ценность этих мостов заключалась в важности коммуникаций и в жизненно важной сети канализации, которая проходила под этими мостами.

В эти дни мужчины, женщины и подростки из всех районов Берлина были заняты тем, чтобы подготовить свой родной город к обороне. Большинство из них действовали по доброй воле. Известный берлинский юмор позволял им не принимать слишком близко к сердцу превратности повседневной жизни в прифронтовом городе. Уполномоченные районные комитеты НСДАП несли ответственность за инженерное оборудование городских оборонительных позиций. К сожалению, многие партийные функционеры не проявляли готовность проконсультироваться с военными советниками. Поэтому часто баррикады строились в таких местах, где они становились совершенно бесполезными; создавались такие противотанковые рвы, которые позже стали ловушками для собственных транспортных средств; сооружались такие блиндажи, которые обрушивались при первых же попаданиях в них снарядов; возводились бетонные огневые позиции для пулеметов, которых не было.

19 апреля в столице рейха прозвучала первая танковая тревога. Горожане окончательно поменяли жизнь при дневном свете на выживание в сумраке подвалов, бункеров, станций метро и кольцевой железной дороги. Женщины стояли в очередях у продовольственных магазинов, чтобы за короткий промежуток времени, который оставался в их распоряжении между танковой и воздушной тревогами, купить продукты. Дети с ведрами и бидонами в руках вынуждены были стоять в очередях у водоразборных колонок, так как трубопровод был поврежден в результате бомбардировок (авиации союзников. – Ред.) и обстрела города русской дальнобойной артиллерией. Многие старались втиснуться в те редкие транспортные средства, которые еще поддерживали связь с западными пригородами Берлина или Потсдамом.

В свободное время, которого у берлинцев почти не оставалось, они со страхом прислушивались к канонаде, доносившейся с востока, севера и юга, чтобы понять, не стала ли она громче.

Глава 4

Командные инстанции без командной власти

«Города расположены на пересечении важных дорог. Поэтому они должны обороняться и удерживаться до последнего, не считаясь с обещаниями и угрозами, которые передаются через парламентеров или вражескими радиостанциями. За исполнение этого приказа несут ответственность лично военные коменданты, назначенные в каждом городе. Если же они действуют вразрез с солдатским долгом и полученным заданием, то тогда они приговариваются к смерти, так же как и все гражданские должностные лица, которые попытаются склонить военного коменданта к измене своему долгу или даже попытаются помешать ему исполнять свои обязанности.

Решение об отказе от обороны городов принимает исключительно Верховное главнокомандование вооруженных сил».

13 апреля 1945 года население Берлина могло прочесть во всех ежедневных газетах этот приказ, под которым стояли подписи Кейтеля, Гиммлера и Бормана. Но вряд ли кто-нибудь из жителей Шарлоттенбурга, Штеглица, Нойкёльна, Лихтенберга и других районов этого огромного города особенно беспокоились об этом, поскольку последнее крупное советское наступление, в ходе которого советские войска уже через несколько дней выйдут на окраины Берлина, еще не началось. Каждый берлинец надеялся, что его город избежит катастрофы.

С того момента, когда первые снаряды русской дальнобойной артиллерии стали долетать до центра города, когда пушки советских танков разрушили до основания дома городков Эркнер и Клайнмахнов, когда русские саперы стали наводить переправы через Хафель и Шпре, Берлин вошел в число тех городов, которые было необходимо оборонять до последнего. Но поскольку до сих пор сам Гитлер никогда не допускал такой возможности и поскольку глубокое недоверие по отношению к генералитету и Генеральному штабу сухопутных войск удерживало его от того, чтобы своевременно создать соответствующую структуру управления, столица рейха оказалась в дни тяжелейших испытаний фактически без руководителя.

С военной точки зрения было бы вполне естественно, чтобы в городе, которому с января угрожала опасность, вся командная власть была бы вложена в руки одного ответственного командующего. И хотя в апреле 1945 года в Берлине имелось много военных командных инстанций, ни одна из них не была уполномочена отдавать приказы относительно обороны города. Ни одна из этих инстанций не располагала собственными войсками, которые она могла бы мобилизовать для борьбы.

Высшей командной инстанцией, которая отдавала приказы в Берлине, являлось Верховное главнокомандование вооруженных сил (ОКВ). Командующий резервной армией, рейхсфюрер СС и шеф германской полиции Гиммлер был следующей высшей командной инстанцией, которая осуществляла здесь властные функции. Его приказы, распоряжения и директивы в Большом Берлине передавались дальше в штаб 3-го военного округа, которому подчинялась военная комендатура Берлина. С объявлением столицы рейха 1 февраля 1945 года «крепостью Берлин» командующий 3-м военным округом стал командующим Берлинским оборонительным районом при сохранении своих прежних обязанностей. Таким образом, генерал пехоты фон Кортцфляйш оказался первым командующим Берлинским оборонительным районом.

Через несколько дней генерал-лейтенант Риттер фон Хауеншильд, кавалер высшего баварского ордена Максимилиана Иосифа, полученного еще во время Первой мировой войны, и кавалер дубовых листьев к Рыцарскому кресту, полученных во время Второй мировой войны, сменил генерала фон Кортцфляйша, так как тот был назначен командующим войсками на Рейнских плацдармах. Поскольку намерения командующего 3-м военным округом не всегда совпадали с намерениями коменданта оборонительного района, уже вскоре начались трения между командными инстанциями вермахта и партийными органами. В то время как задача коменданта Берлина заключалась в том, чтобы как можно быстрее подготовить город к обороне и сохранить в городе по возможности больше войск, обязанностью командующего 3-м военным округом являлось размещение этих войск перед городом для организации обороны столицы.

Поэтому 6 марта 1945 года эти две командные инстанции были разделены. Генерал-лейтенант Рейман, который в последнее время командовал 11-й восточно-прусской пехотной дивизией в Курляндии, был назначен командующим Берлинским оборонительным районом. Тем самым, имея в своем распоряжении лишь несколько саперных и караульных батальонов и батальонов фольксштурма, он взялся за решение заведомо неразрешимой задачи по защите и обороне столицы рейха, в то время как для эффективной обороны Берлина требовалось не менее десяти полноценных дивизий[10]. Вместе с офицерами своего штаба генерал попытался сделать все возможное, чтобы привести оборону города в соответствие с требованиями военной науки. При этом постоянно возникали осложнения и споры о подведомственности между административными инстанциями партии и имперского комиссара обороны Берлина, доктора Геббельса. Уже через несколько дней стало очевидным, что новый командующий теряет доверие партии, а следовательно, и Гитлера.

Тем временем началось советское крупномасштабное наступление на Одере. Танковые соединения маршалов Жукова и Конева всего лишь за несколько дней прорвали немецкий фронт на всю глубину и вскоре после этого вышли к северным, восточным и южным пригородам Берлина. Теперь, когда необходимо было принять все меры для создания единого управления боевыми действиями в районе столицы рейха, вдруг стало ясно, что в Берлине множество командных инстанций, которые не имели командной власти. В 1939 году вопреки воле генералов Гитлер вовлек вермахт в войну, с тех пор он начинал и проводил безрассудные и непродуманные наступательные операции, и вот теперь он собрался начать последнюю безрассудную и непродуманную битву. Однако в конце апреля 1945 года Гитлеру и его последователям было совершенно ясно, что война проиграна.

Единственной задачей становилось спасение как можно большего числа людей от Советов. Эту задачу понимали все военные инстанции, которые командовали в эти дни на востоке. И только ближайшие советники Гитлера не хотели этого понять.

В то время, когда в Берлине падали бомбы и рвались снаряды, рушились мосты и взлетали на воздух целые заводы, женщины и дети днем и ночью выживали в импровизированных бомбоубежищах подвального типа и бункерах, когда трамваи использовались для транспортировки тяжелораненых, а советские солдаты уже набрасывались на первых встреченных берлинок, в городе не оказалось ни одного генерала или другого высокопоставленного деятеля, который с осознанием своего долга осуществлял бы необходимое руководство.

Царила ужасная неразбериха. Не имея ни малейшего представления о том, как работать рука об руку, какую работу поручить соответствующим военным, политическим и дипломатическим отделам и секторам, ни одна из служебных инстанций не знала, что и как она должна приказывать и какие распоряжения отдавать. Командующий Берлинским оборонительным районом постоянно сталкивался с противоположными распоряжениями имперского комиссара обороны, который в свою очередь наталкивался на контраргументы гауляйтера Бранденбурга и рейхсляйтера Бормана. Генерал-лейтенант Рейман отдал приказ одному из батальонов фольксштурма поскорее занять позицию в районе Панкова. А рейхсминистр доктор Геббельс тотчас распорядился через соответствующий районный комитет отозвать батальон назад в Шарлоттенбург. Но поскольку здесь речь идет о бранденбургском подразделении, по приказу гауляйтера Штюртца батальон был направлен в конце концов в Потсдам.

Из-за этих неупорядоченных отношений генерал-лейтенант Риттер фон Хауеншильд уже в марте 1945 года потерпел фиаско и был освобожден от своей должности. Генерал-лейтенант Рейман находился в такой же самой отчаянной ситуации. Он неустанно пытался добиться ясности в дальнейшем развитии событий у начальника штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вооруженных сил и у начальника Генерального штаба сухопутных войск. Однако ни генерал-полковник Йодль, ни генерал Кребс не могли дать ему никаких указаний, так как сами ничего конкретного не знали. Когда генерал Рейман еще раз обратил внимание Верховного главнокомандования вооруженных сил на то, что необходимо наконец сделать хоть «что-то», чтобы уже в ближайшие дни в Берлине не воцарился невообразимый хаос, он получил личный приказ Гитлера. В этом приказе коротко и ясно говорилось, что командующему Берлинским оборонительным районом не стоит беспокоиться об обороне города. Если дело дойдет до битвы за город, то защищать столицу рейха будет отступающая группа армий.

Поэтому для генерал-полковника Хейнрици, командующего группой армий «Висла», было полной неожиданностью, когда 19 апреля 1945 года ему была передана командная власть в Берлине. Поскольку до сих пор генерал-полковник был твердо убежден в том, что многомиллионный город обороняться не будет, он пытался в эти роковые дни отвратить от города уготовленную ему судьбу. Но у командующего не было возможностей, чтобы распутать клубок противоречий. Его распоряжения не признавались Гитлером.

Тогда – уже наступило 22 апреля, во многом решающий для Берлина день[11] – Гитлер подчинил Берлинский оборонительный район себе самому. Гитлер просто отдал приказ через голову командующего группой армий «Висла» Хейнрици. Генерал-лейтенант Рейман был немедленно смещен с должности. Ему поручалось командование армейской группой «Шпре», которая формировалась в Потсдаме. При этом речь шла об остатках разгромленных соединений или запасных частях, численность которых не достигала даже штатной численности одной дивизии.

Командующему 3-м военным округом, генералу инженерных войск Кунце, поручалось исполнять обязанности командующего Берлинским оборонительным районом под общим командованием Гитлера. Генерал посчитал, что не справится с этим заданием, и отклонил это предложение. Множество воинских частей (даже если здесь идет речь о жалких остатках), которые находились на 22 апреля в Берлине и сражались с первыми прорвавшимися советскими соединениями, не имели командующего. Тогда выбор Гитлера пал на функционера нацистской партии, некоего полковника Кэтера, ответственного офицера управления в Верховном главнокомандовании вооруженных сил. Полковник, произведенный на короткое время в генералы, был назначен командующим Берлинским оборонительным районом. Полковник Кэтер ожидал чего угодно, но только не этой, не сулящей ничего хорошего, должности. У полковника совсем не оставалось времени, чтобы за остающиеся в его распоряжении часы войти в курс дела. Он был совершенно неизвестен в войсках, и офицеры, обладавшие командными полномочиями в восьми секторах обороны города, тоже ничего не знали о своем новом командующем.

Для Берлина уже не было возможностей спасения. Когда во второй половине дня 22 апреля Гитлер получил достоверные сведения о том, что обергруппенфюрер СС Штайнер со своей армейской группой так и не перешел в контрнаступление из района Гогенцоллерн-канала в направлении Берлина, он понял, что все пропало[12].

Фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль находились на пути к войскам, чтобы приказать им нанести еще один контрудар. У последнего начальника Генерального штаба люфтваффе, генерала Коллера, больше не было соединений, которые он мог бы ввести в бой. В этот вечер рейхсминистр доктор Геббельс ни на шаг не отходил от Гитлера. И именно ему удалось снова посеять в душе Гитлера надежду.

Гитлер снова «возвратился к жизни», приказал принести ему карты, вызвал Йодля и Кребса, обратился к ним с пространной речью и снова отдавал приказы. Теперь вдруг оказалось, что Берлин надо защищать до последнего патрона. Необходимо использовать последний шанс. Взгляд Гитлера упал на карту с нанесенной обстановкой, которую развернул перед ним генерал Кребс. Нервно подрагивающая ладонь фюрера скользила по нанесенным линиям и точкам и вдруг замерла.

– Здесь, LVI танковый корпус! Я же приказал, чтобы корпус отошел в Берлин! Почему он отходит на юг? Корпус должен находиться в городе! Немедленно, сию же минуту! Я хочу поговорить с командиром корпуса! Тотчас, сейчас же!

Глава 5

Приказы, приказы…

Геббельс, на которого в роковую ночь на 23 апреля 1945 года возлагалась вся власть в Берлине, приступает к делу со зловещим интеллектом и вдохновением предназначенного для пропагандистской работы оптимиста. В течение часа он издал целый поток приказов и распоряжений, которые немедленно рассылались во все берлинские партийные органы и военные командные инстанции. Типографии работали на полную мощность. Собрали авторов передовиц дневной прессы, и они узнали о великом «историческом повороте» в битве за Берлин.

Как только забрезжило утро нового дня и люди начали боязливо выходить на улицу, чтобы отправиться на свои рабочие места или встать в очереди у продовольственных магазинов, они увидели повсюду новые плакаты: на афишных тумбах, на рекламных щитах, на стенах домов, в витринах газетных филиалов. Проворные берлинские мальчишки – продавцы газет – спешили их распространить, перепрыгивая через кучи мусора, через воронки от бомб, перелезая через остовы сгоревших грузовиков, протискиваясь через противотанковые заграждения.

«Экстренный выпуск, экстренный выпуск!»

Мужчины и женщины жадно расхватывали газеты. Они, которые последние дни и ночи провели в подвалах, бункерах, на станциях метро и кольцевой железной дороги в неуверенности в уготованной им судьбе, которые растерянно, в отчаянии и оцепенении ожидали развития битвы, вырывали газеты из рук мальчишек. Усталыми, воспаленными от дыма пожарищ глазами они читали строки:

«Город Берлин будет обороняться до последнего человека! Сражайтесь с фанатичным ожесточением за ваших жен, детей и матерей! Мы устоим в борьбе!.. Все солдаты и бойцы фольксштурма, направленные на оборону столицы рейха, должны занять предписанные позиции и обязаны немедленно вступить в бой, как только покажутся советские танки!.. Сейчас необходимо сохранять железную дисциплину, продемонстрировать максимальную уверенность в своих силах… Предателей надо немедленно расстреливать на месте или вешать. Сейчас имеет силу только один лозунг: фанатичное и ожесточенное сопротивление во всех точках города. Будьте бдительны! Самоотверженно защищайте жизнь ваших жен, матерей и детей… Большевики ведут свою войну без всякой жалости. Кто хотел бы, чтобы его жена и дети были обесчещены? Какой мужчина хотел бы получить пулю в затылок? На вас, защитники Берлина, смотрят ваши матери, ваши дети и ваши жены. Сейчас они доверили вам свои жизни. Час испытаний пробил…»

Люди быстро читали воззвание имперского комиссара обороны. Этим утром у них оставалось немного свободного времени. Несмотря на все более громкую канонаду, жизнь в городе продолжалась. Туда, где не ходили трамваи и поезда городской железной дороги, городское управление направляло грузовики, которые подвозили мужчин и женщин к их бюро и заводам. Целленляйтеры и блокляйтеры НСДАП собирали остальных и вели их на строительные работы.

Где бы в этот день ни находились берлинцы, все они говорили о воззвании Геббельса. Как всегда, слова Геббельса давали толчок фантазии берлинцев. Никто уже не хотел видеть серьезность положения. Все цеплялись за последний проблеск надежды. Они слышали и прочитали, что две освободительные армии уже находятся в пути. В течение нескольких часов каждому берлинцу стали известны имена генерала Венка и обергруппенфюрера СС Штайнера. Все подбадривали друг друга. Каждому казалось, что нарастание или ослабление канонады свидетельствовали о приближении армии Венка.

Утром 23 апреля столица рейха получила сильные импульсы. «Фюрер справится с этим!» Эта фраза еще раз воодушевила умы. Мужчины, простояв восемь и более часов за своими станками, брали в руки лопаты и заступы и шли рыть противотанковые рвы или разбирать завалы, оставшиеся после последней бомбардировки. Женщины ходили по магазинам, присматривали за детьми, вели домашнее хозяйство и в конце концов тоже брались за лопаты и кирки. Юноши и девушки в форме гитлерюгенда и Союза немецких девушек собирались на имперском стадионе, где формировалась бригада гитлерюгенда. Здесь их обучали обращению с фаустпатронами и ручными гранатами.

Еще раз ярко проявилось соперничество между партией и вермахтом. Крайсляйтеры и прочие политические ляйтеры превзошли самих себя в выдвижении лозунгов, призванных повысить стойкость и выдержку. Все они считали, что теперь могут отдавать приказы армейским офицерам. Рейхсфюрер СС преобразовал свои оперативные группы, до сих пор находившиеся в тылу на родине, в «летучие военно-полевые суды», которые устраивали охоту на дезертиров. Только энергичным командирам удавалось противостоять этим актам произвола партии и рейхсфюрера СС.

В центре всех событий находился Геббельс. Он действительно взял на себя общее руководство в Берлине. Гитлер оставался в своем бункере вместе со своим окружением. А Геббельс отдавал необходимые приказы. Он знал, что в свое время захватил Берлин с помощью пропаганды, и теперь собирался с помощью пропаганды защитить город.

Вскоре после того, как было напечатано и обнародовано его первое воззвание, последовало второе. И это воззвание еще раз свидетельствовало о его дьявольском таланте агитатора, способного страстными фразами, обращенными к массам, увлечь их:

«Честно и стойко мы исполним свой долг, станем примером отважной самообороны для всего немецкого народа. Негодяй и подлец тот, кто в этот час предпочтет мужественной борьбе постыдную трусость и позорное малодушие. Солдаты, раненые, мужчины Берлина! К оружию!»

Едва типографии успели распечатать эти воззвания, как в ротационных машинах уже запорхали новые приказы, призывы и постановления:

«Запомните: каждый, кто пропагандирует или одобряет меры, ослабляющие силу нашего сопротивления, является предателем! Он должен быть немедленно расстрелян…»

По улицам города спешили члены гитлерюгенда и Союза немецких девушек, торопились калеки и старики. Все они разносили специальные выпуски напечатанных в Берлине фронтовых газет. Все они громко выкрикивали спешащим мимо прохожим новые призывы и приказы. Как и утром 23 апреля, и сегодня, и на следующий день люди вырывали из рук разносчиков газет листовки и газеты. Берлинцы снова и снова перечитывали их, черпая новые надежды.

Газета «Берлинер моргенпост» возвещала 24 апреля:

«Призыв остается прежним: Берлин защищается всем имеющимся оружием и всеми средствами и всем мужеством и отвагой своих мужчин и солдат. Каждый, кто может держать в руках оружие, тотчас добровольно обращается в комендатуру Берлина. Полезны также и раненые с их богатым опытом и их умением командовать войсками. Гауляйтер и имперский комиссар обороны призвал их помочь при обороне нашего родного города Берлина. Кто еще не вступил в ряды фольксштурма, вступает в него сейчас. Он получает оружие…»

Другие газеты, которые вышли в этот день, провозглашали те же самые лозунги и вдохновляющие фразы.

«Большевизм должен истечь кровью перед столицей Германского рейха, так оно и будет», —

писала газета «12-Ур-Блатт», а газета «Дер ангриф» пришла к выводу:

«Из общего обзора положения, сложившегося в данный момент во всех горячих точках боевых действий в городе и в окрестностях, вытекает, что вполне возможно сохранение масштабов оказываемого врагу сопротивления, более того, можно оказывать еще более упорное сопротивление, а кроме того, существует также возможность перехода в контратаки».

Эти слова пробуждали последние надежды. Поскольку если у вермахта есть еще силы переходить в наступление, чтобы освободить Берлин, то он найдет также силы, чтобы завоевать победу!

«Венк приближается!»

«Вы слышали, говорят, что Венк уже в Потсдаме?»

«В городе танковый корпус!»

«Нас спасут!»

Это те слова, которые 23 апреля берлинцы говорили друг другу на всех улицах и площадях, на заводах и в бюро, на баррикадах и в бомбоубежищах. Вот еще одна листовка. Она сильно измята. Сотни рук уже держали ее и снова и снова передавали дальше:

«Слова фюрера сохраняют свою силу: Берлин останется немецким!.. При сообщении о быстром приближении испытанных в боях соединений защитники столицы рейха сразу приободрились и сражаются с невиданным упорством и ожесточением с твердой надеждой скоро услышать грохот орудий наступающих резервов».

Берлинцы лихорадочно пытались что-то сделать. Вспыхнула надежда. Нет, русским не удастся ворваться в Берлин! Берлинским женщинам не придется пережить бесчестье, которое пришлось вынести многим женщинам в Восточной и Западной Пруссии, в Померании и Позене (Познани), в Судетах и Силезии. Мужчин не будут насильно увозить и убивать! Нет, приближается деблокирование Берлина, и все снова будет хорошо!

Все берлинцы образовали в эти часы одну единую большую семью. Все плохое мгновенно забылось. В этот час, когда на чаше весов лежали опасность и надежда, Берлин стал одним единым большим сообществом. И хотя 23 апреля только в центре города разорвалось около 500 советских снарядов и хотя из пригородов доносился треск пулеметов и кваканье минометов, к этому быстро привыкли. Уже много месяцев Берлин находился под градом бомб английских и американских авиационных эскадр бомбардировщиков. Поэтому разрывы артиллерийских снарядов воспринимались как почти безобидные, на них не обращали особого внимания.

Полковник Вёлерман, начальник артиллерии LVI танкового корпуса, 22 апреля сосредоточил часть своих дивизионов, среди них и несколько зенитных батарей, в предместье Берлина Вульхайде, чтобы создать здесь мощную отсечную позицию. Когда на обратном пути в Бисдорф он проезжал через рабочий поселок, то, к своему немалому удивлению, увидел, что на улице играли дети, которые совсем не обращали внимания на огонь по площадям, который вела советская артиллерия по типичному берлинскому рабочему району. Когда Вёлерман заметил в дверях одного из домов женщину, то приказал водителю остановиться и выскочил из машины.

– Привет! Фрау, разве вы не видите, что здесь стреляют?! Заберите детей домой!

Женщина спокойно посмотрела на офицера:

– Вы об этой ерунде? Как вы думаете, что америкашки сбрасывали по ночам на наши головы? По сравнению с теми бомбардировками сегодняшний обстрел сущая ерунда, от него даже царапины ни у кого не будет.

– Но, уважаемая фрау, одумайтесь же, наконец.

Женщина искоса посмотрела на него, затем вышла на улицу и разогнала детей по домам. Потом она возвратилась и вытерла руки о фартук.

– Один вопрос, герр офицер. Мы же можем положиться на то, что наши солдаты избавят нас от русских?

Вёлерман поспешно кивнул, сел в машину и приказал водителю ехать дальше. Но уже через несколько минут водителю пришлось снова остановить машину. Несколько бойцов фольксштурма по указанию политического руководителя от НСДАП вырыли посреди дороги глубокий ров, который в данный момент перекрывали деревянными брусьями, толстыми досками и кровельным картоном. Вёлерман снова вышел из машины, подошел к политическому руководителю, пожилому, изнуренному мужчине с петлицами целленварта НСДАП (целленварт – руководитель квартальной партячейки НСДАП. – Пер.).

– Что вы здесь делаете? Что это будет?

Целленварт посмотрел на офицера усталыми, воспаленными от бессонных ночей глазами:

– Противотанковая ловушка, господин полковник. Мы получили приказ перегородить все улицы в этом районе…

Вёлерман возмущенно покачал головой:

– Но то, что вы делаете, бессмысленно! Как я переброшу свои батареи в город, если вы здесь все перекопаете? Вы понимаете это?

Целленварт беспомощно развел руки. Его лицо нервно подергивалось.

– Конечно, понимаем, господин полковник, но я не могу поступить иначе! У меня приказ!

Лицо Вёлермана побагровело.

– Немедленно уберите отсюда этот хлам! Неужели вы всерьез думаете остановить русские танки такими смехотворными заграждениями? Я приказываю вам немедленно открыть проезд по улице!

На этот раз партийный функционер тоже перешел на крик. Но кричать его заставляли не дерзость, не высокомерие и не глупость. Этот измученный человек кричал от отчаяния.

– Приказы! Приказы! Я постоянно выслушиваю приказы! Мне приказали устроить здесь противотанковую ловушку. Я устраиваю ее. Тут появляетесь вы. Вы приказываете мне убрать заграждение! Боже милостивый, что же мне делать?! Я уже семьдесят два часа на ногах, без сна, без крошки хлеба во рту. И каждый норовит отдать мне приказ! Может быть, кто-нибудь скажет мне, кто вообще имеет право приказывать?! Возможно, вы объясните мне, господин полковник, как я смогу проигнорировать приказ гауляйтера, не подвергаясь опасности быть расстрелянным? Пожалуйста, если вы хотите, чтобы я открыл проезд по этой улице, берете ли вы ответственность на себя? Вы сможете защитить меня перед военно-полевым судом?!

В эту секунду Вёлерман понял, что не люди виноваты в том, что оборонительные сооружения в Берлине возводятся так бессистемно и бессмысленно. Виноваты не люди, тем более не такие, используемые в преступных целях и нещадно эксплуатируемые, как этот целленварт. Виновата система, эта проклятая система, которая сеяла раздор между различными командными инстанциями.

Вёлерман сел в машину и кивнул водителю:

– Поехали, наконец, отсюда!

Глава 6

Комендант оборонительного района

– Вы должны быть расстреляны!

В устах генерал-майора Фойгтсбергера эти слова прозвучали глухо и отрывисто. При этом его лицо стало землисто-серым. Генерал уставился в пол. Он беспомощно пожимал плечами, кусал свои бескровные губы. Чтобы скрыть дрожание рук, он судорожно сцепил их за спиной.

Генерал Вейдлинг, который до сих пор почти безучастно слушал незнакомого ему генерала, рывком вскочил со своего места. Тяжело ступая, он обошел вокруг маленького резного столика, который когда-то был украшением кабинета директора дома престарелых в Бисдорфе. Вейдлинг подошел вплотную к Фойгтсбергеру и твердо посмотрел ему в лицо.

– Скажите, что вам конкретно известно?

Генерал Фойгтсбергер вздрогнул.

– В штабе армии мне тоже не смогли сообщить ничего конкретного. Однако уже вчера там было известно, что из Берлина выехал генерал, чтобы арестовать вас.

– Это уже ни в какие ворота не лезет, – вставил полковник фон Дувфинг, начальник штаба корпуса.

– Помолчите, Дувфинг, – напустился на него Вейдлинг. – Мы хотим сначала спокойно прояснить ситуацию. Фойгтсбергер, назовите мне причину. Я вам приказываю!

Генерал-майор судорожно глотнул. Он скорее прошептал, чем сказал:

– Говорят, что отход вашего корпуса на юг и своевременный перевод командного пункта фюрер рассматривает как трусость. Он считает, что сначала вы должны были вести корпус…

– Чушь! – во второй раз взорвался Вейдлинг. В ярости он топнул ногой. – Это неслыханно! Я трус? Пусть он сам хоть раз приедет сюда! На фронт! Тогда мы посмотрим, кто из нас трус! Во всяком случае, я это так не оставлю! Только не я! Я хочу сам поговорить с Гитлером! Пусть он лично бросит мне в лицо упрек в трусости!

Генерал Вейдлинг подал знак Фойгтсбергеру, что тот может идти. На прощание еще одно короткое рукопожатие. Командир корпуса остался наедине со своим начальником штаба.

– Герр Дувфинг, я приказываю немедленно собрать всех командиров вплоть до командиров полков для получения приказа, который будет отдан через час. Кто сможет, должен явиться сюда. Речь идет не обо мне, а о корпусе. Отдайте все необходимые распоряжения!

Полковник вскинул руку и уже собирался идти.

– Стойте, еще одно дело! – задержал его Вейдлинг. – Пусть майор Кнаппе попытается связаться с Верховным командованием сухопутных войск или с командующим в Берлине. Я должен знать, на что я могу рассчитывать.

Генерал Вейдлинг остался один. Неожиданно он заметил, какая тишина царит кругом, жуткая тишина. Она тяжким грузом наваливалась на него и, казалось, вот-вот раздавит. У него на лбу выступили крупные капли пота. Тыльной стороной ладони он вытер их. Неожиданно мундир стал ему слишком узким. Генерал расстегнул ворот. Рука нетерпеливо сдвинула Рыцарский крест вбок, и генерал вдруг заметил, что его пальцы крепко сжали крест. На его губах появилась горькая, саркастическая улыбка, смысл которой был понятен только ему одному.

Как это было тогда?

О да, он все прекрасно помнил. Это было 28 ноября 1944 года, то есть в прошлом году, почти пять месяцев тому назад. Тогда он держал в руках телеграмму:

«Командиру XXXXI танкового корпуса, генералу артиллерии Гельмуту Вейдлингу. Принимая во внимание ваш неоднократно проявленный героизм, я награждаю вас как 115-го солдата германского вермахта дубовыми листьями с мечами к Рыцарскому кресту Железного креста.

Адольф Гитлер».

Несколько секунд генерал рассматривал награду. «Дубовые листья с мечами, – подумал он, – какое значение имеет это теперь? Дубовые листья, да, их мы завоевали, когда война достигла своего апогея. Теперь мы чувствуем мечи. Они принесут нам смерть. Остается? Да, что остается? Крест, один только крест…»

Генерала охватила слабость. Ему пришлось сесть. Он оперся локтями о стол и закрыл ладонями лицо, которое за несколько последних дней постарело на годы.

За эти несколько минут покоя, который царил вокруг 22 апреля под сводами подвала дома престарелых в Бисдорфе, перед его мысленным взором прошла вся его жизнь, которая была неразрывно связана с такими понятиями, как верность, долг, повиновение приказам вышестоящих начальников и товарищество. Тридцать четыре года тому назад он поступил во 2-й железнодорожно-строительный полк в качестве фаненюнкера, а с 1912 года носил офицерские погоны. Будучи обер-лейтенантом, он командовал дирижаблем «Е(еппелин 97», с которого в 1916 году трижды бомбил Лондон. Эти операции относились к числу самых смелых, которые немецкие ВВС проводили в Первую мировую войну. В 1918 году ему не пришлось расстаться с военной формой (после упразднения германских воздушных сил. – Пер.). Вейдлинг перешел на службу в артиллерию, сражался на стороне правительственных войск против коммунистических мятежников в Средней Германии, а затем продолжил службу в различных артиллерийских дивизионах в городах Альтенграбов, Минден, Йютербог, Хальберштадт и Кёнигсберг.

Лучший период его биографии начался с провозглашения в Германии исключительной компетенции государства при формировании вооруженных сил[13]. Вейдлинг, бывший в то время подполковником, принял самое активное участие в формировании самоходной артиллерии и стал первым командиром 75-го самоходно-артиллерийского полка Берлинской танковой дивизии. Его солдаты в Нойруппине прозвали его «костлявым Карлом» из-за его часто слишком суровых манер, которыми он маскировал отзывчивую душу. Вторую мировую войну он начал командиром 56-го артиллерийского полка, позднее командовал 86-й пехотной дивизией, а затем XXXXI танковым корпусом до его полного разгрома в Восточной Пруссии. По приказу Гитлера Вейдлинг был вывезен оттуда на самолете, чтобы принять командование LVI танковым корпусом, который занимал позиции на фронте вдоль Одера.

Генерал Вейдлинг очнулся от своих мыслей. В комнату вошел полковник фон Дувфинг.

– Герр генерал, честь имею доложить: как было приказано, командиры для обсуждения положения собраны!

Генерал Вейдлинг встал и направился в комнату с картами, которая слабо освещалась двумя маленькими электрическими лампочками. Командир корпуса быстрым взглядом окинул собравшихся командиров, поздоровался с каждым за руку и жестом пригласил сесть. Некоторые командиры не явились на совещание, так как офицеры для поручений не смогли добраться до них, поскольку те находились на передовой. Вейдлинг говорил короткими, рублеными фразами. Заметно, что он был взволнован. Его монокль, который генерал обычно прочно удерживал в глазу, часто падал вниз.

– Итак, господа офицеры, буду краток: меня должны немедленно дважды расстрелять. Командующий 9-й армией собирается меня расстрелять, если мы тотчас не установим связь с его армией, а Гитлер хочет поставить меня к стенке, если мы немедленно не отойдем в Берлин. Положение запутанное. Что вы предлагаете, господа офицеры?

Генерал-майор Муммерт, который, как и Вейдлинг, являлся кавалером дубовых листьев с мечами к Рыцарскому кресту Железного креста, первым собрался с мыслями:

– Берлин не представляет собой никакой ценности! Это бессмысленное жертвоприношение корпуса. Что мы вообще сможем сделать в этих грудах развалин? Часть противотанковых заграждений уже установлена, мосты взорваны, свободных для проезда дорог и улиц почти не осталось. Я хотел бы знать, как в таких условиях вводить мою дивизию в бой, как сохранять взаимодействие между подразделениями? Гитлер должен объявить Берлин открытым городом!

– В этом случае, – продолжал другой офицер, – корпус мог бы обойти Берлин с юга и отойти на запад. Там мы могли бы соединиться с 12-й армией Венка, а может быть, даже и с западными союзниками…

– Но, герр генерал! – укоризненно возразил один из штабных офицеров.

– Конечно, – продолжал свою речь генерал, – или вы не слышали, что русские ссорятся с американцами? Американцы остановили свое наступление на Эльбе. Там наши войска уже не ведут никаких боевых действий.

– Значит, вы рассчитываете на помощь англичан и американцев? – спросил Вейдлинг.

– Так точно, – ответил офицер, – переговоры между Риббентропом и британцами идут полным ходом, и Гиммлер зондирует почву через Швецию…

Маленькое подвальное помещение наполнилось шумом взволнованных голосов. Звучали те же слова, которые в эти дни постоянно передавались из уст в уста в Берлине и в Средней Германии. Сутью этих слухов, которые весной 1945 года позволили еще раз вдохнуть жизнь в уже затухавшее во многих районах Германии сопротивление, были противоречия между Советским Союзом и западными союзниками. Даже здесь, на командном пункте LVI танкового корпуса, эти преисполненные надежд фразы затуманивали трезвый рассудок многих офицеров. Большинство присутствующих поддержали последнее предложение: не следует защищать Берлин, танковый корпус должен отойти на юго-запад.

– Итак, хорошо! – Генерал Вейдлинг по очереди внимательно посмотрел на каждого из своих командиров – Я вас понял, господа офицеры! Я разделяю ваше мнение! Сегодня же вечером корпус отойдет за Шпре. Мой план заключается в том, чтобы передовыми отрядами установить связь с 9-й армией под Кёнигс-Вустерхаузеном. Герр майор, – обратился генерал к своему начальнику оперативного отдела, майору Кнаппе, – вы немедленно готовите соответствующие приказы. Время не терпит. Господа офицеры, проведем инвентаризацию: что у нас еще осталось?

Первым снова ответил генерал Муммерт:

– Состояние моей дивизии, если ее можно еще таковой считать, довольно сносное. И хотя в боях между Зеловом и Берлином мы понесли ощутимые потери, но тем не менее дивизия все еще вполне боеспособна. У меня около двадцати боеспособных танков.

– У меня дела обстоят точно так же, – доложил только что произведенный в генерал-майоры командир 18-й моторизованной дивизии.

Полковник, который присутствовал на совещании в качестве заместителя командира 20-й моторизованной дивизии, пожал плечами. Когда Вейдлинг стал настаивать на конкретном ответе, полковник опустил глаза:

– Мы разбиты наголову. Возможно, от дивизии остался всего лишь один батальон. К этому следует добавить несколько саперных подразделений и формирований фольксштурма, к нам присоединился также отряд гитлерюгенда.

Бригадефюрер СС Циглер, командир моторизованной дивизии СС «Нордланд», наклонился в сторону Вейдлинга. Генералу приходилось опускать голову, чтобы стоять в этом помещении выпрямившись. Он был высокого роста и худощав. Повернув худое лицо, Циглер уверенно смотрел на карту. На нем была простая испачканная куртка мотоциклиста, в вырезе на груди был виден Рыцарский крест. В последние годы Циглер быстро продвинулся по службе. Во время Гражданской войны в Испании он был командиром роты в легионе «Кондор» и входил в число немецких добровольцев, получивших больше всех наград.

– Моя дивизия держится, – подал голос Циглер. – И хотя мы сильно измотаны, однако наш фронт не прорван. Кроме того, мы получили подкрепления, а именно один французский батальон и один латышский полк. В данный момент мы можем удержать свои позиции…

– Ясно, а вы, господа офицеры? – обратился Вейдлинг к представителям других соединений.

Майор из 9-й парашютной дивизии доложил, что в его распоряжении находятся лишь жалкие остатки дивизии. Примерно то же самое сообщил и штандартенфюрер из 23-й моторизованной дивизии С С «Нидерланд».

– У нас осталось еще довольно много исправных орудий, – доложил наконец командир 408-го народно-артиллерийского корпуса, – но почти нет боеприпасов. Четыре легких и два тяжелых дивизиона полностью боеспособны. А также дивизион мортир. Мы справимся.

Вейдлинг встал:

– Короче говоря, господа офицеры, теперь я знаю достаточно! Возвращайтесь на свои командные пункты. К вам поступят дальнейшие приказы.

Генерал Вейдлинг попрощался лично с каждым командиром и только Циглера и Вёлермана попросил остаться.

– Господа, – произнес Вейдлинг, – для вас у меня особые задания. Герр Циглер, из ваших слов я понял, что вы можете полностью положиться на свою дивизию. Вы пойдете в арьергарде корпуса. Со своей дивизией вы останетесь на этом берегу Шпре и прикроете нашу переправу.

Бригадефюрер Циглер хотел что-то возразить.

– Тут нечего обсуждать, – опередил его Вейдлинг, – это приказ!

После того как Циглер ушел, командир корпуса и его начальник артиллерии остались в комнате одни.

– Положение ясное, Вёлерман, – начал Вейдлинг. – Мы пробиваемся к 9-й армии. Я назначаю вас комендантом моста в Обершёневайде. Вы отвечаете за регулирование марша. Весь корпус должен сегодня же ночью переправиться через Шпре, в противном случае да хранит нас Господь!

После этого генерал Вейдлинг отпустил Вёлермана. Тот успел получить еще краткие инструкции от полковника фон Дувфинга и от начальника оперативного отдела майора Кнаппе. Майор Вагнер, квартирмейстер корпуса, обратился к Вёлерману с еще одной просьбой:

– Пожалуйста, герр полковник, попытайтесь отправить эшелоны с продовольствием, стоящие на товарных станциях!

– Легко сказать, – саркастически усмехнулся полковник. – Где я найду паровозы?

Майор Вагнер замолчал. Он тоже не знал, где можно найти исправные паровозы. У полковника Вёлермана не оставалось времени на долгие раздумья. К нему уже обратился его начальник оперативного отдела, капитан Гебхардт, который, как хорошо знающий данную местность, разбирался во всех маршрутах движения.

– Если герр полковник позволит, – сказал Гебхардт, – я в вашем распоряжении!

В то время, когда полковник Вёлерман отправился в путь на своем легковом автомобиле в пригороды и деревни, лежащие восточнее Берлина, а ночь на 23 апреля опустилась на Бранденбург, происходило еще одно обсуждение положения на фронте. Оно должно было окончательно решить судьбу Берлина.

Маршал Жуков отдал в эту ночь приказ, согласно которому Берлин должен быть взят в кольцо. Он приказал одной из своих танковых армий (2-й гвардейской танковой армии) обойти столицу рейха с севера, затем западнее Берлина повернуть на юг и в районе Потсдама соединиться с 1-м Украинским фронтом. В это же время другие армии 1-го Белорусского фронта (в том числе 1-я гвардейская танковая армия) должны были атаковать город с юго-востока (тем самым отрезая пути к отступлению LVI танковому корпусу).

Утро нового дня передовые части русских встречали на берегах канала Тельтов. Тем самым произошел охват Берлина с юга и была прервана связь с 9-й армией под командованием генерала Буссе. Одновременно с этим наступающие на северную часть города советские танковые соединения захватили городской район Тегель, а с востока русские ворвались в Фридрихсхайн. Подразделения фольксштурма и гитлерюгенда, а также отдельные воинские части, занимавшие позиции в этом районе, отошли к зенитной башне. Орудия 1-й зенитной дивизии, установленные на этой башне ПВО, не позволили советским войскам быстро захватить весь район и прорваться в центр Берлина.

В первой половине этого дня генерал Вейдлинг получил еще несколько подобных печальных вестей. С самого раннего утра генерал был в разъездах, чтобы самому проконтролировать отвод корпуса и, если понадобится, энергично вмешаться. Когда он к полудню возвращался на свой командный пункт, который между тем был перенесен еще дальше назад в пригород Рудов на юго-востоке Берлина, майор Кнаппе доложил, что установлена телефонная связь с 9-й армией.

– Так давайте же быстрее, – напустился на него генерал. – Я хочу поговорить с командующим армией или с начальником штаба. Быстрее, быстрее, пока иван снова не прервал связь!

Уже через несколько минут Вейдлинг держал в руке телефонную трубку. На том конце провода генерал-майор Хёльц, начальник штаба.

– Герр генерал Вейдлинг, вы меня слышите? Штаб армии согласен с вашим прорывом. Я передаю вам боевую задачу. Подтверждение будет передано по радио. Пожалуйста, герр генерал, можете записать:

«LVI танковый корпус прикрывает северный фланг армии. Для этого корпус с боем отходит на рубеж Кёниге-Вустерхаузен – Клайн-Киниц и там устанавливает связь с 21-й танковой дивизией. 21-я танковая дивизия стоит фронтом на запад и юго-запад южнее Клайн-Киница!»

– Понятно, – ответил Вейдлинг. Однако, прежде чем он успел задать следующие вопросы, в телефонной трубке раздался щелчок. Генерал положил трубку на рычаг. – Слава тебе господи!

И полковник Дувфинг, который слушал разговор по второму аппарату, облегченно перевел дух.

– Так нам не нужно отходить в Берлин, герр генерал?

– Нет, – ответил Вейдлинг, – быстро подготовьте приказы о перегруппировке корпуса! Я сам еще раз съезжу в дивизию «Мюнхеберг».

– Герр генерал, – возразил Дувфинг, – я позволю себе покорно обратить ваше внимание на то, что уже несколько часов у нас нет связи с генералом Муммертом.

– Не бойтесь, – сказал в ответ Вейдлинг, – со мной ничего не случится. Только подготовьте приказы. Я подпишу их, как только вернусь.

Короткое рукопожатие. Генерал уже снова на улице. Он сел в свой легковой автомобиль, который отправился в сторону Кёпеникка. Поездка по улицам горящего города становилась с каждым днем все труднее. И не только потому, что полыхали новые пожарища, а из-за воронок и развалин после взрыва авиабомб и снарядов многие улицы стали непроезжими, но и потому, что население охватила паника. Испуганные люди пытались спасти то, что еще можно было спасти. Они делали запасы продуктов, штурмовали покинутые магазины и осаждали вокзалы, чтобы при случае воспользоваться еще одной возможностью бежать из города. Другие апатично покорились неизбежной судьбе, но немало было и таких, кто пытался утопить свой страх в лихорадочном чувственном угаре. Партийное руководство потеряло всю власть. Только решительные офицеры и унтер-офицеры и сознававшие свою ответственность государственные служащие предотвращали самое худшее.

Генерал Вейдлинг возвратился на свой командный пункт около 16.00 того же дня. Полковник фон Дувфинг доложил:

– Боевые приказы готовы, герр генерал. Но прежде, чем вы их подпишете, герр генерал, я обязан вам сообщить еще об одном обстоятельстве. Звонил комендант Берлинского оборонительного района. Последний приказ вызвал у него очень большое беспокойство. Он считает, что корпус должен защищать Берлин…

– Ерунда, – резко заявил Вейдлинг. – Я отдал приказ об отходе на юг – так оно и будет!

– Может быть, вам самому переговорить с комендантом, герр генерал?

– Ну, если вы так считаете, – ответил Вейдлинг, в то время как Дувфинг помогал ему снять куртку мотоциклиста. – Тогда попытайтесь связаться с ним. Только я хочу сначала умыться.

Вскоре после этого удалось установить связь с Берлином. К аппарату подошел начальник штаба Берлинского оборонительного района полковник Рефиор. Генерал Вейдлинг разъяснил ему задуманную операцию 9-й армии и коротко описал общее положение корпуса.

– Герр генерал, – сказал Рефиор, – генерал Кребс просит немедленно прислать в рейхсканцелярию одного из офицеров вашего штаба с картой и нанесенной на ней обстановкой.

– Об этом не может быть и речи, – возразил Вейдлинг. – У меня каждый человек на счету. Хотя постойте. Скажите генералу Кребсу, что я приеду сам. Поскольку главное командование сухопутных войск приняло новое решение, будет лучше, если приеду я сам!

Генерал Вейдлинг быстро проглотил скудный ужин. Тем временем Дувфинг и Кнаппе рассказывали ему о сложившемся на данный момент положении. Полковник Вёлерман также доложил о своем возвращении и теперь информировал командира корпуса о положении с боеприпасами в артиллерии. Генерал подписал приказы и встал.

– Итак, сейчас я еду в Берлин. Я хочу посмотреть, что собирается делать с нами высокое начальство. И, – генерал сделал небольшую паузу, – господа офицеры, если я не вернусь…

– Но, герр генерал! – возразил Вёлерман.

– Никаких но! Вчера Буссе хотел меня расстрелять. Вполне возможно, что сегодня Гитлер захочет взять меня за горло. Но не бойтесь. Меня так быстро не сломаешь. Вёлерман, ведь у вас есть капитан, знающий данную местность? Он должен сопровождать меня во время поездки в пасть ко льву. А теперь, – генерал окинул взглядом своих офицеров, – я хотел бы несколько минут побыть один.

Вейдлинг облегченно вздохнул, когда вокруг стало тихо. Лишь издали слабо доносился грохот орудий и рев моторов. Пол слегка вибрировал. Возникало ощущение, словно стоишь рядом с вулканом – незадолго до извержения. Оконные стекла тихо дребезжали. Вейдлинг даже удивился, что в окнах вообще сохранились целые стекла. Он удивленно покачал головой, расстегнул ворот мундира и вставил в дальнозоркий глаз монокль. Потом он подтянул к себе свой портфель и открыл его. Оттуда выпали бумаги, кружась в воздухе, они упали на пол. Генерал нагнулся, поднял письмо, узнал свой собственный почерк. Это было письмо жене. Так и не отправленное.

Жена. Вейдлинг задумчиво смотрел на письмо. Где могут быть сейчас его жена и дочь? Возможно, в Мекленбурге, а может быть, в Шлезвиг-Гольштейне. Он не знал этого. Точно так же его офицеры и солдаты не знали, где находятся их жены.

А его сын? Его сын офицер и сейчас сражается на Восточном фронте. Где? Этого Вейдлинг тоже не знал.

Он развернул письмо и стал читать, что же написал жене несколько дней тому назад: «Любимая!.. Сумасшедшая война! К сожалению, самое худшее – это не русские, а недальновидность и некомпетентность вышестоящих командных инстанций. Мы не заслуживаем другой судьбы. Глубоко трагично и горько говорить такое, но при теперешних обстоятельствах это именно так и есть… Как старые солдаты, мы пытаемся сделать все, что в человеческих силах… Вряд ли я смогу описать, какое доверие в дивизиях питают к штабу нашего корпуса. Это постоянно поднимает мой дух! Правда, при этом я часто рискую головой… Эти бойцы должны и в дальнейшем быть уверены в том, что ими руководят… А то, с чем мы сталкиваемся здесь, так ужасно… Все просто чудовищно… Как живется тебе, как там Люттен и Ханнес? Снова и снова мои мысли возвращаются к вам. С каждым днем война будет приближаться и к вашему тихому уголку. Всем нам, неразрывно связанным с Германией, придется испить чашу!.. Ах, душа моя, я всегда с тобой! Что бы ни принесло будущее, наша большая любовь победит все несчастья и беды!»

Генерал выпустил письмо из рук. Он поднял с пола второе письмо: «Моя самая лучшая и самая любимая кисонька!.. Прямо-таки плачевное командование! Совершенно не отвечающее требованиям войск! Они просто не хотят видеть факты, считают, что всего можно достичь одной только верой в победу… Законченные идиоты!.. Если бы все не было так бесконечно печально, можно было бы умереть со смеху. Мы действительно заслужили такую судьбу!.. Однако хватит предаваться унынию! Мы обязаны каким-то образом выстоять!.. Что можно было бы сделать с русскими, если бы у нас было достаточно боеприпасов!.. Пожалуй, не стоит говорить, что творится у нас на душе!.. Не будем долго прощаться! Я твердо убежден в том, что мы где-нибудь и когда-нибудь снова увидимся. Где-то у Гомера говорится: «Вечная осторожность всеведуще управляет счастьем и несчастьем смертных людей…»

Тут раздался стук в дверь. Генерал поднял голову, встал из-за стола, поспешно засовывая бумаги в портфель.

– Войдите!

В комнату вошел полковник фон Дувфинг. За ним следовал капитан Гебхардт. Оба офицера отдали честь.

– Все в порядке, – махнул рукой Вейдлинг. – Я готов! Герр Дувфинг, если сегодня вечером я не вернусь, отошлите этот портфель моей жене. Если это будет невозможно, уничтожьте.

– Слушаюсь, герр генерал!

– Тогда в путь, – сохраняя самообладание, произнес Вейдлинг и застегнул поясной ремень.

После рискованной поездки по разрушенным улицам города генерал Вейдлинг и сопровождающий его офицер около 18.00 стояли у входа в подземный гараж бункера рейхсканцелярии. Генерал и его спутник должны были сначала предъявить свои документы. Потом офицер-адъютант в форме войск СС повел их по нескольким лестницам, и они оказались в подземном ходе под внутренним двором рейхсканцелярии. Тонкое бетонное перекрытие во многих местах было повреждено попаданиями авиабомб. В плохо освещенном подземном коридоре по щиколотку стояла вода. Офицеры вынуждены были балансировать на положенных здесь досках, чтобы не запачкать сапоги. Затем они прошли через мойку при кухне и через два зала столовой для рядового состава.

Перед каждой дверью стояло по двое часовых, вооруженных автоматами. Снова тщательный контроль. Сопровождающий офицер-ординарец представлял генерала и его спутника, которые должны были предъявить часовым свои документы. Затем их тщательно обыскивали в поисках оружия. После того как был пройден шестой контрольный пост, они попали по длинному коридору в бункер адъютантов.

Генералу Кребсу и главному адъютанту Гитлера от сухопутных войск, генералу Бургдорфу, уже сообщили, что прибыл генерал Вейдлинг. Когда командир корпуса, чувствующий себя униженным из-за неоднократных проверок, во время которых его обыскивали, словно уголовника, вошел в комнату, то увидел на лицах ожидавших его генералов холодную сдержанность.

Не дожидаясь, пока Вейдлинг доложит о своем прибытии, генерал Кребс подошел к нему сам:

– Генерал Вейдлинг, вы прибыли, чтобы держать ответ за свои действия?

Командир корпуса тотчас преодолел свою подавленность и вскипел. Он спросил в своей иногда довольно нелюбезной манере, что они, собственно говоря, хотят от него и как он должен понимать сообщение о том, что будет расстрелян.

– Вы потеряли связь с войсками, – упрекнул его Бургдорф.

– Ах так, – растягивая слова, холодно бросил Вейдлинг. – Связь с войсками? Да знаете ли вы вообще, где я был в последние часы? В войсках! Господа, я вижу, что вы не в состоянии объективно и всеобъемлюще оценить обстановку. Вот, посмотрите сюда! – Генерал быстро развернул принесенную с собой карту с обозначенной обстановкой.

Кребс и Бургдорф, хотя и неохотно, вынуждены были подойти ближе. Они смотрели на карту с нанесенными тактическими значками. Потеряв дар речи, они позволили Вейдлингу высказаться. Наконец, Кребс встал из-за стола.

– Теперь я вижу, – продолжал начальник Генерального штаба сухопутных войск, – что здесь налицо недоразумение. Я немедленно доложу о вашем деле фюреру. Он должен принять решение.

– И я прошу об этом, – твердо заявил Вейдлинг.

Генерал Кребс быстро сменил тему разговора. Он хотел знать, какие приказы отдал Вейдлинг и как он представляет себе дальнейшее ведение боевых действий. Генерал Вейдлинг доложил, что через четыре часа LVI танковый корпус начнет отход в район Кёниге-Вустерхаузен, и, если советские войска не помешают передислокации корпуса, все дивизии смогут установить связь с 9-й армией.

– Постойте, – прервал его Кребс. – Герр Вейдлинг, разве вы не видите, что действуете неправильно? Отведите свой корпус в Берлин! Здесь есть резервы! Здесь Советы не смогут расстроить ваши планы. Единственной задачей вашего корпуса является оборона Берлина!

Генерал Вейдлинг передернул плечами от раздражения.

– На это у меня нет приказа, – холодно ответил он.

– Подождите немного, – успокоил его Кребс, – через несколько минут начинается доклад у фюрера. Мы поставим ваше дело на обсуждение. Смею предположить, что фюрер поддержит наше мнение. Впрочем, вы можете пока подождать здесь. Я распоряжусь, чтобы вам принесли легкую закуску и освежающие напитки. Там на столике стоит телефон. Вы можете в любой момент позвонить на свой командный пункт.

Прежде чем Вейдлинг успел что-либо возразить, Кребс и Бургдорф вышли из комнаты. Появился дежурный адъютант. Вейдлинга охватило беспокойство, и он приказал связаться по телефону с корпусом. Через несколько минут к аппарату подошел майор Кнаппе.

– Послушайте, Кнаппе, – поспешно произнес Вейдлинг, – скоро последуют новые приказы. Остановить начавшуюся передислокацию корпуса! Вы меня слышите? Остановить! Не исполнять мой последний приказ! Нет! Ничего не менять! Вскоре сообщу подробности. Что? – Вейдлинг встал, плотно прижимая телефонную трубку к уху.

Голос Кнаппе звучал тихо, но настолько четко, что генерал все слышал. Начальник оперативного отдела штаба корпуса сообщил Вейдлингу, что вскоре после его отъезда в штаб корпуса поступила телеграмма от главного командования сухопутных войск, согласно которой он освобождался от должности. А новым командиром корпуса назначался генерал-лейтенант Бурмайстер, командир 23-й моторизованной дивизии. Вейдлинг с силой бросил телефонную трубку на рычаг.

– Идиоты! – рявкнул он так громко, что адъютант вздрогнул.

Вейдлинг взволнованно ходил из угла в угол в этом сумрачном подвальном помещении. Пренебрежительным жестом он отказался от бокала шампанского, который ему предложил адъютант. Прикусив губу, Вейдлинг думал, что же ему теперь делать.

Возвратились Кребс и Бургдорф. Вейдлинг сосредоточенно посмотрел на них, и, прежде чем оба генерала успели что-либо сказать, он не выдержал:

– Я возмущен! Вы вели со мной циничную игру! Я только что узнал, что снят с должности. Пожалуйста, я уйду! После меня хоть потоп! Я пройду путь всех тех боевых товарищей, которые по вашему распоряжению были отстранены от дел!

– Но, герр Вейдлинг, – взволнованно возразил Кребс, – успокойтесь же, наконец! Послушайте! Приказ о вашем отстранении уже давно отозван. А сейчас фюрер хочет лично поговорить с вами.

– Что? – Вейдлинг был совершенно сбит с толку.

– Да, да, фюрер! Пойдемте!

Три генерала покинули комнату. Снова начался долгий путь по подземным переходам и помещениям. Они спустились еще на два этажа ниже. И здесь повсюду стояли двойные посты, проверяющие документы и наличие оружия. На последнем офицерском посту потребовали сдать поясные ремни и пистолеты. Наконец, и этот контрольный пост остался позади. Вскоре после этого генералы оказались в приемной. Вейдлинг быстро осмотрелся. Никто не обращал на него внимания. Он смутно угадал в одном из присутствующих имперского министра иностранных дел фон Риббентропа, остальные были ему незнакомы. Бургдорф скрылся в кабинете Гитлера, чтобы доложить о прибытии Вейдлинга. Вскоре он возвратился и пригласил Кребса и Вейдлинга войти.

Генерал Вейдлинг оказался перед Гитлером, который сидел за большим столом, заваленным картами. Генерал пристально смотрел на фюрера, вглядывался в бледное лицо с лихорадочно горящими глазами. Гитлер медленно приподнялся. Его руки и ноги дрожали. С кривой улыбкой он подал Вейдлингу вялую, лишенную всякой энергии руку.

– Мы ведь с вами знакомы, герр генерал?

– Так точно. Год тому назад, 13 апреля 1944 года в Обер-зальцберге вы наградили меня дубовыми листьями к Рыцарскому кресту!

Гитлер снова сел. Лишь с большим трудом он опустился в свое кресло. Даже когда он сидел, его левая нога находилась в непрерывном движении. А его дрожащие руки беспокойно передвигали карты с места на место. Гитлер дал знак генералу Кребсу. Тот обратился к Вейдлингу:

– Я позволю предложить, чтобы генерал Вейдлинг доложил о положении своего танкового корпуса, о расстановке сил противника и о своих последних приказах.

Генерал Вейдлинг понимал, что в этот момент у него появился шанс, который ему предоставляла судьба. Он собирался убедить Гитлера в том, что оборона Берлина бессмысленна. Битва на улицах города будет стоить жизни многим тысячам солдат и мирных жителей и окончательно превратит город в руины. Если же корпус отойдет на юг, то сможет установить связь с 9-й или с 12-й армией, чтобы потом вернуться с гораздо большими силами. Генерал говорил, заклинал, указывал на уже отданные приказы, заверял, просил и опять говорил.

Вейдлинг заметил, что Гитлер никак не может принять решение. В этот момент Кребс прервал поток слов генерала. Начальник Генерального штаба коротко и ясно заявил, что не одобряет план Вейдлинга. По его мнению, отвод корпуса откроет русским брешь в линии фронта.

Теперь оживился и Гитлер. Он тоже вступил в разговор. По своему обыкновению, однажды начав говорить, он никак не мог остановиться. Гитлер предложил свой собственный оперативный план битвы за Берлин. Однако вскоре он все больше и больше отклонялся от темы. В конце концов он впал в риторику, характерную для его речей в рейхстаге.

Генерал Вейдлинг надолго умолк. Лишь вполуха он слушал тирады Гитлера. Он понимал, что здравый смысл, логика и благоразумие не имеют здесь абсолютно никакого веса. Однако, прежде чем он успел преодолеть свое замешательство и удивление, неожиданно снова раздался голос генерала Кребса:

– Генерал Вейдлинг, я приказываю вам вместе с вашим LVI танковым корпусом взять на себя оборону восточных и юго-восточных районов Берлина. Вы должны прямо отсюда немедленно отдать соответствующие приказы. Позднее поговорим об этом подробнее!

Генералу Вейдлингу разрешили уйти. Он чувствовал себя оглушенным. Краем глаза он заметил, что Гитлер судорожно пытался привстать. Однако у него уже не хватило на это сил. Гитлер попрощался с генералом сидя. Потрясенный и озадаченный, Вейдлинг покинул кабинет фюрера.

Вернувшись в бункер адъютантов, он приказал связать его с корпусом. К счастью, полковник фон Дувфинг сразу взял трубку телефона. Генерал коротко проинформировал своего начальника штаба об изменившемся положении. Однако начальник штаба по своей инициативе уже отдал все необходимые приказы после того, как майор Кнаппе доложил ему о своем разговоре с Вейдлингом. Все дивизии направили своих офицеров на командный пункт корпуса. Если генерал прикажет, корпус может немедленно развернуться на 180 градусов.

Тем не менее генерал Вейдлинг все еще чувствовал себя не в своей тарелке, когда приказывал офицерам Генерального штаба сухопутных войск принести карты с нанесенным расположением соединений. Вскоре после этого появился генерал Кребс, который на плане Берлина проинструктировал Вейдлинга, показывая ему, какие позиции должен занять его корпус.

– Вот видите, герр Вейдлинг, – начал Кребс свой инструктаж, – мы тоже не все время спали. Берлин разделен на девять секторов обороны. Ваш корпус возьмет на себя оборону секторов от «А» до «Е». – Кребс указал на городские районы Лихтенберг, Карлсхорст, Нидершёневайде, Темпельхоф и Целендорф.

– Позвольте задать вопрос, – подал голос Вейдлинг. – Кому я подчиняюсь?

– Непосредственно фюреру! – подчеркнуто громко ответил Кребс.

Вейдлинг покачал головой. Он никак не мог согласиться со сложившимся положением. Кребс недовольно посмотрел на него.

– Я бы объединил ответственность за оборону Берлина в одних руках, – предложил Вейдлинг.

– Такие руки уже есть! – заявил Кребс. – Это руки фюрера!

– Тем не менее, – попытался привести еще один контраргумент Вейдлинг, – тем не менее должен быть создан четкий порядок подчинения. Каждый должен знать, кому он подчиняется. Мне, – Вейдлинг невольно повысил голос, – в последние недели не раз казалось, будто мы все живем в какой-то утопической стране. Разве вы не знаете, что наши корпуса уже давно не являются таковыми? Что наши дивизии в лучшем случае имеют численность одного батальона? (Сильное преувеличение. – Ред.) Что постоянно не хватает боеприпасов? Этими силами невозможно защитить Берлин! Берлин должен быть объявлен открытым городом!

Кребс выслушал эмоциональную тираду Вейдлинга с невозмутимым видом:

– Фюрер приказал защищать Берлин. Так оно и будет!

– В таком случае я могу попрощаться? – холодно поинтересовался Вейдлинг.

Кребс кивнул. Вейдлинг приказал еще раз связать его со своим корпусом. На этот раз к аппарату подошел майор Кнаппе.

– Послушайте, – торопливо сказал генерал. – Корпус остается в Берлине. Распорядитесь немедленно подготовить соответствующие приказы. Записывайте! У вас же есть карта с положением? Итак: 20-я моторизованная дивизия занимает сектор «Е» (Целендорф) на правом фланге; моторизованная дивизия СС «Нордланд» выдвигается в сектор «С» (Нидершёневайде); танковая дивизия «Мюнхеберг» занимает сектор «В» (Карлсхорст), а 9-я парашютная дивизия направляется в сектор «А» (Лихтенберг). 18-ю моторизованную дивизию необходимо снять с фронта и перебросить в северную часть района Темпельхоф, где она будет находиться в резерве. Командный пункт корпуса в Рудове ликвидировать. Штаб переезжает в административное здание аэропорта Темпельхоф. Немедленно найти там подходящие помещения. Я же отправляюсь к бывшим комендантам секторов. К утру прибуду в Темпельхоф. Все ясно?

– Так точно, герр генерал, – ответил Кнаппе. – Позвольте спросить: а что будет с артиллерией?

– Ах да. Полковник Вёлерман должен распорядиться, чтобы основные силы были дислоцированы в Тиргартене. Отсюда эффективность огня будет наилучшей. Все ясно? Конец связи.

Генерал Вейдлинг быстро и демонстративно холодно попрощался с Кребсом. Вейдлинг облегченно перевел дух, только выбравшись из подземного лабиринта на улицу. Капитан Гебхардт, который уже начал беспокоиться, искренне обрадовался, увидев генерала живым и невредимым. Правда, генерал был крайне озабочен и в почти резкой форме отдал приказ ехать. И только в пути, когда его легковушка, дребезжа, неслась по улицам Берлина, усыпанным грудами щебня и битого кирпича, генерал постепенно пришел в себя. В разговоре с Гебхардтом генералу наконец удалось облегчить свою душу и излить накопившийся гнев. Когда он добрался до первого коменданта сектора, его ярость уже улетучилась. Теперь Вейдлинг был готов попытаться спасти то, что еще можно.

В бункере фюрера под рейхсканцелярией генерал пережил тяжелые часы, однако то, что он наблюдал во время своей поездки по ночному Берлину, вогнало старого воина в краску. Он переезжал от сектора к сектору по горящему, дымящемуся, страдающему Берлину. Он понимал, что с военной точки зрения оборона столицы рейха не была оправданной. Здесь почти не было регулярных войск; батальоны фольксштурма занимали позиции на баррикадах и в траншеях. Немногие батареи, оснащенные в основном трофейными орудиями без боеприпасов, были не в состоянии оказать большое влияние на ход боевых действий. И только бригада штурмовых орудий и 1-я зенитная дивизия, насчитывавшая около трехсот стволов, были полностью боеспособны.

Генерал Вейдлинг прибыл на свой новый командный пункт на аэродроме Темпельхоф 24 апреля около 5 часов утра. Штаб корпуса со всеми своими отделами и транспортными средствами уже успел обустроиться на новом месте. Генерал быстро выслушал донесения за сутки, выпил чашку кофе и, несмотря на переживания последних часов, крепко заснул.

Около 9 часов утра генерала Вейдлинга разбудили, он умылся и побрился. Вейдлинг был полон энергии. После завтрака генерал приказал офицерам своего штаба собраться для обсуждения положения. Полковник фон Дувфинг доложил, что все приказы были разосланы и своевременно попали в войска. Четыре северные дивизии смогли организованно оторваться от противника. И только танковая дивизия «Мюнхеберг» была атакована в районе Рудова крупными силами противника, и не все ее подразделения смогли оторваться от неприятеля.

Генерал Вейдлинг и его начальник штаба склонились над картой. На какое-то мгновение всплыли уже почти забытые воспоминания. Два или три года тому назад перед ними лежали карты, на которых были изображены просторы России. Сейчас же это был обычный план города, который даже в эти дни еще можно было купить в любом книжном магазине Берлина.

Генерал не стал задерживаться в штабе за обсуждением обстановки. Он снова собрался выехать в войска. Он хотел лично сориентироваться в обстановке, сложившейся на местах, хотел постоянно быть в контакте с фронтовыми командирами. Вейдлинг отправился в сектор «В» (Карлсхорст) в восточной части Берлина. Здесь командовал отважный юный подполковник по фамилии Беренфенгер, который в последнее время был офицером связи главного командования сухопутных войск с гитлерюгендом. Подполковник Беренфенгер в качестве 45-го офицера вермахта был награжден мечами к дубовым листьям Рыцарского креста. Теперь он командир сектора обороны Берлина, который в основном защищался отрядами гитлерюгенда.

Когда генерал Вейдлинг возвратился в Темпельхоф, полковник фон Дувфинг встретил его уже у входа высокого каменного строения, которое до сих пор почти не было повреждено во время бомбежек.

– Герр генерал, вас вызывают в рейхсканцелярию, пожалуйста, обратитесь к генералу Кребсу!

– Неужели они не могут оставить человека в покое? – взорвался Вейдлинг.

Короткий кивок. Его автомобиль снова сорвался с места. После долгих объездов по разбомбленным улицам машина наконец остановились на Фоссштрассе у входа в бункер рейхсканцелярии. Точно так же, как и день тому назад, генералу Вейдлингу пришлось смириться с неприятным досмотром, прежде чем он смог доложить начальнику Генерального штаба о своем прибытии.

Генерал Кребс поспешно вышел ему навстречу:

– Герр Вейдлинг, во время вашего доклада вчера вечером вы произвели на фюрера хорошее впечатление. Он назначил вас комендантом обороны Берлина!

Вейдлинг ожидал чего угодно, но только не этого. Он озадаченно посмотрел на генерала Кребса и на только что вошедшего в комнату генерала Бургдорфа. Кребс продолжал:

– Вы должны немедленно отправиться на командный пункт Берлинского оборонительного района на улице Гогенцоллерндамм. Там вы примете дела. Прежний комендант уже предупрежден о вашем прибытии.

– Было бы лучше, если бы вы сообщили мне сейчас о моем смещении или аресте, тогда бы сия чаша меня миновала!

– Ну, – вмешался Бургдорф, – все же не следует принимать это слишком близко к сердцу. В конце концов, у нас достаточно сил…

При этих словах Вейдлинг буквально взвился. Это было именно то больное место, которое волновало его больше всего.

– Достаточно сил! Да, на бумаге! А на самом деле? Поезжайте в Нойкёльн или Фридрихсхайн и посмотрите на эти силы! Вчера ночью я побывал везде, разговаривал со всеми командирами. Но это еще не самое худшее! Еще хуже вмешательство партии, и особенно рейхсминистра доктора Геббельса. Если я беру на себя руководство обороной Берлина, то тогда надо внести ясность. Или я командую один – или вы можете меня…

Теперь взорвался Бургдорф:

– Герр Вейдлинг, что вы себе позволяете! Я вам приказываю…

– Ничего, – едко парировал Вейдлинг. – А вы помолчите! Это я командующий в Берлине! Или нет?

В качестве посредника вмешался генерал Кребс. Задыхаясь от ярости, Бургдорф покинул комнату. Вейдлинг еще никак не мог осмыслить то, что услышал. Он вопрошающе посмотрел на генерала Кребса. Тот покачал головой:

– Дело улажено, герр Вейдлинг! Отправляйтесь на Гогенцоллерндамм. Один из моих офицеров доставит вас туда и введет в курс дела. Я благодарю вас.

Генерал Вейдлинг не поверил своим глазам, когда некоторое время спустя вошел в здание, где размещался командный пункт Берлинского оборонительного района. Кажется, что здесь время остановилось. Во всех кабинетах царила безупречная чистота, хорошо одетые женщины и девушки сидели за столами, печатали на пишущих машинках, разговаривали по телефону, офицеры для поручений в чистых мундирах разносили папки с делами. Казначеи, адъютанты, связистки вспомогательной службы. Почти мирная картина. Непостижимая для того, кто только что прибыл из дерьма Восточного фронта.

Прежний командующий Берлинским оборонительным районом, полковник Кэтер, передал генералу Вейдлингу дела. Командир корпуса потребовал, чтобы его ввели в курс всех обязанностей, задавал вопросы, вносил поправки, не скрывал своего раздражения по поводу отдельных мероприятий. В этих переговорах принимал участие и начальник штаба обороны Берлина, полковник Генерального штаба Рефиор. Полковник никак не мог сосредоточиться на своей работе, так как каждые несколько минут звонил телефон. Вот звонок из офиса имперского комиссара обороны, доктора Геббельса, он поинтересовался, идут ли уже бои в Фридрихсхайне. Вскоре позвонили из районного комитета НСДАП в Шарлоттенбурге с требованием оружия для только что сформированного батальона фольксштурма. Какой-то госпиталь просил срочно прислать морфий; бюро по выдаче продовольственных карточек окружного управления Штеглиц сообщало о пожаре в своем административном здании. Подполковник Беренфенгер докладывал об отсутствии дисциплины в одной из воинских частей. Комендант одного из районов жаловался на «летучий военно-полевой суд» службы безопасности. Руководительница женской организации НСДАП в Далеме требовала прислать белье для самых маленьких детей беженцев.

Генерал Вейдлинг удивленно посмотрел на полковника:

– Здесь всегда так?

– Так точно, герр генерал, – подтвердил Рефиор. – Мы здесь мальчики на побегушках. У нас почти не остается времени на организацию обороны города. Но самое плохое в том, что у нас нет собственного подразделения связи. Все телефонные разговоры ведутся по городской сети почтовых линий связи. Просто неслыханное дело для военной организации!

– Да от этого можно с ума сойти! – взорвался Вейдлинг. – Да это же невозможно! В таких условиях никто не сможет командовать!

Позвонил Геббельс. Он хотел поговорить с полковником Кэтером. Вейдлинг использовал это время, чтобы из соседней комнаты поговорить со своим начальником штаба. Полковник фон Дувфинг доложил о тяжелых боях в восточных районах Берлина. В данный момент советская артиллерия обстреливала аэропорт Темпельхоф и местность вокруг аэродрома Гатов. По непроверенным данным, вражеская пехота якобы уже севернее Дёберица (к западу от Берлина), а танки противника в угрожающей близости от шоссе Берлин – Науэн (также к западу от города).

– Это просто отвратительно! – ворчал Вейдлинг. – Ничего не получается, сплошные импровизации. Послушайте, Дувфинг, когда мы примем командование всем Берлинским оборонительным районом, у нас будет еще больше дел, чем теперь. Сейчас я отдам здесь последние распоряжения и сразу выезжаю на командный пункт.

– Понятно, герр генерал!

Генерал Вейдлинг посмотрел на часы. Уже четыре часа он сидел здесь в штабе обороны города. Пора было внести ясность. Когда через несколько минут к нему пришли полковник Кэтер и полковник Рефиор, у генерала уже был готов план действий:

– Я приказываю: во-первых, немедленно оборудовать новый командный пункт в центре города, или в зенитном бункере в зоопарке, или в «блоке Бендлерб». Полковник Рефиор, вы позаботитесь об этом. Во-вторых, батальон связи моего корпуса немедленно перебазируется на новый командный пункт и как можно быстрее устанавливает собственную проводную и радиосвязь со всеми секторами обороны Берлина. В-третьих, мой собственный штаб корпуса будет немедленно использован для усиления штаба Берлинского оборонительного района, работу которого надо основательно перестроить.

– Герр генерал, у вас уже есть определенные соображения на этот счет?

– Разумеется, у меня будут два начальника штаба, в том числе и вы, полковник Рефиор. Вы возглавите политический отдел и будете отвечать за координацию работы штаба и за связь с гражданскими служебными инстанциями. Полковник фон Дувфинг остается главным в военной области. Далее, немедленно будет создан строгий порядок подчинения для отдельных секторов обороны города. Смотрите, – при этих словах Вейдлинг показал на карту, – сектора А и В я сейчас же подчиняю генерал-майору Муммерту. Дивизия «Мюнхеберг» еще обладает довольно хорошей боеспособностью и поэтому в состоянии в одиночку обеспечить оборону восточной части города. Сектор С на юго-востоке получит бригадефюрер СС Циглер. Сектор D по обе стороны от аэропорта Темпельхоф кажется мне наиболее уязвимым местом, его оборону возьмет на себя начальник артиллерии моего корпуса.

Мне совсем не нравится сектор Е. Для одной дивизии он слишком велик. 20-я моторизованная дивизия, которая сейчас находится в Груневальде, должна немедленно направить усиленный разведывательный дозор в сторону Потсдама. Мой резерв, 18-я моторизованная дивизия, займет позиции позади этой дивизии.

Сектор F, Шпандау и Шарлоттенбург, остается, как и прежде, под командованием подполковника Эдера.

9-я парашютная дивизия под командованием полковника Херрмана обороняет сектора G и Н на севере Берлина.

Затем мы оборудуем сектор Z, который охватывает центральную часть города и который нужно немедленно подготовить к обороне. Для начала этого вполне достаточно. Пожалуйста, соедините меня с генералом Кребсом в рейхсканцелярии!

Рейхсканцелярия ответила уже через несколько секунд. В трубке прозвучал взволнованный голос начальника Генерального штаба сухопутных войск:

– Пора, герр Вейдлинг. Фюрер хочет знать, что вы решили. Прерывающимся хриплым голосом Вейдлинг ответил:

– Я принимаю на себя командование Берлинским оборонительным районом.

Глава 7

Битва за Берлин

В ночь с 23 на 24 апреля танки дивизии «Мюнхеберг» отходили из юго-восточных пригородов Берлина в Темпельхоф. Ночь освещалась пожарами, охватившими целые городские кварталы. Глухие взрывы прокатывались по улицам, строчили пулеметы, ревели моторы танков, трещали винтовочные выстрелы, рушились дома. И кричали люди. Жутко звучали в ночи отчаянные крики женщин и девушек, которые попали в руки советских солдат. Ужасны были вопли умирающих, которых давили гусеницы советских танков.

Фельдфебель Хартман и его экипаж поддерживали на своей боевой машине контратаку пехоты. И тут случилось непредвиденное! Снаряд, выпущенный советской противотанковой пушкой, попал в их Pz. IV и перебил одну гусеницу. Бринкману удалось увести танк из сектора обстрела приближающегося Т-34 и направить его во двор шоколадной фабрики «Заротти». Хартман, Бринкман и Райнварт пытались заменить разбитые траки гусеницы запасными, а Рамлау и Хольберг подобрали валявшийся на земле пулемет и заняли позицию за кучей щебня.

Рамлау закурил сигарету и осмотрелся. Во дворе теснились бежавшие от русских бойцы фольксштурма и гитлерюгенда, люди из вспомогательной службы безопасности и оказания помощи, являвшейся структурой гражданской обороны.

Ефрейтор сделал глубокую затяжку и покачал головой, затем толкнул Хольберга в бок:

– Эй, Хольберг, можешь себе представить, что здесь когда-то делали шоколад?

Радист поморщился и скорчил смешную рожу.

– Видимо, это было давным-давно. Да это меня и не интересует. Я почувствую себя гораздо увереннее, когда снова буду сидеть в нашем танке.

Рамлау кивнул и оглянулся на танк. Хартмана и двух остальных танкистов окружили женщины и дети. Одна из женщин пронзительно кричала.

– Ради бога – возьмите нас с собой! Вы же не можете просто так оставить нас здесь!

Напиравшие на Хартмана женщины мешали ему ремонтировать гусеницу. Он потел, вытирал пот со лба и оттеснял женщин от танка. Его хриплый голос разносился на весь фабричный двор.

– Пробивайтесь пешком! Идите в направлении универмага «Карштадт». Там вы будете до поры до времени в безопасности. Там стоит наша дивизия, да и зениток тоже пока хватает. Идите, сматывайтесь отсюда!

Женщины поспешно пересекли фабричный двор, стали перелезать через остатки стен и груды обломков. К ним присоединилось несколько совсем юных бойцов из гитлерюгенда. Остальные попрятались в подвальных помещениях шоколадной фабрики. У них уже не осталось сил тащиться из одного ужаса в другой.

В воздухе стояли непрерывный свист и вой. Снаряды советской артиллерии постоянно взрывались на территории шоколадной фабрики и в районе универмага «Карштадт», где концентрировались немецкие формирования.

Здание шоколадной фабрики находилось под постоянным обстрелом. Обломки камней и осколки кирпичей разлетались по фабричному двору, били по полуразрушенным стенам.

Радист-пулеметчик Хольберг неожиданно вздрогнул и схватил ефрейтора за плечо.

– Эй, посмотри-ка! Там, на той стороне улицы иваны!

Рамлау сразу узнал сгорбленные фигуры красноармейцев в уродливых касках. Он быстро развернул пулемет, нажал на спусковой крючок. Пулемет строчил непрерывно, очереди хлестали по стенам домов на той стороне улицы. Русские тотчас бросились в укрытие, перебежками начали отход. Вскоре фабричный двор оказался под обстрелом советского миномета. Справа к нему присоединился пулемет, сбивавший очередями штукатурку с фасадов домов. Кругом свистели рикошетирующие пули и осколки.

Вдруг Рамлау отпустил спусковой крючок. В их сторону, пошатываясь, бежал человек. Уже можно было различить его форму. Немец. Он споткнулся о кучу мусора, упал плашмя на землю, снова поднялся и побежал в сторону фабрики «Заротти». За его спиной раздался лающий звук русского пулемета. Рамлау снова нажал на спусковой крючок, прикрывая бойца в немецкой форме огнем своего пулемета. Хольберг закричал:

– Эй, дружище, поторопись!

Боец преодолевал последние метры ползком, укрываясь за кучей обломков, и, тяжело дыша, подполз к Хольбергу.

– Mon Dieu…[14]

Хольберг удивленно уставился на солдата:

– Что с тобой?

Тот смахнул со лба, обсыпанного кирпичной пылью, черные как смоль волосы.

– Мерси, камрад!

Рамлау бросил взгляд на незнакомца и заметил на его правом плече сине-бело-красный герб французского добровольческого легиона СС. На вороте – петлицы унтер-офицера (унтершарфюрера СС).

Неожиданно ефрейтор услышал лязг гусениц. Он приподнялся над своим пулеметом и увидел три советских танка Т-34. Рамлау коснулся плеча Хольберга:

– Эй, дружище, посмотри-ка на это! Беги к Хартману и предупреди его. А я пока займу здесь позицию.

Хольберг выскочил из укрытия и, пригнувшись, бегом пересек фабричный двор. Француз в немецкой форме, как само собой разумеющееся, занял место Хольберга. Рамлау прицелился в сторону танков, за которыми следовали большие группы советских пехотинцев. Пули точно ложились в цель. Красноармейцы с криками падали на землю и даже попадали под гусеницы своих же танков, которые, не считаясь ни с чем, продолжали двигаться вперед. Француз засмеялся, оскалив зубы.

В это время фельдфебель Хартман осматривал фабричный двор, ища выход из сложившейся ситуации. На его скулах набухли желваки.

– Черт побери, теперь мы не выберемся отсюда! Однако можно попытаться сдать назад! – Он повернулся к своему экипажу: – Давай, Хольберг, зови Рамлау! Бринкман, постарайся вывести наше корыто отсюда, в противном случае нам не поздоровится.

Бойцы фольксштурма увидели, что Бринкман залез в танк и запустил двигатель. Они тотчас бросились к боевой машине, окружили ее со всех сторон, просили и умоляли фельдфебеля Хартмана из сострадания взять их с собой.

Фельдфебель замахал руками:

– Мужики, будьте же благоразумны! Пробивайтесь к универмагу «Карштадт»! Я прикрою ваш отход. Я подожду здесь еще пять минут. Кто за это время не успеет уйти, будет обедать у Иванов!

Двое пожилых мужчин из вспомогательной службы безопасности поднесли к танку мальчишку из гитлерюгенда, истекающего кровью, и положили его на корпус танка за башней на моторное отделение.

– Фельдфебель, возьмите с собой хотя бы этого малыша. Он же не может идти. А русские перережут ему горло, если он попадет к ним в руки!

– Боже милостивый! Разве я давал детям в руки оружие? Что тут вообще надо детям? Что они тут забыли? Давайте залезайте скорее с ним внутрь! Не брошу же я его здесь подыхать!

В это время от ворот фабрики прибежали Рамлау и французский доброволец-эсэсовец. Ефрейтор ловко вскочил на танк. Французский унтершарфюрер СС оглядывался. Тогда Хартман прикрикнул на него:

– Ну, давай же, запрыгивай сюда!

Проворно, как белка, француз взлетел на танк и, повесив карабин на грудь, ухватился за люк башни. Бринкман нажал на педаль газа. Боевая машина рывком тронулась с места, медленно покатилась по фабричному двору и приблизилась к задним воротам. В этот момент советская артиллерия открыла мощный огонь по двору шоколадной фабрики «Заротти». Кровельная черепица со свистом разлеталась во все стороны, падала на мостовую. Стены рушились. Поднялось плотное облако кирпичной пыли, которое окутало людей и руины.

Задний выезд со двора фабрики оказался перегорожен мощным завалом из бревен, железных балок, обломков кирпичей и камней. Бринкман несколько раз пытался лобовой частью танка с разгону сдвинуть завал с места, однако он не поддавался.

Вдруг француз сунул голову в люк и замахал рукой:

– Эй, камрад! Справа – справа дыра в стене. Там проезжать!

Бринкман развернул танк и увидел дыру в стене, которая только что образовалась после попадания советского снаряда. Одновременно он заметил два русских танка, которые вползали во двор через передние ворота. Бринкман нажал до отказа на педаль газа и направил боевую машину в сторону бреши в стене. Танк с разгону влетел в пролом, вырывая кусок стены, со скрежетом протиснулся через него и оказался на соседней улице. Но там творился кромешный ад! Разрывы снарядов сливались в несмолкаемый грохот. Снаряды и мины рвались в самой гуще спасающейся бегством толпы, состоящей из женщин, детей, чертыхающихся бойцов фольксштурма и испуганных подростков из гитлерюгенда.

Фельдфебель Хартман направил свой танк в одну из боковых улиц, однако оказалось, что в конце этой улицы проезд перегорожен рухнувшим домом. Хартман шумно выдохнул:

– Черт возьми, если бы я, по крайней мере, знал, где мы находимся!

Ефрейтор Рамлау вылез из люка и ловко спрыгнул на мостовую.

– Я пройду вперед, фельдфебель, я немного знаю этот район.

И француз спрыгнул с танка и взял карабин на изготовку.

– Я ходить с тобой. Два всегда лучше, чем один.

Фельдфебель снова забрался в башню танка. Рамлау и французский офицер прошли вдоль улицы назад и через несколько десятков метров нашли проход через двор. Они направили танк в этот двор, провели его через дровяной склад, оттащив в сторону несколько телег и досок, расчистили дорогу своей боевой машине. Затем они провели танк дальше по полуразрушенным боковым улицам через ворота и проходные дворы. Наконец, перед ними неожиданно открылась просторная площадь. Рамлау постучал кулаком по смотровому прибору водителя:

– Эй, приехали! Аэропорт Темпельхоф! Конечная станция!

И здесь к небу поднимались облака густой кирпичной пыли. Вся окружающая местность подвергалась массированному обстрелу, разрыв следовал за разрывом, вздымая землю к небесам. Полыхали пожары, со страшным грохотом рушились кирпичные стены. Целая колонна грузовиков пылала ярким пламенем. Вокруг громоздились перевернутые легковые автомобили. Задрав к небу разорванные стволы, стояли разбитые орудия. А вся обширная площадь была усеяна телами. Но среди них бегали санитары, подбирали среди трупов еще живых раненых и уносили их прочь.

Неожиданно появился лейтенант Граф, командир их роты. Его лицо почернело от копоти, а форма превратилась в грязные лохмотья. Он замахал рукой Хартману, вскочил на танк и показал пальцем на дымящееся облако:

– Поезжайте к административному зданию! Там место сбора! А я на вас уже и не рассчитывал.

Хартман вытер с лица копоть:

– Как дела в дивизии, герр лейтенант?

Граф устало махнул рукой:

– Все полетело к черту, Хартман, на всю дивизию осталось только двенадцать боеспособных танков!

Они проехали сквозь облако дыма и копоти к административному зданию аэропорта и остановились среди остальных танков. Здесь стояли также тягачи, бронетранспортеры, мотоциклы и легковые автомобили.

Лейтенант кивнул фельдфебелю:

– Да вылезайте же вы из своего танка. Отдых вам не помешает.

Унтер-офицер Райнварт передал через люк башни окровавленное тело. Француз принял его и передал дальше Хартману. Фельдфебель положил тело на землю и расстегнул пуговицы на груди тяжелораненого бойца гитлерюгенда, пожал плечами и вопросительно посмотрел на лейтенанта:

– Готов… теперь уже ничего не сделаешь. Парнишка отмучился!

Командир роты несколько секунд смотрел на детское заострившееся лицо юноши, затем резко отвернулся.

– Отнесите малыша куда-нибудь, Хартман. Мы не можем похоронить его здесь…

Хартман и француз подхватили легкое, как пушинка, тело подростка, понесли его на край летного поля, опустили на землю между грудами камней и молча возвратились на сборный пункт дивизии «Мюнхеберг». Там француз навел справки о своем подразделении, попрощался с экипажем Хартмана и исчез в густом облаке дыма на краю аэродрома.

Хартман и бойцы его экипажа получили от гауптфельдфебеля Штитца, своего ротного фельдфебеля, по несколько ломтей хлеба с маргарином и присели на корточки рядом со своим танком. Они с безучастным видом жевали твердый хлеб, запивая его холодной водой. Едва они успели запихнуть в себя полученные бутерброды, как лейтенант Граф, спотыкаясь, уже направился к ним. Они поняли, что их передышке пришел конец.

– Ребята, вы должны прямо сейчас опять уехать! Надо поскорее убрать отсюда артиллерию. Иван может появиться здесь в любой момент. Все тягачи вышли из строя – значит, вам придется запрячь свой драндулет!

– Так точно, герр лейтенант, – зевнул Хартман. – И куда же мы должны доставить братьев из артиллерии?

– В Тиргартен, Хартман, поторопитесь!

Райнварт, Рамлау, Хольберг и Бринкман подготовили танк к выходу на боевое задание. Ротный фельдфебель раздобыл еще несколько бронебойных снарядов и приказал загрузить их в боевое отделение танка. Бринкман заправлял боевую машину, в то время как артиллеристы цепляли к нему стальными тросами полевую гаубицу. Хартман сообщил об отбытии и залез в люк.

– Давай, Бринкман, пора ехать!

Транспортировка орудий – это всегда очень напряженное и нервное дело. Боевая машина не предназначена для этого. У Бринкмана болели руки от постоянного дерганья за рычаги управления. Он должен был искать объездные пути, объезжать горы обломков, должен был сталкивать с дороги препятствия. Временами гарь и кирпичная пыль полностью закрывали ему обзор. Вдобавок к этому русская артиллерия вела непрерывный ураганный огонь.

Через несколько часов движения по улицам города их остановил патруль военной полиции, который затем пропустил их до зенитной башни, находящейся в районе зоопарка. Здесь собрались воинские части всех родов войск. Больше всего здесь было формирований войск СС, а также подразделений фольксштурма и гитлерюгенда. Но встречались также части люфтваффе и военно-морских сил. И со всех улиц сюда стекались гражданские лица с чемоданами и узлами. Они теснились у входов на станции городской железной дороги, устраивали давку у ворот зенитной башни.

С верхней платформы башни шесть 128-мм зениток вели огонь с рассеиванием по площадям в южных районах города. Двенадцать 20-мм зениток, установленных на террасе башни, взяли под обстрел ближайшие окрестности. В воздухе стоял непрерывный гул от работающих двигателей бронетехники, не умолкал вой и грохот от разрывов снарядов. Резкий запах бензина. Со всех сторон сюда подтягивались артиллерийские подразделения и части. Здесь, в центре обороны города, они занимали позиции. Молоденький лейтенант-артиллерист показал Хартману, куда доставить гаубицу. Фельдфебель сдал гаубицу, проехал мимо колонны Победы и направился в сторону аэропорта Темпельхоф. Когда они подъезжали к краю аэродрома, то попали под обстрел советской тяжелой артиллерии.

Уже несколько часов русские штурмовали Темпельхоф. Слабая немецкая оборона отчаянно держалась, отбивая натиск красноармейцев. Однако постепенно боеприпасы подходили к концу. Оказывая сковывающее сопротивление, защитники оставляли один квартал за другим.

После того как фельдфебель Хартман доложил о своем возвращении на командном пункте дивизии в здании аэропорта, он получил новое задание. Теперь он со своим танком должен был поддержать контратаку танкового полка на улице Мари-ендорфердамм. У бойцов экипажа Хартмана не было больше ни одной свободной минуты. Только тогда, когда их Pz. IV снова заправлялся или загружались боеприпасы, у них появлялось время выкурить сигарету. При этом товарищи из колонны бензозаправщиков, среди них и военнослужащие люфтваффе из роты Хорста, шепотом передавали слухи, которые в эти часы разносились по Берлину:

«Армия Венка добилась успеха!»

«Венк уже подошел к Потсдаму!»

«С севера подтягиваются войска СС, они вызволят нас!»

«В Саксонии американцы уже сражаются с русскими!»

Пять членов экипажа Pz. IV слушали все это лишь краем уха. Похожие слухи стали им известны еще несколько часов тому назад в Тиргартене. Они не придавали подобным сообщениям большого значения, к тому же слишком устали. Танкисты снова забрались в свой танк. Бринкман проверил рычаги управления и двигатель. Хольберг по радиотелефону связался с ротой. Заряжающий Рамлау занял свое место у пушки. Райнварт вращал окуляр наводки, а Хартман, стоя в открытом люке, давал указания механику-водителю, куда направить боевую машину.

Ночь была темна. Но мерцающее пламя пожаров по обе стороны от проспекта Темпельхофердамм давало столько света, что они могли без труда следовать за идущим впереди танком лейтенанта Графа. В их роте осталось только четыре танка. Лейтенант находится в первом, Хартман командовал вторым, а третьим и четвертым командовали оставшиеся в строю унтер-офицеры из экипажей этих танков. Между танками тяжело ступала мотопехота. Кучка усталых, изможденных людей.

Неожиданно со всех сторон по ним открыли огонь. Русские уже здесь! Лейтенант Граф тотчас отдал команду своей роте рассредоточиться, разумеется, насколько это было возможно среди многочисленных груд развалин. В радиотелефоне звучал его хриплый голос:

– Общее направление на Ульштайнхаус! Танки, вперед!

Хартман закрыл люк. Следы от трассирующих пуль прорезали ночную мглу. Красные, зеленые, желтые, голубые линии с шипением пересекались в воздухе. Противника нигде не было видно. Мотопехотинцы, которые шли за танками, тоже исчезли. Хартман снова откинул крышку люка и стал вглядываться в полыхающие пожарища.

Впереди справа он заметил несколько советских Т-34 с пехотой на броне. Хартман быстро отдал приказы, попросил Хольберга по рации передать лейтенанту расположение противника. Райнварт повернул башню в нужном направлении, Рамлау привел пушку в боевую готовность. Первый снаряд вырвался из жерла орудия. Они не могли видеть, попали ли в цель. Бринкман должен был развернуться и поскорее сменить позицию, чтобы не выдать неприятелю свое местоположение. Райнварт сделал еще два выстрела бронебойными снарядами с белой маркировкой. Теперь в бой вступили и остальные танки их роты. Хартман их не видел, но по звуку выстрелов он определил, что это немецкие Pz. IV.

Советы заметили опасность. Т-34 открыли ответный огонь. Хартман спокойным голосом отдавал команды на изменение направления движения и целеуказания. Они продолжали двигаться по проспекту. Перед ними на фоне огненно-красного неба возвышался громадный силуэт Ульштайнхауса (в те годы там располагалось издательство Леопольда Улыитайна. – Пер.).

Неожиданно из темноты боковой улицы вынырнули два русских танка. Хартман рявкнул:

– Назад!

Бринкман быстро переключил передачу, резко дернул рычаги управления. Танк медленно сдавал назад, слишком медленно. Райнварт навел пушку и выстрелил. На той стороне улицы прямое попадание. Огромное пламя разорвало тяжелую боевую машину на куски. Взрыв был такой сильный, что танк Хартмана тряхнуло.

За этим последовал мощный толчок. Экипаж танка полетел кувырком, бойцы со всего размаху ударились о борта, у них перехватило дыхание. Pz. IV застыл на месте, накренившись набок.

– Мы застряли! – воскликнул Бринкман.

– Прибавь газу, чтобы освободить машину! – крикнул Райнварт.

Бринкман в отчаянии дергал рычаги управления, до отказа жал на педаль газа. Двигатель натужно ревел, но танк не сдвинулся с места. Одновременно второй русский танк открыл огонь из своей пушки. Хартман попытался навести пушку, но у него ничего не получилось. И хотя башня еще вращалась, но пушка нацеливалась или наклонно вниз, или задиралась наискосок вверх. Тем временем Бринкман не оставлял попыток вызволить танк. Он снова и снова жал на педаль газа, отжимал один рычаг управления вперед, а второй тянул на себя. Переключал с высших передач на низшие и наоборот. Никакого результата. Гусеницы месили грунт, но стальной колосс не двигался с места.

– Заканчивай, – кричит Хартман, – мы вылезаем!

Он стал поспешно протискиваться через люк. За ним – Райнварт и Рамлау. В то мгновение, когда верхняя часть туловища ефрейтора была уже снаружи, раздался оглушительный взрыв. Танк встал на дыбы. Острые языки пламени вырвались из его двигателя, броневые плиты с шумом разломились. Неожиданно Рамлау почувствовал, что взрывной волной его подбросило вверх, он вылетел из люка, описал в воздухе высокую дугу и шлепнулся на землю. Райнварт, который только что покинул Pz. IV, бросился в укрытие. Он слышал, как стальные обломки просвистели у него над головой. И только Хартман уже успел отбежать подальше и укрыться за полуразрушенной стеной дома. Он видел, что его боевая машина превратилась в раскаленную груду металла. Фельдфебель вскочил на ноги и помчался к горящему остову танка. Однако ефрейтору Бринкману и радисту Хольбергу уже ничем нельзя было помочь.

Райнварт заметил Рамлау, который лежал рядом, и наклонился к нему. Голова берлинца была в крови, но он еще дышал. Райнварт разорвал у него на груди темно-серую гимнастерку, выхватил из внутреннего кармана своей куртки индивидуальный перевязочный пакет и прижал марлевую салфетку к кровоточащему месту. К ним подбежал Хартман. Вдвоем они приподняли ефрейтора. Тот обалдело огляделся вокруг и покачал головой:

– Боже мой! Какой ужас!

Им пора было уходить отсюда. По счастливой случайности Рамлау досталось не слишком сильно, осколком ему лишь слегка зацепило щеку. Танкисты по-пластунски быстро отползли от горящего танка. Вокруг них по-прежнему рвались вражеские снаряды. Где ползком, где перебежками, они выбрались из зоны обстрела, перелезали через полуразрушенные стены, бежали мимо воронок от бомб и снарядов, мимо тел погибших солдат. Наконец до них донесся треск немецкого пулемета, и они облегченно перевели дух.

Еще несколько метров, и они оказались на позиции отделения немецкой мотопехоты. Они были спасены. Хартман и Райнварт с трудом перевели дыхание. Рамлау печально качал головой:

– Старуха с косой все-таки добралась до Бринкмана и Хольберга! Проклятье, перед самым падением занавеса!

Бой в районе перед взлетным полем аэродрома Темпельхоф продолжался всю ночь. Три танкиста подобрали валявшиеся на земле карабины, залегли в окопе рядом с мотопехотинцами и стреляли по наступающим красноармейцам. Только когда советские атаки пошли на убыль и наконец совсем прекратились, лейтенант-пехотинец приказал им идти в тыл и доложить о прибытии своему непосредственному начальству.

Уже было около 4 часов утра 25 апреля, когда Хартман, Райнварт и раненый Рамлау доложили о своем возвращении. Выяснилось, что они единственные выжившие из их роты. Об остальных ничего не было известно. Командование ротой взял на себя гауптфельдфебель Штитц. Рамлау тотчас был отправлен в госпиталь. Он противился этому и хотел остаться со своими боевыми товарищами. Только после того, как Хартман убедил его, Рамлау уступил.

Этой же ночью Хартмана и Райнварта зачислили в штабную роту. Постоянно расспрашивая патрули, они в конце концов добрались до командного пункта дивизии, который расположился в бывшем командно-диспетчерском пункте аэропорта. Здесь царила постоянная толчея. Никто не обращал особого внимания на двух танкистов. Наконец, какой-то обер-фельдфебель изъявил готовность внести их фамилии в список лиц, состоящих на довольствии. Потом какой-то штабс-цальмейс-тер взял над ними шефство и отвел в комнату, где размещалась часть штабной роты.

Но и здесь не было покоя. В этом тесном, затхлом помещении, которое еще несколько дней тому назад служило архивом для дел одной из командных инстанций люфтваффе, не было ни кроватей, ни матрасов. Бойцы лежали вповалку на голом полу. То и дело входили связные-мотоциклисты, чтобы прилечь на минутку. Другие, наоборот, готовились отправиться на задание. Густые облака дыма постоянно висели под потолком комнаты. Пахло потом, мокрой кожей, сырым обмундированием. Но Хартман и Райнварт настолько устали, что просто вытянулись во весь рост на голом полу и мгновенно заснули.

Всего лишь в нескольких метрах от них, в другом помещении этого же здания, в это же время полковник Вёлерман вел оживленную дискуссию с прежним комендантом сектора обороны Берлина D. Генерал-майор Шредер уже достиг пенсионного возраста. Но в эти дни он ни на минуту не покидал командный пост, хотя на его лице явно просматривались следы переутомления, а заботы о доверенных ему бойцах поставили его на грань нервного срыва. Тем не менее он очень разозлился, когда Вёлерман представился ему в качестве нового командира сектора обороны D. Однако, поостыв, 62-летний сознающий свой долг генерал люфтваффе подчинился более молодому офицеру сухопутных войск.

Полковнику Вёлерману достался не самый простой участок обороны. В эту ночь сектор D Берлинского оборонительного района оказался на направлении главного удара противника. Ни один из офицеров его штаба не был в состоянии доложить о численности и местонахождении собственных войск.

Известно лишь, что повсюду шли ожесточенные бои. Армейское училище унтер-офицеров артиллерии находилось в Лихтерфельде на Тельтов-канале. Офицерскому и рядовому составу этого училища вместе с местной «почтовой охраной» и ротой фольксштурма из Лихтерфельде удавалось в течение нескольких дней сдерживать натиск русских войск. Все мосты через Тельтов-канал были взорваны. В районе Лихтерфельде— Штеглиц – Ланквиц с выдающейся отвагой сражались подразделения гитлерюгенда. Оборону района вокруг аэропорта Темпельхоф осуществляла в настоящий момент дивизия «Мюнхеберг». Кроме того, в разных местах сражались разрозненные подразделения войск СС, роты фольксштурма и армейские воинские части. Но подробности не знал никто.

Все равно в этот день, 25 апреля 1945 года, никто в Берлине не имел точного представления о происходящем. Ураганный огонь, начавшийся в 5.30 утра и продолжавшийся целый час, возвестил о том, что русские начали битву непосредственно за Берлин. Их пехотные и танковые соединения атаковали Берлин со всех сторон. Атаки были направлены главным образом на районы Далем, Темпельхоф, в направлении площади Александерплац и аэродрома Гатов. За последний сражались 2 тысячи фанен-юнкеров из военного училища люфтваффе в городском районе Кладов, которые окопались на аэродроме. Таким образом, вскоре был потерян последний аэродром, пригодный для возможного снабжения столицы рейха по воздуху.

В этот день в рейхсканцелярии одно совещание сменяло другое. Гитлер все еще ждал наступления генералов Венка и Штайнера. С полудня много раз прерывалась телефонная связь с командованием отдельных секторов обороны города. Поскольку радиосвязь не функционировала, случалось, что Гитлер часами был отрезан от внешнего мира. Наконец ближе к вечеру этого дня генералу Кребсу удалось связаться с начальниками штабов отдельных секторов, чтобы узнать от них подробности.

Повсюду складывалась одна и та же картина.

Многие подразделения фольксштурма оказывались несостоятельными. Их бойцы, убежденные в бессмысленности сопротивления и обеспокоенные судьбой своих семей, тотчас бросали оружие, как только появлялись атакующие советские войска. И напротив, подразделения гитлерюгенда сражались самоотверженно, презирая смерть. Несколько юношей из района Штеглиц обороняли водонапорную башню на горе Фихтенберг до тех пор, пока тяжелая артиллерия русских не расстреляла башню и ее защитников прямой наводкой. И армейские части оказывали ожесточенное сопротивление, однако они несли очень большие потери. Пожары затрудняли обеспечение войск, принимающих непосредственное участие в бою, которые, кроме того, испытывали огромные психические нагрузки.

Русские все чаще прибегали к психологическим методам ведения войны. В разных местах города они установили громкоговорители, с помощью которых пытались воздействовать, прежде всего, на гражданское население. Посланные на фронт представители Национального комитета «Свободная Германия» шли вперед вместе с русскими штурмовыми группами.

Эти бывшие офицеры и солдаты вермахта чаще всего носили немецкую военную форму и пытались, изображая из себя перебежчиков, склонить немецких защитников столицы рейха к прекращению борьбы. Они пропагандировали свои взгляды не только с помощью громкоговорителей и радио, но и незаметно расклеивали плакаты на стенах домов. На одном из таких плакатов был следующий текст:

«Берлинцы! Солдаты!

К чему сопротивление? Оно совершенно бессмысленно! Доверьтесь Красной армии! Она воюет не с немецким народом. Она хочет только уничтожить нацистских убийц, которые вас предали, а теперь скрываются и трусливо спасаются бегством.

Организуйте белую акцию! Приготовьте белые флаги! Подходящий момент назначьте сами!

Боевое объединение «Свободная Германия»

Секция Берлин».

К полудню 25 апреля кольцо окружения вокруг Берлина окончательно замкнулось. Передовые отряды танковых частей обоих советских фронтов соединились под Кетцином, северо-западнее Потсдама. В это же время Германия была фактически разделена на две части. Солдаты 58-й советской и 69-й американской дивизий встретились под Торгау на Эльбе и устроили братание.

Конечно, эти факты не сообщались берлинцам. Даже Гитлер сомневался в достоверности последних событий, о которых ему докладывали в рейхсканцелярии во время обсуждения положения на фронте. Имперский комиссар обороны доктор Геббельс утешал жителей многомиллионного города надеждой на скорое освобождение приближающимися армиями генералов Штайнера и Венка. В этот день доктор Геббельс обладал еще таким влиянием, что мог сталкивать лбами военных командующих секторами обороны Берлина. Когда подполковник Беренфенгер не пожелал мириться с тем, чтобы видеть в генерале Муммерте своего начальника, Геббельс недолго думая собственной властью произвел его в генерал-майоры, чтобы уравнять военачальников в звании.

Генерал Вейдлинг устранил возникшие разногласия, назначив командира дивизии «Мюнхеберг» командиром сектора обороны в Темпельхофе. Полковник Вёлерман, который всего лишь несколько часов командовал там, облегченно вздохнул, когда прибыл генерал Муммерт. Передача дел происходила очень быстро, так как никто, кроме генерал-майора Муммерта, не знал лучше его самого, как обстояли дела в его родной дивизии.

Полковник Вёлерман получил приказ немедленно явиться к генералу Вейдлингу, чтобы принять на себя общее командование всей артиллерией, сосредоточенной в Берлине. Вместе со своим начальником оперативного отдела и офицерами для поручений полковник сел в маленькую легковую машину, чтобы как можно быстрее проехать по горящему городу на улицу Гогенцоллерндамм.

Машина проехала по улице Белльальянсштрассе. К счастью, проезжая часть улицы еще не была повреждена. Водитель энергично нажимал на педаль газа, так что они быстро продвигались вперед. Неожиданно лейтенант Шмадтке схватил полковника за руку.

– Самолеты! – воскликнул он.

Полковник Вёлерман оторвал взгляд от карты. Его глаза округлились от ужаса. Над самыми крышами домов показались фюзеляжи сотен самолетов. Они держали курс прямо на туннель городской железной дороги у станции «Йоркштрассе». Полковник Вёлерман крикнул:

– Стой! Из машины! В укрытие!

Но водитель тоже заметил бомбардировщики противника. Он изо всех сил нажал на педаль тормоза. Колеса издали пронзительный визг. Машина завертелась на месте. В этот момент самолеты сбросили бомбы. Полковник и три его спутника на ходу выпрыгнули из машины. Офицеры по-пластунски поползли через груды обломков к краю дороги. Они как можно сильнее прижимались к земле. Полковник лег, скрючившись, прямо над водостоком.

Бомбы с шумом падали вниз. Сначала слышался только слабый шелест, который постепенно переходил в свист и наконец превращался в отвратительный вой. Затем грохотали взрывы, взметая в воздух грязь, камни и землю. Над головами четырех офицеров свистели осколки. Полковник осторожно приподнял голову и заметил, что они выбрали для укрытия неподходящее место. Нигде на широкой улице Йоркштрассе не было видно подходящего убежища. На их стороне улицы не осталось ни одного целого дома, в подвале которого можно было бы укрыться от бомбежки. Если бы можно было добраться до вокзала! Полковник увидел, что одна из бомб разрушила массивную чугунную решетку, которая отделяла вокзал от улицы.

Вёлерман вскочил и помчался к пролому в решетке. Офицеры и водитель сломя голову понеслись за ним. Едва они успели добежать до спасительного здания, появилась следующая эскадрилья советских бомбардировщиков. Но теперь офицеры были в безопасности. Здесь они ощущали только воздушную волну от взрывающихся бомб и обрушивающихся зданий, но уже не слышали свиста осколков.

Через несколько минут этот кошмар закончился. Вёлерман встал. Он стер с лица пыль, отряхнул мундир, выглянул на улицу и увидел, что их легковушка осталась целой и невредимой. Они снова быстро сели в машину. Поездка продолжилась.

Но тут появилась новая эскадрилья! Однако на этот раз они успели добраться до улицы Штубенраухштрассе. Все быстро укрылись в подворотне. Правда, вскоре выяснилось, что они попали из огня да в полымя.

На этот раз русские сочетали налеты своих бомбардировщиков с обстрелом городских кварталов тяжелой артиллерией. Вокруг железнодорожного моста непрерывно звучали взрывы. Бомбы, минометные мины, снаряды крупнокалиберной артиллерии и дальнобойных зениток. Шли минуты, которые казались вечностью. Когда наконец огненный ураган стих и офицеры, солдаты и гражданские выглянули на улицу, они увидели те колоссальные опустошения, которые враг причинил городу. Некоторые мосты были разрушены, их обломки нависали над тротуарами. Контактные провода трамвайных линий перепутались, как паутина. Улицы стали непроезжими. Русские сровняли с землей весь городской квартал между церковью Лютера и улицей Гроссгёршенштрассе.

Полковнику Вёлерману и его спутникам пришлось ехать объездными путями, что отняло много времени. Там, где улицы не были покрыты воронками от бомб и снарядов и не засыпаны руинами рухнувших зданий, стояли противотанковые заграждения и баррикады, которые никто не охранял и не открывал проезд. Машина полковника понеслась по улицам Гёбенштрассе, Палласштрассе, Гогенштауфенштрассе и Инсбрукерштрассе к площади Байеришерплац. Отсюда их путь пролегал по пустынным грудам развалин через площадь Прагерплац и улицу Шаперштрассе к площади Ранкеплац, а оттуда по улицам Фазаненштрассе и Харденбергштрассе и проспекту ось Восток-Запад к радиовышке. Последний отрезок долгого пути проходил вдоль руин домов и гор мусора и щебня к улице Гогенцоллерндамм.

Штаб LVI танкового корпуса был занят тем, что сворачивал свой командный пункт. Несколько часов тому назад советские войска ворвались в Далем в районе отеля «Ам Вильден Эбер» и, пользуясь преимуществом в танках и пехоте, развивали успех в направлении площади Эльстерплац, находящейся рядом с Гогенцоллерндамм. Поэтому генерал Вейдлинг решил переехать в высотный бункер на Бендлерштрассе.

Вейдлинг нашел время быстро проинформировать о сложившемся положении полковника Вёлермана.

– Итак, как уже было сказано, сегодня вечером мне надо выступить с докладом перед Гитлером. Я ожидаю многого от этого совещания. В конце концов, я хочу убедить этих законченных идиотов в рейхсканцелярии в том, что всякая дальнейшая борьба бессмысленна. Если мы сейчас соберем все силы в кулак, то, возможно, прорвемся. Не беспокойтесь. Я буду держать вас в курсе дела. Пока! Счастливо оставаться!

– Герр генерал, тогда ни пуха ни пера, – сказал полковник.

Вейдлинг горько улыбнулся и иронично заметил:

– Боюсь, что на этот раз у нас небольшой выбор, выстрел в голову или в затылок. В любом случае наградой нам будет или то, или другое!

Вечером 25 апреля полковник Вёлерман прибыл в меньшую из двух зенитных башен, расположенных на территории зоопарка, в башню управления стрельбой. Около 19.00 он принял командование над всеми артиллерийскими частями, находящимися в городской черте Берлина. Прежний командир, подполковник фон Платхов, остался в непосредственном подчинении генерала Вейдлинга. Кроме того, в майоре Боллингере полковник Вёлерман нашел энергичного сотрудника, сохраняющего самообладание в любых, даже самых сложных ситуациях, с которым он быстро сработался.

Вскоре после этого новый начальник артиллерии провел первое совещание. Наряду с Вёлерманом, фон Платховом и Боллингером на нем присутствовали: генерал-майор Зюдов, командир 1-й берлинской зенитной дивизии, подполковник Якоби, командир стационарного артиллерийского полка сухопутных войск, и полковник фон унд цу Гильза, начальник артиллерии 18-й моторизованной дивизии. Все они разместили свои командные пункты в этой же самой башне управления.

Командиры совещались, планировали, спорили, давали советы. Уже через несколько минут полковник Вёлерман понял, что, хотя он и принял высокий пост, у него нет возможностей ни управления, ни развертывания. У него нет прямой связи с отдельными позициями. Батареи, стоящие на стационарных бетонных позициях, почти невозможно передислоцировать в другое место, и уже при первом же крупном наступлении противника они будут потеряны.

– Все это чистое безумие, – подвел итог дискуссии Вёлерман. – Я просто не могу нести за это ответственность. Продолжать борьбу на совершенно разрушенных улицах – сумасшествие. Гитлер и Геббельс должны наконец убедиться в бессмысленности сопротивления…

– Это может случиться слишком поздно, – заметил кто-то из присутствующих.

– Да, к сожалению, слишком поздно, – согласился Вёлерман. – Эти слова относятся ко всем операциям последних лет, всегда было слишком поздно. Печально. Тридцать один год тому назад меня, совсем юного лейтенанта, отправили отсюда, из района Берлина Лихтерфельде, на войну. А сегодня? Вы отдаете себе отчет, господа офицеры? Здесь мы навсегда распрощаемся с нашей военной карьерой.

Однако к чему все эти слова и размышления? Серьезнейшая для артиллерии проблема неразрешима: это положение с обеспечением боеприпасами. Ничего не было подготовлено заранее. Во всем Берлинском оборонительном районе имеется лишь три склада боеприпасов: в народном парке Хазенхайде, у озера Тойфельсзе в районе Груневальд и в парке Юнгфернхайде. Два первых склада уже потеряны. Советские войска захватили их в течение 25 апреля. На третьем складе находятся почти исключительно русские трофейные снаряды калибра 76,2 мм. Эти боеприпасы почти нельзя использовать, так как в настоящий момент в Берлине есть только четыре орудия такого калибра.

– Улучшения положения можно было бы добиться только снабжением по воздуху, – вступил в разговор майор Боллингер.

– Что уже сделано в этом направлении? – поинтересовался Вёлерман.

– Еще несколько дней тому назад полковник Айлерс, офицер люфтваффе, получил приказ подготовить дополнительную взлетно-посадочную полосу на проспекте ось Восток-Запад между Бранденбургскими воротами и колонной Победы. После того как аэродромы Темпельхоф и Гатов оказались в зоне обстрела советской артиллерии, и в этот час их атакуют вражеские танки, по обе стороны от Берлинского Тиргартена строится этот временный полевой аэродром.

В распоряжении полковника Айлерса находятся двести выздоравливающих после ранений солдат, бойцов фольксштурма и саперов. Первая работа, которую предстоит выполнить, заключается в удалении большого числа бронзовых многоламповых уличных фонарей, которые когда-то представляли собой украшение проспекта. Потом срубаются деревья, которые еще не пали жертвой пожаров и вражеских артобстрелов. Тем самым должно быть расчищено место для самолетов, чтобы они не зацепились своими крыльями за что-нибудь при посадке и взлете.

– Ну что же, подождем, – с сомнением в голосе сказал полковник Вёлерман.

В этот день ответственные командиры ничего больше сделать не могли. Командные инстанции люфтваффе в Рехлине делали все возможное, чтобы раздобыть самолеты и необходимое оружие и боеприпасы. Отважные пилоты прорывали советскую воздушную блокаду над Берлином и сбрасывали контейнеры с грузом над горящим городом. К сожалению, многие из этих контейнеров и ящиков падали в районы, захваченные Красной армией. Другие так никто и не находил. Примером могут служить восемь найденных снарядов для легкой полевой гаубицы. В период с 24 апреля по 1 мая 1945 года так и не было больше найдено ни одного контейнера с этими чаще всего используемыми боеприпасами.

25 апреля мало кто знал об этих трудностях. Только генерала Вейдлинга угнетали заботы и сомнения. Когда вечером около 22 часов он входил в рейхсканцелярию для выступления с докладом, то твердо решил еще раз предложить прорыв из осажденной столицы рейха, чтобы дать берлинцам последний шанс.

Кабинет Гитлера был полон людей. Тут столи все те, кто до сих пор определял политику Германии. Все они хотели узнать от «маленького» генерала, о котором несколько недель тому назад почти не слышали, что должно быть сделано, чтобы Берлин остался свободным. Гитлер, который снова сидел за своим столом, заваленным картами, пригласил генерала без лишних слов приступить к докладу.

Генерал начал с информации о расположении противника, демонстрируя при этом карты, которые полковник фон Дувфинг и майор Кнаппе распорядились приготовить для него в соответствии с последними донесениями разведки. Затем Вейдлинг кратко сообщил об имеющихся в его распоряжении соединениях, местах их дислокации и вооружении.

– Мой фюрер, обратите, пожалуйста, внимание на то, – генерал настойчиво указывал на карту, – что через день Советы сомкнут клещи западнее Берлина[15]. Несмотря на успешное отражение вражеских атак, мы вынуждены отойти по всему фронту к центру города. Такое положение вряд ли приемлемо. Еще всего лишь несколько недель тому назад я сам находился в точно такой ситуации в Восточной Пруссии. Там мой XXXXI танковый корпус тоже был оттеснен на такое узкое пространство, что у нас уже просто не оставалось места, чтобы организовать оборону.

Генерал осмотрелся. Никто не произнес ни слова. Гитлер тоже молчал и пристально смотрел на план Берлина. Потом он взял себя в руки и начал говорить. Длинными, постоянно повторяющимися фразами Гитлер изложил причины, которые вынуждают его остаться в Берлине. Геббельс подошел вплотную к нему и сразу же тоже начинал говорить, как только Гитлер запинался или когда голос фюрера становился хриплым.

– Я остаюсь в Берлине! – воскликнул Гитлер под конец. – Если Берлин действительно погибнет, тогда и Германии конец. А Германия – это я! Значит, я или добьюсь победы, или погибну!

Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, доктор Науман, посол Хевел, исполняющий обязанности гауляйтера Берлина Шах и все остальные стали аплодировать. Они по очереди выступали вперед и заверяли Гитлера в верности. Никто не обращал больше внимания на генерала Вейдлинга. Тот побледнел и отступил в глубину кабинета. Ему казалось, что он попал в сумасшедший дом. Внезапно генерала охватило отвращение ко всем этим людям. И хотя подсознательно он всегда испытывал антипатию к функционерам из партийного и правительственного аппарата, но только сейчас осознал это! От этой мысли мороз подирал по коже.

Генерал Вейдлинг даже не прислушивался к тому, что в заключение совещания сказал генерал Кребс об общем положении на фронтах. Словно издалека до него донеслась фраза, что армия генерала Венка наконец переходит в наступление. Он не помнил, чем закончилось совещание. Вейдлинг снова облегченно вздохнул только тогда, когда оказался в своем автомобиле, который повез его назад на командный пункт. Офицер для поручений включил портативный радиоприемник. Передавали сводку вермахта:

«…в сражении за Берлин борьба идет за каждую пядь земли. На юге Советы продвинулись до рубежа Бабельсберг – Целендорф – Нойкёльн. В южных и северных городских районах продолжаются ожесточенные бои. Западнее города передовые отряды советских танковых частей достигли окрестностей городов Науэн и Кетцин. Северо-западнее Ораниенбурга нашим войскам удалось удержать северный берег Штеттинского канала и отразить яростные атаки противника. Повторные атаки неприятеля на Эберсвальде привели к многочисленным вклинениям…»

– Прекратите! – неожиданно рявкнул генерал – Выключите! Чушь! Вздор! С меня хватит!

Вспышка гнева генерала испугала офицера для поручений. Однако, прежде чем он успел сказать что-либо в ответ, недалеко от них разорвалась бомба, за ней вторая. Разрыв следовал за разрывом. Их машина угодила в самый центр района, где сбрасывали бомбы эскадрильи вражеских ночных бомбардировщиков. Офицеры быстро выскочили из машины и поспешили в укрытие. Вокруг грохот, треск, завывание падающих бомб, крики и стоны, огонь и жар. Ночь на 26 апреля освещалась бесчисленными пожарищами.

Генерал Вейдлинг добрался до своего командного пункта в Бендлерблоке только к двум часам ночи, приказал полковнику фон Дувфингу изложить последние донесения, собираясь после этого немного отдохнуть. В этот момент в комнату вбежал майор Кнаппе:

– Рейхсканцелярия на проводе! С вами хочет говорить генерал Кребс, герр генерал!

– Проклятье, ну что ему опять понадобилось? – разозлился Вейдлинг. Он неохотно снял трубку и услышал:

– Послушайте, Вейдлинг, у меня хорошие новости. Передовые отрады армии Венка уже под Ферхом у озера Швиловзе. Кроме того, мы получаем хорошее подкрепление. Самолетами люфтваффе перебрасываются три батальона. Гроссадмирал Дёниц только что приказал отправить к нам морскую пехоту. Держаться! Держаться! Мы прорвемся!

Генерал Вейдлинг слушал лишь краем уха. Он сделал знак полковнику фон Дувфингу все записать. Кребс положил трубку. Вейдлинг поднялся и потянулся.

– О боже, как же я устал! У меня одно только желание: спать, спать и ничего больше!

26 апреля сражение разгорелось с новой силой. В 5.30 утра ураганный огонь советской артиллерии заставил бойцов дивизии «Мюнхеберг» очнуться от короткого, беспокойного сна. Русские направляли свои танковые клинья по пылающим улицам Берлина. Сейчас на счету был каждый солдат, способный держать оружие в руках. Час штабной роты пробил.

У фельдфебеля Хартмана совсем не было времени, чтобы познакомиться с бойцами своего взвода. Приказ бросил их в самое пекло боя, а этот приказ звучал так: локализовать и устранить вклинение советских войск между улицей Белль-альянсштрассе и площадью Германплац!

Усталые и хмурые бойцы тяжело шагали гуськом по улицам, заваленным грудами битого кирпича и других обломков зданий. Над ними с пронзительным воем проносились тяжелые снаряды советской дальнобойной артиллерии. Хартман где-то раздобыл автомат и повесил его себе на грудь. Его плоский картуз с длинным козырьком в данной обстановке был более чем неуместен, но, к сожалению, для него нигде не нашлось подходящей каски.

Унтер-офицер Райнварт, который, спотыкаясь, пробирался через руины рядом с Хартманом, криво ухмылялся, потешаясь над комичным видом своего командира и боевого товарища:

– Не беспокойся, когда начнется заварушка, ты соберешь здесь столько касок, что сможешь открыть целую лавку старьевщика!

Хартман сердито отмахивался от него. Юмор висельника был ему не по душе. Фельдфебель напряженно смотрел вперед, где в любую минуту могут появиться советские танки. Им в спину стреляли из домов, в которых поселились иностранные рабочие, угнанные из России, и которые теперь вели свою собственную войну на свой страх и риск.

Райнварт сердито сопел:

– Эй, послушай, когда я представлю себе, что когда-то мы стояли на побережье Атлантического океана, на берегу Волги, на мысе Нордкап и в Египте, то теперь я просто не могу понять…

– Что понять?

– То, что теперь мы ведем войну здесь, в центре Берлина!

Хартман уже собирался ответить, но так и не успел. Неожиданно со всех сторон по взводу Хартмана русские открыли огонь. Стоял сплошной грохот и треск, вой и свист, стрекот автоматов и уханье взрывающихся гранат. От взрывов в воздух взлетали булыжники мостовой. Залпы русских ракетных установок сносили с лица земли целые комплексы зданий. Пулеметный и автоматный огонь накрыл взвод, косил солдат. Со свистом летели снаряды, выпущенные из русских противотанковых пушек, разрываясь с характерным сухим треском. А потом раздались крики раненых, предсмертные вопли умирающих. Взвод рассыпался, бойцы искали укрытие в водоотводных канавах. Раненые пытались отползти, но их добивали советские снайперы.

Хартман глотал пыль и скрипел зубами. От ярости. Проклятье, хорошо же нас подловили. Если бы можно было отсюда выбраться!

Фельдфебель поднял голову, быстро осмотрелся и заметил неподалеку въезд во двор. Перекрывая шум боя, на всю улицу раздался его голос:

– Все во двор! Бегом – марш!

Он первым вскочил на ноги, прыжками пересек улицу и вбежал во двор. За его спиной раздавался топот остальных уцелевших солдат. С трудом переводя дыхание и низко пригнувшись, они тоже вбежали во двор. От возбуждения их глаза лихорадочно блестели, ноздри трепетали. Но Хартман не дал им времени на отдых, он выставил посты охранения, послал нескольких человек в глубь двора, где они должны были разведать путь отхода. Сейчас у Хартмана еще оставалось двадцать человек. Когда час тому назад они отправлялись на задание из аэропорта Темпельхоф, взвод насчитывал сорок четыре бойца…

Тяжело дыша, во двор вбежал унтер-офицер Райнварт с ручным пулеметом на плече.

– Фельдфебель, в ста пятидесяти метрах слева от нас войска СС переходят в атаку!

Вместе с Райнвартом Хартман выскользнул из ворот, они пробрались вдоль стены дома и выглянули из-за угла налево. Действительно – на той стороне улицы фигуры в мундирах защитного цвета с ревом атаковали противника!

Фельдфебель помчался назад во двор и позвал своих бойцов:

– Ребята, за мной! Там иван начинает поддаваться!

Собрав последние силы, они присоединились к боевым товарищам из ваффен СС и обрушились на совершенно ошеломленных красноармейцев. Хлестко звучали выстрелы, грохотали разрывы гранат, сверкали штыки. Русские выбирались из своих укрытий, поднимали руки над головой. Другие пытались спастись бегством, но падали, сраженные автоматным огнем.

Унтер-офицер Райнварт ворвался на позицию советской противотанковой пушки, подбежал к исправному орудию, начал вращать рукоятку наводки. За его спиной на позицию с шумом ввалился какой-то пехотинец.

– Алё, камрад!

Райнварт быстро обернулся. Перед ним стоял унтер-офицер Вало из французского добровольческого легиона СС. Несколько дней тому назад они подобрали его у шоколадной фабрики «Заротти» и взяли с собой до аэропорта Темпельхоф. Вслед за унтер-офицером к позиции подползали еще двенадцать французских солдат из добровольческой дивизии СС «Шарлемань», части которой сейчас сражались в составе дивизии СС «Нордланд» и участвовали в контратаке на Нойкёльн – Т емпельхоф.

Вало сразу понял, что Райнварт собирается делать с русской противотанковой пушкой. Он позвал своих земляков. Французы тотчас приступили к делу, они взялись за орудие и развернули его. Вскоре после этого на улице показался немецкий бронетранспортер. Райнварт остановил бронетранспортер, направил его к тому месту, где находилась противотанковая пушка, и с его помощью выкатил орудие на дорогу. После этого он забрался в бронетранспортер. Французы под командованием унтер-офицера Вало последовали за ним. Тесно прижавшись друг к другу, они устроились внутри боевой машины, которая следовала за штабной ротой, продолжавшей атаку и теснившей русских все дальше.

В этот день дивизия СС «Нордланд» совместно с подчиненными ей подразделениями дивизии СС «Шарлемань» отбросила передовые группы русских до Нойкёльна (на несколько сотен метров. – Ред.). Но русские быстро пришли в себя и снова бросились в контратаку. Их танки с ходу прорвались до площади Германплац и по соседним улицам зашли в тыл соединениям войск СС.

Тогда у отчаянно сражавшихся французов, голландцев, бельгийцев, датчан и норвежцев в немецкой форме не осталось другого выхода, как отступить. Зажав в руке последнюю гранату, они один за другим отрывались от противника. В стволе последний патрон. Последний патрон очень ценный. Он еще понадобится. Чтобы покончить с собой. Когда пробьет последний час[16].

Позади них советские штурмовые группы врывались в оставленные кварталы. Позади к небу неслись вопли немецких женщин…

Генерал Вейдлинг направился в тот сектор обороны, который занимала дивизия «Мюнхеберг». При этом по пути ему попадались отступающие колонны, которые, очевидно, без приказа покинули свои позиции. Генерал пришел в ярость и потребовал объяснений от бригадефюрера СС Циглера. Однако Циглер защищал своих людей, в качестве причин отступления называя численную слабость обоих своих полков, нехватку оружия и боеприпасов и выбытие из строя многих офицеров. При этом бригадефюрер ясно дал понять, что считает более целесообразным, если его дивизия будет не просто отведена из сектора обороны, а полностью выведена из Берлина.

Тут уж Вейдлинг не стерпел:

– Теперь уже слишком поздно! Теперь мы все сидим в одной лодке! Увильнуть никому больше не удастся! Я приказываю вам немедленно вернуть ваши подразделения на передовые позиции! Мы не должны сейчас поддаваться. Если хоть один из нас уступит, все рассыплется. Вы меня поняли?

Бригадефюрер СС Циглер вскинул правую руку. Он отказывался понимать командующего. Но он повиновался. Уже несколько часов спустя он передал командование бригадефюреру СС Крукенбергу, бывшему до сих пор заместителем командира французской добровольческой дивизии СС «Шарлемань». Сам же бригадефюрер СС Циглер так и не сможет вырваться из Берлина. Один из последних выстрелов в битве за Берлин смертельно ранит его.

Генерал Вейдлинг поспешил дальше. Повсюду полыхали пожары. Следующая поездка привела генерала в 18-ю моторизованную дивизию. Генерал-майор Раух расположил свою дивизию в дефиле между озерами Шлахтензе и Крумме Ланке и предотвратил прорыв русских в Груневальд. Фронт на Тельтов-канале также все еще держался. Однако положение было очень неопределенным, так как боевая обстановка менялась каждый час. Отдельные командные инстанции получали общее представление о сложившейся обстановке, просто набирая телефонные номера в интересующем их районе. Если абонент снимал трубку, то его спрашивали, есть ли вблизи его квартиры русские.

Генерал Вейдлинг, который поздним вечером возвращался на свой командный пункт, мог лишь с сарказмом констатировать:

– И это называется ведением войны в XX веке! Клаузевиц и Мольтке перевернулись бы в гробу!

Однако то тут, то там импровизация приносила успехи. Полковник Айлерс, комендант последнего берлинского аэродрома, доложил 26 апреля, что на рассвете авиационное звено Me-109 сбросило в центре города несколько контейнеров с продовольствием. Около 9 часов утра он еще раз докладывал, что два транспортных Ю-52 с боеприпасами для танков уже на подлете к Берлину. Полковник приказал своим людям засыпать воронки от бомб и снарядов на проспекте ось Восток-Запад. И действительно! Вскоре уже можно было слышать шум двигателей двух транспортных самолетов. В 10.30 тяжелые машины начали снижаться – и благополучно приземлились! Команда полковника Айлерса быстро разгрузила их.

В главном командовании сухопутных войск распространилось оптимистическое настроение. Ведь установлена первая связь с внешним миром. Теперь ничто больше не могло пойти вкривь и вкось. Начальник одного из госпиталей получил сообщение, что самолеты должны забрать с собой во время обратного полета 50 раненых. Уже через полчаса машины были загружены ранеными. 100 человек. Но на этот раз все сорвалось. Самолетам не удалось взлететь. Во время взлета обе машины задели своими крыльями руины, оставшиеся от стоявших вдоль проспекта зданий, самолеты упали и загорелись…

В этот день еще один самолет приземлились на проспекте ось Восток-Запад. За штурвалом этого самолета сидела женщина: Ханна Рейч (Райч), обладательница почетного звания летчик-капитан. На самолете «Физелер Шторьх» она доставила в Берлин прежнего командующего 6-м воздушным флотом, генерал-полковника Риттера фон Грейма (Грайма). Рано утром они стартовали из Мюнхена на учебном самолете, затем, приземлившись в Рехлине, они пересели на легкий «Физелер Шторьх». При подлете к Берлину машина попала под обстрел русских зениток. Генерал-полковник получил тяжелое ранение в ногу и потерял сознание. Тогда сидевшая за его спиной летчица наклонилась вперед над осевшим телом генерал-полковника, ухватилась за ручку управления и осторожно посадила самолет на проспект ось Восток-Запад. Это произошло около 19 часов вечера.

Три дня спустя на проспекте ось Восток-Запад приземлился еще один самолет. Это пилот из Рехлина, который на своем учебно-тренировочном самолете «Арадо-96» прорвался в Берлин и вывез из горящего города Ханну Рейч и Риттера фон Грейма, который приказом фюрера от 20 апреля был произведен в фельдмаршалы.

Наступила ночь на 27 апреля 1945 года. Русские усиливали свои атаки. Командование Красной армии еще сильнее стягивало кольцо окружения вокруг Берлина. Войска 1-го Белорусского фронта должны были прорваться к центру города с востока, севера и запада, а войска 1-го Украинского фронта должны ворваться в центр Берлина с юга. Битва за Берлин вступила в завершающую фазу.

В 5 часов утра 27 апреля советские орудия всех калибров открыли ураганный огонь, положивший начало новому наступлению крупными силами. Пыль от рухнувших зданий, словно густой туман, висела над городом. Здания на Гогенцоллерндамм, на Потсдамерплац, на Лейпцигерштрассе были похожи на пылающие факелы. Непрерывно рвались снаряды всех калибров. Комплексы зданий в центральной части города, которые до сих пор успешно пережили все бомбардировки последних трех лет, превращались в груды развалин.

Генерал Вейдлинг с самого раннего утра был в разъездах. Вблизи площади Шлоссплац его автомобиль попал под обстрел советской артиллерии. На улицу, словно град, со свистом падали куски кирпичей и камней. Водитель едва успел доехать до дворца, как артиллеристский огонь достиг ураганной силы. Продолжать поездку стало невозможно. Генерал приказал остановиться и всем выйти из машины.

Вместе с двумя сопровождающими офицерами он отправился дальше пешком. Офицерам пришлось перемещаться перебежками от одной стены дома к другой, от воронки к воронке, чтобы уберечься от града осколков. Улицы казались пустынными и покинутыми. Проезжая часть была завалена грудами битого кирпича и других обломков. Наконец маленькая процессия добралась до Александерплац. Здесь все словно вымерло.

Советская артиллерия вела по площади ураганный огонь. Вейдлинг и его спутники продвигались дальше короткими перебежками, наконец, они добрались до входа в метро. Здесь стало возможным перевести дух. Однако дальше продвигаться, как казалось, было нельзя. Тысячи женщин и детей нашли убежище в туннелях метрополитена. В невообразимой толчее они сидели, лежали и стояли. В такой толкучке невозможно было даже пошевелиться. Здесь ни одному человеку нельзя было найти место, где можно было бы без помех отправлять естественные потребности. Воздух был спертый и горячий. На всех без исключения лицах – печать страха. Никто не обращал внимания на трех офицеров. Никто не узнавал коменданта Берлинского оборонительного района.

У генерала Вейдлинга сдавило горло. Скорее прочь отсюда, скорее дальше! Офицер для поручений освободил проход. Они спустились на два этажа ниже и с платформы «Е» попали в темный туннель, по которому проходил рельсовый путь. И здесь лежали и сидели сотни людей.

Офицеры облегченно перевели дух только тогда, когда на станции «Шиллингштрассе» снова выбрались на свет божий. Генерал-майор Беренфенгер разместил свой командный пункт в здании вокзала. Новоиспеченный генерал, которому не исполнилось еще и тридцати лет, доложил генералу Вейдлингу об обстановке. Беренфенгер бодро рапортовал о готовности своих солдат принести себя в жертву, об отваге подразделений гитлерюгенда.

– Каждый вражеский танк, который появлялся перед нашими позициями, до сих пор всегда уничтожался, – подчеркнул Беренфенгер. – Мы и дальше удержим свой сектор обороны.

Вот только… – при этих словах Беренфенгер запнулся, – только нам срочно требуются подкрепления и боеприпасы.

Генерал Вейдлинг, который, нахмурившись, слушал хвалебные речи Беренфенгера, саркастически улыбнулся:

– Видите ли, именно этого я и не могу вам предоставить! Я не могу достать из-под земли оружие и боеприпасы или наколдовать, чтобы все появилось само собой, после того как для обороны Берлина ничего не было подготовлено.

– Тогда мы, – отвечал Беренфенгер, как человек, решивший пойти на смерть, – будем продолжать борьбу и без оружия. Ведь, в конце концов, у нас есть идея!

– Да, и теперь ради вашей сумасбродной идеи вы жертвуете жизнью тысяч людей, герр генерал Беренфенгер, – сердито бросил ему в лицо Вейдлинг. – Помните о том, что вы несете ответственность за все, что происходит в вашем секторе! Сражайтесь как солдат, а не как командир отряда юнгфолька! (Юнгфольк – младшая возрастная группа гитлерюгенда, в которой состояли мальчики от 10 до 14 лет. Воспитание в юнг-фольке проводилось в духе национал-социализма, верности Гитлеру и его режиму. – Пер.)

Вейдлинг молча повернулся и, кипя от ярости, покинул командный пункт. Беренфенгер сохранял каменное выражение лица. За спиной спешащего командира корпуса он вскинул правую руку. Потом резко повернулся к своему начальнику штаба:

– Итак, продолжим!

Генерал-майор Беренфенгер продолжал. Он останется верен себе. Когда позднее советские солдаты ворвутся на его командный пункт, этот самый молодой генерал германских сухопутных войск будет сражаться до тех пор, пока не падет, сраженный вражеской пулей.

В этот день советские дивизии оттеснили немецких защитников Берлина еще дальше к центру города. Немцам пришлось оставить аэродромы Гатов и Темпельхоф. И только зенитчики держались в Темпельхофе еще два дня, пока у них не закончились боеприпасы. Незадолго до того, как советские танки ворвались на аэродром Гатов, там еще раз приземлились транспортные самолеты люфтваффе, которые доставили батальон морской пехоты. Бойцов, которые имели только первичную пехотную подготовку, перебросили на грузовиках к рейхсканцелярии. Здесь они усилили боевую группу рейхсканцелярии под командованием бригадефюрера СС Монке.

Немецкая контратака в южной части города потерпела неудачу. Потрепанные соединения отходили к центру города. Дивизия СС «Нордланд» отступила по Лейпцигерштрассе до площади Шпиттельмаркт. Дивизия «Мюнхеберг» сражалась в районе Лейпцигерштрассе, Принц-Альбрехт-штрассе и Кётенерштрассе. В ходе ожесточенных боев немецкие крупные соединения были в основном рассеяны противником, и из их остатков были сформированы боевые группы, которые не могли рассчитывать на чью-либо помощь и были полностью предоставлены самим себе.

Фельдфебель Хартман стоял перед своим командиром. Майор проинформировал Хартмана о сложившемся положении:

– Хартман, у меня для вас важное задание. Уже несколько часов у нас нет никаких сведений о дивизии, которая должна находиться где-то в районе Потсдамерплац. Возьмите с собой двух добровольцев, на которых можете полностью положиться. Постарайтесь прорваться и потребуйте ясных приказов на следующие двадцать четыре часа. Скажите генералу, что если до полудня я ничего не узнаю, то отхожу к Потсдамерплац. Как обстоят дела в нашем секторе, вы знаете.

Майор отпустил Хартмана. Фельдфебель знал, как выполнить полученное задание. В кармане мундира у него лежал план Берлина. Эту карту он нашел вчера вечером в разрушенном книжном магазине, когда они на несколько минут укрылись там. Его бойцы использовали книги, которые в изобилии валялись между кучами мусора и щебня, в качестве подушек. Фельдфебель сел на ступеньку лестницы перед подъездом одного из домов, достал из кармана карту и начал намечать по ней свой путь.

Неожиданно перед ним появился Райнварт.

– Хочешь удрать?

Хартман удивленно посмотрел на него:

– Я – удрать? Куда? Ведь я родом из Силезии. Так что мне удирать некуда.

– Ведь уже нет больше никакого смысла сражаться, – прошептал унтер-офицер и присел рядом с фельдфебелем.

– Действительно, – согласился тот, – вероятно, нет. Но что мы должны тогда делать? Спасаться бегством? Именно сейчас, в последний момент, когда генерал Венк уже стоит у самого Берлина? Нет, мой дорогой Райнварт. Ты сильно заблуждаешься.

– Хорошо, но что же тогда делать? – спросил Райнварт.

– Все продолжается. Сначала я должен выполнить приказ. Через десять минут я отправляюсь. Только мне еще надо найти двух добровольцев, которые пойдут со мной.

– Одного, Хартман, одного! – ухмыльнулся Райнварт.

– Почему? – удивленно спросил фельдфебель.

– Ну как же, – сказал Райнварт, – один у тебя уже есть, это я.

– Но, – произнес в ответ Хартман, – ты же не знаешь, что нам предстоит сделать.

– Разве это так важно? Если ты идешь, то и я иду вместе с тобой!

– Согласен, – улыбнулся фельдфебель и протянул ему руку. – Пойдем, старина, нам пора сматываться отсюда!

В конце концов они нашли еще одного добровольца из фольксштурма, дом которого находился на Лейпцигерштрассе и который был согласен пойти с ними. И вот втроем они отправились в путь. Раньше Лейпцигерштрассе была одной из наиболее оживленных транспортных магистралей столицы. Сегодня лишь редкие испуганные фигуры пересекали пустынную улицу. Среди них много таких, которые боялись дневного света: дезертиры, беженцы и мародеры.

Три солдата не обращали внимания на эти призрачные тени. Они искали свой путь среди развалин домов и руин. Где-то во дворе одного из домов они натолкнулись на большую группу раненых, которые перевязывали здесь друг друга. В другом месте они встретили женщин и детей, которые метались среди руин, пытаясь найти выход из лабиринта улиц. Много раз появлялись патрули СС. Три солдата всякий раз должны были предъявлять свои документы. Хартман показывал письменный приказ командира, и фельдфебеля беспрепятственно пропускали вместе с его спутниками. Чем ближе они подходили к Потсдамерплац, тем чаще и строже становились проверки.

Сама площадь имела неописуемый вид. Дорогу преграждали груды сгоревших грузовиков. В разбитых санитарных автомобилях все еще оставались раненые. Между машинами лежали мертвые. Через них перепрыгивали спешащие связные, офицеры, бойцы фольксштурма и гитлерюгенда с фаустпатронами в руках и без них. Окрестные улицы контролировала полевая жандармерия. Офицеры старались задержать бредущие мимо группы солдат, отбившихся от своих частей, и направить их в места сбора.

Совсем выбившись из сил, Хартман и оба его спутника добрались до штаба дивизии, с трудом отыскав его в лабиринте подземных станций метро и городской железной дороги, расположенных под Потсдамерплац. Но и здесь прошли долгие минуты, прежде чем им удалось путем расспросов найти командира. Их принял какой-то гауптман, который выслушал их донесение, а затем кивнул:

– Фельдфебель, подождите еще несколько минут, генерал скоро освободится. Я сразу доложу ему о вас.

– Разрешите, герр капитан, обратить ваше внимание на то… – возразил Хартман.

– Нет, мой дорогой, – прервал его гауптман, – генерал сам вас выслушает. Там, – капитан кивком указал на соседнюю комнату, – послушайте-ка!

Громкий голос генерал-майора Муммерта невозможно было не услышать. Генерал стоял в тесной комнатке без окон и кричал на трех молодых офицеров из службы безопасности. Кроме них в комнате находились начальник штаба дивизии и ефрейтор Рамлау.

– Меня вообще не интересует, что вы подчиняетесь непосредственно фюреру! Мне это совершенно безразлично! Здесь командую я! А что делаете вы? Шпионите за всеми, вынюхиваете, хватаете солдат и без суда и следствия – да, да, без судебного следствия! – ставите их к стенке! Такие методы преступны!

Оберштурмфюрер СД решился открыть рот:

– Герр генерал, при всем уважении – прошу не говорить со мной таким тоном!

Покраснев как рак, генерал Муммерт заорал на оберштурм-фюрера:

– А вы заткнитесь! Кто вы вообще такой? У вас на груди крест за боевые заслуги! Позвольте спросить, за что вы его получили? Может быть, за разработку особых методов казни? Как вы додумались до того, – при этом он указал на Рамлау, – чтобы арестовать этого человека? Потому что у него не было документов? Потому что он хотел удрать? Конечно, он хотел удрать! Но он хотел удрать из госпиталя, чтобы попасть на фронт к своим товарищам! А вы? На каком фронте сражаетесь вы? Убирайтесь отсюда! И не попадайтесь мне больше на глаза!

Оберштурмфюрер СД снова открыл рот:

– Герр генерал, если позволите, я хотел бы сказать…

Муммерт резко повернулся к своему начальнику штаба:

– Выгоните этих субъектов отсюда!

Офицеры из службы безопасности сделали резкий поворот на каблуках кругом, поспешно вскинули правые руки в нацистском приветствии и быстро покинули комнату. Теперь генерал Муммерт повернулся к Рамлау, подойдя к нему вплотную:

– А теперь твоя очередь, сынок! Как ты додумался до того, чтобы просто так сбежать из госпиталя, а?

Рамлау молчал. Вытаращив от удивления глаза, он смотрел на неплотно закрытую дверь, в щели которой мелькнуло знакомое лицо Хартмана. Муммерт заметил его взгляд:

– Вы знаете этого фельдфебеля, ефрейтор?

– Так точно, герр генерал! Герр фельдфебель мой… я имею в виду… я был в экипаже его танка!

– Ах, вот как, тогда поступайте в распоряжение своего непосредственного командира! Кругом – марш!

Рамлау пулей вылетел из комнаты, широко распахнув дверь, и во весь рот улыбнулся Хартману и Райнварту. А генерал Муммерт сделал знак своему ординарцу:

– Свяжите меня немедленно с генералом Вейдлингом! Мне надо поговорить с ним насчет этих типов из СД!

Командующий Берлинским оборонительным районом 28 апреля 1945 года не отходил от телефонного аппарата. Он вынужден был отдавать приказы по телефону, так как не было никакой другой связи с отдельными секторами обороны Берлина. Донесения, которые получал генерал Вейдлинг, звучали удручающе. Советские войска усиливали свои атаки, особенно в районе восточнее Потсдама. Русские направили свой танковый клин в место стыка между 18-й и 20-й моторизованными дивизиями. 20-й моторизованной дивизии приходилось вести тяжелейшие бои. Поэтому генерал Вейдлинг приказал соединить его с командным пунктом этой дивизии. На том конце провода к аппарату подошел начальник штаба.

– Могу я поговорить с генералом Шольце? – спросил Вейдлинг.

– Генерал находится на передовой с войсками, герр генерал! – доложил майор.

– Послушайте, – продолжал Вейдлинг, – вы должны непрерывно докладывать мне о положении дел. Ваша дивизия должна попытаться снова установить связь с 18-й дивизией. Вы понимаете?

В трубке раздался щелчок. Никакого ответа. Положили трубку или связь прервалась? Только полчаса спустя майор позвонил снова. Он был крайне взволнован. Его голос срывался.

– Честь имею доложить, герр генерал: герр генерал-майор Шольце, находясь на переднем крае обороны, только что застрелился! Мы ожидаем дальнейших приказаний.

Генерал Вейдлинг прикусил нижнюю губу. «Теперь еще и Шольце, – подумал он. – Шольце, один из самых добросовестных офицеров, которые у нас были». В начале 1943 года, будучи еще полковником и командиром учебного полка, он получил Рыцарский крест. Образцовый солдат, который три недели назад потерял во время воздушного налета жену и четверых детей и вот теперь не выдержал груза ответственности, сознавая неизбежность поражения…

– Проклятье, – пробурчал генерал. – Неужели эта глупость никогда не закончится? Я хочу поговорить с генералом Кребсом!

Начальник Генерального штаба сухопутных войск ответил уже через несколько минут. Как всегда, его голос звучал тихо и монотонно.

– Послушайте, герр Кребс, – говорил Вейдлинг громче, чем обычно, – я только что узнал, что Потсдам окружен.

Связь с 20-й моторизованной дивизией потеряна. Тем самым мы блокированы и с юго-запада. Я предлагаю немедленно подчинить 20-ю моторизованную дивизию командиру корпуса в Потсдаме. И я хотел бы наконец знать, как все должно развиваться в дальнейшем!

– Нет никаких оснований для беспокойства, герр Вейдлинг, – успокаивал его Кребс. – У нас хорошие новости. Венк пробился к Потсдаму. Уже скоро он выйдет к Ванзе. Поэтому ваши опасения совершенно излишни…

– Прошу не говорить со мной в таком тоне! – взорвался Вейдлинг.

Кребс стал успокаивать его.

– Доложите обо мне фюреру! – крикнул в трубку Вейдлинг. – Я хочу еще раз доложить ему о сложившейся обстановке!

– Хорошо, – отвечал начальник Генерального штаба. – Тогда до вечера.

Вскоре после этого разговора генерал Вейдлинг выехал в рейхсканцелярию с кипой боевых донесений, карт с нанесенными на них условными знаками и списками потерь. Он хотел еще раз объяснить Гитлеру сложившееся положение и убедить его в бессмысленности дальнейшего сопротивления.

В своем докладе в рейхсканцелярии генерал со всей остротой подчеркнул катастрофическое положение, сложившееся со снабжением города. Он докладывал, что с потерей последних аэродромов теперь уже невозможно снабжение Берлина по воздуху и что поэтому, не считая недостаточных запасов боеприпасов, скоро будет израсходовано и продовольствие.

– Население, мой фюрер, – настойчиво заклинал Гитлера генерал, – на грани отчаяния. Оно больше не может и не хочет сопротивляться!

– Стойте! – прервал Вейдлинга доктор Геббельс. – Что вы тут говорите? Это оскорбление!

– Герр министр, сегодня я целый день провел на улицах Берлина. Я разговаривал с людьми на улицах и в бомбоубежищах, я видел изнасилованных женщин, убитых детей…

– Остановитесь, остановитесь, прекратите! – тихим голосом вмешался Гитлер. – Это не имеет никакого отношения к военному положению. Герр генерал Кребс, продолжайте.

Вейдлинг схватился за голову. Неужели он находится среди глупцов? Никто не хотел слышать правду! Его отпустили! Он отступил в глубину кабинета. Никто не обращал на него внимания. Все молча смотрели на Гитлера, который был очень раздражен. Почти никто не прислушивался к голосу генерала Кребса, который элегантными формулировками пытался смягчить разочарование, вызванное тем, что ни Венк, ни Штайнер не доложили о достигнутых успехах.

В этот момент вопреки всем правилам распахнулась тяжелая дверь. В кабинет ворвался доктор Науман. Он бросился к Гитлеру. Пораженный Кребс прервался на полуслове. Науман начал говорить хриплым срывающимся голосом:

– Мой фюрер! Только что радио Стокгольма сообщило, что рейхсфюрер СС вступил в переговоры с генералом Эйзенхауэром! Союзники пока отклонили предложение о капитуляции!

Гитлер побледнел. Он посмотрел на Геббельса, что-то произнес тихим, едва слышным голосом и со стоном осел в своем кресле. Генерал Кребс продолжал читать доклад. Но никто не слушал его. Все были рады, когда Гитлер наконец отпустил их. В кабинете остались только Геббельс и Кребс.

Генерал Вейдлинг вместе с Борманом, Бургдорфом, Науманом, Аксманом, Хевелом и несколькими адъютантами направились в приемную. Там были накрыты столы. Несмотря на сложную ситуацию, секретарши и адъютанты непринужденно беседовали о незначительных вещах. За столом генерал Вейдлинг сидел между Борманом и Бургдорфом, вскоре оба соседа начали расспрашивать его об истинном положении дел «снаружи». Они все постоянно находились в подвальных помещениях рейхсканцелярии, и кроме телефона у них не было никакой связи с внешним миром. И вот теперь они хотели знать, где находятся русские, когда они смогут добраться до рейхсканцелярии…

И генерал Вейдлинг начал говорить. Он считал, что сможет найти здесь поддержку своего плана, с помощью которого удастся побудить Гитлера отказаться от борьбы: Вейдлинг предлагал осуществить прорыв, пока еще есть время. У него уже был разработан конкретный план действий. Он пытался четко и ясно изложить его. При этом он не щадил прежних властителей и их неудачные распоряжения. Во время разговора генерал настолько вошел в раж, что Борман в конце концов произнес:

– Конечно, битва за Берлин – это полная ерунда!

В этот момент появился Кребс. Теперь внимание всех присутствующих было приковано к начальнику Генерального штаба. Все хотели знать: как себя чувствует фюрер, что он сказал, что он намерен делать. Кажется, что предложение Вейдлинга было забыто. Но генерал снова взял нить разговора в свои руки и изложил Кребсу свое предложение. Генерал Кребс сразу понял, что это шанс, и кивнул:

– Герр Вейдлинг, завтра вечером вы изложите фюреру проработанный во всех деталях план прорыва из столицы рейха!

В первой половине дня 28 апреля 1945 года генерал Вейдлинг вместе со своим начальником штаба и начальником оперативного отдела штаба разрабатывали план прорыва. Генерал Кребс несколько раз звонил из командного бункера под рейхсканцелярией и интересовался, как продвигается разработка плана. Вейдлинг и оба его штабных офицера работали в эти часы над планом судьбоносного значения. Для них речь шла отнюдь не о том, чтобы спасти Гитлера и его окружение от русских и доставить их в безопасное место. Речь шла о другом: они знали, что смогут сохранить Берлин от полного разрушения, а население Берлина от гибели под бомбами и снарядами только в том случае, если им удастся вывезти Гитлера из города. Гитлер связал свою судьбу с Берлином. Но Берлин не должен разделить судьбу Гитлера. Берлин должен жить, обязан жить дальше. И поэтому Вейдлинг должен в соответствии с этой логикой выпроводить Гитлера из Берлина.

Генерал Вейдлинг приказал всем секторам обороны постоянно докладывать о положении советских войск, а офицеры его штаба наносили на карту самые последние данные о противнике. Вейдлинг потребовал от всех городских учреждений снабжения сообщить данные о запасах продовольствия и на их основе составил заключение об общем состоянии снабжения. Он уговорил генерал-майора медицинской службы, профессора, доктора медицинских наук Зауэрбруха подготовить заключение об ужасном положении в госпиталях и лазаретах.

От полковника Вёлермана он потребовал предоставить полный список наличия артиллерийских боеприпасов в Берлине.

Генерал Вейдлинг собрал всю доступную ему информацию и на ее основе составил всеобъемлющую картину о положении Берлина. А потом мучился над решением. Он знал, что не может спасти Берлин от русских. Но Вейдлинг также знал, что может сделать нечто другое. Он может уберечь Берлин от полного разрушения, он может избавить гражданское население от дальнейших боевых действий – и он может сохранить большую часть войск, которые все еще сражаются в Берлине, и уберечь их от советского плена.

Ситуация, в которой находился генерал Вейдлинг, была крайне неприятна для солдата. Это ситуация из разряда «спасайся кто может!». Но настоящий человек должен в таком случае помешать злому року и попытаться спасти то, что еще можно спасти.

Генерал Вейдлинг твердо решил принять роль, уготовленную ему судьбой. И вот его приказ:

Гарнизон Берлина совершает прорыв тремя боевыми группами по обе стороны от Хеерштрассе. Необходимо, невзирая на потери, любой ценой удержать мосты через Хафель южнее Шпандау, чтобы обеспечить отвод боевых групп, осуществляющих прорыв.

Расстановка:

I боевая группа: 9-я парашютная дивизия с подчиненной ей боевой группой «Е». Справа и слева: 18-я моторизованная дивизия с большей частью имеющихся танков и штурмовых орудий.

II боевая группа: остатки соединений войск СС с командными инстанциями СС и полицейскими формированиями. В составе этой боевой группы в прорыве примет участие фюрер и его свита, а также высокопоставленные чиновники из различных министерств. Бригадефюрер СС Монке отвечает за безопасность фюрера и за командование этой боевой группой.

III боевая группа: дивизия «Мюнхеберг» и дивизия «Норд-ланд», боевая группа Беренфенгера следует в арьергарде.

Этот план прорыва и расстановка сил свидетельствовали о том, что генерал Вейдлинг отказывался выделять армейские части для охраны фюрера. Для генерала Вейдлинга важно было удалить Гитлера из Берлина, чтобы спасти город и тех, кто еще остался в живых.

В то время как ответственные офицеры коменданта Берлинского оборонительного района с обстоятельностью, свойственной офицерам Генерального штаба, разрабатывали этот план, бои на улицах города продолжались с неослабевающей ожесточенностью. Противник непрерывно наседал, оттесняя защитников к центральной части города. И вот бои разгорелись уже в самом центре Берлина. При поддержке тяжелой артиллерии русские форсировали Шпре в районе улицы Инвалиденштрассе и создали здесь плацдарм. Войска СС ожесточенно защищали старинную площадь Шпиттельмаркт в центральной части города. Бойцы СС закрепились в руинах крупных универмагов. Командные пункты расположились в новом здании рейхсбанка. Французские добровольцы из дивизии СС «Шарлемань» уничтожили в ближнем бою на площади Белльальянсплац шесть советских Т-34. Ожесточенные бои шли и вокруг зенитной башни в Фридрихсхайне.

Вечером этого дня центр Берлина все еще находится в руках защитников столицы рейха. Однако все внешние районы, за исключением района Груневальд, были захвачены русскими. Протяженность территории, которую в этот день занимали защитники города, составляла в направлении с севера на юг от двух до пяти километров, а в направлении с востока на запад до пятнадцати километров. Красная армия была уверена в своей победе; 28 апреля она вывела свои крупные соединения из района Груневальд, чтобы бросить их навстречу 9-й армии, которая прорывалась в направлении Потсдама.

Генерал-полковник Берзарин, командующий 5-й советской ударной армией, издал вечером 28 апреля следующий приказ:

«ПРИКАЗ № 1

начальника советского гарнизона города Берлина

Сегодня я назначен начальником гарнизона и комендантом Берлина. Согласно данным мне командованием Красной армии полномочиям, вся административная и политическая власть переходит в мои руки.

Н. Берзарин, генерал-полковник».

Тем самым начиналась новая фаза в истории города Берлина. Люди, которые жили в еще не занятой советскими войсками части города, ничего об этом не знали. Они все еще цеплялись за шаткую надежду на то, что в последнюю секунду их освободят извне. Газета «Дер панцербэр» – это последняя ежедневная газета, которая выходила в Берлине, – так комментировала события этого дня:

«Деблокирующие войска, которые извне наносят удар в направлении Большого Берлина, уже находятся в опасной близости от противника. <…> Теперь все зависит от того, чтобы защитники внутренних районов Берлина всеми силами удержали свои позиции, что, в свою очередь, позволит наступающим извне войскам в полной мере проявить себя при осуществлении задуманных операций, а соединения противника окажутся при этом разбитыми. <…> Наша задача ясна: мы стоим и держимся. С нами фюрер. Ну а там, где фюрер, там победа!»

Солдаты и гражданские лица, у которых еще имелись радиоприемники, слышали в сводке новостей вермахта:

«…наши войска на Эльбе повернулись к американцам спиной, чтобы атакой извне облегчить положение защитников Берлина…

Брошенные в бой с запада дивизии в упорной борьбе отбросили противника на широком участке фронта и вышли к городу Ферх!»

Все напряженно прислушивались, не приближается ли канонада со стороны Потсдама, возвещающая о подходе немецких войск. Радисты слышали лишь треск в наушниках и ничего не могли понять. Русские радиостанции забивали все частоты, от деблокирующих войск не было никаких сообщений. 12-я армия Венка, армейская группа Штайнера и 9-я армия Буссе так и не вышли на связь. Берлин был полностью отрезан от внешнего мира. Измотанные, истощенные и обескровленные только что сформированные дивизии XX немецкого армейского корпуса не смогли продвинуться дальше Ферха. Командир корпуса повернул свои войска и приказал им занять позиции фронтом на восток, чтобы, по крайней мере, принять остатки 9-й армии, прорывающейся из окружения, и спасти их от гибели. Тем самым это означало, что Берлин окончательно потерян – и списан со счетов.

Такова была ситуация, в которой генерал Вейдлинг приказал своим командирам секторов обороны Берлина явиться в 23.30 28 апреля в рейхсканцелярию. Он сам вошел в бункер глубоко под землей около 22.00.

В этот поздний час генерал встретил в кабинете Гитлера тех же самых людей, которые принимали участие в совещании накануне вечером. Вскоре после прибытия Вейдлингу предложили высказаться.

Комендант Берлинского оборонительного района доложил, что к настоящему времени положение в столице рейха не изменилось. Однако можно предположить, что отвод советских соединений из Груневальда объясняется операциями, направленными против 12-й армии.

– Герр генерал Вейдлинг прав, – поддержал на этот раз Вейдлинга Кребс. – Согласно поступившим к нам до сих пор донесениям, продвижение дивизий генерала Венка застопорилось, и они вынуждены перейти к обороне!

– Венк, Венк, – тяжело вздохнул Гитлер. – Я хочу знать, какова обстановка в Берлине!

– Советское командование перебросило в город свежие подкрепления, – начал Вейдлинг вторую часть своего доклада. – Противнику удалось осуществить многочисленные вклинения. Лишь в некоторых местах нашим боевым группам удалось локализовать эти вклинения.

– Почему же вы не отдаете приказ своим резервам перейти в контратаку? – вставил едкое замечание Геббельс.

– В зоне обороны, герр министр, уже не осталось никаких резервов!

– Это саботаж! – горячился Геббельс.

Однако Вейдлинг невозмутимо продолжал свою речь. Ссылаясь на имеющиеся у него документы, генерал объяснил, что склады с боеприпасами, продовольствием и медикаментами находятся в зоне постоянного вражеского обстрела, если не захвачены советскими войсками. Вейдлинг зачитал выдержки из докладной записки профессора Зауэрбруха. Однако лица слушателей оставались безучастными. Тогда генерал вышел вперед и встал прямо перед Гитлером. Его голос звучал хрипло и взволнованно. Он должен был убедить Гитлера покинуть Берлин.

– Мой фюрер! Ваши войска смогут вести боевые действия в Берлине самое большее еще в течение двух дней. Затем боеприпасы закончатся, и мы будем вынуждены капитулировать! Поэтому я возьму на себя смелость предложить вам отдать приказ о прорыве из котла в Берлине. Только такой прорыв, – генерал заметно повысил голос, – оправдает наше участие в боевых действиях в городе и положит конец ужасным страданиям мирного населения!

Генерал приказал своему адъютанту подать карты расположения соединений. Он развернул их перед Гитлером. При помощи нанесенных на карту значков Вейдлинг излагал свой план. Он всеми силами пытался убедить Гитлера. Он подробно останавливался на отдельных фазах запланированного прорыва, рассказывал о введении в действие трех боевых групп, о способе подвоза всего необходимого и, наконец, о цели: о соединении с гарнизоном Потсдама и, кроме того, с 12-й армией. Гитлер выслушал объяснения Вейдлинга, не проронив ни слова. Вооружившись очками в черной оправе, он внимательно следил за движением руки Вейдлинга по карте. Кребс, Борман и Геббельс тоже подошли поближе к столу с картами. После долгих, бесконечно долгих минут Вейдлинг закончил свой доклад. От напряжения он тяжело дышал. Все затаив дыхание смотрели на Гитлера. Но тот сидел неподвижно, погрузившись в свои мысли. Наконец, он оторвал взгляд от карты, медленно поднял голову и испытующе посмотрел на Вейдлинга.

– Мой фюрер, – пытался еще раз убедить его Вейдлинг, – я ручаюсь своей головой, что вы целым и невредимым сумеете выбраться из Берлина. Отдайте приказ на прорыв! Вы спасете Берлин!

Но прежде чем Гитлер успел ответить, в разговор вмешался Геббельс. С пренебрежительным жестом имперский министр отклонил предложение генерала. Он цинично высмеял план Вейдлинга, назвал его трусливым и безответственным.

Тут уж генерал не выдержал и вскипел. Его голос звучал резко и громко. Он чувствовал себя оскорбленным не только как солдат, но и как человек, честь которого задета, а ответственность подвергнута сомнению. Он резко повернулся к Геббельсу:

– Герр министр, я несу полную ответственность за то, что предлагаю! И если сегодня вы упрекаете нас, генералов, в трусости, то я позволю себе напомнить вам о том, что мы уже в течение пяти лет постоянно смотрели смерти в глаза и сейчас не боимся ее. А безответственным я считаю то, как вы, будучи ответственным комиссаром обороны города, действовали в Берлине! Вы бросили город и миллионы неподготовленных людей в огонь сражения. Вы, только вы виноваты в этом…

На висках Вейдлинга набухли жилы. Сжав кулаки, он грозно навис над тщедушным министром, который невольно сделал шаг назад и, вертя своей маленькой головкой, попеременно смотрел то на Гитлера, то на Вейдлинга. Тогда в разговор вступил генерал Кребс, решивший разрядить напряженную обстановку. Он обратился к Гитлеру, встав между Геббельсом и Кейтелем. Начальник Генерального штаба произнес подчеркнуто резким тоном:

– Мой фюрер, план генерала Вейдлинга с военной точки зрения безупречен и вполне реализуем. Вам, мой фюрер, решать, будет ли гарнизон Берлина прорываться или останется до конца сражаться в городе!

После этих слов все присутствующие посмотрели на Гитлера. Вейдлинг отступил на полшага назад. Кивком он поблагодарил Кребса за поддержку. Геббельс стоял в стороне и о чем-то перешептывался со своим статс-секретарем. В кабинете Гитлера воцарилась гнетущая тишина. Здесь было душно и жарко. Только негромко жужжали вентиляторы.

Гитлер, который долго сидел с безучастным видом, погрузившись в раздумья, начал говорить. Его голос уже давно потерял свое демоническое звучание. Слова срывались с бледных губ тихо, устало и с большим трудом. Гитлер говорил длинными, повторяющимися предложениями и быстро перешел на жаргон пропаганды. Он сказал, что считает положение безнадежным. Даже если прорыв удастся, то тогда все попадут из Берлинского в Потсдамский котел, а возможно, и в котел на Эльбе. В этом случае не удастся ничего выиграть. Тогда он, фюрер немецкого народа, будет вынужден ночевать под открытым небом или в каком-нибудь сгоревшем крестьянском доме и там ждать конца.

– Нет, – сказал Гитлер. – Если уж конец неминуем, тогда здесь, в рейхсканцелярии! Для меня компромисс невозможен! Не говоря уже о плене! Я остаюсь в Берлине!

– Совершенно верно, мой фюрер, – поспешил заверить его Геббельс. – Ваше предназначение погибнуть вместе с Берлином. История должна сказать о нас, что мы сумели умереть как германские правители!

Генерал Вейдлинг осмотрелся. Он снова остался один. Он больше не прислушивался к вновь зазвучавшему гулу голосов, не слушал последние высказывания генерала Кребса относительно общего военного положения. Он проиграл.

Генерал Вейдлинг проиграл битву за Берлин! Оглушенный, но полный гнева, он поспешил уйти отсюда в приемную.

Полковник Рефиор, который ожидал здесь генерала Вейдлинга, проводил его в расположенный поблизости бункер адъютантов. Там находились командиры отдельных секторов обороны города. Полные ожидания, они вскочили со своих мест, когда Вейдлинг вошел в комнату. Генерал, не проронив ни слова, поздоровался с каждым за руку и предложил им сесть. Генералы и полковники выжидательно смотрели на своего командующего.

– Господа офицеры! Только что я потерпел самое большое поражение в своей жизни! Нам придется испить чашу! Фюрер запретил прорыв!

– Итак, продолжаем сражаться? – спросил генерал-майор Муммерт.

Генерал Вейдлинг кивнул. Затем продолжил тихим голосом:

– Мы во второй раз терпим поражение. Только на этот раз оно гораздо ужаснее, чем поражение 1918 года. Снова все оказалось напрасным. Только еще одно, господа офицеры, – при этих словах голос генерала приобрел былую резкость, – одно остается неизменным! Мы с вами солдаты! Мы приняли присягу, обещая сражаться за отечество и, если потребуется, умереть за него. Я напоминаю вам об этом! Может быть, кто-то считает, что уместнее сдаться. Возможно, это проще! Но это нарушение долга и дисциплины! Мы продолжаем борьбу – до последнего человека!

Генерал-майор Муммерт вскочил со своего места. Он, полный сил и энергии человек, не мог просто так смириться с новым положением. Он стукнул кулаком по столу. Тогда генерал Вейдлинг тоже поднялся. Он твердо посмотрел в глаза Муммерту:

– Не забывайте, господа! Мы здесь не для того, чтобы судить и осуждать. Мы приняли присягу!

И только тогда генерал Вейдлинг тяжело опустился на стул. На несколько секунд он закрыл лицо руками. По его телу пробежала дрожь. Однако вскоре он снова взял себя в руки. Никто не должен заметить его внутреннюю борьбу со своей совестью, никто не должен видеть, что военный комендант Берлина может проявить слабость. Никто не должен знать, что в эти минуты у него в душе умерло все, что имеет отношение к чувствам. Остается один только долг.

– Господа! – Командирский голос генерала снова звучал резко и четко. – Борьба продолжается! Будьте уверены, что я буду продолжать настаивать на своем мнении относительно прорыва и завтра попытаюсь, точно так же как и сегодня, убедить Гитлера в бессмысленности сражения в Берлине. Ваша и моя задача заключается в том, чтобы вести эту битву таким образом, чтобы наши солдаты несли как можно меньшие потери.

Офицеры встали плотнее. Полковник Рефиор разложил карту с нанесенной обстановкой. Вейдлинг дал последние указания относительно сражения на следующий день. Со всей очевидностью становилось ясно, что центр тяжести сражения за Берлин перемещается в центр города. Бригадефюрер СС Монке назначался ответственным командиром всех войск, находящихся в центральной части города. Все батальоны и боевые группы, которые в ходе последующих боев будут оттеснены в сектор «Z» – «Цитадель» (центр города), автоматически переходят под командование бригадефюрера. Подполковник Зайферт получил задание немедленно подготовить к обороне центр Берлина, прежде всего правительственный квартал.

Уже начало светать, когда генерал Вейдлинг попрощался со своими командирами. Ночь еще не прошла, а день еще не начался, однако сражение продолжалось с неослабевающей ожесточенностью. Вражеская артиллерия, реактивные установки залпового огня, так называемые «сталинские органы», и минометы вели непрерывный огонь по району рейхсканцелярии, Вильгельмсплац и Потсдамерплац, Лейпцигерштрассе и Герман-Герингштрассе. Генералу потребовалось много времени, прежде чем его автомобиль пробрался через руины горящего города и огневую завесу и прибыл на командный пункт в Вендлерблоке.

День 29 апреля 1945 года генерал Вейдлинг провел на своем командном пункте. Он был прикован к нему. При свете дня ни один автомобиль не мог больше проехать по перегороженным баррикадами, засыпанным обломками зданий и находящимся под постоянным обстрелом улицам города. Густой дым от взрывов накрывал центр города плотной завесой. Связь с отдельными секторами обороны удавалось поддерживать только благодаря исправным, несмотря на все разрушения, телефонным линиям и с помощью офицеров для поручений.

В этот день советские армии перешли в последнее решительное наступление. Пользуясь своим подавляющим преимуществом, они давили с востока по направлению к центру города. Удар с юга был направлен через Темпельхоф и Германштрассе на Тиргартен, целью третьего удара с севера также является район Тиргартен с его зоопарком. На командный пункт непрерывно поступали новые, все более тревожные донесения. Вражеские танки подошли к имперскому спортивному комплексу, обстреливали дворец Шарлоттенбург и клинику Шарите. Бойцы сухопутных войск, подразделений люфтваффе, войск СС, батальонов фольксштурма и гитлерюгенда, отрядов моряков кригсмарине вели ожесточенные бои на Александерплац, на Шпиттельмаркт, Ноллендорфплац и на вокзале Анхальтер Банхоф.

Треугольный вымпел, который обозначал командный пункт дивизии «Мюнхеберг», уже давно был закрыт горами обломков и руинами. И только по постоянной толчее офицеров для поручений и связных можно было догадаться, что в одном из бункеров на Ноллендорфплац находится командная инстанция. Майор, обладатель дубовых листьев к Рыцарскому кресту, собрал вокруг себя в углу подвального помещения дюжину солдат всех рангов. Бойцы сидели на корточках на полу. На столе перед офицером лежал план города, на котором красным карандашом были нарисованы крестики и линии.

Майор поднял голову:

– Итак, вы поняли! У дивизии нет связи со своими соседями. Таким образом, вы должны попытаться добраться до командных пунктов соседних соединений и с каждого из них доставить генералу письменное донесение. Мы ждем вашего возвращения до полуночи!

– Герр майор, разрешите задать вопрос? – обратился к офицеру фельдфебель Хартман.

– Пожалуйста!

– Как нам вести себя, если нас остановят патрули СД или полевой жандармерии?

– Каждый из вас получит сопроводительный документ за подписью генерала. Есть еще вопросы?

Вопросов ни у кого больше не было. Бойцы молча надели каски, поправили поясные ремни и встали. Майор напутствовал солдат:

– Счастливо! С Богом!

– Или с чертом, – пробормотал себе под нос Рамлау.

Ефрейтор получил задание вместе с унтер-офицером Райнвартом добраться до командного пункта 18-й моторизованной дивизии в зенитной башне в Тиргартене. Оба бойца попрощались с остальными товарищами. Группы по два человека разошлись в разные стороны.

Фельдфебель Хартман и юный фаненюнкер унтер-офицер Шпааль должны были установить связь с дивизией СС «Норд-ланд». В нагрудном кармане мундира фельдфебеля находилась короткая записка генерала, в которой тот предлагал установить совместный передний край обороны и выработать особые световые сигналы для координации действий. Оба солдата перебежками продвигались сквозь руины, пробирались по подвалам, ныряли в подъезды полуразрушенных домов, мчались по горящим улицам, обходили взрывающиеся автомобили и рушащиеся здания. Оба крепко сжимали в руках свои пистолеты, поскольку никто из них не знал, не появятся ли уже за следующим углом советские солдаты. На пути им встречались лишь редкие прохожие. В основном это были бойцы батальонов фольксштурма, спешащие на сборные пункты. Иногда попадались отдельные группы мотопехотинцев, летчиков и матросов, которых использовали как резерв. Среди них встречались и бойцы гитлерюгенда с фаустпатронами на плече. Обоим солдатам приходилось много раз бросаться в укрытие, когда русские снаряды со свистом пролетали в воздухе и с грохотом взрывались среди уцелевших руин домов.

Оба солдата дивизии «Мюнхеберг» добрались до центральной части города. Здесь, где некогда жизнь била ключом, осталась лишь каменная пустыня. Фаненюнкер Шпааль хорошо ориентировался здесь, так как раньше жил на Белль-Альянсплац. Без его помощи Хартман не нашел бы дорогу. Над Вильгельмсплац стояла стена дыма и огня.

Неожиданно оба бойца заметили группу солдат в мундирах стального цвета. Это были эсэсовцы, которые окопались в угловом доме. Они удивились, когда Хартман и Шпааль внезапно появились перед ними. Молодой гауптштурмфюрер с Железным крестом 1-го класса на груди крикнул Хартману:

– Дальше нельзя, фельдфебель! Перед нами иван! Танки! – и сразу же после этого добавил: – Attention! Attention!

Только теперь Хартман заметил, что перед ними французы. В гауптштурмфюрере он узнал того офицера, которого они несколько дней – или недель? – тому назад встретили в Эркнере. Он даже вспомнил его фамилию.

– Герр капитан Фенэ? – спросил фельдфебель.

– Oui, oui, – удивленно ответил тот. Его черные глаза проницательно посмотрели на Хартмана, и потом на лице француза мелькнула улыбка, он узнал фельдфебеля. – Oui, oui, tres bien. Вы фельдфебель из танка? Oui?

Они пожали друг другу руки. Хартман, пригнувшись, встал рядом с гауптштурмфюрером Фенэ. Офицер показывал вперед. Хартман посмотрел в ту сторону. Он увидел, как несколько вражеских штурмовых групп перебежками приближались к их комплексу зданий. «Проклятье, – подумал фельдфебель. – Мы попали не туда. Здесь же проходит передняя линия фронта!»

Но он не успел предаться размышлениям на эту тему. У него за спиной начал строчить пулемет. Некоторые французские мотопехотинцы заняли позицию в оконных проемах. Другие подтаскивали ящики с боеприпасами и фаустпатроны. Гауптштурмфюрер Фенэ отдавал приказы. Связные убегали прочь. Хартман не знал, что же ему теперь делать. Должен ли он вместе со Шпаалем ретироваться? Но это было бы проявлением трусости. Что же ему делать?

– Танки!

Бойцы, словно наэлектризованные, вскочили на ноги. В шуме разрывов гранат никто не услышал рев двигателей. Фельдфебеля тоже охватило волнение. Теперь он никак не может уйти с передовой! И вот они показались, серо-зеленые колоссы – Т-34! Чудовища переползали через груды обломков, как гигантские неповоротливые черепахи, останавливались, стреляли, вновь трогались с места, останавливались и стреляли. Их снаряды летели в руины домов, туда, где по предположению советских солдат засели защитники города.

Французы оживились. Никто не думал об отступлении. Гауптштурмфюрер Фенэ вскочил на ноги. Над головой он поднял фаустпатрон.

– Allons! – крикнул он.

– Vive la France! – ответили ему сотни голосов.

Штурмовой батальон французской добровольческой дивизии «Шарлемань» перешел в контратаку и устремился навстречу русским танкам. Гауптштурмфюрер Фенэ бежал впереди своих бойцов. Сразу за ним следовало гренадерское отделение унтер-офицера Воло.

Французы повязали себе на шею сине-бело-красные шарфы. В правой руке каждый держал фаустпатрон, а в левой сжимал штурмовую винтовку. Последняя немецкая контратака в битве за Берлин проводилась французскими добровольцами.

Первые семь Т-34 были уничтожены в ближнем бою. Танки остались стоять, как пылающие факелы, на Белль-Альянсплац. Французы спешили дальше. Советские солдаты, поспешно отступив, закрепились в руинах домов. Эсэсовцы продолжали свою атаку. Они не давали спуску никому, но и сами не ждали пощады. Роты гауптштурмфюрера Фенэ захватывали одно здание за другим. Отделение унтер-офицера Воло вышло к каналу.

В этот момент русские батареи, которые заняли позицию на площади Шпиттельмаркт, открыли ураганный огонь. Их снаряды еще раз стали разносить в пух и прах руины домов на Белль-Альянсплац, на Вильгельмштрассе и на Принц-Альбрехт-штрассе. Затем вперед вновь устремились советские танки. Их пушки выкуривали последних немецких защитников, окопавшихся в руинах, их гусеницы перемалывали тела павших и раненых. Но бойцы из Парижа, с берегов Луары, из горных долин Пиренеев и равнин Бретани не сдавались. Они держались, стреляли и бросались врукопашную, пуская в ход приклады, пока по ним не прокатились стальным катком русские танки.

Линия фронта в центре города была такой прерывистой, что никто не знал, что ждет тебя за следующим углом. Ожесточенная и отчаянная борьба шла за каждый дом, за каждый этаж и за каждую комнату. Подвал, первый этаж и чердак дома в течение нескольких часов много раз переходили из рук в руки. Отважные бойцы снова и снова выбегали на улицу с фаустпатронами в руках и стреляли по вражеским боевым машинам. Унтер-офицер Воло уничтожил в этот день восемь советских Т-34. Обершарфюрер (фельдфебель) Аполло с остатками своего взвода отбил много советских атак. Он сам в ближнем бою вывел из строя шесть танков. Гауптштурм-фюрер Вебер, командир военного училища дивизии СС «Шарлемань», уничтожил свой тринадцатый танк. К вечеру перед позициями штурмового батальона Фенэ стояли 62 сгоревших советских танка.

Фельдфебель Хартман и унтер-офицер Шпааль тоже участвовали в этих тяжелых и кровопролитных боях. Теперь, когда бои немного стихли и повеяло прохладой наступающей ночи, оба солдата отправились в путь к командному пункту дивизии французских добровольцев-эсэсовцев.

Бойцы спешили, пробираясь через руины, мимо мертвых и раненых, слышали крики женщин и детей, старались избежать разрывов падающих вокруг снарядов. Фаненюнкер шагал первым. В царящем вокруг грохоте трудно было понять, что он закричал. Хартман следовал за ним, и вдруг Шпааль вскрикнул и упал ничком на мостовую.

Хартман бросился к нему, приподнял фаненюнкера. Какой же легкий этот мальчишка, подумал он. Фельдфебель занес Шпааля в подъезд ближайшего дома. Фаненюнкер дышал, но был без сознания. Из отверстия в спине пульсировала струйка крови. Хартман разорвал гимнастерку и прижал перевязочный пакет к ране. Оторвав полосу ткани от гимнастерки, он наложил ее поверх. Потом Хартман взял потерявшего сознание фаненюнкера на руки и выбрался на улицу.

Однако фельдфебель не знал, в какую же сторону теперь идти. Но он понимал, что не может оставить здесь тяжелораненого юношу. Он продолжал блуждать среди руин. На лбу у него выступили крупные капли пота. Он начинал задыхаться. Только не останавливаться, только не останавливаться!

Вдруг как из-под земли перед ним выросли два ополченца. Они подхватили фельдфебеля под руки, забрали у него раненого. Фельдфебель перевел дух, ему надо было отдышаться. Оба незнакомца скрылись в проломе в стене подвала. Там находился сборный пункт раненых. Несколько свечей освещали подвальное помещение, в котором пахло кровью, потом, эфиром и гноем. У Хартмана на душе стало тоскливо. Словно в трансе, он брел за двумя санитарами. Они искали свободное место, куда можно было положить раненого. В самой глубине подвала, куда почти не доходил свет от свечей, как раз освободилось место. Санитары вынесли оттуда скончавшегося солдата.

Два помощника уложили Шпааля на освободившееся место и тотчас исчезли. Хартман сразу вышел из охватившего его оцепенения:

– Эй! А где врач? Разве никто его не перевяжет?

– Нет времени!

– Сам перевяжи!

Вот что услышал фельдфебель в ответ. Он осмотрелся, глядя на стонущих людей, находившихся у его ног. Плотно прижавшись друг к другу, здесь лежали солдаты, бойцы гитлерюгенда и фольксштурма, женщины и дети. Все они были ранены осколками снарядов или бомб, пулями огнестрельного оружия или падающими камнями. Их наспех перебинтовали. И на этом все закончилось. Здесь не было ни одного врача. Да даже если бы он и был, то не смог бы ничем помочь. Ведь у него не было ни перевязочного материала, ни ваты, ни шприцев для инъекций, ни болеутоляющих препаратов.

Фаненюнкер неожиданно пришел в себя и жалобно простонал:

– Воды! Воды, пожалуйста, пожалуйста, воды!

– Да, да, дружище, – утешал его Хартман, лихорадочно раздумывая, где бы раздобыть воду. Он увидел, как фаненюнкер ощупывает свой мундир. Хартман опустился на колени, крепко взял юношу за руку и почувствовал, что она покрыта холодным потом. Все тело фаненюнкера содрогалось от мелкой дрожи.

– Сейчас я принесу воду, успокойся, все будет хорошо!

Юноша качал головой и, прерывисто дыша, прохрипел:

– Мама, мама, где ты?

Хартман крепко держал его голову, но раненый приподнялся и, вцепившись в руку фельдфебеля, попросил:

– Помоги мне, камрад! Ради бога, помоги. Я истекаю кровью – мои ноги уже совсем холодные, я не чувствую их…

Из угла подвала раздался хриплый голос:

– Черт побери, да дай ты этому малому по башке! Ни одна свинья не выдержит эти стенания!

Шпааль не слышал этого, он еще крепче прижимался к Хартману.

– Друг, я должен тебе что-то сказать. У меня девушка в Штеттине – напиши ей. Ее зовут…

Неожиданно фаненюнкер издал мучительный стон. Его лицо исказилось гримасой боли. Из его рта захлестала кровь. Хартман, объятый ужасом, вскочил на ноги, раненый вытянулся на полу. Фельдфебель сразу же снова склонился над умирающим юношей и приподнял его голову. Но глаза Шпааля уже остекленели. Его рот остался открытым. Он больше не дышал.

Хартман осторожно опустил голову юноши на холодный пол подвала и закрыл мертвому глаза. И неожиданно ему на ум пришла цитата из Библии, которую он слышал много лет тому назад на уроке религии: «Ибо прах ты и в прах возвратишься…»

Хартман выпрямился и смахнул капли крови со штанин. За его спиной кто-то, шатаясь, брел в полутьме, постанывая от боли. Санитары вносили в подвал еще одно окровавленное тело. Под сводами подвала раздавались пронзительные крики. Невыносимо воняло кровью и гноем, калом и мочой, эфиром и карболкой. Хартман почувствовал легкое головокружение. К горлу подкатывалась тошнота. Он устремился через тела раненых к выходу, спотыкаясь, поднялся по лестнице, пошатываясь, выбрался наружу и с облегчением вдохнул пропитанный дымом и гарью воздух.

– Какое же проклятое Богом свинство! – воскликнул он и поспешил дальше по улице.

Только подальше отсюда, только прочь. Он блуждал среди руин и не знал, в какую сторону идти. Вокруг горели дома, с грохотом рушились стены, взрывались неразорвавшиеся снаряды, от взрывов которых лопалось дорожное покрытие. Но он спешил дальше. Все равно куда. Однако не теряя надежды где-нибудь встретить своих боевых товарищей.

Ожесточенные бои за Берлин продолжались. Советские танки и пехота продвинулись еще дальше, прорвали немецкие оборонительные линии, разгромили и рассеяли боевые группы защитников столицы. Одна из таких боевых групп попала в окружение в Фридрихсхайне. Остатки другой группы сражались на Александерплац. На Лейпцигерштрассе грохотали выстрелы из фаустпатронов. Пехотинцы и бойцы батальонов фольксштурма держали оборону в руинах Технического университета в Шарлоттенбурге. Русскими был захвачен мост Мольткебрюкке. Советские штурмовые отряды пробивались сквозь груды развалин к зданию рейхстага.

Но до сих пор советским войскам еще не удалось прорваться в район Тиргартена. Унтер-офицер Райнварт и ефрейтор Рамлау добрались до зенитной башни в зоопарке без соприкосновения с противником. Здесь они отыскали командные пункты 18-й моторизованной дивизии и 1-й зенитной дивизии и передали свои записки. Затем они снова прошли контрольные посты полевой жандармерии и теперь пытались вернуться назад на Ноллендорфплац.

Тем временем наступила ночь. Оба бойца шли, спотыкаясь, по засыпанной мусором и битым кирпичом Курфюрстендамм, пробирались сквозь руины до поминальной церкви кайзера Вильгельма. Здесь поработала советская артиллерия; люди – в основном женщины и дети – лежали грудами друг на друге в том положении, в каком были застигнуты артиллерийскими снарядами и залпами «сталинских органов». Неописуемая вонь отравляла воздух. Райнварт и Рамлау, прижимая к лицу носовые платки, побежали дальше, едва сдерживая рвоту. Совсем рядом трещали пулеметные очереди.

Они прыгали и карабкались, ползли по-пластунски и снова бежали со всех ног. Над их головами со свистом проносились снаряды русских гаубиц, ревели снаряды немецких зениток, которые с зенитной башни в зоопарке все еще держали под обстрелом весь район Тиргартена. Райнварт остановился и показал рукой вперед. Рамлау тоже замедлил шаг. Этим поздним вечером 29 апреля 1945 года их взору открылась ужасная и прекрасная картина, которая привела бы в восторг даже Нерона.

Деревянная колокольня церкви кайзера Фридриха ярко пылала. Языки пламени лизали вершину колокольни, разрастались и поднимались все выше и выше. Колокольня не сгорала быстро. Она полыхала, как факел, который горел спокойным пламенем, медленно, сверху вниз. Сверкающий свет среди мрачных руин.

– Дружище, – удивился Рамлау, – выглядит так, словно все небо охвачено пламенем!

Райнварт протестующе мотнул головой:

– Нет, дорогой, это не небо, это ад, который посылает на землю потоки своего огня!

Глава 8

Конец рейхсканцелярии

Стрелки часов показывали 22.00, когда дверь кабинета Гитлера распахнулась, чтобы впустить политических и военных деятелей на последнее обсуждение положения на фронте, которое проводилось в бункере под рейхсканцелярией. Лица генералов, министров, статс-секретарей и политических деятелей были серьезны и замкнуты. Теперь уже никто не обманывался относительно серьезности ситуации. Тем не менее все они еще надеялись на внезапный счастливый поворот судьбы, на развал коалиции между западными державами и Советским Союзом, на то, что подошедшая к Потсдаму 12-я армия Венка все-таки сможет собраться с силами и прорваться к Берлину, чтобы деблокировать город и принести спасение.

Генерал Вейдлинг выглядел бледным, изнуренным и обессиленным. За последние часы ему пришлось выдержать такое физическое и психическое напряжение, что он чувствовал себя усталым и изможденным, раздраженным и нервным. Наряду с чрезмерными физическими нагрузками последних часов особенно тяжелы были последние страшные известия, поступившие на командный пункт в Бендлерблоке. Теперь генерал был абсолютно уверен, что все пропало.

Советские танки находились уже у вокзала Анхальтер Банхоф. Русские стрелковые соединения вышли к Потсдамерплац и держали под пулеметным обстрелом улицу Герман – Герингштрассе. Кольцо вокруг района Тиргартен и находящихся там зенитных башен сузилось. Только совсем узкий проход оставался между центром города и боевыми группами, сражавшимися в западных районах Берлина и в Штеглице, в комплексе зданий Биркбушхаус. Ближе к вечеру Верховное командование вермахта сообщило:

«День и ночь бушевали уличные бои за центр Берлина. Отважный гарнизон защищался в тяжелом сражении против непрерывно атаковавших большевистских полчищ. Тем не менее не удалось предотвратить дальнейшее продвижение противника в отдельных районах города. Вдоль Потсдамерштрассе и на Белль-Альянсплац продолжаются упорные уличные бои. От озера Плётцензе противнику удалось продвинуться до Шпре».

Хотя формулировки сводки вермахта лишь намекали на размер катастрофы, но названия улиц и площадей говорили о том, что советским штурмовым отрядам удалось разгромить немецкие оборонительные рубежи. Между тем в бункере фюрера под рейхсканцелярией разыгрывались сцены, которые показывали, что и здесь наконец осознали безвыходность положения.

Гитлер, который чувствовал себя преданным своими ближайшими соратниками, прошлой ночью женился на своей давней подруге Еве Браун, бывшей ассистентке личного фотографа фюрера, профессора Генриха Гофмана. После жутковатой церемонии бракосочетания Гитлер решал вместе со своей женой уйти из жизни. Он продиктовал свое личное и политическое завещание и приказал адъютантам вывезти его из Берлина утром 29 апреля в трех копиях.

Своего свояка, кавалера мечей к Рыцарскому кресту, группенфюрера СС Германа Фёгелейна – он был женат на сестре Евы Браун – Гитлер приказал расстрелять в саду рейхсканцелярии по приговору военно-полевого суда. Фёгелейн, переодевшись в гражданскую одежду, пытался пешком бежать из Берлина, но был схвачен.

В бункере фюрера под рейхсканцелярией многих охватывала паника. Шла раздача ампул с ядом. У многих возникали мысли о самоубийстве. Они уже ни на что больше не надеялись…

Когда вечером 29 апреля генерал Вейдлинг собирался выступить со своим докладом о положении в Берлине, он ничего не знал обо всех этих обстоятельствах, ему также не было известно, что Гитлер решился на самоубийство. Генерал все еще верил в возможность прекращения битвы за Берлин, чтобы избавить население и войска от дальнейших потерь.

Генерал Вейдлинг доложил о расположении немецких и советских войск. Затем он коснулся тягот этих боев и психического напряжения, которое эти сражения вызывали у солдат и мирного населения. Он сообщил, что снабжение войск просто катастрофическое.

– Последние сбросы с самолетов грузовых контейнеров над городом составили не более шести тонн грузов, то есть почти ничего! Я позволю себе обратить ваше внимание на то, что в этих контейнерах находилось только от пятнадцати до двадцати фаустпатронов. Этот вид оружия является решающим в уличных боях, и только с этим оружием в руках мы можем эффективно бороться с вражескими танками. Положение безнадежное! Я знаю, – генерал повысил голос, когда заметил недружелюбное выражение на лице Гитлера, – что солдаты сражаются самоотверженно. Однако, к сожалению, – и при этом Вейдлинг посмотрел в сторону Геббельса, – эта храбрость подкреплена надеждами, которые не могут быть реализованы. При этом речь идет о сообщениях в последних ежедневных газетах и о комментарии в газете «Дер панцербэр». То, что написано там, просто ложь…

Генерал не смог продолжить свой доклад, поскольку Геббельс взвился со своего места. В последние минуты министр едва сдерживал себя. Теперь он подскочил к генералу:

– Ложь! Ложь! Вы говорите о лжи! То, что я пишу, или то, что написано от моего имени, всегда верно, всегда по-немецки и всегда правда! Мое слово изменило Германию. Оно сохранится в веках, когда вас, герр генерал, уже давно не будет…

Министр собирался продолжить свою речь. Однако на этот раз его остановил Борман. Неотесанный рейхсляйтер грубо схватил Геббельса за руку и оттащил его от генерала. Вейдлинг побледнел. Но на этот раз он сдержался. Генерал сделал шаг в сторону стола Гитлера и, не отвечая на язвительные замечания министра, произнес громким, теперь всем хорошо слышным голосом:

– Мой фюрер! Позвольте в заключение моего доклада добавить, что со всей вероятностью битва за Берлин завтра закончится. Опыт последней ночи и последних часов свидетельствует о том, что мы не можем больше рассчитывать на снабжение по воздуху. А если у нас не останется больше боеприпасов, то битва все равно закончится!

Последние слова генерал почти выкрикнул. Никто из присутствующих не проронил ни слова. Даже Гитлер и бровью не повел. Наконец, он обратился усталым голосом к бригадефюреру Монке, выясняя его мнение. Генерал войск СС смог лишь подтвердить слова командующего обороной Берлина.

– Позвольте мне, – снова взял слово Вейдлинг, – еще раз вернуться к моему предложению о прорыве в сторону Потсдама. Это последняя возможность, которая у нас остается. Судя по общему расположению советских войск, такой прорыв все еще может быть успешным.

Гитлер отверг это предложение одним движением руки. Он указал на карту с нанесенной обстановкой:

– Я не имею ни малейшего представления, где находятся мои войска. То, что мы нанесли здесь на карту, это сообщения иностранных радиостанций. Мои армии не докладывают больше о своем местонахождении. Только совершенно случайно мы узнали, что командующий группой армий «Висла», генерал-полковник Хейнрици, смещен со своего поста фельдмаршалом Кейтелем. Может быть, и меня уже кто-то сместил. Никто уже не слушается моих приказов. Нет, я остаюсь!

С большим усилием Гитлер попытался привстать со своего кресла. Он подал генералу Вейдлингу руку. Однако генерал все еще не собирается сдаваться.

– Мой фюрер, – продолжил Вейдлинг. – Вы обязаны отдать приказ берлинскому гарнизону. Позвольте нам в этот час принять решение на тот случай, если завтра закончатся боеприпасы. Мои солдаты еще исполняют те приказы, которые я отдаю. Я еще держу войска в руках. Решайте!

Гитлер буквально упал в свое кресло. Он кивком подозвал Кребса. Начальник Генерального штаба поспешно наклонился к Гитлеру, выслушал его тихую речь, наконец что-то сам сказал Гитлеру. В конце концов тот кивнул:

– Прорыв должны осуществлять только те боевые группы, у которых не останется боеприпасов. Все остальные должны сражаться до последнего патрона. Я отклоняю капитуляцию! – Неожиданно Гитлер обратился к генералу Вейдлингу: – Я благодарю вас, герр генерал.

Комендант берлинского гарнизона почувствовал в своей руке вялую, потную руку Гитлера. Ему разрешили уйти. Генерал еще раз посмотрел на Кребса, ожидая от него разъяснений. Однако начальник Генерального штаба повернулся к Борману и о чем-то шептался с ним. Никто больше не обращал внимания на Вейдлинга. И только Аксман, рейхсюгендфюрер немецкой молодежной организации, единственный, кто с самого начала энергично поддерживал план прорыва, предложенный Вейдлингом, покинул кабинет фюрера вместе с генералом. В коридоре бункера он неожиданно остановился:

– Герр генерал, честь имею доложить об отбытии! Я должен вернуться к своим войскам!

Вейдлинг, выйдя из задумчивости, посмотрел на однорукого рейхсюгендфюрера. Войска! Ополченцы, эти бедные, используемые в преступных целях люди, которые все еще сражались на передовой и несли тяжелейшие потери, все еще подчинялись приказам и сохраняли верность присяге человеку, который решил уйти из жизни.

Генерал коротко кивнул и молча подал руку рейхсюгенд-фюреру. После этого он резко повернулся и ушел.

Штаб оперативного руководства ОКВ (Верховного главнокомандования вооруженных сил), который в эту ночь перебрался в Доббин, в 23.00 получил радиограмму из рейхсканцелярии:

«Немедленно доложить мне:

1. Где находятся передовые части армии Венка?

2. Когда они продолжат наступление?

3. Где 9-я армия?

4. В каком направлении прорывается 9-я армия?

5. Где находятся передовые отряды корпуса Хольсте?»

Это был последний приказ Гитлера. Продолжалось ли обсуждение обстановки без Вейдлинга? Уговорил ли все-таки генерал Кребс или кто-то другой Гитлера принять нужное решение?

Но уже нечего было решать. И никто не понимал это лучше, чем сам Гитлер, после того, как в час ночи 30 апреля из штаба оперативного руководства ОКВ доложили:

«1. Передовые отряды армии Венка завязли южнее озера Швиловзе.

2. Поэтому 12-я армия не может продолжить наступление на Берлин.

3. Главные силы 9-й армии окружены.

4. Корпус Хольсте вынужден перейти к обороне».

Берлин остался предоставленным самому себе. Комендант берлинского гарнизона снова прибыл на свой командный пункт. Он приказал немедленно проинформировать командиров отдельных секторов обороны о прошедшем в бункере фюрера обсуждении обстановки и назначил на 10.00 утра отдачу приказов в Бендлерблоке. После того как эта радиограмма была отправлена, дежурный офицер-связист доложил, что телефонная связь с рейхсканцелярией прервана.

Советское командование действительно отдало своим войскам приказ в течение дня начать штурм рейхсканцелярии. Одновременно было приказано окружить территорию зоопарка и сломить сопротивление у подножия зенитной башни. Боевая группа, державшая оборону вокруг зенитной башни в Гумбольдтхайне, уже была отрезана от центра города, а боевая группа, окруженная у башни в Фридрихсхайне, прекратила борьбу.

Утром 30 апреля разгорелась борьба за правительственный квартал. С площадей Потсдамерплац и Белль-Альянсплац советские войска осуществили глубокие вклинения в направлении рейхсканцелярии и сейчас уже находились у здания министерства гражданской авиации. Здесь бойцы немецких боевых групп оказывали неприятелю ожесточенное сопротивление. Они отчаянно защищали руины, сторожевые посты и подвалы фаустпатронами и ручными гранатами. Наряду с немногочисленными солдатами сухопутных войск, люфтваффе и кригсмарине под постоянным обстрелом наступающих красноармейцев находились добровольцы-эсэсовцы из стран Европы и ударные отряды гитлерюгенда.

Остатки французской добровольческой дивизии СС «Шарлемань» нашли свой конец, сражаясь до последнего патрона в здании министерства гражданской авиации. Гауптштурмфюрер СС Фенэ и оба его командира взводов, унтер-офицеры Воло и Аполло, несколько часов тому назад получили из рук бригадефюрера СС Монке Рыцарские кресты. Они оказались последними солдатами этой войны, кому была вручена эта высокая награда. После вручения орденов офицеры вернулись к своим солдатам, чтобы снова устремиться навстречу русским Т-34 и тяжелым танкам ИС-2. Рядом с ними занимала позиции рота испанских добровольцев под командованием гауптштурмфюрера СС Рока. Недалеко от них залегли бойцы из Латвии, Скандинавии и Швейцарии.

Раздавались проклятия и крики на всех европейских языках. Это напоминало времена Крестовых походов, когда представители всех европейских народов сражались и умирали под общим знаменем. Но сейчас все было совсем по-другому. Эти бойцы стали жертвами своей веры. Им внушили, что они призваны сражаться против коммунизма, а следовательно, за Европу, но они не знали, что имелась в виду великогерманская Европа.

Утром 30 апреля генерал Вейдлинг не узнал об этих тяжелых боях. С рейхсканцелярией не было никакой телефонной связи. И хотя связисты из батальона связи корпуса постоянно работали на линии, чтобы устранить разрывы телефонных кабелей, но уже через несколько минут связь снова прерывалась.

Около 10 часов утра комендант гарнизона приветствовал своих командиров секторов обороны. Однако явились не все. Генерал-майор Беренфенгер, генерал-майор Раух и бригадефюрер СС Монке отсутствовали. Вероятно, они не получили радиограмму. Генерал Вейдлинг коротко проинформировал своих офицеров о новом положении и сообщил им приказ Гитлера, согласно которому каждой боевой группе разрешалось прорываться на свой страх и риск. Генерал продолжал:

– Господа офицеры! Мы пока еще солдаты. Мы не оставим наши войска в беде и будем отдавать приказы до последней секунды. Пока я сохраняю командные полномочия в районе обороны, я буду руководствоваться своей солдатской честью. Поэтому я приказываю, в отличие от решения Гитлера, что войска пойдут на прорыв из Берлина сегодня в 22.00. Общее направление – Потсдам. Генерал Венк со своей 12-й армией все еще находится там. Мы установим с ним связь. Вы, господа офицеры, как командиры секторов, имеете полную свободу действий.

Офицеры склонились над картами, которые перед ними разложили начальник штаба и начальник оперативного отдела. Они посоветовались и пришли к единому мнению, что прорыв из окружения вполне возможен. Никто не выдвинул ни одного контраргумента. Было 13 часов дня, когда командиры секторов отправились к своим войскам.

Генерал Вейдлинг отдавал себе отчет в том, что отданный им приказ на прорыв немецких войск из Берлина противоречил указаниям Гитлера. Но генерал понимал, что в этой ситуации он не может поступить иначе, если хочет спасти людей. Впервые за много часов генерал Вейдлинг испытал чувство облегчения оттого, что смог привести к общему знаменателю свой долг и свою совесть. Кроме того, он точно знал, что его сразу же призовут к ответу, как только кто-нибудь в рейхсканцелярии узнает об этом самоуправстве.

Особенность и без того запутанного порядка подчинения заключалась в том, что приказы по Берлинскому оборонительному району проверялись рейхсканцелярией на предмет их соответствия указаниям фюрера, как правило, задним числом. Запросы всегда поступали из аппарата гауляйтера, так как его организации – фольксштурм, гитлерюгенд и т. п. – находились в подчинении у командующего оборонительным районом.

Генерал не уведомил рейхсканцелярию, главное командование сухопутных войск (ОКХ) и бригадефюрера СС Монке о только что отданных приказах. Он хотел подождать развития событий в течение дня, чтобы вечером поставить Гитлера и ОКХ перед свершившимися фактами. Тогда прорыв уже нельзя будет отменить. Генерал надеялся, что в этот день его боевые группы смогут удержаться на своих позициях, чтобы с наступлением темноты организованно выйти из боя.

Однако советские войска продолжали атаковать с неослабевающей силой. Огонь их орудий и танков снова и снова

обрушивался на руины вокруг площади Вильгельмсплац и на район зоопарка. Получившие свежие пополнения советские стрелковые полки в тяжелых уличных боях отбросили слабые силы немецких боевых групп. Немецким войскам приходилось оставлять один дом за другим, одну станцию городской железной дороги за другой. К полудню советские 380, 674 и 756-й стрелковые полки прорвались к зданию рейхстага. Гигантские руины выгоревшего строения с куполом возвышались среди местности, покрытой развалинами. Нигде не было видно ни одного человека.

Красноармейцы с криками «Ура!» штурмовали руины. Сержант Егоров и рядовой Кантария взобрались на купол и подняли красный флаг[17] с советской звездой всего лишь в нескольких метрах над тем местом, где когда-то сияли буквы: «Германскому народу!»

А вечером 30 апреля недалеко от здания рейхстага прозвучал выстрел из пистолета, который закрыл очередную главу европейской истории. Этот выстрел слышали немногие, и эти немногие находились в бункере фюрера под рейхсканцелярией.

Гитлер мертв! Солдаты из личной охраны вынесли его труп и тело его принявшей яд жены в сад рейхсканцелярии, облили их бензином и подожгли. Тем самым была закончена одна из самых печальных глав германской истории.

Но одновременно в Брухмюле, в тридцати километрах к востоку от Берлина, была открыта новая глава истории Германии. В ставку советского маршала Жукова из Москвы прибыли десять тщательно подготовленных немецких коммунистов под руководством видного функционера КПГ Вальтера Ульбрихта.

Известие о смерти Гитлера не вышло за пределы бункера. Берлинцы оставались в неведении. Люди, все равно кто, гражданские или солдаты, в этот момент еще не в состоянии были осмыслить значимость событий. Все их мысли были заняты борьбой за существование. Никто уже больше не верил в спасение извне. Люди в центре Берлина со страхом ожидали конца.

Печать страха лежала и на лицах тех людей, которые связали свою жизнь с судьбой Гитлера. После того как его смерть стала фактом, они теряли самообладание, веру в судьбу и все свои иллюзии. Теперь каждый из них думал только о спасении своей жизни. Многие из ближайшего окружения Гитлера топили свое отчаяние, свой страх и надежды в алкоголе.

Рейхсляйтер Борман и генерал Кребс стали теперь самыми могущественными людьми в бункере под рейхсканцелярией, после того как и Геббельсом овладели разочарование и покорность судьбе. Около 17 часов Борман передал по единственному имеющемуся каналу радиосвязи с внешним миром следующую радиограмму в адрес Верховного главнокомандования вооруженных сил (ОКВ):

«Гроссадмирал Дёниц! Вместо рейхсмаршала Геринга фюрер назначил вас, герр гроссадмирал, своим преемником. Письменные полномочия уже отправлены. С этого момента вы должны принять все необходимые меры, вытекающие из сложившегося положения!»

Генерал Вейдлинг находился на своем командном пункте и отсюда отдавал приказы командирам секторов обороны Берлина. Передача приказов возможна была только по радио или через посыльных. Кто знает, сколько посланных офицеров для поручений и посыльных были в эти часы разорваны на куски вражескими снарядами, убиты пулеметными очередями или раздавлены гусеницами советских танков? Связь с рейхсканцелярией по-прежнему отсутствовала. Только около 16 часов удалось пробиться посыльному бригадефюрера СС Монке, который передал письмо Гитлера. В этом письме фюрер разрешил мелкими группами прорываться из окружения.

Поэтому генерал Вейдлинг, который был полностью отрезан от внешнего мира, решил сам еще раз отправиться в рейхсканцелярию. Как раз в тот момент, когда он прощался со своим начальником штаба – ведь не знаешь, увидишься ли снова, – появился еще один посыльный с командного пункта бригадефюрера СС. Полковник фон Дувфинг сразу передал генералу полученное послание.

«Генералу Вейдлингу немедленно явиться в рейхсканцелярию к генералу Кребсу!

Немедленно остановить все мероприятия, запланированные на 30 апреля!»

Генерал покачал головой:

– Вы понимаете это, Дувфинг?

– Я могу объяснить это только тем, – ответил начальник штаба, – что Гитлер принял другое решение.

– Тогда мы должны же что-то предпринять! – сказал генерал.

Он вдруг оживился. Ведь это его последнее задание! Он приказал принести оперативную карту. Где находится противник? Полковнику фон Дувфингу не требовались долгие объяснения. На карте преобладали красные линии и точки, которые группировались уже совсем близко от собственного командного пункта.

– Герр генерал, – произнес полковник, – по последним донесениям, речь может идти только о часах, пока передовые отряды вражеских клиньев, наступающих на район зоопарка с севера и юга, не соединятся. Крупные силы русских стоят на Потсдамерплац и у вокзала Анхальтер Банхоф. Между площадями Шпиттельмаркт и Александерплац зияет брешь. Отдельные части противника сражаются уже вблизи рейхсканцелярии.

– В таком случае Гитлер, – предположил генерал, – мог заявить о готовности капитулировать.

– Так точно, герр генерал. Но тогда это означает, что мы должны немедленно отозвать все приказы о прорыве. Поскольку если наши войска начнут прорываться во время переговоров о капитуляции и Советы это заметят, то они решат, что мы издеваемся над ними. Тогда они нанесут ответный удар. И тогда будет бойня, настоящая резня! Мы должны спасти то, что еще можно спасти!

– Согласен, – ответил Вейдлинг. – Распорядитесь, чтобы боевые группы оставались там, где они сейчас находятся! Все приказы, имеющие иной смысл, недействительны. А я сам поеду к Кребсу.

Генерал взял с собой двух офицеров, хорошо знавших этот район. И хотя путь от Бендлерблока до рейхсканцелярии составлял всего лишь 1200 метров, он проходил по непросматриваемой местности, представлявшей собой сплошные руины. Генерал и его спутники вынуждены были с большим трудом отыскивать дорогу, пробираясь через руины домов, подвалы и груды камней. То тут, то там офицеры встречали солдат, которые с фаустпатронами в руках приготовились к обороне. Иногда среди них встречались и гражданские, в том числе много женщин, на лицах которых можно было прочесть страх и ужас перед русскими. Промучившись около часа, офицеры наконец добрались до Фоссштрассе.

Контрольные посты эсэсовцев уже были предупреждены о прибытии генерала. Генерала сразу же провели по запутанным подземным переходам бункера в командный центр. Не подвергаясь дальнейшим проверкам, генерал Вейдлинг дошел до кабинета Гитлера. Не говоря ни слова, генерал Кребс завел Вейдлинга в кабинет.

Генерал Вейдлинг совершенно выбился из сил после утомительного пути через руины центра города. Он вытер пот со лба. Однако нигде не было Гитлера. За его большим письменным столом сидел Геббельс. В кабинете находился и рейхсляйтер Борман. И больше никого. Прежде чем Вейдлинг успел задать вопрос, слово взял генерал Кребс. Заметно волнуясь, он рублеными фразами сообщил:

– Герр генерал! Мы ставим вас в известность о следующем. Во-первых: сегодня, во второй половине дня, около 15.50, фюрер покончил жизнь самоубийством. Во-вторых: его труп уже сожжен. В-третьих: само собой разумеется, должно соблюдаться строжайшее молчание о смерти фюрера. Вы должны поручиться головой, что не разгласите эту тайну! В-четвертых: маршал Жуков уже проинформирован по радио о самоубийстве Гитлера. В-пятых: подполковник Зайферт получил от меня приказ установить связь с местными советскими командными инстанциями, чтобы я мог обратиться к их главному командованию. В-шестых: я должен сообщить Советам, что мы просим о перемирии, пока новое правительство не собралось в Берлине. Только тогда мы будем готовы вести переговоры о капитуляции!

Генерал Вейдлинг почувствовал, как кровь пульсирует у него в висках. Его лицо стало мертвенно-бледным. Он протянул руку назад, нащупал спинку стула, сел. У него кружилась голова. Вейдлинг никак не мог вникнуть в смысл услышанных слов. Генерал чувствовал лишь потрясение, которое охватывало все его тело. «Таков, значит, конец, – подумал он. – За это мои солдаты и я сам годами сражались, голодали, мерзли и проливали кровь! А фюрер просто убрался из жизни!»

Окружающие заметили потрясение генерала. Они молча смотрели на него. Наконец, над ним склонился Геббельс:

– Герр генерал! Вскоре будет учреждено новое правительство. Я надеюсь, что вы возьмете на себя обязательство служить ему с той же преданностью и с тем же повиновением, как и прежде?

Генерал Вейдлинг в полной растерянности смотрел на доктора Геббельса. Он совершенно не понимал, что говорит этот человек. Он слышал только необычайно мелодичный голос имперского министра пропаганды, слышал предложения и фразы. Слышал, как он называет фамилии членов нового правительства.

– …рейхспрезидент: гроссадмирал Дёниц, рейхсканцлер: доктор Геббельс, министр иностранных дел: рейхсляйтер Борман, министр внутренних дел: доктор Зейс-Инкварт, военный министр: фельдмаршал Шёрнер…

Вейдлинг вышел из оцепенения, он наконец понял, что здесь происходит, ему стало ясно, что этот тщедушный демонический человечек, несмотря на свой необычайно острый интеллект, все еще не разобрался в ситуации. Генерал поднялся со стула и обратился к Кребсу:

– Позвольте заметить, – голос Вейдлинга звучал сухо, – я не верю в то, что советское Верховное командование пойдет на переговоры, поскольку битва через несколько часов все равно будет выиграна. Я считаю, – его голос стал громче, – что остается только капитуляция! Только в этом случае я могу представить себе возможность того, что Советы будут вести переговоры с германским правительством и закончат войну.

– Это чушь! – кричал Геббельс. – О капитуляции не может быть и речи!

Вейдлинг рывком повернулся, быстро подошел к Геббельсу и крикнул в ответ:

– Герр министр, неужели вы действительно верите в то, что Советы будут вести переговоры с правительством, в котором вы занимаете пост рейхсканцлера?

Доктор Геббельс вздрогнул, как от удара бича. Его глаза сузились, превращаясь в щелочки. Он жадно хватал ртом воздух. Его губы дрожали. Но в этот момент в разговор включился генерал Кребс, пытаясь успокоить министра. И Борман тоже попытался быть посредником. Оба стали уговаривать министра, пока тот наконец не согласился и кивнул, потом повернулся к генералу Вейдлингу. И его обычно очень выразительный голос внезапно прозвучал глухо:

– Ну, хорошо, герр генерал, начинайте процесс капитуляции. Я готов…

Глава 9

Капитуляция

Три офицера собрались 30 апреля около 18.30 за чашкой кофе на командном пункте 1-й зенитной дивизии: генерал-майор Зюдов, генерал-майор Раух и полковник Вёлерман обсуждали меры, которые нужно было принять, после того как первые советские танки подошли к району зоопарка и бункер с обеими зенитными башнями стал передней линией обороны. На столе перед офицерами лежала карта района, на которой они наносили последние данные об обстановке.

Генерал-майор Раух констатировал:

– Не было бы счастья, да несчастье помогло. Вся территория вплоть до Банхоф Зоо не занята противником. Однако нам сообщают о тяжелых боях у моста Корнелиусбрюкке, на площади Савигниплац, на углу Будапестерштрассе и Нюрнбергерштрассе. Гостиница «Эден» потеряна. Соединения войск СС сражаются с мужеством обреченных у Хеерескляй-деркассе.

– Пока у нас есть боеприпасы, я ничего не опасаюсь, – сказал генерал-зенитчик. – Мои зенитки держат под контролем весь район зоопарка.

– Но как долго это будет продолжаться? – спросил Вёлерман. – Кольцо становится все уже. А места для артиллерии остается все меньше. Мои последние орудия стоят в воронках от снарядов и бомб в Тиргартене. Батареи стреляют уже во все стороны. Вы не поверите: хоботы орудийных лафетов цепляются друг за друга, так тесно стало на позициях.

– Ну что же, – продолжал Раух, – итак, давайте готовиться к концу!

– Связь с командующим временно прервана!

– Мои офицеры для поручений докладывают, – заметил Вёлерман, – что с каждым часом становится все труднее добираться до Бендлерблока.

Дрожь, грохот и металлический дребезг потрясли башню. Офицеры вскочили из-за стола. Но уже через несколько секунд они снова сели и спокойно продолжали разговор. За последнее время они уже успели привыкнуть к содроганию зенитной башни управления. Утром несколько советских Т-34 продвинулись до павильона с бегемотами и планетария, расположенных на территории зоопарка. Спаренные зенитки на башне не могли достать стоящие там вражеские танки. А поскольку у наземных войск здесь не было своих противотанковых орудий, боевые машины русских могли беспрепятственно вести огонь по обеим зенитным башням.

Уже после первых выстрелов русские танки добились успеха. Их снаряды легко пробивали стальные экраны на окнах башни, так как их прочность была рассчитана только на силу воздушной волны, возникающей при взрыве авиабомб. Поэтому командные пункты 18-й моторизованной дивизии и 1-й зенитной дивизии, которые располагались в комнатах со стороны зоопарка, были свернуты и перенесены на четвертый этаж. Эти обстрелы не принесли большого вреда. Только помещения, находящиеся с внешней стороны, были разрушены, и обломки кирпичей усеяли крытые проходы. К счастью, помещения, окна которых выходили на север и в которых находились картины и скульптуры из музея кайзера Фридриха, не были повреждены.

Новый командный пункт генерал-майора Зюдова до сих пор не пострадал от вражеских обстрелов. Иногда снаряды попадали в стальные экраны, но вызывали лишь брызжущие вихри искр. Угол столкновения оказался таким, что снаряды не пробивали экран, а рикошетировали от него и отлетали в сторону. И как раз сейчас один такой снаряд снова попал в стальной экран.

Но тут зазвонил телефон. Генерал-майор Раух, который сидел ближе всех к аппарату, снял трубку. На его лице появилось напряженное выражение. Потом лицо генерала выразило удивление и, наконец, растерянность. Совершенно сбитый с толку, он ответил:

– Понял! Спасибо! Конец связи!

Он положил трубку и растерянно посмотрел на двух других офицеров. Прошло несколько минут, прежде чем Раух начал говорить:

– У аппарата был полковник Рефиор. Значит, связь снова действует. Он передал приказ генерала Вейдлинга. Странный приказ…

– Ну, так говорите же, что случилось! – сказал генерал Зюдов.

– Итак, вот приказ генерала Вейдлинга: он разрешает прорываться любому солдату, который уверен в том, что сможет добраться до немецких войск вне Берлина. Правда, в прорыв разрешается идти только ночью, не раньше 20.30. Направление Шпандау – Нойруппин. Ответственность за это несут командиры отдельных секторов обороны.

Раух умолк. Теперь Зюдов и Вёлерман растерянно смотрели на командира дивизии. Все молчали, пока Раух не взял себя в руки:

– Это все! Больше ничего!

Три офицера переглянулись, потерянно отодвинули в сторону кофейные чашки, ничего не понимая, барабанили пальцами по столу.

– Это ужасно! – пробормотал себе под нос Зюдов.

– Я не могу понять Вейдлинга, – громко произнес Вёлерман. – О чем он только думал, отдавая такой приказ?

– Может быть, он сошел с ума, как и все остальные в рейхсканцелярии, – проворчал Раух. – Я еще никогда не получал такого странного приказа! Мы запросим их еще раз.

Раздался стук в дверь. Вошел полковник фон Гильза, командир артиллерийского полка. Он удивленно уставился на трех офицеров, которые что-то возбужденно обсуждали. Лишь постепенно полковник понял причину волнения. Он также был крайне удивлен, как и все остальные. Однако успокоился первым.

– Я немедленно отправляюсь на свой командный пункт. У нас не очень много времени. А надо еще кое-что подготовить.

Как раз в тот момент, когда полковник покидал комнату, телефон зазвонил во второй раз. Снова трубку снял генерал Раух. И опять на его лице отразились удивление и озадаченность. Снова прошли минуты, прежде чем генерал пробормотал «Понял!». Поколебавшись, он положил трубку.

– Теперь я вообще ничего не понимаю, – тихо сказал Раух.

Два других офицера встали из-за стола и подошли к Рауху. Тот нервно потирал прижатые друг к другу ладони. Наконец, подал голос:

– Кругом – марш! Звонил полковник фон Дувфинг. Прежний приказ отменяется. Теперь он звучит так: будет расстрелян каждый, кто попытается покинуть Берлин! Борьба продолжается. До последнего патрона и до последнего человека! Одни идиоты кругом! Я должен срочно явиться к генералу Вейдлингу в рейхсканцелярию. Понимай как хочешь – во всяком случае, я понять этого не могу!

Генерал Раух взял свою чашку, допил уже остывший кофе и еще раз посмотрел на двух других офицеров, которые все еще озадаченно молчали.

– Я иду! Приказ есть приказ!

Зюдов и Вёлерман остались одни. Они погрузились в глубокую задумчивость. Но очередной снаряд, попавший в оконный экран, вывел их из задумчивости и возвратил к действительности. Оба офицера начали взволнованно обсуждать противоречивые приказы, отданные в течение такого короткого времени, и никак не могли найти решение этой загадки. Они предположили, что генерал Вейдлинг потерял самообладание, за что никто не вправе упрекнуть его при тех нечеловеческих нагрузках, которым он был подвержен все последнее время. Говорили о предательстве, о капитуляции, о борьбе до последнего человека и обо всех тех возможностях, которые могут появиться при таком запутанном положении.

В комнату снова возвратился полковник фон Гильза.

– Что, собственно говоря, происходит? Генерал Раух передал мне командование дивизией, пока он сам находится в рейхсканцелярии. Итак, прорыв отменен. И что теперь?

Такой же вопрос задавал себе в это же самое время генерал Вейдлинг. Он вызвал в рейхсканцелярию полковника фон Дувфинга, чтобы тот сопровождал генерала Кребса. Однако до сих пор так и не удалось пройти к позициям русских. Подполковник Зайферт, который в качестве первого парламентера пытался перейти к противнику, был задержан собственными солдатами.

До солдат, которые уже несколько дней без передышки и без сна вели непрерывные бои на подступах к рейхсканцелярии и которые достигли состояния транса, наступающего, когда перейдена верхняя граница человеческих возможностей, дошли слухи о предстоящей капитуляции.

Это слово проносилось по рядам последних рот испанских, латышских, французских и скандинавских добровольцев-эсэсовцев. Оно дошло до бойцов фольксштурма, которые передали его дальше. Его услышали юноши из отрядов гитлерюгенда, его слышали и бойцы из дивизий сухопутных войск, которых в ходе непрерывных боев оттеснили к рейхсканцелярии.

– Измена!

Бригадефюрер СС Крукенберг, командир дивизии СС «Норд-ланд», был проинформирован комендантом берлинского гарнизона о том, что на его участке линию фронта должен перейти парламентер. Но генерал СС, объятый ужасом в связи с неизбежностью конца, схватился за пистолет и стал стрелять в группу офицеров с белым флагом. К счастью, нескольким решительным офицерам удалось предотвратить дальнейшее несчастье. И только адъютант подполковника Зайферта получил легкое ранение.

В ночь на 1 мая с помощью разъяснительных сообщений все-таки удалось успокоить все воинские части. Только после этого генерал Кребс, полковник фон Дувфинг, латышский обер-лейтенант Нейландис, выступающий в роли переводчика, и неизвестный солдат, который нес белый флаг, без помех прошли через немецкие позиции. Перед советскими позициями парламентеров встретил русский полевой караул и отвел их на ближайший командный пункт батальона. Часы показывали ровно 3 часа ночи, когда командир советского батальона передал своему начальству по телефону сообщение о прибытии немецких парламентеров. Дальше все шло без задержек. Четыре немецких парламентера ничего не могли рассмотреть в кромешной тьме. Они лишь заметили, что находятся в каком-то бункере в центральной части города, где разместился штаб советской дивизии. Но и здесь никто не собирался вести переговоры с парламентерами. Советский переводчик проводил парламентеров через запасной выход к ожидающему их автомобилю. Русский водитель быстро довез немцев до командного пункта 8-й советской гвардейской армии.

Генерал Кребс и полковник фон Дувфинг заметили, что их автомобиль остановился перед зданием эпохи кайзера Вильгельма. Еще хорошо сохранился большой роскошный портал, над которым несли караульную службу каменные голуби мира. Над входом можно было прочесть «Шуленбургринг, 2». Генерала Кребса, полковника фон Дувфинга и обер-лейтенанта Нейландиса быстро проводили в квартиру на первом этаже, в то время как солдата с белым флагом задержала охрана.

Три офицера германской армии оказались перед генералом армии Чуйковым, командующим 8-й гвардейской армией. Это был тот самый генерал, который больше двух лет тому назад оборонял Сталинград и удержал город, а сейчас получил приказ завоевать Берлин. Офицеры обменялись сухим, формальным приветствием. Генерал Чуйков жестом предложил немцам высказаться.

– Генерал пехоты Кребс просит господина генерала армии о разговоре с глазу на глаз, – начал латышский обер-лейтенант. – Герр генерал должен передать чрезвычайно важное и особо секретное послание.

– Мой военный советник, – кратко заявил Чуйков, – останется здесь. Я уполномочен выслушать вас.

Кребс, бледный от бессонной ночи, говорил, повернувшись к Нейландису. Тот переводил:

– 30 апреля Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством. Немецкие войска не проинформированы об этом.

Чуйков остался совершенно невозмутимым. Его коренастая фигура застыла в одной позе.

– Я это знаю, – спокойно ответил он.

Кребс был явно смущен. Он ожидал, что вызовет своим сообщением удивление и замешательство. Однако ничего подобного не происходило. Лица советских офицеров оставались равнодушными. Тогда Кребс положил на стол письмо. Это было послание Геббельса, который предлагал перемирие, но не капитуляцию. Русский офицер перевел письмо. Чуйков долго молчал, прежде чем снова обратился к Кребсу:

– Вы уполномочены предложить безоговорочную капитуляцию?

В настоящий момент генерал Кребс не знал, что он должен ответить. Он пытался еще раз сослаться на послание Геббельса. Что капитуляцию может одобрить только новое правительство, но его нет в Берлине. По словам Кребса, он хотел бы предложить и добиться только временного перемирия.

Повелительным жестом Чуйков прервал поток речи начальника Генерального штаба сухопутных войск и переводчика. Русский генерал сурово спросил:

– Вы предлагаете безоговорочную капитуляцию или нет?

Теперь уже Кребс вскочил со своего места. Он не мог больше сдерживать себя. Он начал говорить по-русски. Генерал, который долгое время работал в Москве военным атташе, владел русским языком так же хорошо, как и своим родным. Он еще раз сказал о том, что в Берлине не могут решить вопрос о капитуляции. Он вызвался лично поехать к гроссадмиралу Дёницу.

– Только несколько дней, несколько часов прекращения огня!

Но Чуйков снова прервал его. Он отдал приказ одному из своих офицеров связаться с советской Ставкой в Москве и передать туда просьбу немцев. Генерал Кребс считал, что ему удалось выиграть время, и он не замолкал ни на минуту. Однако Чуйков, на которого поток речи генерала не производил никакого впечатления, все чаще прерывал его. Через десять минут в комнату вошел офицер-связист и передал Чуйкову записку.

Генерал армии Чуйков встал и сурово посмотрел на Кребса:

– Безоговорочная капитуляция! Да или нет?

Кребс снова пытался уйти от прямого ответа, ссылался на особое положение, в котором он находился. Однако Чуйков остался непреклонен. Наконец, Кребс прекратил свою игру. Он попросил послать полковника фон Дувфинга назад в рейхсканцелярию, чтобы проинформировать Геббельса о состоянии переговоров и спросить о дальнейших указаниях.

Чуйков удовлетворенно кивнул:

– Согласен!

Полковника фон Дувфинга, обер-лейтенанта Нейландиса и солдата с белым флагом отвели к немецким позициям. Генерал Кребс остался один на командном пункте Чуйкова. Советский майор и другие офицеры сопровождали немецких парламентеров до передовой. Среди них находились и русские связисты, которые должны были проложить прямую телефонную линию в рейхсканцелярию.

Тем временем наступил день. Во время быстрой, но тягостной поездки по улицам Берлина немецкие парламентеры видели, какой огромный ущерб нанесли городу бои последних дней. И сегодня воздух содрогался от грохота выстрелов бесчисленных русских батарей. Реактивные снаряды «сталинских органов», которые заняли позиции на широких улицах Берлина, беспрестанно падали на немецкие опорные пункты в районе зоопарка, в Тиргартене и у рейхсканцелярии. Мины тяжелых минометов пронзительно свистели и глубоко зарывались в руины домов. Эскадрильи советских бомбардировщиков открывали праздник международной солидарности трудящихся 1 Мая атакой с бреющего полета на обе зенитные башни, расположенные на территории Берлинского зоопарка.

Остатки дивизии «Мюнхеберг» отошли с боями к зоопарку. Командный пункт дивизии находился в аквариуме. Вокруг стоял невообразимый грохот, огонь и зловоние. Взад-вперед сновали офицеры и солдаты. Обстановка менялась каждую минуту. Воронки от снарядов и бомб плотно покрывали землю. Невозможно было свободно пройти и пяти метров, как путь преграждала новая воронка. Дорожное покрытие улиц было разбито, асфальт растрескался, булыжные мостовые перекопаны. Из входов на станции метро и городской железной дороги исходило такое зловоние, что хоть святых выноси. Там рядом друг с другом и друг на друге лежали десятки и сотни убитых и раненых.

Генерал-майор Муммерт, который за два последних дня был еще трижды ранен, не знал покоя. Он перебегал от одной позиции к другой, от одного окопа, где залегли его солдаты, к другому. Генерал подбадривал своих бойцов, призывал их держаться. Солдаты теснее смыкали ряды, еще крепче сжимали в руках фаустпатроны и автоматы. Они видели, что их генерал, правая рука которого была на перевязи, сам находился на передовой и сам участвовал в ближнем бою против накатывающихся на их позиции русских Т-34. И солдаты не сдавались. Дивизия «Мюнхеберг», насчитывающая теперь не более батальона, держалась стойко.

Фельдфебель Хартман залег со своим взводом напротив гостиницы «Эден», которую несколько часов тому назад заняли русские. Едва бойцы поднимали головы, как русские снайперы и пулеметчики открывали огонь. Солдатам приходилось ползать от воронки к воронке по-пластунски, плотно прижавшись к земле, чтобы поднести боеприпасы, перевязать раненых или смениться.

– Вот тебе на! – крикнул ефрейтор Рамлау. – Извольте радоваться! Это последняя лента!

Он передал унтер-офицеру Райнварту, который лежал за пулеметом MG 42, пулеметную ленту, которую тот тотчас заправил. Они окопались за баррикадой из потрескавшейся каменной кладки. Рамлау и Райнварт остались одни, после того как третий номер пулеметного расчета, незнакомый сапер, несколько минут тому назад был убит осколком снаряда. Рамлау оттащил убитого в сторону, чтобы освободить место для ящиков с патронами. Но сейчас опустел и последний ящик. Рамлау выбросил его из укрытия, и тот скатился с развалин стены. С противоположной стороны улицы тотчас начал строчить пулемет. Он бил длинными очередями по руинам, и через несколько секунд от патронного ящика остались только щепки.

Рамлау скорчил рожу и ухмыльнулся.

– Ха, ха, снова попался, иван! Строчи, строчи, товарищ, и у тебя патроны скоро кончатся!

Райнварт сердито посмотрел на него:

– Когда ты только заткнешь свою дерзкую глотку, наглец! Ты меня с ума сведешь своей глупой, дурацкой болтовней!

Рамлау опять ухмыльнулся:

– С умом или без ума – да какая разница, все равно скоро здесь всем нам конец!

– Но только не мне, дорогуша! Я не позволю Иванам вот так просто сцапать меня!

– А ты думаешь, я им дамся? Я знаю этих товарищей как облупленных, я вообще не придаю им никакого значения.

Как только мы расстреляем последнюю ленту, то сразу делаем ноги. Я знаю тут все ходы и выходы – мы пробьемся и где-нибудь незаметно исчезнем!

У них за спиной прозвучали шаги. Потом раздался грубый голос:

– Вы что, совсем чокнулись или нет?!

Одновременно с этим возгласом к ним на позицию ввалился человек. Это был Хартман.

– Идиоты! – прорычал фельдфебель. – У вас нервы как у законченных идиотов! Разве вы не видите, что иван уже засел в Государственном театре? Нам надо убираться отсюда! Рота уже ушла! Я вас повсюду искал, а вы улеглись здесь, словно хотите остаться. А ну-ка, давайте поднимайтесь!

Они выскочили из своей норы, Райнварт нес на плече пулемет, Рамлау прихватил карабин убитого сапера и патроны. Они перебежками начали отходить назад. Русские пулеметы лаяли за их спиной, как кровожадные псы. Но им удалось оторваться. У здания аквариума они натолкнулись на товарищей из своего взвода, которые тоже пробились сюда. Капитан-танкист собирал бойцов, распределял их по группам, выйдя вперед.

– К бункеру в зоопарке!

Они понеслись дальше под плотным огнем противника, спотыкаясь, перебирались через воронки, продирались сквозь дыры в кирпичных стенах, перепрыгивали через трупы, жадно хватали ртом воздух и снова мчались, кашляя, сквозь чад и дым. Вблизи бункера ПВО шум боя становился все громче. Непрерывно стреляли зенитки. Снаряды с воем летели вдоль Будапестерштрассе, где советские штурмовые отряды приближались к мемориальной церкви кайзера Вильгельма.

– Послушай, дружище, – пропыхтел Рамлау, – а раньше здесь гуляли шикарные куколки! Бог мой, какие куколки тут были, говорю я тебе, куколки в шелку и бархате!

Из развалин одного из домов неожиданно появился какой-то капитан, он жестом остановил бегущих бойцов и позвал их к себе.

– Оставайтесь здесь, ребята! Слушай мою команду. Приказ генерала: сейчас идем в контратаку в направлении рейхсканцелярии!

Тут мимо них проехало три танка. Рева моторов и лязга гусениц совсем не было слышно в грохоте разрывов. На их башнях виднелись кресты.

От неожиданности Рамлау открыл рот.

– Ребята, я не сплю? Танки? У нас еще есть танки?

Хартман сдвинул каску на затылок.

– Шесть лет я просидел в этих стальных коробках, а теперь скоро буду топать босиком в пешем строю!

– Да брось ты, – ухмыльнулся Рамлау. – После окончательной победы мы все бесплатно получим по народному автомобилю с деревянным карбюратором.

– Ребята, поспешите! – крикнул Райнварт. – Иначе мы отстанем! Давайте держитесь за танками!

Боевая группа дивизии «Мюнхеберг» пошла в контратаку. Тяжело дыша, бойцы побежали за танками, прижимая к себе свое оружие, и подтянулись к идущим впереди. Они влились в группу пехотинцев из 18-й моторизованной дивизии. Офицеры коротко совещались между собой. Затем танки снова пришли в движение. Русские стреляли как одержимые, однако они были не в состоянии остановить стремительно развивающуюся контратаку. Танки своими пушками быстро навели порядок, в течение нескольких секунд они подавили пулеметные гнезда противника.

– Перед нами иваны!

Солдаты бросились в укрытие. Но боевые машины продолжали катиться дальше. Строчили пулеметы. Фельдфебель Хартман пробежал дальше вперед, выглянул из-за каменной стены. Теперь он увидел ивана прямо перед собой. Кроме того, он заметил группу людей с белым флагом. Однако было слишком поздно. Немецкий пулемет открыл огонь по группе парламентеров. На той стороне в воздух взлетели комья земли и грязи.

– Прекратить огонь! – крикнул Хартман. – Прекратить! Это парламентеры!

– Чушь! – ответил ему чей-то голос. – Это немцы! Это псы! Перебежчики! Предатели!

– Заткнись, придурок, – заорал в ответ фельдфебель. – Разве вы не видите, что они идут к нам?

Теперь уже все бойцы боевой группы дивизии «Мюнхеберг» заметили парламентеров. Несколько офицеров выскочили из укрытия, прекратили огонь и направились навстречу группе парламентеров. Хартман снова навел порядок в своем взводе, который спешил за выдвинувшимися вперед танками. Когда они проходили мимо того места, где немецкий пулеметчик[18]обстрелял группу парламентеров, увидели двух мертвых русских офицеров. Здесь же стоял немецкий полковник и разговаривал с офицерами-танкистами.

– Полковник фон Дувфинг, – услышал Хартман, проходя мимо, – я только что был в штабе советского командования и возвращаюсь в рейхсканцелярию!

Полковник вместе со своими спутниками попал под эту пулеметную очередь. Два русских офицера, майор и лейтенант, погибли. Обер-лейтенант Нейландис был легко ранен. Полковник фон Дувфинг отослал латышского офицера назад, чтобы тот доложил генералу армии Чуйкову о случившемся, а затем приказал связать его с ближайшего командного пункта с рейхсканцелярией.

В первой половине дня полковник фон Дувфинг еще раз прошел тем же путем до командного пункта советской 8-й гвардейской армии. Он добрался туда только к полудню. Русские офицеры сразу пропустили полковника. Он принес сообщение, что министр доктор Геббельс хочет лично переговорить с Кребсом, прежде чем тот в конце концов сможет прийти к окончательному решению.

Генерал Кребс попросил, чтобы генерал Чуйков снова переговорил с ним. Тот согласился. Когда начальник немецкого Генерального штаба сухопутных войск, выглядевший усталым и изможденным, изложил русскому командующему желание Геббельса, тот коротко ответил:

– Я прикажу отвезти вас назад. Передайте своему правительству: безоговорочная капитуляция!

Генерала Кребса и полковника фон Дувфинга в 13.08 отпустили и проводили к выходу. Уже давно наступил полдень. Яркое майское солнце сияло над смертельно раненным городом. Оба офицера облегченно перевели дух. К зданию подъехал советский разведывательный бронеавтомобиль. Молоденький капитан предложил им занять место в броневике.

Вскоре немецкие парламентеры прибыли в рейхсканцелярию. Геббельс, Борман, Бургдорф и Вейдлинг уже начали терять терпение. Геббельс приказал привести офицеров, которые, кажется, уже совершенно выбились из сил, в кабинет Гитлера. Министр начал дебаты в своей излюбленной деятельной манере:

– Что говорят Советы? Они согласны с моим предложением?

Генерал Кребс отвечал спокойно. Каждое предложение он произносил, растягивая слова, громко и четко, так что каждый из присутствующих хорошо слышал его. Он сообщил, что советское Верховное командование требует безоговорочной капитуляции на всех фронтах, в том числе и на Западном фронте, где сражаются армии союзников. Оно дало согласие на то, чтобы новое имперское правительство собралось в Берлине. Советы гарантируют доставку гроссадмирала Дёница в столицу рейха.

– Да, а как обстоит дело с предложенным перемирием? – нетерпеливо вставил свое замечание Геббельс.

– Герр министр, – ответил Кребс, – Советы категорически отклоняют перемирие. Речь может идти только о капитуляции!

– Капитуляция, – протяжно повторил Геббельс. – Капитуляция, но это же конец!

– Герр министр, – на этот раз в разговор вмешался генерал Вейдлинг. – Я как командующий Берлинским оборонительным районом допускаю капитуляцию. Борьба в городе стала совершенно бессмысленной. Ежечасно погибают сотни людей.

– Я не разрешаю капитуляцию! – резко запротестовал Геббельс. – Для меня последняя воля фюрера священна, а он запретил капитулировать. Национал-социалист никогда не капитулирует!

– Я позволю себе обратить ваше внимание на то, – настаивал Вейдлинг, – что мы должны в интересах германского народа принять именно такое решение. Я предлагаю, чтобы мне позволили еще раз связаться с советским командованием. Стоит попытаться избежать дальнейшего кровопролития!

Генерал Кребс, который в этот день впервые увидел ужасные разрушения в городе, поддержал генерала Вейдлинга. Начальнику Генерального штаба удалось уговорить Геббельса предоставить командующему Берлинским оборонительным районом свободу действий. А когда к предложению Кребса присоединились Борман и Бургдорф, Геббельс окончательно сдался.

– Герр генерал Кребс, – обратился министр к начальнику Генерального штаба, – вы самый старший по званию офицер в рейхсканцелярии, поступайте по совести!

Доктор Геббельс оставил трех генералов и рейхсляйтера одних. Тогда Вейдлинг предложил Кребсу осуществить наконец сегодня прорыв, запланированный на завтрашний вечер. Тем самым удалось бы перебросить на запад хотя бы часть войск.

– Дальнейшая борьба в руинах Берлина совершенно бессмысленна!

– Я понимаю вас, герр Вейдлинг, – ответил Кребс. – Хорошо, делайте то, что считаете нужным! Я прошу вас только об одном: все приказы должны отдаваться из рейхсканцелярии. Это возможно?

– Так точно, – подтвердил Вейдлинг. – Мой батальон связи контролирует нужные частоты. Мы можем в любое время связаться друг с другом.

– Тогда все в порядке! Отдавайте свои приказы! Но будьте в нашем распоряжении, чтобы мы могли в любое время переговорить с вами здесь, в рейхсканцелярии!

После того как генерал Вейдлинг попрощался, возвратился Геббельс. Он снова вызвал к себе Кребса, Бормана и Бургдорфа. Они недолго посовещались вчетвером. Теперь они знали, что нет никакой возможности вести переговоры с русскими. Оставался только прорыв из окруженного города. Геббельс предложил сообщить Дёницу о кончине Гитлера.

В 15.15 в Шлезвиг-Гольштейн ушла последняя радиограмма из рейхсканцелярии:

«Гроссадмирал Дёниц!

Вчера в 15.30 фюрер скончался. Завещанием от 29 апреля вам передается должность рейхспрезидента. Вам самому предоставляется право решить, в какой форме и когда проинформировать об этом войска и общественность!»

Во второй половине дня с быстротой молнии по Берлину распространился слух, что Гитлер мертв. Это известие привлекло к себе внимание людей в бункерах, на станциях метро, в подвалах домов, в руинах зданий, солдат в окопах, в воронках от снарядов и бомб и на позициях. Пока еще никто не хотел верить в это известие. С каждым часом все ощутимее становились растерянность, уныние и отчаяние.

Боевые группы дивизии «Мюнхеберг», которые закрепились недалеко от большого бункера ПВО в зоопарке, узнали эту новость от гражданского населения. Измученные старики, женщины и дети высыпали на улицу из бункеров и бомбоубежищ, приставали к каждому солдату и спрашивали, правда ли, что Гитлер мертв и что вермахт хочет капитулировать. Офицеры и рядовые ничего не могли сказать в ответ, так как сами толком ничего не знали. Многие приходили в отчаяние. Другие оживленно беседовали и говорили о прорыве. Это новое ключевое слово, которое будоражило умы. Прорыв! Никто не знал, куда именно. Но только подальше от русских! Женщины и девушки толпились у командных пунктов, собирались у последних бронетранспортеров, старались не покидать группы солдат. Лишь немногие из них таскали с собой скудные пожитки. Теперь речь шла только о том, как бы спасти свою жизнь.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, русские усилили свои атаки. Они проникали в шахты метро и городской железной дороги, решительно проталкивались сквозь толпы перепуганных горожан, не раздумывая, пристреливая каждого, кто вставал у них на пути, а затем снова выбирались наверх – уже в тылу немецких позиций. Немецкие солдаты вынуждены были держать круговую оборону. Отдельные опорные пункты стояли до тех пор, пока их защитники не падали под ударами прикладов красноармейцев.

Но, несмотря на безвыходность положения, офицеры и рядовые сражались ожесточенно. Крики и жалобы простых берлинцев, вопли и стоны изнасилованных женщин заставляли их собраться с последними силами. Уже некому было заботиться о раненых – не стало ни медикаментов, ни перевязочных материалов.

Фельдфебель Хартман со своим взводом сумел с боем отойти с Будапестерштрассе. Боеприпасы подходили к концу. Бойцы выходили из трудного положения, лишь находя патроны и гранаты у мертвых солдат.

Когда Хартман со своими бойцами отдыхали у стены дома, наиболее удаленной от противника, к ним неожиданно подошел офицер для поручений из штаба дивизии.

– Нет ли среди вас берлинца?

– Я здесь! – отозвался Рамлау.

– Отлично, – сказал офицер. – Тогда пойдемте со мной на командный пункт дивизии!

Офицер объяснил, что дивизия хочет сформировать ударный отряд, который должен разведать путь для прорыва из города.

– Ребята, прорыв!

– Мы смываемся!

– Вон из этой неразберихи!

Солдаты взволнованно выкрикивали эти фразы, перебивая друг друга. Офицер заметил, что сказал лишнее. Однако Хартман успокоил его:

– Герр обер-лейтенант, если вам нужны добровольцы, то мы все пойдем с вами!

– Так точно! – эхом отозвался взвод.

Полчаса спустя фельдфебель Хартман получил задание от генерал-майора Муммерта прорваться со своим взводом до моста Шпандауэр-брюкке, захватить мост и удерживать его для обеспечения прорыва дивизии. Двадцать бойцов готовились к выступлению. Рамлау, который хорошо ориентировался в этом районе, повел взвод на запад. Бойцы шли плотным строем, чтобы не терять связи с направляющим. Продвижение вперед крайне затруднялось, так как улицы были запружены многочисленными группами отходивших в западном направлении раненых и гражданских лиц (что было, в общем, бесполезно – с 25 апреля Берлин был окружен Красной армией. – Ред.).

Советская артиллерия обстреливала главные улицы, ведущие из центра города к западным пригородам, что приводило к потерям среди беженцев. Взвод Хартмана держался сплоченной группой. Однако прошли часы, прежде чем они добрались до моста. Сам мост не имел никаких видимых повреждений, нигде не видно было русских. Хартман поднялся во весь рост:

– Вперед, ребята! Марш, марш!

Изголодавшиеся, измученные и грязные бойцы еще раз собрались с силами и побежали по мосту. И тут начался яростный артиллерийский обстрел. Взрыв следовал за взрывом. Мост дрожал. Но держался. Снаряды падали в воду и взрывались у въезда на мост. Русские захватили цитадель Шпандау и установили там батарею. К счастью, они слишком поздно заметили ударный отряд Хартмана. И когда вскоре первые вражеские пехотинцы устремились к мосту, взвод Хартмана встретил их смертоносным пулеметным огнем. Мост Шпандауэр-брюкке остался в руках немцев. В штаб дивизии был отправлен связной, а уже оттуда генерал Вейдлинг получил следующую радиограмму:

«С боем расчищен путь для прорыва!»

Гарнизон зенитных башен до сих пор ничего не слышал о кончине Гитлера. И только в 16.45 к полковнику Вёлерману явился для доклада подполковник Фрике, командир батальона связи корпуса. Подполковник тихим, дрожащим голосом произнес, что только что принял радиограмму, в которой сообщалось, что Гитлер мертв. Вёлерман был так ошарашен этим известием, что сначала не мог в него даже поверить.

– Может быть, это вражеская пропаганда? – неуверенно спросил он.

– Да нет, – ответил Фрике. – Хотя русские тоже с полудня сообщали об этом, только что немецкое правительство передало радиограмму «Всем, всем!».

– Это просто невероятно! – возразил Вёлерман. – Прежде чем что-либо предпринять, подождем подтверждения от командующего оборонительным районом. Сейчас мы должны позаботиться только о том, чтобы войска пока ничего не узнали, чтобы избежать паники.

Но прежде чем полковник успел уведомить обоих генералов в зенитной башне, расположенной в зоопарке, пришло еще одно сообщение, на этот раз радиограмма от генерала Вейдлинга из рейхсканцелярии:

«С наступлением темноты комендантам отдельных секторов обороны города предоставляется право с имеющимися в их распоряжении войсками самостоятельно предпринимать попытку прорыва из Берлина! Цели и задачи остаются прежними, как уже было определено в приказе от вчерашнего дня!»

В то время как командиры обсуждали этот приказ, собравшись в зенитной башне, слух о прорыве уже дошел и до войск, занимавших позиции в зоопарке. С быстротой молнии сообщение разнеслось по всем этажам и углам зенитной башни, забитой людьми. Эта новость вызвала чрезвычайное беспокойство и всеобщее смятение. Все кричали, перебивая друг друга, все наперебой задавали вопросы, все суетились, мешая друг другу. Здесь собралось до 1500 человек – наряду с зенитчиками много раненых и гражданских лиц, в основном женщин и девушек, которые укрылись здесь и которые с огромным беспокойством ожидали развития событий.

В эти часы башня напоминала пчелиный улей. Тяжелораненые начали кричать, просить, умолять. Женщины досаждали офицерам просьбами не оставлять их здесь одних. Некоторые молодые солдаты говорили об измене и трусости. Один капитан-пехотинец вел себя как сумасшедший. Он хотел взять в свои руки командную власть и собирался сместить генералов, чтобы со своими солдатами продолжить борьбу.

Встревоженный полковник Вёлерман поспешил на командный пункт 1-й зенитной дивизии, командир которой одновременно был и комендантом зенитной башни. Когда он вошел в комнату, то обнаружил там группу офицеров, которые ждали приказов. Генерал-майора Зюдова не было на месте. В настоящий момент он совершал обход оборонительных позиций за пределами зенитной башни.

Полковник Трост, командир зенитного полка, громко заявил, перекрывая шум:

– Мы должны действовать, пока не стало слишком поздно!

Полковник Вёлерман, призывая к порядку, сказал:

– Господа офицеры, в качестве заместителя генерала я временно беру командование на себя! Я приказываю вам немедленно вернуться в свои воинские части и позаботиться о спокойствии и порядке. Я призываю вас выполнить свой долг офицера и не предпринимать ничего, что может повредить войскам. В установленное время вы получите все необходимые приказы от меня или от генерала!

Сам же полковник Вёлерман отправился на обход башни. В сопровождении лишь своего адъютанта он проходил этаж за этажом. Находя убедительные слова, он пытался успокоить женщин и девушек, раненых и запуганных. Лишь молодой капитан-пехотинец не собирался сдаваться. Как и прежде, он кричал о трусости, об измене народу, о происках людей Зейдлица (Зейдлиц-Курцбах – генерал артиллерии, глава Союза немецких офицеров и заместитель председателя Национального комитета «Свободная Германия». – Пер.\ Тогда Вёлерман подошел к нему и достал свой пистолет.

– Если вы сейчас же не заткнете свою глотку, я пристрелю вас на глазах ваших солдат, как шелудивого пса! Убирайтесь в свое подразделение!

Только тогда капитан сразу сбавил тон и повел себя смирно. Постепенно в башне стало спокойно. Солдаты и женщины занимались своими делами. Офицеры распределяли людей в своих боевых группах, выставляли посты. Зенитчики вели огонь из своих зениток до тех пор, пока стволы орудий не раскалились добела.

Битва продолжалась. Маршал Жуков приказал своим артиллеристам вести ураганный огонь. С 18.30 сотни русских орудий всех калибров непрерывно обстреливали город, выпуская по нему град снарядов и ракет. Городу наносились новые раны, возникали новые пожары, новые руины образовывались на улицах и площадях Берлина. Снова сотни людей умирали ужасной смертью.

Затем вражеский артиллерийский огонь внезапно смолк. Теперь в бой вступили танки и бронетранспортеры, за ними следовали батальоны распаленных красной пропагандой солдат. Немецкие защитники города собрались с силами на последний бой. Они вынуждены были отступать под напором неприятеля, имеющего подавляющее преимущество. В эти часы немцы потеряли станцию метро «Цоо». На Бранденбургских воротах реяло красное знамя. После продолжавшихся несколько дней боев мост Вайдендаммбрюкке оказался в руках у русских. Красноармейцы штурмовали мосты Потсдамер-брюкке и Бендлербрюкке. Пришлось оставить площадь Потсдамерплац, по улице Лейпцигерштрассе уже катили русские танки Т-34 и тяжелые ИС-2.

Около 20 часов вечера генерал Вейдлинг вновь прибыл в Бендлерблок. Его миссия в рейхсканцелярии была выполнена. Там царила такая суматоха, что генерал предпочел ожидать конца со своими войсками. Он наспех попрощался с Геббельсом, Кребсом, Бургдорфом и Монке, а затем в сопровождении полковника фон Дувфинга поспешил по берлинским развалинам назад.

Полковник Рефиор с нетерпением ожидал прибытия командующего Берлинским оборонительным районом. До сих пор он в одиночку вел все служебные дела. Теперь он доложил о новой ситуации, которая возникла в связи с последним крупным наступлением русских. Была потеряна связь со всеми секторами обороны без исключения. Ни один сектор не докладывает больше об обстановке. Пока можно связаться по телефону только с зенитным бункером управления.

Генерал собрал офицеров своего штаба на короткое совещание. Общее положение было безнадежным. Любая попытка прорыва будет стоить большой крови. Никто не знал, находились ли еще в руках немцев те мосты, которые совсем недавно захватили бойцы дивизии «Мюнхеберг». Генерал сказал:

– Господа офицеры! Мне совершенно ясно, какое решение я должен принять! Я предоставляю каждому из вас возможность изложить свою точку зрения. Я буду считаться с любым решением, которое вы примете.

Но здесь нечего было особенно и раздумывать. Командующий и оба начальника его штаба были едины во мнении. Остался только один выход: капитуляция!

– Я благодарю вас, – произнес Вейдлинг, сохраняя самообладание, и встал из-за стола. – Господа офицеры, я отдам последний и самый тяжелый приказ, который может отдать офицер. Я капитулирую!

Оба полковника тоже встали со своих мест. Не проронив ни слова, они пожали руку своему генералу.

– Я хотел бы поговорить со всеми офицерами, унтер-офицерами и рядовыми моего командного пункта. Известите также полковника Вёлермана и его офицеров!

Было уже 20.30, когда в зенитном бункере управления зазвонил телефон. Полковник Вёлерман снял телефонную трубку. Оказывается, что из Бендлерблока звонил полковник Рефиор.

– Герр Вёлерман, приказ от генерала: вы должны к 23 часам прибыть на командный пункт. Кстати: сложилось новое положение. Следует отказаться от любой попытки прорыва. Необходимо проинформировать об этом войска.

Полковник Вёлерман не получил больше никаких разъяснений. Он провел короткое совещание со своими офицерами и приказал через посыльных передать на все этажи башни, что прорыв запрещен. Само собой разумеется, что запрет долгожданного прорыва вызвал новые волнения и растерянность. Но в то время, как в Берлине на всем лежал отпечаток безумия и безнадежности, бойцы на передовой все еще соблюдали повиновение приказам и дисциплину.

Полковник Вёлерман, капитан Герхардт и водитель полковника отправились в опасный путь по улицам горящего Берлина. Эта троица благополучно миновала контрольные посты на переднем крае обороны перед зенитной башней. Только где-то вдали одиноко строчил пулемет. Трое военнослужащих в темноте вышли к проспекту ось Восток-Запад вблизи туннеля городской железной дороги у станции «Тиргартен». Здесь царила жуткая тишина. Полковник и его спутники обходили многочисленные воронки. Они шли в направлении колонны Победы. Этот символ Берлина с закрашенной коричневой краской фигурой богини победы Виктории наверху четко выделялся на фоне ночного неба, освещенного заревом пожарищ.

Неожиданно в воздухе раздается ужасный вой. С противным шелестом в сторону колонны Победы полетели снаряды. Вёлерман и его спутники тотчас прыгнули в ближайшую воронку от бомбы. Никто из них не решался поднять голову. Некоторые снаряды попадали в редкие сохранившиеся деревья, рикошетировали от мостовой.

– Это тяжелые танки «Иосиф Сталин», – прошептал Герхардт.

В этом новом огневом налете не было даже пауз. Лежащим в воронке военнослужащим становилось не по себе. Они должны были обязательно идти дальше. И они двигались – по-пластунски, затем на четвереньках по разрушенному Тиргартену, испытывая отвращение, когда приходилось переползать через изуродованные тела солдат и гражданских. Когда они добрались до «Большой звезды», устроили короткий отдых (площадь «Большая звезда» находится в центре парка Тиргартен, на ней установлена колонна Победы. – Пер.). Одним броском преодолели улицу Фридрих-Вильгельмштрассе, на которой тоже рвались снаряды, выпущенные из орудий русских танков. Полковник и его спутники спешили дальше.

Затем они пробирались через территорию, где планировалось построить проспект ось Север-Юг. Их взору открылась призрачная картина: установленные здесь когда-то памятники прусским правителям и королям, от Альбрехта Медведя до Фридриха III, валялись на земле разбитые, разорванные и посеченные осколками. Троица содрогалась от ужаса, когда переползала через отсеченные головы, ноги и торсы Гогенцоллернов из белого мрамора, светящиеся в темноте в отблеске раскаленного докрасна неба. Призрачность этой картины еще больше усиливалась тем обстоятельством, что между головами из мрамора то и дело встречались головы из плоти и крови.

Трое военнослужащих пробирались между каменными блоками, по грудам развалин улицы Бендлерштрассе и попали наконец во двор военного министерства. Собрав последние силы, они добрались до высотного бункера. Полковника Вёлермана тотчас провели в бункер. Обсуждение сложившегося положения только что закончилось. Но тем не менее начальника артиллерии сразу же проводили к командующему Берлинским оборонительным районом.

Генерал Вейдлинг сидел за большим письменным столом, который стоял в дальнем левом углу просторной комнаты. Полковник Вёлерман узнал двух полковников, Рефиора и фон Дувфинга, а также двух генералов, которым его представили. Это были два генерал-лейтенанта, которых отправили в отставку еще в 1942 году, но теперь, в последние дни битвы за Берлин, они предоставили себя в распоряжение генерала Вейдлинга. Речь шла о генералах Шмид-Данкварде и Войташе.

Командующий встал со своего кресла, стоявшего у письменного стола. Он стоял, молодцевато выпрямившись во весь свой немалый рост. Генерал крепко зажал монокль, чтобы скрыть нервное подергивание утомленных глаз. Его голос звучал резко и энергично, как в былые годы на плацу в Нойруппине:

– Господа офицеры! Я должен сделать вам важное сообщение о том, что 30 апреля около 15.30 фюрер, после того как накануне он заключил брак с фройляйн Браун, вместе со своей супругой покончил жизнь самоубийством. Согласно оставленному завещанию, его труп был сожжен в саду рейхсканцелярии. Тем самым мы освобождаемся от присяги на верность фюреру!

От волнения генерал Вейдлинг смолк. Не говоря ни слова, он протянул собравшимся офицерам письмо:

– Это письмо я получил незадолго до смерти Гитлера. В нем он запрещает любую капитуляцию, но разрешает прорыв, чтобы установить связь с войсками вне Берлина. Однако где же эти войска?

Генерал Вейдлинг повысил голос. Он раздраженно продолжал свою речь. Вейдлинг еще раз напомнил о своих усилиях по своевременному осуществлению прорыва. Но потом, когда для этого уже не было никакой возможности, он решил капитулировать. Генерал сообщил о своих последних разговорах с Геббельсом и Кребсом, об образовании нового правительства и, наконец, о том, как Кребс ходил на поклон к командующему советской 8-й гвардейской армией, генералу Чуйкову. От волнения присутствующие офицеры потеряли дар речи. Генерал Вейдлинг закончил свое выступление словами:

– Поскольку я был вынужден рассчитывать на то, что переговоры, которые по приказу Геббельса вел Кребс, могли бы привести к положительному результату, я отменил свой приказ об организации прорыва и, чтобы избежать ненужных жертв, запрещаю любую попытку бессмысленного прорыва!

Командующий предложил полковнику фон Дувфингу рассказать о своих впечатлениях от переговоров в штабе советской 8-й гвардейской армии. Полковник еще раз подробно рассказал о драматических часах, которые практически не дали никакого результата. Вейдлинг снова включился в разговор и сказал на этот раз гораздо тише, но все так же твердо:

– После этого я скрепя сердце, но с твердым намерением ни одной лишней минуты не брать на себя ответственность за дальнейшие жертвы и разрушения, принял решение о прекращении борьбы! Мое отделение радиосвязи час тому назад связалось с русским командованием. Герр полковник фон Дувфинг около полуночи отправится через линию фронта.

Генерал сделал судорожное глотательное движение и поспешно сел, потом он оглядел своих офицеров и сквозь плотно сжатые губы почти выкрикнул:

– И эта ужасная драма наконец закончится!

Генерал Вейдлинг замолк в изнеможении. Он положил обе руки перед собой на крышку письменного стола и сцепил пальцы.

Ни один из офицеров не решался нарушить тишину. Они молча стояли перед Вейдлингом. Тогда полковник фон Дувфинг сделал шаг вперед:

– Герр генерал, покорнейше прошу разрешить мне отбыть!

Генерал Вейдлинг медленно привстал со своего кресла, подал начальнику штаба через стол руку и тихо напутствовал:

– С Богом!

Уже через несколько минут единственная немецкая радиостанция, имевшаяся в Бендлерблоке, передавала открытым текстом радиограмму «Всем»:

«Говорит LVI танковый корпус! Говорит LVI танковый корпус!

Просим прекратить огонь!

В 0.50 по берлинскому времени направляем парламентеров на мост Потсдамер-брюкке.

Опознавательный знак: белый флаг перед красным фонарем!

Ждем ответа!»

Русские радиостанции, находящиеся в центре Берлина и на восточной окраине города, приняли эту радиограмму, которая передавалась пять раз подряд. Генерал армии Чуйков приказал немедленно связать его с маршалом Жуковым, который сразу же дал согласие на прием немецких парламентеров. Ровно в полночь на 2 мая полковник фон Дувфинг в третий раз пересек линию фронта. В условленном месте его ожидали советские офицеры. На бронеавтомобиле его доставили по кратчайшему пути на улицу Шуленбургринг.

Генерал армии Чуйков встал из-за своего письменного стола. Он твердо посмотрел в глаза полковнику фон Дувфингу:

– Безоговорочная капитуляция? Да или нет?

Немецкий офицер ответил:

– Да!

Глава 10

Плен без возврата

Полковник Вёлерман, капитан Герхард и водитель стояли перед колонной Победы. Стрелки на светящемся циферблате наручных часов показывали первый час нового дня. Огонь советской артиллерии и танков ослабел, почти прекратился. Издалека доносились лишь отдельные пулеметные очереди. Стало слышно потрескивание многочисленных пожарищ. А так кругом царила тишина.

У цоколя колонны Победы стояли несколько групп офицеров и рядовых. Все смотрели на восток, где над домами поднималось огненно-красное зарево пожара. Все удивлялись воцарившейся тишине. И только когда Вёлерман приблизился к группе офицеров, собравшихся у колонны Победы, и сообщил им о событиях последних часов, они узнали причину неестественной тишины.

– Проклятье! Этого не может быть! Не верьте ни одному слову этого типа! Это предатель! – закричал молоденький лейтенант и с пистолетом в руке бросился к полковнику.

Капитан Герхард успел вовремя вмешаться. С помощью майора-артиллериста, командный пункт которого находился у цоколя колонны Победы, ему удалось обезоружить юного офицера. Остальные офицеры окружили полковника Вёлермана и просили рассказать подробности. Полковник спокойным тоном сообщил им, что, возможно, уже через несколько часов в силу вступит капитуляция.

Майор извинился перед полковником:

– Простите за то, что мой адъютант набросился на вас. У нас у всех нервы на взводе!

Вёлерман и его спутники последовали дальше. Поскольку сейчас огонь полностью прекратился, они могли идти по проспекту ось Восток-Запад, выпрямившись во весь рост. Правда, далеко пройти им не удалось. На широком проспекте началось движение. Мимо пробегали отдельные группы солдат. Их становилось все больше. Все спешили на запад. Вдруг раздался топот копыт. Тяжелые орудия. Вёлерман и Герхард выскочили на проезжую часть. Первые передки орудий остановились.

– В чем дело? – раздался грубый голос из окна передней легковушки.

– Куда вы собрались? – крикнул в ответ Вёлерман.

– Это не твое собачье дело! – прозвучало в ответ. Потом крикун, очевидно, заметил, что он говорит с полковником. Он выскочил из машины. – Капитан Бергер из дивизии «Мюнхеберг»!

– Что вы здесь делаете? – раздраженно спросил Вёлерман.

– Приказ командира дивизии: мы должны прорываться в сторону Шпандау!

– А теперь послушайте меня хорошенько, – начал Вёлерман и повысил голос, заметив, что к ним подошли несколько офицеров и солдат. Он вкратце рассказал о самоубийстве Гитлера и о предстоящей капитуляции Берлина.

– Это чушь! – заявил капитан. – Мы в этом не участвуем!

– Так точно! – подхватил какой-то лейтенант.

– Предатели! – крикнул другой юный офицер.

Какой-то вахмистр выхватил из кобуры свой пистолет. Однако на этот раз Вёлерман и Герхард среагировали быстрее. И у них в руках оказались пистолеты.

– Герр капитан, – крикнул Вёлерман командиру батальона, – я приказываю вам, как ваш начальник артиллерии…

– Начальник артиллерии? – недоверчиво спросил капитан. – Нашего начальника артиллерии зовут Платхов, а вы им не являетесь!

– Не являюсь, – согласился Вёлерман и попытался громким голосом убедить собравшихся в истинном положении дел.

Наконец, капитан подчинился. Он обратился к своим людям и приказал им занять места в транспортных средствах.

Полковник Вёлерман испытал огромное облегчение, когда батарея съехала на обочину и остановилась. На лбу полковника выступили крупные капли пота. Черная форма танкиста, которую он не снимал уже несколько дней, буквально приклеилась к его телу.

Час спустя он уже поднимался, тяжело дыша, по ступенькам лестницы в зенитную башню управления огнем, находящуюся на территории зоопарка. Он не позволял себе сделать ни одной передышки. Полковник приказал собрать всех офицеров и унтер-офицеров, которых удастся оповестить, на своем командном пункте. Он не говорил лишних слов. Вёлерман сообщил о том, что два часа тому назад услышал от генерала Вейдлинга. Присутствующие бойцы молчали точно также, как и их командиры. Не было слышно ни одного возражения.

– Герр подполковник Фрике, – обратился полковник Вёлерман к командиру батальона связи, – вы должны попытаться установить радиосвязь с командным пунктом русской воинской части, занимающей позиции напротив нас. Запросите противника об указании места встречи, куда бы мы смогли послать парламентера. Спасибо!

Всем разрешалось вернуться в свои подразделения. Полковник попросил задержаться командира артиллерийского полка, подполковника Якоби.

– Герр Якоби, выберите, пожалуйста, двух офицеров, на которых вы можете полностью положиться. Я назначаю вас парламентером!

Когда подполковник ушел, дверь командного пункта открылась еще раз. Вошел полковник-артиллерист. Вёлерман еще никогда не встречал этого офицера.

Седовласый офицер представился. Портупея на нем была застегнута, на груди поблескивали ордена, полученные во время обеих мировых войн. Он поднес ладонь к козырьку фуражки:

– Честь имею доложить: с 30 апреля 1945 года я уволен в отставку Верховным главнокомандующим. Я надеялся закончить свою жизнь, находясь на заслуженной пенсии. Но сейчас я прошу лишь о том, чтобы мне позволили умереть как солдату!

Прежде чем Вёлерман успел что-либо ответить, старый полковник сделал четкий поворот кругом и вышел из комнаты. Несколько минут спустя полковник Вёлерман узнал, что старый артиллерист вместе со своей женой застрелились в одном из укромных уголков на четвертом этаже зенитной башни.

Однако на соболезнования уже не было времени. Зенитная башня управления была похожа на осиное гнездо. Вверх и вниз по лестницам возбужденно сновали перепуганные мужчины и женщины. Офицеры бранились, девушки плакали, старые и молодые солдаты проклинали всех и вся или же апатично покорились своей судьбе. Полковник Вёлерман остался в своем кабинете, чтобы обсудить последние шаги с офицерами своего штаба. Появился офицер для поручений:

– Разрешите доложить: перед входом в зенитную башню стоит русский парламентер, который хочет поговорить с вами!

Полковник медленно встал из-за стола. Он застегнул портупею, надел свою повседневную фуражку.

– Господа офицеры, пора!

Полковник медленно спускался по лестнице. Все находившиеся в башне расступались перед ним. Они знали, какой тяжелый путь предстояло пройти начальнику артиллерии. И вот полковник у входа. Постепенно глаза привыкли к темноте. На расстоянии около десяти метров Вёлерман заметил группу людей. Он поднял руку к козырьку фуражки.

В этот момент полковник услышал у себя за спиной сдавленный крик. Обернувшись, он увидел, что на него несется какой-то человек маленького роста. Это русский. Он схватил полковника за руку и попытался вытащить у него пистолет. Рефлекторным движением полковник нанес удар. Противник, шатаясь, отступил назад. В это время к ним подбежали стоявшие в отдалении русские. Они схватили своего товарища за руки и оттащили прочь.

К Вёлерману подошел советский старший лейтенант. Два солдата, сопровождавшие советского офицера, направили на полковника свои автоматы. Вражеский офицер на ломаном немецком потребовал сдачи зенитной башни и ее гарнизона. Вёлерман отвечал, что он имеет на это все полномочия. Однако у него приказ генерала Вейдлинга не покидать башню до 5 часов утра. После этого гарнизон башни должен отойти пешим маршем в направлении улицы Бендлерштрассе и там приготовиться к сдаче в плен.

– Прошу принять во внимание, – продолжал полковник, – что у нас много раненых и женщин. Я прошу, чтобы с ранеными обращались так, как это предлагается делать в соответствующих международных соглашениях. А всех гражданских лиц я прошу отпустить.

– Гут, гут, – отвечал русский, – все разрешить!

Оба офицера подняли руки к козырькам фуражек, отдавая честь. Полковник Вёлерман возвратился назад в зенитную башню. Здесь его уже поджидал подполковник Фрике.

– Только что русское командование передало по радио, что при капитуляции с нами будут обращаться подобающим образом. Каждому офицеру будет разрешено сохранить личное холодное оружие, и каждый сможет взять с собой столько личных вещей, сколько сможет унести.

Полковник Вёлерман в последний раз отправился на свой командный пункт. Он осознавал, что сделал то, что должен был сделать, и что теперь уже никак не сможет повлиять на ход своей судьбы и судьбы своих подчиненных. У мужчин и женщин, находящихся в зенитной башне управления, не было другого выхода. Из страха перед тем, что грядет, здесь возникло такое же паническое настроение, которое царило в это время повсюду в Берлине. «На все наплевать» – таков был девиз многих солдат и гражданских, некоторые из них почти теряли рассудок.

Несмотря на все происходящее, офицеры всех немецких боевых групп в центральной части города поддерживали дисциплину в своих подразделениях. Часы показывали ровно 5 часов утра, когда в этот судьбоносный майский день гарнизон зенитной башни покидал свое надежное убежище. Перед входом в бункер ПВО офицеры и унтер-офицеры строили группы солдат в колонны по три. Советский старший лейтенант находился со своими спутниками на том же самом месте, где был два часа тому назад. Русские внимательно следили за действиями немцев, но не вмешивались.

В этот ранний час над кварталом Тиргартена лежал плотный туман. Формировались маршевые группы. Неожиданно раздались одиночные пулеметные выстрелы, пули попадали в стену башни и рикошетили от нее в плотные ряды стоящих в колонне немецких военнослужащих. Закричали раненые, возникла сумятица. Однако наваждение вскоре закончилось. Никто не знал, откуда были сделаны выстрелы и кто стрелял. Русские конвоиры вели себя корректно и делали вид, что ничего не случилось.

Колонна пришла в движение. Мужчины и женщины, спотыкаясь о поваленные деревья и обходя воронки от снарядов и бомб, побрели до проспекта ось Восток-Запад. Полковник Вёлерман, который шел во главе процессии, повернул к колонне Победы, чтобы согласно приказу выйти к Бендлерблоку. Но теперь советского офицера охватило беспокойство. Он прикрикнул на полковника, схватил его за плечо и развернул на запад:

– Давай, давай!

Полковник вырвался из его рук и собрался продолжить марш. Старший лейтенант закричал еще громче и стал размахивать своим пистолетом. Его крики привлекли внимание остальных русских. И они взяли свои карабины и автоматы на изготовку. Советский офицер жестикулировал руками.

Теперь полковник Вёлерман понял, что любое сопротивление бесполезно. Он заметил и еще кое-что, заставившее его содрогнуться. Сквозь туман проступали контуры подошедших танков. Огромные стальные колоссы, тяжелые танки ИС-2, стояли плотными рядами между колонной Победы и станцией метро «Тиргартен». Их орудийные башни были развернуты в направлении зенитного бункера ПВО. Полковник понял, что любое сопротивление внутри бункера и вне его стен будет потоплено в крови этой стальной армадой в течение нескольких минут.

И колонна двинулась на запад. Когда изнуренные мужчины и женщины проходили по туннелю, они собственными глазами видели гигантское преимущество Красной армии в боевой технике. Сюда подъехали сотни тяжелых советских танков, как будто они собрались принять участие в параде на этой бывшей шикарной улице Берлина. Огромная колонна из стали заканчивалась только у Технического университета.

С усталыми и безразличными лицами немцы брели мимо. Неожиданно во всех танках как по команде откинулись крышки люков. Русские танкисты стали выпрыгивать из своих боевых машин и устремились к колонне. Увидев это, мужчины прижали к груди свои пожитки, женщины же пытались крепче ухватиться за руки немецких солдат. Но русские солдаты только хлопали пленных по плечу, предлагали сигареты:

– Война капут! Война капут!

Старший лейтенант, который шагал рядом с Вёлерманом, стал значительно приветливее. Полковник решил воспользоваться этим шансом. Он схватил русского офицера за руку и крепко держал ее. Они пропустили мимо себя всю колонну. В конце почти двухтысячной колонны шли двадцать мальчишек из гитлерюгенда в возрасте от 14 до 16 лет. Юноши были бледны от бессонной ночи и испуганы. Полковник показал на мальчишек:

– Давай, давай!

– Никс давай! – проворчал русский офицер. – Никс карашо!

Полковник повторил свою просьбу еще раз, дважды, трижды. Наконец, старший лейтенант потерял терпение. Теперь уже он крикнул во все горло:

– Давай!

Полковник дал сигнал юношам:

– Ребята, вы можете отправляться по домам!

На этот раз русский офицер схватил полковника за руку и потянул его вперед. Краем глаза полковник успел заметить, как юноши с криком радости разбегались во все стороны, проскакивали через ряд подъехавших танков и скрылись среди руин. При этом ни один из них даже не обернулся.

Недалеко от Технического университета советский офицер приказал остановиться. Из уцелевшего дома, находившегося поблизости, тотчас вышли несколько русских офицеров. Старший лейтенант подошел к ним строевым шагом и, стоя по стойке «смирно», доложил. Русский генерал поднес руку к козырьку своей фуражки и подошел к полковнику Вёлерману. Оба офицера обменялись коротким, формальным приветствием.

Коренастый русский генерал-майор не говорил ни слова. Воцарилась гнетущая тишина. Тогда Вёлерман схватился за кобуру. Русские офицеры растерянно посмотрели на него. Полковник отдал свой пистолет – личное оружие все это время оставалось при нем – советскому генералу. Поколебавшись, тот принял пистолет Вёлермана. Потом генерал отвернулся.

Старший лейтенант снова подошел к Вёлерману. Он схватил его за руку и потащил за собой. Походная колонна осталась стоять перед домом. Миновав несколько улиц, немецкий полковник и русский старший лейтенант подошли к командному пункту советской танковой дивизии, который был оборудован в подвале разрушенного здания фабрики. И здесь предусматривался лишь краткий обмен взаимными приветствиями. Не задерживаясь на КП дивизии, старший лейтенант повел своего пленника дальше. Следующая остановка – на командном пункте командира корпуса, который разместился в квартире портье одного из многоквартирных домов берлинского района Шарлоттенбург. Отсюда полковника Вёлермана дальше уже повезли на джипе. Очевидно, теперь к конечной остановке. На этот раз рядом с Вёлерманом сидел еще один комендант оборонительного сектора, а именно полковник Айлерс.

Конечной целью поездки оказалась территория фабрики недалеко от парка замка Шарлоттенбург. Обоих немецких офицеров привели в квартиру привратника на втором этаже дома. Их встретил советский подполковник, бегло говорящий по-немецки. Этот симпатичный, обходительный русский офицер пригласил немцев «принять ванну». Вёлерман и Айлерс незаметно толкали друг друга в бок. Они ожидали чего угодно, но никогда не думали, что в плену им позволят сначала принять ванну. Однако ванна предстала перед ними в образе сварливого русского солдата, который поливал немецким офицерам на руки грязной водой из фарфорового кофейника.

Вскоре они вновь оказались в комнате подполковника, который ставил на граммофон одну пластинку за другой. Танцы, марши, народные песни, хоралы, и все это da capo, то есть на бис. Полковник Вёлерман, которому изменила выдержка, вежливо попросил выключить аппарат.

– Пожалуйста, охотно, – ответил, улыбаясь, русский подполковник.

В комнату вошли еще два советских офицера – полковник и подполковник, которые представились как начальник штаба и начальник оперативного отдела штаба танковой армии «Север»[19]. Они угостили немецких офицеров русскими сигаретами, которые имели непривычный вкус. Офицеры курили, чтобы снять нервное напряжение. Полковник задавал вопросы о последних днях в рейхсканцелярии и в Берлине. Вёлерман и Айлерс старались отвечать как можно короче. Беседа продолжалась до тех пор, пока не распахнулась дверь.

Три русских офицера быстро вскочили со своих мест, встали по стойке «смирно» и отдали честь. Вошел генерал-полковник Богданов, командующий танковой армией «Север» (2-й гвардейской танковой армией). Он кивнул немецким офицерам и разрешил сесть. Генерал-полковник стал беседовать со своими офицерами, поначалу не обращая внимания на немцев. И только получив достаточно информации от своих подчиненных, он обратился к Вёлерману и Айлерсу и стал задавать им вопросы.

Во время этой беседы, которая протекала вполне корректно, в комнату вошла пышногрудая русская девушка, которая исполняла обязанности официантки, и накрыла на стол. На столе появились ветчина, нарезанная колбаса, салат с майонезом, сливочное масло и белый хлеб. При виде такого разнообразия деликатесов у немецких офицеров потекли слюнки. Их тоже пригласили к столу. Из угла комнаты подполковник принес бутылку французского коньяка и разлил его в приготовленные кофейные чашки, наполняя их до краев. Было 8 часов утра, время завтрака.

Генерал-полковник Богданов встал. Он произнес длинную речь, из которой Вёлерман и Айлерс не поняли ни слова. Закончив говорить, генерал-полковник поднял свою чашку. Сурово посмотрев на немцев, он произнес:

– За нашу победу! До свидания в Москве!

Ровно за три часа до этого последний командующий Берлинским оборонительным районом попрощался в Бендлерблоке с полковником Рефиором. Около 5 часов утра сюда прибыли два русских парламентера, чтобы доставить генерала Вейдлинга в штаб советской армии. Группа, во главе которой шагал немецкий солдат с большим белым флагом, перешла по временному мосту Ландвер-канал. Советские офицеры привели генерала Вейдлинга и обоих сопровождающих его генерал-лейтенантов Войташа и Шмид-Данкварда к разведывательному бронеавтомобилю. Когда немецкие генералы сели в него, бронеавтомобиль сорвался с места и, включив сирену, понесся по улице Саарландштрассе, мимо руин вокзалов Потсдамер Банхоф и Анхальтер Банхоф, через мост Галлеше-Торбрюкке и по улице Белльальянсштрассе к улице Шуленбургринг.

В последние дни русские герметично закрыли этот квартал. Всех жителей бесцеремонно выбросили на улицу. С тех пор в доме, расположенном по адресу Шуленбургринг 2, находился штаб советской 8-й гвардейской армии. Утром 2 мая 1945 года в помещениях этого дома царила толчея. Командующий 8-й гвардейской армией, генерал армии Чуйков стоял, выпрямившись, позади тяжелого дубового стола, который занимал середину комнаты.

Офицер штаба доложил, что только что прибыл бронеавтомобиль с немецким командующим Берлинским оборонительным районом.

Генерал армии Чуйков и генерал артиллерии Вейдлинг встали напротив друг друга. Оба поднесли руки к козырькам своих фуражек. Чуйков пригласил сесть. Генерал Вейдлинг медленно присел. Он очень устал. Его обычно примечательное лицо за последние часы сильно изменилось: щеки впали, глаза ввалились и потеряли свой привычный блеск.

Он говорил тихим голосом. Его речь не заняла много времени. Начальник штаба 8-й гвардейской армии положил на стол перед генералом два экземпляра документа, один на немецком и один на русском языках. Это акт о капитуляции. Вейдлинг прочитал его. На это ему не потребовалось много времени. Акт содержал лишь несколько предложений, главным в которых являлось слово «безоговорочная». Дрожащей рукой генерал взял ручку. Советские офицеры затаили дыхание. Они с нетерпением смотрели на руку немецкого генерала.

Вейдлинг возвратил подписанный акт о капитуляции.

Генерал армии Чуйков встал и что-то торопливо сказал переводчику. Тот повернулся к Вейдлингу и сказал:

– Командующий хочет, чтобы вы немедленно обратились с обращением к немецким войскам, которые все еще продолжают сражаться в Берлине. Несмотря на то что советское главное командование соблюдает перемирие, ваши соединения продолжают борьбу во многих районах города!

Генерал Вейдлинг удивленно поднял голову. Он попросил дать ему время на размышление. Вейдлинг хотел бы переговорить со своим начальником штаба. Чуйков приказал привести в свой кабинет полковника Рефиора. Оба немецких офицера беседовали всего лишь несколько минут. Затем Вейдлинг кивнул. Он был готов. Советский генерал-майор положил на стол перед Вейдлингом уже составленное воззвание. Командующий Берлинским оборонительным районом внимательно прочитал документ. По его лицу было видно, что с каждым прочитанным предложением его мучения лишь возрастают. Генерал Вейдлинг поднял голову и огляделся. Но никто не мог ему помочь. Русские офицеры сохраняли непроницаемое выражение лица. Находившиеся в комнате немецкие офицеры, опустив голову, смотрели в пол. Вейдлинг оказался совершенно один.

Поколебавшись несколько секунд, он подписал обращение. Русский начальник штаба поспешно забрал у него документ. Генерал армии Чуйков встал. Переговоры были окончены[20].

После того как генерал Вейдлинг и сопровождающие его немецкие офицеры наскоро перекусили, их отвели в дом, расположенный на противоположной стороне улицы, где в качестве временного пристанища им предоставлялась квартира, из которой выселили всех жильцов. Немецкие офицеры молча покорились судьбе. Они устали, их силы были на исходе.

Советы ни на минуту не оставляли пленных в покое. Дверь в комнату то и дело открывалась. Генералы, штабные офицеры, простые офицеры и корреспонденты нажимали на ручку двери, чтобы лицезреть последнего командующего Берлинским оборонительным районом. Некоторые русские офицеры задавали вопросы. Какой-то подвыпивший генерал советских ВВС захотел, чтобы Вейдлинг прочел ему стихи Гете и Гейне. Другой спрашивал генерала, не может ли он назвать победителей Олимпийских игр 1936 года. Третий хотел знать, действительно ли американские самолеты лучше, чем русские. Генерал Вейдлинг испытывал отвращение к таким спрашивающим, но не мог избежать их общества. Он еще не знал, что унижения, которые он переживал 2 мая 1945 года в штаб-квартире 8-й гвардейской армии, лишь незначительное бремя по сравнению с теми муками, которые ему придется вынести в последующие десять лет.

Когда на Берлин опустился вечер, появился элегантно одетый офицер НКВД и вежливо попросил генерала Вейдлинга и его спутников выйти на улицу. Перед домом стояла целая колонна автомобилей. Среди них было большое число джипов, в которых сидели вооруженные до зубов красноармейцы. За ними следовал грузовик, в кузове которого также находились солдаты с автоматами. За грузовиком стоял танк, пушка которого была направлена на кузов грузовика.

Немцам предложили подняться в грузовик. Колонна пришла в движение. Машины ездили взад-вперед по улицам города. Немецкие офицеры не знали, куда их везут. Они лишь удивлялись, что дважды или трижды проезжают по одним и тем же улицам. В конце концов они поняли, что поездка по разрушенному городу входит в программу советского командования по унижению пленного генерала и его спутников.

Перед глазами немецких офицеров должен был еще раз во всех подробностях предстать ужас разрушений в Берлине. Генерал Вейдлинг видел марширующие бесконечные колонны красноармейцев, огромные соединения средних танков Т-34 и тяжелых ИС-2, множество батарей всех калибров, зенитных подразделений и стрелковых полков. Штурмовики с красными звездами на крыльях низко проносились над их колонной, чтобы ревом своих моторов нагнать страху на пленных немцев.

Однако здесь можно было увидеть и другие картины. Шагали колонны пленных немецких солдат[21]. Они понуро брели в своей грязной, окровавленной форме, обессилевшие от голода. Длинные очереди женщин стояли перед немногими открытыми магазинами, чтобы раздобыть хоть какие-нибудь продукты[22]. Группы горожан убирали с улиц груды мусора и разбирали баррикады. Вооруженные русские солдаты охраняли эти рабочие команды. Но то тут, то там уже можно было видеть, как советские офицеры прогуливались с немецкими девушками. И повсюду все еще лежали мертвые – мужчины, женщины и дети.

Неожиданно из громкоговорителя раздалась музыка. К колонне с пленным генералом приближался агитационный автомобиль. Звучал военный марш. Когда грузовик с немецкими пленными подъехал ближе, музыка оборвалась. Зазвучала немецкая речь. Немецкие офицеры услышали обращение, которое командующий подписал в полдень. Генералу Вейдлингу хотелось бы заткнуть уши ватой…

Но самое большое унижение генералу суждено было пережить четыре дня спустя. Команда сотрудников НКВД привезла генерала из Штраусберга, где его содержали под стражей, назад в Берлин. Их небольшая колонна, состоящая из нескольких автомобилей, остановилась перед рейхсканцелярией. Генерала Вейдлинга привели в бункер. Он должен был опознать трупы, обнаруженные там русскими.

Закончив эту жуткую процедуру, генерал поднялся по лестнице, ведущей на Фоссштрассе. Неожиданно он увидел у входа в бункер огромную толпу кинооператоров и фотографов. Он заметил также стоящих у входа вооруженных солдат с белыми флагами. На мгновение генерал остановился. Тогда за его спиной раздался громкий, повелительный голос:

– Давай! Давай!

Советские «оригинальные снимки» (!) капитуляции Берлина были отсняты. Это происходило 6 мая 1945 года.

Десять дней спустя на аэродроме Штраусберга генерал Вейдлинг вместе с десятью другими немецкими генералами и офицерами Генерального штаба поднялся на борт пассажирского «Дугласа», который доставил их в Москву.

Глава 11

Прорыв

Во второй половине дня 2 мая 1945 года на всем протяжении переднего края обороны были установлены русские громкоговорители. В это же самое время советские самолеты кружили над последними немецкими очагами сопротивления в городе и сбрасывали листовки. На этих листовках было напечатано обращение генерала Вейдлинга, подписанное некоторое время тому назад в штабе генерала армии Чуйкова. Громкоговорители разносили слова этого обращения над руинами и развалинами Берлина, в которых солдаты в обмундировании стального цвета все еще продолжали оказывать ожесточенное сопротивление.

«30 апреля фюрер бросил нас, присягавших ему на верность, на произвол судьбы. Следуя приказу фюрера, вы все еще считаете, что должны сражаться за Берлин, хотя нехватка тяжелого оружия, боеприпасов и общая обстановка делают дальнейшую борьбу бессмысленной. Каждый час продолжения сопротивления лишь продлевает ужасные страдания гражданского населения Берлина и наших раненых товарищей. Поэтому в полном согласии с главнокомандованием советских войск я призываю вас немедленно прекратить сопротивление!»

Однако это обращение, которое начиная с 15 часов постоянно повторялось, дошло не до всех боевых групп. Там, где слова обращения, звучащие сквозь грохот боев и шум пожаров, были услышаны на немецких позициях, солдаты складывали оружие. Офицеры приказывали своим солдатам повязать на дула карабинов белые флаги – частенько серые от грязи нательные рубашки или куски найденных в развалинах простыней и гардин. И потом они ждали, пока не появятся первые русские. Пока еще с любопытством, с неуверенностью и некоторой долей страха. То тут, то там офицеры враждующих армий по-военному строго приветствовали друг друга. В других местах солдаты в форме стального и оливкового цвета радостно похлопывали друг друга по плечу: «Товаришч! Война капут!» А кое-где красноармейцы набрасывались на изнуренных ополченцев, отбирали у них часы, обручальные кольца и фотографии. Перепуганных девушек хватали за руки и тащили в развалины домов…

Многие офицеры и солдаты войск СС даже и не думали о капитуляции[23]. Тот, кто не хотел напрасно жертвовать собой, пытались скрыться в гражданской одежде, затеряться среди руин или на свой страх и риск пробиться на запад, где надеялись встретить немецкие войска.

2 мая одна немецкая боевая группа продолжала удерживать позиции в развалинах железнодорожной станции Берлин-Халензе. Она не выполняла чей-то приказ, а просто сражалась до последнего патрона, пока последний солдат не погибнет под ударами прикладов русских пехотинцев. Группа латышских добровольцев под командованием обер-лейтенанта Нейландиса, переводчика генерала Кребса, пробилась до Панкова. Здесь советские танки остановили и рассеяли латышей. Отряды гитлерюгенда защищались в Штеглице до тех пор, пока все юные бойцы не погибли под обломками, расстрелянные артиллерией. Бригадефюрер СС Монке собрал свои подразделения войск СС в рейхсканцелярии и отважился на прорыв. В рейхсканцелярии остались Геббельс со своей семьей и генералы Кребс и Бургдорф, покончившие с собой. К эсэсовцам присоединились Борман, доктор Науман, адмирал Фосс, посол Хевел, доктор Штумпфеггер и лидер молодежного гитлеровского движения Аксман. Отдельные боевые группы выбирались из городских руин и с боем пробивались до района вокзала Лертер Банхоф и бывшей казармы Майкефер. Там их следы потерялись.

Основная масса солдат и гражданских лиц устремились на запад в направлении на Шпандау. Среди них было много женщин. Некоторые из них несли на руках маленьких детей. Они не хотели оставаться в городе в качестве беззащитной дичи. Офицеры пытались упорядочить отход, разбить всех на группы. Однако во второй половине дня 2 мая основная масса беженцев действовала под девизом: «Прочь из Берлина! Вон из города! Прочь из ада!»

Утром 2 мая боевая группа дивизии «Мюнхеберг» подтянулась к мосту через Хафель в районе Шпандау. К ней присоединились несколько групп из 18-й моторизованной дивизии, что значительно усилило дивизию «Мюнхеберг». Генерал Муммерт старался держать все свои войска вместе. Различным частям и подразделениям дивизии удалось снова собраться в одном месте. Во второй половине дня дивизия «Мюнхеберг», теперь уже фактически только небольшая боевая группа, заняла позицию перед самым мостом, ведущим в район Шпандау-Вест.

Советские войска предприняли атаку на мост. Выдвинутый вперед взвод фельдфебеля Хартмана ночью был отброшен назад. При этом фельдфебель получил легкое ранение в руку. Во второй половине дня он появился в своем взводе, который закрепился в развалинах дома недалеко от моста.

– Дружище, Хартман, – приветствовал его унтер-офицер Райнварт, который в качестве заместителя возглавил взвод. – Что теперь будет? Я думаю, что здесь мы не прорвемся…

– Я сыт всем этим по горло, – устало ответил Хартман.

– Иди сюда, выпей, – подозвал его Райнварт и протянул ему свою фляжку. – Это настоящий коньяк – очевидно, последний на долгое время…

К ним подполз посыльный:

– Командир взвода, немедленно к генералу!

Генерал Муммерт стоял в окружении своих офицеров в ста метрах от передней линии обороны. В подвале одного из разрушенных домов был оборудован его командный пункт. При свете карманного фонарика офицеры изучали карту. Хартман вошел в подвал. Рядом с генералом он заметил несколько незнакомых офицеров и солдат, а также мужчин в форме членов НСДАП и в гражданской одежде. В нескольких словах генерал описал новое положение, которое сложилось после капитуляции командующего обороной Берлина. Муммерт не собирался капитулировать. Он хотел прорваться со своей дивизией на запад.

– Итак, приказ: на рассвете штурм моста через Хафель!

Как только на востоке, на горизонте над горящим и окутанным дымом и гарью городом забрезжил рассвет, к мосту с грохотом и лязгом направилось штурмовое орудие. Вплотную за ним двинулись мотопехотинцы, артиллеристы и эсэсовцы. Метр за метром атакующие приближались к мосту. Во главе штурмового отряда шагал генерал-майор Муммерт. Казалось, что русские еще ничего не заметили.

Генерал повернулся к своим солдатам и приложил ко рту руки, сложенные в виде рупора:

– Примкнуть штыки! Бегом вперед! Марш! Марш!

Бойцы бросились вперед. В это раннее утро над Хафелем разнеслось громкое немецкое «Урра!». Русские были застигнуты врасплох. Но замешательство в их рядах длилось лишь несколько секунд. Затем они открыли ответный огонь. Строчили пулеметы, слышались хлопки выстрелов минометов. Вскоре со стороны цитадели в бой вступила артиллерия противника. Однако штурмовые группы дивизий «Мюнхеберг» и «Нордланд», а также 18-й моторизованной дивизии уже было не остановить. Начался штурм. Штурм моста через Хафель в районе Шпандау-Вест.

Солдаты всех родов войск и всех званий. Бойцы из Баварии и Северной Германии, из Восточной Пруссии и Саксонии, из Вестфалии и Силезии, из Франции и Испании, из Скандинавии, Латвии и Голландии. Женщины из Берлина, маленькие дети, подростки, девушки и старики. Вот кто ранним утром 3 мая 1945 года брал штурмом русские позиции. Мост через Хафель вибрировал под ногами атакующих.

Вражеские снаряды, ракеты и пулеметные очереди наносили громадный урон идущим в атаку. Люди десятками падали на землю, срывались с моста в воду, тяжелораненые оставались лежать на асфальте и булыжной мостовой, и их затаптывали насмерть бегущие следом. Только не останавливаться, только вперед! К мосту устремились последние штурмовые орудия, танки, тягачи и грузовики. Не снижая скорости, они ехали по телам мертвых, раненых и споткнувшихся. Кровь ручьями стекала с моста в Хафель.

Хартман, Райнварт, Рамлау и другие бойцы их взвода держались в первых рядах. Захлебываясь от крика, они выплескивали накопившиеся в их груди ярость, ненависть и ужас. С оглушительным «Урра!» они штурмовали вражеские посты, охранявшие мост. Они стреляли с бедра, бросали последние гранаты, били прикладами. Вплотную за ними следовали испанские и французские бойцы, добровольцы из войск СС. Они кричали «Vive La France!» и «Arriba Espana!», не обращая внимания на крики своих раненых товарищей, которые вынуждены были остаться. Унтер-офицер Воло погиб, командуя своим отделением. Русская пуля попала на несколько сантиметров выше того места, где висел Рыцарский крест.

Хартман, Райнварт и Рамлау держались вместе. Они останавливались лишь на несколько секунд, чтобы перевести дух и перезарядить свои карабины и автоматы. Потом они мчались перебежками дальше, стреляли, бросались в укрытие, снова бежали и стреляли, не оглядываясь по сторонам и не смотря назад. Они добрались до городского района Штакен. Советское командование ввело сюда свои танки. Танки вели непрерывный огонь из своих орудий, рассеивали колонны атакующих, нанося им огромный ущерб. Последние немецкие танки взрывались, грузовики застревали. Раненый генерал-майор Муммерт упал на землю. Его офицеры и солдаты бежали дальше, наступая на тело своего командира, распростертое на земле. Штурм толпы, почти не имевшей оружия, хорошо охраняемого русского аэродрома в районе Штакен увенчался успехом. Только вперед, только дальше на запад!

Снова наступила ночь. Колонны и группы неутомимо двигались вперед. Постоянно появлялись новые лица. Никто не знал своих соседей в цепи. Никто не знал, откуда они появились. Несколько минут спустя очередной сосед в строю уже был разорван на куски русским снарядом или миной. Вместо него появился другой. Бегство ради спасения собственной жизни продолжалось. Позднее ни в одной книге по истории не было написано, сколько тысяч солдат, мужчин, женщин и детей погибло в эти дни и ночи во время бегства от Берлина до Дёберица.

В сумерках группа солдат в стальной форме прокладывала себе путь по берегу озера Бецзе. Она двигалась по направлению на заходящее солнце.

Впереди шагал фельдфебель Хартман. В руке он держал автомат, снятый с предохранителя. За ним следовали по пятам унтер-офицер Райнварт, ефрейтор Рамлау, французский доброволец-эсэсовец гауптштурмфюрер СС Фенэ и замыкал шествие неизвестный латышский эсэсовец, который нес на плечах два фаустпатрона. Они бесшумно пробирались сквозь прибрежный кустарник, когда впереди заметили дом, из освещенных окон которого доносилось шумное многоголосье.

– Иван!

Это прошептал Хартман. Бойцы пригнулись еще сильнее и в таком положении начали обходить дом стороной. Обходными путями, занимающими много времени, они добрались до железнодорожной насыпи. Здесь они перевели дух. Их сердца бешено колотились, глотки пересохли, глаза были воспалены. Фельдфебель Хартман осторожно пополз по насыпи наверх. Добравшись до рельсов, он поднял голову и заглянул на другую сторону насыпи. И тотчас снова пригнул голову к земле.

На другой стороне железнодорожной насыпи стояли два танка. В темноте фельдфебелю не удалось определить их тип. Орудийные башни боевых машин были повернуты на запад. Хартман сполз по насыпи назад к своим товарищам, лежавшим в густой траве. Он шепотом рассказал им, что ему удалось увидеть.

– Дружище, – прошептал Рамлау, – танки развернуты на запад. Наверняка солдаты Венка находятся недалеко отсюда!

– Или там американцы, – взволнованно вставил Райнварт.

– Ребята, значит, мы справились!

– Надеюсь, что мы не попадем в западню, – предостерег француз в форме войск СС.

– Давайте поднимемся – и вперед! Последние метры – это для нас пустяк! – поспешно предложил Райнварт и собрался встать во весь рост.

Однако фельдфебель схватил его за руку и пригнул к земле.

– Не спеши так! Если на той стороне немцы, тогда все просто, но если там американцы, то тогда нам надо быть осторожнее!

– Почему? – хотел знать ефрейтор. – Американцы должны быть рады, что мы удрали от ивана.

– Я так не думаю, – сказал гауптштурмфюрер СС. – Американцы отправят нас обратно. Ведь мы все еще враги. Американец не понимает русского. Поскольку он не знает его настолько хорошо, насколько его знаем мы. А наш опыт подсказывает, что американец никогда не сможет понять русского!

– Мне наплевать на это, – возразил Райнварт. – Американец нас не сожрет. Война закончилась. Ребята, как я рад, что скоро буду дома. Моя Лора, моя невеста, будет меня ждать. Потом нам предстоит хорошенько поработать. Но, – при этих словах унтер-офицер повернулся к Хартману, – что будешь делать ты? Ведь ты профессиональный солдат? Теперь для тебя не будет больше работы!

Фельдфебель пожал плечами. Он тоже не знал ответа на этот вопрос. Он опустил голову:

– Да, восемь лет я был солдатом. Теперь все рухнуло. Мои родители живут в Силезии. Сейчас там русские. Моя невеста погибла в 1941 году в Кельне во время налета бомбардировщиков союзников…

– Выходит, все коту под хвост? – участливо спросил Рамлау.

– Не все, мой дорогой, – спокойно ответил Хартман. – Что-то все-таки останется. Мы все вместе пережили такое время, когда лейтмотивом нашей жизни были дисциплина и фронтовое братство. Останется память, даже если боевых товарищей уже и нет с нами. Я никогда их не забуду, тех, кто погиб под Дюнкерком, под Москвой, на Кавказе. И Бринкмана и Хольберга, которые покинули нас там, в Берлине.

Бойцы невольно подняли голову и посмотрели туда, куда указывала рука Хартмана. И небо еще темное далеко на востоке, там, где находился горящий Берлин, было полно огня и света.

Неожиданно бойцов вспугнул рев моторов и шум близкого боя. Они посмотрели наверх на железнодорожную насыпь, откуда доносился лязг танковых гусениц. Но слишком поздно! Первый стальной колосс – теперь они сразу узнали тяжелый советский танк «Иосиф Сталин» – уже переваливался через насыпь.

Солдаты в панике вскочили на ноги. И только маленький латыш, который до сих пор не принимал участия в разговоре, сохранял присутствие духа. Он поднял фаустпатрон, прицелился и нажал на спуск. Прогремел выстрел. Сзади из трубы фаустпатрона вырвалось пламя. Впереди раздался взрыв. Орудийная башня боевой машины медленно поднялась из башенного погона, повернулась дулом вверх и с грохотом упала вниз на стальной корпус.

На железнодорожную насыпь вполз второй русский танк! Он уже заметил немцев. Застрочил его пулемет. Из орудия вылетел первый снаряд. Бойцы нырнули в ближайшие кусты. Танк застыл на месте, затем снова выстрелил. Снаряд разорвался совсем близко. У бойцов не было никакого противотанкового оружия. Второй фаустпатрон лежал наверху у железнодорожной насыпи. Значит, выхода нет, они погибли.

Неожиданно фельдфебеля Хартмана охватила неописуемая ярость, дьявольский гнев. Он вскочил на ноги и помчался на танк. Он не слышал испуганных криков своих боевых товарищей. Он не замечал свиста пуль, выпущенных из танкового пулемета. Он видел только грозную боевую машину и лежавший в траве недалеко от нее фаустпатрон. Хартман не обращал внимания на лязг гусениц, на пулеметные очереди и на взрывы снарядов, выпущенных из вражеского танка. Фельдфебель видел перед собой только черно-серый силуэт боевой машины.

Экипаж советского танка тоже заметил бегущего к нему немецкого солдата. Механик-водитель русского танка рванул рычаги управления. Тяжелый колосс начал медленно разворачиваться. Райнварт и Рамлау вскрикнули, желая предостеречь Хартмана. Но он не слушал их. Он бросился в траву и быстро схватил последний фаустпатрон. Советский танк находился уже в пяти метрах от него. Словно огромное первобытное животное, танк надвигался на фельдфебеля. Тот приподнялся и выстрелил.

Неожиданно Хартман увидел перед собой яркую вспышку пламени. Пошатнувшись, он упал навзничь. Теперь он уже ничего не чувствовал. Вдруг ему стало так легко, словно он плыл на облаке. Потом он увидел перед собой темно-синее море. Или это небо?

Райнварт, Рамлау, француз и латыш одновременно вскрикнули. Они увидели, что взрыв чудовищной силы разорвал тяжелый танк на куски. Но они также видели, что пламя накрыло фельдфебеля.

Четыре бойца вскочили на ноги и понеслись к месту взрыва. Они не обращали никакого внимания на свистевшие вокруг осколки. Райнварт подбежал к Хартману первым. Он склонился над фельдфебелем, хотя прекрасно понимал, что тому уже ничем не поможешь. И Рамлау уже был здесь. Он опустился на колени рядом с погибшим командиром. По грязным щекам берлинца текли слезы. Он скрипел зубами.

– Дерьмо проклятое!

– Пять лет я был вместе с ним, – глухим голосом произнес Райнварт и закрыл Хартману глаза.

Фенэ, француз в форме немецкого офицера, разорвал мундир на груди погибшего фельдфебеля, сорвал с его шеи личный знак, разломил его пополам и засунул в карман отломанную половинку.

Райнварт несколько секунд смотрел в лицо погибшего командира, потом быстро отвернулся.

– Мы должны уходить, иначе русские доберутся и до нас!

Француз сложил руки погибшего на груди и кивнул, как бы прощаясь с ним. Потом он вскочил на ноги и устремился в западном направлении. За ним прыжками побежал легконогий латыш. Райнварт собрался последовать за двумя боевыми товарищами. Однако, заметив, что Рамлау остался на месте, он повернулся к ефрейтору:

– Что с тобой? Ты уже не хочешь бежать на запад?

Рамлау покачал головой:

– Нет, я берлинец. Мои старики остались в Берлине, и я возвращаюсь – назад в Берлин!

– Не городи чушь, дружище!

Рамлау упрямо мотнул головой:

– Я просто не могу. Я должен вернуться в Берлин!

– Да образумься же, в Берлине русские!

– Но они же не будут там вечно! А сейчас в Берлине нужна каждая пара рук. Да и кто позаботится о моих стариках?

– Будем надеяться, что ты не пожалеешь об этом, Рамлау!

– Наверняка нет, Райнварт! Я нужен в Берлине. Там я родился – туда я и должен вернуться!

– Как хочешь! – Райнварт протянул ему руку. – Будь здоров и держи ушки на макушке!

Рамлау крепко пожал Райнварту руку.

– Буду! А если ты захочешь меня навестить – я каждый вечер бываю в пивной «Косой Отто» в Нойкёльне!

Райнварт поспешно отвернулся и убежал. На запад. А Рамлау медленно побрел назад, на восток. Он смотрел на зарево пожарищ, которое все еще висело в небе над Берлином.

2 мая 1945 года генералиссимус[24] Сталин отдал войскам Красной армии приказ следующего содержания:

«Войска 1-го Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза Жукова при содействии войск 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза Конева после упорных уличных боев завершили разгром берлинской группы немецких войск и сегодня, 2 мая, полностью овладели столицей Германии городом Берлином – центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии.

Берлинский гарнизон, оборонявший город, во главе с начальником обороны Берлина генералом от артиллерии Вейдлингом и его штабом сегодня в 15.00 прекратил сопротивление, сложил оружие и сдался в плен.

2 мая к 21 часу нашими войсками взято в плен в городе Берлине более 70 тысяч немецких солдат и офицеров».

Верховное главнокомандование вермахта сообщило об окончании битвы за Берлин следующими словами:

«Битва за столицу рейха закончена. В исключительной, героической борьбе войска всех частей вермахта и подразделения фольксштурма, оставаясь верными воинской присяге, оказывали сопротивление до последнего вздоха и явили пример наилучшей немецкой солдатской закалки!»

В Берлине смолкли последние выстрелы. Потом над обесчещенным городом опустилась завеса молчания. Кажущиеся бесконечными колонны пленных тянулись на восток. Битва за Берлин была окончена.

И генерал Вейдлинг, бывший командующий обороной Берлина, 4 мая 1945 года еще не испил чашу своих страданий до дна. Сначала Гельмута Вейдлинга, как и всех остальных ведущих генералов и офицеров, непрерывно допрашивали сотрудники НКВД. Он переносил тяготы допросов так, как в свое время выдержал битву за Берлин: отважно и стойко.

Он противостоял угрозам и обещаниям. И после капитуляции германского вермахта он отказался присоединиться к Национальному комитету «Свободная Германия». И в плену он сохранял твердость, за которую еще в довоенное время удостоился прозвища Костлявый Карл.

Как и многие другие генералы и офицеры бывшего германского вермахта, Гельмут Вейдлинг предстал перед советским военным трибуналом и был приговорен к 25 годам тюремного заключения.

Его переводили из одной тюрьмы в другую. Там он встречался с также осужденными генерал-фельдмаршалом фон Клейстом, генерал-полковником Шмидтом и контр-адмиралом фон Бредовом. Но чаще всего его соседями по камере были русские уголовники – среди них убийцы, лица, совершившие половые преступления, и поджигатели. Позднее он попал в так называемый изолятор, где был полностью отрезанным от окружающего мира и от других заключенных. Только в 1953 году ему разрешили получать почту и писать письма домой.

Уже первое сообщение, которое он получил от своих близких, стало для него тяжелым ударом: его единственный сын, будучи лейтенантом, погиб в последние дни войны на Восточном фронте. Вейдлинг узнал об этом только теперь.

Вскоре после этого Гельмут Вейдлинг заболел. В 1954 году почтовая переписка с его женой и дочерью прервалась. Вейдлинг заболел так серьезно, что его вынуждены были поместить в тюремный лазарет. Врачам удалось немного поддержать угасающие жизненные силы Вейдлинга. Поздней осенью 1955 года он узнал о том, что последние находящиеся в заключении в России немецкие офицеры и генералы будут отпущены на родину.

Но Гельмуту Вейдлингу так и не суждено было вернуться на родину. Он умер 17 ноября 1955 года после более чем десятилетнего плена.

Фронт на Одере Апрель 1945

Битва за Берлин

Решающая битва за центр Берлина

Список первоисточников и библиография

1. Ненапечатанный материал

Заметки, письма, документы и прочие материалы из наследия генерала Вейдлинга, бывшего командующего Берлинским оборонительным районом.

Научные трактаты, заметки, письма и другие материалы полковников в отставке Рефиора (бывшего начальника штаба Берлинского оборонительного района), фон Дувфинга (бывшего начальника штаба LVI танкового корпуса), Вёлермана (бывшего начальника артиллерии Берлинского оборонительного района) и Циммермана (бывшего генерала танковых войск в 3-м военном округе Берлина).

Личные заметки автора.

2. Сборники

Сводки Верховного главнокомандования вермахта. С 1 января по 9 мая 1945 года.

Хроники Берлина. Кёльн: Архив попечительского общества германской истории, 1962. 951 с.

Кайлиг В. Германские сухопутные войска 1939–1945. Т. 1, 2. Бад-Наухайм: Подцун, 1956–1963.

Кречмер Е.Г. Кавалеры Рыцарского креста войск СС. 2-е изд. Гёттинген: Плессе, 1957. 440 с.

Журнал боевых действий Верховного главнокомандования вермахта. Т. 4. Ч. 1, 2. Франкфурт: Бернард & Грэфе, 1961.

Поражение 1945. Издатель: П.Е. Шрамм. Мюнхен, «Дойчер ташенбух Ферлаг» карманного формата, 1962. 447 с.

Пауль В. Битва за Берлин. 1945–1962. Мюнхен: Ланген/Мюллер, 1962. 357 с.

Шульц Й. Последние 30 дней. Штутгарт: Штайнгрюбен, 1951. 132 с.

3. Отдельные произведения

Андроников И.Г. Красные танки. Мюнхен: Леман, 1963. 286 с.

Болъдт Г. Последние дни рейхсканцелярии. Гамбург: Ровольт, 1947. 91 с.

Фей В. Танки в бою на фронтах. Мюнхен: Леман, 1960. 233 с.

Кемпка Э. Я сжег Адольфа Гитлера. Мюнхен: Кюбург, 1952. 151 с.

Макаренко Й.И. В дни побед. М.: ДОСААФ, 1960. 117 с.

Медников А.М. Берлинская тетрадь. М.: Советский писатель, 1962. 309 с.

Мусманно МА. Через десять дней придет смерть. Мюнхен: Дрёмер, 1950. 432 с.

Неустроев С А. Путь к рейхстагу. М.: Военное изд-во Министерства обороны СССР, 1961. 94 с.

Похе К., Олива Г. ОКВ не передает больше никаких сообщений.

Берлин: Дойчер милитарферлаг, 1962. 150 с.

Санкт-Полин. Битва за Берлин, Париж: Плон, 1958. 246 с.

Штурм Берлина. М.: Военное издательство Министерства вооруженных сил СССР, 1948. 484 с.

Торвальд Ю. Конец на Эльбе. 3-е изд. Штутгарт: Штайнгрюбен, 1951. 424 с.

Тревор-Ропер Х.Р. Последние дни Гитлера. Гамбург, 1947. 301 с.

4. Использованные газеты и журналы

«Фёлькишер беобахтер». Подшивка за 1945. Берлин. «Милитер-везен» (Военное дело). Подшивка за 1957. Берлин.

«Альгемайне швайцерише милитерцайтшрифт». Подшивка за 1955. Фрауэнфельд.

«Вервиссеншафтлихе рундшау». Подшивка за 1953–1963. Франкфурт.

Военно-исторический журнал. Подшивка за 1960–1963. Москва.

А также различные берлинские ежедневные газеты, которые напечатали корреспонденции по случаю десятой годовщины капитуляции.

Примечания

1

5 часов утра по московскому времени, 3 часа по берлинскому, согласно мемуарам Чуйкова и Жукова. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Всего для проведения Берлинской операции Красная армия имела 41 600 орудий и минометов.

3

Были исключения. В боях за Кюстринский плацдарм 25-я танковая дивизия (с 20 марта танковая дивизия «Мюнхеберг») и другие соединения (моторизованная дивизия «Курмарк», пехотная дивизия «Дебериц», 606-я пехотная дивизия, 25-я моторизованная дивизия) не смогли помешать советским войскам расширить плацдарм и предотвратить падение 30 марта Кюстрина.

4

Сила света, создаваемая зенитным прожектором диаметром 200 см, достигает 2 млрд свечей.

5

Для осуществления Берлинской операции советское командование сосредоточило 2 миллиона 500 тысяч солдат и офицеров, 41 600 орудий и минометов, 6250 танков и САУ, 7500 боевых самолетов (включая 800 самолетов дальней авиации). Им противостояли 1 миллион солдат и офицеров вермахта, имевших на вооружении 10 400 орудий и минометов, 1500 танков и штурмовых орудий, 3300 боевых самолетов, более 3 миллионов фаустпатронов.

6

Главный удар наносился с Кюстринского плацдарма силами пяти общевойсковых (47-я А, 3-я ударная А с 9-м танковым корпусом, 5-я ударная А, 8-я гвардейская А и 3-я А) и двух танковых армий (1-я и 2-я гвардейские). Вспомогательные удары наносились справа силами 61-й А и 1-й А (польской), слева – войсками 69-й А и 33-й А, а также 2-м гвардейским кавалерийским корпусом.

7

В советской историографии принято определение моторизованная. Далее по тексту панцер-гренадерские дивизии называются моторизованными.

8

Средний танк Pz. IV последних выпусков имел массу 25 т, лобовую броню до 80 мм и мощную 75-мм пушку длиной 70 калибров, то есть такую же, как у танка PZ. V «Пантера», поэтому был опасным противником для любых танков неприятеля.

9

И остатков многих других войсковых частей.

10

Позже, в апреле, число защитников города достигнет численности 15, а затем 20 дивизий. Только 2 мая в плен сдадутся 135 тысяч – эквивалент 10 дивизий.

11

Под ударами советских войск рухнул внешний оборонительный обвод Берлина.

12

В ночь на 21 апреля Штайнер получил приказ наступать. После того как из III танкового корпуса СС, командиром которого он был, были изъяты дивизии СС «Нордланд» и «Нидерланд», у Штайнера действительно некоторое время мало что оставалось. Однако в дальнейшем корпус был пополнен полком СС «Солар», остатками 4-й дивизии СС «Полицай», 5-й егерской дивизией, 25-й моторизованной дивизией, частями 3-й дивизии морской пехоты, 15-й пехотной дивизии СС (латышской), дивизионом реактивных минометов народно-артиллерийского корпуса и др. частями вермахта и СС. Наступление группы Штайнера началось утром 23 апреля, но успеха не имело. 25 апреля Штайнер повторил попытку, 26 апреля – еще раз, и в боях 27–29 апреля его группа потерпела окончательное поражение, ее остатки отступили к Эльбе.

13

То есть с 1935 г., когда Германия отказалась от главных ограничений Версальского договора 1919 г.

14

Мой бог {фр.).

15

В этот день, 25 апреля, кольцо окружения уже сомкнулось – в районе Кетцина западнее Берлина соединились войска 4-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта и войска 2-й гвардейской танковой и 47-й армий 1-го Белорусского фронта.

16

В советском плену (не использовав последний патрон) среди прочих, сражавшихся за Гитлера, оказалось 23 136 французов, 4729 голландцев, 2010 бельгийцев, 457 датчан, 101 норвежец.

17

На рассвете 1 мая.

18

У Чуйкова – снайпер. Русские офицеры были ранены, майор – смертельно.

19

Так у автора, имеется в виду советская 2-я гвардейская танковая армия.

20

Описание переговоров в мемуарах Чуйкова сильно отличается от приведенного выше автором. В частности, тем, что присутствовал генерал Соколовский, который и потребовал от Вейдлинга подписать приказ о полной капитуляции.

21

Только в течение 2 мая в районе Берлина было взято в плен около 135 тыс. солдат и офицеров вермахта.

22

Раздачу продуктов организовало советское командование.

23

Зная, что придется держать ответ за кровавые преступления, совершенные на оккупированной территории СССР и в других местах.

24

Звание генералиссимуса было присвоено Сталину в июне 1945 г.

Content

Вернер Хаупт
Сражение за Берлин. Штурм цитадели Гитлера. 1945

Глава 1 Наступление

Глава 2 Прорыв

Глава 3 Крепость без крепостных стен

Глава 4 Командные инстанции без командной власти

Глава 5 Приказы, приказы…

Глава 6 Комендант оборонительного района

Глава 7 Битва за Берлин

Глава 8 Конец рейхсканцелярии

Глава 9 Капитуляция

Глава 10 Плен без возврата

Глава 11 Прорыв

Список первоисточников и библиография

Примечания