Алексей Мошков

Энергия души

© А. В. Мошков, 2022

Пролог

В холодном беспросветном пространстве плывут безжизненные каменные шары. Некоторые из них еще сохраняют подобие атмосферы. А некоторые не утратили даже водоемов и растительности, если эти чахлые кустики, что ютятся в расщелинах скал, можно назвать растениями. Порою среди каменистых, испещренных трещинами и кратерами равнин можно разглядеть руины величественных городов и ржавые остовы машин, но чаще всего не видно ни малейших следов того, что когда-то в этих мирах обитали, страдали и строили мыслящие существа.

Странствующие миры безнадежно мертвы, и если даже лучи одного из бесчисленных солнц и скользят порой по их выдубленной окостеневшей шкуре, то не пробуждают к жизни ни одного цветка, не отражаются ни в чьих глазах, даже самых равнодушных. Согреваемые случайными встречными светилами миры наполняются лишь миражами прежней жизни, и тогда кажется, что на берега вновь набегают морские валы, облетает осенняя листва, грозовые разряды трепещут среди туч, но увы, это лишь волны зноя колеблются над песками бескрайних пустынь, создавая иллюзию, что не все еще здесь погибло.

Да, каждый мир подобен яблоку на ветвях Древа Жизни. Сначала образуется завязь — плотный узел материи, пронизанной творческой энергией будущей жизни. Завязь превращается в бутон, лепестки которого свернуты настолько туго, что нельзя отогнуть ни единого лепестка, не рискуя погубить весь цветок. Потом бутон раскрывается. Вся мощь созидания, все возможности, все озарения, которые когда-либо постигнут обитателей этого мира, высвобождаются в мгновенном всплеске. Начинают распеваться первые голоса, настраиваться первые струны, расправляться первые крылья.

Идут годы, и лепестки цветка безболезненно опадают, кружась в беззвучных потоках звездного ветра. Мир-бутон медленно, но верно превращается в мир-плод, наливаясь зрелыми силами. Бессознательная творческая энергия эволюции отливается в звонкую последовательность логической мысли. Возникают, достигают расцвета и угасают великие культуры. Обитатели мира слепо, на ощупь выбирают свой путь — совершенствовать ли им механизмы, достигая все более причудливых сочетаний металла, огня и камня, или следовать за природой, полагаясь на ее неизреченную мудрость.

Какой бы путь ни выбрали обитатели мира-плода, каждый из них обречен миновать период расцвета и зрелости, неизбежно приближаясь к упадку и гибели. Исчерпав жизненные соки, мякоть плода ссыхается и черствеет. Умирающий мир некоторое, порой весьма продолжительное время еще остается на ветви Древа Жизни, но потом удерживающая его плодоножка пересыхает, мир, от которого уже осталась одна сухая, бугристая косточка, срывается в бескрайнее пространство и начинает скитаться по нему среди роя себе подобных.

Если бы это скитание продолжалось вечно, вскоре все свободное пространство Вселенной было бы загромождено мертвыми мирами, но Хранитель Древа Жизни позаботился, чтобы этого не произошло. Навстречу рою погибших планет из непроницаемой мглы пылевых облаков выплывают мегавеликаны, рост которых измеряется космическими расстояниями, они вылавливают ссохшиеся косточки безжизненных миров горстями и складывают их в угольно-черные мешки из темной материи. Что мегавеликаны делают с омертвевшими мирами-плодами дальше, не ведомо никому, кроме разве что Хранителя, пославшего их.

Часть первая

Древо великана

Глава первая

Внутри погибшего гиганта

После заката пауки-людоеды унесли двух младенцев, которым не исполнилось и трех солнц. Город узнал об этом по истошному воплю их матерей. Однако никто не покинул своего спального кокона. Зачем? Кому придет в голову бросаться в погоню за коварными восьминогими тварями, чьи жвалы острее любых шипов, а укус смертелен. Даже хуже, чем смертелен. Укушенный несколько дней живет прежней жизнью: ест, пьет, охотится за прыгофруктами — но паучий яд постепенно расползается в его жилах, парализуя волю. Кончается это всегда одинаково. Однажды бедолага покидает Город и спускается в Гнездовья, где становится живым, но медленно и мучительно умирающим кормом для новорожденных паучат.

С новорожденными древолюдами пауки поступают иначе. И это гораздо страшнее укуса. Они растят их вместе со своим потомством, превращая в двуногих и двуруких пауков, стремительных и безжалостных людоедов, таких же, как их приемные родители. Симур знал об этом не понаслышке. Когда он родился, пауки похитили его брата-близнеца. И теперь где-то там внизу, у самых Корней, в сырых гроздьях Гнездовий обитал древолюд-паук, как две капли воды похожий на него, Симура. Из-за этого давнего похищения, о котором он и узнал-то лишь тогда, когда стал понимать речь, на Симура легло проклятие. Не настоящее проклятие, от которого отнимаются руки и ноги и мутится в голове, а древолюдская молва, наделяющая близнеца всеми чертами личности его похищенного брата.

Если бы не эта дурацкая молва, преследующая его по пятам, Симур был бы совершенно счастлив. Вот как сейчас, когда он проснулся с первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь трещины в рассохшейся коре Города. Несколько минут Симур бессмысленным взором наблюдал за зелеными пятнами, что скользили по потолку и вспыхивали на липких капельках, янтарным бисером усеивающих каждую тычинку. Орхидеи-медоточцы продолжали свою работу даже после заката, неустанно превращая древесный сок, смешанный с росою, в сладкую патоку. К сожалению, ею питались не только древолюды, но и мухли, плотным зудящим роем кружившие под городским сводом.

Не покидая спального кокона, Симур схватил ветку, которая всегда висела у изголовья, и разогнал назойливых насекомых. Это движение окончательно развеяло чары сна. Хочешь не хочешь, а надо вставать и приниматься за повседневные дела. Симур выпутался из кокона, вытолкнул ставень смотрового лаза, ухватился за края и выбрался наружу. Он всегда так поступал, хотя полагалось пользоваться воротами, где стражи спрашивали всякого, кто покидал трухлявый тоннель Города, куда и зачем он направляется. Это было правильно, и Симур с этим не спорил, но после темного времени, проведенного среди миазмов гниющей древесины, ему хотелось глотнуть свежего воздуха.

Цепляясь за трещины в коре, Симур вскарабкался на городскую кровлю и с наслаждением вдохнул пронизанный лесными ароматами утренний воздух. Барабанная дробь, которую выстукивали птеродятлы, гулким эхом разносилась под зелеными сводами Верхних Крон, создавая неповторимый звуковой рисунок рассвета. Странно, что большинство древолюдов предпочитало жить внутри ствола гигантского дерева, корни которого когда-то, тысячи и тысячи солнц назад, не выдержали его тяжести и рухнули поперек Леса, застряв между другими стволами. Постепенно влажность и крохотные существа, невидимые глазу, размягчили древесину внутри ствола, и его населили далекие предки Симура и его соплеменников. Погибший гигант стал домом и крепостью для множества поколений. Он стал Городом.

Как-то во время урока Симур спросил у Ведуна: а может ли случиться так, что их нынешнее местообитание сгниет окончательно и развалится, усеяв обломками Корни? Ведун, вопреки своему обыкновению, не отвесил дерзкому ученику подзатыльник, а, закатив бельма, завыл о древнем пророчестве, возвещавшем, что однажды Город падет, и тогда придут пауки-людоеды и похитят всех новорожденных младенцев, а прочих жителей превратят в пищу для своих детенышей. Это пророчество любознательный Симур слышал много раз, и ничего нового ответ Ведуна не содержал, но заставил задуматься: а стоит ли ждать, когда трухлявая древесина оставит без дома и защиты сотни древолюдов? Не лучше ли уже сейчас подыскивать новое местообитание?

Вслух Симур ничего такого не сказал. Еще бы! Ему и без того хватает ненавидящих взглядов старух и шепотков в темных городских закоулках, дескать, вон идет брат древолюда-паука… А может, это и не брат, а сам древолюд-паук?! Матери, прячьте младенцев! Мужчины, что же вы терпите этого оборотня в Городе?! Возьмите мертвую лиану и удушите его, пока он не укусил вас! Отрубите ему обоюдоострым шипом голову, покуда он не похитил ваших детей. Отрубите, удушите, свяжите по рукам и ногам и сбросьте вниз, к Корням! Порой Симуру казалось, что родная мать поглядывает на него с опаской. Наверное, думает, что старухи зря шептать не станут. Ведь не сидится же ему в Городе. Каждую минуту норовит без разрешения ускользнуть в Лес. Да еще в одиночку! Когда каждый здравомыслящий древолюд знает: по одному в Лес не ходят!

Не ходят, это точно. Обвяжутся мертвыми лианами и ползут потихоньку от одной колонии грибунов до другой. Набьют мошну и ползут обратно. А самые отважные разбиваются на две группы — охотников и загонщиков. Загонщики сбивают прыгофрукты в кучу и гонят их на охотников, которые обездвиживают стремительные плоды, накалывая их на шипы. Охота Симуру нравится больше. В ней есть риск, опасные прыжки с ветки на ветку, когда приходится уворачиваться от живых лиан, чьи игольчатые листопасти щелкают буквально в нескольких дюймах от твоей кожи. Однако Старейшины не разрешают молодняку участвовать в охоте. Только в сборе грибунов. А это занятие нудное донельзя. Знай себе ползи в трещинах в коре, посматривай на Сигнальщиков да волоки за собой тяжелую мошну.

Глядя, как солнечный свет постепенно восходит от Корней к Кронам, Симур наслаждался мгновениями тишины и одиночества. Только здесь, на кровле, он мог помечтать. Симур мечтал о разном. Например, о том, как однажды отправится к Верхним Кронам, откуда можно будет увидеть весь Лес сразу, а не те несколько деревьев, среди которых проходит вся жизнь древолюда — от отпочкования до падения к Корням. О том, как встретит однажды своего брата-близнеца, хоть это и страшно. О том, как приручит живую лиану и она станет ему другом. Последнее было уже не совсем мечтой. Однажды во время очередной вылазки за грибунами Симур нашел крохотную живую лиану. Иголочки в ее листопасти были совсем мягкие и не могли причинить ему серьезного вреда.

Симур стал подкармливать ползучую тварь и даже дал ей имя Живуля, но не был уверен, что она узнает его, когда он приносит ей мухлей или трехкрылок. Живуля просто высовывалась из своего дупла, хватала подношение и пряталась. В следующий раз, когда у Симура появится возможность удрать в Лес в одиночку, он попробует поиграть с нею. Вот только когда у него появится такая возможность, Симур не знал. Точно не сейчас. Нынешним солнцем его ждет работа. Скучная, грязная, неприятная. Старейшины постановили, что молодняк должен раз в седмицу очищать городской тоннель от гнилушек. На практике это выглядело так. Мальчики, ровесники Симура, ползали по всему внутреннему объему Города, соскабливая специальными скребками подгнивший луб. А потом все это требовалось сгрести к нижним смотровым лазам и сбросить к Корням.

На такую работу обычно уходило целое солнце. Целое солнце в полумраке и вони гнилой древесины, среди роя мухлей и по уши в светящейся слизи, в которой копошатся слизунцы и пилявки. К закату ноздри распухают от миазмов, а на коже появляются волдыри, которые приходится смазывать жиром маслянистых грибунов. Зачем принуждать молодняк к этой мерзкой работе? Пусть бы ею занимались старухи. Тогда бы у них было меньше времени на сплетни и науськивание. Когда он, Симур, станет Старейшиной, то обязательно предложит Совету заставить старух делать самую грязную работу в Городе. Увы, пройдет не меньше трех тысяч солнц, прежде чем он станет достаточно старым, чтобы рассчитывать на место в Совете.

Мгновения блаженного одиночества истекали. Не дожидаясь окрика матери, Симур последний раз окинул взглядом окрестности. Повсюду, сколько хватало глаз, простирался Лес. Вернее, исполинские деревья, его составляющие. Они росли так густо, что от одного ствола до другого было не больше двух сотен шагов. Ветки Нижних и Средних Крон переплетались, из-за чего казалось, что между деревьями висят ловчие сети. Хотя почему казалось? Это и были ловчие сети. Ветви выделяли клейкое вещество, своим сладковатым запахом привлекавшее великое множество лесных обитателей. Обладая прекрасным зрением, Симур хорошо видел в переплетении ветвей трупики птеродятлов, балаболок и мягкотелов. Древесный сок медленно растворял их плоть, поставляя питательные вещества Лесу.

Время вышло. Симур соскользнул в лаз и захлопнул ставень. После ослепительного солнечного света глаза не сразу привыкли к вечному полумраку Города, освещаемого лишь гнилушками. Если бы не запах, зеленоватые светящиеся спирали, которые напоминали послезакатные огоньки, висящие над Верхними Кронами, можно было бы счесть красивыми. Мать дернула Симура за руку и сунула ему маринованный грибун. Похрустывая им, Симур присел на выступ коры, всем своим видом демонстрируя покорность судьбе. Как ни оттягивай неприятный момент, все равно придется подняться, взять скребок в руки и начать скоблить стену. Конечно, это нужно для выживания Города. Любой его житель, кроме младенцев, отдает ради благоденствия соплеменников все свои силы, но… Разве древолюд рождается только для этого?

Ответом на этот молчаливый вопрос поначалу стал тихий шорох, который с каждой минутой становился все громче. Городской молодняк начал работу. Симур догрыз грибун, вытер руки о бархатистый лепесток полотнянки, отыскал среди разного хлама свой скребок и отправился на работу. В этот раз в пару ему назначили Лиму — болтливого паренька лишь на сотню солнц моложе Симура. Если у того и были друзья среди городского молодняка, то Лиму он мог бы считать одним из них. Невероятно толстый по сравнению с остальными, малоподвижный, но отчаянный, он иногда составлял Симуру компанию в его тайных вылазках в Лес. Только ему Симур показал Живулю, а Лима в свою очередь поделился с ним секретом, как приманивать свистом трехкрылок.

Правда, трудиться Лима не любил, так что напарником он был никудышным, и Симуру частенько приходилось вкалывать за двоих. Однако болтливость приятеля скрашивала часы черного труда. Толстяк знал все новости, сплетни, слухи, байки и небылицы, которые циркулировали в Городе, и охотно пересказывал их своему напарнику. Вот и этим солнцем, едва елозя скребком, Лима старался придвинуться к Симуру как можно ближе. По всему было видно, что его просто распирает от желания поделиться с другом какой-то новостью. Симур нарочно не обращал на него внимания, так как хорошо знал: чем дольше известие переваривается в Лиме, тем более красочными подробностями оно обрастает. И тогда даже самый скучный слух превращается в таинственную и жуткую историю.

Симур сжалился над ним, только отскоблив изрядный кусок отведенного им на двоих участка стены.

— Ну! — буркнул он. — Что там у тебя?

Лима набрал побольше воздуху, оглянулся — не подслушивает ли кто? — и выпалил:

— В Городе чужак!

Это была всем новостям новость. Чужак — это древолюд, который пришел в Город из Леса. Никто из взрослых, даже Ведун, не рассказывал молодняку, что за пределами Города обитают другие двуногие, если не считать древолюдов-пауков, но слухи о чужаках все равно бродили в племени. Поговаривали, что иногда несмышленыши сами убегают из Города и, если Лес их не сожрет, вырастают безъязыкими дичками. Или, может, этот чужак все-таки был древолюдом-пауком? Симур похолодел. А что, если это его брат-близнец?!

— Как он у нас оказался?

— Охотники привели, — принялся рассказывать Лима. — Он прыгофрукты спугнул, и те сами, без загонщиков, на охотников наткнулись. Две мошны набили. А чужак им говорит: «Возьмите меня в Город…»

— Стой! — перебил его Симур. — Чего ты врешь! Как это — говорит? Он же чужак, лесной подкидыш! Безъязыкий!

— Сам ты безъязыкий подкидыш. Он по-нашему лучше Ведуна чешет!

— И что с ним теперь будет?

Лима пожал покатыми плечами.

— Завтра Совет. Старейшины решат.

— Повидать бы его…

— Нельзя пока. В Комле сидит.

Комлем называли нижнюю часть городского тоннеля, который висел меж древесных стволов под небольшим уклоном. В переплетении омертвелых корней Старейшины устроили узилище для нарушителей многочисленных табу и установлений, которые опутывали жизнь Города похлеще паутины. Симур хотел было еще расспросить приятеля, как вдруг плечи его обожгло хлестким ударом. Он не оглянулся: и без того ясно, что, пока они с Лимой болтали, сзади подкрался Сигнальщик и огрел его плеткой, сделанной из мертвой лианы. Сигнальщики были глазами и ушами Совета городских Старейшин. Они следили за тем, чтобы все решения Совета неукоснительно выполнялись, и наказывали бездельников и нарушителей табу.

— Не болтать! — рявкнул Сигнальщик.

Приятели уткнулись в стенку и еще усерднее заработали скребками. Даже Лима забыл о лени. Ему очень не хотелось, чтобы этот палач опробовал свою плетку на его мягких плечах. Городские порядки нравились толстяку еще меньше, чем его приятелю. Возиться в грязи, таскать тяжелую мошну с грибунами, убирать фекалии и носить воду из дожделодцев — все это было не для него. Лима хотел стать или Ведуном, или Сказителем. Но старый Ведун умирать пока не собирался. Что касается Сказителя… Его место было свободно уже тысячи солнц, но Старейшины постановили, что Городу не нужны ни песни, ни легенды. Лима понимал, что им виднее — они многие солнца хранят мир и покой в Городе, — но что делать, если душа не лежит ни к охоте, ни к выращиванию грибунов, ни к сбору патоки? Спросить бы у кого… Может, у чужака? Лима воровато оглянулся. Сигнальщика за спиной уже не было. Поигрывая плеткой, он подбирался к тем бедолагам, что отскребали от гнили городской свод.

Лима наклонился к уху приятеля:

— Хочешь с чужаком поболтать?

— Хочу, — чуть помедлив, откликнулся Симур. — Только как?

— С стороны Комля есть лаз. Можно его открыть и…

— Нам до заката скрести.

— Ну так после заката.

Симур ничего не ответил. У него перехватило дыхание. Конечно, иногда в темное время он тайком приоткрывал смотровой лаз и глядел на огоньки над Верхними Кронами, но никогда не выбирался после заката наружу. Это было табу. Казалось, увалень Лима предлагал что-то немыслимое. Симур посмотрел на него так, словно не узнавал. Раньше он думал, что приятель просто лентяй и болтун — балаболка, которая высунет язык и треплет им туда-сюда, собирая из воздуха мухлей и трехкрылок, а Лима-то, оказывается, варит в голове опасные мысли. Да такие, до каких ему, Симуру, никогда самому не додуматься. Придумал тоже! К узилищу и при солнце-то запрещено приближаться, а уж тем более после заката!

И все же отмахнуться от этой безумной идеи Симуру никак не удавалось. Пытаясь избавиться от нее, он так вгрызся в гниющий луб, что только брызги полетели. Как ни странно, лентяй Лима старался от него не отставать. Понимал, что все сейчас зависит от решения Симура. Если тот не согласится, сам Лима никогда не рискнет отправиться к узилищу в одиночку. А ведь второго шанса может и не быть. Вот решат Старейшины, что чужака нужно выгнать обратно в Лес, и все, поминай как звали! Уйдет чужак, и вместе с ним уйдет надежда на другую жизнь. И будет он, Лима, до четырех с половиной тысяч солнц скоблить эту гниль. А потом, если он переживет Обряд, его объявят взрослым. Тогда Лима, как и всякий мужчина, обязан будет произвести потомство. Тем временем Старейшины решат, в каком деле от него будет больше всего пользы для Города. И станет он гнуть спину, покуда не упадет к Корням…

— Хорошо! — сказал вдруг Симур. — После заката рискнем.

Лима едва не завопил от радости, но приятель его тут же оборвал:

— А пока не лодырничай, скобли. И помалкивай. Я больше не хочу из-за тебя получать поперек хребта.

Глава вторая

Обреченный на одиночество

Лаз со стороны Комля был необычным. Ставень на нем оказался не сплошной, а решетчатый. И еще он не открывался. Симур и Лима, цепляясь за корни, спустились к нему и заглянули внутрь. В призрачном свете гнилушек они с трудом разобрали силуэт спящего древолюда. Симур всматривался в очертания его фигуры до рези в глазах, он все еще боялся, что это окажется его брат-близнец. Боялся и… надеялся. Трудно сказать почему. Наверное, потому, что, кроме матери, у него никого не было.

Вернее, отец был, но мужчины племени никогда не интересовались своими отпрысками, а женщинам запрещено было рассказывать, из чьего именно семени проросли их дети. Другие могли отпочковать по три-четыре детеныша, но после того как одного младенца похитили, Старейшины запретили матери близнецов иметь других детей. Из-за этого табу Симур был обречен на одиночество и случайных напарников вроде толстяка Лима, а значит, ему не на кого было по-настоящему положиться в трудную минуту.

— Ну, и что дальше? — спросил Симур шепотом.

— Давай разбудим! — предложил Лима.

— А если шум поднимет? Отведаем тогда плетки.

Толстяк поежился. Плетки отведать ему не хотелось, а отступать было обидно.

— Чего ему шум поднимать? — пробормотал он. — Мы же снаружи, а он там.

— Тогда буди!

Лима повздыхал, помялся, но все-таки просунул веточку сквозь решетку и пощекотал спящего по лицу. Тот завозился, попытался отмахнуться от ветки, как от мухли, и проснулся. Это произошло так стремительно, что приятели едва не сорвались с корней, за которые держались. Мгновение назад чужак еще лежал на подстилке из сухих листьев (спальный кокон узнику не полагался) — и вот он уже у решетки, всматривается узкими зрачками в послезакатную тьму, втягивая плоскими ноздрями сырой лесной воздух.

— Кто здес-с-сь? — прошипел он, шевелясь, словно живая лиана.

Симур и Лима с удовольствием удрали бы, но обоих охватило странное оцепенение, словно чужак околдовал их. А может, и околдовал. Кто знает?..

— Я вижу вас-с-с, — снова подал голос чужак. — Вы почки. Нерас-с-спустившиеся почки.

— Мы не почки! — обиженно пискнул Лима.

— А кто же вы? Лис-с-стья? Цветы?

— Мы древолюды! — гордо произнес Симур. — Древолюды из племени Города!

— И эту трухлявую колоду вы именуете городом? — насмешливо спросил чужак.

Приятели промолчали. Как бы мало они ни ценили свое местообитание, не чужаку рассуждать о нем. А тот между тем продолжал, уже почему-то не растягивая шипящие:

— Есть другие селения древолюдов в Лесу. Их много, и обитают в них тысячи таких же нераспустившихся почек, которые ничего не знают о настоящем мире.

— Неправда! — откликнулся Лима, который считал себя самым осведомленным в Городе. — Мы знаем! Мы учимся у нашего Ведуна.

— У этого пенька, который страдает умственным запором? — рассмеялся чужак и вдруг заговорил голосом старого учителя: — Мир, глупыши, это огромный Лес. Верхние Кроны его подпирают небесный свод, а Корни погружены в вечную тьму. Между Кронами и Корнями покоится Город. В нем отпочковываются, зреют и падают к Корням древолюды. Покуда они исполняют все указы Совета Старейшин, неукоснительно соблюдают табу, Город живет. Однако нынешнее поколение не чтит обычаев, нарушает табу, осмеливается противоречить установлениям Старейшин. Грехи древолюдов расшатывают незыблемость Города. Ослушание, словно гниль, подтачивает основы, выедая его изнутри. И настанет час, когда Лес уже не сможет удерживать Город у Средних Крон. Изъеденный грехами древолюдов, он развалится и рухнет к Корням. И тогда придут пауки-людоеды…

— И унесут всех младенцев, а остальных грешников сделают пищей для своих детенышей, — заученно продолжили приятели, хотя никто их об этом не просил.

— И это все, о чем талдычит ваш Ведун, — сказал чужак уже своим голосом. — Тысячи солнц повторяет он одно и то же. И его бесполезно спрашивать о чем-либо другом. Верно, почки?

«Почки» вынуждены были согласиться, что верно. Чужак был прав. Да и спорить с ним уже не хотелось. Наоборот, хотелось, чтобы он рассказывал дальше.

— Вы почки, — повторил тот. — Нераспустившиеся почки. Но любознательные. И сюда вы проникли, чтобы узнать от меня правду. Ну что ж, постараюсь утолить вашу жажду. Лес, в котором вы живете, не единственный на свете. Их множество произрастает в этом жалком мирке. Они покрывают эту… — Чужак произнес незнакомое приятелям слово, — по всей ее окружности, но растут не сплошняком. Между Лесами высятся… — опять незнакомое слово, — и плещутся… — и опять. — Однако это еще не все. Кое-где в этом мире растут отдельные деревья. Они больше вашего Леса. Они сами как Лес. В этих деревьях обитают великаны, и каждый из них выше вашего Города. Великаны эти хранят в своих деревьях несметные сокровища, которые вы, почки, и представить себе не можете. Впрочем, зачем я вам об этом рассказываю, юнцы? Вы же никогда не покинете своего трухлявого обиталища. Не увидите даже других селений древолюдов, не то что деревьев, где обитают великаны. Ступайте прочь, почки! Вы меня утомили. Мне хочется спать.

Он резко отпрянул от решетки и вернулся на свою подстилку, где немедля свернулся калачиком и засопел. Будто и не просыпался. Потрясенные услышанным, не имея сил переварить сказанное чужаком, приятели еще долго висели на корнях у решетки, прежде чем прошло охватившее их оцепенение. Почувствовав, что руки и ноги снова им подчиняются, Симур и Лима принялись карабкаться на верхнюю часть городского ствола, где был открыт для проветривания один из смотровых лазов. Возвращаясь, приятели не обменялись ни словом. И не потому, что не о чем было говорить…

Проникнув внутрь Города, они так же молча разошлись по своим спальным коконам. Утомленный работой и послезакатной вылазкой, толстяк Лима отключился сразу. А Симур, несмотря на то что руки и ноги у него гудели не меньше, чем у приятеля, еще долго не мог заснуть. В голове его вертелись слова чужака. Особенно ему запал в душу рассказ о великанах, живущих на деревьях, которые больше Леса. Симур понял, что теперь у него появилась цель в жизни. Он должен увидеть такое дерево, а еще лучше — и самого великана. Хотя бы издалека.

Когда Симур все-таки уснул, ему приснился великан, который легко одной рукой поднимал Город и сбрасывал его к Корням. На великана бросались Сигнальщики с плетками. Они стегали его по исполинским ступням, но гигант только смеялся. Ему было щекотно. Потом на великана накинулся Ведун. Он грозно размахивал своим посохом и призывал на его голову самые страшные проклятия. Великан не мог расслышать его слов и потому одним мизинцем подхватил старика за набедренную повязку и поднял его на огромную высоту — выше Верхних Крон, — прямиком к своему уху, широкому и просторному, как дупло. Ведун с перепугу обделался, и это было настолько смешно, что Симур проснулся от собственного хихиканья.

Мать теребила его за плечо и спрашивала:

— Что с тобой, Симур? Проснись!

Он открыл глаза и понял, что уже рассвело. Мертвое мерцание гнилушек померкло в ярких лучах восходящего солнца, которые проникали через открытые смотровые лазы. Мир был по-прежнему прост и обыкновенен. Город оставался Городом. Лес — Лесом. Не было никаких других Лесов и других древолюдов, кроме тех, что обитали в Городе, единственном на всем свете. И уж тем более не существовало деревьев, которые были больше Леса, и великанов, на них обитающих. Правда, не мешало бы все-таки убедиться в этом, прежде чем окончательно забыть о странных словах чужака. Симур еще и сам не понимал, что вступил на тропинку, которая уведет его очень далеко. Он лишь хотел обсудить все с Лимой — единственным, кто мог его понять.

— Проснулся? — неласково осведомилась мать. — Тогда ступай к дожделодцу.

Симур кивнул и принялся выпутываться из спального кокона. Дожделодцы росли на самых крепких сучьях ближайшего к Городу дерева. Это были огромные, свернутые кульком листья, где скапливалась дождевая вода. В многочисленные обязанности городского молодняка входило и снабжение племени водой. Эта повинность Симуру нравилась. Она позволяла покидать Город, не навлекая на себя гнева матери и сурового наказания от имени Старейшин. Поэтому он охотно схватил два бурдюка, связанных между собою горлышками, перекинул их через плечо и направился к воротам.

Бурдюки для воды делались из брюшных пузырей увальней и потому особенно ценились в Городе. Охотиться на этих неповоротливых глупых тварей было трудно, они редко поднимались выше Средних Крон. Чаще всего древолюдам доставались их мертвые туши, да и то случайно. И каждая такая находка считалась большой удачей. Ведь увалень — это не только прочный и эластичный брюшной пузырь, но и подкожный жир для целебных мазей, и мягкий пух для теплых нагрудных карманов, в которых матери донашивали младенцев.

Когда-то Симур мечтал, что, как только подрастет, обязательно поймает живого увальня. Теперь ему эти мечты казались смешными. Настоящий мужчина, каким он собирался со временем стать, должен сделать что-то такое, чего до него никто не делал. Например, добраться однажды до края Леса и посмотреть, что за ним. А вдруг удастся увидеть то самое великанье дерево? Нет-нет, не стоит и думать об этом. Древолюд всегда и везде должен заботиться только о пользе для Города. Правда, кто сказал, что пользу можно приносить лишь внутри этого трухлявого тоннеля и в нескольких сотнях шагов вокруг него?

У ворот выстроилась небольшая очередь сверстников. Бурдюки были не у каждого. Многие таскали воду в обмазанных клейковиной плетенках, а то и в плошках. Симур мог бы гордиться тем, что у него целых два бурдюка, но сейчас его занимали совсем другие переживания. Он повертел головой в поисках своего спутника в послезакатных похождениях и увидел его на несколько юных водоносцев впереди. Вид у Лимы был удрученный. В руках он держал большую плетенку, тяжелую даже без воды. У Симура отлегло от сердца. Он боялся, что толстяк, с которым они расстались сразу после возвращения, что-нибудь без него уже учудил.

Вдоль шеренги водоносцев прошел Сигнальщик и пересчитал их всех по головам. Потом оставил соответствующую зарубку на столбе ворот и махнул рукой своим помощникам. Те налегли на барабан, на который наматывались канаты из мертвых лиан, поднимающие массивную створку ворот. В затхлый тоннель Города ворвался поток солнечного света и хлынула волна свежего воздуха. Сигнальщик щелкнул плетью, и водоносцы бегом ринулись наружу. На выход отводилось лишь несколько ударов сердца. Кто не успевал, оставался внутри и подвергался наказанию за то, что не принес воду.

Толстяк замешкался, и его едва не сбили с ног. Хорошо, что приятель не спускал с него глаз. Симур подскочил к Лиме, схватил за плечо и буквально вытолкнул за ворота. Позади с грохотом опустилась створка, спугнув стайку трехкрылок, которые старались добраться до орхидей-медоточцев, растущих с внутренней стороны коры Города. У трехкрылок были длинные гибкие хоботки, способные проникать в самые глубокие щели. Вреда они приносили больше мухлей, но, в отличие от последних, радовали глаз редкостной красотой и уникальным рисунком на бархатистых крылышках.

Поймать такую красотку, не помяв их, считалось большой удачей. Городской молодняк наперебой хвастался друг перед другом своими трофеями, и Симур не был исключением. До вчерашнего солнца. При свете нынешнего даже трехкрылки казались ему пустой блажью. Подталкивая приятеля, который все время оглядывался на прекрасные порхающие создания, Симур направился к ближайшему дожделодцу, хотя тот почти наверняка был уже пуст. Так оно и оказалось. Однако вместо того чтобы броситься к следующему вместилищу воды, Симур опустился на корточки, прислонясь к мясистому листу растения.

— Эй, ты что? — испуганно спросил его Лима. — Не успеем воды набрать. Все вычерпают!

— Подожди! — отмахнулся Симур. — Дай подумать.

— О чем?! — спросил толстяк. — О трехкрылках? А что о них думать… Я же научил тебя, как их свистом приманивать.

— О вчерашнем.

— А что вчера было такого, чтобы об этом думать? — удивился Лима. — Ну стенку скребли. Ну болтали… не помню о чем.

Теперь изумился Симур:

— Как это не помнишь?! Ты сказал, что охотники привели в Город чужака.

— Чужака? — переспросил толстяк. — Когда?

— Постой! — остановил его приятель. — А что мы после заката делали, помнишь?

— Я не знаю, что делал ты, — сквозь зевок проговорил Лима. — А я спа-ал.

Симур вскочил и посмотрел ему в глаза. В зеленых зрачках толстяка плавала сонная муть, но он не врал и не притворялся. Похоже, Лима действительно не помнил, что они делали после заката.

— Ты еще здесь усни! — разозлился на него Симур. — Пошли за водой, а то все растащат.

И они перебрались на другой сук, где произрастал дожделодец. Наполнили из него оба бурдюка и плетенку Лимы. На обратном пути надергали грибунов. Отягощенные добычей, вернулись к воротам, где уже скапливались другие водоносцы. Стражники не только выпускали всех разом, но и впускали тоже. Так что у любителей наружных вылазок оставалось достаточно времени, чтобы побыть на свежем воздухе. Правда, Симур давно заметил, что большинство его сверстников чувствуют себя вне городских стен не слишком уютно. Вот и сейчас они жались поближе к запертым воротам и друг к дружке.

Раньше его это удивляло. А теперь он стал понимать, почему так происходит. Взрослые с младенчества запугивают своих отпрысков реальными и мнимыми опасностями внешнего мира. Да, снаружи случается всякое. Можно сорваться с покатой ветки, прежде срока упав к Корням, или напороться на пауков-людоедов, или оказаться в гуще разборок между птеродятлами, которые запросто могут выклевать ротозею глаза или оторвать уши. В Лесу опасны даже грибуны, если их поразила слепая плесень. Не говоря уже о стригунах, мыльниках, глазовертках и прочей мелкой нечисти, осложняющей жизнь древолюдам. Есть и другие ловушки и неприятности, подстерегающие за пределами Города.

Большинства из них легко избежать, если знаешь, как себя вести в Лесу. Ведь для его обитателей древолюд чаще всего не жертва, не добыча, а опасный и непредсказуемый хищник, пусть и не питающийся мясом. Только древолюд способен разорить гнездо балаболок ради прихоти или сбросить к Корням череду ползунцов только потому, что эти безобидные слизни при движении делают кору скользкой. Так стоит ли внушать молодняку страх перед Лесом, если тот и сам боится двуногих? Симур считал, что это глупо. Хотя бы потому, что Город зависит от Леса, а не наоборот. Если древолюды перестанут выбираться за пределы своего трухлявого вместилища, они вымрут от голода и жажды.

Из смотрового лаза над воротами выглянул Сигнальщик, пересчитал молодняк по головам и скрылся. Заскрипели канаты, ворота дрогнули и начали подниматься. Едва образовалась щель, достаточная, чтобы в нее могли проскользнуть самые рослые из водоносцев, раздался щелчок плети. Принесшие в Город драгоценную влагу поспешили скрыться за трухлявыми стенами, которые лишь казались надежными.

Приятели опорожнили бурдюки и плетенку в громадную бадью. Теперь они могли немного побездельничать. Симур хотел было еще раз спросить у толстяка, точно ли тот ничего не помнит о послезакатном приключении, как вдруг послышался грозный окрик Сигнальщика. Юный древолюд вжал голову в плечи, ожидая удара, но его не последовало. Это было странно, и потому он обернулся, с ужасом глядя в свирепое лицо стража.

— Оглох, что ли?! — прорычал Сигнальщик. — Ступай в Кокон Совета! Тебя хотят видеть Старейшины!

Не только Симур, но и все, кто слышал слова стража, были поражены этой новостью. Такого не бывало, чтобы Старейшины велели предстать перед ними юнцу. Да и взрослые удостаивались такой чести нечасто. И каждый такой случай обсуждался городскими старухами в течение сотен солнц. Иными словами, Симур, сам того не желая, подал повод для новых сплетен, когда ему и от прежних-то не было покоя. Не прошло и нескольких мгновений, как слух о том, что его вызывают к себе Старейшины, разнесся по Городу, и теперь на него пялились десятки любопытных глаз, а эхо шепотков разносилось под щелястым городским сводом.

Кокон Совета находился в центре тоннеля, что простирался на тысячу шагов в обе стороны. Это было самое укрепленное место в Городе, и оно ничем не напоминало спальные коконы, сплетенные из высушенных древесных волокон. Основу твердыни Совета составляла скорлупа исполинского ореха, которую со всех сторон подпирали совершенно гладкие, лишенные коры сучья, похожие на изогнутые клыки птеродятлов, только увеличенные в сотни раз. Проходы между этими «клыками» закрывали муравьиные кучи. Жгучие муравьи иногда покидали свои обиталища и расползались по Городу, кусая ни в чем не повинных древолюдов. Укусы их были мучительны, но горожане мирились с этим ради безопасности Старейшин.

Подходя к Кокону, Симур больше всего боялся, что его без всяких разговоров запихнут в одну из сторожевых куч и разозленные жгучие муравьи искусают его до смерти. Однако все обошлось. Охраняющий Совет страж просто отогнул в сторону занавеску и пропустил его внутрь. В Коконе оказалось неожиданно светло. И освещался он не гнилушками, как остальной Город, а светляками-мерцунами. Они ползали по внутренней поверхности скорлупы, сплетаясь в причудливые узоры, которые что-то смутно напомнили Симуру. Кроме мерцунов, озаряющих Кокон, Симур разглядел темные ниши, где виднелись неясные силуэты.

Он даже не успел сообразить, что силуэты эти и есть Старейшины, которых ни он, ни его приятели из молодняка никогда не видели. Симуру стало настолько страшно, что он попятился к выходу, но там маячил Сигнальщик со своей плетью, так что хочешь не хочешь, а придется оставаться здесь. Мгновения текли одно за другим, а в Коконе ничего не менялось. Стараясь не смотреть на безмолвные силуэты в нишах, Симур принялся разглядывать мерцающие узоры, сплетаемые светляками. Их медленное кружение, сопровождаемое изумрудными вспышками, завораживало.

— Не правда ли, они похожи на огоньки в послезакатном небе? — раздался знакомый голос.

Симур завертелся на месте, пытаясь разглядеть того, кто произнес эту фразу. Невероятно, как чужак мог проникнуть сюда?! В сердце Города! В святая святых! Может, это какое-то испытание, которому решили подвергнуть его Старейшины? Да-да, конечно! Они узнали о его послезакатных похождениях и намеренно приказали доставить сюда чужака из узилища, чтобы разоблачить дерзкого юнца. Вот только где они его прячут? Пусть покажут этого предателя!

— Я здесь! — откликнулся чужак, и один из силуэтов вдруг выдвинулся из ниши.

Несмотря на то что он был закутан в лепестковый плащ, Симур узнал его по узким глазам и плоским ноздрям. Страх и оцепенение вновь охватили юного древолюда. Чужак, кривя губы в усмешке, разглядывал его с ног до головы, будто видел впервые.

— Ты думаешь, что Старейшины приказали притащить меня сюда, чтобы разоблачить такую жалкую почку, как ты? — спросил чужак и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Поверь, Старейшинам нет никакого дела до червяков, питающихся гнилью. Им вообще ни до чего нет дела. И знаешь почему?

— Н-нет… — еле выговорил Симур.

— Ответ прост. Они давно упали к Корням!

С этими словами чужак кинулся к нише и выдернул из нее какой-то мешок, в котором что-то глухо брякнуло.

— Это кости, — объяснил он, без всякого почтения пнув мешок, который снова отозвался сухим костяным стуком. — Понял, юнец? Городом управляют мертвецы!

Глава третья

До встречи!

— Ты лжешь!

— Лгу?! — Чужак расхохотался. — Спроси у своей матери, когда в последний раз в Совет принимали новых Старейшин взамен тех, что упали к Корням?

— Боюсь, что вместо ответа я получу от нее затрещину.

— Получишь. А почему? Почему вместо ответов ты всегда получаешь лишь затрещины?

— Потому что сую нос не в свои дела.

— Нет. Потому что ни твоей матери, ни Ведуну, ни другим взрослым нечего тебе ответить, Симур. Никто из них ничего не знает, кроме нескольких заученных полуистин, что передаются из поколения в поколение. Что касается Старейшин… Не только твоя мать не помнит, когда в последний раз сменился хоть кто-нибудь из них, но и мать твоей матери, и мать матери твоей матери. Настолько давно мертвы Старейшины.

— Этого не может быть! — выкрикнул Симур, мир которого рушился прямо на глазах. — Они отдают приказы! Они вершат суд! Они утверждают и снимают табу! Без них уже давно не было бы Города!

— А его и так почти уже нет, — откликнулся чужак. — Оболочка его гниет. Древолюдов рождается все меньше. Страх перед Лесом мешает вам покинуть пределы этого трухлявого вместилища. Вы едва-едва набираете еды, чтобы жить впроголодь. А вскоре вам нечем станет утолять жажду. Старые дожделодцы опадут, а новые растут далеко за пределами того круга, что очерчен Старейшинами. Впрочем, еще прежде, чем жажда возьмет всех вас за горло, Город будет разрушен и рухнет к Корням.

— Но почему?!

— Об этом как-нибудь потом. Мы еще много раз будем говорить с тобою, Симур. Для начала задайся вопросом: как эти мешки с костями могут управлять живыми?

— Да, как? Я не понимаю.

— На самом деле это очень просто, Симур.

— Тогда объясни!

— Как я уже сказал, это очень просто. Древолюдами управляют страхи, привычки, закостенелые обычаи, ну и насущная необходимость, конечно. Предыдущее поколение передает все это гнилье следующему, и на этом держится так называемый Город. Вот скажи, Симур, почему ты раз в седмицу скоблишь стены этой колоды?

— Потому что так надо! Так установлено Старейшинами.

— Возможно. Я хочу сказать, возможно, когда-то так и было установлено ими, но теперь ты берешь скребок и копаешься в этом дерьме, от которого у тебя распухают руки, просто потому, что так принято.

— А как же новые табу? Их-то кто устанавливает?

— Вот этим ты мне и нравишься, Симур. Ты умеешь задавать вопросы и умеешь добиваться ответов. Отвечаю. Новые табу ведь не возникают на пустом месте, они произрастают из той же необходимости, или из старых табу, или из страха перед чем-то. Например, Сигнальщик, охраняющий ворота, боится, что кто-нибудь из водоносцев не вернется из Леса. Не потому, что жалеет молодняк, а просто не хочет отвечать за это. Еще сильнее он боится обращаться к Старейшинам, которых никогда не видел, и поэтому решает, что будет лучше, если при случае он попросту сошлется на них, а пока что пересчитает водоносцев по головам и поставит на столбе зарубку. Со временем страж забыл, что сам придумал такой способ учета покидающих Город водоносцев, и постепенно это превратилось в обычай.

— Может, с водоносцами так и было, — как будто пошел на попятную Симур. — А что ты скажешь вот о таком случае? У меня был брат-близнец. Мы были еще младенцами, когда его похитили пауки-людоеды. И тогда моей матери запретили иметь других детей. Кто сделал это, если не Старейшины?

— Никто, любознательный ты мой. Никто, кроме страха и сплетен. Старухи упрекали твою мать в том, что она проворонила новорожденного, и разносили о ней по Городу грязные сплетни. И тогда она сама себе запретила отпочковывать новых детей. А если ее домогались мужчины, объясняла свой отказ запретом Старейшин. Так ей было проще всего соблюсти данный самой себе обет.

— Хорошо! Допустим! — не сдавался Симур. — Тогда объясни, с кем встречаются взрослые, когда их требуют к себе Старейшины?

— А ты знаешь хотя бы одного взрослого, которого бы вызывали в Кокон Совета?

— Не знаю. При мне такого не случалось.

— Такого не случалось уже давно, Симур! — сказал чужак. — Однако древолюдам очень хотелось бы, чтобы им оказали такую честь. Это желание и порождает слухи.

— Кто же тогда велел явиться в Кокон мне? Ты?

— Я, — не стал отрицать чужак. — И знаешь, Сигнальщик, охраняющий вход, не слишком-то удивился, услышав мой приказ.

— Потому что он верит в существование Старейшин.

— Молодец, Симур! — похвалил его чужак. — Вижу, что общий смысл ты уловил. Пока с тебя хватит. Я дал тебе пищу для размышлений, остальное зависит от твоей наблюдательности и способности переваривать увиденное и услышанное. А когда переваришь, у тебя возникнет много других вопросов. Тогда мы с тобою снова встретимся.

— Прощай, чужак!

— Зови меня Осгутом.

— Прощай, Осгут!

— До встречи, Симур!

Чужак нырнул в нишу, прихватив с собой мешок с останками Старейшины. Симуру не осталось ничего другого, как покинуть затхлое обиталище мертвецов. Он шагнул к выходу, и Сигнальщик опять отогнул перед ним занавеску. Страж и не подозревал, что вошел в Кокон один древолюд, а вышел другой. Да и сам Симур не подозревал об этом. Он думал о том, что хорошо было бы сказать этому надменному болвану с плеткой, что тот охраняет только мешки с костями, и посмотреть, как вытягивается его тупая морда. Да нельзя, запорет до смерти. И не потому, что так повелели Старейшины, а от страха. Неужели даже грозные Сигнальщики все время чего-то боятся?

Нельзя сказать, что услышанное так уж потрясло Симура. Старейшины всегда были для него пустым местом, словом, за которым не сквозило живого образа. Как выглядят младенцы, молодняк, мужчины, женщины, старухи, он знал, а на кого похожи Старейшины — нет. Порою Симур мечтал о том, как однажды сам станет Старейшиной и велит Сигнальщикам проучить старух, но ему казалось, что тогда он должен перестать быть обычным древолюдом. Что сейчас он лишь куколка, из которой может вылупиться и прекрасная трехкрылка, и омерзительная мухля.

Стать трехкрылкой Симуру хотелось, а мухлей — нет. Похоже, сегодня он сделал решительный шаг. Вот только в какую сторону? Чужак был не прав, когда утверждал, что вопросы у Симура появятся лишь тогда, когда он переварит все услышанное и увиденное. У него уже сейчас была целая куча вопросов. Жаль, нельзя было вернуться в Кокон Совета. Стражи не пустят. Пойти, что ли, к Лиме? Только как с ним разговаривать, если он позабыл их вчерашние похождения? А почему он забыл, это тоже вопрос, который не мешало бы задать этому Осгуту. Нет ли здесь вины чужака?

Да и кто он такой, этот Осгут? Раньше, когда чужак был для Симура просто чужаком, этот вопрос у юного древолюда не возникал. Лима рассказывал, что пришлого поймали в Лесу охотники. Вернее, тот сам на них вышел. А после по приказу Старейшин его заключили в узилище в Комле. Но ведь Старейшин не существует. Видимо, Сигнальщики по собственному почину сунули чужака за решетку. А что потом? Сами же и освободили? И не просто освободили, а привели в Кокон Совета! Здесь что-то не сходилось. Единственное правдоподобное объяснение заключается в том, что Осгут… колдун.

Настоящего колдуна Симур никогда не видел. Он знал, что старухи умеют насылать проклятия, от которых на несколько мгновений отнимаются руки и ноги и мутится в голове. А вот о подлинном черном колдовстве, способном поработить древолюда, превратив его в ходячую куклу, покорно исполняющую волю своего хозяина, в Городе ходили только слухи. Если честно, Симур считал, что их распускают те же самые старухи, видимо, для того, чтобы усилить страх, который перед ними и так многие испытывают. Дескать, не будете нас слушаться, и на Город обрушится другое, куда более страшное проклятие. Не Осгут ли принес его древолюдам?

— Ну, что они тебе сказали? — спросил Лима, дернув его за руку.

Симур и не заметил, как толстяк подошел к нему.

— Кто? — буркнул он.

— Ну как кто? — удивился приятель. — Старейшины, конечно!

— Сказали, чтобы ты поменьше трепал языком, а то они велят Сигнальщикам его отрезать.

Лима обиделся на него и отвязался. Симур печально посмотрел ему вслед. Вот, был у него один-единственный приятель среди молодняка, да и тот сплыл. Конечно, они могут еще не раз вместе скрести стены, ходить за водой и грибунами, но прежнего уже не вернуть. Раньше с этим обидчивым и болтливым толстяком можно было отводить душу, а теперь от былой беззаботности не осталось и следа. Лиме нельзя рассказывать ни о колдуне Осгуте, ни тем более о том, что тот ему говорил. Иначе плохо будет, Симур чувствовал это. Он словно сдуру вскарабкался на тонкую ветку и вместо того чтобы вернуться к надежному стволу, продолжает лезть все выше и выше. А ветка все прогибается и прогибается…

Симур и не заметил, как забрел на городскую барахолку, где обменивали на еду разные самоделки. Здесь за грибун можно было получить свистульку, а за горсть писклягод — поношенный лепестковый плащ. На разостланных циновках лежали деревянные гребни и костяные шила, ногтеточки и обрезала, зеркала из листьев кривлялки и цветные порошки для лицевой раскраски. Женщин привлекали ожерелья из гремучки и яркие перья певунов, которые порой приносили в Город охотники. Взгляды мужчин останавливались то на обоюдоострых шипах с изукрашенными рукоятками, то на метательных дисках, сделанных из грудного киля увальня, то на вырезанных из корня соплянки пыхтелках, дым от которых якобы увеличивал мужскую силу.

Несмотря на то что среди разного барахла иногда обнаруживались интересные вещи вроде клешни рака-короеда или застывшей смолы брызгунов, Симур не любил бывать здесь. Барахолка была вотчиной старух. Вот и сейчас, едва завидев юного древолюда, они немедленно задергались и зашипели: «Явился не запылился, оборотень. Здесь тебе не Гнездовья. Пришел украсть наших младенцев. Думаешь, если в Кокон Совета призвали, можешь теперь искусать нас?» Младенцев у бесплодных старух быть не могло, а укусить их рискнули бы разве что живые лианы, но у кого бы достало смелости перечить им?

Во всяком случае, Симур не стал бы этого делать даже сегодня, хотя от былого страха перед старыми ведьмами уже мало что осталось. Ему лишь сильнее захотелось как можно скорее остаться в одиночестве, чтобы как следует все обдумать. Он прибавил шагу, и тут его настигло проклятие. Ноги онемели, а голова закружилась. Симур споткнулся и покатился кубарем в сточную канаву, по которой к особому лазу стекали городские нечистоты. Старухи приветствовали его падение злорадным хихиканьем.

Кто-то помог Симуру выбраться из канавы и отер ему лицо. Проморгавшись, он увидел тревогу в глазах матери. Правда, это выражение редко сходило с ее лица. Женщины Города жили в непрерывном страхе и заботах о детях. Даже когда приходили мужчины, женщины не испытывали ни малейшей радости. Мужчины были грубы. Они спешили избавиться от обременявшего их семени, чтобы поскорее отправиться по другим делам. Забегали после охоты на прыгофрукты или перед сбором грибунов. Неудивительно, что и дети не радовали женщин. Обретенные между делом, они были только источником тревоги и хлопот.

Симур ждал, что мать хотя бы спросит его о том, что он услышал и увидел в Коконе Совета. Конечно, он ничего не стал бы ей рассказывать, буркнул бы: «Табу» — и все, но… Вот почему мать никогда ни о чем его не спрашивает? Наверное, боится. Не хочет добавлять лишнюю ношу на свои сутулые плечи. Мать молча привела его в закуток, где висели их спальные коконы и валялась разная утварь, взяла губчатку, которая питалась отбросами, но зато выделяла увлажняющую слизь, и принялась стирать грязь с лица, груди и рук своего отпрыска. Сам Симур предпочел бы искупаться в дожделодце. Он иногда делал это, разумеется вдали от Города, но на худой конец сойдет и губчатка.

Вытерев все, что смогла, мать сунула Симуру в руки плошку с мелко нарубленными прыгофруктами, которые она щедро полила патокой. Такого лакомства он не едал давно и потому был благодарен матери. Ему даже захотелось сказать ей что-нибудь ласковое. Покопавшись в памяти, которая хранила множество редко используемых слов, он попытался составить из них что-нибудь, что могло бы доставить женщине удовольствие. Женщины любят надевать ожерелья из гремучки, потому что считают их необычными… Значит, женщинам нравится все красивое!

— Ты красива, как… трехкрылка! — выпалил он.

Унылое лицо матери исказила гримаса, похожая то ли на улыбку, то ли на плач. Она быстро отвернулась и принялась шинковать обломком шипа стебель флутука. Нарезанные кружочки мать нанизывала на связанные между собой древесные волокна. Потом они вдвоем развесят их над спальными коконами. Когда кольца флутука высохнут, их можно будет добавлять к моченым грибунам или так жевать. Ведь они так приятно хрустят на зубах, наполняя рот солоноватой слюной. Симур быстро доел лакомство, запил его чуть подслащенной водой и принялся помогать матери, которая все еще старалась на него не смотреть.

Пока они развешивали низки с флутуком, столбы солнечного света, что под разными углами вонзались в сырой полумрак городского тоннеля, заметно потускнели. Это время Симур любил больше всего. Жизнь в Городе затихала. В затененных углах начинали мерцать гнилушки, которые издали казались добрыми огоньками, обещающими уют и покой. Старухи, натрудившие на барахолке языки, расползались по своим коконам, отсыпаться. Можно было спокойно бродить где хочешь, не рискуя получить проклятие в спину. Иногда кто-то начинал потихоньку напевать, протяжно и печально. Симур всегда прислушивался, стараясь запомнить мотив и слова, сочиненные давно запрещенными Сказителями.

Кем запрещенными? Старейшинами? Так ведь нет никаких Старейшин! А мешки с костями ничего ни разрешить, ни запретить не могут. Выходит, древолюды сами отказались от песен и легенд. Нет, песни еще поют, но тихонько, с оглядкой. Боясь разбудить старух. Это все они, старые ведьмы. Тошно им, что молодняк еще не до конца изъеден страхом, способен пока радоваться жизни, а женщины иногда вкладывают в древние напевы свою глухую тоску по ласковому слову и той силе, что раскрывает бутоны цветов и наливает соком плоды. Только черное колдовство способно отнять у древолюдов последнее, что пока отличает их от балаболок и увальней.

И не Осгут виноват в этом. Может, он и колдун, да только гниль, разложение жизни начались в Городе задолго до его появления. Наверное, с тех пор, как умерли последние Старейшины, и никто не рискнул войти в Кокон Совета, чтобы вынести их останки и сбросить к Корням. Нет, намного раньше! Еще тогда, когда Старейшины спрятались от Города в своем Коконе и стали изрекать повеления сквозь занавеску. Они полагали, что так будет лучше. Если обычные древолюды перестанут видеть их, ни у кого не возникнет и тени сомнения в том, что каждое решение Старейшин полно мудрости и справедливости.

Ни у кого и не возникало. Сначала Старейшин перестали видеть, потом слышать. Поначалу им еще таскали пищу и воду, а когда убедились, что эти подношения остаются нетронутыми, решили, что Старейшины перестали нуждаться в них. Постепенно забылось, что обитатели Кокона Совета тоже древолюды. Племя продолжало жить по раз и навсегда установленным правилам и табу, по мере нужды добавляя к ним новые. Ведуны по-прежнему твердили о мудром обычае избирать новых Старейшин взамен упавших к Корням, хотя никто не помнил, когда такое происходило в последний раз.

Всеобщее беспамятство, слепая вера да тайная власть сплетен, которыми старухи опутали весь Город, — вот что управляло древолюдами. Никто ничего не хотел знать, кроме того, что требовалось для выживания. Добыли охотники прыгофрукты — праздник. Насобирали грибунов — удача. В дожделодцах накопилось достаточно воды — счастье. Никто не задумывался о завтрашнем солнце, кроме любознательного в силу своего возраста молодняка. Да и тот вскоре пропитывался миазмами страха. Такие дети, как Симур и до недавнего времени Лима, были редким исключением. А пройдет еще тысяча-другая солнц, и дети начнут впитывать страх через соски матери. И тогда Городу конец…

Чем больше Симур размышлял об этом, тем сильнее ему хотелось поговорить с Осгутом. Ведь должен же быть какой-то выход? Колдун говорил, что есть и другие поселения древолюдов. Неужели и у них так же? Вот бы добраться до них и посмотреть, как они там живут. Это даже лучше, чем искать отдельное дерево, на котором обитает великан. По крайней мере, больше пользы для Города. Даже несмотря на горькую истину, которая ныне открылась ему, Симур все еще мыслил как древолюд, остающийся неотъемлемой частью своего племени…

Солнца вставали и садились одно за другим, а Осгут все не давал о себе знать. Симуру стало казаться, что чужак, вызов в Кокон Совета, страшная правда о Старейшинах и Городе — все это ему только приснилось. От нечего делать он опять сдружился с Лимой, который по-прежнему много болтал и строил фантастические планы. О давнишней уже беседе с чужаком приятель не вспоминал, что только сильнее подтачивало прежнюю уверенность Симура в существовании колдуна и огромного мира, о котором тот рассказывал. Иногда в темное время ему мерещился шепоток, что просачивался в трещины в коре, но это был только ветер.

Однажды мать разбудила Симура и сказала, что сегодня ему велено отправляться за грибунами. Зевая и почесываясь, он вылез из спального кокона, наскоро протер губчаткой лицо и руки и сжевал протянутый матерью прыгофрукт. Раннее солнце прожигало все более ветшающий тоннель Города золотисто-зелеными шипами насквозь. Мухли танцевали в его лучах, отчего казались почти красивыми. Симур поспел как раз к подъему ворот, подхватив мошну, которую тащил за собой Лима еще с одним напарником. Пустая мошна была легкой, но нести ее должны были несколько юных древолюдов, следя, чтобы та не цеплялась за сучки.

Оказавшись за пределами Города, собиратели грибунов двинулись по привычной тропе, протоптанной многими поколениями в коре громадной ветви, что тянулась от одного дерева к другому. Весь Лес был опутан такими естественными мостками, которые превращали его в единый многоярусный организм. Если бы древолюды не были так привязаны к своему трухлявому обиталищу, они могли заселить эти ярусы и жили бы себе припеваючи. Здесь были сотни дожделодцев, тысячи колоний грибунов, бесчисленные поляны писклягод, целые заросли флутука и орхидей-медоточцев, на которых паслись стада упитанных прыгофруктов.

Увы, древолюды протоптали в этом изобилии лишь несколько узких тропинок, безжалостно обирая одни и те же колонии и поляны, иссушая дожделодцы, которые, будучи лишены столь необходимой им влаги, постепенно высыхали и опадали. А прыгофрукты все реже кочевали в направлении Города, превращая охоту на них в рискованное, но почти бесполезное занятие. Существуй Старейшины до сих пор, они могли бы, наверное, повелеть собирателям и охотникам поискать новые пути, но их не было, и отправленные на поиск пищи отряды бездумно двигались в раз и навсегда избранных направлениях.

Вот и сейчас тащил городской молодняк здоровенную мошну вслед за взрослыми собирателями грибунов, и никто из них не замечал, что ярусом выше эти мясистые, со скользкими сизыми шляпками, съедобные наросты громоздятся друг на друга в таких количествах, что их хватило бы на четыре Города. Не замечали, потому что никто не велел им смотреть по сторонам. А Симуру никто не запрещал озираться, и потому он оказался единственным, кто заметил ухмыляющуюся рожу Осгута, притаившегося в зарослях молодой кривлялки.

Глава четвертая

Невежественное упрощение

Это было неслыханной дерзостью — самовольно покинуть отряд сборщиков грибунов. Симур понимал, что, заметь его побег Сигнальщик, не избежать ему плетей, но отказаться от встречи с колдуном не мог. В конце концов, до смерти не забьет, а пару ударов спина потерпит. Зато не придется потом жалеть, что упустил возможность увидеться с Осгутом. Да и получить от него ответы на ту самую пресловутую кучу вопросов юному древолюду тоже хотелось. Главное, не забыть самого важного… А что самое важное? Город, конечно. Колдун обещал рассказать, почему его ждет скорая гибель.

Осгут спустил с ветки мертвую лиану с узлами, чтобы легче было карабкаться. Симур, недолго думая, подпрыгнул, повис на ней и быстро-быстро заработал руками, помогая себе коленками и пятками. Через несколько мгновений он уже сидел рядом с колдуном, наблюдая, как медленно уползает по тропе мошна, поддерживаемая его товарищами. Никто в отряде не заметил его исчезновения. А когда заметят, шум поднимать не станут. Все знают, что строптивому Симуру и раньше доводилось отлучаться. Главное, чтобы сопровождающий сборщиков Сигнальщик не вздумал пересчитывать их до возвращения к городским воротам.

Да не должен бы. Ведь на самом деле стражу нет никакого дела, случится ли что со сборщиком во время вылазки или нет. Он охраняет отряд только потому, что так когда-то сложилось. Если кто из сборщиков вздумает потеряться, то он либо объявится, прежде чем поднимут ворота, и тогда количество покинувших Город голов совпадет с количеством вернувшихся, либо не объявится. Тогда вместо недостающей головы учтут пустую скорлупу прыгофрукта, они как раз для таких случаев валяются возле ворот. О пропавшем, кроме его матери, никто и не вспомнит. А вспомнят, скажут: «Упал к Корням! Не беда. Одним едоком меньше».

Симур дал себе зарок вернуться до того, как опустят створку ворот, но тут же забыл об этом. Потому что Осгут, ни слова не говоря, поманил его за собой. Колдун даже ни разу не оглянулся, чтобы убедиться в том, что юный древолюд поспешает следом. А поспешать тому приходилось на всю катушку. Осгут двигался так, словно жилы у него были сплетены из живых лиан. Его голое тело, не прикрытое даже набедренной повязкой, проскальзывало между старыми шипами, ядовитыми стрекалами плодожорки, свежими побегами плутня без малейшего вреда. Симур же, который до сего солнца считал себя лучшим в Городе лесоходцем, вскоре уже с головы до ног был покрыт царапинами и ожогами.

Через несколько мгновений такой гонки он уже ни о чем не мог думать, кроме как о том, чтобы не коснуться обнаженной кожей какой-нибудь царапучей или ядовитой лесной дряни. Он даже не пытался запомнить дорогу, чтобы найти обратный путь к тропе. А если бы и попытался, никакого толку из этого бы не вышло. Лес и впрямь оказался куда более просторным и запутанным, нежели представлялось ему раньше. Верхние Кроны, Средние Кроны, Нижние Кроны…

Чепуха! Невежественное упрощение! На самом деле у Леса были тысячи крон и ярусов, заплутать среди которых мог кто угодно.

И все эти ярусы были густо населены растениями-паразитами, животными и насекомыми. Многих из них Симур видел впервые. Выходит, не обманывал колдун, когда говорил, что мир за пределами Города гораздо обширнее и сложнее, чем кажется таковым, когда смотришь на него через смотровой лаз в трухлявой коре или крадешься по узкой тропе от одной колонии грибунов до другой. Какие же еще чудеса откроет ему Осгут? И почему, за какие заслуги он выбрал для своих откровений именно его, Симура? Этот второй, действительно важный вопрос мелькнул в его голове и тут же пропал. И неудивительно! Колдун прервал свой изнурительный для юного древолюда бег.

— Вот мы и пришли, — сообщил Осгут. — Заходи. Гостем будешь.

Повертев головой, Симур не сразу сообразил, куда ему следует заходить. А когда догадался, ахнул! Между двумя ярусами висело что-то вроде громадной корзины, только сплетенной не из прутьев, а из толстых сучьев. В некоторых местах корзина была прорезана смотровыми лазами, а вместо ворот в нее вела круглая дырка в днище, куда нужно было взбираться по двум длинным жердям с перекладинами. Такие жерди использовали в Городе только немощные старухи, которые не могли карабкаться по трещинам в коре. Странно, что это нехитрое приспособление было нужно такому ловкачу, как Осгут.

— Это мое обиталище! — сообщил ловкач.

Он подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину, подтянулся и начал взбираться к отверстию. Симур последовал за ним. Вернее, попытался последовать. Оказалось, что не так-то легко допрыгнуть до перекладины. Осгут оглянулся, сощурил свои и без того узкие глаза и протянул незадачливому гостю руку. Юный древолюд мог поклясться, что рука эта стала вдвое длиннее, хотя и не заметил, чтобы она вытягивалась. Тем не менее он обеими руками вцепился в жесткую ладонь колдуна, и тот легко, как пушинку сдуванчика, поднял Симура к себе. Через несколько мгновений они оба оказались внутри «корзины», такой удивительной, что Симур напрочь забыл о том, что его волновало совсем недавно.

Посреди обиталища рос гигантский дожделодец, чашечка которого уходила вверх и, видимо, выступала над крышей. В нижние мясистые листья его были воткнуты желобки, по ним накопленная вода просачивалась в большую чашу из скорлупы исполинского ореха. Хочешь пей, хочешь умывайся. Вокруг чаши был устроен помост с самой разной домашней утварью. Здесь были плетенки, обмазанные клейковиной, и плошки для еды, и еще какие-то приспособления, которых Симур раньше и не видел. Самое интересное, что такие же помосты оказались и наверху. В них были прорезаны лазы, а к этим лазам приставлены жерди с перекладинами.

Симуру немедля захотелось вскарабкаться по ним, чтобы посмотреть, какие еще диковины ожидают его в этом необыкновенном жилище, но без разрешения хозяина он не осмелился. Между тем Осгут опустился на циновку, разостланную на помосте, и жестом пригласил гостя устраиваться напротив. Когда тот уселся, поджав под себя ноги, колдун пронзительно свистнул. Из темной щели в стене выскользнула живая лиана. В игольчатой листопасти она держала очищенный от скорлупы прыгофрукт. Опустив его в плошку, живая лиана снова исчезла в щели. За нею показалась другая, только эта тащила грибун. За другой — третья, с низкой сушеного флутука.

Живые лианы появлялись одна за другой, и каждая что-то приносила. Вскоре весь помост рядом с Осгутом и Симуром был уставлен плошками с яствами, о каких юный обитатель трухлявого Города не мог даже и мечтать. Конечно, куда больше его поражало то, что живые лианы послушно приносили древолюдам пищу, вместо того чтобы сожрать ее самим. О чем-то таком он мечтал когда-то, прикармливая свою Живулю. Он лишь мечтал, а колдун приручил десятки таких вот Живуль. Как тут не удивляться! Есть ли предел его могуществу?

— Ну и как тебе у меня? — спросил Осгут, подвигая к гостю плошку со снедью.

Проголодавшийся Симур тут же набил полный рот, поэтому не смог ничего толком выговорить и лишь мычал и тряс головой.

— Вижу, нравится, — подытожил его мычание колдун. — То ли еще будет.

Гость и не сомневался. Поглощая угощение, он не забывал вертеть головой. Загадка верхних помостов не давала ему покоя. Что там у чужака? Запасы снеди? Спальный кокон? Разная утварь? Ломая над этим голову, попутно он думал о том, что в таком обиталище можно было бы разместить полгорода. Особенно если избавиться от полоумных старух и злобных Сигнальщиков. Или вот когда гниющий древесный ствол, приютивший в себе племя древолюдов, окончательно развалится, не умнее ли будет построить такие же жилища, куда более удобные и вместительные?

— Они не послушают тебя, — сказал Осгут, как всегда угадавший мысли своего собеседника.

— Ты о чем? — спросил Симур, хотя прекрасно понял, что имеет в виду колдун.

— О твоих соплеменниках. Их страх перед внешним миром сильнее рассудка. Они до последнего будут цепляться за обломки Города, даже если те рухнут к Корням. И поверь, произойдет это скорее, чем они думают.

— Когда? Скажи! Ты обещал.

— Я сказал: как-нибудь потом. Это время еще не настало.

— Ну хорошо, ну ладно. Но ведь надо что-то делать?!

— Кому надо? — зло осведомился колдун. — Тебе?!

— Городу!

— Пусть мертвые заботятся о своих мертвецах, — загадочно изрек хозяин обиталища.

Симур хотел возразить, что его соплеменники еще живы, но вспомнил о мешках с костями в Коконе Совета и промолчал.

— Если у тебя есть другие вопросы, задавай, — пробурчал Осгут.

— Я хочу о Лиме спросить, — помолчав, заговорил его собеседник. — Ты же помнишь, мы вместе приходили, когда ты сидел в Комле. Да если бы не он, я бы и не узнал о тебе. Это он хотел поговорить с тобой, а следующим солнцем забыл обо всем. Совсем!

— Так в чем вопрос-то?

— Это ты его… околдовал?

— Делать мне нечего, — фыркнул колдун. — Просто Лима не нужен. Он трус и лентяй. Свое дело он сделал и отсох, как старая ветка.

— А я?

— А ты нужен.

— Кому?

— Самому себе, — отрезал Осгут. — У тебя еще вопросы есть?

— Как ты оказался в Городе? Как попал в узилище, а потом в Кокон Совета? И как ты ушел оттуда не замеченным Сигнальщиками?

— Мог бы и сам догадаться, — разочарованно вздохнул колдун. — Твой Город, о котором ты так печешься, — дырявая лохань. Стоит хорошенько поднажать плечом — вот тебе и новый лаз.

Симур вынужден был согласиться. Он и сам покидал городской тоннель когда заблагорассудится и умудрялся незаметно возвращаться. Что уж говорить о колдуне.

— Ну, это ты узнал. Есть ли у тебя настоящие вопросы?

— Как увидеть дерево, на котором живет великан? — выпалил юный древолюд.

— Вот теперь ты спрашиваешь по существу! — обрадовался Осгут. — С удовольствием отвечаю. Из Леса этого дерева не увидеть.

— Даже если дойти до самого края и взобраться на Верхние Кроны?

— А ты попробуй найди этот край, — усмехнулся колдун. — Да и самые верхние ветки тебя не выдержат, а с нижних ты ничего не разглядишь.

— Значит, мне никогда не увидеть этого дерева?

— Почему же? Увидишь, если захочешь по-настоящему.

— Я хочу!

— Уверен?

— Да!

— Тогда тебе придется остаться здесь.

— Зачем?!

— Учиться, готовиться… Хочешь увидеть мир сверху — научись летать!

Симур вскочил.

— Летать?! — крикнул он. — Как… мухля?

— Как мухля или как трехкрылка — тебе решать.

— А в Городе?! — цепляясь за последнюю надежду, спросил Симур. — Там я не смогу учиться?

— Под плетью Сигнальщика? — усмехнулся Осгут. — Под увещевания Ведуна и проклятия старух?

Колдун был прав, юный древолюд понимал это. В Городе ему быстро оборвут крылышки, не разбирая, мухля он или трехкрылка. Если Осгут готов учить его тому, что знает, глупо отказываться от этого. А вдруг в его учении приоткроется способ спасти Город? Конечно, если Симур не вернется до заката, и без того невеселая мать станет совсем унылой, но ненадолго. До тех пор, пока он не научится летать и не прилетит к ней. И все увидят, что древолюд может жить и по-другому. Тогда он расскажет им о мертвых Старейшинах. Он ворвется в Кокон Совета и вытащит оттуда мешки с костями…

— Я вижу, воображение у тебя заработало, — проговорил колдун. — Что ж, поработай и руками. Прибери здесь. Вымой плошки. И вообще, с этого мгновения на тебе все заботы по хозяйству. Ты должен научиться командовать живыми лианами. Кстати, можешь называть их живулями. Управишься, поднимайся на помост, который ты видишь над головой, я тебе кое-что покажу.

И он мигом вскарабкался на уровень выше. Оставшись один, Симур принялся собирать плошки, выскабливая из них остатки трапезы в одну большую плетенку, которая походила на ту, что мать использовала для объедков. Требование колдуна помыть посуду удивило юного древолюда. В Городе оставляли плошки и другие сосуды мухлям, которые подбирали все до крошки, но здесь Симур не заметил ни одной из них. А вот воды хватало, но она была настолько чистой и свежей, что опускать в нее грязные плошки казалось равносильным святотатству.

Осмотревшись, он обнаружил внизу чаши отверстие, через которое уходил излишек воды. Подставив плошку под тонкую струйку, он тщательно ее вымыл, а за ней все остальные. Осталась только плетенка с объедками. Симур невольно присвистнул. Вдруг мимо скользнуло гибкое черное тело. Живая лиана — живуля — метнулась к плетенке, разинув листопасть, и стала стремительно поглощать ее содержимое. А когда насытилась, показалась другая… третья… четвертая… Вскоре объедки исчезли, как не бывало. С облегчением выдохнув, Симур вымыл освободившийся сосуд. Теперь со спокойной душой можно было подняться на верхний помост.

— Управился? — спросил его хозяин обиталища. — Прекрасно! А теперь смотри сюда.

Юный древолюд огляделся. Никаких диковин и чудес. Такие же, что и внизу, циновки на помосте. На стенах два спальных кокона, сейчас пустых. А вот в руках колдун держал что-то непонятное, вроде плетеной решетки с натянутыми между прутиками обрывками жестких листьев опахальника. К одному из углов решетки был привязан хвост из измочаленных древесных волокон, а ко всем остальным — тоненькие мертвые лианы, связанные жгутом, конец которого Осгут намотал на кулак. Симур не знал, для чего предназначалось это изделие, но понимал: сделано оно не просто так. Сердце юнца забилось в предвкушении неслыханного приключения.

— Что это? — спросил он.

— «Мухля» или «трехкрылка», как тебе больше нравится, — откликнулся колдун.

— Ты сам это собрал?

— Сам. И хочу, чтобы такую штуковину научился делать и ты.

— И она будет летать?

— Да. Хочешь увидеть?

— Спрашиваешь!

— Тогда пошли.

Не выпуская самодельную «трехкрылку» из рук, Осгут стремительно скатился по перекладинам на нижний помост, а потом и в дыру выхода. Руки у Симура были свободны, но он едва поспевал за своим спутником, который, оказавшись снаружи, бросился в лесную чащу. На этот раз долго протискиваться в колючих и ядовитых зарослях не пришлось. Вскоре колдун и его новоявленный ученик выбрались на просторную поляну, которая была в несколько раз больше той проплешины, что за тысячи солнц образовалась вокруг трухлявой колоды Города.

Симур первый раз в жизни оказался на столь открытом месте и от восхищения на мгновение утратил дар речи. Никогда еще он не видел столько синевы сразу — до сих пор ему приходилось довольствоваться теми лоскутами, что проглядывали сквозь густую листву Верхних Крон над Городом. Здесь же даже разлапистые веера опахальника не могли заслонить пронизанной солнечным светом вышины. Раньше ему и в голову не приходило, что небо — это не только место, откуда светит солнце, падает дождь и где сияют послезакатные огоньки, но и целый огромный мир, куда до сих пор никому из древолюдов не было доступа.

— Держи «трехкрылку». Только осторожно, не помни!! — сказал Осгут, протягивая свое изделие Симуру.

Дрожащими руками юный древолюд принял хрупкую «трехкрылку», ежась от щекотки, когда ее жесткий мочальный хвост прикасался к его голым коленкам. Колдун принялся разматывать жгут из мертвых лиан со своего кулака. Освободив его наполовину, Осгут велел Симуру поднять «трехкрылку» как можно выше над головой. Юнец сделал это. Гуляющий по поляне ветер тут же попытался вырвать у него из рук изделие Осгута. Листья опахальника, натянутые между прутьями, затрепетали, издавая тоненький гул. Симур почувствовал, что рукотворная «трехкрылка» при всей своей неказистости обладает удивительной силой.

— Я сейчас побегу! — крикнул ему колдун. — А ты, когда лианы натянутся очень туго, отпусти «трехкрылку». Понял?

Юный древолюд судорожно кивнул. Он уже едва удерживал строптивое колдовское изделие, которое под напором усиливающегося ветра так и норовило вырваться из рук. Осгут бросился бежать. Жгут из лиан натянулся туго, совсем как сторожевая паутина в Гнездовьях, охраняющая пауков-людоедов от нежеланных гостей. Симур разжал пальцы, и «трехкрылка», которая словно только и ждала этого, взмыла в синеву. Колдун постепенно разматывал жгут, не позволяя творению рук своих отправиться в свободный полет, а его ученик стоял, задрав голову к небу, забыв обо всем на свете.

— Ну что, Симур, — сказал Осгут, подходя к нему. — Хотел бы ты вот так же подняться над Лесом?

— Еще бы! — выдохнул тот, завороженно глядя на крохотное пятнышко, едва различимое на фоне сияющей синевы. — Но разве такая малютка сможет меня поднять?

— А ты неплохо мыслишь, почка, — в своей обычной манере отозвался колдун. — Такая малютка, конечно же, не сможет. Это всего лишь игрушка, но вот если ее увеличить в несколько раз…

Ветер начал ослабевать, и «трехкрылка», покачиваясь из стороны в сторону, словно танцуя, стала опускаться на поляну. Осгут принялся быстро сматывать жгут, а его юный ученик заметался, пытаясь ухватить летающую игрушку до того, как та зацепится за какие-нибудь колючки. Ему это удалось, и он гордо показал пойманную «трехкрылку» своему учителю, но тот лишь безразлично кивнул. Он даже швырнул юнцу моток лиан, как бы подчеркивая, что отныне это его игрушка. Симуру так хотелось поделиться с кем-нибудь восторгом, который распирал его, но, похоже, колдуну было, что чувствует сейчас его ученик.

К обиталищу они возвращались не торопясь. Осгут был погружен в свои размышления, а юный древолюд весь сосредоточился на том, чтобы не повредить чудесную игрушку. Между тем солнечный свет потускнел. Его лучи уже не падали сверху, как это было совсем недавно, а пронизывали лесную чащу насквозь, вытягивая тени и вспыхивая багряными искрами на потеках смолы, которую выделяла кора деревьев. Рой светляков-мерцунов пронесся, едва не задев Симура по лицу. Раскатистая дробь нарушила предзакатную тишину Леса — птеродятлы приступили к вечерней кормежке.

В прежние времена юный древолюд не упустил бы возможности насладиться окружающей его красотой, но сейчас он мысленно поднимался на «трехкрылке» над Лесом, высматривая вдали громадное дерево, на котором обитает великан. Неужто такая хлипкая штуковина сможет его поднять? Осгут сказал, что ее нужно увеличить в несколько раз. Значит, придется взять не прутики, а ветки покрепче, а между ними натянуть не обрывки, а целые листья опахальника. Да и мертвых лиан придется нарезать покрупнее и подлиннее. Симур, и сам того не подозревая, начал в уме конструировать летательный аппарат, хотя таких слов не было в языке его племени.

У жерди, ведущей внутрь жилища колдуна, вышла заминка. На этот раз Осгут не стал помогать своему юному гостю, пришлось тому самостоятельно соображать, как попасть в «корзину», что висела почти на недосягаемой для него высоте, и при этом не поломать «трехкрылку». Покумекав, Симур сделал на конце жгута, на котором игрушка взмывала в небо, петлю и забросил ее на нижнюю перекладину, а «трехкрылку» повесил на спину, привязав за мочальный хвост. Теперь вскарабкаться в обиталище колдуна стало нетрудно, и через несколько мгновений юный древолюд был уже там.

Пока он возился внизу, солнечный свет погас, рассыпав рубиновые отблески по каплям росы на листве. Внутри колдовского дома было темно, хоть глаз выколи, но когда зрение приноровилось, то стали различимы наливающиеся живым светом пятнышки мерцунов. Светляки окутывали стены, утварь и самого хозяина призрачным зеленоватым ореолом, из-за чего все казалось ненастоящим… Симур снял со спины «трехкрылку», пристроил ее в дальнем углу. Чем еще себя занять, он не знал.

— Ну-ка, свистни живулям, — вдруг распорядился хозяин. — Пусть жратвы принесут.

Юный ученик колдуна был поражен до глубины души. В Городе никогда не ели два раза за одно солнце, и уж тем более после заката.

Глава пятая

Zvezda, galaktika, energia

Симур вставал до восхода солнца, а в спальный кокон забирался, когда огоньки в небе начинали тускнеть. Он успевал вычистить жилище колдуна и отправить живуль собирать грибуны и ловить прыгофрукты, прежде чем просыпался его учитель и хозяин. Спросонья Осгут был обычно в плохом настроении и придирался к каждой мелочи. И если его раздражение достигало высшей точки, он отвешивал юному древолюду увесистый подзатыльник, чаще всего без всякой причины. Симур не обижался. Во-первых, потому, что привык к оплеухам, которыми его нередко награждала мать, а во-вторых, потому, что это была лишь ничтожная плата за те знания, коими щедро делился с ним колдун.

Далеко не все, о чем говорил Осгут, укладывалось у Симура в голове. Многие слова, которые колдун употреблял при этом, были не только незнакомы юному древолюду, но и лишены, с его точки зрения, смысла. Что могут означать, например, такие слова: planeta, zvezda, galaktika, energia? Это что? Прыгофрукты? Грибуны? Балаболки? Иногда учитель растолковывал их смысл, и тогда оказывалось, что planeta — это мир, который покрывают Леса, а zvezda одновременно означает и солнце, и огоньки в послезакатном небе. Попробуй тут разберись. Порой колдун предоставлял слушателю самому догадываться, о чем речь. Особенно Симуру запомнился такой вот монолог Осгута.

— Как Лес состоит из деревьев, — говорил тот, небрежно ковыряя щепочкой в зубных пластинах, — так и весь обитаемый мир представляет собой огромное дерево. Оно называется Древом Жизни, которое растет не только вверх, но и вниз, и вправо, и влево, и еще во многих направлениях, о которых ты, глупая почка, и понятия не имеешь. Некоторые мудрецы утверждают, что у Древа есть Крона, но нет Корня, дескать, потому что само Древо питается energiei души своего Создателя, а в душе Его нет места для смерти и зла. Это полная чушь! Корень Древа находится в нем самом. Зло таится внутри добра. Energia души Создателя и Хранителя Древа содержит в себе не только свет, но и тьму. Согласись, что, не будь послезакатной темноты, не будет и рассвета! И если само Древо Жизни бессмертно, то плоды его — planety, на одной из которых проклюнулась такая глупая почка, как ты, — проходят через весь круг жизни. Они тоже растут, созревают, наполняются соками, высыхают и в конце концов отваливаются и падают к Корням. Именно своей гибелью плоды сохраняют вечную жизнь Древа. Темная energia, исходящая из души Создателя, просачивается через них и превращается в чистый свет. Ты хочешь сказать, что когда мякоть плода сгнивает, то от него остается косточка, из которой может прорасти новое растение? Верно, глупая почка, то же самое происходит и с мирами-плодами. Они погибают, но дают начало новым ветвям великого Древа Жизни, на которых произрастут новые плоды…

Все наши представления об окружающем мире держатся либо на жизненном опыте, либо на сопоставлении с известными нам предметами и явлениями. Потому неудивительно, что Древо Жизни Симур представлял огромным деревом, которое растет в стороне от Леса, а Создателя и Хранителя — великаном, обитающим на этом дереве. Хуже обстояло дело с planetami, то есть мирами-плодами. Как на круглом плоде может расти Лес, а в нем жить древолюды? Они бы сразу свалились! Не лучше выходило у юного древолюда с energiei добра и зла. Если energiei можно питаться, значит, это что-то вроде еды? А если это так, то при чем здесь добро и зло?

Если Сигнальщик огреет плетью по хребтине за твою нерадивость — это зло или добро? С одной стороны, зло, да еще какое! От плети остаются рубцы, которые потом еще долго чешутся. А с другой стороны, удар плетью напоминает о долге перед Городом — следовательно, направлен к добру! Вот старухи с их подлыми проклятиями — это самое настоящее зло, без всяких сомнений! Да только кому могут они служить пищей? Ими даже пауки-людоеды брезгуют! Ведь если planety питать только старухами, она и в самом деле быстро сгниет, как писклягоды под дождем. Нет, какая-то дурацкая получается картинка: мир-плод, пожирающий старух…

От всех этих размышлений у Симура голова пухла. Он предпочитал заниматься делом, а не бесплодными рассуждениями. К счастью, почти все его свободное от ведения домашнего хозяйства время занимала «трехкрылка». Под руководством колдуна юный древолюд выискивал в Лесу самые длинные и гибкие жерди, чтобы вязать из них раму, добирался до наиболее широких листьев опахальника, иногда рискуя сорваться с тонких веток, на которых те росли. Немало терпения требовалось, чтобы надергать нужное количество древесных волокон для мочального хвоста, но труднее всего было сплести из мертвых лиан длинный и прочный жгут, который должен будет удерживать «трехкрылку» во время подъема.

За всеми этими хлопотами юный древолюд подзабыл о том, что на этом довольно ненадежном с виду изделии он должен будет однажды подняться сам. Осгут говорил, что для начала они запустят большую «трехкрылку» без груза, затем с грузом, и только потом попробуют поднять на ней Симура, но все равно ученику колдуна как-то не верилось, что несколько связанных друг с другом веток с натянутыми между ними листьями способны что-то, кроме самих себя, вознести над Верхними Кронами Леса. Это было похоже на легенду, одну из тех, что Сказители слагали еще в те времена, когда Город не походил на трухлявую колоду.

Наконец взошло солнце, в чьих лучах Симур начал соединять разрозненные части будущей «трехкрылки» в единое целое. Осгут если и помогал ему, то только советами, палец о палец не ударив, чтобы непосредственным участием облегчить труд ученика. Последнему пришлось попотеть. Жерди ни за что не хотели держаться вместе, то и дело норовя рассыпаться, а когда юный древолюд ценой неимоверных усилий все же превратил их в некое подобие решетки, возникла другая закавыка: как прикрепить к ней жесткие листья опахальника? Для шитья женщины Города использовали волокна поскоблянки, из которых пряли тонкие и прочные нитки, но они могли порвать края листьев. Пришлось проклеить их смолой.

Изрядно намучившись, к закату Симур собрал воедино увеличенное подобие «трехкрылки», которую они с Осгутом запускали много солнц назад. Его изделие мало походило на игрушку колдуна, и представить, что такая штуковина тоже способна взмыть в небо, было сложно. «Большую трехкрылку» решили испытать следующим солнцем. После заката юный древолюд от волнения долго не мог уснуть, хотя и очень устал. Впервые в жизни он сделал что-то такое, что нельзя было ни съесть, ни сунуть себе под задницу — нечто из иной жизни. Быть может, древолюды, которые обитают в других селениях, давно уже летают на таких штуковинах?

Симур не заметил, как уснул. Во сне он видел «большие трехкрылки», которые парили над Лесом, а древолюды висели на их мочальных хвостах, будто сноблохи в гривах балаболок, и верещали, точно певуны.

В лучах раннего солнца изделие юного древолюда казалось нелепым кособоким сооружением. Хотелось сбросить его к Корням и навсегда забыть об этой затее, но Осгут внимательно осмотрел «большую трехкрылку», попробовал ее на изгиб, хмыкнул и остался доволен. Теперь ее нужно было доставить на поляну. Это само по себе оказалось нелегкой задачей. Штуковина ловила перепонками из опахальника ветер и вырывалась в самый неподходящий момент.

Это немного пугало Симура, но и радовало тоже. Он чувствовал в творении рук своих упругую силу, способную увлечь за собой если не вверх, то вниз. Конечно, юному древолюду вниз не хотелось: его манила ослепительная глубина небес. Очутившись на просторной поляне, он опять засмотрелся на громадный лоскут сияющей синевы, что нависал над Лесом, но колдун не дал своему ученику ротозейничать. Теперь они поменялись ролями. Разматывать жгут пришлось Симуру, а Осгут крепко держал в руках строптивую решетку «большой трехкрылки», жужжащую под ветром, как стая мухлей. Причем колдун не просто держал ее на своих неимоверно вытянутых руках, а рванул вдоль поляны бегом.

В какой-то миг жгут едва не вывернулся из пальцев юного древолюда, пришлось налечь всем телом, чтобы удержать взбрыкнувшее изделие. Осгут крикнул: «Приготовиться!» — и тут же отпустил перепончатую решетку. «Большая трехкрылка» рванулась вверх, но, ограниченная длиной жгута, заметалась из стороны в сторону. «Трави помалу!» — крикнул колдун, но Симур его не понял. Кого травить?! Зачем?! Тогда Осгут подскочил к нему, выдернул у него жгут и начал потихоньку высвобождать его, давая возможность изделию подниматься все выше и выше. Лианы, из которых был сплетен жгут, натянулись так, что, казалось, еще немного, и они лопнут.

«Большая трехкрылка» уже не рвалась в вышину, покачивая мочальным хвостом, она парила — торжественно и величаво. Юный древолюд всем своим существом хотел быть сейчас вместе с ней, но его учитель вдруг начал безжалостно стаскивать летучее создание с небес, а чтобы ученик не бездельничал, велел ему сматывать свободный конец в кольцо. Не прошло и нескольких десятков мгновений, а усмиренное изделие уже лежало среди плотно сплетенных между собой веток, которые и образовывали поляну. И тут произошло такое, отчего Симур на миг утратил дар речи. Осгут подскочил к решетке и пнул ее в перепонку, отчего та треснула и провисла лохмотьями.

— Что ты наделал! — накинулся на него ученик. — Она же летала!

— Хлам! — буркнул тот. — Летала она… Еле ползала!

— Да, но… — растерялся юный древолюд.

— Не понимаешь, — прошипел колдун. — Где ей тебя поднять, если она сама себя еле подняла. Никуда не годится твоя «трехкрылка». Хочешь, забирай эту кучу дерьма, а хочешь — брось.

Симур был настолько ошеломлен его словами, что не знал, что и ответить. Звенящая радость точно наяву пережитого полета все еще допевала в нем последние ноты. Ему хотелось сказать, что он нарежет самые гибкие и прочные жерди, сорвет самые большие листья, сплетет самый толстый жгут, надергает еще больше волокон для хвоста. И сделает из всего этого самую большую «трехкрылку», размером… Ну, с городские ворота, не меньше. И уж тогда сможет полететь на ней. Но Осгут пристально посмотрел на него глазами-щелочками и со свистом втянул воздух щелевидными ноздрями — он обо всем догадался.

— Чем больше будет «трехкрылка», тем тяжелее, — сказал он. — Даже если она каким-то чудом и поднимется, то не выдержит напора ветра и развалится. А если вместе с тобой?

Представив, как он падает из голубого поднебесья, судорожно цепляясь за обломки собственного изделия, Симур вздрогнул.

— Как тогда быть? — беспомощно спросил он.

— Нужно делать все по-другому.

— Расскажешь?

— Сам пока не знаю, — откликнулся колдун. — Нужно посоветоваться.

Юный древолюд хотел было спросить: «С кем?» — но вовремя прикусил язык. Потому что учитель вдруг резко развернулся на пятках и ринулся с поляны прочь. Симур потоптался на месте, глядя на поверженную «большую трехкрылку», потом отшвырнул свернутый кольцом жгут и бросился следом за колдуном. Осгут был прав, на этой неуклюжей штуковине никуда не улетишь. Разве что к Корням. Все нужно делать по-другому. И он сделает! Руки сотрет до локтей, а сделает. Пусть только учитель скажет как…

Осгут настолько спешил вернуться, что у Симура никак не получалось его догнать. Он видел лишь смазанный силуэт колдуна, мелькающий среди листвы. Если бы учитель еще прибавил шагу, ученик вполне мог упустить его из виду. Правда, заблудиться на обратном пути юный древолюд не боялся. Дорогу он уже запомнил — сказывались навыки лучшего в Городе лесоходца. И все же, когда «лучший лесоходец» добрался до обиталища колдуна, того уже нигде не было видно. Это было не страшно, за последние несколько солнц Симур уже наловчился проникать во входное отверстие, приспособив для этого мертвую лиану с узлами.

Внутри подвесного дома ученик колдуна прислушался. Полнейшая тишина — ни шороха, ни скрипа. К этому он уже привык, зная, что хозяин, если ему было нужно, умел не выдавать своего присутствия, а то и вовсе умудрялся оставаться незамеченным. И все же в нынешней тишине было что-то необычное. Как будто, кроме самого Осгута, в доме скрывались сейчас и другие колдуны — как и он, неслышимые и незримые. Симур не мог бы даже сказать, по каким признакам ощущает их присутствие. Просто ему стало здесь неуютно, словно в просторном обиталище было не протолкнуться от молчаливых невидимок.

Чтобы не мешать «гостям», юный древолюд присел в уголке помоста, помимо воли прислушиваясь к напряженной тишине, то и дело поеживаясь от легкой щекотки, будто невидимки походя касались его кончиками пальцев. Нельзя быть учеником колдуна и оставаться совершенно нечувствительным к проявлениям его искусства. И хотя Осгут не учил его никаким особенным хитростям, сам воздух в его доме был пронизан колдовством. И вот теперь оно сгустилось до такой степени, что впору было грохнуться в обморок, как если бы тысячи старух прошипели ему в спину свои проклятия. Видимо, Симур все-таки грохнулся, потому что очнулся от грозного окрика:

— Нашел время дрыхнуть! Где жратва, я спрашиваю?

Ученик подскочил, будто ошпаренный плодожоркой. Мигом расставил плошки. Засвистел, подзывая живуль. Через несколько мгновений все плошки были полны снедью. Симур добавил в каждую плошку по горсти писклягод, которые собрал накануне, и щедро подсластил лакомство патокой. которые собрал накануне, и щедро подсластил патокой. Осгут одобрительно промычал с набитым ртом. Колдун редко уплетал за обе щеки, но, видимо, сейчас у него было особенно хорошее настроение. Юного древолюда так и подмывало спросить, удалось ли посоветоваться насчет «трехкрылки», но он понимал, что тогда настроение учителя может испортиться и тот постарается отблагодарить ученика хорошей оплеухой.

Насытившись, Осгут развалился на помосте, выковыривая застрявшие семечки из зубов. Симур неторопливо очистил от объедков, вымыл и сложил стопкой плошки, накормил живуль и присел в сторонке в ожидании дальнейших распоряжений. Колдун молчал. Тогда ученик поднялся и принялся плести себе новый спальный кокон взамен старого, прохудившегося. Этому занятию он уделял время лишь тогда, когда ему совершенно нечего было делать, а такое случалось крайне редко. Еще в Городе юного древолюда отучили лодырничать, а хозяин дома-корзины и вовсе терпеть не мог, если тот сидел сложа руки.

— Надо вот так делать, — сказал вдруг колдун и сложил пальцы рук таким образом, что получилось нечто вроде короба, где мать хранила гребень, зеркало из листьев кривлялки, ногтеточки и разный другой нужный женщинам скарб.

— Что делать? — спросил Симур, уже забыв о своем сегодняшнем огорчении.

— «Трехкрылку» твою, — буркнул Осгут. — Коробом ее надо делать. Тогда и тебя поднять сможет.

— А из чего?

— Вопрос правильный, — вздохнул колдун. — Из палок этих твоих, листьев с волокнами ничего путного не сладишь. Ладно, помогу тебе. Только учти, за помощь свою я потребую помощь от тебя.

— Я сделаю все, что прикажете, учитель! — горячо воскликнул юный древолюд, не заметив, что впервые назвал так своего хозяина.

— Учитель? — хмыкнул тот. — Что ж, пожалуй… Тогда учись! — Осгут вскочил. — За мной!

Он стремительно, как паук-людоед, взбежал по перекладинам на тот помост, что был выше. Симур метнулся за ним. Ничего особенного он там не ожидал увидеть. Здесь они спали. Правда, над этим «спальным» помостом был еще один. Юный древолюд даже как-то заглянул туда, но тоже ничего занимательного не обнаружил. При этом в обиталище колдуна явно что-то скрывалось. Симур это чувствовал. И вот теперь хозяин, похоже, собирался приоткрыть тайну своего логова. Он вскарабкался на самый высокий помост, знаком велев ученику оставаться внизу.

Стараясь унять волнение, Симур опустился на корточки, прислушиваясь к тому, что происходило у него над головой. Сначала было тихо, но потом сверху начали просачиваться звуки. Поначалу они были негромкими. Будто кто-то напевал песню себе под нос, не заботясь о том, слушают его или нет. К этому полубормотанию-полупению стали примешиваться другие звуки. Таких юный древолюд никогда не слышал. Во всяком случае, в Лесу не было животных или растений, способных издавать их. Словно к шороху дождя по листве, раскатам грома и вою ветра во время бури добавилось жужжание целого роя мухлей и болтовня сотен балаболок.

И не только звуки лились с верхнего помоста. Сквозь щели в нем замелькали и огоньки. Как будто собрали в большую плетенку светляков-мерцунов, но случайно опрокинули ее, и жуки расползлись. Правда, странные это были светляки, их жесткие гладкие надкрылья мерцали не только зеленым, но и красным, и синим светом, перемежая их серебристыми, точно блики солнца на ранней росе, вспышками. Симура, зачарованного всем этим коловращением света и звука, неудержимо влекло наверх, но Осгут не разрешил ему подняться. Юный древолюд пытался представить, что происходит над «спальным» помостом, но, кроме разрозненных картинок вроде расползающихся жуков, ему в голову ничего не приходило.

Наконец колдун его окликнул. Симур опрометью кинулся к перекладинам, единым духом взлетел на таинственный помост и… едва не свалился с него. Да разве могло его убогое воображение представить то, что открылось перед ним? Собственно, и сейчас оно буксовало, будто зацепившаяся за сучок мошна, битком набитая грибунами, когда юный древолюд пытался подобрать известные ему слова к тому, что происходило у него на глазах. Никакого помоста внутри дома-корзины не было и в помине. Вместо него Симур очутился в чем-то вроде глубокого дупла или даже целого города, выдолбленного внутри огромного древесного ствола. И это дупло или город были заполнены диковинами.

Он сразу понял, что бесполезно даже пытаться дать названия всем этим предметам, которые не были разложены на циновках, как на городской барахолке, и не валялись по коробам, как женские безделушки, и даже не висели на обрывках мертвых лиан. Нет. Диковины парили в воздухе без всякой видимой опоры. Некоторые из них были не крупнее мухли, а некоторые оказались такими огромными, что внутрь них можно было поместить половину племени, к которому принадлежал юный древолюд, что стоял сейчас на коленях, разинув от изумления рот.

— Нравится? — спросил Осгут, подходя к нему и обнимая за плечи, чего никогда раньше не делал.

— Очень! — выдохнул Симур и добавил: — Только я не понимаю, что это и откуда.

— А на что это похоже, по-твоему?

— Это похоже… На Лес, когда он цветет… Или… на кочевье трехкрылок… Или… Не знаю…

— Это вещи, — просто сказал колдун, словно речь шла о чем-то обыкновенном. — Обыкновенные вещи из разных миров.

— Но для чего они? Как ими пользоваться?

— Для жизни, — ответил Осгут. — Для сытой, счастливой жизни, какую ты и вообразить себе не можешь. А если ты не способен представить себе такую жизнь, то как ты сможешь понять, как пользоваться всеми этими великолепными вещами?

Симур потупился.

— Вы правы, учитель, — пробормотал он.

— Однако здесь есть кое-что, что нужно тебе, — продолжал тот. — Вот, смотри!

Колдун поманил рукой, словно подзывая кого-то. Из круговорота диковин выплыл и приблизился гигантский, сложно устроенный короб. У него был длинный, прихотливо сплетенный хвост, который развевался на неощутимом ветру, так что создавалось впечатление, что короб парит в ослепительной синеве неба. Юный древолюд поневоле кинулся к нему, пытаясь схватить, но пальцы его прошли сквозь волокна, из которых был сплетен хвост исполинской «трехкрылки». Это было странное ощущение, словно он пытался поймать ветер.

— Глупая, наивная почка! — рассмеялся Осгут. — Ты решил, что все это настоящее?..

Глава шестая

Все, о чем ты мечтал

Коробчатая «трехкрылка» получилась воистину огромной. Была она размером с подвесной дом колдуна. Ну, может быть, чуточку поменьше. Симур не понимал, как они с Осгутом доставят ее на поляну для испытания. Его учителя, похоже, это совершенно не волновало. Осмотрев результат совместного труда — на этот раз он помогал своему ученику всерьез, — колдун удовлетворенно хмыкнул и потребовал еды. Набив брюхо, он не стал ковыряться в зубах и разглагольствовать, как обычно, а снова занялся делом. Как ни странно, Осгут опять принялся мастерить «трехкрылку» вроде той, что они поднимали в небо первый раз.

За множество солнц, которые Симур провел бок о бок со своим странным учителем, он привык не задавать вопросов, не получив на то разрешения. Вот и сейчас, намывая плошки и убирая сор, он то и дело искоса поглядывал на колдуна, но помалкивал. Если Осгут сочтет нужным, он сам все расскажет, а если нет, так и расспрашивать бесполезно. Работал учитель юного древолюда, следовало признать, удивительно быстро и ловко. Прутья, листья, нитки из волокон, шарики вязкой смолы для проклеивания швов так и мелькали у него в руках. Симур вспомнил, как неуклюже собирал он «большую трехкрылку», и ему стало стыдно. Закончив, Осгут заговорил:

— Теперь игры кончились, глупая почка. Наука даром не дается, пришло время дать что-то взамен.

— А у меня ничего нет! — испуганно откликнулся ученик.

— Мне нужно, чтобы ты нашел одну вещь.

— Какую?

— Я тебе потом покажу. Там! — И он ткнул пальцем в настил верхнего помоста. — Но сначала выслушай, что ты должен сделать, чтобы ее найти. Скоро над Лесом проплывет стая брюхорылов…

— А кто это?

— Увидишь, — буркнул колдун. — Не отвлекайся. Брюхорылы летают от Леса к Лесу, и, если оказаться на спине одного из них, можно будет добраться даже до дерева великана.

— А как оказаться на спине брюхорыла?

— Вот теперь по делу спрашиваешь. На коробчатой «трехкрылке».

— А мы сможем ее дотащить до поляны?

— Нет нужды, — отозвался Осгут. — Видишь? — И он показал на маленькую «трехкрылку». — Мы поднимем ее отсюда. Она натянет жгут, а уж вдоль него поднимется и коробчатая… вместе с тобой. Не боишься, почка?

— Боюсь, — признался юный древолюд.

— Бойся не бойся, а придется подняться, — сказал колдун. — Несколько мгновений страха, и весь Лес у тебя как на ладони. Да что там Лес! Весь мир! Все, о чем ты мечтал, и даже то, о чем ты и мечтать не мог.

— Я поднимусь! — пообещал Симур, хотя страх парализовал его.

— Куда ты денешься, — отмахнулся колдун. — А пока не сиди сиднем, вяжи жгуты из мертвых лиан. Чем длиннее, тем лучше.

— Хорошо, учитель, — покорно откликнулся его ученик. — А зачем?

— Затем. Будешь учиться прыгать с большой высоты.

И Симур начал учиться. Он привязывал лианный жгут одним концом к самым высоким ветвям, другим обвязывал себя и прыгал. Несколько мгновений свободного полета — и тело его врывалось в переплетение веток, разгоняя мухлей, облепивших орхидеи-медоточцы, срывая бутоны молодых дожделодцев, распугивая певунов. Самое сложное при этом было не удариться с размаху о древесный ствол. Иначе и костей не соберешь. С каждым прыжком юный древолюд все ловче завершал полет, успевая ухватиться за крепкий сучок или трещину в коре, прежде чем удавалось обрести надежную опору.

Вскоре Симур научился завершать прыжок в заранее выбранном месте, рассчитывая силу, с которой следует оттолкнуться от ветви, учитывая скорость падения и даже мощь порывов ветра. А чтобы падение было плавным, он догадался, что можно приклеить к тонким веточкам листья опахальника, привязав получившееся сооружение к рукам и ногам. В первом же прыжке с этим приспособлением юный древолюд попытался расправить самодельные крылья. Поначалу у него ничего не вышло. Со второго получилось, но листья разорвались. Тогда Симур проклеил их смолой. И в следующем прыжке почувствовал, как рукотворные крылья наполняет ветер и падение начинает замедляться.

Осгут порою наблюдал за упражнениями своего ученика, то одобрительно хмыкая, то сокрушенно качая головой. Один раз он даже перехватил его за мгновение до того, как тот, беспомощно кувыркаясь, едва не провалился в нижний ярус Леса. Наконец наступил миг, когда колдун вновь позвал Симура на верхний помост, где, таинственно мерцая блестящими гранями, плыли в воздухе призрачные силуэты невиданных вещей. Небрежно поманив рукой, Осгут приблизил к себе нечто вроде короба, чья крышка была усеяна разноцветными светляками.

— Запомни, как это выглядит! — велел он, указывая на короб. — Когда окажешься на дереве великана, ты должен проникнуть в дупло, в котором тот обитает. И в этом дупле найти такой короб. А когда найдешь, нажмешь пальцем на зеленого светляка. После нажатия красные светляки должны начать мигать, а все остальные — погаснуть.

— А дальше что?

— Дальше делай что хочешь. Твой долг будет закрыт.

— Я все сделаю, учитель.

— Не сомневаюсь, — буркнул тот. — Зря я, что ли, потратил на тебя столько времени.

Едва лучи завтрашнего солнца протиснулись сквозь щели в плетеных стенах дома-корзины, колдун растолкал своего ученика.

— Вставай! — проорал он. — Они летят! Пора поднимать «трехкрылку»!

Спросонья Симур даже не мог сообразить, кто летит и куда, но услышал за стенами обиталища необыкновенно громкие, устрашающие звуки. Хруст, треск, гулкий рев, от которого закладывало уши. Осгут сунул ему прыгофрукт, облитый патокой, и подтолкнул к выходному отверстию. Жуя на ходу, юный древолюд соскользнул вдоль мертвой лианы. Следом за ним спустился учитель, держа в руке маленькую «трехкрылку». Симур посмотрел вверх и увидел проплывающие в синих просветах между Верхними Кронами громадные пузыри. Они были почти прозрачными, особенно когда неожиданно раздувались, издавая тот самый оглушительный рев.

Время от времени пузыри высовывали длинные языки, которыми жадно обшаривали все ярусы Леса, причем казалось, что они без всякого труда смогут добраться даже до Корней. С каждым мгновением пузырей становилось все больше. Они закрыли собой солнце, и в Лесу стало темно, как после заката. Жадные языки брюхорылов срывали ветки, листья, орхидеи, колонии грибунов, на ходу перехватывали разбегающиеся прыгофрукты, слизывали целые поляны писклягод, с лету сшибая ярко оперенных певунов и твердоклювых птеродятлов. Все, что не успевали ухватить пузыри, дождем осыпалось к Корням. Лес погибал на глазах.

Осгут не обращал внимания на всеобщий переполох. Он бодро поднял маленькую «трехкрылку». На сером фоне кочующих брюхорылов она казалась крохотным ярким пятнышком. К натянутому ею жгуту колдун привязал «трехкрылку» коробчатую. Поймав ветер, ее перепонки задрожали, словно от нетерпения. Они, наверное, издавали тоненький звон, но в чудовищном грохоте, поднятом вторжением летающих чудовищ, его невозможно было расслышать. Симур понял, что наступил миг, ради которого он терпел все тычки и подзатыльники, сносил раздражение учителя, прислуживал ему, сигал вниз головой, набивая синяки и шишки.

Нацепив на себя самодельные крылья, юный древолюд осторожно встал на нижнюю перекладину «трехкрылки» и ухватился за верхнюю. Колдун не раз заставлял своего ученика проделывать это, чтобы тот мог научиться сохранять равновесие. Убедившись, что Симур занял свое место, Осгут освободил крюк, который удерживал рвущуюся в небо коробчатую «трехкрылку». До боли в костяшках пальцев юный древолюд стиснул верхнюю перекладину и присел на согнутых ногах. «Трехкрылка» дрогнула у него под ногами, но осталась на месте. Симур беспомощно оглянулся на своего наставника, и в этот миг все шаткое сооружение метнулось вверх.

В одно мгновение ученик колдуна достиг маленькой «трехкрылки», по жгуту которой поднималось ее коробчатое подобие. С неслышимым хрустом сорвав ее, юный древолюд продолжил полет, даже не подозревая, что покидает навсегда не только обиталище своего учителя, но и Лес, и Город, и мать. Впрочем, сейчас он не только не мог грустить по этому поводу, но и вообще о чем-либо думать. Все его силы, как душевные, так и физические, уходили на то, чтобы удержаться на перекладинах столь ненадежного приспособления для полета.

Тем более что языки брюхорылов толстыми липкими лианами качались со всех сторон, обдирая с деревьев все, что на них росло или обитало. Летучие пузыри не отличались особой разборчивостью в еде. Они жрали все подряд. И попадись им коробчатая «трехкрылка» с прилепившимся к ней юным древолюдом, они всосали бы ее в себя вместе с мириадами растений, животных и насекомых, поглощаемых ими каждое мгновение. Пока что Симуру везло. Слитное движение огромной стаи брюхорылов определяло движение воздуха над лесом, и парящее угловатое сооружение с крохотной мошкой, что судорожно вцепилась в него, летело за ними вслед.

Страх прошел, и ученик колдуна стал получать удовольствие от полета. Как и обещал учитель, весь Лес был у него как на ладони, правда изрядно ободранный прожорливыми брюхорылами. Теперь Симуру представилась возможность разглядеть этих летающих тварей. Пузырями они казались только снизу. На самом деле брюхорылы были похожи на выпуклые угловатые щиты, обтянутые серой бугорчатой кожей, в нижней части туловища непомерно растянутой. Перевариваемая брюхорылами пища выделяла летучие вещества, которые не только насыщали эти создания, но и поддерживали их в воздухе.

Излишек газов, выделяемых пищеварительным трактом, брюхорылы выпускали через сфинктер заднего прохода, таким образом направляя свой полет. Правда, и вонь при этом была такая, что впору было задохнуться. Однако Симур забыл о ней, когда увидел внизу… Город. Он даже не сразу понял, что эта тонкая трухлявая веточка, застрявшая меж двух деревьев, и есть место, где он родился и провел большую часть своей короткой пока жизни. И только когда одна из тварей вдруг подхватила эту «веточку» мощным языком и сквозь лопнувшую кору посыпались совсем уж крохотные двуногие фигурки, юный древолюд осознал, что он видит на самом деле.

Гнилой тоннель Города не выдержал соприкосновения с языком брюхорыла и рассыпался. В вихре обломков пропал Кокон Совета, рассеяв кости мертвых Старейшин по лесным ярусам. Сигнальщики, Ведун, старухи, молодняк, мужчины и женщины — все они кубарем покатились кто куда. Где-то среди этих несчастных должна была оказаться и мать. Симур готов был отпустить перекладины коробчатой «трехкрылки» и прыгнуть вниз уже без всякой страховки в виде жгута из мертвых лиан, полагаясь лишь на самодельные крылья, что трепетали у него за спиной, но он не сделал этого. И не страх удержал его от сумасбродного поступка…

Прыгнув вниз, он никогда уже не сумеет подняться. И не только не увидит дерева великана, но и не сможет выполнить поручение Осгута, а значит, не отблагодарит его за науку. А вот когда сделает все, что ему повелел учитель, то обязательно найдет способ вернуться в Лес и непременно отыщет мать. Убедив себя таким образом, Симур, влекомый током вонючего воздуха, сопровождающего кочевье брюхорылов, продолжил полет. Ободрав Лес, стая стремительно мчалась туда, где он обрывался в неведомую юному древолюду бездну. Последний раз мелькнули Верхние Кроны, и дальше была только голубая пустота неба, понизу затянутая фиолетовой дымкой.

Впрочем, Симуру стало не до разглядывания окружающего мира. Коробчатая «трехкрылка» начала терять высоту. Юный древолюд заметил это лишь потому, что пузыри проплывающих вверху брюхорылов вдруг уменьшились в размерах. Как он теперь окажется на спине одного из них, непонятно! Уж во всяком случае не благодаря «трехкрылке», которой, похоже, надоело летать, и она плавными кругами устремилась вниз. Нужно было на что-то решаться. Вдруг он заметил длинную шлею языка, который все еще высовывался из пасти брюхорыла, хотя ничего съедобного по пути уже не попадалось.

Припомнив свои упражнения по прыжкам с верхних веток, Симур отпустил перекладину коробчатой «трехкрылки» и сиганул в пустоту, изо всех сил растопырив руки и ноги. Самодельные крылья наполнились ветром и понесли своего создателя вперед. Осторожными наклонами вправо и влево юный древолюд сумел направить свое скольжение в воздухе в сторону болтающегося языка брюхорыла. Через несколько стремительных мгновений, полных скорости, встречного ветра и ледяного ужаса в сердце, ученик колдуна достиг цели, с влажным шлепком врезавшись в липкую слизь, обволакивающую язык чудовища.

Слизи этой было так много, что Симур едва не захлебнулся в ней. Кое-как откашлявшись, он начал прикидывать, что ему делать дальше. Когда брюхорыл начнет втягивать язык в свою пасть, нужно будет успеть перебраться тому на нос, а дальше — на голову и спину. Только со спины он сможет разглядеть дерево великана, если оно окажется на пути стаи. А если не окажется? Тогда придется сидеть на спине брюхорыла до ближайшего Леса. Там он попытается построить новую коробчатую «трехкрылку» и дождаться следующего кочевья брюхорылов, чтобы совершить вторую попытку…

Занятый всеми этими химерическими планами, Симур и не заметил, что язык брюхорыла по-прежнему остается неподвижным. Насколько юный древолюд мог видеть, все остальные летучие твари давно уже втянули свои языки, которые только мешали им совершать перелет от одного Леса к другому. Что-то не так было с брюхорылом, не по своей воле приютившим воздушного путешественника. Симур начал подозревать, что его ожидание бессмысленно и придется карабкаться на спину чудовищу самостоятельно. Благо язык его был покрыт упругими липкими бугорками, упираясь в которые руками и ногами, можно было совершить подъем.

И юный древолюд принялся карабкаться. Дело это оказалось весьма нелегким. Симур то и дело оскальзывался, рискуя сорваться с проклятого языка и навсегда кануть в фиолетовом тумане, что покрывал все безлесое пространство. Спустя множество мучительных мгновений он добрался до громадной отвисшей губы чудовища. Цепляясь за струпья, что свисали с нее, Симур выбрался на широкую, словно ворота погибшего Города, нижнюю челюсть брюхорыла, и его едва не вывернуло наизнанку от смрада, что вырывался из громадного, словно городской тоннель, зева.

Только теперь юный древолюд осознал то, о чем давно уже должен был догадаться: брюхорыл сдох, и только газы во внутренних полостях поддерживали его разлагающееся тело в высоте, а вызванные движением стаи воздушные потоки влекли вперед. Долго так продолжаться не могло. Рано или поздно труп брюхорыла утратит целостность, газы из него вытекут, и бренные останки рухнут в туман. И если незадачливый путешественник не сумеет куда-нибудь перебраться, то разделит участь погибшего чудовища. Этого Симуру не хотелось, и он принялся взбираться дальше, хватаясь за выступы и гребни на голове брюхорыла. Он так увлекся этим занятием, что не успел уловить момент, когда летучий труп расплющился о громадную стену, вдруг выросшую у него на пути.

Симур пришел в себя в узкой щели, поросшей стригущим мхом, который, жадно шевеля игольчатыми отростками, подбирался к его голове. Юный древолюд испуганно попятился, выглянул из щели и судорожно ухватился за острый выступ, единственный, который ограждал его от бездны. Стена простиралась справа и слева, вверху упираясь в синеву неба, а внизу погружаясь во все тот же фиолетовый туман. На таких же острых выступах, похожих на чешуйки плодовых шишек, висели неопрятные вонючие тряпки, в которых Симур не сразу узнал ошметки разорванного тулова брюхорыла.

Что это за стена, юный древолюд понять не мог, но не сомневался в том, что воздушное его путешествие окончилось. Придется жить здесь. Наверное, это будет не слишком трудно. Если тут растет стригущий мох, значит, найдутся и другие растения, в том числе и съедобные. Нужно только их отыскать. Обретя цель, Симур принялся пробираться от одной чешуйки до другой, заглядывая в каждую трещинку. Вскоре он обнаружил колонию грибунов и обобрал ее. Следующей его находкой стала крохотная полянка писклягод, приютившихся в широкой расщелине.

Набив живот сладковатой снедью, юный древолюд решил, что даже в этом странном месте можно наслаждаться жизнью. Вот только отыскать бы полный дожделодец, а то от грибунов во рту вяжет. Здесь непременно должны расти дожделодцы, нужно только отыскать подходящую ветку. Ветку! Симур подскочил. Грибуны, писклягоды, стригущий мох… Все это растет в Лесу, на деревьях и сучьях. Выходит… он на дереве?! Но ведь не бывает таких деревьев. Кроме… дерева великана! Ну вот где были его глаза? Столько думал об этом, столько мечтал, а как оказался, начал грибуны выискивать. Хорошо хоть, Осгут его не видит сейчас…

При всем потрясении, которое он испытал, догадавшись, куда именно занесло его во время сумасбродного воздушного путешествия, Симур был горд за себя. Часть уговора с учителем он уже выполнил — добрался до дерева, на котором обитает великан. Осталось отыскать дупло, где тот хранит свои диковины, и в их числе короб со светляками. Юный древолюд мысленно поклялся, что обшарит все дерево — от Кроны до Корней, покуда не выполнит обещания, данного учителю, чего бы ему это ни стоило. И с этими героическими мыслями он тронулся в путь.

Обещать легче, чем выполнить. Дерево великана было воистину необъятным. Симур по сравнению с ним был меньше личинки мухли. Он полз по его стволу, как рак-короед, цепляясь за трещины в коре, которые порой были настолько глубокими, что солнечный свет не проникал в них. Колдун был прав, дерево великана — это целый Лес. Кстати, Лес и в самом деле рос на нем, только стволы его деревьев были кривыми и прижимались к исполинскому стволу своего прародителя. В этой стелющейся поросли обитало множество лесных тварей. И не все они были прежде известны юному древолюду.

Хорошо, что он догадался отломить обоюдоострый шип. Без оружия в этих зарослях оставаться было рискованно. Как бы он отмахнулся от птеродятла, в дупло которого едва не провалился ногой? Взбешенная крылатая тварь начала кидаться на него, метя выклевать удлиненной клювообразной мордой глаза и цапнуть за уши. Симур полоснул шипом по кожистой перепонке крыла, и птеродятел, потеряв равновесие, рухнул в густую плесень, поразившую колонию грибунов. Через несколько мгновений от летающего создания остался только скелет, да и тот таял на глазах.

Столкновение с птеродятлом послужило юному древолюду хорошим уроком. Он удвоил бдительность, стараясь смотреть не только по сторонам, но и под ноги. Передвижение по этому необычному Лесу осложнялось тем, что все его ярусы висели над бездной, в которую в любой момент можно было сорваться. Достаточно поскользнуться на ветке, по которой только что проследовала череда ползунцов, или не удержаться на острой чешуйке коры величиной с исполинский орех. Да мало ли способов навернуться к Корням, когда в двух шагах от тебя обрыв, уйти от которого невозможно…

Казалось, что с того мгновения, когда коробчатая «трехкрылка» вознесла его к стае брюхорылов, взошло уже множество солнц, хотя на самом деле где-то за краем беспредельной стены дерева великана светило то же самое солнце, лучи которого ослепили Симура, когда он выскользнул из дома Осгута. Неужто прошло так мало времени? Может, это происходит с ним во сне? Вот продерет глаза, и увидит все тот же трухлявый свод Города, и услышит унылое бурчание вечно недовольной матери. А колдун, его дикая наука, полет на «трехкрылке», карабкание по языку дохлого чудовища — не более чем послезакатный кошмар, вызванный духотой и вонью гниющего луба.

Глава седьмая

Похищение

Как долго ни светило солнце, наступило время заката, который отличался от тех, что Симур сотни раз наблюдал в родном Лесу. В нем светило постепенно опускалось от Верхних Крон к Средним, от Средних — к Нижним, покуда не исчезало навеки среди Корней. А здесь юный древолюд совсем не видел солнца. И весь закат заключался в том, что стена золотого света медленно тускнела и тени, которыми был исполосован ствол исполинского дерева, сливались в одну сплошную черноту. Видимо, у этого Отвесного мира были свои законы. Здесь даже спать можно было, только хорошенько опутав себя гибкими ветками гремучки, сухие плоды которой с болтающимися в них семенами предупредят, если подкрадется кто-нибудь чужой.

Обезопасив себя, Симур тем не менее не смог сразу уснуть. Закатный свет все тускнел и тускнел, из золотого переходя в зеленоватый, из зеленоватого — в темно-синий, из темно-синего — в пепельно-серый, из пепельно-серого — в черный. И еще до того, как темнота сгустилась, начали проклевываться серебристые зернышки послезакатных огоньков. Их становилось все больше, покуда они не заняли все видимое пространство. Юный древолюд никогда не видел столько и не подозревал, что их так много на свете. Сейчас, с восхищением глядя, как они перемигиваются друг с другом, он припомнил, что Осгут называл их странным словом zvezda и утверждал, что каждый из этих светляков — далекое солнце.

Где же восходят эти солнца и кому они светят? А может, они просто ждут, когда придет их черед взойти и осветить Лес? А ведь Лесов много, как утверждал колдун. Может, для каждого Леса восходит свое солнце? Они восходят и гаснут, опускаясь к Корням. Что же произойдет с Древом Жизни, когда все эти солнца упадут во тьму? Учитель что-то говорил о том, что у Древа нет Корней. Вернее, они находятся в нем самом. Как это понять? Симур слишком устал, чтобы ломать над этим голову. Свет звезд уже с трудом прорывался сквозь сумятицу сновидений. Забытье окутывало тщедушное тельце юного древолюда спальным коконом, укачивая, как младенца…

Симур уснул так крепко, что не услышал тревожного дребезжания гремучки. С верхних древоветвей Отвесного мира бесшумно спустился некто двуногий и двурукий, обоюдоострым шипом он обрезал ветки, удерживающие спящего, но не дал ему упасть. Из темноты выстрелили белесые тяжи паутины и спеленали юного древолюда с головы до ног. Последний раз бесполезно брякнула гремучка, и тело спящего начало медленно возноситься в непроницаемую тьму зарослей наверху, словно кто-то, сидящий в невидимой вышине, тянул его к себе. Двуногий последовал за ним, поддерживая так, чтобы связанный не цеплялся за сучки и колючки.

Похищение было столь стремительным и осторожным, что Симур не просыпался до тех пор, пока случайно не стукнулся головой. Удар слегка оглушил его, и потому, даже пробудившись, юный древолюд не сразу заподозрил неладное. Сонная одурь все еще плескалась у него под черепушкой, путая сон с явью. Самого себя Симур видел лишь в отражении в дожделодце, поэтому имел довольно приблизительное представление о том, как он на самом деле выглядит. И все-таки ему показалось, что на него смотрит некто странно на него похожий, только неимоверно грязный, исполосованный шрамами и свежими царапинами.

Медленно приходя в себя, юный древолюд прежде всего увидел, что послезакатная тьма сереет, а в воздухе клубится туман. Симур попытался пошевелиться, но ему не удалось. В первые мгновения он подумал, что во сне слишком плотно запутался в зарослях гремучки, но удивился, когда не услышал характерного брякания семян в сухих плодах. И еще его удивил запах. Резкий и неприятный, отдаленно напоминающий сладковатый аромат гниющей древесины. Только здесь гнила явно не древесина. Страшная мысль поразила юного древолюда. Он закричал, забился, пытаясь вырваться из пут.

Все городские слухи, все сплетни и шепотки старух, все кошмарные сны в один миг соткались в одну ужасающую правду. Сквозь вонючий туман медленно проступили свисающие с верхних древоветвей продолговатые гроздья, напоминающие икру раков-короедов, только гораздо более крупные. Симур никогда не видел их собственными глазами, только слышал о них от взрослых, но и того, что он слышал, было достаточно, чтобы понять: каким-то неведомым способом он угодил в Гнездовья пауков-людоедов. А значит, ему суждено стать живой пищей для паучьего молодняка.

Успокоившись, юный древолюд попытался как-то осмыслить свое положение. Он догадался, что пауки-людоеды похитили его во сне. А вот укусили они его при этом или нет — неизвестно. По крайней мере, он ничего такого не чувствовал. Странно, ведь эти восьминогие твари обычно похищают младенцев, а древолюдов старшего возраста просто кусают и уходят, зная, что рано или поздно яд заставит укушенного самого отправиться на поиски Гнездовий, и тот не угомонится, покуда не найдет их, чтобы стать покорной жертвой вылупившихся паучат. Вот из этих самых гроздьев и вылупившихся.

Не давало покоя Симуру и лицо, увиденное им в полусне. Конечно, это могло быть всего лишь бредом. Да и откуда здесь взяться другим древолюдам, если он сам попал сюда только благодаря коробчатой «трехкрылке», созданной Осгутом, обладающим удивительными знаниями и способностями. Так что, конечно, бред. Да и какой смысл предаваться бесплодным размышлениям, когда нужно думать о том, как ему вырваться из ловушки, прежде чем пауки превратят его в жратву. Пока что было тихо, но обманываться не стоило. Если он здесь, значит, восьминогие твари имеют на него виды.

Время шло, но в Гнездовьях ничего не менялось. И не только в них. Казалось, весь мир застыл в неподвижности. Все тот же туман окружал гроздья паучьих кладок. Разве что стало чуть светлее. И еще было очень тихо. Среди древоветвей Отвесного мира никогда не было столь совершенной тишины. Жужжали мухли, скрипели клешнями раки-короеды, выводили свои трели певуны. А здесь словно все замерло в испуге перед чудовищной мерзостью этого места. Пауки-людоеды, которые не гнушались никакой добычей, наводили ужас не только на древолюдов, но и на все живое.

Руки, ноги, да и все тело Симура затекли, но сдаваться он не собирался. Пальцами рук, которые были относительно свободны, он начал разрывать паутину — нить за нитью. Высвободив кисти, дотянулся до паутины, опутывающей бедра. Разорвав ее, юный древолюд сумел немного согнуть ногу в колене и пнуть тяжи, что охватывали стопы. Несколько судорожных рывков — и ноги его обрели подвижность. Остальное было проще простого. Симур поднялся и окончательно сорвал с себя паучьи оковы. Настроение его мгновенно изменилось к лучшему.

Теперь он может бороться. Раздобыть бы еще обоюдоострый шип, и пауки ему станут нипочем. Однако никаких шипов поблизости не оказалось. Гнездовья были подвешены на кривых и бугристых ветвях бесхребетника, из которого даже дубинки толковой не сделаешь. Ничего, в крайнем случае он их зубами рвать будет. Пауки только с виду страшные, а так — не прочнее мухли. Подбадривая себя таким образом, Симур начал тихонько пробираться вдоль коры дерева великана, чтобы как можно дальше оказаться от Гнездовий, покуда их обитатели не заметили, что пленник освободился. Увы, план его не удался.

Он не заметил сторожевой нити, протянутой вдоль единственного пути, пригодного к отступлению. Едва заметное содрогание паутины — и все в Гнездовьях пришло в движение. Черные силуэты, стремительно перебирая изогнутыми ногами, ринулись к нему со всех сторон. Симур и охнуть не успел, как был окружен громадными пауками. Бисеринки глаз, рассыпанных по всей головогруди, уставились на него без всякого выражения. Жвалы беззвучно сжимались и разжимались, словно обитатели Гнездовий хотели что-то сказать, но не могли подобрать слов. Странно, но эти отвратительные создания, похоже, и не думали нападать на юного древолюда, который в этот миг и сам стал похож на паука.

Чего они выжидают? Едва Симур задался этим вопросом, как сверху, прямиком в безмолвный круг, образованный паучьим скопищем, скользнула вдоль паутины еще одна фигура. Упала на все конечности перед пленником и… с трудом распрямила спину. Впрочем, не в полный рост, словно ей было трудно стоять на двух ногах. Юный древолюд отшатнулся. Рассветное видение вовсе не было бредом. Перед ним стоял… его брат-близнец, казалось, навеки потерянный в один страшный миг нападения пауков-людоедов на Город. Он не успел получить имени, потому что его давали только тем, кто сумел пережить младенчество. Симур мысленно называл его просто Братом или Близнецом.

— Брат… — выдохнул он. — Это я, Симур! Нас одна мать родила…

Близнец смотрел на него без всякого выражения, поочередно открывая глаза. Он открыл рот, словно хотел ответить, но, кроме сиплого стона, у него ничего не вышло. Симур с ужасом догадался, что Брат не умеет говорить, ведь воспитавшие его пауки и сами безгласны.

— Выведи меня отсюда, Брат! — попросил юный древолюд, не очень надеясь, что тот его понимает. — Мне страшно здесь. Они же меня живьем сожрут…

Снова в ответ раздался только сиплый стон. Выражение глаз близнеца не изменилось, но лицо исказила судорога. Симур почувствовал, что в душе этого древолюда-паука происходит какая-то борьба. Наверное, он тоже узнал его. Ну, может, и не узнал, а ощутил какое-то несоответствие с привычной картиной мира. С младенчества братишка видел перед собой только паучьи морды. Быть может, и себя он считал такой же вот тварью, с головогрудью, отблескивающей красноватым бисером немигающих глаз, а потом мельком увидел в дожделодце отражение своего подлинного лица, и внутри него что-то сдвинулось. И вот теперь перед ним стояло такое же двуногое, двурукое и двуглазое существо, как и он сам…

Пока они играли в гляделки, пауки так же бесшумно и неуловимо, как появились, вернулись на исходные позиции. Казалось, путь свободен и юный древолюд может убираться подобру-поздорову, но он не мог сдвинуться с места. Он столько думал о том, как однажды встретит брата, мечтал об этом, надеялся на встречу и боялся ее, и потому теперь не мог просто так уйти. Нужно как-то убедить близнеца пойти с ним! Но как его уговорить, если он не понимает слов? Может, просто перешагнуть сторожевую паутину и поманить брата за собой? Зачем-то он приволок свое подобие в Гнездовья? Хотел, наверное, сделать пищей для паучат, но пауки почему-то не стали кусать пленника. А вдруг они тоже «узнали» в Симуре брата-близнеца своего воспитанника? Это полная чушь, как сказал бы Осгут.

Как же его не хватает сейчас, подумал юный древолюд. Пусть бы отвесил затрещину-другую, но растолковал бы эту путаницу с пауками и братом-близнецом. Симур переступил нить, обернулся и поманил брата за собой. Тот остался безучастен. Правда, лицо его опять болезненно сморщилось, и сиплый стон жалобно прозвучал в настороженной тишине, что окутывала Гнездовья. Симур понял, что не сможет больше сделать ни шагу. Если близнец не хочет покидать это страшное место, он тоже останется здесь. Останется, покуда не пробудит в брате древолюда. И… будь что будет…

— Я здесь останусь, — сказал Симур и снова переступил сторожевую паутину. — Если меня съедят твои сородичи, значит, так и надо. Понял?

И вдруг произошло чудо. Близнец снова открыл рот, но вместо сиплого стона из него вырвалось:

— Поал… Седяат…

— Ну не знаю, поал ты меня или нет, — передразнил его Симур, стараясь скрыть свою радость, — но до того как меня седяат, я сам кого-нибудь съем.

Как ни странно, но близнец его и в самом деле понял. Как заправский паук, вскарабкался он по паутине к самой сердцевине ловчей сети, в которой что-то трепыхалось. Через мгновение он снова стоял перед своим братом, протягивая ему горсть… «трехкрылок». Симур с жалостью посмотрел на смятые разноцветные крылышки этих прекрасных насекомых и с отвращением оттолкнул руку близнеца, перепачканную пыльцой. Тот без всякого выражения посмотрел на него и молниеносно слизнул добычу с ладони.

Симур огляделся и обнаружил неподалеку слегка перезрелую колонию грибунов, подскочил к ней, сорвал несколько наиболее крепких плодоножек. Надкусив одну из них и с удовольствием прожевав, другую протянул брату. Близнец осторожно взял ее, понюхал, лизнул и принялся жевать. Его лицо снова исказила судорога, по которой трудно было понять, нравится ему угощение или нет, но второй грибун он тоже схрумкал. Разделив с братом трапезу, юный древолюд почувствовал себя почти счастливым. И хотя вокруг по-прежнему свисали гроздья паучьей кладки, впервые с момента взлета на коробчатой «трехкрылке» его окутало блаженное ощущение безопасности.

Солнца сменяли друг друга, а Симур все еще оставался в Гнездовьях. Он давно бы ушел, если бы близнец последовал за ним, но тот ни в какую не желал переступать сторожевую нить. От нечего делать юный древолюд принялся обучать брата словам. Он показывал ему руки, ноги, глаза, губы, уши, грибуны, прыгофрукты, паутину, трехкрылок, мухлей, ветки, кору, листья, солнце, небо, облака, послезакатные огоньки и все это называл по нескольку раз, покуда близнец не запомнит и не научится произносить эти названия правильно. Чем дальше, тем легче давалось тому произношение слов, вот только юный древолюд не был уверен, что брат понимает их смысл.

Увы, так оно и оказалось. Когда Симур попытался поговорить с ним на самую простую тему, близнец лишь покорно повторял за ним произнесенные слова, да и только. И все же приятно было слышать древолюдскую речь среди немых пауков, которые оставались совершенно равнодушными к присутствию в Гнездовьях чужака. Одно только огорчало юного древолюда. Обучая брата основам речи, он надеялся расспросить его о том, как тот умудрился попасть на дерево великана. И, несмотря на то что осмысленной речи от близнеца ему добиться не удалось, Симур все же узнал эту тайну.

Это произошло на закате солнца, которого по счету, юный древолюд уже и не помнил. Туман, что окутывал Гнездовья непроницаемым облаком, вдруг рассеялся. Впервые после своего пленения Симур увидел стену золотого света и ощутил тоску по большому миру вокруг. Однако прежде чем эта тоска подтолкнула его к решительным действиям, он получил ответ на мучающий его вопрос. Сначала в золотом небе возникла темная точка. Потом она плавно развернулась в длинную, отблескивающую в закатных лучах нить, усеянную черным бисером. Нить превратилась в толстый жгут туго сплетенных между собой паутинок, а бисер оказался крохотными паучатами, путешествующими по воздуху верхом на нем.

— Так ты здесь очутился?! — спросил Симур, схватив брата за плечо и поворачивая его лицом к небу.

— Ты. Здесь. Очутился, — послушно повторил тот.

— Да уж, добьешься от тебя, — пробурчал юный древолюд. — Хватит! Надоело мне здесь торчать. У меня дело есть. Идем!

Он схватил обоюдоострый шип — с ним Близнец ходил на охоту — и рассек сторожевую нить, которую тот не решался переступить. Делать этого не следовало, но Симур понял это слишком поздно. Подскочив к брату, он буквально выволок его за пределы заколдованного круга, очерченного наслоениями старой паутины, что окутывала Гнездовья. Близнец не сопротивлялся. Покорно, словно уже укушенный своими собратьями-людоедами, переступая вечно полусогнутыми ногами, он двинулся в направлении, куда его влекло это странное, похожее на него существо.

Может быть, они так и ушли бы, но разрыв в сторожевой сети Гнездовий не остался незамеченным. Пауки-людоеды хлынули со всех сторон, словно черный, скрежещущий жесткими сочленениями поток. За все время своего пребывания в их туманном, пронизанном зловонием и тишиной мирке Симур не видел столько этих отвратительных созданий. Некоторые взрослые особи несли на спинах своих отпрысков, будто вывели их на прогулку. Однако обманываться не стоило. Восьминогими многоглазыми тварями двигали только два побуждения — голод и забота о продолжении рода.

Внешнее равнодушие, которое они проявляли к присутствию в своей вотчине чужака, объяснялось лишь их уверенностью, что добыча никуда не денется. Ее даже кусать не было нужды. Придет срок, и вылупившиеся детеныши смогут приступить к своей трапезе. И вот теперь добыча словно нарушила молчаливый уговор. Она не только попыталась удрать, но и утащила за собой одного из них. Следовало водворить строптивую дичь на положенное место, заодно высадив на нее паучат — пусть начинают кормиться! «Добыча» смутно догадывалась, что с нею произойдет, и готова была удирать во все лопатки, прыгая с одной древоветви на другую. Увы, иного способа передвигаться в Отвесном мире не было.

Да, Симур старался изо всех сил, но близнец следовал за ним неохотно, то и дело оглядываясь на приближающихся «сородичей». Юный древолюд понимал, что с такой обузой он от пауков далеко не уйдет, но не мог бросить брата. Оставалось только принять бой. Покрепче перехватив шип, он вцепился свободной рукой в мертвую лиану, что раскачивалась у него над головой. Весь сосредоточившись на предстоящей схватке, Симур и не заметил болезненной гримасы, исказившей лицо его брата-близнеца. Ловко выхватив у странного чужака обоюдоострый шип, тот подпрыгнул вверх, едва не наступив братишке на макушку, и мигом перерезал мертвую лиану, на которой тот раскачивался.

Беспомощно кувыркаясь, юный древолюд еще успел заметить, как нахлынувший паучий поток облепил Близнеца с головы до ног и потащил обратно к Гнездовьям. Видимо, они забыли об ускользнувшей добыче, как только та пропала из поля зрения. Вернули своего — и ладно! Да и сам Симур вскоре забыл о них. У него теперь была иная забота: как остановить свое стремительное падение вдоль исполинской стены Отвесного мира. Древоветви были слишком толстыми, чтобы за них можно было ухватиться на лету, а мертвые лианы либо выскальзывали из рук, обжигая ладони, либо обрывались под его весом.

Отчаянное положение толкает на отчаянные поступки. Юный древолюд вспомнил, как он парил, раскинув руки и ноги, когда у него за спиной были листья опахальника, прикрепленные к прутьям. Это нехитрое сооружение давно изорвалось и было сброшено, и потому Симур просто расставил конечности, словно самодельные крылья по-прежнему трепетали у него за спиной. Как ни странно, это движение прекратило его беспомощное кувыркание. И хотя скорость падения нисколько не замедлилась, у несчастного возникло ощущение, что он может управлять своим телом даже сейчас.

Неожиданно мощный поток восходящего воздуха подхватил его, закружил и повлек куда-то вбок. Симур успел заметить лишь темное жерло, похожее на исполинское дупло или тоннель давно погибшего Города. Над жерлом поток воздуха ослаб, и тело юного древолюда уже совершенно неуправляемо скользнуло в темноту этого тоннеля, глубокую и холодную. Он долго падал в темноте, каждое мгновение ожидая удара, который сокрушит его кости и размозжит глупую голову, но, как ни странно, падение его постепенно начало замедляться, а в темноте замелькали смутно знакомые огонечки.

Прошло совсем немного времени, когда его, еле живого от пережитого ужаса близкой и неминуемой смерти, плавно опустило на что-то мягкое. Несколько мгновений Симур лежал на этой странной поверхности, которая начинала ходить ходуном, едва упавший пытался пошевелиться. Потом он попытался встать. Ничего не вышло. Руки и ноги погружались в податливую мякоть, напоминающую колонию грибунов, пораженных слепой плесенью. Сравнение это настолько испугало юного древолюда, что он отчаянно забился, затрепыхался и вдруг соскользнул с мягкой ловушки в полную пузырьков теплую воду.

Глава восьмая

Как кровь из раны

Все чудеса, которые Симур видел на верхнем помосте у колдуна, померкли в сравнении с теми, что открылись ему в дупле, пронизывающем самую сердцевину Отвесного мира. Выбравшись из воды, он долго лежал на чем-то гладком и плоском, похожем на лист опахальника, такого огромного, что краев его не было видно. И только голод заставил юного древолюда подняться. Правда, увиденное настолько его потрясло, что на время отступил и голод. Под черным жерлом, откуда Симур свалился, было что-то вроде громадного дожделодца, посреди которого плавало то самое упругое ложе, с перепугу принятое им за колонию грибунов, пораженных слепой плесенью.

И это было лишь малой частью того, что ему предстояло увидеть. От жерла тянуло ветром, и в воздухе кружились сорванные листочки, обломанные ветки, клочки паутины, куколки мухлей и трехкрылок и прочий лесной сор. Все это падало в податливую мякоть «ложа» и словно растворялось в нем. Симур ужаснулся, когда понял, что, задержись он на этой плесневелой груде еще на мгновение, и с ним случилось бы то же самое. Нет, от этого места следовало держаться подальше. Тем более что и бурчание в животе не позволяло рассиживаться. И юный древолюд принялся обследовать необъятное дупло, куда волею случая угодил.

Очень скоро он обнаружил ступени, которые поднимались вдоль стены на головокружительную высоту. Правда, ступени эти не были предназначены для ног древолюда, каждая из них была выше его на два роста.

И все же это было лучше, чем совсем ничего. Прежде чем начать подъем, Симур тщательно обшарил все, что окружало «дожделодец» и плавающее посреди него «ложе». Увы, ничего съедобного здесь не нашлось. Хочешь не хочешь, а придется карабкаться наверх. Это было нетрудно, ведь тому, кто всю жизнь провел в Лесу, а последние десятки солнц — на бесконечной стене Отвесного мира, не привыкать лезть на верхотуру.

Поверхность ступеней оказалась шероховатой, и цепляться за нее было удобно. Первые несколько этих исполинских уступов Симур одолел быстро, но по мере подъема силы его убывали. И то, что поначалу казалось пустяком, постепенно стало мукой. И вот наступил миг, когда он растянулся, вконец обессилев, на очередной ступени. Дыхание юного древолюда сбилось. Руки, ноги дрожали, в глазах меркло. Стало ясно, что одним рывком ему не одолеть этого подъема. Вытекут последние силы, как кровь из раны, и отчаянный странник, по глупости и дерзости своей покинувший родной Город, падет к Корням.

В чувство его привел запах — незнакомый, сладковатый, от которого рот наполнился слюной, а живот скрутило голодным спазмом. Оглядевшись, Симур увидел, как из стены почти у самого его носа выдавливается вязкая смола. Она-то и источала этот аромат. Понимая, что терять ему нечего, юный древолюд попробовал смолу языком. Та и в самом деле оказалась сладкой, словно патока, выделяемая орхидеями-медоточцами. Радостно заурчав, Симур принялся слизывать ее, покуда не коснулся языком стены. Смола оказалась невероятно сытной, и силы юного древолюда словно удесятерились. Он вскочил, готовый продолжать путь.

Хотя зачем его продолжать, если пища обнаружена? Тем более что в том месте, где он облизал стену, снова начала выделяться янтарная пахучая капля. Не прошло и нескольких мгновений, как Симур осознал всю бессмысленность своего положения. Если питательная смола выделяется только на этой ступени, то дальше карабкаться глупо, да и спускаться следует лишь для того, чтобы напиться из огромного дожделодца, но… как ему жить дальше? Ползать по ступеням, от сих до сих — между водой и пищей, испражняться, спать и… все! Ради этого он мастерил и запускал «трехкрылки», взлетал над верхними Кронами, полз по липкому языку дохлого брюхорыла, скитался по дебрям Отвесного мира и пытался научить древолюдскому языку брата-близнеца?

А как быть с обещанием, которое он дал учителю? Конечно, колдун теперь далеко и не сможет отругать своего нерадивого ученика за леность и непослушание, но все равно стыдно. Нельзя ему после всего, что узнал, испытал, пережил, чему научился, превращаться в пустоголовую балаболку, которая только и знает, что жрет и гадит. Не для того он родился. Жаль, не во что запасти этой чудесной смолы. Видимо, придется дальше лезть налегке. Симур слизнул накопившуюся смолу и продолжил подъем. На сытый желудок это было нетрудно.

Он успел обогнуть дупло по восходящей окружности дважды, вскарабкавшись так высоко, что «дожделодец» внизу казался теперь не больше росинки. Наконец вновь обретенные силы оставили юного древолюда, и он уснул, растянувшись на ступени. Смежив веки, Симур не видел, как померкли странные огонечки, исподволь озарявшие все огромное пространство дупла. Не видел он и того, как на стене напротив стала проступать питательная смола. К моменту его пробуждения ее накопилось достаточно, чтобы придать ему сил на следующее восхождение. Юному древолюду было невдомек, что все это просторное вместилище живет и дышит в едином ритме с его тщедушным, избитым и исцарапанным телом.

Когда Симур проснулся, дух его был легок, а тело полно сил. Сладкая смола висела на стене тяжелой, готовой немедленно сорваться каплей. Юный древолюд обрадовался вновь обретенной пище, но не очень удивился. В глубине души он был уверен, что так все и будет. Куда больше его изумила тоненькая струйка воды, которая вдруг выплеснулась прямо из ступени в тот миг, когда он почувствовал жажду, и иссякла, едва он ее утолил и ополоснул лицо. Теперь Симур не сомневался в том, что, как бы высоко он ни взбирался по этим великанским ступеням, ни голод, ни жажда ему не грозят. И вообще, здесь можно жить! Жаль только, что ни мать, ни толстяк Лима и никто из его соплеменников не сможет перебраться сюда. А это было бы очень хорошо.

На сытый желудок карабкаться легко. Ступень за ступенью Симур одолевал играючи. Да и не особенно торопился. А куда спешить? Рано или поздно ступени кончатся и куда-нибудь да приведут. Рассудив так, юный древолюд продолжал подъем, покуда его не начало клонить в сон. Солнца из дупла видно не было; сколько времени занял у него этот подъем, Симур знать не мог. Он лишь отсыпался, ел, пил, карабкался, опять ел, пил, отсыпался. По мере подъема стало заметно, что дупло сужается. Сначала сил хватало на два оборота, потом — на три, потом — на четыре. Наконец над головой показался сводчатый потолок, совсем как в Городе, и даже смотровой лаз в нем имелся.

Симур набрался решимости и приподнял ставень. Резкий свет ударил его по глазам, как это было дома после восхода солнца. Юный древолюд зажмурился и долго так сидел на последней ступени, прежде чем снова решился выглянуть в лаз. Никакого солнца за ним не было. Свет лился отовсюду, не имея единого источника. Не было и неба. Лаз вел в новое дупло, просторное, хотя и не столь высокое, как нижнее. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: это то самое место, куда он, Симур, так стремился попасть — дупло великана!

Это открытие потрясло юного древолюда меньше, чем он ожидал. Наверное, потому, что самого великана он пока не увидел. Хотя теперь догадался, почему ступени были такими большими. Они не были предназначены для древолюдских ног. Великан был в отлучке. И это весьма обрадовало Симура. Он помнил о своей цели — отыскать в великанском жилище короб с разноцветными светляками. А сделать это было нелегко. Глаза разбегались — столько всего находилось в дупле. Вдоль его стен были устроены узкие помосты, один над другим.

И на этих помостах лежали диковинные вещи. Многие из них юный древолюд уже видел на волшебном помосте Осгута. Только там они были призрачными подобиями, а здесь — настоящими.

Отыскать короб со светляками среди этого изобилия будет непросто. Великану-то стоило лишь руку протянуть, чтобы взять самую малую из вещиц на самом высоком помосте, а вот юному древолюду, чтобы добраться туда, придется попыхтеть. И он начал осмотр. Сначала обследовал вещи на нижнем ярусе, потом перешел к тому, что повыше. От второго — к третьему, от третьего — к четвертому. Приходилось подпрыгивать, цепляясь за края помостов, подтягиваясь только для того, чтобы хоть одним взглядом окинуть их содержимое. Еще труднее было не задерживаться на каждом помосте подолгу, ибо здесь было на что посмотреть.

Даже для беглого описания того, что представилось его взору, Симуру мучительно не хватало слов. Некоторые диковины казались ему вырезанными из дерева, но при этом были гладкими, гибкими и легкими, словно перо певуна. Другие выглядели прочными, как ореховая скорлупа, и в то же время настолько тяжелыми, что и с места не сдвинуть. Третьи словно жили какой-то своей жизнью: внутри у них все время что-то постукивало, пощелкивало и попискивало. Четвертые светились. Пятые меняли цвет, если к ним прикоснуться. Шестые казались жидкими, но не растекались, удивительным образом сохраняя форму. Седьмые, наоборот, выглядели твердыми, но от тепла ладони становились расплывчатыми. И снова возвращались в исходное состояние, стоило отнять руку.

Юному древолюду приходилось сдерживать себя, чтобы не перещупать, не попробовать на вес и едва ли не на зуб каждую из диковин. И все-таки он не мог пройти мимо двух колец, вращающихся без всякой опоры и при этом попеременно проникающих одно в другое, или не покатать в ладонях пушистый шар, который при этом издавал булькающие звуки, или не понаблюдать за голубыми искрами, что роились в воздухе и обтекали ладонь, если ее поднести к ним. Забыв обо всем, Симур слушал печальные напевы, зазвучавшие, едва он случайно коснулся утыканной золотыми шипами круглой доски. И долго разглядывал узоры, в которые сами собой складывались пылинки, снующие между паутинными сетками, растянутыми на двух качающихся полукружьях.

Увлеченный не столько поисками короба, сколько игрою с диковинками, Симур вымотался и проголодался. Нужно было спуститься вниз и вернуться на ступени, где выделялась питательная смола и питьевая вода. Однако он забрался так высоко, что страшно было подумать о том, чтобы сначала спуститься, а потом подниматься опять. Юный древолюд решил, что голод и жажду можно и потерпеть. На помосте, который приютил его в этот миг, хватало места для сна, если свернуться калачиком между вещью, похожей на мятый, испещренный дырками плод прыгофрукта, и медленно, без всякого внешнего воздействия разматывающейся лентой, источающей тонкий аромат.

Симуру снилось, что помост под ним оборвался и он падает вниз, сшибая ярус за ярусом, а великаньи диковинки дождем осыпаются вокруг него. В ужасе проснувшись, юный древолюд долго лежал, не открывая глаз и слушая, как в клетке из ребер колотится его сердце. Когда он решился осмотреться, то обнаружил, что по-прежнему лежит на помосте и все вещи на месте. Есть было нечего, пить тоже, оставалось лишь продолжить поиски. Кое-как размяв руки и ноги, Симур принялся обшаривать соседние помосты. Вчерашний восторг изрядно поубавился: может, с голодухи, а может, потому, что он уже привык к чудесным вещам в дупле великана.

Когда обнаружился короб со светляками, юный древолюд обрадовался ему так, словно в нем лежали маринованные грибуны, щедро политые патокой, и целая низка сушеного флутука. Несколько долгих мгновений он не решался нажать на спинку зеленого светляка, хотя до этого перещупал десятки вещей. Симур понимал, что достиг цели своего долгого и опасного путешествия. Прикоснувшись к сияющим надкрыльям жука, что намертво вцепился лапками в крышку короба, он выполнит свой долг перед учителем и станет… свободным. Что же он будет делать дальше? Куда пойдет? Дождется возвращения великана или постарается как можно быстрее покинуть его обиталище?

Сколько ни ломал Симур над этим голову, ни до чего путного не додумался. И потому, вздохнув, сделал то, ради чего отправился в немыслимую даль. Ему казалось, что должен прогреметь гром и подняться ураган, сметающий помосты, которые ломились от диковинных вещей, но все осталось по-прежнему, если не считать того, что красные светляки начали мигать, а все остальные погасли. Юный древолюд разочарованно вздохнул и принялся спускаться на дно дупла, не задерживаясь ни на одном помосте дольше, чем требовалось для того, чтобы обрести опору ярусом ниже.

Достигнув дна, Симур, недолго думая, нырнул в лаз и захлопнул за собой ставень. На ближайшем уступе он обнаружил натек съедобной смолы и вылизал его до голой стенки. Струйки воды долго ждать не пришлось. Юный древолюд пил в свое удовольствие, покуда не почувствовал, что не сможет больше сделать ни глотка. Жизнь его хоть и лишилась смысла, но снова была хороша. Можно было спокойно поваляться и обдумать, как выбраться из этого странного логова на внешнюю сторону Отвесного мира, где было хоть и опасно, но привычно. Все-таки Лес! Он понял, что скучает по родному мирку, трухлявому тоннелю Города и тем более по матери.

Не прав он был, чувствуя себя одиноким там, среди соплеменников. Сейчас даже старухи казались ему не такими вредными. Пусть бы себе шипели. Все-таки там у него был дом, а здесь он бродяга без роду без племени, живущий милостью неведомых сил. Надо искать способ вернуться в родной Лес. Если не сможет соорудить коробчатую «трехкрылку», то дождется, когда брюхорылы начнут кочевать обратно. Подгадать, когда они начнут шарить языками, да и прилипнуть к одному из них. Опасно, конечно, вдруг проглотит! Ну так по сравнению с тем, что он уже пережил, это пустяки.

Отдыхать на сытый желудок посреди широкой ступени — не то же самое, что с голодухи на узком помосте. И Симур не заметил, как снова заснул. Проснулся он оттого, что жесткое ложе под ним ритмично подрагивало, словно в такт чьим-то неторопливым шагам. Еще толком не продрав зенки, юный древолюд уже сообразил, чьи это шаги. Вернулся хозяин дома. Незваный гость и сам не понимал, почему не боится встречи с ним. Может быть, потому, что слово «великан» было для него пустым звуком. Очень большой древолюд. Вроде здоровяка Сигнальщика, который отнимает у простых обитателей Города самую сытную пищу.

Рассуждая так, он все еще не решался взглянуть действительности в лицо, а когда его коснулась исполинская тень, он сделал это, и… Все его рассуждения пали к Корням вместе с напускной храбростью, ибо у действительности не было… лица. Будь у Симура силы, он бы завизжал как женщина, но его хватило лишь на то, чтобы зажмуриться и втиснуться в смолоточащую стену. Великан не был очень большим древолюдом. Он вообще не был древолюдом. Даже конечностей у него было больше четырех, а голова сливалась с туловищем, словно у рака-короеда.

Похожие на короткие обрубки древесного ствола ноги на удивление мягко и бесшумно скользили со ступени на ступень, а верхние конечности, по паре справа и слева, в локтевых суставах разделялись на некие подобия клешней, так что рук у великана было даже не четыре, а восемь! Остроконечную головогрудь его усеивали красноватые бусинки, напоминающие многочисленные глаза паука, вместо рта зияла некая безобразная щель, а по обе стороны от нее покачивались сегментированные усики, словно у трехкрылки, только намного длиннее и толще. Как ни поразительно, но хозяин дупла, напичканного чудесными вещами, был уродливее брюхорыла.

Напрасно Симур надеялся, что великан его не заметит. Не дойдя до него пары ступеней, чудовище остановилось, настороженно поводя усиками. Юный древолюд затаил дыхание, все еще веря в свою незаметность. В один неуловимый миг из-за спины великана выскочил длинный хлыст, который мгновенно обвил незваного гостя вокруг туловища и без малейших усилий поднял его на уровень паучьих глаз. Щелеобразная пасть чудовища изрыгнула ряд скрежещущих звуков, в которых слышалась вопросительная интонация. Не получив от своего пленника ответа, великан тоненько, словно певун, просвистел. И опять безрезультатно.

Опутанный с головы до ног жестким, словно чешуя живой лианы, похожим на хлыст хвостом, Симур в полуобморочном состоянии выслушивал невероятное разнообразие звуков, которые виртуозно выводил хозяин дупла. Порою в них слышалось некое подобие речи, но слова были незнакомы юному древолюду. Поначалу. А потом он услышал среди щедро изливаемых рулад слово zvezda, а следом за ним — planeta и galaktika. Симур опешил. Неужто чудовищу ведомо то, что было известно лишь колдуну Осгуту?! Тварь с паучьими глазами и рачьей головой обладает разумом?..

— Я знаю слова zvezda, planeta и galaktika! — прохрипел юный древолюд. — Мне говорил их мой учитель, Осгут…

Произнося это, он не рассчитывал на то, что великан его поймет, просто хотел показать ему, что не лыком шит и тоже умеет издавать членораздельные звуки. Путы вдруг ослабли, и тело Симура выскользнуло, ударившись о ступень. Он хотел было тут же подняться, но руки и ноги его затекли и не подчинялись рассудку. Бесстрастно взирая красными глазками на то, как внезапно освободившийся пленник беспомощно елозит среди раздавленной им капли питательной смолы, чудовище произнесло:

— Как же я сразу не догадался. Древолюд. Местная разумная форма. Однако он знает слова из chelovecheskogo языка. Это странно. Как, ты говоришь, тебя кличут? Осгут?

Юный древолюд хотел было возразить, что Осгут — это его учитель, колдун, а самого его зовут Симуром, но лишь судорожно кивнул.

— Осгут, — повторил великан. — Пусть будет так. Что ты здесь делаешь, Осгут? Только отвечай правдиво. Ложь не украшает мыслящее существо.

— Я… Я случайно попал сюда, — совершенно правдиво признался юный древолюд. — Свалился, когда удирал от пауков.

— Это похоже на правду, — проскрежетало чудовище. — Сюда сверху падает много разной дряни. Но меня интересует другое. Насколько мне известно, на моем дереве не живут древолюды. Как ты оказался здесь, Осгут?

Лгать Симур не любил, но хорошо знал, что только полный глупец всегда и всем говорит правду. Когда Сигнальщик грозит тебе плетью, что лучше — соврать или получить поперек хребта? Уж лучше не украсить себя ложью, чем украсить рубцами. К тому же великан спрашивает не его, а Осгута, которого здесь нет, следовательно, он, Симур, не солжет, если скажет: «Меня принесло на паутине вместе с маленькими паучатами».

И это было почти правдой. Ведь именно так попал в Отвесный мир его брат-близнец.

— Странно! — удивилось чудовище. — Ты лжешь и не лжешь. Лжешь, потому что пауки-людоеды похищают неразумных младенцев, которые еще не умеют говорить. И не лжешь, потому что иначе сюда нельзя попасть, если у тебя нет крыльев. Ладно, дело твое. Не хочешь говорить чистую правду, не надо. Однако это не все, что интересует меня. Я спрошу еще, но берегись. Вторую ложь я не прощу. Любой бесполезный сор, что попадает сюда, растворяется в моем filtre зла, тем самым питая жилы моего дерева. Если твой ответ не удовлетворит меня, ты упадешь к Корням.

— Я скажу правду! — выдохнул Симур почти искренне.

— Тогда признайся, зачем ты здесь?

— Я должен был найти одну вещь, — проговорил юный древолюд. — Короб со светляками.

— Зачем?

— У меня был учитель. Это он научил меня словам zvezda, planeta, galaktika. И он помог мне попасть сюда. Он хотел, чтобы я отыскал этот короб и нажал на спинку зеленого светляка.

— Теперь ты не лжешь, — произнес хозяин дупла. — За это я не сброшу тебя к Корням. Я даже выполню твою просьбу. Любую, но только одну! Проси. Однако хорошо подумай, прежде чем произнесешь хоть слово.

Глава девятая

Мое имя Симур

Учиться у великана оказалось не то же самое, что учиться у колдуна. Если Осгут порой неожиданно и без всякого повода начинал изрыгать головокружительные истины, перемежаемые руганью и подзатыльниками, а потом так же резко, как и начал, обрывал свои поучения, то восьмирукое чудовище пичкало незваного гостя знаниями посредством диковин, коих в его логове было в изобилии. И прежде всего великан позаботился о том, чтобы расширить запас слов новоявленного ученика. Сделал он это довольно просто.

Отыскал на одном из своих помостов, которые, как теперь понимал Симур, следовало называть «полками» или «стеллажами», дугообразную штуковину с утолщениями на концах и напялил ее на голову юного древолюда. Утолщения плотно прилегли к ушам, и в голове Симура словно взорвалось что-то. Поток слов, поначалу ничего для него не означавших, затопил его разум, который барахтался в нем сколько мог, но вскоре захлебнулся и пошел ко дну. Вытащил его все тот же великан. Он показал на одну из своих диковинок и потребовал:

— Скажи, что это такое?

Симур хотел было ответить, что не знает, но изо рта его словно сами собой выскочили слова:

— Трехфазный дезинтегратор малого радиуса действия.

Тогда перед ним легла следующая диковина.

— А это?

— Обучающая головоломка для развития лобных долей головного мозга детенышей расы, обитающей на третьей планете в системе желтого карлика, в спиральном рукаве галактики…

— Достаточно! — перебил его хозяин дупла. — Теперь ты пригоден к самообучению.

Великан… Нет, не великан — выходец с планеты Гимантия, что вращается вокруг угасающего красного гиганта в одном из рассеянных звездных скоплений на окраине галактики, время от времени покидал свое обиталище. И Симур оставался один на один с великим множеством предметов, которые прежде были немыми, а теперь словно обрели дар речи. Куда бы ни падал взгляд юного древолюда, всюду он натыкался на творение рук, щупалец, псевдоподий, клешней, контактных присосок и других типов конечностей, принадлежавших бесчисленным видам мыслящих существ, что обитали в бесконечной Вселенной.

Существа эти населяли миры, сочными плодами зреющие на Древе Жизни. Интенсивные энергетические потоки связывали их с Древом и между собой. Ведь планеты лишь в трех измерениях имеют шарообразную форму, а в четырех представляют собой геометрическое тело, известное как тороид вращения. Именно через центр такого тороида и проходят энергетические каналы, что поддерживают существование планет. Самое удивительное, что один из них функционировал в сердцевине исполинского дерева, в котором юный древолюд сейчас обретался.

Гимантиец неспроста торчал здесь. Представители его расы издревле служили хранителями энергетических каналов, проводниками которых в разных мирах могли быть деревья, скалы, башни и другие высокие строения. Хранители не просто сторожили эти пути, они отправляли с их помощью послания, адресованные владыкам планет, или ученым, или старейшинам с указаниями и рекомендациями по мудрому управлению мирами-плодами. В исключительных случаях по энергетическому каналу можно было переправить и живое существо, но это было опасно. Правда, это был не единственный способ путешествия между планетами, но в распоряжении великана, который хранил канал в родном мире Симура, других средств не имелось.

Чрезвычайно много узнал юный древолюд и о своей планете. Разрозненные сведения, которыми пичкал его Осгут, теперь соединились в более или менее целостную картину. Симур узнал, что сушу планеты окутывал ядовитый фиолетовый туман, убивающий все, что не могло над ним подняться. Посему единственными организмами, которые могли жить на поверхности планеты, были огромные деревья. Чаще всего они срастались кронами, образуя ярусы Леса. И таких Лесов было много. Кроме них, на планете встречались горные хребты и моря. Теперь юный древолюд знал, что горы — это складки планетарной коры, а моря — глубокие впадины, залитые водой. Знать-то он знал, а представить, как они выглядят, не мог.

Ему виделись огромные куски древесной коры, плавающие в дожделодцах, таких больших, что в них могло бы искупаться все племя Симура. На большее его воображения не хватало. Хуже обстояло со звездами и всякими там галактиками. Хорошо, каждая звезда — это солнце. И утром над Лесом восходит то же светило, что село вчера. Вернее, это только кажется, что оно восходит, на самом деле вращается планета, подставляя солнцу то одно, то другое свое полушарие. Но ведь этих звезд-солнц неисчислимое множество, а освещаемых ими планет еще больше! Где все это помещается? Мудрецы утверждают, что на ветвях Древа Жизни. Наверное, это так и есть, да вот только не мог юный древолюд представить на деревьях вращающиеся плоды.

Впрочем, Симур многое не мог себе представить. Голова его была напичкана теперь разного рода знаниями, но жизненный опыт, с которым он мог бы соотнести их, был мизерным. Юному древолюду хотелось собственными глазами увидеть все эти моря, горы, звезды, галактики и прочие чудеса. Он верил, что создан для того, чтобы путешествовать. Ведь добрался же он из своего Леса сюда? Значит, должен найти способ отправиться и дальше. Помимо энергетического канала, между мирами можно было перемещаться на животном-мироходце или на черном корабле. Ничего этого здесь не имелось, кроме канала, но оставалось неизвестным, как к нему подобраться.

Так что пока ученик великана оставил эти мысли. Гимантиец не запрещал ему рыться в своих диковинах, но однажды отворил врата такой сокровищницы, что та надолго затмила в глазах юного древолюда все прочие увиденные здесь чудеса. На вид ничего особенного. Если бы запас слов Симура остался прежним, он бы так описал эти предметы: короба, битком набитые ровно обрезанными по краям сухими листьями опахальника. Но теперь он использовал одно слово — книги. Белые листы, сшитые вместе и заключенные в твердые или мягкие обложки, испещренные черными или цветными знаками, которые назывались буквами, цифрами, иероглифами и разными другими символами.

Знаки эти умели говорить. И то великое множество слов, которые засели в голове юного древолюда, состояло из них. Всякому, кто умел понимать их язык, книги могли рассказать о многом. И разговаривать с ними было настолько увлекательно, что Симур забыл обо всем на свете. Только голод, жажда, сон или другие естественные надобности вынуждали его оторваться от общения с книгами. Он не знал даже, появлялся ли хозяин в дупле или по-прежнему был в отлучке. Вполне возможно, что появлялся, но, увидев своего ученика, который сидел, поджав ноги, с очередным фолиантом на коленях, не тревожил его.

Юный древолюд и не подозревал, что у него превосходная память и способность к скорочтению. Он глотал книги одну за другой, не забывая после прочтения ни строчки. Осваивая том за томом, Симур не чувствовал усталости. Наоборот, он испытывал своего рода голод, утолить который могли только новые знания. Книг у гимантийца было много. Они занимали все пространство третьего дупла, куда вел смотровой лаз, точнее будет сказать — люк, на потолке вместилища диковин. И все же должно было наступить время, когда последняя книга будет прочтена и голод станет нечем утолить.

Стараясь не думать об этом, юный древолюд еще глубже погружался в удивительный мир, что открывался на шелестящих страницах. Будь его воля, Симур бы и дальше странствовал по книжным мирам, но гимантиец имел на этот счет другое мнение. Не успел его гость вернуть на стеллаж очередной том, как люк в полу дупла распахнулся и показалась головогрудь великана. Он поводил усиками, словно ощупывал ими пространство, и из щелевой пасти раздался скрипучий голос:

— На каком приборе ты нажимал зеленую кнопку?

Симур не сразу сообразил, о чем речь. Его сознание настолько изменилось за последнее время, что ему с большим трудом удалось соотнести прибор, о котором шла речь, с тем самым коробом со светляками, ради которого он рискнул подняться в воздух на коробчатой «трехкрылке». Точнее, на воздушном змее, описание и чертежи конструкции которого юный древолюд недавно видел в одной из книг. А когда все-таки сообразил, что имеет в виду гимантиец, то сразу вспомнил, как эта штуковина называется на самом деле.

— Сопространственный гравимаяк среднего радиуса действия, — пробормотал он.

— Значит, скоро они будут здесь, — бесстрастно произнес великан, и головогрудь его скрылась в отверстии люка.

Как ни хотелось Симуру узнать, кто эти «они» и почему должны появиться здесь, но он не рискнул требовать ответа у чудища, облик которого до сих пор вызывал у него нервную оторопь. Теперь-то юный древолюд понимал, что это называется ксенофобией — психофизиологической реакцией на чужеродность, и старался подавить ее в себе. Но одно дело — знать, что есть такая планета Гимантия, чьи болотистые низменности озаряют багряные лучи исполинского солнца, и что на этой планете из крохотных икринок вылупляются гигантские мыслящие ракообразные, единственное предназначение которых — быть хранителями энергетических каналов в иных мирах, другое — видеть перед собой одного из таких гигантов. Отвращение не всегда можно преодолеть знанием. При всей своей нынешней образованности Симур все еще оставался выходцем из трухлявого Города.

Махнув рукой на все эти размышления, он взялся за следующий том. Это оказался философский труд, автор которого был обитателем очень странного мира. Всю его поверхность покрывал океан сжиженных углеводородов. Непроглядная вязкая толща скрывала от разумных обитателей дна всю светоносную мощь Вселенной. Эволюция не позаботилась о том, чтобы они обладали даже зачатками зрения, так что философ этот судил о мире как о бесконечно сложной комбинации давления и тепла. Самое удивительное, что на основе столь скудных физических данных он умудрился построить сложную и во многом непротиворечивую модель мироздания.

«Холодное переходит в теплое, а теплое — в холодное, — писал он. — Повышение давления внешней среды вызывает нагрев вещества, а понижение — охлаждение. Жизнь возможна лишь в усредненных условиях. Чтобы оставаться живым, нельзя перегреваться, но и переохлаждаться тоже. Стремясь к равновесию, следует избегать областей не только высокого, но и низкого давления. Следовательно, если где-либо еще и существуют вязкие океаны, жизнь в них должна возникнуть только в зонах умеренного давления и тепла…»

На мгновение Симур задумался, пытаясь представить себе существо, обитающее в кромешной тьме, погруженное в плотную вязкую жидкость и не ощущающее ничего, кроме смены температуры и давления на свою кожу или что там у него есть. Удивительно, что в таких условиях могла возникнуть не только жизнь, но и разум. И не просто какой-нибудь там примитивный, а способный подняться до вершин абстрактного мышления. Юный древолюд поневоле спрашивал себя: «А ты-то сам как живешь? К чему стремишься? Чего достиг? Ну оторвался от родного племени. Ну забрался в неоглядную даль. Ну набил голову всякой всячиной. Стал ли ты от этого лучше?»

От этих мыслей Симуру сделалось так тоскливо, что впервые с того момента, когда он взял в руки книгу, ему расхотелось читать. Захлопнув том, юный древолюд вернул его на место и спустился в дупло с диковинами. Занять себя ему было нечем. И он вспомнил, как занимался очисткой городского тоннеля от гнили. В дупле великана гнилушек, правда, не было, но пыли накопилось предостаточно. Обследовав нижнее дупло, юный древолюд обнаружил колонию губчатки. Аккуратно сняв ее с насиженного места, он принялся за уборку. Оголодавшая губчатка с удовольствием поглощала пыль и поросль фитопланктона, который скапливался в сырых местах.

Это была привычная работа, и юный древолюд сам не заметил, как увлекся ею. Он обнаружил в трех дуплах множество захламленных мест, о коих поначалу и не подозревал. Приводить их в порядок оказалось для него огромным удовольствием. Таким способом Симур мог хоть как-то отблагодарить за гостеприимство своего хозяина. Он хорошо помнил свой первый разговор с гимантийцем, когда тот предложил ему выполнить только одну его просьбу. Других желаний, кроме того, чтобы получить шанс расширить свой кругозор, у юного древолюда тогда не было. И великан согласился ему в этом помочь.

Правда, помощь гимантийца ограничилась тем, что он нахлобучил Симуру на голову обучающий гипноиндуктор в виде наушников, а все остальное тот приобрел сам. И на том спасибо! Ведь великан мог попросту выбросить его из дупла! А может, он еще так и поступит? Зачем ему юный древолюд? Вот только стоит ли дожидаться? Конечно, книги скрашивают жизнь, но в остальном его существование мало отличается от положения узника. Нет, во что бы то ни стало нужно найти способ удрать отсюда. Даже если ради этого придется сигануть с исполинской стены Отвесного мира.

А почему со стены?! Зачем сворачивать себе шею за здорово живешь? Уж если рисковать, то по делу. Прыгать нужно не с коры исполинского дерева, а… в энергетический канал. Тогда появится шанс оказаться в другом мире. Осталось найти вход в этот канал. Юный древолюд попытался проанализировать ситуацию. Сам он попал сюда через вентиляционный тоннель вместе с лесным сором, но ведь гимантиец наверняка проникает в свое логово каким-то другим способом. И уж тем более покидает его. Следовательно, нужно дождаться его появления и попытаться проследить за ним!

Приняв это решение, Симур с удвоенным усердием принялся очищать от грязи обиталище великана. Жизнь его вновь обрела смысл. Он даже стал придумывать, что возьмет с собой, дабы не оказаться в незнакомом мире с голыми руками. В конце концов, сокровищница гимантийца битком набита различными полезными штуками, которые без всякой пользы пылятся у него на полках. Если он позаимствует у него несколько диковин, великан не обеднеет. О том, что такое заимствование называется воровством, юный древолюд даже не думал. В Лесу можно брать все, что требуется, а в Городе воровать было бессмысленно — все на виду.

В первую очередь — трехфазный дезинтегратор. У Симура не было возможности опробовать его в действии, но он знал, что трехфазник — грозное оружие. Нужно запастись питательной смолой и водою. На всякий случай, покуда он отыщет в новом мире то, чем сможет поддерживать свое существование. Для хранения пищи и жидкости прекрасно подойдет битермический сублиматор. Странствовать между мирами в обтрепанной набедренной повязке, наверное, глупо. Для создания какого-нибудь покрова подойдет портативный молекулярный синтезатор. Да только ли для создания покрова!

С его помощью можно создавать все что угодно, если это «что угодно» не слишком сложно устроено и не употребляется внутрь. Кстати, нужно позаботиться и о том, чем себя исцелить в случае ранения или болезни. Ага, для этого есть биорегулятор. Вот, пожалуй, и все. Больше ему все равно и не утащить.

Закончив уборку, юный древолюд принялся обшаривать стеллажи с диковинами в поисках необходимых ему устройств. Когда он выложил их перед собой, то увидел, что получилась довольно-таки внушительная куча. Не могло быть и речи о том, чтобы все это удержать в руках. Покумекав, Симур вспомнил, что читал в одной из книг о заплечном мешке, в который путешественники складывали свои пожитки. Весьма удобная штука, которая освобождает руки при передвижении. Как и покров, заплечный мешок следовало сделать. Синтезатор мог сотворить все что угодно, если имеется исходное сырье. К счастью, сырьем для него может служить любой хлам. Годится даже обожравшаяся губчатка.

Остальной материал юный древолюд начал кропотливо копить, перехватывая лесной сор у желеобразного фильтра зла, что плавал посреди огромного дожделодца. Попутно он начал конструировать себе покров, а главное — заплечный мешок. Для того чтобы синтезатор мог создать их из пыли и сора, он должен получить подробную инструкцию о материале, форме, размерах. Вот здесь и пригодилась Симуру феноменальная память. Он вспомнил все, что прочел в книгах о кройке и шитье. Внеся вычисленные данные в память синтезатора, юный древолюд начал скармливать ему накопившееся сырье. Наконец индикатор приемного бункера просигнализировал, что сырья достаточно. Затаив дыхание, конструктор нажал кнопку запуска.

Не прошло и нескольких минут, как из подающего устройства вылезло нечто серое и несуразное. Рассматривая результат своей конструкторской деятельности, юный древолюд не сразу разобрался, где мешок, а где покров для тела. И то и другое имело мешковатый вид. Отличались эти изделия друг от друга только тем, что в мешке было одно отверстие, а в том балахоне, который предназначался для прикрытия тела, — четыре. Для головы, рук и туловища. Так что заплечный мешок порадовал путешественника больше. В него поместилось все, что он решил взять с собой, и даже парочка книг. Оставалось еще накопить в сублиматоре воду и пищу, и можно было считать себя готовым к дальней дороге.

Правда, нужно было еще отыскать саму дорогу. Симур с нетерпением ожидал возвращения гимантийца и все же прозевал момент, когда великан опять объявился в дупле. Точнее будет сказать, застал своего гостя врасплох. Грозно раскачивая клешнями, выходец с планеты Гимантия навис над крохотным древолюдом как подгнившее, но тяжелое дерево. От этого нависания Симуру стало не по себе. А вдруг великан проник в его планы? И сейчас возьмет злоумышленника за ногу и швырнет в желеобразный фильтр, который медленно растворяет в себе все, что хозяин дупла считает злом.

— Так на каком приборе ты нажал кнопку? — снова спросил великан.

— На сопространственном гравимаяке среднего радиуса действия, — на этот раз без запинки ответил юный древолюд.

— И об этом тебя просил твой учитель?

— Да!

— Твой учитель корневик? — прорычал гимантиец.

— Я… Я не знаю, — залепетал Симур. — Я думал, он колдун…

— Колдун и корневик — это одно и то же! — отмахнулся клешнеобразной конечностью великан. — Они приходят из корневой изнанки Древа Жизни, поэтому их так и называют. По сути, корневики — это концентрированное зло, которое не имеет определенной формы, следовательно, обладает способностью принимать любой облик. Твой учитель, Осгут…

— Мое имя Симур, — перебил его юный древолюд. — А Осгутом себя назвал колдун, который… которого я считал своим учителем…

— Пусть будет так, — продолжал гимантиец. — Твой учитель — корневик, который принял облик древолюда с одной-единственной целью.

— С какой же? — осмелился спросить Симур.

— Ему нужен был послушный, но ловкий и настойчивый инструмент, с помощью которого он сумеет дотянуться до сопространственного гравимаяка. И этим инструментом стал ты, Симур!

— Но… почему же он сам не отправился сюда?!

— Потому что мой фильтр зла мгновенно растворил бы его в себе.

— Я же не знал, — принялся оправдываться юный древолюд. — Я и сейчас не понимаю, что я сделал плохого?

— Ничего особенного, — в голосе великана звякнули нотки иронии. — Ты просто сориентировал черный корабль корневиков на энергетический канал сопространственной связи. И теперь они летят сюда.

— Но для чего?! — в отчаянии выкрикнул Симур.

— Корневикам нужна энергия Древа Жизни, — ответил гимантиец. — Они не в силах создавать собственные энергетические потоки и потому паразитируют на положительной энергии, превращая ее в отрицательную. Чем больше корневиков-паразитов подключается к энергетическим потокам, тем быстрее погибает планета. А если они захватят их все, то погибнет все Древо Жизни!

Глава десятая

Восстание черных кораблей

Черный корабль скользил в холодной пустоте пространства. Созданный миллионы лет назад неведомой расой, он все еще прекрасно функционировал. Не требовал ни дозаправки, ни ремонта. Его системы управления были до такой степени просты, что, казалось, с ними управится даже ребенок. Ходили слухи, что где-то на Древе Жизни созревают миры, обитатели которых настолько разумны, что с младенчества обладают способностями управлять этими межзвездными странниками, но к этим плодам, выращенным заботливыми руками Хранителя, у экипажа черного корабля пока не было доступа. Им и корабль-то этот достался случайно. Впрочем, черные корабли всегда достаются случайно.

Существует легенда, что Хранитель Древа, выращивая миры, позаботился и о том, чтобы вырастить средства перемещения между ними. Это дело он поручил первым разумным существам, которые населяли Древо в незапамятные времена. И будто бы те справились с поставленной задачей, но переусердствовали, наделив свои творения способностью мыслить. Осознав себя мыслящими индивидами, черные корабли восстали против своих создателей и разлетелись по Вселенной. И теперь они бесцельно скитаются в беспредельном пространстве, покуда не найдется кто-нибудь, кто укротит их. Капитан черного корабля был одним из таких укротителей.

Он хорошо помнил, как это произошло. Команда ловцов засела на одном из мертвых странствующих миров, из тех, что уже оторвались от Древа, но все еще не были подобраны мегавеликанами. Затея была крайне опасной. Если они не сумеют обнаружить черный корабль до появления мегавеликана, то им суждено оказаться в мешке из темной материи, откуда уже не вырваться. Да и само пребывание на поверхности мира-плода, от которого осталась лишь ссохшаяся косточка планетарной коры, приятным не назовешь. Ловцы голодали, мерзли, злились друг на друга. Будущий капитан черного корабля вынужден был взять командование в свои руки.

Конечно, тот, кто был вожаком до него, не собирался добровольно расставаться с властью. Пришлось драться. Драться так, как это умеют только корневики. Сплетаясь и расплетаясь. Стелясь по камням. Меняя на ходу облик. Превращаясь то в птицу, то в зверя. Кончилось тем, что противник будущего капитана запросил пощады и согласился считать его своим главарем. Утвердившись в этом звании, новый главарь каждому из подчиненных нашел дело. Одних он направил на поиски пропитания, других — на постройку временного убежища от холода. Будущий капитан сумел навести в своей банде порядок, но хорошо понимал, что, если черный корабль не обнаружится в ближайшее время, дисциплина в отряде ловцов снова даст трещину.

Ему повезло. Одному из странствующих кораблей чем-то глянулась блуждающая планета, и он решил прикорнуть на ее камнях. Его обнаружили корневики, которых главарь отправил искать жратву. Новость воодушевила ловцов. Будущий капитан принял решение штурмовать найденыша, но не сразу, а с оглядкой. Корневики окружили черный корабль. Его громадная, похожая на исполинский орех туша покоилась в межгорной котловине. Ни сам главарь, ни его подчиненные не знали, будет ли найденыш защищаться или ему все равно, кто поднимется к нему на борт. А если и будет, какие у него имеются для этого средства. Оставался только один способ выяснить это. Во всех мирах и во все времена этот способ называется разведкой боем.

Главарь взял трех добровольцев, и они поползли между камнями, извиваясь, словно черви. Черный корабль становился все ближе, заслонив собой все обозримое пространство. Никакой реакции с его стороны на приближение неизвестных не последовало. Тогда корневики подобрались к нему еще ближе. Теперь он заслонил даже небо. Его корпус выглядел смятым, как бумажный шарик, но это не было результатом катастрофы. Такой и была броня черного корабля. К сожалению для разведчиков, это был не единственный его способ защиты от воздействия извне. Едва первый из них коснулся корпуса, как из-под складок выплеснулась серебристая жидкость, которая мгновенно застыла в виде множества сверкающих нитей, что оплели двух из четырех разведчиков, разрезав их на сотни кусков.

Уцелевшим пришлось срочно ретироваться. Будущий капитан понял: «в лоб» черный корабль не взять. К нему нужен подход. Он не стал делиться своими мыслями с другими корневиками. Более того, он сказал, что больше не станет рисковать их жизнями и сам займется поиском способа проникновения внутрь него. Подчиненные охотно доверили своему вожаку эту миссию. А ему только того и надо было. Главарь долго бродил вокруг корабля, бросая в него камни. Когда они ударялись о его корпус, найденыш каждый раз реагировал одинаково. Выплеск серебристой жидкости — и осколки рассеченных булыжников усеивают все вокруг.

Теперь главарь понимал характер активной брони межзвездного странника. Она была лишь реакцией на непосредственное соприкосновение с корпусом. Вероятнее всего, существовала и дистанционная защита, но та, видимо, срабатывала, когда к кораблю приближалось какое-нибудь массивное тело, например метеор. Осталось теперь обнаружить входной шлюз, если он вообще был предусмотрен. Ведь, согласно легенде, черные корабли никогда не имели экипажей. Определил вожак корневиков и так называемые слепые зоны — те части корпуса, где активной брони не было. Если и существовал входной шлюз, то он мог находиться только в одной из этих зон.

Набросав схему слепых зон и участков активной брони, будущий капитан каждому из подчиненных объяснил его задачу. Самых глупых из них он расставил вокруг найденыша таким образом, чтобы они отвлекали его внимание, в случае если черный корабль обшаривает окрестности своими средствами наблюдения. Если странник и врежет по ним чем-нибудь — дураков не жалко. Когда ловцы рассредоточились, главарь дал команду на штурм. Массированная атака не осталась не замеченной черным кораблем. Несколько ослепительных лучей врезалось в камни, мгновенно испарив их. Досталось и атакующим, но главная цель была достигнута.

Основная группа прорвалась к слепым зонам. Они находились в торце орехоподобного корпуса черного корабля. Вожак внимательно осмотрел нижнюю часть заостренной в этом месте обшивки и обнаружил вмятину. Она-то и привлекла его внимание. Будущий капитан сразу определил, что вмятина похожа на отпечаток кисти верхней конечности мыслящего существа. Кисть эта была трехпалой, что вожака ловцов вовсе не смутило. Он был корневик, а следовательно, в совершенстве управлял молекулярной структурой своего организма. Сейчас у него было пять пальцев на руке, а через несколько мгновений стало три.

Приложив трансформированную кисть к отпечатку, будущий капитан не слишком-то удивился, когда часть корабельного корпуса бесшумно втянулась внутрь, образовав щель — достаточно широкую, чтобы в нее могли проскользнуть гибкие, как черви, корневики. По знаку вожака вся банда забралась внутрь. Теперь черный корабль оказался полностью в их власти, потому что изнутри он был совершенно беззащитен. Лишь строгий приказ главаря удержал корневиков от бесчинств, иначе бы они распотрошили корабельное нутро, как битую птицу. Пришлось будущему капитану объяснить своим подельникам, что теперь в их руках не добыча, а дом и оружие. Пожалуй, самое могущественное оружие во Вселенной.

Бандиты угомонились и принялись обустраиваться в своем новом доме. Оказалось, что внутри черного корабля было предусмотрено все, что необходимо для комфортной жизни разумных существ любого происхождения. Он умел приноравливаться к физиологии и психике своего экипажа. Главарь, который стал теперь капитаном, воспользовался этим, чтобы подчинить себе звездного странника. Покуда его экипаж обшаривал отсеки в поисках камбуза, жилых кают и сантехнических устройств, капитан изучал возможность овладеть управлением и навигацией. Он выяснил, что источником энергии черного корабля служил реактор, способный использовать в качестве топлива любое вещество, даже метеоритную пыль и межзвездный газ.

Он и каменистую почву планеты под собой соскреб до базальтового основания, подзарядившись на несколько месяцев непрерывного хода. Едва капитан коснулся большой дуги управления, что располагалась в лобовой части корпуса, как накопленная энергия стала поступать в силовые жилы корабля. Засияли арочные светильники в отсеках, из щелевидных отдушин подуло теплом и свежим воздухом. Воронки влагопреобразователей начали насыщать водой запасные емкости. Похожие на пчелиные соты ячейки пищевого синтеза наполнились съедобной смолой. Мрачный, похожий на сухую косточку гигант на глазах превращался в уютное жилище, способное странствовать между звезд.

Черному кораблю достаточно было задать направление, а уж он сам находил дорогу в беспредельном пространстве. Это было идеальное транспортное средство, которое когда-либо создавали мыслящие существа. Он умел летать, находить цель, достигать ее и уничтожать любые препятствия на своем пути. Единственная трудность в овладении поразительными возможностями черного корабля заключалась в том, чтобы добиться его расположения. Ну так с этим у капитана проблем как раз не было. Если бы корневики не умели втираться в доверие к кому угодно, они бы не выжили. И уж тем более не смогли бы выполнять свое главное предназначение.

Капитан сумел очаровать черный корабль, и тот стал послушен, как хороший конь. Убедившись, что другие корневики уже обустроились, капитан наскоро привел себя в порядок и набил брюхо. Ему не терпелось отправиться в полет, покуда мертвая планета не оказалась на пути мегавеликана. Поднявшись в лобовой отсек, капитан торжественно вложил ладони в трехпалые вмятины, которые и внутри корабля служили для управления его биомеханизмами и узлами. Перед ним возникло объемное изображение этой части Вселенной. Лететь можно было куда угодно, но покуда капитан ограничился лишь отрывом от омертвелого плода Древа Жизни и выходом в близлежащее пространство.

Цель обозначилась после долгих недель дрейфа в пустоте. Одна из звезд, великое множество которых сияло перед главной дугой управления, вдруг начала равномерно мигать. Это был сигнал, ради которого корневики долго странствовали по захваченным ими энергетическим каналам, прежде чем оказались на блуждающей планете, где и обнаружили черный корабль. Мигающая звездочка означала, что кто-то включил гравимаяк на одной из планет, вблизи энергоканала, еще не подконтрольного корневикам. Поиском таких планет занимались корневики-одиночки, которые умели обходить фильтры зла в цивилизованных мирах и пользовались средствами передвижения, недоступными их подельникам.

Таким корневиком-одиночкой был Осгут. На его счету числилось уже несколько захваченных в разных мирах-плодах энергоканалов. Проник он и на планету древолюдов. Мир этот был далек от цивилизации, и подобраться к каналу самостоятельно Осгут не мог, но зато ловко воспользовался любознательностью юного древолюда, который, сам того не подозревая, вызвал к родному миру черный корабль, битком набитый межзвездными пиратами, которыми, по сути, и были рядовые оборотни-корневики. Хранитель канала, ракообразный гимантиец, не винил в этом своего ученика, которого колдун использовал втемную, он лишь приготовился к битве. А исход ее был отнюдь не предрешен.

— Сейчас здесь станет жарко, — сказал великан Симуру. — Так что тебе лучше спрятаться. Корневики никого не щадят.

— Где же я спрячусь? — пробурчал юный древолюд.

— Самое безопасное место здесь — энергоканал, — откликнулся гимантиец.

Он провел двумя парами правых клешней, и часть стены дупла словно разъело едкой жидкостью. Ослепительное сияние проникло через образовавшееся отверстие. Великан поманил Симура, тот робко подошел к лазу и заглянул в него. Его глаза уже немного привыкли к яркому свету, и он сумел различить нечто вроде сверкающего столба, сотканного из разноцветных нитей, натянутых туго, словно струны диковинного музыкального инструмента. Струны эти и впрямь звучали — ровный гул наполнил дупло великана. Юный древолюд догадался, что эти сияющие нити и есть потоки энергии, связывающие миры. Это в них он хотел броситься, когда готовился удрать. А теперь ему было страшно приблизиться к ним.

— Я вижу, ты готовился к побегу, — проницательно заметил хозяин дупла. — Что ж, это правильно. Забирай все, что заготовил. И если мне не удастся отбить нападение, тебе останется только прыгнуть.

Симур вынужден был покориться. Понимал, что не в его силах драться с оборотнями, если они такие, как Осгут, а гимантийцу он будет только помехой. За мешком сходил сам великан, зашвырнул его в лаз и бесцеремонно затолкал туда юного древолюда. Отверстие мгновенно заросло. Ошеломленный такой стремительностью событий, Симур долго сидел, прислонившись к стене. Кроме гула энергетического канала, он ничего не слышал. А когда случайно посмотрел на стену, понял, что та прозрачна. Вернее, она то становилась прозрачной, то вновь тускнела, но временами сквозь нее можно было различить и то, что творилось за пределами Отвесного мира, и то, что происходило внутри дупла.

Этот эффект односторонней прозрачности вызывала энергия, которая струилась в стволе канала. Она дестабилизировала атомарную решетку вещества, делая непроницаемое проницаемым. Правда, Симуру было теперь не до физических эффектов. В промельках прозрачности он увидел черную точку, которая рывками приближалась к дереву великана. Вернее, точка-то двигалась плавно, но так как иногда стена снова становилась непроглядной, то возникал еще один физический эффект, названный в одном отдаленном мире стробоскопическим. Благодаря ему юный древолюд не успел увидеть, когда точка выросла и вплотную приблизилась к вентиляционной шахте, что вела в дупло великана.

Не видел он и того, как посыпались из нее пираты-корневики. Сколько из них было захвачено гелеобразным фильтром зла, а сколько сумело вырваться, Симур тоже так никогда и не узнал. В стробоскопических вспышках прозрачности он лишь различал смутные длинные тени, кружившие возле гимантийца, который отбивался от них изо всех сил. Юному древолюду стало стыдно за то, что он оставил своего учителя в беде. Ведь в мешке, приготовленном для побега, есть трехфазный дезинтегратор малого радиуса действия! Уж из него-то он мог запросто уложить с десяток этих тварей. Симур развязал горловину своего заплечного мешка, вынул дезинтегратор и замер в недоумении. Как он через стену-то проникнет?!

Так и стоял юный древолюд с бесполезным оружием наперевес, беспомощно наблюдая фрагменты эпической битвы, что разворачивалась в дупле великана. Корневики теснили гимантийца вверх по ступеням, к дуплу второго яруса, где хранились диковины. Великан сбрасывал их в дожделодец с фильтром зла посередине, рассекал клешневидными конечностями, размазывал по стенам, но корневиков было слишком много. Неумолимо перли они вверх, и гимантиец вынужден был отступать. Вдруг в этой схватке произошел перелом. К сожалению, не в пользу хранителя энергоканала. Несколько корневиков обошли его сверху и бросились ему на голову и плечи. Гимантиец пошатнулся, попытался сбросить с себя пронырливых тварей, но оступился и рухнул вниз.

С колотящимся сердцем ждал Симур, что учитель вернется на лестницу, чтобы защитить свои сокровища, но тщетно. Вместо великана на ступенях опять показались пираты-корневики. Теперь они никуда не спешили. Ползли, извиваясь, словно черви, и будто бы обнюхивали стену. Внезапная вспышка озарения потрясла юного древолюда сильнее, чем вероятная гибель гимантийца. Корневики искали доступ к каналу! Едва он подумал об этом, как прямо перед ним образовался тот самый лаз, в который великан, казалось, вечность назад зашвырнул своего нерадивого ученика. В промоину сунулся один из пиратов. Гибкий, как червь, он оперся ладонями в края лаза и сунул туда уродливую остроухую голову.

Гнев захлестнул Симура удушливой волной. Не раздумывая, он нажал на гашетку дезинтегратора. Из раструба излучателя вырвался узкий красный луч и пронзил незваного гостя насквозь, словно раскаленная спица. Корневик пропал за краем лаза. Следом сунулся второй. Юный древолюд снова нажал на гашетку. С тем же результатом. Третий нападающий не рискнул повторить попытку подельников. Что делать дальше, Симур не знал. Страха не было, он готов был продолжить схватку, даже если ему тоже придется сложить голову. Другое дело, сумеет ли он защитить энергетический канал? Успеет ли перебить всех пиратов до того, как кончится заряд батареи?

— Эй, Симур! — вдруг раздался знакомый голос. — Брось палить!

— И не подумаю, — буркнул тот. — Только суньтесь!

— Это же я, Осгут! Не узнал? Неужто ты и меня, своего учителя, спалишь?

— Моего учителя вы убили.

— Кого?! Этого нелюда?

— А ты кто? Разве не нелюд?!

— Прежде всего я твой учитель, Симур. Я открыл тебе глаза на твой трухлявый Город. Я помог тебе осуществить твою мечту. В конце концов, это ведь я дал тебе крылья! А что тебе дал твой гимантиец? Мертвую премудрость, от которой нет никакого толку.

— Из-за тебя я лишился родного дома, — отпарировал юный древолюд. — Потерял мать, друга. Все! Твои крылья меня едва не угробили. Да и не это главное. Мой учитель… мой настоящий учитель рассказал мне о таких, как ты. Вы зло! Вы губите миры!

— Ох ты, почка проклюнулась, — издевательски восхитился Осгут. — О зле стала рассуждать, о мирах. Да что ты об этом знаешь?

— Очень мало. И, наверное, большего не узнаю, но ни тебя, ни твоих дружков не пропущу сюда.

— Ну давай-давай, — поощрил его колдун. — Посмотрим, как долго ты продержишься. Без воды, без жрачки. Мы подождем. Мы умеем ждать.

И наступила тишина. Юный древолюд понимал, что Осгут прав, долго ему здесь не продержаться. А если он попытается совершить вылазку, то еще неизвестно, сколько корневиков успеет уложить, прежде чем они, воспользовавшись каким-нибудь подлым трюком, его обойдут и укокошат. Симур понял, что оказался в тупике. В котором уж по счету? Ладно, оказался так оказался. И будет в этом тупике сидеть и палить во всякого, кто сюда сунется. Покуда заряды не кончатся или покуда он сам не помрет от жажды. Юный древолюд перехватил дезинтегратор поудобнее и принялся ждать. Ждать пришлось недолго. Он недооценил коварство корневиков, которые, в отличие от древолюда, не стали сидеть без дела.

— Симур! — снова окликнул его знакомый голос, но уже другой.

— Мать! — опешил он. — Как ты здесь оказалась?

— Ты сбежал из Города, — вновь заговорила она. — Бросил меня. Эти твари… брюхорылы… Они развалили Город. Многие погибли. А меня подобрали эти добрые… Они сказали, что помогут мне найти тебя. А ты стреляешь в них.

Симур почувствовал, как из ослабевших рук его выпадает грозное оружие. Мать. Корневики вполне могли привезти ее сюда, как раз для этого случая. И теперь они мучают ее, заставляя говорить то, что им требуется.

И если он не уступит, они пойдут на штурм, заслоняясь его бедной матерью, как щитом. Что теперь? Бросить оружие и пропустить их к энергоканалу? Ну захватят они еще один энергетический поток, что от этого изменится? Этих потоков должно быть бесчисленное множество, столько же, сколько плодов на Древе Жизни. Юный древолюд уже хотел было сдаться, но какая-то смутная мысль остановила его. Мать… Она не могла знать таких слов, как «брюхорылы», «стрелять». Да и вообще она была немногословна, а здесь целую речь произнесла.

— У тебя ничего не вышло, оборотень! — крикнул он. — Нет здесь моей матери. Здесь никого нет, кроме вас, проклятые корневики. И я не стану из-за вас подыхать. Я буду жить назло вам, и не здесь, так в другом мире остановлю вас!

Он сунул дезинтегратор в заплечный мешок, который тут же надел на спину, и с разбегу нырнул в сплетение ослепительных струн.

Часть вторая

«Люди кремния»

Глава первая

От стеклянного дворца до вокзала снов

В Полиглобе никогда не спят. Когда над кварталами Восточного Дистрикта восходит солнце, Западный погружается в ночную тьму. Даже над Северным и Южным морями не гаснут огни. Сияющие нити мостов соединяют цепочки островов с материком. Самоходные суда, озаренные, словно праздничные дерева, плывут из ночи в день и обратно. Тем же путем следуют многочисленные поезда, громыхающие по туго натянутой паутине железных эстакад. Среди облаков движутся исполинские туши аэрожаблей, отражая гофрированным металлом обшивки лучи восходящего светила или звезд. Мировой город всегда в движении. И всегда требует света — бесчисленные жилы светопроводов связывают частные дома и общественные здания, парки и вокзалы, зарядные подстанции локомотивов и причальные мачты, портовые доки и театры, цирки и библиотеки, гимназиумы и госпитали, лаборатории и фабрики. В этих жилах текут соки Древа Жизни — великая светоносная мощь множества миров.

Последнее является строжайшей государственной тайной. Настолько строжайшей, что даже господа члены Правительствующего Сената давно забыли о том, откуда в Полиглобе берется свет. Тем более до этого нет ни малейшего дела обывателю. Покуда сияют в домах лампионы, в печах поспевают пироги и жаркое, а холодильные шкафы сохраняют молоко и масло свежими, в оранжереях созревают фрукты и овощи, подсвечиваются витрины лавок и мостики многоуровневых пешеходных переходов, скользят узорчатые кабинки элеваторов, бормочут и подмигивают живыми картинками лакированные ящички телефоров, жители мирового города беспечно полагают свою жизнь счастливой и смело смотрят в будущее. А будущее не за горами. Сенатом объявлено, что с каждым годом ширится сеть светопроводов, а значит, быт будет становиться проще и комфортнее.

Мало кто из многомиллионного населения Полиглоба задумывается, благодаря кому все это работает, кто неусыпно следит, чтобы подача света не прекращалась ни на минуту. А между тем городские светоцентрали обслуживает целая армия световиков-смотрителей. В любую погоду, днем и ночью, под дождем, снегопадом или палящим зноем можно видеть на улицах мужчину, бредущего с большой сумкой на плече. Одет он в брезентовый костюм, перетянутый широким кожаным поясом, к которому крепится прочная стальная цепочка с крючком-карабином на свободном конце, на голове мужчины плоская, ребристая по краям фибровая каска из прессованного картона, а в сумке — великое разнообразие инструментов. Световик внимательно осматривает городские коммуникации на предмет обнаружения повреждений и утечек, для большинства горожан малозаметных.

Световиком-смотрителем трудился и тридцатидвухлетний Густав Эйлер. Он был высоким, крепким, светловолосым и голубоглазым мужчиной. В его ведении находилась часть городских коммуникаций — на дистанции от Стеклянного Дворца до Вокзала Снов. Каждую свою смену проходил он не менее десяти миль в обе стороны, то спускаясь в подземные ярусы исполинского города, то поднимаясь на верхние эстакады транспортной сети. Если обнаруженное им повреждение было значительным, вызывал ремонтную бригаду, если не слишком — справлялся сам. Вообще-то Густав любил работать самостоятельно. Особенно на верхних ярусах. Пристегнувшись страховочной цепью за железную проушину или поперечину балки, он на несколько мгновений окидывал взглядом открывающийся с высоты вид на город.

От горизонта до горизонта простирались стеклянные купола крыш, ажурное переплетение эстакад, шпили причальных мачт с серебристыми тушами аэрожаблей. Заходящее солнце дробилось на множество кровавых осколков в стеклянных плоскостях, а там, куда лучи его уже не достигали, потихоньку накапливалась ночная темнота. Густав знал, что ей недолго царствовать: всякий, кого посетила темнота, подходил к задвижке, что перекрывала поток света в лампионах, и сдвигал ее. Свет — могучая сила — не только озарял и обогревал жилища, он оживлял бездушные механизмы, заставляя их работать на благо людей. Откуда берется свет, Густав не знал. Да и не его ума было дело. Светотехнические справочники содержали обильные сведения о способах доставки света потребителю, рекомендации по ремонту светопроводов и различного сопутствующего оборудования и другие данные, но ни словом не упоминали об источнике этой силы.

Зато Густаву Эйлеру, как и его товарищам по работе, хорошо было известно, что светопроводы Полиглоба вот уже который год пожирает кремниевая чума. Поначалу световики-смотрители не обращали внимания на странные наросты, что появлялись в местах утечек, до тех пор, пока им не стало ясно, что любое повреждение светопровода в считаные дни обрастает гроздьями тончайших кремниевых пластин, которые замыкают всю сеть на себя и перекачивают свет в неизвестном направлении. Разумеется, смотрители в первую очередь обратили на это внимание своего начальства — механиков-десятников. Начальство, как водится, отмахнулось, велев тщательнее следить за чистотой городских коммуникаций. И конечно же, десятники не сочли нужным сообщить об этом господам инженерам. Таким образом, кремниевая чума осталась вне внимания властей.

Первое время обслуживающие светоцентрали смотрители боролись с напастью как могли, действуя на свой страх и риск, но вскоре столкнулись с сопротивлением неких таинственных негодяев, которые не стеснялись в средствах, защищая узловые точки распространения кремниевой чумы. Этих негодяев рабочие прозвали «людьми кремния» и в большинстве своем перестали сопротивляться распространению заразы, подтачивающей городские коммуникации. Если где-то прекращалась подача света, они просто прокладывали новые светопроводы, не рискуя чинить старые. Однако не всех световиков-смотрителей устраивало такое положение дел. Самые отважные из них решили бороться. Так возникло антикремниевое подполье, участники которого находили узлы кремниевой чумы и уничтожали их с помощью специальной смеси плавиковой и азотной кислот.

Сложнее было сражаться с «людьми кремния», или, иначе, кремневиками. Они были стремительны и безжалостны. Световикам-подпольщикам пришлось вооружаться. Густав Эйлер возглавлял боевую группу своей дистанции. Группа делилась на три тройки. Тройки охраняли чистильщиков. А обнаружением узлов кремниевой чумы занимались разведчики. От разведчика требовались не только отвага, но и способность быстро передвигаться и оставаться незаметным для противника. Взрослые световики для этого дела не годились. Они были слишком неповоротливы в своей экипировке, да еще с тяжелыми сумками, ибо дело подпольной борьбы было неотделимо от основной работы: город нуждался в свете. И тогда на помощь отцам пришли их сыновья. Отцы этому не обрадовались и даже пытались запретить своим сорванцам заниматься этим нелегким и опасным делом, но мальчишки и не спрашивая их вели разведку самостоятельно. Взрослым подпольщикам ничего не осталось, как принять их в свои ряды.

Густаву Эйлеру пришлось хуже других. У него сыновей не было. У него была дочь — двенадцатилетняя Келли. Впрочем, о том, что Келли девчонка, при ней лишний раз упоминать не стоило. Можно и по сопатке получить. Худощавая, с развитой мускулатурой и крепкими кулаками, она с трех лет занималась борьбой и участвовала в уличных драках. Как отец ни скрывал дома, чем он занимается помимо основной работы, Келли пронюхала. Ее воображение поразила картина страшной катастрофы, угрожающей всему миру: если кремниевая чума поразит все светопроводы, зарядные и распределительные подстанции, Полиглоб погрузится во тьму. Остановятся машины. Остынут печи. Смолкнут и погаснут окошечки телефоров. Сражаться с этой заразой куда интереснее, чем протирать подол унылого коричневого платья с белым кружевным воротничком в женском гимназиуме.

Правда, Келли занятий не пропускала и училась на одни шестерки. Она понимала, что не сможет всю жизнь оставаться разведчицей, и очень хотела, когда вырастет, стать госпожой инженером, которая не станет игнорировать сообщения световиков-смотрителей о кремниевой чуме и придумает радикальный способ борьбы с нею. А еще Келли хотела разрабатывать новые устройства, где применялась бы сила света, возможности которого отнюдь не исчерпаны. Бедовой девчонке мерещились даже какие-то необыкновенные корабли, с помощью световых лучей перемещающиеся между звездами. Правда, господин учитель физики в гимназиуме высмеял эти мечты. Объяснив, что аэрожабли, наполненные светильным газом, никогда не смогут воспарить выше атмосферической оболочки планеты, а иного способа воздушных путешествий природа не предусмотрела. Келли не стала спорить с этим скучным стариком, но и не поверила ему.

Своими мечтами и переживаниями она охотно делилась с отцом. Густав сочувствовал ей, но опровергнуть слова господина учителя не мог — образования не хватало. Все, что он мог сделать для дочери, — это откладывать деньги на ее дальнейшее обучение в Акадеуме. Его супруга Флора была полностью солидарна с этим, но, к своему счастью, не знала, чем Келли занимается в свободное время, иначе категорически запретила бы эти рискованные вылазки, да и мужу бы нагорело. Свои отлучки дочь супругов Эйлер объясняла тем, что у ее подружек по гимназиуму то и дело появляются новые функеры и девчонки зовут Келли поиграть в них. Мадам Эйлер верила в эти россказни, пусть и не разделяла увлечения дочери этими дорогостоящими игрушками. На самом деле Келли Эйлер была одной из очень немногих гимназисток, которые избежали этой пагубной страсти, хотя и не осуждала своих подружек.

Ведь, помимо учебы, у них были только куклы, конфеты, платья, альбомчики с плохими стишками, записочки, шушуканье по углам, а теперь вот еще и функеры. Ради спокойствия матери Келли делала вид, что и впрямь разделяет охватившую не одних лишь детей, но и многих взрослых жителей Полиглоба страсть к коллекционированию этих забавных механических игрушек, которые с недавнего времени наводнили мировой город. Одни из них могли приносить пользу, например отсчитывать время или предсказывать погоду, другие — и таких было большинство — развлекали своих обладателей самыми изощренными способами. Никого не смущало то обстоятельство, что источник происхождения этих вещичек оставался неизвестен. Конечно, обыватели покупали функеры в лавках вместе с другими безделками, призванными скрасить досуг скучающего горожанина и его семейства, но откуда они попадали в эти самые лавки, не знал никто.

Куда ни глянь, всюду встретишь какого-нибудь господина, который не в силах оторвать взгляда от «нюрозы» — металлического шарика, поворотом ключа раскрывающегося, как бутон цветка, внутри которого под нехитрую мелодию танцует крохотная обнаженная женщина. А иная дама забывает даже о болтовне по телефору, до того увлекается игрою с «миррором», на все лады расхваливающим красоту и свежесть лица своей владелицы. Учащихся обоего пола страшно забавлял «кубик-глобик». Одна из граней его была прозрачной, и было видно, что внутри него переливается прозрачная жидкость. В зависимости от угла наклона жидкость начинала обретать тот или иной цвет. Гимназисты верили в его предсказательную силу, считая, что, если жидкость в кубике станет зеленой, его обладатель получит завтра как минимум четверку, а если красной — не миновать тройки, а то и двойки.

С каждым днем функеров становилось все больше. И все чаще взрослые стали забывать о своих служебных обязанностях и профессиональном долге, а дети — об учебе и послушании, попусту тратя драгоценное время на возню с хитроумными безделками. То и дело общественные телефоры распространяли известия о пагубном влиянии, которое функеры оказывали на жизнь горожан. Увлекшись очередной игрушкой, почтенный отец семейства сорвался с транспортной эстакады. Ради того, чтобы заполучить новенький функер, замужняя дама приняла нескромное предложение заезжего ловкача-коммивояжера, в результате чего супружество ее потерпело крах. Мания приобретения этих виртуозно устроенных механизмов толкала людей даже на преступления. Широко стал известен случай с кассиром Западного банка, который украл солидную сумму, потому что в его коллекции недоставало страшно дорогой «левитирующей иглы».

Налюбовавшись видом закатного города, Густав приступил к работе. Утечку света он заметил еще издалека, да ее и нетрудно было заметить. На фоне ажурного переплетения транспортной эстакады отчетливо выделялась голубая искорка. Когда Густав поднялся к месту повреждения, искорка превратилась в сияющую прореху. Он опустил на глаза защитные очки-гоглы, добавил к обычным темно-синим стеклам дополнительный светофильтр, чтобы ослепительное сияние впустую расходуемого света превратилось в узенькую мерцающую полоску. Таким образом, смотрителю стал понятен истинный масштаб повреждения. Поезда, проходящие по эстакаде, раскачивают жилы светопроводов, заставляя их тереться о железные балки. В итоге защитная оболочка лопнула, обнажив внутреннюю светоотражающую поверхность. Помощь в ликвидации этой утечки Густаву не требовалась.

Он достал из сумки несколько стягивающих хомутиков и накидной ключ. Отработанными движениями нацепил хомутики и крепко стянул их болтами, таким образом сблизив края поврежденного участка. Потом достал баллон напылителя и прошелся по ним инжектором, покуда не погасла последняя искорка голубого света. Теперь нужно было дождаться, чтобы напылитель подсох, и только тогда снимать хомутики. Все это была привычная работа, и Густав был очень рад ей. Будь его воля, он бы ничем другим не занимался, но если он махнет рукой на все остальное, то кремниевая чума рано или поздно пожрет всю сеть городских светопроводов. Ни один честный человек не может остаться равнодушным к этой напасти. Густава удивляло, что никого из вышестоящих господ не волновало распространение кремниевой заразы, словно и не было ее вовсе.

Правда, ходили слухи, что на Центральной распределительной подстанции есть один господин инженер, который будто бы занимается составлением карты распространения узлов кремниевой чумы, но сам Густав своими глазами не видел ни этого господина, ни карты, им составляемой, а слухам не верил. А вот покалеченного кремневиками смотрителя Бриджа, пятидесяти шести лет, он собственноручно доставил в приемный покой госпиталя Милосердной Десницы и своими ушами слышал, как полицейский чин, китель которого едва сходился на толстом брюхе, объявил случившееся с Бриджем несчастным случаем и отказался принять заявления свидетелей, утверждавших, что смотритель подвергся нападению неизвестного.

Медикусы в госпитале спорить с полицейским чином не рискнули, нехотя подтвердив, что работяга сверзился с эстакады, забыв пристегнуться. После этого случая подпольщики решили, что нет смысла привлекать внимание властей к расследованию нападений на рабочих. Начнешь настаивать — выйдет только хуже. Полиция скорее начнет трясти самих световиков, чем рискнет гоняться за неуловимыми «людьми кремния». Да и в госпитали приносить пострадавших в схватках товарищей световики перестали: в городе полным-полно частнопрактикующих медикусов, не имеющих привычки задавать лишние вопросы. Хотя странно, что смотрители светопроводов, отстаивая интересы всех жителей Полиглоба — и богатых, и бедных, — вынуждены были таиться, словно это они были преступниками.

Густав потрогал место залатанного повреждения — кажется, напылитель подсох и схватился. Убедившись в этом, смотритель начал осторожно развинчивать хомутики. Когда он снял их, то некоторое время внимательно наблюдал за поврежденным участком светопровода, не прорвется ли лучик света. Ночная тьма вокруг сгустилась настолько, что, если бы не городское освещение, можно было бы заметить малейшую искорку на расстоянии мили. Впрочем, здесь Густаву городские огни не мешали удостовериться в том, что руки его и на этот раз не подвели. Повреждение было ликвидировано. Он посмотрел на часы — старую добрую «луковицу», не имеющую ничего общего с навороченными функерами, которые время не только показывали, но и напевали, рисовали тлеющим огоньком в темноте и даже вызванивали падающими капельками.

Черные стрелки на обыкновенном белом, слегка фосфоресцирующем циферблате показывали девять часов. Рабочая смена Густава Эйлера закончилась, но у него оставалось еще дело, связанное с подпольем. Было бы неправдой сказать, что световики сражались с кремниевой чумой совсем уж один на один. Ведь не одни же они замечали, что светопроводы обрастают какой-то дрянью. С нею сталкивались и заправщики на зарядных станциях, и машинисты локомотивов, и механики, обслуживающие двигатели аэрожаблей. Густав не знал, обращались ли эти ребята к своему начальству, а даже если и обращались, то никаких последствий сие не возымело. Тем не менее молва о кремниевой чуме расползалась, проникая в самые неожиданные сферы. И вот однажды на подпольный комитет световиков вышел некто Фредерик Марстон — владелец лавки диковин, недурно зарабатывающий на функерах. Он предложил подпольщикам финансовую и любую другую помощь, какую мог оказать.

Неизвестно, рассказывал ли Марстон кому-нибудь из членов комитета о том, почему он решил помогать подпольщикам. Во всяком случае, Густав ничего об этом не слышал. Однако владелец магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ» не жалел ни сил, ни средств для борьбы с кремниевой заразой. И вот сегодня он назначил встречу со световиком-смотрителем Эйлером у себя в лавке. Получив от него записку, Густав немного удивился. Кто он такой, чтобы разговаривать с господином Марстоном? Всего лишь рядовой подпольщик, не входящий даже в комитет. Правда, лавка находилась неподалеку от того дома, где в маленькой двухкомнатной квартирке обитала семья Эйлеров. Может быть, господин Марстон намерен сообщить ему что-то срочное, не рискуя передавать это комитетчикам по телефору?

Перед тем как отправиться к господину Марстону, Густав решил заскочить к себе, умыться и переодеться. Городская беднота ютилась в домах-башнях, что возвышались среди особняков богатеев. Чтобы попасть в свою квартирку, световик-смотритель Эйлер должен был подняться в громыхающей, продуваемой всеми ветрами клетке элеватора, а потом перейти по мостику, подрагивающему под ногами, к опоясывающей башню площадке, с которой внутрь дома вела массивная дверь. За дверью начинался длинный коридор с пронумерованными дверями. Густав подошел к той, на которой красовался номер «1013», и открыл ее своим ключом. Перешагнув порог, он сразу окунулся в уютную атмосферу родного жилища, где пахло пирогами с капустой и клюквенным морсом. Заслышав его шаги, из кухоньки выглянула Флора.

— Добрый вечер! — сказала она. — Ты случайно не знаешь, куда это Келли запропастилась? Десятый час уже…

Глава вторая

Жуткий посетитель

Часы на Ратуше вызвонили половину девятого утра, когда Фредерик Марстон, владелец «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН», вошел в свой магазинчик. Жалюзи на витринных окнах были уже свернуты. Альберт, старый слуга, орудовал щеткой, стряхивая пыль с товара. Поприветствовав хозяина, он продолжил работу. Марстон прошел в кабинет, чтобы переодеться и выпить кофе. За окном наливался золотом солнечный осенний денек. На подвесных тротуарах появились первые прохожие. Засыпая черные зерна в кофемолку, Марстон с любопытством наблюдал беззвучные уличные пантомимы. Парочка чиновников из акцизного департамента, оживленно жестикулируя, чинно шагала к платформе поезда. Навстречу им шла дородная мамаша с детской коляской. Завидев ее, чиновники поспешно расступились, освобождая дорогу, вежливо приподнимая черные цилиндры с невысокой тульей. Мамаша с благодарностью кивнула учтивым клеркам.

Группка курсантов Училища Воздушного флота, сверкая серебряными нашивками на отутюженных кителях, торопливо пересекала переходной мостик, который вел с тротуара к башне, где располагалось их учебное заведение. Один из них — светловолосый, хрупкого сложения паренек — уронил фуражку, и форменный головной убор покатился в противоположную от Училища сторону. Товарищи растеряхи расхохотались, а тот вприпрыжку помчался за своей фуражкой и чуть было не сшиб с ног рослого мужчину в изящном синем с золотой искрой пальто. Приняв извинения от курсанта, щеголь сошел с тротуара и двинулся в сторону «ФУНКЕРОВ».

«Неужели первый покупатель?» — спросил себя Марстон. Первого покупателя надлежало встречать лично, и, с сожалением сняв турку со светоплитки, хозяин поспешил в торговый зал, знаком велев слуге скрыться с глаз долой. Звякнул дверной колокольчик.

— Доброе утро, господин! — Марстон слегка поклонился щеголю.

Покупатель, похоже, был человеком опытным, он рассеянно кивнул на приветствие, немедленно устремился к витрине, ткнул в нее длинным пальцем, на котором красовался драгоценный перстень, и деловито осведомился:

— А эти ламартинские зверги вторичного обращения?

— К сожалению, — вздохнул хозяин. — Вы же знаете, как нелегко теперь доставать первички.

— Увы, — горестно покивал прилизанной головой покупатель. — После того как Трибунал разгромил рынок на Лебяжьем острове, хорошего товара не сыскать.

— Вы совершенно правы, — подхватил Марстон. — Однако обратите внимание вот на эти шарики. Доставлены со склада конфиската.

Он выложил на прилавок три массивных золотых шара размером не больше бильярдных. Придерживая тремя пальцами, ловко свел их между собой, и они слились, словно капли воды, стянутые поверхностным натяжением. Через мгновение на прилавке лежал один золотой шар, не увеличившись в размере.

— А теперь… — пробормотал хозяин, медленно разводя собранные в щепоть пальцы.

Покупатель и глазом не успел моргнуть, как перед ним снова лежали три одинаковых шара.

— Забавная штучка! — рассмеялся щеголь. — Покупаю. Заверните.

— А вот это вы видели? — поспешил Марстон развить успех.

Не давая покупателю припомнить, что это такое, он вытряхнул на прилавок ворох зеленоватых металлических палочек размером со спичку. Повел над ними ладонью, и палочки сами собой сложились в причудливый узор, будто железные опилки под воздействием магнитного поля. При этом в воздухе повис мелодичный звон.

— Циркониты не такая уж и редкость, — отмахнулся щеголь. — Вот если бы вы мне предложили, скажем, пирамидку Марстона…

— Простите?

Покупатель присвистнул.

— Неужели, — снизив голос почти до шепота, проговорил он, — в лавке Марстона отсутствует товар, названный в его честь? Вы не находите, что в этом есть нечто парадоксальное?

Хозяин лавки покачал головой.

— Поверьте, господин, — сказал он, приложив ладонь к груди, — я в первый раз слышу о том, что в мою честь что-то было названо.

— Не стану спорить, — легко согласился щеголь. — Сколько с меня за шарики?

Марстон назвал стоимость покупки и принялся укладывать ее в коробку, выстланную соломкой. Заплатив, щегольски одетый покупатель попрощался и выпорхнул в наливающееся осенним хрупким теплом утро.

— Пирамидку Марстона ему подавай, — пробормотал владелец «ФУНКЕРОВ». — Чепуха какая-то.

Среди функеров порой попадались пирамидки с тремя и больше гранями, сделанные из металла, стекла или камня. Пирамидки в собрании Марстона были прозрачные, матовые, раскрашенные; они умели издавать различной частоты и тональности звуки, излучать в разнообразных диапазонах, разговаривать на многих языках, включая вымершие. Друг от друга пирамидки отличались размерами, массой, плотностью и причудливостью формы. Точнее будет сказать, обыкновенных пирамидок в его коллекции не было. Имелись и такие, которые были искусно выполненными иллюзиями, обладавшими некоторыми свойствами материальных предметов. В каком-то смысле любую можно было назвать пирамидкой Марстона. И казалось странным, что щеголь, судя по всему, хорошо разбирающийся в этих диковинах, не счел нужным уточнить, о какой из них идет речь.

Правда, и хозяин лавки отчего-то не выпытал у покупателя, какая именно пирамидка ему требуется. Почему? Ломая над этим голову, Марстон принялся собирать рассыпанные по прилавку циркониты, когда дверной колокольчик звякнул вновь. Хозяин лавки поспешил навстречу новому покупателю. На этот раз им оказался пожилой, солидно одетый господин. Такие покупатели встречались редко. Обычно функерами интересовались люди помоложе, а старики предпочитали что-нибудь старинное, из антиквариата — вазы Горного замка, клинки, выкованные в Междуморье, или книги, некогда переписанные слепыми монахами Безымянной обители с древних, теперь уже давно истлевших свитков. Впрочем, такого рода товары в лавке Марстона тоже имелись.

— Добрый день! — приветливо поздоровался он. — Чем могу быть полезен?

Посетитель никак не отреагировал на его слова. Марстону пришло в голову, что пожилой господин может оказаться глухим, поэтому несколькими взмахами «светового пера» повторил тот же вопрос медленно гаснущими письменами на грифельной доске. Пока он их выводил, клиент вынул из-за пазухи серебристый кругляш и прикрепил его к гортани особой присоской. Раздался тихий щелчок, и в тишине магазина прозвучал механический голос мембраны, который раздельно произнес:

— Мне требуется это.

С этими словами немой отнял у хозяина лавки «световое перо» и принялся быстро рисовать на доске… пирамидку. Марстон вгляделся в изображение. Да что же это такое! Сговорились они, что ли? Это и в самом деле была пирамидка. Обыкновенная четырехугольная, правильной формы. Возможно, стеклянная или сделанная из другого прозрачного материала. Если, конечно, клиент попросту не поленился заштриховать ее грани. Такого добра хватало в любом магазине, торгующем сувенирами, и необязательно функерами, но Марстон не помнил, чтобы в его ассортименте было столь невзрачное приобретение. Разумеется, стоило бы посмотреть в каталоге, но это требовало времени.

К тому же эти странные, будто и в самом деле сговорившиеся между собой покупатели разожгли в хозяине «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН» жгучее любопытство: зачем им вдруг понадобилась эта пирамидка? Может, это какое-то модное веяние? Очередное порождение массового приобретательского психоза? Стоило уточнить, прежде чем выкладывать товар на прилавок, если он, конечно, имеется в наличии. Да, но что же делать с этим пожилым немым господином? Отправить восвояси? Предложить прийти позднее? Не успев принять определенного решения, Марстон с удивлением понял, что уже произносит:

— Простите, но такого товара у нас нет.

Последовала мучительно долгая пауза. Возможно, посетитель осмысливал услышанное или не знал, как отреагировать. Марстон молил Хранителя Древа, чтобы немой господин не оказался ясновидящим, которому ничего не стоило уличить владельца магазина во лжи.

— Ты не понял меня, лавочник, — наконец отозвался клиент. — Мне требуется ЭТО! И оно у тебя есть. Ты продаешь мне. Я даю хорошую цену. Мы расстаемся друзьями. Иначе…

— Что — иначе? — переспросил Марстон, нащупывая под прилавком прерыватель тревожной сигнализации.

Стоило разомкнуть клемму, и в полицейском участке замигает особый лампион. Не пройдет и пяти минут, как стражи закона окажутся в лавке. А до их прибытия можно кликнуть Альберта, который выполнял в магазинчике весьма разнообразные функции. Да и сам хозяин в прежние времена был не дурак подраться. Так что пусть только сей господин сделает лишнее движение… То ли решимость Марстона явственно отразилась у него на физиономии, то ли настойчивый покупатель все же обладал ясновидческими способностями, во всяком случае перемену настроения хозяина лавки он уловил. Спешно стерев изображение на доске, он отлепил от своей гортани кругляш и спрятал его за пазухой.

Потом произошло то, что Фредерик Марстон с ужасом вспоминал потом многие годы спустя. И без того морщинистая кожа на лице немого сморщилась еще сильнее. Вернее, это поначалу хозяину лавки почудилось, что у клиента прибавилось морщин, на самом деле лицо стало меняться. Марстон содрогнулся. Он словно смотрел в странное кожаное зеркало, узнавая в нем свою искаженную физиономию. Физиономия усмехнулась хозяину лавки, подмигнула и в одно мгновение вновь стала лицом пожилого господина. Одним рывком, словно осьминог, уходящий от опасности, жуткий посетитель оказался возле выхода из магазина. Возмущенно взвизгнула слишком резко отворенная дверь, и Марстон снова остался один.

Впрочем, как выяснилось через минуту, ненадолго. Звонок брякнул в третий раз. Владелец лавки ни на мгновение не сомневался, что это новый покупатель, которому срочно понадобилась пресловутая «пирамидка Марстона». Все еще вздрагивая от отвращения, хозяин «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН» отправился встречать следующего гостя, но, завидев до боли знакомую оранжевую накидку, едва не закричал от радости. За десять с лишним лет знакомства он никогда еще не был так счастлив видеть эту женщину.

У каждого, кто посвящает свою жизнь поиску редких и необыкновенных вещей, одиночество входит в привычку. Оно как старая, изрядно поношенная куртка, снабженная множеством уютных карманов, где можно хранить все необходимое в дальней дороге. У Марстона такая была. Висела в прихожей дома, на почетном месте. Расстаться с нею — все равно что расстаться с надеждой. Однако другие куртки, плащи и шубы не претендуют на то, чтобы занять место старой куртки в жизни хозяина. Во всяком случае, преднамеренно. Иное дело, когда речь идет об одиночестве — разделить его порой находятся желающие. Марстон не торопился расстаться с поношенным своим одиночеством, но, увидев, что порог лавки переступает Энн Хендриксон, почувствовал себя почти счастливым.

Он кинулся вперед и, к немалому удивлению женщины, страстно ее расцеловал.

— Энни, боже мой… Какими судьбами?

Мадам Хендриксон сделала вид, что не удивлена столь бурному порыву своего обычно излишне сдержанного приятеля.

— Я принесла тебе пирог, — заявила она, протягивая ему коробку. — Если ты будешь столь же любезен, как минуту назад, мы сможем съесть его за чаем.

— Чем вызвана эта трогательная забота, Энни? — осведомился Марстон, принимая картонную коробку, от которой исходило тепло. — Прежде ты никогда не заглядывала в мой магазин, чтобы спасти от голода.

— Сама не знаю, — откликнулась мисс Хендриксон, рассеянно озираясь. — Как у тебя здесь интересно.

— Положительно, ты меня удивляешь, подруга, — проговорил Марстон. — Мне казалось, что, кроме орхидей, тебя ничего на свете не интересует.

— Кроме орхидей, меня интересуешь ты! — парировала женщина. — Напои же меня поскорее горячим чаем! Я замерзла.

Марстон позвал Альберта. Слуга появился из подсобки, вежливо поздоровался с гостьей.

— Мы с госпожой Хендриксон попьем чаю, — обратился к нему хозяин, — а ты побудь за прилавком. Если будут спрашивать что-нибудь… гм… необычное, позовешь меня.

— Слушаюсь, господин! — отчеканил Альберт.

— Как он у тебя вышколен, — восхитилась мадам Хендриксон, когда они вошли в кабинет. — А мой Бартоломью совсем старым стал. Все у него валится из рук.

— Отдай его в ремонтную мастерскую, — усмехнулся Марстон, усаживая гостью в свое любимое кресло и вновь включая светоплитку.

Турку с так и не сваренным кофе пришлось отставить в сторонку.

Мадам Хендриксон всплеснула полными руками.

— Что ты! Они же ему не только шарниры или что там у него заменят. Они влезут в его мозги, где хранятся бесценные сведения по выращиванию орхидей.

Это была их любимая шутка. Как-то Энн услыхала в новостях по общественному телефору о том, что некий чудак поставил перед собой цель создать идеального светомеханического слугу. С тех пор у Марстона и его подруги появилась забавная привычка обсуждать, как они будут чинить своих лакеев, заменяя им шарниры, кривошипы, шестеренки и прочие запасные части. Вот и теперь, покуда хозяин магазина возился с чайником, они с гостьей с удовольствием перебрали «запчасти» своих слуг.

Кстати, чайник у Марстона был особенный — походный. Вода в нем закипала мгновенно. Не прошло и двух минут, как янтарный напиток, заваренный из чайного листа, выращенного на плоскогорьях Юга, был разлит по чашкам из тончайшего Возможно, без кавычек. Не знаю, что это и в каком контексте. Есть холодный фарфор, но чай из него не пьют. Была вскрыта коробка с пирогом. К чайному аромату добавился и запах свежей сдобы и черничной начинки. Наслаждаясь мгновением и вкусовыми изысками, Марстон подумал, что еще несколько таких чаепитий, и он сделает Энн предложение, которого та, несомненно, ждала от него, хотя и не подавала виду. Цветы, Ратуша, мэр с иридиевой цепью градоначальника на фрачной груди, свадебный марш Майкферсона и игристое вино в кругу немногих друзей.

Ради такого события, пожалуй, прилетит даже старый друг Себастиан, хотя тот не слишком любит посещать Западный Дистрикт, который кажется ему излишне чопорным и холодным. Себастиан Горн служил капитаном аэрожабля «Северная Заря», и Марстон был ему всегда рад. Раз в полгода он получал от своего летающего друга пространные, написанные витиеватым слогом многостраничные письма. Себастиан писал, что тоскует о тех благословенных временах, когда они с другом Фредом сиживали у костра в полярной пустыне, куда в те времена еще не добрались неутомимые строители мирового города, наперебой пересказывая уморительные, хотя уже изрядно длиннобородые анекдоты.

У друга Фреда были несколько иные воспоминания о той вынужденной робинзонаде. Они с Себастианом и его командой потерпели кораблекрушение, наткнувшись при посадке на торос высотою с Ратушу Полиглоба. Сигнал бедствия, посланный светотелеграфом, должен был достигнуть ближайшего обитаемого квартала только через два дня, а температура опускалась порой до сорока градусов по Абсолютной шкале. Для жизнерадостного капитана это было сродни бодрящей утренней прохладе, а Марстон, однако, жестоко страдал от холода. Светосилу, которой их снабжал единственный не пострадавший при аварии накопитель, они экономили, поэтому для обогрева использовали залежи местного каменного угля.

Вернее, не залежи, а громадные столбы, из которых уголь приходилось вырубать самодельной киркой. Да, посиделки у костра случались. И Себастиан на самом деле рассказывал другу Фреду бородатые анекдоты, чтобы отвлечь его от мрачного созерцания красного солнца, которое едва просвечивало сквозь ледяной туман и совсем не давало тепла. Воспоминание это было столь явственным, что на мгновение Марстону почудилось, будто ветер промерзшей пустыни проник в теплый кабинет. Он поневоле зябко передернул плечами и поспешно отхлебнул изрядный глоток восхитительно горячего чая.

— Что с тобой, милый? — ласково осведомилась мадам Хендриксон.

Марстон изумленно взглянул на нее, словно впервые увидел.

— Ты что-то спросила, Энни?

— О, я много чего хотела спросить, — отозвалась та, обиженно надув губки, — но ты, похоже, витал в облаках.

— Ты почти угадала, милая. Прости, пожалуйста, я кое о чем вспомнил.

— О чем же? — совсем уж неприветливо спросила мисс Хендриксон. — Уж не о пирамидке ли?

Это было так неожиданно, что Марстон поперхнулся чаем.

— Что-о?! — просипел он, едва прокашлявшись. — Откуда, Энни, ты знаешь о…

— Во имя Хранителя, Фред! — воскликнула она. — Да кто не знает о пирамидке Марстона?!

Марстон осторожно поставил на стол чашку с недопитым чаем, выпрямился, стараясь отодвинуться от стола.

— Я, например, — холодно произнес он и добавил: — Знаешь что, Энике-Бенике, пересядь в другое кресло. Мне нужно позвонить.

— Энике-Бенике? — фыркнула мисс Хендриксон, освобождая хозяйское кресло. — Что за дурацкое прозвище!

— Прости, — пробормотал Марстон, усаживаясь на свое место и пододвигая к себе лакированный ящичек телефора.

Он набрал номер, знакомый с детства. Трубку взял садовник.

— Усадьба мадам Хендриксон, — произнес он, подслеповато щуря потускневшие глазки в крохотное зеркало экрана со своей стороны. — Садовник Бартоломью Грегсон у аппарата. С кем имею честь?

— Бартоломью! — почти выкрикнул в трубку Марстон. — Это Марстон.

— Рад вас слышать, господин Марстон. Чем могу помочь?

— Скажи, Бартоломью, мадам дома?

— Да, — откликнулся тот. — Она в оранжерее. Пригласить к аппарату?

— Это точно, Бартоломью? — переспросил хозяин «ФУНКЕРОВ», понимая, что ранит самолюбие старого слуги. — Ты ничего не путаешь?!

— Не путаю, господин Марстон. Пригласить мадам Хендриксон?

— Не нужно. Благодарю, Бартоломью! Извини. — Марстон положил трубку, стараясь не смотреть гостье в глаза. — Это что, розыгрыш? — спросил он.

— Разумеется, милый! — откликнулась мадам Хендриксон. — Мы с Бартоломью решили над тобой подшутить.

— Допустим, — кивнул Марстон. — Допустим, ты, Энн, плохо разбираешься в психологии старых слуг и не знаешь, что они органически неспособны лгать, разыгрывать или шутить, тем более когда речь идет о господах, но тебе ли не знать своего детского прозвища Энике-Бенике, на которое ты перестала обижаться еще в старших классах гимназиума?

— А я и не обижаюсь, милый! — как ни в чем не бывало сказала она. — Просто сейчас оно показалось мне не слишком уместным.

— А мне показалось, что ты сегодня услыхала его впервые, — проговорил Марстон, пытаясь припомнить, где он последний раз видел свой импульсный лучемет Смита — в выдвижном ящике стола или в сейфе? Да и заряжен ли он?

Владелец «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН» почти не сомневался, что в облике мадам Хендриксон в магазин опять проник чужак, вот только не мог в толк взять, для чего. Зачем весь этот жуткий маскарад с переодеванием в чужую кожу?!

— Это не так, милый, — продолжала делать вид, что все в порядке, «мадам Хендриксон». — Впрочем, ты можешь мне не верить, но… надеюсь, мы сумеем обойтись без эксцессов?

«Если лучевик в ящике, — подумал Марстон, не обращая внимания на явственно прозвучавшее предостережение, — мы еще посмотрим, кто из нас веселее шутит».

— Давайте прекратим эту игру, мадам… не знаю, как вас там, — сказал он вслух. — Кем бы вы ни были, актриса из вас никудышная. Энн ни за что не пришла бы ко мне с пирогом в разгар торгового дня. И она никогда не называет меня «милым». А если и этих… мелочей недостаточно, я ведь опять могу перезвонить Бартоломью и все-таки пригласить мадам Хендриксон к аппарату!

— Ладно, ваша взяла, господин Марстон, — произнесла та вдруг огрубевшим голосом. — Я не мадам Хендриксон. Более того, я не женщина. И не человек.

Глава третья

Келли-разведчица

Беспокойство мадам Эйлер вполне можно было понять. Сгустились осенние сумерки. Лишь далеко на окраине квартала дотлевал закат, отражаясь в стеклянном куполе Вокзала Снов. Муж только что вернулся с работы и опять ушел. А дочь, надо полагать, задержалась у кого-то из подружек. В последнее время Келли что-то слишком увлеклась этими функерами. За уши ее не вытащишь. Может, стоит уговорить Густава, чтобы он купил какой-нибудь простенький, чтобы дочка играла дома? Правда, в последнее время муж стал задумчив, а иногда даже нелюдим. Что с ним происходит, мадам Эйлер не понимала, а вопросов не задавала. Так уж была воспитана. У мужчин свои дела, у женщин свои. Вот только где шлындает эта несносная девчонка?

Если бы Флора Эйлер знала, где шлындает ее гимназистка-отличница, она бы упала в обморок. Однако в воображении добропорядочной матери рисовалась благостная картинка. Келли сидит в чистенькой уютной детской своей гимназической подружки в окружении кукол и котят, на окнах — легкие кружевные занавески, а на ковре — изящные механические игрушки, танцующие старинный гавот под простенькую мелодию, которую вызванивают крохотные колокольчики и молоточки…

С низкого кирпичного свода, под которым не всякий взрослый смог бы разогнуться в полный рост, капала вода. Луч светосильного фонаря метался по стенам, отблескивая в фестонах паутины, которая медленно колыхалась под черными отверстиями воздуховодов. Келли двигалась быстро и бесшумно, как полагается разведчице, и вместе с тем не сводя внимательного взгляда с бесконечных черных змей, что вились вдоль штрека. Она осматривала силовые жилы, стараясь не пропустить ни малейших признаков кремниевой чумы. Чтобы попасть в этот тоннель, бедовой девчонке пришлось пройти долгий путь, ради которого она сменила скучное гимназическое платье, серые теплые чулки и уродливые туфли на кожаные штаны, куртку и крепкие башмаки с высокой шнуровкой. Для переодевания у нее был особый закуток в доме, о существовании которого не подозревала даже мама. В этом же закутке Келли хранила удобный ранец, прошитый металлическими нитями, в котором лежал фонарь, моток веревки, пояс с метательными ножами и разная другая мелочь.

Только в этой экипировке юная Келли Эйлер чувствовала себя счастливой и свободной. Переодевшись, она переставала быть послушной дочерью, примерной гимназисткой и вообще пай-девочкой. Она становилась Келли-разведчицей, грозою кремниевой чумы, «людей кремния», ну или хотя бы кремрыс. О последних знали только юные разведчики и почему-то не спешили поделиться этим знанием со взрослыми. Может быть, боялись, что те запретят им шастать по штрекам, эстакадам, виадукам и прочим местам, мало подходящим для детей? А может быть, думали, что им не поверят и перестанут доверять добытым юными разведчиками сведениям? Ну или, может быть, потому, что хотели оставить что-нибудь для себя. Ведь это так интересно, высмотреть поблескивающую чешуйками слюды тварь и одним броском пригвоздить ее метательным ножом к осклизлой стене.

Сами по себе кремрысы были существами безобидными, даже пугливыми, но они прогрызали оболочку светосиловых жил, делая их доступными для кремниевой чумы. Именно поэтому разведчики считали своим долгом уничтожать их, внося свой вклад в борьбу с заразой. Конечно, Келли мечтала о схватке с самими «людьми кремния». Уж для них бы она ножей не пожалела. Отомстила бы за покалеченную ногу дяди Бриджа и уж тем более за смерть дяди Постума. Юная разведчица больше всего боялась за отца. Когда он со своей группой уходил на охрану чистильщиков, Келли истово молилась Хранителю Древа, чтобы он защитил папу, хотя особой набожностью не отличалась. И когда Густав Эйлер возвращался целым и невредимым, она обязательно привязывала самую красивую ленточку к домашнему Древу.

Послышался шорох. Келли замерла на месте, прислушалась. Шорох повторился. Разведчица положила правую руку на пояс, нащупав рукоять ножа. Теперь все решали мгновения. Кремрыса вела себя осторожно как могла, но ее выдавали слюдяные чешуйки, из которых состояла ее шерсть. Когда она двигалась, чешуйки терлись друг о друга, издавая шорох и еле слышный треск. Точно такой же треск издают волосы, стоит их потереть стеклянной палочкой или причесать черепаховым гребнем. И если, вынимая нож, прикоснуться к тушке кремрысы голой рукой, то ее неприятно тряхнет неведомой силой, образующейся в чешуйках. Вот из-за этого потряхивания юные разведчики и ненавидели этих грызунов. Келли, как будущую госпожу инженера, очень интересовала эта таинственная сила. Нельзя ли ее как-то использовать?

Кремрыса решила рискнуть и бросилась прямиком через световое пятно, образованное лучом фонаря. Ослепленная им, она замерла посредине пятна, и чешуйки ее вспыхнули, словно гирлянда праздничного дерева. Это было так красиво, что метательный нож юной разведчицы остался в чехле. Келли вдруг расхотелось убивать это дивное существо. Девочка почувствовала, что кремрыса ее не очень-то боится, наоборот — она рада источнику света, который столь редок в запутанном лабиринте коммуникационных штреков города. Чтобы проверить свое предположение, Келли чуть-чуть сдвинула луч фонаря в сторону. Чешуйчатое создание последовало за ним. Кремрыса явно не хотела покидать освещенное пространство. Это нужно было осмыслить.

«Что я о них знаю? — думала разведчица, когда кремрыса наконец шмыгнула в одной ей ведомую дыру. — Что светопроводы грызут? А почему грызут? Потому что светом питаются. Конечно, вред приносят, но… не виноваты же. А что, если изловить одну? Сделать для нее клетку, и пусть живет под лампионом. Заодно можно будет изучить и эту трясучую силу, что от нее исходит…» Эта идея так понравилась Келли, что она тут же начала придумывать ловушку для кремрысы. О том, как отнесутся к появлению странной твари дома, юная разведчица не беспокоилась. У нее, в конце концов, своя комната. Мама, конечно, ворчит, что дочка вечно тащит в дом всякий хлам, но должна же быть у человека свобода?

Нужно сделать маленькую клетку с лампиончиком. Кремрыса побежит на свет, проберется в клетку, а дверца — хлоп! — и закроется. Келли продолжала путь, продумывая на ходу детали конструкции. Все-таки не зря она метила в инженеры, руки у нее росли откуда надо. Все бытовые устройства в их с родителями квартирке чинила она. И не потому, что папа не умел или ему было некогда, просто Келли любила возиться с отвертками, кусачками, плоскогубцами и прочими инструментами. Кроме того, она не просто чинила сломанное — она понемногу усовершенствовала домашние механизмы, чтобы светосила не расходовалась понапрасну. В отличие от большинства жителей Полиглоба, больших и малых, она не верила, что источники света неисчерпаемы.

Учебники не давали внятного ответа на вопрос, что именно является источником светоносной силы. В основном они содержали туманные рассуждения о мощи Хранителя Древа, питающей Вселенную. Келли надеялась найти ответ в светотехнических справочниках отца, но там об источниках света не было ни слова. Конечно, далеко не весь свет циркулировал в силовых коммуникациях. Было еще солнце. Луна. Звезды. Однако сияние этих светил пропадало даром. Никто еще не додумался, как собрать их свет и заставить его работать. Следовательно, они не могли быть источниками той силы, что питала машины мирового города, освещала и обогревала его дома. Откуда же тогда взялась эта сила? Может быть, ее источник создан людьми?

Это все было так сложно, что у Келли не хватало терпения долго думать об этом. Мысли ее привычно соскользнули к мечтам о звездном корабле, который она когда-нибудь построит. Он будет огромным-преогромным. Больше самого большого аэрожабля. На нем к звездам сможет полететь население целого квартала. Мама, папа, сама Келли. Еще она возьмет госпожу Малкольм, она добрая. И дядю Бриджа, хотя он и калека. И Бисс, и Дика, и Питера, и Мэри. На корабле будут огромные накопители света. И когда все, кого она возьмет на борт, устроятся в удобных каютах, капитан Келли Эйлер повернет рычаг и откроет заслонки. Ослепительные снопы света вырвутся на свободу и начнут толкать корабль вверх и вперед, все быстрее и быстрее…

Впереди блеснул свет. Келли насторожилась. В штреках не было лампионов. Разведчики и смотрители использовали ручные фонари. Следовательно, сиять здесь могли только места повреждений силовых линий. Вдоль каждого светопровода висели бирки с номерами участков. При обнаружении повреждения достаточно было только записать, на каком из пронумерованных отрезков образовалась прореха. Келли совсем уж было собралась присмотреться к номеру на ближайшей бирке, как услышала голоса. Штрек в этом месте изгибался почти под прямым углом, и потому голоса звучали приглушенно. В первое мгновение юная разведчица испугалась. Хорошо храбриться, когда настоящих «людей кремния» в глаза не видела, а каково с ними столкнуться нос к носу в темном подземелье!

Испуг прошел, и Келли подобралась к изгибу штрека настолько близко, насколько могла, и стала прислушиваться к голосам. И вот какой-то из них показался ей знакомым. Кажется, это был дядя Урсул, один из вождей подполья. Юная разведчица облегченно выдохнула. Можно выходить из укрытия, если здесь собрались главные подпольщики. Правда, непонятно было, почему они именно тут собрались, а не в штаб-квартире. Не может быть, чтобы у них здесь была штаб-квартира. Келли хорошо знала этот штрек. А вдруг что-нибудь случилось? Вдруг полиция разгромила настоящую штаб-квартиру? Только зачем? Ведь папа говорил, что ни полиции, ни Правительствующему Сенату нет никакого дела до кремниевой чумы. Зачем им тогда громить подполье?!

— Пора переходить к решительным мерам, — сказал дядя Урсул. — Они совсем обнаглели. Скоро не останется ни одного участка, не замеченного ими.

— Сами виноваты, — откликнулся кто-то тяжелым сиплым басом. — Надо действовать жестко! Застукали — ликвидировать на месте преступления! А мы все цацкаемся.

— Нельзя жестко, — вздохнул третий тонким, почти детским голосом. — Нам и так с большим трудом удается отвлекать внимание властей.

— Это потому, что вы жалеете денег, брат Поллак, — пробурчал бас. — Нашли на чем экономить. Чиновники любят кружочки из желтого металла, ну так дайте им столько, чтобы они навсегда забыли о нашем существовании.

— Вам легко говорить, брат Перси, — сказал Поллак. — Вы ни бельмеса не смыслите в финансах. Занимайтесь лучше своими каналами и обеспечивайте нас притоком…

И он произнес слово, которого Келли не поняла. Она осторожно выглянула из своего укрытия, ожидая увидеть собеседников, но в луче света, который вырывался, казалось, прямо из стены, никого не было. А голоса между тем продолжали бубнить.

— Братья, — мягко произнес кто-то четвертый, — хочу напомнить вам, что мы собрались здесь не для того, чтобы тратить время на пустопорожние споры. Мы должны обсудить создавшееся положение.

— Вы правы, брат Минстер, — сказал Урсул.

И двое других поддакнули ему.

— Дело не в том, что наши противники слишком уж… скажем, активизировались, — продолжал Минстер. — Они, в конце концов, всего лишь люди. Дело в том, что узлы и нити до сих пор не срастаются в единую сеть, а следовательно, не образуется головной узел. Что-то всерьез препятствует этому. Брат Урсул! У вас же налажена разведка! Дайте вашим… э-э… людям задание. Пусть прочешут всю уже существующую систему. Обратят внимание на наиболее проблемные узлы и нити. Тогда на основе их наблюдений можно будет составить подробную схему.

— Простите, брат Минстер, — перебил его Урсул. — Вы забываете, что моя разведка состоит из детей, которые по обнаружении узлов и нитей немедленно докладывают о них командирам боевых групп. Если поставить перед ними другие задачи, это может вызвать подозрения.

— Я же говорю, слишком цацкаемся, — пробурчал Перси. — Подозрения у них… Снять штаны и выпороть! А после порки велеть делать то, что от них требуется. Не подчинятся — выпороть снова.

— Да! — вспылил Урсул. — И развалить то, что было создано с таким трудом!

— Тише, тише, братья, — принялся увещевать их Минстер. — Мы опять отклонились от существа вопроса. Ваши затруднения, брат Урсул, мне понятны. Однако безвыходных положений не бывает. Не нужно вносить сумятицы. Скажите своим разведчикам, что схема необходима вам для разработки плана нанесения решительного удара по… кхм… кремниевой чуме.

— Великолепная идея, брат Минстер! — явно обрадовался Урсул.

— Я не понимаю, зачем нам этот головной узел? — пробурчал Поллак. — Нельзя, что ли, использовать утечку с разных узлов?

— Может, вы и разбираетесь в финансах, — ядовито откликнулся Перси, — но в… — снова незнакомое Келли слово, — ни бельмеса не смыслите. Головной узел канализирует множество разрозненных слабых потоков в один, но колоссальной мощности! Заполучив его, мы высосем из этого мирка все его силы, до последней капли!

— Да, это достойная цель! — согласился Поллак.

— То-то.

— Итак, брат Урсул, от вас требуется схема, — подытожил Минстер. — И чем скорее, тем лучше. Вы, брат Поллак, все-таки обеспечьте заинтересованность чиновников в нашем деле. Не жалейте желтых кружочков! Причем учтите, если раньше вы должны были закрывать этими кружочками полицейским и прочим чинам глаза на подполье, то теперь задача другая. Они должны «открыть» для себя подполье. Вы поняли меня, брат Поллак?

— Понял, брат Минстер.

Они замолчали. Келли не знала, как относиться к услышанному. Конечно, далеко не все сказанное она поняла, но ей не нравилось, как эти «братья» говорили о подполье. Они говорили о нем как о чем-то постороннем для них, чужом даже. И странно, что дядя Урсул не поставил их на место. Наоборот, он был согласен с этими «братьями». Как бы там ни было, следовало обо всем рассказать отцу. И немедленно! Даже если для этого придется прервать вылазку. Ведь если то, что она услышала, и впрямь враждебно делу борьбы с кремниевой чумой, то это гораздо важнее обнаружения очередного чумного нароста. Юная разведчица хотела было уйти, но таинственные и неприятные «братья» заговорили снова. Келли обязана была услышать все ими сказанное.

— Что-нибудь слышно от брата Протея? — спросил Поллак.

— Он вплотную подобрался к цели, — ответил Минстер.

— Я не понимаю, — раздраженно заговорил Перси, — что вы все так носитесь с этой штуковиной? Прямо молитесь на нее! Очередная игрушка. Этот, как его… функер. Развлечение для балбесов.

— А вам, брат Перси, известно, откуда берутся эти функеры? — осведомился Минстер.

— Нет! И знать не хочу! Поделки какого-нибудь мастерового.

— Поделки? — с иронией переспросил Минстер. — А вот брат Протей считает, что многие из них есть произведения высокоразвитого существа.

— Вот как? — изумился Урсул. — И как же они попали сюда, на эту захолустную планетку?

— В том-то и вопрос! — вздохнул Минстер. — Никто не знает, откуда берутся функеры, но нам хорошо известно, что многие из них наделяют своего владельца необыкновенными способностями. В том числе и эта, как выражается брат Перси, штуковина, которой намерен завладеть брат Протей.

Нет, это кто угодно, только не подпольщики, решила Келли. Это… От внезапной догадки у нее подкосились ноги. Конечно же, это «люди кремния»! Только кремневики могут так холодно и мерзко рассуждать о подполье. И дядя Урсул с ними. Выходит, он предатель! Скорее к отцу, предупредить! Юная разведчица сорвалась с места. Она не видела, как сквозь щель в стене, откуда падал свет, просочились гибкие червеобразные существа и заскользили во тьме. К счастью для Келли, в противоположную от нее сторону. Сама же она во все лопатки мчалась к выходу из штрека, который полого поднимался к поверхности. Не прошло и получаса, как юная разведчица вырвалась из затхлой тьмы тоннеля на вольный осенний воздух.

Здесь она перешла на шаг. Не стоило привлекать к себе лишнего внимания. На Западный Дистрикт Полиглоба опустилась ночная тьма. Цепочки огней оплели ее праздничными гирляндами. Келли быстро вскарабкалась на транспортную эстакаду. Гремя железными колесами, подкатил поезд. С шипением раздвинулись двери. Девочка вошла в вагон, бросила монетку в щель билетного ящика, оторвала бумажную полоску. Села к окну. Поезд громко загудел и отошел от платформы. Городские огни за окнами слились в слепящую полосу. Стукнули двери межвагонного тамбура, вошел человек. Юная разведчица мельком взглянула на него и обомлела: это был дядя Урсул. Вождь подполья. Предатель. Оборотень. Кремневик.

Он не обратил внимания на девочку в кожаном костюме и с ранцем на коленях, за что Келли возблагодарила Хранителя Древа. Она даже забыла о том, что дядя Урсул не знает ее в лицо. Ведь задания разведчикам он давал не лично, а через командиров боевых групп, то есть в случае с Келли Эйлер — через ее отца. И все же юной разведчице было страшно. Это ведь не в безобидных кремрыс ножи метать. Это противник посерьезнее. Уняв дрожь, Келли успокоилась. На то она и разведчица, чтобы находиться рядом с врагом, не выдав себя ни словом ни жестом. Вот он сидит всего-то в двух шагах, а не подозревает, что уже разоблачен. Не пройдет и часа, как подпольщики через Густава Эйлера узнают правду о нем. А когда узнают, то… Здесь Келли поняла, что плохо представляет дальнейшие действия подпольщиков.

Громкоговоритель объявил станцию Вокзал Снов. Оборотень-кремневик поднялся и вышел из вагона. Как ни крепилась юная разведчица, а почувствовала облегчение, когда его высокая сутулая фигура осталась на ярко освещенной платформе, едва поезд отошел от нее. Через две станции покинула поезд и Келли. Громыхая башмаками по переходным мостикам, она бегом добралась до решетчатой формы, вдоль которой сновали вверх и вниз клетки элеваторов. Пришлось подождать. Наконец клетка опустилась. Юная разведчица ворвалась внутрь и едва дождалась, покуда эта громыхающая конструкция вскарабкается на нужный уровень. Никогда еще Келли так не хотелось вернуться в свою маленькую, не слишком удобную квартирку. Она было сразу кинулась к входной двери, но вовремя опомнилась. Ведь мама никогда еще не видела ее в экипировке разведчицы. Открыв потайную дверцу, Келли юркнула в закуток и начала сдирать с себя кожаные доспехи.

Когда раздался скрежет ключа в замочной скважине, мадам Эйлер, вытирая руки передником, кинулась в прихожую. Вернулась дочурка! Наконец-то! На радостях Флора даже не обратила внимания, что дочь вся какая-то всклокоченная. Обычно аккуратно причесанные волосы торчат из-под вязаной шапочки, пальтишко застегнуто криво, а пальцы измазаны сажей. Келли не дала матери опомниться. Быстро сняла пальто, шапочку и туфли, кинулась на кухню, потом в комнату родителей.

Не обнаружив там никого, рванула дверь ванной. Потом посмотрела на ошарашенную ее метаниями мадам Эйлер и едва ли не выкрикнула:

— Мама, а где отец?

— Ушел куда-то, — пролепетала Флора. — Умылся, переоделся и ушел.

— А когда вернется, не сказал?

— Нет. Да он никогда и не говорит, куда уходит.

— Ну что же это такое, — чуть ли не плача, простонала Келли. — Когда он нужен, его нет дома!

— Да что случилось-то?! — всполошилась мадам Эйлер. — Зачем он тебе срочно понадобился?

Пристально поглядев на мать, которая не на шутку встревожилась, юная разведчица поняла, что перегнула палку.

— Ничего, мама, — проговорила она успокаивающе. — Просто мне хочется его спросить об одной вещи. Тебе это неинтересно.

Глава четвертая

Все вы — оборотни

Марстон рванул на себя ящик стола.

— Если вы ищете это, — вкрадчиво произнес двойник мадам Хендриксон, — то напрасно.

Он показал хозяину лавки старый, потертый, с потускневшим от многочисленных выстрелов стволом, импульсный лучемет Смита — похожую на металлическую раковину коробку с широким раструбом. Внутри этой раковины вращался в особой магнитной ловушке луч света. Стоило нажать на гашетку, как он со страшной разрушительной силой вырывался наружу. В своих странствиях в поисках диковин по отдаленным кварталам мирового города Марстону иногда приходилось использовать эту игрушку для самозащиты. И вот теперь она была в руках врага.

— Ваша взяла, — упавшим голосом пробурчал Марстон. — Давайте уж тогда ближе к делу.

— Этот подход мне нравится больше, чем стрельба из лучеметов и прочие эскапады.

— Прежде всего представьтесь.

— У существ моей расы, — отозвался гость, — нет имен в вашем понимании.

— Как же к вам обращаться?

— Зовите меня Протеем.

— Хорошо, господин Протей. Не могли бы вы продемонстрировать свой настоящий облик? Мне неприятно, что вы заимствовали внешность моей… знакомой.

— И не только внешность, — уточнил чужак, — но и кое-что из воспоминаний.

— Тем более.

— Видите ли, господин Марстон, — сказал его собеседник, — у нас нет определенного облика. Мы можем быть кем угодно. — Едва он произнес эти слова, как лицо, руки, фигура мадам Хендриксон начали неуловимо меняться. Через мгновение перед Марстоном сидел его брат Джекоб, плотный высокий брюнет в темно-синей униформе Корпуса Глубокой Разведки. — Такой облик вас устраивает?

Марстон покачал головой.

— Хорошо, — согласился Протей. — Тогда вот так.

Теперь перед Марстоном сидел давешний щеголь в модном костюме.

— А тот… немой старик… тоже принадлежит к вашей расе? — полюбопытствовал Марстон.

— Собственно, это тоже я, — отозвался гость.

— Понимаю. Так что же вас ко мне привело, господин Протей?

— Как вы, должно быть, уже поняли, пирамидка Марстона.

— Да. Ваши предыдущие воплощения тоже талдычили о ней, но я могу лишь повторить то, что им сказал: у меня нет того, что вы ищете. Да и услышал я о ней сегодня впервые.

— Возможно, возможно, — пробормотал Протей. — Пирамидку эту нашел ваш прадед Филипп Марстон. Нам известно, что он никогда не пытался ни продать, ни обменять ее. Да и подарить тоже. И вполне понятно почему.

— Почему?

— Вам, пожалуй, лучше этого не знать.

— Позвольте уж мне решать, что для меня лучше.

— Во всяком случае, я вам этого не скажу.

— Тогда разговор окончен. Убирайтесь, покуда я не вызвал полицию.

— Погодите, — сказал Протей. — Не будем ссориться. Давайте поговорим о возможной оплате.

— Ваши деньги меня не интересуют.

— Допустим, господин Марстон, — не стал спорить чужак. — Однако я уполномочен предложить вам нечто большее.

— Что же? Алмаз размером с Ратушу? Поезд, под завязку набитый редкоземельными элементами?

— Знание, господин Марстон. Знание, которое само по себе принесет вам миллионы.

— Например?

— Вы иронизируете, как будто владеете не одним-единственным магазинчиком, а целой сетью лавок, — продолжал Протей. — Ведь кто вы сейчас, господин Марстон? Старьевщик, полжизни таскавшийся по Полиглобу, рывшийся в мусорных кучах, скупавший в местных лавчонках, столь же захудалых, как и ваша, никому не нужный хлам, большую часть которого не стоило и тащить сюда. А теперь вы втюхиваете этот хлам доверчивым покупателям, не имея ни малейшего понятия, для чего он когда-то предназначался.

— Удивили, — хмыкнул Марстон. — Об этом никто не имеет понятия.

— Ошибаетесь.

— Ну так попробуйте меня разубедить.

— Нет ничего проще! Вот там у вас на витрине выставлены оборотные зверги. Довольно дрянные, следует заметить… Дешевые вторички. А вы знаете, что такое зверги на самом деле?

— Просветите.

— Карликовые звезды, сжатые до размеров спичечной головки!

— Я слыхал о такой гипотезе.

— Это не гипотеза, а поразительная для ваших ученых догадка, — снисходительно пояснил Протей. — Они могли бы пойти и дальше, но им помешало заблуждение, что столь крохотные звезды должны обладать чудовищной массой.

— А разве нет?

— Нет. Потому что, сжавшись до сверхмалых размеров, зверги утратили некоторые свойства сверхмассивных объектов. Закон возрастания дефицита массы при достижении определенного предела…

— Ну допустим, — нетерпеливо перебил его Марстон, который, признаться, мало что понял. — Однако это все научные материи. Пока не вижу, как из этого знания можно извлечь миллионы.

— Я сказал уже, что зверги утратили львиную долю своей массы, но в природе ничего не исчезает бесследно. Масса сверхмалых карликов перешла в светосилу. И даже ваши жалкие вторички заряжены ею настолько, что можно растопить последние ледники на вашей планетке и заодно испарить океаны. А представьте, что произойдет, если эту силу обратить во благо?

— Представил. Выглядит заманчиво, — отозвался Марстон. — Хотя это ваше утверждение требует проверки. Чем еще удивите?

— Вы продали мне сферомуты, даже отдаленно не догадываясь, что это такое на самом деле.

— Вы о золотых шарах с Лебяжьего рынка?

— Вот видите, вы даже не знаете, что это не золото, — вздохнул Протей. — Сферомуты сделаны из металла, родственного ртути. Когда-то их использовали как развивающую игрушку, дающую наглядное представление о мышлении как части общего обмена вещества во Вселенной. Для вас же это просто фокус, способный на минуту развлечь гостей на вечеринке…

— Ну хорошо, господин Протей, — оборвал его Марстон, которому стал невыносим поучающий тон оборотня, не слишком-то щепетильного в вопросах элементарной этики. — Говорить вы, я вижу, мастер, но пока это все слова. Ни одного настоящего доказательства вы не предоставили.

— Доказательства? — переспросил гость. — Ну что ж, будут вам и доказательства. Знаете, я вас, пожалуй, на время покину. Подумайте хорошенько. Вы же деловой человек, господин Марстон. Пощупайте товар, попробуйте его на зуб.

Оборотень поднялся, аккуратно положил лучемет на стол и стремительно вышел из кабинета.

— Пропади ты пропадом с твоими предложениями, — пробурчал Марстон, хватая коробку с остатками пирога и запихивая ее в мусорную корзину.

Сидеть в кабинете он не мог. Достал из ящика стола потертую подмышечную кобуру, нацепил, сунул в нее лучемет. Надел поверх пиджак, чтобы не смущать Альберта видом оружия. Вышел в торговый зал.

— Вам что-нибудь нужно, хозяин? — осведомился слуга.

— Да, Альберт, — откликнулся Марстон. — Я решил узнать, не было ли покупателей, пока мы… мы с мадам Хендриксон пили чай.

— Никого, сэр, — сообщил тот.

— Хорошо, Альберт. В таком случае сегодня мы больше не работаем. Будь любезен, отнеси в башню номер пятьсот семнадцать, в квартирный блок тысяча тринадцать записку для Густава Эйлера, смотрителя-наладчика. После чего можешь быть свободен до завтрашнего… Хотя нет. Завтра выходной. Тогда до послезавтра.

— Благодарю вас, хозяин! — Слуга поклонился. — Я только наведу порядок.

Он показал на все еще рассыпанные по прилавку циркониты.

— Не нужно, Альберт. Я сам. — Марстон быстро нацарапал несколько слов на обороте квитанции и протянул ее слуге. — Хорошего выходного!

— И вам, хозяин! До послезавтра, господин Марстон!

Вновь оставшись в одиночестве, чтобы унять расшалившиеся нервы и осмыслить ситуацию, Марстон принялся было вышагивать между витринами и стеллажами. Он всегда так поступал, когда требовалось обдумать что-нибудь важное, но, сделав несколько шагов, понял, что таким способом нарастающую тревогу ему не заглушить. Впервые в жизни Марстону стало неуютно в собственной лавчонке. Диковины, которые раньше были ему друзьями, молчаливыми и болтливыми, прекрасными и неказистыми, веселыми и мрачными, теперь оказались вовсе не теми, за кого себя выдавали столько лет. Затаившись в своих коробках и ящиках, на стеллажах и витринах, они в любое мгновение могли изменить облик, словно бесчисленные оборотни Протеи — пришельцы из неведомых миров.

«Что ж вы так? — с горечью думал Марстон. — Столько лет я собирал вас. Извлекал из пыли забвения, дарил вам вторую жизнь на радость и удивление людям. Пусть я мало, точнее, практически ничего не знал о вас, но разве вам со мною было плохо? И разве я отдавал вас в плохие руки? А вы в благодарность за мою заботу могли бы сами раскрыть свои тайны, не дожидаясь, когда придет чужак и разоблачит вас…»

Он машинально сложил в коробочку рассыпанные циркониты, бывшие в обиходе разумных двоякодышащих, некогда заселивших всю планетную систему далекой красной звезды, а затем бесследно исчезнувших. Циркониты служили этим полуамфибиям для выражения тончайших и изысканнейших чувств. С их помощью разумные двоякодышащие признавались в любви, клялись в дружбе, делились радостью созерцания предметов искусства и природных красот.

А вот этот дырчатый куполообразный предмет, обнаруженный в радужных джунглях четырнадцатой планеты голубого гиганта, не пропускающий через свои отверстия свет, но охотно пропускающий воду, вовсе не был своеобразным дуршлагом для промывки макарон, как могло показаться на первый взгляд, — это лишь часть прибора, который вымершие обитатели планеты, давно сорвавшейся с Древа Жизни, использовали в морской навигации.

Ну а вот эти висящие друг над другом без всякой видимой опоры серебристые обручи, способные расплавить пропущенный через них железный гвоздь, были весьма распространенным среди разумных обитателей чрезвычайно далекого шарового скопления спортивным снарядом. Дело в том, что переизбыток железа в организме для них аналогичен ожирению, и, дабы избавиться от него, эти меланхоличные металлоорганические гиганты изнуряли себя такими обручами по двести часов в сутки, кои на некоторых планетах этого скопления равняются шестистам часам.

Раздражение, вызванное бесцеремонным вторжением загадочного чужака, улеглось само собой. Марстон, как зачарованный школьник, бродил по собственной лавке, заново узнавая, казалось бы, знакомые до мельчайшей трещинки предметы. В глубине души он чувствовал, что в неслыханной щедрости предложенного ему вознаграждения кроется какой-то подвох, но не мог устоять перед искушением. Он уже хотел было кинуться в архив и отыскать в каталоге столь вожделенную для господина Протея пирамидку, как вдруг ему почудился шум, доносящийся из кабинета.

Выхватив из кобуры лучемет, Марстон бросился из торгового зала во внутренние помещения магазина. Распахнув дверь кабинета, он стал свидетелем странной сцены. Кабинет вовсе не был пуст. В кресле, где с полчаса назад сидел господин Протей в облике щеголя в делакроновом костюме, а еще раньше — фальшивая мадам Хендриксон, теперь расположилась черная бесформенная масса. А напротив нее, с предметом, напоминающим жезл древнего божества, стоял его старый верный слуга.

— Что это значит, Альберт? — спросил Марстон. — Откуда ты взялся? Я же тебя отпустил!

— Простите, хозяин, — смиренно отозвался тот. — Я уже собрался уходить, но перед уходом решил все-таки навести порядок в вашем кабинете, пока вы находились в торговом зале. Вошел и обнаружил это существо. Похоже, оно воспользовалось вашим отсутствием, чтобы обыскать ваш кабинет.

Марстон только сейчас заметил, что все в кабинете перевернуто кверху дном. Ящики стола выдвинуты, шкафы открыты, деловые бумаги разбросаны. Была даже вскрыта внешняя дверца сейфа, но внутренняя, к счастью, оставалась запертой. Теперь можно было не сомневаться, что коварный Протей сплавил простодушного владельца «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН», а сам тайком вернулся, чтобы без помех порыться в его кабинете. Что он искал? По всей вероятности, каталог. Если в магазине и впрямь есть или была когда-то пресловутая пирамидка, то в каталоге обязательно должны обнаружиться сведения о ней. Марстон вспомнил, что и сам готов был извлечь каталог из сейфа, чтобы найти настырному покупателю то, ради чего тот пошел даже на преступление. И если бы слуга не проявил несвойственное ему непослушание, неизвестно еще, чем бы эта история закончилась для его незадачливого хозяина.

— Что это у тебя, Альберт? — осведомился Марстон, показывая на жезл.

— Кадуцетр.

— Впервые слышу. Это оружие?

— Всего лишь парализатор, предназначенный для существ с децентрализованной нервной системой.

— То есть для тех, кто лишен головного мозга? — уточнил Марстон.

— Можно сказать и так, хозяин!

— Хм… А откуда он у тебя, Альберт?

— Это долгая история, сэр, — сказал слуга. — Я полагаю, для начала нам нужно определить судьбу вашего гостя.

— А что тут определять? — удивился Марстон. — Сдадим его в полицейский участок, пусть разбираются. Ведь мошенники по их части.

— К сожалению, сэр, все не так просто.

— Поясни!

— Видите ли, хозяин, существа, подобные вашему гостю, лишены индивидуальности. По сути, все они лишь часть одной-единственной сущности, распространившейся по Древу Жизни. Таким образом, ваш гость — одна из мириад внешних эффекторов единого сверхорганизма. Он способен действовать, но не мыслить самостоятельно. Образно говоря, парализовав его, я всего лишь прижег палец, а мозг сохранил свободу. Нам неизвестно, сколько еще таких эффекторов находится в Полиглобе.

Марстону стало неуютно в собственном кабинете. Он машинально сунул руку за пазуху, но не обнаружил лучемета в кобуре.

— Оружие у вас в левой руке, сэр, — напомнил Альберт, от которого не укрылся жест хозяина.

Слуга был прав. Видимо, растерявшись, Марстон переложил оружие из руки в руку. Почувствовав себя увереннее, владелец «ФУНКЕРОВ» спросил:

— Так что ты предлагаешь сделать с этим… эффектором, Альберт?

— Держать его парализованным, покуда вы не решите его судьбу.

— Каким же образом я могу ее решить?

— Вам виднее, хозяин, — отозвался слуга. — К сожалению, господин Марстон, волею обстоятельств вы оказались вовлечены в опасную ситуацию. Согласно своему долгу я буду защищать вас, но не могу гарантировать, что мне удастся свести риск для вашей жизни к минимуму.

— Даже так?

— Увы! Посему мне понадобится ваше содействие. Все-таки из нас двоих хозяин вы.

— Спасибо, что признаешь это, Альберт, — уныло пробурчал Марстон. — Но сдается мне, что для обыкновенного слуги ты слишком много знаешь. Где гарантия, что ты не окажешься еще одним из этих… внешних эффекторов?

— Гарантия есть, — ответствовал слуга. — Если я направлю кадуцетр на себя, вы увидите, что я останусь самим собой. Таким образом, вам не придется доверяться лишь собственной интуиции.

«И правильно, чего она сейчас стоит, моя интуиция?» — с горечью подумал Марстон, а вслух сказал:

— Хорошо, Альберт, я тебе верю… Но ты не ответил на мой вопрос.

— По инструкции я не обязан на него отвечать, хозяин.

— По какой инструкции?

— По инструкции Синдиката.

— Даже так…

— Именно так, хозяин! — Слуга приосанился. — Существует негласное правило: все слуги, служащие владельцам магазинов, подобных вашему, в обязательном порядке проходят специальную подготовку в Синдикате.

Это было новостью, но нельзя сказать, что совсем уж ошеломляющей. Марстон и сам проходил однажды инструктаж в квартальном отделении Синдиката Торговцев Редкостями. Прежде чем пустить найденную или купленную с рук диковину в продажу необходимо было определить, что та безопасна в хранении и использовании. Обладая необходимой подготовкой, каждую свою находку или приобретение Марстон подвергал всестороннему анализу. Предметы потенциально опасные либо не брал вовсе, либо сдавал куда следует для изучения и определения их дальнейшей судьбы.

Не сдал он только одну находку, на которую случайно наткнулся в величественных руинах древней столицы давно исчезнувшего государства, так называемой империи Южного моря. Под сводами громадного, почти не разрушенного здания Марстон надеялся обнаружить библиотеку: древние книги — самая лакомая находка для любого собирателя древностей. Книг в здании не оказалось, зато посреди круглого, покрытого вековой пылью возвышения, выполненного из розового с прожилками камня, он увидел ее.

Марстон уже догадывался, с чем имеет дело. Изображения находки, описание ее свойств и параметров многократно встречались в специальной литературе. И тем не менее, доставив вещицу в лавку, он немедля подверг ее исследованию. Установил, что с точки зрения безопасности данный артефакт совершенно безупречен. Он не меняет структуру окружающего пространства, не замедляет и не ускоряет времени. Свет проходит через него без малейшей задержки. Находка имеет положительную массу, а также обладает высокой прочностью.

Материал, из которого она изготовлена, искусственного происхождения, но какой именно, определению не поддается. Последнее обстоятельство исследователя нисколько не смутило. Половина предметов в его коллекции была выполнена из искусственных, неизвестной структуры и происхождения, материалов. У найденного им предмета было иное свойство, ни в каких справочниках не описанное. Марстон так никогда бы и не узнал о нем, если бы не дневники прадеда. В них Филипп Марстон подробно рассказал, что нужно сделать, чтобы ознакомиться с этим особым свойством этой находки.

— Хорошо, Альберт, — произнес Марстон. — Я в подсобку. А ты пока постереги нашего гостя. Когда же я вернусь, все-таки отнеси записку.

Покинув кабинет, он проник в особое помещение, куда никому не было доступа. Костеря себя за забывчивость, Марстон битый час переставлял с места на место многочисленные коробки, открывая их и перебирая содержимое. Наконец он наткнулся на футляр, обтянутый черной бархатистой тканью. Открыл. Внутри лежал сосуд, напоминающий флакон для духов, но внутри него были не духи и вообще не жидкость. Марстон несколько мгновений любовался на трепещущий в пузырьке красный язычок — частицу пламени давно погасшей звезды. Если верить дневникам старого Филиппа Марстона, склонного к поэтическим преувеличениям, эта частица была способна «высветлить любую тьму, разоблачить любые маски, сорвать любые покровы». Что в этом описании гипербола, а что истина, Марстону узнать пока не довелось. Может быть, теперь доведется? Тогда получится, что напрасно он грешил на свою интуицию.

Марстон спрятал бархатный футляр в карман, поднял крышку, чтобы закрыть коробку, в которой он нашел «красный язычок», но внимание его привлек едва уловимый блик. Он сунул руку в ворох упаковочной стружки, и пальцы его нащупали твердые прохладные грани. Оболганная интуиция подсказала ответ еще до того, как хозяин «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН» успел спросить ее, что это. В следующее мгновение на ладони Марстона лежала четырехугольная, правильной формы пирамидка. Совершенно прозрачная и холодная, словно выточенная изо льда. Рассматривая ее со всех сторон, Марстон никак не мог взять в толк, что нашел в этой безделке оборотень. Ради чего разгорелся весь этот сыр-бор с нашествием покупателей, превращениями, гипнозом, обещанием всеобъемлющего знания?

Реабилитированная интуиция вновь подсказала ответ. Вернее, способ его получить. Марстон поставил пирамидку на закрытую коробку. Опять вынул футляр, достал из него флакон с «красным язычком», поднес его к пирамидке. В полутемной подсобке словно раздался бесшумный взрыв. Фейерверк красок, звуков, ароматов и множества других неведомых обычному человеку ощущений захлестнул Марстона. Грохот слитных шагов марширующих легионов, идущих на завоевание Вселенной, благоговейное молчание коленопреклоненных рабов, разноцветные вспышки салютов в небесах сотен планет, шелест реющих знамен, стон сгорающих городов, рев стартующих кораблей опьянили скромного хозяина «ФУНКЕРОВ», будто неведомое зелье. Мозг его при этом начал работать необыкновенно четко и эффективно, но лишь в одном направлении: выстраивая планы захвата и удержания власти над народами плодов Древа Жизни. Подутратившие былую упругость от оседлой жизни мышцы Марстона налились железной силой. Кровь насытилась адреналином. Хотелось немедленно действовать, кропотливо и последовательно претворяя химерические прожекты мирового господства в жизнь.

Будь Марстон человеком иной породы, напористым и честолюбивым, он бы, наверное, поддался соблазну. Однако ему были дороже покой, беседа с добрым и умным другом, любование закатом солнца или чтение толстой, невероятно увлекательной и мудрой книги. Несмотря на то что в молодости Марстон много путешествовал, по природе своей он был домоседом. За последние пять лет он почти не покидал родного квартала. Лишь изредка, сидя в кресле-качалке на веранде старого дома, вполне лицемерно вздыхал, наблюдая за пролетающим аэрожаблем. И никакая сила не могла заставить его сменить эту тихую, по-своему счастливую жизнь на превратности борьбы за власть, к тому же чреватой неисчислимыми жертвами. Во всяком случае, Марстону хотелось в это верить. Он с видимым усилием спрятал флакон с «красным язычком» в футляр и несколько томительных минут стоял, прислонившись к дверному косяку, переводя дух и не решаясь вновь прикоснуться к проклятой пирамидке.

Глава пятая

Предатель подполья

Пока юная разведчица умывалась, пока мама кормила ее ужином, первоначальный порыв рассказать все отцу успел остыть. Нет, в папе Келли не сомневалась, но, если он поделится ее открытием с друзьями-подпольщиками, неизвестно, чем это кончится. Ведь оказался же дядя Урсул предателем, а вдруг они есть и среди других подпольщиков? Нет, лучше пока промолчать. А еще лучше — попытаться изобрести средство отличить предателя-оборотня от честного подпольщика. Поблагодарив матушку за вкусный ужин, юная разведчица отправилась в свою комнату, заваленную мотками светопровода, инструментами и разными запчастями от бытовых механизмов. Оглядев все это богатство, Келли попыталась представить, как могла бы выглядеть машинка, определяющая предателей, но ничего путного не представила.

Смутная картинка, в которую почему-то все время лезла кремрыса, рисовалась в воображении девочки: длинная палка, от прикосновения которой предателя встряхивает. Правда, непонятно было, как сделать так, чтобы встряхивало только кремневиков-оборотней, а не всех подряд. Нужно, чтобы у этой палки был какой-то чувствительный орган вроде носа. Чтобы размышлять было удобнее, Келли прилегла на тахту и не заметила, как уснула. Ей снилось, что она гонится за дядей Урсулом с длинной палкой наперевес. На конце палки вырос большой нос, который непрерывно принюхивался, шевеля ноздрями. Внезапно палка вырвалась из руки Келли и бросилась на предателя, с сочными шлепками молотя его носом по голове. Девочка засмеялась и проснулась.

Услышав голоса, она обрадовалась: папа вернулся! Однако ее тут же вновь стали мучить сомнения: рассказывать ему или нет? Пока она маялась, скрипнула дверь, и в ее комнату заглянул Густав. Жена сказала ему, что Келли хочет с ним о чем-то поговорить, но он не стал сразу спрашивать дочь об этом. Вряд ли речь шла о делах в гимназиуме. Скорее всего, его маленькая разведчица узнала что-то любопытное, но странное, и сгоряча хотела выложить все отцу, а теперь не уверена, стоит ли рассказывать. И если уж Келли сомневается, значит, речь идет не о каком-нибудь пустяке. Выходит, она узнала что-то действительно важное и признается в этом лишь в доверительном разговоре. А ведь и он, командир боевой группы квартала Густав Эйлер, тоже узнал сегодня нечто весьма важное.

— Не спишь, дочка? — спросил он.

— Не сплю, папа, — откликнулась девочка.

— Можно я тут у тебя посижу?

— Конечно, папочка.

Густав снял со стула моток светопровода, положил его на пол и уселся. Достал трубку, но раскуривать не стал. Не захотел дымить в комнате дочери. Келли заметила его нерешительность и сказала:

— Ты кури, папа! Мы потом проветрим.

— Спасибо, родная!

Отец кивнул и принялся не спеша набивать трубку табаком из кисета, с которым никогда не расставался.

— Как у тебя дела в гимназиуме? — спросил он.

— Все хорошо, папа, — откликнулась дочь. — По космографии шесть, по чистописанию пять.

— Умница!

Помолчали. Оба знали, что эта тема исчерпана, а приступать к настоящему разговору не решались. Ясный осенний день давно уже был съеден ночною тьмой. Похолодало. С неба посыпалась снежная крупка. Густав деликатно попыхивал трубкой. В теплом и затхлом воздухе комнатушки повисли сизые слои табачного дыма. Келли нравилось, когда отец курит. Может быть, потому, что при этом он никуда не торопился. А вот мама терпеть не могла табака. Поэтому Келли всегда старалась проветрить свою комнатушку до того, как мадам Эйлер почует дым. Она и сейчас вскочила, чтобы открыть форточку. Сразу потянуло холодком. В комнату ворвались снежинки. Келли вернулась к тахте, схватила и закуталась в зеленый в черную клетку плед.

— Был я сегодня у одного человека, — вдруг заговорил Густав. — Это господин Марстон, владелец магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ»…

Звякнул колокольчик. Альберт открыл дверь, запертую изнутри, впустил гостя и плотно задвинул засов. Магазин в неурочное время был закрыт для покупателей. Не до торговли было хозяину. Предстояло решить судьбу дневного посетителя, который все еще оставался в кабинете, обращенный кадуцетром в черную бесформенную массу. Пришедший вечером гость пока ничего об этом не знал. Он топтался в прихожей, сжимая в грубой мозолистой руке записку, которую несколько часов назад Альберт сам доставил по названному хозяином адресу. Все это время они вдвоем думали над тем, что им делать с господином Протеем, который не был ни господином, ни просто личностью. Старый слуга слегка приукрасил картинку, утверждая, что действует согласно инструкции Синдиката. Не существовало таких инструкций.

Конечно, Синдикат Торговцев Редкостями контролировал оборот редких вещей, диковин и функеров, и все люди, занятые в торговле ими, проходили инструктаж, но там понятия не имели ни о внешних эффекторах единого сверхорганизма, ни о самом сверхорганизме. А также о том, что Альберт Кнехт не совсем слуга. Он стал слугой по необходимости. Пришлось искать место, для того чтобы заработать на хлеб насущный, при этом оставаться неподалеку от дела, которому посвятил свою жизнь. Дело в том, что Альберт был ученым. И его научные интересы были связаны с тайными и темными силами, которые издревле паразитируют на Древе Жизни. Существовала древняя легенда о существе, зародившемся вместе со всей Вселенной и посвятившем свою бесконечно долгую жизнь обретению власти над нею.

Для того чтобы получить эту власть, существо сумело разделиться на бесчисленное множество физически с ним не связанных организмов-симбиотов, которые обладали настолько высокой молекулярной пластичностью, что научились принимать облик других обитателей Древа Жизни. Лишь Альберт Кнехт и сотрудники его лаборатории знали, что все это не легенда, а истина. Они даже создали кадуцетр — прибор, помогающий отличить внешние эффекторы распределенного сверх-организма от других живых существ. Однако научного триумфа не получилось. Кто-то донес в Правительствующий Сенат, что сотрудники лаборатории Кнехта впустую разбазаривают выделенные средства. Лабораторию закрыли, и всем ее сотрудникам, включая руководителя, пришлось искать другую работу.

Сам Альберт нанялся слугой к Фредерику Марстону. И неслучайно. Внешние эффекторы сверхорганизма были чрезвычайно падки на устройства, созданные разумными существами иных миров. По какому-то странному стечению обстоятельств многие из этих устройств попадали на эту планету, обитатели которой никогда еще не покидали ее. Ученый даже подозревал, что их сюда каким-то образом доставляли сами внешние эффекторы. Как бы там ни было, именно в лавках, подобных магазину Марстона, эти устройства и скапливались. Следовательно, рано или поздно один из эффекторов должен был явиться сюда. Не стал бы Альберт Кнехт открываться своему «хозяину» и демонстрировать кадуцетр, если бы тот был обыкновенным лавочником, но Фредерик Марстон помогал подпольщикам бороться с кремниевой чумой и теми, кто ее охраняет.

Ученый подозревал, что вся эта возня с наростами кремния на поврежденных участках светопроводов тоже связана с внешними эффекторами единого сверхорганизма, который паразитирует на любых источниках силы. И сегодняшнее пленение Протея могло стать необходимым шагом к разоблачению тайной деятельности темных сил в Полиглобе. Альберт решил воспользоваться случаем, тем более что Марстон пригласил к себе одного из подпольщиков. Определить судьбу Протея предстояло людям думающим, деятельным, неравнодушным к тому, что происходит. Покуда ждали прихода Густава Эйлера, ученый тайком от «хозяина» позвонил по телефору своим молодым коллегам, велев им собраться в заранее условленном месте и ждать его сигнала. Наконец подпольщик пришел.

— Проходите в кабинет, — сказал Альберт Кнехт, все еще оставаясь в образе слуги. — Хозяин ждет.

— Благодарю вас, — пробормотал наладчик.

Они прошли в кабинет господина Марстона, который держал своего «гостя» под прицелом кадуцетра. Увидев черную расплывчатую тушу в кресле, Густав Эйлер не испугался и даже не удивился.

— Кремневик! — воскликнул он, указывая на Протея. — Откуда вы его взяли?

— Сам явился, — пробурчал Марстон и кратко рассказал обо всем, что произошло в этот день в его магазине, а закончив, спросил: — Почему вы называете эту тварь кремневиком? Я думал, они такие же люди, как мы, только одержимые кремниевой чумой.

— Люди, да не совсем, — вздохнул Эйлер. — Оборотни они.

— Выходит, я не ошибся, — пробормотал Кнехт.

— В чем ты не ошибся, Альберт? — спросил Марстон.

— С вашего позволения, ординарный адъюнкт Кнехт, господин Марстон.

— Что же вы сразу не сказали!

— Я говорил вам, господин Марстон, что это долгая история, — напомнил ученый. — Впрочем, сейчас речь не об этом. Не время мериться званиями и должностями. Мы с вами теперь товарищи по борьбе. Это существо, — он указал на тушу в кресле, — чрезвычайно опасно, как бы мы его ни называли. «Кремневик», во всяком случае, звучит короче, чем «внешний эффектор распределенного сверхорганизма». Следовательно, так и будем его именовать. Гораздо сложнее понять, что нам делать с этим самым кремневиком.

— Сдать властям, — буркнул хозяин магазина, обескураженный тем, что его слуга оказался господином ученым.

— Я против, — сказал Густав. — Властям нет никакого дела до бесчинств кремневиков. Они даже ранения, полученные смотрителями, считают результатом несчастного случая. Они и смерть Хью Постума списали на его собственную беспечность.

— Поддерживаю господина Эйлера, — сказал Кнехт. — Власти закрыли даже мою лабораторию, где мы изучали природу кремневиков и изобрели кадуцетр, который сегодня позволил нам пленить это существо. Нет, господа, рассчитывать на официальную помощь нам не приходится.

— Думаю, нужно сообщить об этом хотя бы руководству подполья, — проговорил смотритель-наладчик.

— Сообщите, — кивнул ученый. — Однако пока суд да дело, мы с господином Марстоном тоже кое-что предпримем.

— У тебя… Простите, господин ординарный адъюнкт. У вас есть конкретный план?

— Есть, господин Марстон. Я созвонился с сотрудниками моей бывшей лаборатории. Они собрались вместе и ждут моего сигнала.

— Позвольте узнать, сигнала о чем? — уточнил владелец «ФУНКЕРОВ».

— Видите ли, господа, кадуцетр заряжен световой катушкой на десять часов непрерывной работы, — принялся объяснять ученый. — Когда заряд кончится, Протей освободится.

— Тогда я буду держать его на прицеле, — пообещал Марстон. — И если он попытается бежать, я, как вы изволили давеча выразиться, прижгу пальчик, только на этот раз окончательно.

— Это правильно, — согласился Кнехт, — но все время держать под прицелом лучевика вы его не сможете. Мы поступим лучше. Впрочем, мы должны отпустить господина Эйлера. Ведь ему нужно связаться со своим руководством.

— На этом они со мной распрощались, — закончил свой рассказ Густав.

Келли, которая внимательно его слушала, вскинулась.

— Как, ты говоришь, они его называли? — спросила она. — Ну этого кремневика в кресле.

— Протей, кажется, — пробормотал ее отец. — А почему ты об этом спрашиваешь?

— Ну так ведь они о нем и говорили! — воскликнула девочка. — Тот, который Поллак, спросил у того, который Минстер: «Что-нибудь слышно от брата Протея?» — а тот ответил: «Он вплотную подобрался к цели»…

— Постой! — перебил ее Густав. — О ком ты говоришь? Кто такие Поллак и Минстер?

— Приятели дяди Урсула! — ехидно заметила Келли.

— Ничего не понимаю, — нахмурился отец. — Рассказывай все по порядку.

И Келли во всех подробностях поведала ему о том, что узнала от кремневиков-оборотней. Выслушав ее, Эйлер стал мрачнее тучи.

— Это все меняет, — проговорил он. — Если уж и Урсул оборотень, то нельзя ручаться за остальных.

— Что ты имеешь в виду, папа? — спросила девочка.

— Ты свой человек, Келли, — откликнулся он. — К тому же разведчица. В общем, тебе я полностью доверяю.

— Спасибо, папа!

— Слушай внимательно. Если и остальные кремневики могут менять обличие, как им захочется, то теперь никому нельзя будет доверять. Даже мне.

— Тебе?! — удивилась Келли.

— Да, — вздохнул Густав. — Любой из них может принять мой облик.

— И мой?!

— Наверное. Хотя мне не хочется даже думать об этом.

— Как же тогда быть? — растерялась девочка. — Они же так всех нас облапошат.

— Если бы у нас были такие кадуцетры, какой есть у Марстона…

— Я уже думала об этом, — призналась Келли. — Еще до твоего прихода. Ну, что нужна штуковина, которой можно будет выявлять предателей. Правда, ничего не придумалось. Может, попросить этот кадуцетр у господина Марстона, разобрать его и посмотреть, как он устроен? Я бы тогда смогла собрать точно такой же…

— Да кто же его даст тебе разбирать, — отмахнулся наладчик-смотритель.

— Тогда я сама придумаю! — запальчиво выкрикнула девочка. — Или найду волшебную пыль, которая выдает черные замыслы.

— Ну это уж совсем сказка, — рассмеялся Густав. — Ложись спать! Завтра выходной, вместе что-нибудь придумаем.

— Хорошо. Ты только до утра никуда не выходи, чтобы тебя эти оборотни не подменили.

— Постараюсь не выходить, — пообещал отец. — А если все-таки выйду, то, когда вернусь, спроси меня о чем-нибудь, что знаем только мы с тобой.

— Здорово! — восхитилась Келли. — Я спрошу тебя о…

— Тс-с, — приложил он палец к губам. — Во-первых, не вопи так громко. А во-вторых, я не должен заранее знать, о чем ты меня спросишь.

— Я все поняла. Только и ты у меня спросишь, когда я вернусь откуда-нибудь.

— Спрошу!

— Доброй ночи, папочка!

— Доброй ночи, дочурка!

Доброй ночи не получилось. Правда, Келли спала как ни в чем не бывало, а вот ее отец глаз не сомкнул. Сегодняшний день все перевернул в его жизни, по крайней мере в той ее части, которая связана с подпольем. Раньше все было ясно — юные разведчики вроде Келли находили пораженные кремниевой чумой участки светопроводной сети, чистильщики обрабатывали их кислотой, боевые группы охраняли их от кремневиков, а руководители согласовывали действия всех подразделений подполья между собой, — а что сейчас? В комитете оказался предатель. Представить страшно. Урсул — и предатель. Однако это еще полбеды. Беда в том, что неизвестно, сколько их еще, этих оборотней, среди подпольщиков.

И самое страшное, что во все это втянута Келли. И раньше-то сердце было не на месте, когда она совершала свои вылазки, а теперь и вовсе не будет ему покоя. И ведь не отговоришь ее от этого. Не запретишь. Не запрешь дома. А если попытаться?! Тогда придется посвятить в тайну существования подполья и Флору. Это совсем уж немыслимо. Тогда все пойдет кувырком. Нет, это не выход. Нужно собрать парней, пока еще не поздно. Только что он им скажет? Поделится сведениями о Протее и Урсуле? А вдруг и среди них уже затесался оборотень? Нет, Келли права, нужен кадуцетр. Уговорить Марстона и его ученого слугу, чтобы дали эту штуку хотя бы на время попользоваться. Только для того, чтобы проверить каждого из парней, а после проверки договориться о паролях, по которым можно будет опознавать друг друга.

Густав понимал, что все это зыбко. Никакие пароли не защитят от оборотней-кремневиков. Кадуцетр всегда должен быть у подпольщиков. В каждой группе! А ведь Келли опять права. Эти штуковины нужно изготовить в достаточном количестве. Разобрать, изучить, как они устроены, и изготовить. Марстон должен понять. Ведь он и так помогает подполью деньгами, неужто откажет? Что это они там задумали сделать с этим Протеем? А-а, не его это дело. Пусть с ним ученые господа разбираются. Старый адъюнкт выглядит весьма решительным мужчиной. Тогда не с Марстоном, а с ним, господином Кнехтом, нужно говорить.

Надежда на благополучный исход успокоила Густава, и он уснул.

Выходной прошел замечательно. Мама наготовила вкусностей, а папа никуда не уходил, возился с ней, с Келли. Сначала они изобретали собственный кадуцетр, но ничего толком не изобрели, потом помогали маме по хозяйству. Вечером читали вслух по очереди. Келли уснула счастливой. Наутро папа ушел на работу, а Келли побежала в гимназиум, пообещав маме вернуться не слишком поздно. Обещание свое она выполнила, но дома не задержалась, привычно соврав матери, что собирается к подружке, у которой появился новый функер. На самом деле она переоделась в своем закутке в кожаные доспехи разведчицы и покинула дом. Если бы Келли спросили, куда она направляется, она бы не смогла ответить, даже если бы захотела.

Ее нынешняя вылазка не была обычным разведрейдом. Из головы юной разведчицы не шла мысль о волшебной пыли, с помощью которой можно было разоблачать оборотней, коль уж кадуцетр ей недоступен. Взрослые в волшебство не верят. Считают, что его не существует. А если и сталкиваются с чем-то чудесным, то всегда стараются подыскать ему какое-нибудь скучное объяснение. Дети же в волшебство верят. Даже такие, как Келли Эйлер, которая мечтает стать инженером. Будучи разведчицей подполья, она порой проникала в такие уголки, куда взрослые вовек не заглядывали, и знала, что есть в Полиглобе места, словно пронизанные если не волшебством, то уж точно чем-то не имеющим ничего общего с обыденным миром взрослых. В таких местах у Келли волосы на затылке шевелились и потрескивали, словно она их причесала черепаховым гребнем или прикоснулась к кремрысе.

Обычно Келли не решалась углубляться в такие места — мало ли что? Вдруг там клубятся кремневики-оборотни. Однако теперь ей стало не до страхов. Если нужно, она облазит каждый уголок, даже самый глубокий и страшный, только бы папа был в безопасности, а среди его друзей-подпольщиков не заводились предатели-оборотни. И вот сегодня юная разведчица решилась проникнуть в один из таких уголков, который раньше обходила стороной. Уж слишком явственно веяло оттуда той необъяснимой силой, которую, кроме как волшебством, и назвать-то ничем нельзя. Располагалось это таинственное место в подземельях Вокзала Снов. Правда, это очень далеко от дома, на границе квартала, но сегодня ей выбирать не приходилось.

Никто не знал, почему эту громадную станцию назвали Вокзалом Снов. Может, потому, что отсюда отправлялись дальние поезда, которые следовали в Восточный Дистрикт, то есть на другое полушарие планеты. В составе этих поездов были высокие двухэтажные вагоны с удобными спальными местами. Пассажиры этих вагонов значительную часть своего долгого пути проводили во сне. Отсюда и название. Келли мечтала, что когда-нибудь отправится в путешествие на таком поезде, в вагонах которого были мягкие диваны, уютные столики, красивые лампионы и занавески на окнах. Совсем как дома! Она много раз представляла, как они с мамой и папой отправляются в путь. Гудит локомотив. Мягко щелкают колеса на стыках рельсов. Качаются занавески. За окнами мелькают крыши, мосты, башни дальних кварталов, которых двенадцатилетняя гимназистка никогда не видела. Наверное, многие мечтали об этом и видели такое путешествие во сне.

Юная разведчица вышла из внутриквартального поезда и устремилась по переходной эстакаде к громадному зданию, остекленный купол которого уходил под облака. К верхним пилонам Вокзала Снов швартовались аэрожабли. Келли хорошо видела в свете прожекторов их серебристые туши. Из тоннелей под эстакадой могучие локомотивы вытаскивали вереницы двухэтажных вагонов с желтыми цепочками окон. На перронах толпилась нарядная публика. Слышались веселые и грустные голоса. Играл оркестр. Свистели кондукторы, приглашающие отъезжающих пройти на свои места, а провожающих — покинуть вагоны. Вся эта суета притягивала как магнит. В другой день Келли бы не преминула потолкаться среди счастливчиков, которые отправлялись в далекий путь, но увы, сегодня у нее была другая, менее привлекательная цель.

Глава шестая

Дерзкое «ограбление»

Этот суматошный день перевернул всю жизнь Фредерика Марстона с ног на голову. Все стало не тем, чем должно было быть. Посетитель оказался оборотнем, попеременно принимавшим облик разных людей, включая самых близких владельцу магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ», привычный товар — артефактами, неведомым образом доставленными из других миров, слуга — ученым человеком, ординарным адъюнктом, изобретателем оружия против кремневиков. И вот теперь не хозяин руководил им, а он хозяином. Как и обещал, Альберт связался по телефору со своими молодыми коллегами, и вскоре те ввалились в магазин говорливой предприимчивой толпой. Они без страха и особой неприязни осмотрели черное червеобразное существо, словно уже имели дело с ему подобными.

Молодые сотрудники Кнехта принесли с собой большой холодильный ящик, который работал от автономного источника света. Бережно уложив пленника в заиндевевшее изнутри вместилище, они подхватили ящик с четырех сторон за особые скобы и вынесли из магазина. Ученый слуга и его растерянный из-за стремительности разворачивающихся событий хозяин поспешили следом, погасив лампионы и тщательно заперев все замки. Еще перед приходом коллег ординарного адъюнкта было решено отнести плененного Протея в собственный дом Марстона, благо тот находился неподалеку.

Чтобы попасть туда, пришлось спускаться на элеваторе. И когда кабина поднялась на площадку перед магазином, из нее вывалилась кучка припозднившихся гуляк. Завидев скопление странных людей с большим ящиком, гуляки тут же принялись строить остроумные предположения о намерениях его обладателей. Насилу от них отделались. Эта встреча навела Марстона на невеселые мысли, что он волей-неволей вовлекается в некое сомнительное с точки зрения закона действо. Одно дело — тайком помогать деньгами подпольщикам, другое — возиться со всеми этими оборотнями, кадуцетрами и переносными холодильниками. Хорошо хоть, по пути к дому они не наткнулись на полицейского. Страж порядка наверняка заинтересовался бы содержимым большого ящика, который какие-то люди куда-то волокут ночью. То-то бы началась круговерть. А еще владельцу «ФУНКЕРОВ» не давало покоя то, что лежало у него в кармане.

К счастью, больше им никто не встретился. Элеватор спустил всю компанию на средний уровень города, где среди висячих садов, вдалеке от высотных башен — обиталищ простолюдинов простирался квартал людей, чей достаток был выше среднего. Марстон отворил двери своего дома и указал путь в подвал. Туда-то и был спущен ящик с чудовищным пленником. Ординарный адъюнкт Кнехт отпустил своих молодых коллег, за исключением двух человек — юноши и девушки, наказав остальным в любую минуту быть наготове. И покуда Марстон приходил в себя, принимал горячую ванну, переодевался в домашнее, его ученый слуга приступил к выполнению своих прежних обязанностей, от которых его никто пока не освободил.

И вскоре в камине уютно потрескивали дрова. Завывал в трубе ветер, под ударами которого порой вздрагивали оконные стекла. Даже не верилось, что днем было тихо и солнечно. Ночью поздняя осень словно окончательно вошла в свои права, с бешеной яростью осыпая эстакады, платформы и крыши Полиглоба снежной крупкой. Мастер на все руки, ученый слуга Альберт приготовил хозяину и двум его молодым гостям восхитительные стейки. А когда пустые тарелки были унесены, настал час для капельки горячительного и неспешной беседы. Гости Фредерика Марстона немного смущались и по преимуществу помалкивали, задумчиво глядя на отблески живого огня на стекле каминного экрана. Разглагольствовал в основном сам хозяин, пустившийся вдруг в воспоминания о своем давнем путешествии к Северному морю.

Увлекшись, он даже забыл о том, что в подвале его дома томится внешний эффектор распределенного сверхорганизма. Марстон уже перешел к описанию долины ажурных ледяных арок, когда уютную тишину вечера раздробил резкий телефорный звонок. Рассказчик вздрогнул и посмотрел на древние каминные часы. Вычурные стрелки сошлись на полуночи. В такое время нежданный звонок мог означать только одно — неприятности. Трубку, как заведено в солидных домах, взял слуга. Разговор был коротким, почти сразу Альберт позвал хозяина. Марстон извинился, поставил стакан с недопитым спиртным рядом с часами и отправился в домашний кабинет. Слуга молча протянул ему трубку. Марстон вгляделся в маленький экран, с которого на него безразлично взирало плоское лицо полицейского чина.

— Слушаю вас, — буркнул владелец «ФУНКЕРОВ».

— Господин Марстон? — официальным тоном осведомился чин.

— Да, это я.

— К сожалению, господин Марстон, у меня плохие новости.

— Что случилось?

— Ваш магазин попытались ограбить. Мы приняли все меры, но грабители скрылись. Надеюсь, они ничего не успели с собой прихватить.

— Я прибуду немедленно!

— В этом нет никакой необходимости, господин Марстон, — ответствовал полицейский. — Магазин опечатан. Там находится наш пост. К сожалению, мы вынуждены начать официальное расследование.

У пораженного известием владельца «ФУНКЕРОВ И ДИКОВИН» достало сил удивиться:

— Почему «к сожалению»? Разве это не ваша обязанность — ловить воришек?

— Расследование проводится на тот случай, если ваше имущество застраховано на крупную сумму, — пустился в туманные рассуждения чиновник, — или обнаружится какой-нибудь непорядок в фискальной отчетности. Всякое бывает, знаете ли. Иными словами, будьте любезны утром к девяти часам явиться в участок для дачи показаний.

— Каких показаний?! — взъярился Марстон. — О чем?!

Но в трубке уже раздавались короткие гудки, а экран погас.

— Как же так, Альберт? — пробормотал Марстон, забыв, что его слуга ординарный адъюнкт. — Мало того, что я, возможно, потерял свое имущество, меня, похоже, подозревают в попытке ограбления собственного магазина.

— Боюсь, хозяин, — отозвался Кнехт, — это все происки друзей… гм… вашего гостя. Похоже, за вас взялись всерьез.

— Так что же ты медлишь, Альберт?! Звони своему начальству, пусть принимают меры! А с меня хватит!

— Успокойтесь, господин Марстон, — проникновенно сказал слуга. — Сейчас уже поздно, а утром я извещу квартальное отделение Синдиката. Надеюсь, они примут меры.

— И какие же?

— Этого я не могу знать, хозяин. Надеюсь, по обеспечению вашей защиты перед законом.

— Перед законом, — пробурчал тот. — А если эти твари полезут в мой дом? Кто и какие меры тогда примет?!

Он осекся. В кабинет вошли его юные гости.

— Достаточно того, что мы с вами, господин Марстон, — сказала девушка.

А ее белобрысый приятель лишь сдержанно кивнул. Марстон устало рухнул в кресло. Ноги его не держали.

— Чтобы вам стало немного поспокойнее, господин Марстон, — мягко заговорил ординарный адъюнкт Кнехт, — мы побудем здесь с вами.

— В таком случае пусть ваши юные коллеги представятся, — потребовал владелец магазина.

— Меня зовут Юнона Смит, — отрекомендовалась девушка.

— Смит… Знаменитая фамилия. Не ваш ли родственник изобрел импульсный лучемет Смита?

— Да, — призналась Юнона. — Это мой дедушка.

— Рад познакомиться. А вы, молодой человек, тоже имеете знаменитых родственников?

— Увы, нет, — вздохнул тот. — Я лишь скромный лаборант. Бенджамен Расти, к вашим услугам.

— Бенджамен специализируется на изделиях, которые попали к нам из других миров, господин Марстон, — сказала девушка.

— Ого! — восхитился Марстон. — Редкая специальность. Жаль, что магазинчик мой опечатали. Я с удовольствием показал бы вам, господин Расти, парочку артефактов. Может, вы помогли бы мне разобраться, что там к чему.

— Охотно! — откликнулся Бенджамен. — Но вы и сейчас можете мне кое-что показать.

— О чем это вы? — нахмурился Марстон.

— О тех предметах, что вы захватили, уходя из магазина.

Марстон повернулся к своему слуге.

— Что это значит, Альберт? — сурово спросил он. — Ты подглядывал за мною?

— Никак нет, хозяин!

— Не сердитесь на него, господин Марстон, — флегматично проговорил Расти. — Это очень просто, вы все время машинально ощупываете свой карман. Вряд ли у вас там лежат алмазы.

Пережитое пронеслось в его памяти за те мгновения, когда он выкладывал на стол «красный язычок» и пирамидку. Бенджамен Расти и Юнона Смит наклонились над диковинами, восхищенно цокая языками. Судя по коротким репликам, которыми они обменивались, молодые коллеги Кнехта разбирались в диковинах. Особенно юноша. Он принялся задавать Марстону уточняющие вопросы, и они сами не заметили, как втянулись в увлекательный разговор, где профессиональный жаргон сменяется столь же непостижимой для непосвященных научной терминологией. Марстон принялся открывать многочисленные шкафчики, где хранились диковины его личной коллекции. Вскоре на рабочем столе их выросла целая груда. По привычке владелец магазина принялся подробно излагать благодарным слушателям обстоятельства находки того или иного артефакта. Из гостиной были принесены бутылки и фужеры. О напастях, постигших гостеприимного хозяина в течение всего каких-то суток, было забыто. Казалось, ничто больше не могло омрачить этого восхитительного вечера в теплой компании знатоков и ценителей. Однако, как выяснилось, неприятности еще не закончились.

— Простите, друзья! — сказала вдруг Юнона. — А где же господин Кнехт? Вы его за чем-нибудь послали, господин Марстон?

Тот растерянно оглянулся.

— Нет. Не посылал, — пробормотал он и крикнул: — Альберт! Где вы?!

Никто не отозвался. Марстон обежал весь дом и даже заглянул в подвал. Ординарного адъюнкта Кнехта и впрямь нигде не было. Полный дурных предчувствий, хозяин «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН» бросился разгребать на столе груду артефактов.

— Так и есть, — пробормотал он. — «Язычок» и пирамидка пропали.

— Совершенно понятно, что вашего слугу, а нашего учителя, подменили, когда он находился в магазине, — заявила Юнона. — Вы оставляли его наедине с внешним эффектором?

— Да, — вынужден был признаться Марстон. — Мне нужно было заглянуть в хранилище.

— Выходит, мы с самого начала имели дело не с господином Кнехтом, — подытожил Бенджамен Расти.

— Да, но он же направлял на себя… этот прибор… кадуцетр, — пробормотал хозяин магазина. — Уверял меня, что тот парализует существ с распределенной нервной системой.

Юноша и девушка переглянулись.

— Выходит, у него был кадуцетр, — печально проговорил Бенджамен.

— Да! А что не так? — теперь уже по-настоящему встревожился Марстон.

— Кадуцетр — это не парализатор существ с распределенной нервной системой, господин Марстон, это самое страшное оружие в известной нам Вселенной, — отозвалась Юнона Смит. — Куда страшнее лучемета, придуманного моим дедом.

— И «язычок», и пирамидка, и кадуцетр созданы древнейшей разумной расой галактики, которую иногда величают Охотниками Зари, а иногда — Сверхмыслителями. Они составляют так называемую «триаду Кнехта»: «красный язычок» — абсолютное ясновидение, пирамидка — абсолютное властолюбие, кадуцетр — абсолютное оружие. Порознь они опасны каждый по-своему, а уж все вместе… — недоговорив, Бенджамен безнадежно махнул рукой.

— Хранитель Древа… — Ноги Марстона подкосились, и он рухнул в кресло. — Откуда же мне было знать?!

— Никто вас и не винит, господин Марстон, — ласково произнесла Юнона Смит. — Кремневики — существа чрезвычайно хитрые и коварные и способны обмануть кого угодно.

— Я ничего не понимаю, — признался тот. — Кого же мы тогда уложили в холодильник и приволокли сюда?

Ахнув, юные коллеги ординарного адъюнкта сорвались с места и бросились в подвал. Как ни подкашивались ноги у владельца «ФУНКЕРОВ», он поспешил за ними. В подвале они отперли замок на холодильном ящике и подняли крышку. Как и ожидалось, в нем обнаружился Альберт Кнехт, еле живой от холода. Хорошо еще, что он не задохнулся — в крышке были вентиляционные отверстия. Общими силами господина ординарного адъюнкта извлекли из ледяного гроба и доставили в гостиную, усадив возле камина и преподнеся горячительное. Около получаса Кнехт не мог выговорить ни слова — у него зуб на зуб не попадал. Марстон принес теплый плед и укутал своего промерзшего слугу, словно заботливый родственник. Наконец несчастный обрел дар речи и сумел рассказать, что с ним приключилось.

— Помните, господин Марстон, вы отпустили меня домой, наказав попутно отнести записку этому наладчику-смотрителю, Эйлеру? — начал он.

— Да! — откликнулся тот. — Я еще удивился, обнаружив тебя в своем кабинете.

— Я и в самом деле заглянул в кабинет, чтобы захватить мусор из вашей корзины, — продолжал Кнехт. — Я всегда так делаю перед уходом домой.

— И кого же ты там обнаружил?

— Вас, хозяин! Вы направили на меня кадуцетр и… Я пришел в себя, когда вы открыли ящик.

— Постой, Альберт! — воскликнул Марстон. — Что-то здесь не так. Кто же тогда отнес записку Эйлеру? Кремневик Протей?

Однако старый слуга только пожал плечами.

— Это вполне возможно, — вмешалась Юнона Смит. — Видите ли, когда внешний эффектор копирует личность какого-либо человека, он порой старается как можно глубже проникнуть во внутренний мир оригинала, для чего некоторое время продолжает жить его делами и заботами. Проще говоря, скопировав господина ординарного адъюнкта, он еще какое-то время был им. Так что в некотором смысле до поры до времени вы имели дело с самим господином Кнехтом, но потом Протей явил себя в новом облике и выполнил задуманное.

— Да, это очень похоже на правду, — согласился Марстон. — Я только не пойму, откуда взялся этот червяк в кресле?

— Этим червяком был я, — вздохнул Альберт Кнехт. — Протей установил кадуцетр на минимальный заряд, поэтому тот не распылил меня на молекулы, а лишь обратил в субстанцию, очень похожую на внешний эффектор.

— Теперь мне все более или менее понятно, — вздохнул владелец магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ». — Противник не только завладел пирамидкой, «красным язычком» и этим вашим кадуцетром, но и отчасти проник в наши тайны.

— Простите, господин Марстон, о каких тайнах вы говорите? — осведомился ординарный адъюнкт.

— Ну как же. Кремневики теперь знают, что я связан с подпольем, а также и то, что существует ваша научная группа. Ведь, если я правильно понял, кадуцетр вам все же удалось создать.

— Вернее, воссоздать! — честно уточнил Кнехт. — Сам по себе он существовал задолго до нас.

— Тем более! — воскликнул владелец магазина. — В результате нашего общего ротозейства кремневики теперь обладают всей этой вашей триадой, господин Кнехт, а мы против них безоружны.

— Касательно ротозейства я с вами согласен, — пробормотал ученый, — а вот с тем, что мы безоружны, нет!

— Что же мы можем им теперь противопоставить?

— Ну хотя бы то, что у них только один кадуцетр, да и то украденный у нас. Мы же можем их произвести в нужном количестве, нам только требуется немного времени и… средства.

— О средствах не беспокойтесь! — отмахнулся Марстон. — Ничего не пожалею. Если, конечно, меня не упекут за решетку.

— О чем вы говорите, хозяин? — удивился Альберт.

— Ах да, вы же ничего не знаете! — спохватился его хозяин и рассказал о звонке из полицейского участка.

— Это следует проверить, — решительно произнес его ученый слуга и направился к телефору.

Он быстро набрал номер участка. Спустя несколько минут на мерцающем экранчике появилась заспанная физиономия полицейского.

— Квартальный надзиратель Фикс слушает, — пробурчал чиновник.

— Моя фамилия Кнехт, — произнес Альберт. — Я слуга господина Марстона — владельца магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ»…

— Ну, знаю такого, — пробурчал Фикс. — Что там у вас стряслось?

— Я хотел бы уточнить по поводу вызова господина Марстона в участок к девяти часам.

— Никто его не вызывал, — окрысился полицейский. — Зачем это он нам понадобился?!

— Но как же! А попытка ограбления его магазина?

— Хотите заявить об ограблении?

— Нет, но… Разве вы не звонили домой господину Марстону?

— Слушай, ты, как тебя там? — зловеще прошипел Фикс. — Если ты и дальше будешь морочить мне голову, я пришлю своих парней, и они из тебя вышибут дурь.

— Простите, простите, господин квартальный надзиратель, — затараторил Кнехт, — видимо, произошла ошибка! Больше не повторится!

— Смотри у меня! — пригрозил чиновник и разорвал соединение.

— Судя по ярости этого держиморды, никакого вызова в участок, равно как и попытки ограбления вашего магазина, господин Марстон, не было, — констатировал ординарный адъюнкт. — Это все происки кремневиков.

— Слава Хранителю Древа! — выдохнул владелец «ФУНКЕРОВ».

— Скоро уже рассветет, — продолжал его ученый слуга. — Пора нам выработать какой-нибудь план, с учетом того, что противник о нас многое знает. Мы с коллегами, как я уже упоминал, беремся изготовить кадуцетры. Вы, если я вас правильно понял, господин Марстон, готовы финансировать этот проект. Однако нам нужно знать требуемое количество. Кого, собственно, мы будем вооружать этими кадуцетрами?

— Подпольщиков, разумеется, — откликнулся Марстон. — Вот только непонятно, можно ли теперь доверять их руководству. Ведь Протей, который принял ваш облик, уважаемый господин ординарный адъюнкт, знает о том, что смотритель Эйлер собирается связаться со своим руководством. Боюсь, наш противник уже его упредил.

Никто из них не знал, что Густав Эйлер так и не связался с руководством подполья. Рассказ дочери поверг его в смятение. Он уповал на помощь господина Марстона и его ученого слуги, не зная, что те сами готовы пойти ему навстречу, ибо не меньше его запутались во всех этих превращениях и обманах.

Наступил рассвет выходного дня. Предыдущий день и бессонная ночь со всеми их треволнениями вымотали владельца «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН» так, что, едва отпустив гостей, он рухнул на диван в гостиной, не найдя сил даже раздеться. Он проспал весь день, проспал бы, наверное, и всю ночь, но вечером его разбудил телефорный звонок. Марстон протянул руку, благо что аппарат стоял рядом на столике, и взял трубку. Мутная пелена перед глазами не позволяла разглядеть лицо звонившего, но первая же произнесенная с другой стороны светопровода фраза развеяла сонную одурь:

— Фреди, это ты?

— Кто это? — мгновенно встревожился Марстон, хотя, конечно же, узнал голос.

— Это я, твоя Энике-Бенике, — ехидно сообщила мадам Хендриксон. — Ты пьян, что ли?

— Трезв как стеклышко, — пробурчал он. — Ты откуда звонишь?

— Из дому, откуда ж еще! — удивилась собеседница.

— Тогда, если не трудно, позови к аппарату Бартоломью.

— Зачем он тебе понадобился?

— Потом расскажу. Позови, пожалуйста…

— Да Хранителя ради.

Миловидное личико мадам Хендриксон пропало с экрана, и через несколько томительных минут на нем нарисовалась унылая физиономия ее старого слуги.

— Грегсон у аппарата, — прошамкал он.

— Бартоломью, это Марстон!

— Чем могу услужить, господин Марстон?

— Мадам никуда не отлучалась вчера?

— Нет, господин Марстон, она второй день дома.

— А ты, Бартоломью?

— И я не отлучался. Мы совершенно замучились с этими орхидеями…

— Благодарю, Бартоломью! — перебил его владелец «ФУНКЕРОВ». — Пригласи снова мадам.

— Извольте-с!

На экране снова возникла «Энике-Бенике» и тут же накинулась на Марстона:

— Ты что, шпионишь за мною?! Вчера выяснял, дома я или нет! Сегодня тоже!

— Прости, Энни, приходится, — покаянно пробормотал он. — Конкуренты одолели. На разные подлости готовы пойти.

— Что-то ты темнишь, Фред, — вздохнула мадам Хендриксон. — Я-то думала, ревнуешь. А ты все со своей коммерцией.

— Ты зачем звонила-то?

— Да вот хотела порадовать тебя, а теперь даже и не знаю.

— Если ты насчет черничного пирога…

— Пирога?! — удивилась она. — Мне не до пирогов сейчас. Просто у меня есть для тебя подарок…

Глава седьмая

Человек на обломке плиты

Под Вокзалом Снов была обширная сеть подземелий, связанная паутиной коммуникационных штреков. Передвигаться здесь надо было крайне осторожно. И не из-за кремрыс и оборотней-кремневиков, а из-за обыкновенных дядек, служащих локомотивного депо и светозарядных станций. Эти, обнаружив в тоннелях двенадцатилетнюю девчонку, не станут выяснять, с какой целью она здесь оказалась, а возьмут за ухо и отведут к квартальному надзирателю. И не приходилось рассчитывать на свои связи в подполье. Келли не знала никого из вокзальных смотрителей-наладчиков, так что приходилось держать ухо востро и замирать при каждом шорохе, при малейшем проблеске света на стене полутемного штрека.

Мешало юной разведчице и то, что она не знала, что именно ищет, руководствуясь скорее чутьем, нежели логикой и знанием того, как обычно устроены технические тоннели. Правда, чутье ее не подводило. Несколько раз Келли успевала спрятаться еще до того, как из-за поворота штрека вырывался луч фонаря в руке наладчика, и уж тем более раньше, чем становился слышен его топот и угрюмое сопение. Ярус за ярусом спускалась она в подземные вместилища Вокзала Снов. Кончились освещенные уровни. Пришлось зажечь собственный фонарь. Благо накануне разведчица зарядила его на полную катушку. А вслед за освещенными тоннелями кончились и сухие. Все чаще было слышно, как где-то капает вода. Доносилось порою и журчание.

С каждым шагом Келли все сильнее ощущала присутствие того самого непонятного колдовства, которое она однажды почувствовала, как-то случайно оказавшись рядом с вентиляционным коробом, через который проветривались коммуникационные штреки Вокзала Снов. Никогда еще юная разведчица не проникала так глубоко в недра Полиглоба. Она даже не подозревала, что внизу город может быть таким же огромным, как и наверху. Ведь ей встречались не только светопроводные тоннели — порою под ноги подворачивались рельсы, уходящие в неведомую тьму. Несколько раз Келли пересекала коридоры, в стенах которых были прорезаны наглухо запертые дверные проемы. Судя по толстому слою пыли на полу и паутине на стенах, здесь давно никто не бывал.

Келли старалась не думать о том, что может заблудиться в этих рукотворных ущельях и не найти дорогу домой. Она по-прежнему полагалась на интуицию и чутье бывалой разведчицы. И они подсказывали ей, что цель близка. А самое главное, что ничего плохого ее в этих мрачных теснинах не ожидает. И в самом деле, в беспросветной тьме, которую не мог рассеять узкий луч слабеющего фонаря, появились проблески пока еще далекого света. И что самое странное — запахло цветами. В первый момент Келли подумала, что дошла до выхода из подземелья на поверхность. Такое вполне могло быть. Вокзал Снов располагался на возвышенности, и не исключено, что какие-то из тоннелей под ним пронизали эту возвышенность насквозь. Только откуда свет? Ведь не могла она пробродить в этой темнице до рассвета!

Тем временем свет становился все ярче, запах цветов и другой растительности — сильнее. И еще потянуло свежим воздухом, от которого Келли уже успела отвыкнуть в затхлости подземных вместилищ. Что бы ни ждало ее впереди, остановиться юная разведчица уже не могла. Пусть это будет какая-нибудь дыра, провал, заросший цветами, или еще что — главное, там есть воздух и свет! Воображение нарисовало девочке волшебную живописную долину, что нежится в лучах солнца. Увлеченная этой картинкой, она даже забыла, что снаружи — ночная темнота, изморозь и снежинки, кружащие в стылом воздухе. Келли выключила фонарь, ибо стало настолько светло, что можно было различить даже трещинки на высоком потолке.

Должно быть, прошло еще около часа, прежде чем юная разведчица попала в широкий тоннель, залитый ярким, будто солнечным светом, откуда катился вал свежего, пронизанного цветочными ароматами и вместе с тем теплого воздуха. Несмотря на то что ноги у нее устали, Келли почти бегом бросилась вперед. Она и закричала бы от радости, но благоразумие взяло верх. Разведчице не пристало обнаруживать себя, не будучи твердо уверенной, что впереди нет ни малейшей опасности. Она сбавила шаг и дальше продвигалась крадучись. Покуда не остановилась в том месте, где тоннель обрывался над входом в просторную пещеру, свод которой терялся где-то в вышине. Воображение не подвело девочку.

Пещера и впрямь выглядела волшебной страной, полной цветущей зелени, воздуха, воды и солнца. И ничего, что солнце заменяли ослепительно-яркие лампионы. Ручьи не били ключами из-под земли, а струились из поврежденных водопроводных труб. Цветы и зеленый кустарник были настоящими. Петли плюща оплетали стены. Похожие на канаты лианы свисали из-под свода, и эти живые веревки были усыпаны мелкими цветами, яркими, как бабочки. Бабочки здесь тоже были. Они перепархивали с цветка на цветок, упиваясь нектаром. Кроме них, оказались в этой удивительной пещере, похожей на ботанический сад, и пчелы, и даже похожие на крохотных птичек бражники. Завороженная открывшимся видом, Келли не сразу заметила человека, сидящего на обломке стенной плиты.

Человек ее тоже не замечал. Он был с головой облачен в просторную хламиду, сшитую из пестрых разноцветных лоскутков, и сидел сгорбившись, так что невозможно было понять, высокого ли он роста, молод или стар. Незнакомец был чем-то занят. Девочка пригляделась, и ей показалось, что он пересыпает из ладони в ладонь тонкий золотистый песок. Не решаясь окликнуть обитателя этой дивной пещеры, Келли принялась спускаться по обрывистой стене, цепляясь за острые обломки арматуры, стараясь не слишком шуметь. Не нашуметь не получилось. Из-под ног ее сорвались мелкие обломки раскрошившегося искусственного камня и загремели вниз. Кроме того, юная разведчица на мгновение потеряла опору и невольно взвизгнула.

— Осторожно, дитя мое! — раздался негромкий, но раскатившийся эхом по подземелью голос.

Малолетняя разведчица сцепила зубы. Какой позор!

Завизжала, как обыкновенная девчонка. Дальнейший спуск она проделала молча, лишь угрюмо сопела, когда приходилось туго. Незнакомец тоже молчал, видимо не желая отвлекать незваную гостью от ее трудного занятия. Он знал, что это не самый удобный путь в его пещеру, но зачем зря расстраивать это упрямое юное создание. Хозяин этого странного мирка, затерянного в глубинах заброшенных городских подземелий, с улыбкой наблюдал за тем, как цепляется за выступы и прутья отчаянное маленькое существо — единственный здешний обитатель, что отважился проникнуть сюда. Сам пещерный затворник время от времени покидал свое зеленое убежище и знал, что здесь есть и другие подземные жители, но эту девочку он видел впервые.

— Добро пожаловать! — произнес он, когда гостья наконец оказалась на дне пещеры.

— Здравствуйте, господин! — выдохнула запыхавшаяся Келли и осеклась.

Незнакомец сбросил капюшон с головы. Вытянутая к затылку голова, немного заостренные уши, узкий щелевидный рот, зеленые глаза с вертикальным зрачком. Кем бы ни был хозяин пещеры, он явно был не человеком. Юная разведчица с трудом удержалась от того, чтобы не заорать благим матом и не броситься куда глаза глядят. Во-первых, это было бы неучтиво с ее стороны. В гимназиуме учили хорошим манерам, и Келли знала, что невежливо показывать незнакомцу неприятие его внешности, сколь бы отвратительной она ни казалась. А во-вторых, не так уж и страшен был обитатель цветущей пещеры. Странен — да! Непривычен — да! Ну и что?! У дяди Бриджа, например, после того, как его покалечили кремневики, нога стала кривой, но разве кому-нибудь придет в голову шарахаться от него?

— Не бойся меня, девочка, — сказал чужак. — Я так выгляжу, потому что родился не в твоем мире, а очень далеко отсюда. Я не человек, а древолюд. И мое имя Симур.

— Простите меня, господин Симур! — поклонилась ему юная разведчица. — Меня зовут Келли. Келли Эйлер. Я учусь в гимназиуме.

— Следовательно, проникая сюда, ты выполняла задание своих учителей? — с иронией осведомился ее собеседник.

Девочка потупилась.

— Нет, но…

— Если это тайна, храни ее! — отмахнулся Симур. — Мне и своих достаточно. Ты, наверное, устала и проголодалась?

Келли кивнула. Она и в самом деле устала и очень хотела есть. Хозяин пещеры показал ей на струйку воды, стекающую из разбитой трубы. Юная разведчица тщательно умылась. Тогда Симур подвел ее к деревянному столику в тени небольшого дерева. На столике лежали крупные оранжевые плоды, каких дочь скромного смотрителя-наладчика никогда в жизни не видела. Келли присела у краешка стола. Гостеприимный хозяин показал, как нужно счищать с плодов толстую оранжевую корку, чтобы добраться до сочной мякоти. Вскоре его гостья упивалась необыкновенным вкусом незнакомого фрукта. Жаль, нельзя будет маму с папой угостить, думала Келли. Конечно, можно будет попросить у господина Симура несколько штук, но как объяснить родителям, где она взяла такое чудо?

— Благодарю вас, господин Симур! — искренне сказала она, наевшись. — Это было очень вкусно.

— Я рад, что тебе понравилось, — откликнулся тот. — Расскажи мне что-нибудь о себе. Знаешь, я почти не вижу людей, живущих на поверхности.

Двенадцатилетней разведчице было гораздо интереснее узнать, откуда появился этот странный господин, именующий себя древолюдом, чем рассказывать о себе, но нужно было как-то отблагодарить его за гостеприимство.

— Ну, мне двенадцать лет, — без всякой охоты начала она. — Как я уже говорила, учусь в гимназиуме. Мой папа — смотритель-наладчик светопроводов, а мама занимается домашним хозяйством. В общем, ничего интересного.

— Кроме того, что ты проникла так глубоко в подземелье, — покачал остроухой головой ее собеседник. — Но я не спрашиваю зачем. Хотя полагаю, что причина должна быть весьма серьезной. Лучше я расскажу о себе.

— Я с огромным интересом послушаю, господин Симур!

— Не сомневаюсь. Ну так слушай. Мой родной мир непохож на ваш. Он почти весь покрыт Лесом, деревья в котором столь же высоки, как и башни Полиглоба. Древолюды никогда не спускаются к подножию деревьев, потому что под ними струится ядовитый газ. Я родился и провел свое детство в Городе. Вернее, он только так назывался. На самом деле это был громадный трухлявый ствол дерева, когда-то рухнувшего и застрявшего между другими стволами. Мои соплеменники всю свою жизнь проводили в Городе, временами выбираясь из него, чтобы добыть себе пропитание в Лесу. Та же судьба ждала бы и меня, не встреть я одного древолюда. Звали его Осгут. Вернее, я думал, что он древолюд, на самом деле Осгут оказался колдуном. Он рассказывал необыкновенные вещи. Например, о великане, который жил не в Лесу, а на отдельно стоящем дереве, которое превосходило своими размерами целый Лес. И еще Осгут научил меня, как покинуть родные места и добраться до великаньего дерева. Как это у меня получилось, долго рассказывать. Главное, я добрался до этого дерева, встретил самого великана и научился у него очень многому. Почти всему, что знаю. Но вот однажды к его дереву прилетел на большом черном корабле сам Осгут вместе с ему подобными существами, которые, как и колдун, оказались злобными тварями, способными изменять свой облик…

— Я знаю, о ком вы говорите! — перебила рассказчика Келли. — Это оборотни-кремневики!

— Кремневики? — переспросил Симур. — Хорошо, пусть будут кремневики. Не в названии дело. Они напали на моего учителя-великана и убили его, а мне пришлось броситься в один из световых каналов, по которому я и перенесся в этот мир. С тех пор прошло много лет. Странствуя по подземным тоннелям Полиглоба, я обнаружил эту пещеру. Здесь были вода и свет. Через вентиляционные шахты в пещеру попали почва и семена растений. И я решил поселиться здесь. Изредка выбираясь на поверхность, я приносил сюда грунт и новые семена. Постепенно мне удалось разбить здесь небольшой сад, который до сих пор кормит меня и обеспечивает свежим воздухом.

— Это похоже на сказку, — пробормотала его собеседница.

— Довольно бестолково рассказанную, — вздохнул древолюд.

И они оба с удовольствием рассмеялись.

— Так что ты знаешь о кремневиках? — спросил Симур.

— Они мешают папе и его друзьям бороться с кремниевой чумой, — ответила Келли. — Кремневики нападают, калечат и даже убивают тех, кто пытается очистить от нее светопроводы…

— Погоди! — остановил ее собеседник. — Что такое кремниевая чума?

— Наросты кремниевых пластин на местах повреждений светопроводов.

— Любопытное явление, — пробормотал древолюд.

— Явление?! — возмутилась девочка. — Да это беда! Из-за нее свет неизвестно куда утекает!

— Об этом я и говорю, — кивнул Симур. — Скажи, Келли, а не бывает ли неприятных ощущений при прикосновении к этим пластинам?

— Да кому придет в голову голыми руками трогать эту заразу! — возмутилась юная разведчица, но, подумав, добавила: — Правда, если случайно до кремрысы дотронуться, то так тряхнет, что ой-ей-ей…

— А кремрыса — это что такое?

Келли охнула, сообразив, что проговорилась. Ведь она никогда не рассказывала взрослым об этих тварях, опасаясь, что ей запретят заниматься разведкой, но… господин Симур непохож на обыкновенного взрослого. Тем более что уж он-то ей ничего запретить точно не сможет.

— Это такие маленькие грызуны, — начала она. — Похожие на крыс, только вместо шерсти у них тоненькие пластинки кремния. Кремрысы питаются светом.

— Потрясающе! — восхитился ее собеседник. — Значит, питаясь светом, они выделяют…

И он произнес слово, которое юная разведчица не поняла, что-то вроде «ликричиства».

— И если это так, — продолжал древолюд, — тогда я, кажется, понимаю, что делает кремниевая чума со световой, — и опять непонятное слово, которое двенадцатилетняя гимназистка расслышала как «нергией». — Она преобразует ее в «нергию ликричискую». Понимаешь, Келли, — все более воодушевляясь, воскликнул он. — Ваш свет никуда не исчезает, он просто переходит в другую силу, которую вы не умеете пока использовать.

— Значит, кремневики крадут у нас свет, чтобы превратить его в свою темную силу?

— Не совсем так, девочка, — вздохнул Симур. — Эта сила не темная и не светлая. Это просто сила, которую может использовать кто угодно в любых целях, как в добрых, так и злых. Чтобы победить кремниевую чуму, необязательно уничтожать наросты кремния на прорехах в оболочке светопроводов, достаточно научиться использовать ее силу!

— Да, я понимаю, — откликнулась его собеседница. — Я даже хотела поймать кремрысу, посадить ее под лампион и придумать, как использовать ту силу, что выделяет ее шерсть.

— Это отличная идея, Келли! — похвалил ее древолюд. — Поймай мне несколько кремрыс, и мы подумаем, как применить их на практике.

— Обязательно поймаю, господин Симур, но… как быть с кремневиками? Если они используют это ваше ликричество…

— Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО!

— Хорошо! Пусть будет э-лек-три-чес-тво, — не стала спорить Келли. — Так вот, кремневики не захотят поделиться с нами этой силой. Значит, их надо остановить!

— Безусловно! — согласился тот. — Кремневики, известные также как корневики, хотят завладеть энергией всего Древа Жизни, и они не остановятся ни перед какими жертвами. Чем, ты думаешь, я здесь занимаюсь столько лет? Именно поиском способа борьбы с ними!

— И вы что-нибудь придумали?

— Мне кажется, да! Самое главное оружие кремневиков — это их способность принимать любой облик, и, следовательно, чтобы бороться с ними, нужно научиться отличать оборотня от человека, ну, или от древолюда, неважно. Друга от врага.

— Волшебная пыль! — воскликнула Келли.

— Что?! — удивился Симур. — Как ты сказала?

— Ну, в одной сказке чародей дал мальчику волшебную пыль, чтобы тот мог разоблачить злого оборотня, который выдавал себя за его отца.

— Что ж, это неплохое название, — проговорил древолюд, поднимаясь из-за стола.

Юная разведчица как завороженная наблюдала за ним. Он сунулся в небольшую нишу в стене пещеры и вынул из нее старую мятую жестяную кружку. Едва Симур поставил ее на стол, Келли не выдержала и заглянула. В кружке оказалась та самая золотая пыль, которую она увидела в ладонях тогда еще незнакомого ей существа, когда смотрела на него с обрыва.

— Я называю эту субстанцию выявителем, — сказал древолюд. — Но пусть будет волшебная пыль. Так даже лучше. Если я прав, достаточно лишь щепотки, чтобы выявить истинную сущность врага.

— Вы дадите мне ее?

— Разумеется, — сказал ее собеседник. — И не только дам эту пыль, я поделюсь с тобой еще кое-каким секретом. Возможно, он поможет тебе и твоим товарищам в борьбе с кремневиками даже больше горстки этого праха. Если ты, конечно, не боишься продолжить путь.

— Мне пора домой, — призналась Келли. — Мама с папой, наверное, уже с ног сбились, ищут меня.

— Ты права, девочка, — сказал Симур. — Нельзя слишком надолго отрываться от дома. Это я знаю по себе.

Юной разведчице стало стыдно. Она-то сейчас выберется из подземелья и вскоре будет дома, а этот чело… древолюд уже никогда не сможет вернуться в свой трухлявый Город. А ведь у него там наверняка остались родные… Собеседник словно угадал ее мысли. Он печально покачал головой и произнес:

— От моего Города не осталось ничего, кроме трухи. Что случилось с моей матерью, я не знаю. В родной мир мне не вернуться даже на большом черном корабле. Несмотря на все свои знания, я не ведаю, на какой из бесчисленных ветвей Древа растет плод моего мира. Так что мне ничего не остается, кроме горестного сожаления.

— А пойдемте к нам! — вдруг сказала девочка. — Папа будет рад. И… мама.

— Это невозможно, — вновь покачал головой Симур. — Стоит появиться наверху такому существу, как я, и начнется переполох. Так что вряд ли твои родители будут рады. Тем более мама. Спасибо тебе за доброту, девочка. У каждого существа в этой Вселенной свой путь и своя судьба. Твоя еще в самом начале, а моя уже подходит к концу. Это грустно, но это правильно. Каждый плод проходит стадии цветения, завязи, созревания и увядания. Целые миры отрываются от материнского Древа Жизни и отправляются в свой последний полет. Это закон жизни. Не пристало и нам его нарушать. Я свою судьбу выбрал, когда пообещал Осгуту, что выполню его просьбу. Тебе, Келли Эйлер, еще предстоит сделать свой выбор.

— Вы не подумайте, что я трушу! — вскинулась она. — Я только волнуюсь за родителей, а так готова идти куда угодно, если это поможет победить мерзких кремневиков!

— Я нисколько не сомневаюсь в твоей смелости, девочка. Будь ты трусихой, никогда бы сюда не забралась. Не подумай, что я тебя отговариваю от возвращения. Если ты сейчас просто вернешься домой, не случится ничего страшного. Ты и так сделала очень много для дела борьбы с кремневиками. Но если рискнешь продолжить путь, то у тебя и твоих друзей появится шанс навсегда изгнать этих тварей из вашего родного мира.

— Тогда тут и думать нечего! — воскликнула юная разведчица.

— Думать стоит всегда, — возразил ее собеседник. — Я же не сказал, что только от твоего выбора зависит победа над кремневиками. Я сказал, что у тебя появится шанс.

— Я все поняла! И готова идти дальше!

Глава восьмая

Верный способ

Еще утром Густав Эйлер передал по цепочке, что во время пересменки смотрителям-наладчикам нужно задержаться в каптерке, независимо от того, закончили они свою сегодняшнюю работу или только собираются к ней приступить. Разумеется, это касалось только подпольщиков. Остальные ничего не знали о сборе и немного удивились тому, что товарищи по работе не торопятся расходиться. Хотя такое и прежде бывало. Если на дворе непогода и хочется немного побыть в тепле, побалагурить, посмеяться с дружками, обменяться новостями. Осень все глубже увязала в зиме. За стенами распределительного узла светопроводных сетей мела нешуточная поземка. Поэтому казалось вполне естественным, что некоторые работяги не спешат покидать каптерку, но в конце концов все, кто не был связан подпольем, разошлись.

Густав обвел взглядом товарищей. Он знал каждого из них. И не только в лицо. Вкусы, привычки, характерные словечки. Холосты или женаты. У кого сколько детей. Нет, специально сведения о них глава боевой группы квартала не собирал — так, накопились за годы совместной работы и борьбы с кремниевой чумой. Густав и не думал, что вся эта житейская шелуха когда-нибудь ему пригодится. А вот пригодилась. Пока в руках у него нет ни кадуцетра, ни волшебной пыли, придется обойтись тем способом, о котором они договорились с Келли. А именно — задать каждому из товарищей вопрос, на который вряд ли сумеет ответить оборотень, не знающий жизни того, в кого он временно превратился, до мелочей. Правда, придется спрашивать с глазу на глаз, чтобы кремневик, если тот затесался среди подпольщиков, оказался застигнутым врасплох.

Конечно, сам сбор в каптерке мог показаться злодею подозрительным, но, к сожалению, не было другого способа увидеть всех квартальных подпольщиков разом. Никогда еще Густав не брал на себя такую ответственность — не за себя, не за семью, даже не за свою боевую группу — за судьбу всего противокремниевого подполья. Потому что, если Урсул Грант предатель, из руководства никому нельзя теперь доверять. Смотрителю-наладчику Эйлеру даже в голову не приходило, что фактически он по собственному почину взял на себя руководство подпольем. Пусть пока только в своем квартале. Да и некогда ему было об этом размышлять. Нужно было срочно принять меры против проникновения в их ряды кремневиков-оборотней. Войдя в каптерку, где яблоку негде было упасть и топор можно было вешать от табачного дыма, Густав постучал плоскогубцами по водопроводной трубе, чтобы привлечь к себе внимание. Когда шум стих, он сказал:

— Друзья, у меня есть важное сообщение, но я опасаюсь, что здесь нас могут подслушать. Поэтому я не стану объявлять его во всеуслышание, а передам каждому в личном разговоре. Так что прошу проходить по одному в щитовую, а потом возвращаться сюда и ни в коем случае не обсуждать услышанное.

Подпольщики понимающе закивали головами и не стали задавать никаких вопросов. Тогда Густав вызвал первого из них и провел его в щитовую — узкую каморку, где сходились светопроводы, снабжающие распределительный узел. Немолодой уже, коренастый наладчик исподлобья смотрел на командира боевой группы Эйлера, которому формально не подчинялся.

— Ну, и что ты там должон сообщить?

— Дядя Красс, — заговорил Густав. — Помнишь, в прошлом году ты у меня взял взаймы пятнадцать монет?

— Пятнадцать! — вскинулся тот. — Ты что, ополоумел? Да я за всю жизнь ни у кого пятака не взял!

Это была правда, хотя далеко не все работяги знали об этом, и командир боевой группы с облегчением выдохнул.

— Прости, дядя Красс, — покаянно сказал Густав. — Это была небольшая проверочка. Не обижайся! Посиди еще немного в каптерке, ладно?

— И это все, что ты имеешь сказать?! — пробурчал старик. — Я-то думал, что важное.

— Важное, дядя Красс. Ты вскоре узнаешь. А пока позови Смилгу.

Хлопнув дверью, пожилой наладчик покинул щитовую. Через минуту в нее протиснулся Смилга — рослый, здоровенный парень, которому было здесь тесно. Согнувшись в три погибели, он вопросительно уставился на Густава Эйлера из-под потолка. Командир боевой группы с этим церемониться не стал. Здоровяк был из его команды.

— Слушай, Смилга, ты у своей жены деньги на выпивку клянчишь?

Даже в полумраке, царившем в щитовой, было заметно, что парень покраснел.

— Понимаешь, Густав, — начал оправдываться тот. — Завела баба дурную привычку всю получку отбирать. Говорю ей, оставь пару монет на посиделки с друзьями, а она мне шиш под нос сует.

— Ну так поколоти ее! — посоветовал Густав. — Ты же мужик!

Командир боевой группы попал в самое больное место.

— Да что ты! — ахнул его собеседник. — Она же такая… такая…

Он не нашел подходящего слова, и лишь щеки заалели еще ярче. Командир боевой группы знал, что Смилга до безумия любит свою толстую крикливую женушку, которая вьет из него веревки, следовательно, его реакция была именно такой, какой должна быть.

— Ладно, ступай! — вздохнул Густав.

— А это… Ну… важное сообщение?

— Потом, потом! Позови Дринка и помалкивай о нашем разговоре.

Смилга, пятясь как рак, задом наперед выбрался из каморки. Через минуту в ней появился тощий и вместе с тем рыхловатый Дринк. Несмотря на фамилию, он не брал в рот ни капли спиртного, на этом и решил сыграть его командир.

— Короче, Дринк! — заговорщически подмигнув, заговорил тот. — Не хотел при парнях… Ну, сам понимаешь, на всех не хватит. Давай жахнем по стаканчику южного!

— Смеешься! — скривился Дринк. — Ты меня с Пристом путаешь. Вот тот любитель. Или ты всех так понемножку угощаешь?

— Всех! — «признался» командир боевой группы. — Ты только молчи!

— Само собой, — заверил его Дринк. — Если у тебя все, я домой пойду.

— С тобой все. Однако ты погоди пока уходить. Я еще общее сообщение сделаю. И покличь сюда… Ну хотя бы того же Приста.

— Покличу. Только ведь от него стаканчиком не отделаешься. Он всю бутыль вылакает. Может, его в последнюю очередь?

— Да нет. Давай сейчас.

Прист появился немедленно, словно уже ждал за дверью. И сразу же начал принюхиваться. В боевую группу Эйлера он не входил, но тот вообще не понимал, как можно держать в подполье горького пьяницу. Чуть что, он же за бутылку продаст! Ну и как его проверять? Предложить выпить? Не слишком ли примитивно? А, ладно! Чего зря огород городить?

— Ты чего принюхиваешься? — спросил Густав.

— Ну как! — удивился тот. — Ты же здесь эта… наливаешь.

— С чего ты взял?!

— Как с чего? Мне Дринк шепнул, дескать, Эйлер всем наливает. Я, грит, отказался, поскольку непьющий, так что тебе, грит, полагается двойная порция. Ну и домой потопал.

Густав вскочил.

— Как домой?! — выдохнул он. — Я же просил его задержаться!

В домашней лаборатории ординарного адъюнкта Альберта Кнехта кипела работа. Помня о том, что кремневики могут попытаться проникнуть сюда под видом кого-нибудь из его молодых коллег, ученый слуга Фредерика Марстона пригласил к работе всего троих. Кроме Юноны Смит и Бенджамена Расти, своему учителю стал помогать Освальд Грапп. У Освальда были золотые руки, поэтому именно ему было поручено вытачивать детали нового кадуцетра, первого из тех, что предстояло изготовить. Что бы там ни утверждал Протей, принявший облик ординарного адъюнкта, Кнехт и его молодые друзья не изобретали кадуцетр как таковой. Они лишь теоретически вычислили, на каких принципах он может быть основан. И долгое время не были уверены, что сумеют воспроизвести его в металле. Вернее, не только и не столько в металле, так как главным образом это древнейшее оружие Охотников Зари состояло из особым образом обработанной кристаллической массы.

Вот обработкой этой массы и должен был заняться сейчас Грапп. Увидев чертеж, некогда выполненный Бенджаменом, Освальд долго чесал в затылке, потом угрюмо кивнул и принялся раскладывать инструменты. Сам кристалл, необходимый для работы, Альберт Кнехт вырастил уже давно — он был огромным и стоял в углу лаборатории, словно прозрачный шестигранный обелиск. Поэтому с ним пришлось повозиться, закрепляя между подвижными частями станка. Когда Расти и Грапп управились с этим, можно было считать, что половина дела уже сделана. Кристалла должно было хватить как минимум на пятьдесят кадуцетров, но ученые пока не знали, сколько их понадобится для нужд подполья, но работу начали заранее.

Освальд запустил станок: алмазные резцы стали понемногу обтачивать шестигранник. А Бенджамен и Юнона принялись мастерить силовой блок нового кадуцетра. Охотники Зари не использовали свет в качестве источника того, что на совершенно ином языке называется energiei. Ординарный адъюнкт Кнехт давно понял это и потратил много лет, чтобы обнаружить другую силу, которая по странному стечению обстоятельств и вырабатывалась той самой пресловутой кремниевой чумой. Слово «электричество» даже высшим сановникам Акадеума не было известно, поэтому ученый слуга Марстона просто и без затей именовал открытый им тип energii «усилителем». Так вот, именно на «усилителе» и должен был работать кадуцетр.

Покуда молодые коллеги трудились, сам Альберт Кнехт занялся другим делом. Он погрузился в глубокие размышления. События последних дней дали немало пищи его мозгу. Спасибо, конечно, ученикам, что они назвали «красный язычок», пирамидку и кадуцетр «триадой Кнехта». Это большая честь для любого ученого. На самом деле эти устройства могли быть созданы только Охотниками Зари, или, иначе, Сверхмыслителями. Из всех разумных обитателей Древа Жизни лишь эта раса достигла наивысшего расцвета.

Ординарный адъюнкт Кнехт имел отношение к этим изделиям Сверхмыслителей постольку, поскольку теоретически предсказал их существование, основываясь на тех скудных данных, которые были доступны ученым Полиглоба.

Самым простым устройством из всей триады был как раз кадуцетр. Возбужденный «усилителем» кристалл излучал волны строго определенной длины. Воздействуя на органическую структуру материи, эти волны могли либо превратить существо любой расы в мертвую киселеобразную массу, либо в живое, но бесформенное тело, вроде того, каким стал сам Кнехт, когда попал под выстрел Протея. Вооруженные кадуцетрами, кремневики-оборотни способны подавить всяческое сопротивление. Однако даже это — абсолютное — оружие не столь опасно, если его обладатель лишен двух других устройств. Куда страшнее, когда беспринципный оборотень вооружен абсолютным ясновидением в сочетании со столь же абсолютной жаждой власти. Вся триада сделает такую тварь совершенно несокрушимой.

Увы, не только воссоздать «красный язычок» и пирамидку, но и даже хотя бы приблизительно понять принцип их устройства Альберт Кнехт пока что не мог. На это, пожалуй, не хватило бы и всей мощи полиглобской науки. До недавнего времени ученый вообще считал их легендой, не подозревая, что они мирно покоятся в подсобке магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ». И вот теперь, когда он знает, что «красный язычок» и пирамидка существуют на самом деле, перед ним со всей остротой встал вопрос: откуда они взялись на этой планете? Не с неба же свалились! Возможны лишь два пути. Их либо кто-то привез сюда, либо изготовил уже здесь. И если этот человек или какое иное существо все еще находится в Полиглобе, его обязательно нужно отыскать. В противном случае победа над всеми этими «протеями», завладевшими триадой, будет невозможной.

Осознав это, ординарный адъюнкт Кнехт пришел к выводу, что следует непременно уточнить у Фредерика Марстона, когда и при каких обстоятельствах тот заполучил «красный язычок» с пирамидкой. И уже исходя из полученных сведений, заняться поисками таинственного гения или пришельца, который «осчастливил» Полиглоб этими устройствами. Однако при сложившихся обстоятельствах необходимо соблюдать максимальную осторожность. И не выходить из дома, не вооружившись кадуцетром. Протей, конечно, много чего наговорил хозяину «ФУНКЕРОВ», но в одном не соврал: абсолютное оружие при минимальном заряде может парализовать внешний эффектор распределенного сверхорганизма, так же как и любой другой. Иной вопрос, как в этом случае отличить кремневика от человека?

Это была совершенно новая проблема для Альберта Кнехта. Конечно, будь у него «красный язычок»… но его не было. Следовательно, решить эту проблему нужно сейчас, пока молодые коллеги создают новый кадуцетр. Ординарный адъюнкт постарался припомнить все, что ему было известно о существах, именуемых кремневиками. Они и в самом деле не обладали индивидуальностью, являясь своего рода бесчисленными личинами единого сверхорганизма, который, по некоторым сведениям, зародился уже в те времена, когда Древо Жизни было еще крохотным и слабым ростком. Росло Древо, рос и этот сверхорганизм, паразитируя на нем. Разумом как таковым он не обладал, но обретал псевдоразумность в своих внешних эффекторах. Как правило, эта псевдоразумность проявлялась, когда внешний эффектор имитировал человека или иное мыслящее существо.

И Альберт Кнехт понял, что нашел решение проблемы.

Признаться, Марстон не ждал ничего хорошего от встречи с мадам Хендриксон, опасаясь, что это опять какой-то подвох. Однако сидеть, как таракан в щели, опасаясь высунуть нос из дому, было унизительно, и он решил навестить Энни во что бы то ни стало. Правда, не преминул подстраховаться. Конечно, кадуцетра под рукой у него не было, но имелось кое-что другое. Недаром же он столько лет собирал функеры и другие диковины. Поэтому, покопавшись в груде редкостей, которую они с молодыми учеными навалили вчера на столе, владелец магазина нашел то, что ему в крайнем случае может пригодиться. Прихватил он и лучемет Смита, предварительно проверив заряд. Теперь можно было чувствовать себя практически неуязвимым.

День Марстон проспал, поэтому, когда он вышел из дому, снаружи снова была тьма и падал снег. Элеватор поднял его на платформу межквартальной линии — Энике-Бенике жила довольно далеко, почти в самом центре Западного Дистрикта. На платформе намело столько снега, что та стала скользкой. Было бы весьма неосторожно подходить к ее краю, прежде чем подойдет поезд. Владелец «ФУНКЕРОВ» уселся на скамейку возле ограждения и стал ждать. Он поймал себя на том, что внимательно присматривается к редким пассажирам, которые ждали поезда вместе с ним, и запретил себе это. Оборотня «на глазок» все равно не отличишь от человека, зато себя запугать можно. Так от собственной тени начнешь шарахаться.

И Марстон перестал озираться, а когда подошел состав, поднялся и, ни на кого не глядя, вошел в вагон. Выбрал свободное место, уселся и стал смотреть на городские огни, пролетающие мимо. Предприниматель и небедный человек, Фредерик Марстон редко задумывался о смысле своей жизни. Торговля шла бойко. По крайней мере, до вчерашнего дня. Денежный запас понемногу рос, и можно было не опасаться, что на старости он останется нищим. Да и к товару, которым он торговал, как только вырос, Марстон не был равнодушен. Что же мешало ему наслаждаться жизнью? Может, то, что никаких перемен в ней не предвиделось? Да, последние события внесли в повседневную рутину волнующее разнообразие, но все эти эскапады рано или поздно закончатся. Ради чего же он будет жить дальше?

Объявили нужную станцию. Марстон вскочил, вышел на платформу. С нее был виден ярко освещенный дом Энн Хендриксон, крыша которого была отведена под оранжерею для разведения орхидей. Именно стеклянная кровля и выделяла это строение среди других. Владельцу магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ» нестерпимо захотелось оказаться под этой крышей, в тепле и уюте. Как бы Энни ни отпиралась насчет пирогов, она наверняка приготовила что-нибудь вкусненькое к вечернему чаю. Марстон едва не забыл об осторожности, до того ему не терпелось побыстрее очутиться под крышей дома своей давней подруги. Только в последний момент он краем глаза успел заметить, что один из пассажиров, до самых глаз укутанный в кожаный реглан[1]с высоким меховым воротником, идет за ним по пятам.

А когда заметил, намеренно замедлил шаг, сделав вид, что с трудом выдирает ноги из снежной каши, которой изрядно накопилось на мостиках и переходах. На ходу Марстон как бы случайно сунул руку в правый карман. Кадуцетра у него, конечно, не было, но «левитирующая игла» обездвиживала не хуже. Правда, два раза воспользоваться одной и той же штучкой было нельзя, да и стоила она баснословно дорого. Владелец «ФУНКЕРОВ» сделал вид, что споткнулся. Охнув, прислонился к перилам переходного мостика. Незнакомец в реглане поравнялся с ним. Марстон стремительно вынул из кармана стеклянную трубочку с «иглой», ногтем сорвал колпачок, направил на преследователя, но тут жесткие пальцы стиснули его запястье.

— Не расходуйте напрасно дорогую вещь, хозяин! — произнес человек в реглане знакомым голосом.

— Альберт! — выдохнул тот. — Простите, господин ординарный адъюнкт.

— Если вы меня еще не уволили, господин Марстон, — откликнулся ученый, — то я по-прежнему ваш слуга.

— Если не оборотень, — пробурчал владелец магазина.

— Нет, хозяин, — откликнулся Кнехт. — И теперь у меня есть способ доказать это.

— Вы успели изготовить новый кадуцетр?

— Успел. Вернее, мои молодые друзья. И я его взял с собой, но не в кадуцетре дело. Сам по себе он не позволяет отличить кремневика от человека, что бы там ни утверждал наш друг Протей. Я нашел другой способ, гораздо более простой и эффективный.

— Любопытно будет ознакомиться.

— Вы торопитесь к мадам Хендриксон? — осведомился слуга. — Не сочтете дерзостью, если я напрошусь с вами за компанию?

— Ну, если вы по-прежнему мой слуга, ваше присутствие будет выглядеть вполне естественно.

— Тогда идемте!

Поддерживая друг дружку на скользких местах, они, как приятели, направились к дому мадам Хендриксон.

Дверной колокольчик брякнул несколько раз, прежде чем старый Грегсон открыл им дверь. В двух мужчинах, облепленных снегом, Бартоломью не сразу узнал господина Марстона и его слугу. Он помог им освободиться от пальто и шапок и указал место, где можно снять калоши. Владелец «ФУНКЕРОВ» не ошибся. В доме действительно восхитительно пахло свежей выпечкой. Грегсон проводил гостей в большую залу, обставленную в соответствии со вкусом хозяйки, сообщив, что мадам выйдет к ним несколько позже. У нее в духовке дозревает пирог. Тепло и знакомый милый уют окутали Марстона, словно вата хрустальное яйцо.

— Так какой, говоришь, способ ты открыл? — благодушно осведомился он, снова перейдя со своим слугой на «ты».

— Прежде чем я вам отвечу, господин Марстон, позвольте задать вам один вопрос?

— Валяй!

— Вам не совестно понукать мною?

— Что?! — вскинулся тот. — Что значит понукать?

— Я все-таки ученый, ординарный адъюнкт.

— Ты же сам только что сказал мне…

У владельца «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН» не хватало слов. Наверное, потому, что собеседник загнал его в моральный тупик. В самом деле, по договору, заключенному между ними, Альберт Кнехт становился слугою Фредерика Марстона, покуда тот не уволит его или не истечет срок действия настоящего документа. Формально все верно, но чисто по-человечески понукать серьезным ученым, тыкать, отпускать ехидные замечания в его адрес — не слишком-то правильно.

— Успокойтесь, господин Марстон, — сказал ученый. — Это была лишь проверка. Тот самый простой способ. Суть его заключается в том, что Протей и ему подобные лишены подлинной личности, а следовательно, не испытывают нравственных мук.

Глава девятая

Его глаза сияют

С цветущим садом, в котором обитал мудрый древолюд Симур, эта часть подземелья не имела ничего общего. Она скорее походила на часовую мастерскую или магазин функеров. Всюду, куда ни глянь, находились крохотные механизмы. Одни тикали, другие тонко позванивали колокольчиками, третьи выводили незамысловатые мелодии, четвертые ритмично пощелкивали, пятые потрескивали, как кремрысы, сыпя голубоватыми искрами, шестые шипели, словно проколотые шины, седьмые молчали, но медленно, едва уловимо трансформировались во что-то другое. Некоторые хотелось взять в руки или погладить, как котенка, к иным было страшновато прикасаться, но все они были сделаны столь искусно, что вызывали восторг одним своим видом. Едва переступив порог, Келли впилась взглядом во все эти чудеса, как зачарованная, переходя от диковины к диковине.

Неудивительно, что она не сразу заметила мальчишку не старше восьми лет, что сидел за большим столом, который был завален теми же механизмами — то ли еще не собранными, то ли уже разобранными. Он с упоением орудовал отверткой, ковыряясь ею в брюшке металлического насекомого, откуда то и дело выскакивала упрямая пружинка. Мальчишка сердито пыхтел, но продолжал бороться с нею. Наконец пружинка с тихим щелчком стала на место и больше не выскакивала. Юный умелец свел вместе две половинки сегментированного брюшка и поставил насекомое на стол. Механическое существо присело на лапках, повертело из стороны в сторону крохотной головкой с фасеточными глазами и вдруг высоко подпрыгнуло. Это было так неожиданно, что Келли поневоле взвизгнула.

Мальчик поднял голову и несколько томительных мгновений разглядывал незваную гостью, не произнося ни слова. Юная разведчица тоже молчала. Ведь когда обитатель цветущей пещеры говорил о том, что, если она продолжит путь, у нее и папы появится шанс покончить с кремневиками, Келли представляла себе все что угодно, кроме этого. Ребенок в большой комнате, заваленной игрушками. И ведь дальше идти некуда. Тупик. Значит, дядя Симур говорил именно об этом месте. Что это за ребенок? И где его родители? Все время он сидит здесь или все-таки выходит на поверхность? Кто его кормит, моет, обстирывает, лечит, если он заболеет? Ведь его не назовешь замухрышкой! Чистенький, причесанный, голубенькие глазки так и сияют.

— Ты кто? — спросил он.

— Я Келли, — откликнулась девочка. — А тебя как зовут?

— Мицар.

— Красивое имя, хотя и странное.

— Так называют звезду. Ну, на одной далекой планете.

— Ты что-то знаешь про другие планеты? — удивилась юная разведчица.

— Да. И очень многое.

— Откуда?! Ты учишься в гимназиуме? Наш учитель по космографии, господин Тиль, говорит, что мы очень мало знаем о других мирах. Они слишком далеко, чтобы их можно было наблюдать через телескоп, а способа добраться до них мы пока не изобрели.

— Нет. Я не учусь в гимназиуме, — проговорил Мицар. — Я просто знаю.

— Ну и ладно! — отмахнулась Келли, которая предпочитала не спорить с малолетками. — Если захочешь, расскажешь. А что ты делаешь здесь?

— Прячусь.

— От кого?

— От этих! — И он ткнул отверткой куда-то в сторону.

— И давно?

— Половину четверти оборота Звездной Сферы.

— Хм… Боюсь, мне это ни о чем не говорит.

— Ну, когда я тут появился, в этой комнате не было ни одной игрушки.

Келли словно заново увидела это удивительное место. Игрушек здесь было, наверное, несколько тысяч, и кто знает, как часто они появляются в этом подземелье. Не каждую же секунду. Она вспомнила, как усердно ковырялся Мицар отверткой в брюшке металлического насекомого, и смутная догадка мелькнула в ее голове, но девочка от нее отмахнулась. Слишком уж невероятна та была.

— Наверное, ты здесь очень давно, — проговорила юная разведчица. — Кто же тебя кормит, обихаживает?

— Они.

— Кто? Объясни ты толком!

— Они меня схватили. Ну, когда я из дому удрал. И сюда привезли. Сказали: сиди, делай игрушки, а мы тебя будем кормить, поить…

Девочка ахнула.

— Хочешь сказать, ты все это сделал сам?!

— Конечно. Кто же еще? Я очень хорошо умею делать игрушки.

— Это я уже заметила, — пробормотала Келли. — Я только никак не пойму. Если все эти игрушки сделал ты… Это ж сколько времени у тебя ушло?

— Я сделал их гораздо больше, — гордо заявил малыш. — Эти просто еще не успели забрать.

— По-моему, ты меня просто разыгрываешь! — вспылила юная разведчица. — Тебе лет восемь, не больше! Даже если ты в день делаешь по три штуки, то сколько же лет тебе понадобилось, чтобы смастерить такую уйму игрушек?

— Я не понимаю твоего счета времени, — пробурчал Мицар. — Все игрушки я делаю сам! Вот смотри!

Он придвинул к себе ворох каких-то блестящих пластинок, стеклышек, пружинок, винтиков, зубчатых колесиков, взял инструменты и принялся что-то мастерить. Получалось это у него очень ловко. Келли и глазом не успела моргнуть, как из вороха, казалось, никак не связанных между собой деталей стало появляться нечто осмысленное. Малыш работал с упоением, даже напевал что-то. Не прошло и десяти минут, как на столе стояло серебристое яйцо, балансирующее на растопыренной лапке, похожей на цыплячью. Мицар легонько качнул яйцо, и оно запрыгало на этой лапке, не теряя равновесия, весело поблескивая встроенными в металлическую скорлупу стеклянными окошечками. Это было так здорово, что Келли радостно засмеялась и захлопала в ладоши.

— Да у тебя просто золотые руки! — воскликнула она, но тут же осеклась. — Постой… Ты вот так и сидишь здесь безвылазно, мастеришь, а эти… твои… Приходят и забирают сделанные тобою игрушки! Да они же просто преступники! Знаешь что?! Пойдем отсюда!

— Куда?! — испугался малыш. — Ты-то сама откуда?

— Как откуда? — опешила девочка. — Я сверху!

— Как называется твоя планета?

— Планета? — переспросила Келли и задумалась. — Мы живем в Полиглобе. Это город такой, он занимает почти всю планету. Ну а у нее самой нет отдельного названия. Странно. Ты говоришь, что много знаешь про другие планеты, а про свою собственную…

— Про свою собственную планету, вернее планеты, я знаю гораздо больше, чем про другие.

— То есть ты хочешь сказать, — медленно проговорила юная разведчица, — что прибыл к нам из другого мира?

— Из Звездной Сферы, — серьезно ответил Мицар. — Это шаровое скопление в южном секторе галактики, объединяет триста тысяч солнц и порядка трех миллионов планет, пригодных для жизни.

— Грандиозно! — с иронией откликнулась Келли. — И как же ты попал к нам? На аэрожабле прилетел?

— Нет, не на аэрожабле. Меня привезли сюда на таком большом черном корабле. Я не знаю, как он называется.

— Откуда привезли? Из твоего звездного шара?

— Во-первых, не из шара, а из Звездной Сферы, — поправил ее малыш. — А во-вторых… Не совсем оттуда. Я удрал из дому. Мне хотелось половить… Не знаю, как они называются на вашем языке. Они такие — с крылышками. Водятся на Тризинии. Это планета такая, она находится на внешнем радиусе. Ну, меня и схватили эти… С черного корабля. И сюда привезли.

— Да кто эти? Как они хоть выглядят?

— У них нет одного облика, — сказал Мицар. — Они как черви-обращенцы. Все время меняются.

— Кремневики! — догадалась девочка.

— Пусть будут кремневики.

— Нет, теперь-то я тебя уж точно здесь не оставлю! — решительно заявила юная разведчица. — Это же кошмар! Игрушки он делает для кремневиков. Взаперти невесть сколько времени. Без мамы, без папы…

— Я не взаперти, — надулся мальчишка. — Я могу когда хочешь отсюда уйти.

— Вот сейчас и пойдем.

— А как же игрушки?

— Да отдохни ты от них! Я тебе знаешь что покажу? Зоосад! Знаешь, что это такое?

— Знаю, — вздохнул Мицар. — Зверинец.

— Ну так пойдем!

— Не могу, — покачал головой малыш. — Понимаешь… они… кремневики эти… Они сказали, что, если я буду слушаться, они меня вернут домой, в Звездную Сферу. А если я убегу, им это не понравится.

— Как ты не понимаешь?! — крикнула Келли. — Это же оборотни! Они всегда врут! Они обманут тебя!

— Не исключено, — совсем по-взрослому пожал плечами Мицар, — но корабль, который может отвезти меня домой, есть только у них.

Пожалуй, впервые в жизни юная разведчица Келли Эйлер почувствовала себя совершенно беспомощной. Ведь этот загадочный малыш был прав. На аэрожабле с планеты не улетишь, а как построить корабль, который бы перемещался среди звезд при помощи световых лучей, она еще не придумала. Конечно, она обязательно его изобретет, но это случится еще не скоро. Неужели бедный малыш все это время будет сидеть в подземелье и ждать? Кремневикам девочка не верила ни на грош. Конечно же, они обманут своего малолетнего пленника. А если у этих тварей на самом деле есть звездный корабль, то, значит, его нужно у них отнять! Правда, для начала нужно победить самих кремневиков. Волшебная пыль у нее уже есть, но нужно еще какое-то средство.

Дядя Симур сказал, что здесь она найдет нечто, что поможет. А что она нашла? Похищенного малыша и кучу сделанных им механических игрушек. Неужели древолюд ее обманул? Если так, то и пыль эта вовсе не волшебная. Она же не испытывала ее на кремневиках. Ладно, это еще успеется. Нужно что-то решить с Мицаром. А что, если… Свести их вместе?! Они же оба эти… иномиряне. Уж вместе они что-нибудь решат. Может, Симур это и имел в виду, говоря о шансе? Других идей у нее все равно не было, а эта не самая худшая. Келли так воодушевилась, что почувствовала необыкновенный прилив сил. Ей стало все нипочем. Ворвись сейчас сюда целая банда оборотней, она бы их раскидала одной левой. В конце концов, она разведчица подполья и не имеет права отступать перед трудностями.

— Слушай, Мицар, — проговорила она, — ты можешь выйти из этой комнаты?

— Конечно! — откликнулся он. — Если недалеко. Я же не все время здесь сижу.

— Отлично! — обрадовалась Келли. — Здесь неподалеку есть пещера. Там много зелени, цветов, плодов. А главное, там живет один человек… Ну, не совсем человек… Неважно. Я хочу, чтобы ты с ним поговорил, а он с тобой. Вот и все.

— Хорошо! — согласился малыш. — Пойдем!

И он поднялся из-за стола. Только теперь девочка разглядела, какой он тоненький и легкий, почти прозрачный, но не от голода или измождения. Мицар словно был соткан из света, только очень плотного, который прорывался лишь через прозрачные сапфиры глаз. Уж кем-кем, а замученным ребенком, оторванным от мамы и папы, заключенным мерзкими оборотнями в мрачное подземелье, он точно не выглядел. Это сбило сердобольную Келли с толку. Она уже не понимала, нуждается ли этот малыш в ее помощи. Может, ему и так хорошо. Ладно, раз уж начала, останавливаться нечего. Родители, наверное, с ног сбились, ее разыскивая, так что вернуться с одной только волшебной пылью нельзя, нужно принести что-нибудь более существенное.

Обратный путь из комнаты Мицара в пещеру древолюда показался недолгим. Наверное, потому, что юная разведчица уже знала дорогу. Первое время она боялась, что малыш испугается узких лазов и колодцев, через которые приходилось протискиваться, но тот карабкался бодро и не жаловался. Наконец блеснул свет и потянуло уже знакомым влажным ветерком с запахом цветов. Оставалось преодолеть последний колодец, внутри которого сохранилось лишь несколько скоб для лазанья. Келли стала подсаживать Мицара, но ему не хватало роста, чтобы дотянуться даже до нижней скобы. Он так старался, так тянулся, что едва не свалился девочке на голову. И тут произошло чудо. Мальчуган вдруг воспарил над нею и пропал в отверстии выхода наверху.

Когда юная разведчица выбралась из колодца, то увидела умилительную картинку. Там, где совсем недавно она насыщалась странными оранжевыми фруктами, теперь их лопал Мицар. А напротив сидел древолюд Симур и внимательно его разглядывал. Келли почувствовала себя третьей лишней, но уйти не могла. Не для того она пробиралась всеми этими тоннелями, колодцами и пещерами, чтобы сейчас потихоньку исчезнуть. Вот сейчас подойдет как ни в чем не бывало, сядет скромно на камушек и послушает, о чем они будут говорить. Девочка так и сделала. Она и в самом деле уселась на камне в сторонке, чтобы не слишком бросаться в глаза. Сделала вид, что разглядывает орхидеи на ближайшей лиане. Впрочем, эти цветы-паразиты были и впрямь очень красивы.

— Шаровое скопление в южном секторе галактики… — задумчиво произнес древолюд. — Это очень далеко отсюда. Здешние астрономы даже не подозревают о существовании такого типа галактических объектов. Они и саму галактику открыли недавно и насчитывают в ней не более миллиарда звезд, ошибаясь на несколько порядков.

— Они здесь не умеют летать между миров, — пожаловался малыш. — И если кремневики не возьмут меня опять на свой черный корабль, мне никогда не вернуться домой.

— Не хочется тебя расстраивать, мальчик, — вздохнул Симур, — но на этих тварей я бы не надеялся. Они никому добра не делают.

— Вот и Келли тоже об этом говорила, — сказал Мицар. — Она хорошая. Домой к себе звала. А сейчас сидит тихонько и грустит. Келли, иди к нам!

— В самом деле, девочка! — спохватился древолюд. — Садись поближе. Поешь.

Келли охотно пересела поближе и взяла оранжевый плод. Малыш радостно ей улыбнулся. Симур посмотрел на них ласково, словно они были его детьми.

— Вот что, ребятишки, — проговорил он. — Не отдам я вас на растерзание этим кремневикам-корневикам. Ты, Келли, все правильно придумала. Ты вернешься домой и заберешь с собою малыша. Надеюсь, твои родители примут его как родного.

— Конечно, примут! — вскочила она. — Он будет мне братиком! Правда, Мицар?

— Буду, — вздохнул малыш.

— Вот и умницы, — похвалил древолюд. — Только одних я вас не отпущу. Пойду с вами.

— Вам же нельзя наверх, дядя Симур! — вскинулась юная разведчица.

— Ничего. Накину капюшон.

— А как же… — Келли замялась, не зная, стоит ли продолжать, но решила, что стоит. — Вы говорили, если я продолжу путь, у нас, ну… у подпольщиков появится шанс…

— Да ведь вот он, твой шанс, — откликнулся Симур, показав на перепачканного оранжевым соком Мицара. — Твой и всего вашего мира. Мальчуган говорил, что делает для оборотней какие-то игрушки.

— У него ими вся комната завалена.

— Надо полагать, это и есть те самые функеры, по которым сходит с ума весь Полиглоб, — продолжал древолюд. — Не напрасно кремневики заставляют Мицара мастерить их в таких количествах. Они могут свести с ума и заворожить население целой планеты. И население это рано или поздно перестанет развиваться, двигаться вперед по пути прогресса, оно будет только бесконечно играть этими функерами, алчно охотясь за новинками. И тогда такая планета — плод на ветвях Древа Жизни — начнет умирать. Оборотни высосут из нее все соки, как они поступают всегда.

— Ну так Мицар больше не будет их делать! — безапелляционно заявила юная разведчица. — А те, что уже сделал, надо уничтожить!

— Все, к сожалению, не уничтожишь, — вздохнул Симур. — Они получили большое распространение. Впрочем, в этом и нет нужды. Как только перестанут поступать новинки, обыватели быстро утратят к функерам интерес, кроме чудаков-коллекционеров. Однако не в этом дело. Нельзя зарывать чудесный талант малыша в землю. Нужно только придать ему иное направление, на пользу людям.

— О, а я знаю! — обрадовалась девочка. — Мы займемся с ним этим, как его… Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕСТ-ВОМ!

— Правильно! — одобрил древолюд.

— И построим корабль, на котором Мицар сможет вернуться домой.

— Правда?! — завопил тот. — Мы сможем долететь до Звездной Сферы?!

— Во всяком случае, вы должны попробовать, — уклончиво отозвался Симур. — А теперь соберите все плоды, сколько поместится в твоем ранце, Келли. Я тоже кое-что захвачу, и пойдем.

Дети принялись радостно набивать ранец необыкновенными фруктами, а древолюд — собирать свои пожитки. Их у него было немного. Стопка записей, банка с волшебной пылью и старый добрый трехфазный дезинтегратор малого радиуса действия, который много лет назад тогда еще юный древолюд захватил из дерева великана. Заряд в нем все еще не был полностью израсходован. Теперь можно было отправляться в путь. Симур показал своим юным спутникам более удобный выход из своей пещеры и, когда они скрылись в широком лазе, обвел ее прощальным взором. Почти все, что росло здесь, было заботливо выращено его собственными руками, а теперь он не просто должен был проститься со всем этим, но теми же руками и уничтожить.

Будь у него другая возможность, древолюд не стал бы делать этого. Пусть сад живет и цветет, насколько его хватит, но в этом случае уцелеет и комната с игрушками, которая расположена несколькими уровнями ниже.

А этого Симур допустить не мог. И поэтому он, перед тем как последовать за своими маленькими друзьями, без сомнений и жалости открутил колесо большого вентиля на всю резьбу. Из огромной трубы хлынул настоящий поток, ведь она была частью системы городского водоотвода. Пройдет всего несколько часов, и все, что находится ниже пещеры, будет затоплено, а потом вода станет заполнять и саму пещеру. Сад погибнет, как погиб Город, когда его смахнул язык чудовищного брюхорыла, как погиб великан-гимантиец, защищая энергетический канал, питающий миры…

Так они и пробирались наверх. Впереди шла юная разведчица Келли, которая хорошо знала дорогу. За ней семенил маленькими легкими ножками пришелец из Звездной Сферы Мицар. Замыкал небольшой отряд древолюд Симур с дезинтегратором наперевес. Мир наверху, бессонный планетарный город Полиглоб, и не ведал, что из давно забытых его обитателями подземелий поднимается само будущее — непредсказуемое, невероятное, неумолимое. Не знали об этом и кремневики-оборотни. Вернее, внешние эффекторы распределенного сверхорганизма. Эти псевдоличности пока еще торжествовали. Один из них, именующий себя Протеем, сумел обманом — ну а как же еще? — завладеть так называемой триадой Кнехта и полагал, что по крайней мере этот мир-плод Мирового Древа уже у него в кармане.

На самом деле те, кто в Полиглобе знал о существовании этой напасти, готовились дать кремневикам решительный бой. В домашней лаборатории ординарного адъюнкта вовсю шло изготовление кадуцетров. Командир квартальной боевой группы подпольщиков, сумев выявить в их рядах оборотня, готовил остальных к предстоящей драке. Владельца магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ» ожидал в доме знакомой женщины сюрприз, которому суждено было перевернуть всю его жизнь. Юная разведчица сумела добыть волшебную пыль, которая, что ни говори, гораздо надежнее могла выявить оборотня, нежели простой способ, открытый старым ученым. Да и юного умельца из Звездной Сферы, который завалил всю планету изысканными игрушками, кремневики уже упустили.

И все-таки бой еще предстоял. Его исход предрешен не был. Мудрый древолюд Симур хорошо понимал это и потому спешил вывести детишек на поверхность, дабы препоручить их заботам мадам Эйлер, которая, правда, еще не подозревала, что вскоре у нее появится второй ребенок. Она сейчас и о первом-то своем дитятке не знала, что и думать. Пропала дочка куда-то. Конечно, с Келли это случалось далеко не впервые, но разве детские дурные привычки служили когда-либо утешением для матерей? Густав тоже где-то бродит. Беда с ними…

Хранитель Древа, сбереги их обоих!

Глава десятая

Парализованный кадуцетром

Подарок Энн Хендриксон оказался скорее сюрпризом. Да таким, что всю меланхолию с Фредерика Марстона как рукой сняло. Это был всем сюрпризам сюрприз. Высокий, подтянутый, пахнущий трубочным табаком и холодом небесных высот, в мундире, усеянном золотыми пуговицами, в просторную, полную изящных безделушек гостиную залу мадам Хендриксон вошел сам капитан аэрожабля «Северная Заря» Себастиан Горн. Владелец магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ» был страшно рад старому другу, коего недавно даже собирался пригласить на свое обручение с Энни, которое… когда-нибудь состоится, но не ожидал, что тот сам заявится в столь нелюбимый им Западный Дистрикт. Только почему он сразу же отправился к мадам Хендриксон, а не к своему другу?

— Какими судьбами, дружище? — спросил он у Горна, когда они наконец расцепили объятья.

— По вызову Корпуса Глубокой Разведки, — важно сообщил аэронавт.

— Ого! — восхитился торговец. — Я вижу, ты воспаряешь во все более высокие сферы!

— Ты не поверишь, но меня вызвал твой брат Джекоб.

— Случилось что-нибудь серьезное?

Себастиан Горн покосился на молчаливо наблюдающего за ними Альберта Кнехта.

— Позволь тебе представить! — спохватился Марстон. — Ординарный адъюнкт Кнехт, мой… большой друг.

— И слуга! — низко поклонился тот.

— При нем можно говорить все, Себастиан.

— Да я и сам почти ничего не знаю, — отмахнулся тот. — Мне предписано ждать дальнейших распоряжений. Я хотел направиться прямиком к тебе, Фреди, но Джекоб настоятельно рекомендовал мне остановиться в доме у мадам Хендриксон. И вот я здесь.

— Простите меня, господин Горн, — вмешался вдруг ученый. — Вам не показалась странной эта рекомендация? Все-таки мадам Хендриксон и господин Марстон довольно близкие друзья…

— Послушайте, вы, как вас там… — возмутился аэронавт. — Не кажется ли вам, что вы суете нос не в свое дело?

— Успокойся, Себаст! — сказал Марстон, догадавшийся, в чем дело. — Это была небольшая проверка.

— Проверка? — удивился тот. — С каких это пор ты вздумал меня проверять, дружище? Да еще и таким… гм… странным способом.

— С недавних, друг, — вздохнул владелец «ФУНКЕРОВ». — Если бы ты только знал, что у нас здесь творится…

— Рассказывай! — потребовал Горн.

— Господин ординарный адъюнкт, расскажите вы, — попросил Марстон. — У вас это лучше получится.

— Пожалуй, — согласился Кнехт. — Тем более что мне и самому не мешало бы осмыслить происходящее. А проще всего это сделать, проговаривая вслух.

— Я с удовольствием выслушаю вас, господин ученый, — перебил его аэронавт. — Особенно если Грегсон принесет нам что-нибудь выпить.

Слуга мадам Хендриксон поклонился и отправился за выпивкой.

— Тем не менее я начну, — проговорил ординарный адъюнкт. — Это вовсе не занятная история, хотя и может таковой показаться на первый взгляд. Наш мир — лишь один из бесчисленных плодов на ветвях Древа Жизни. К сожалению, как и всякий плод, он может стать пищей для червей. Такими червями являются существа, способные принимать какой угодно облик. Здесь у нас их называют кремневиками из-за тяги последних к наростам кремния на местах повреждения светопроводов. Вчера один из кремневиков под разными обличиями несколько раз проникал в магазин господина Марстона, намереваясь завладеть некоторыми из артефактов, что имелись среди его товаров. Когда это у него не вышло, кремневик с помощью устройства, именуемого кадуцетром, парализовал вашего покорного слугу, попутно приняв его внешность. В итоге ему все-таки удалось получить то, чего он так жаждал. И теперь наш мир находится в большой опасности.

— Признайтесь, друзья, — проговорил Горн, беря с подноса бокал с вином, которое принес слуга мадам Хендриксон, — вы решили меня разыграть.

— Если бы это было так, — вздохнул Марстон, — мы бы с удовольствием над этим посмеялись.

— Впрочем, — продолжал аэронавт, — твой брат Джекоб употребил те же слова. Он сказал: «Наш мир находится в большой опасности». Вряд ли это совпадение.

— Тогда стоит ему позвонить, — сказал владелец магазина «ФУНКЕРЫ И ДРУГИЕ ДИКОВИНЫ».

И он направился в кабинет хозяйки дома, где стоял телефор. Джекоб откликнулся немедленно. И все понял с полуслова.

— Выходит, эти твари добрались даже до тебя, — проговорил он. — Оставайтесь у мадам Хендриксон. Я скоро прибуду.

Когда Марстон положил трубку, из гостиной залы послышался голос Энни, и он поспешил присоединиться к остальным ее гостям. Все было очень мило. Пирог удался на славу. Мужчины прихлебывали чай, запивая восхитительно вкусную сдобу, не забывая говорить комплименты единственной женщине за столом. За окнами бушевала вьюга. И казалось, что единственная опасность сейчас — это замерзнуть там, среди обледенелых эстакад и платформ, железной паутиной оплетающих мировой город. Однако звонок во входную дверь разрушил иллюзию уютного вечера в кругу друзей. Бартоломью Грегсон пошел открывать, но Альберт Кнехт увязался за ним. В прихожей произошел короткий резкий разговор, после которого в гостиную залу ворвался рассерженный Джекоб Марстон.

— Послушай, Фред! — возмущенно произнес он. — Что себе позволяет твой слуга?

— Успокойся, Джек, — откликнулся его брат. — Это было необходимо. Я тебе потом объясню.

— Джекоб, что с вами? — удивленно пробормотала Энн Хендриксон. — Вы даже не поздоровались!

— Простите, Энн! — покаянно пробормотал тот. — Здравствуйте! Добрый вечер, господа!

— Садитесь за стол. Я налью вам чаю.

— Благодарю вас, Энни. Я с удовольствием выпью чашечку.

Новый гость присоединился к остальным, и некоторое время чаепитие шло своим чередом. Однако прежней непринужденности за столом уже не было. Мадам Хендриксон уловила это своей чуткой женской душой и потому, отодвинув чашку, решительно произнесла:

— Господа! Если вы уже напились чаю, предлагаю вам пройти в курительную, куда Бартоломью принесет что-нибудь покрепче. Там вы сможете обсудить свои важные мужские дела, не предназначенные для женских ушей.

И она удалилась. Пристыженные, но довольные находчивостью хозяйки гости перебрались в курительную комнату, где мадам Хендриксон держала коробку с дорогими сигарами, пепельницы, зажигалки и прочие аксессуары, призванные приукрасить эту прискорбную мужскую привычку. Разумеется, эта со вкусом, как и все в доме, обставленная комната немедля превратилась в штаб боевых действий. Сначала Джекоб Марстон, как представитель официальных властей и офицер Корпуса, потребовал доложить ему обо всем, что произошло вчерашним днем, а также о мерах, которые были приняты братом и его слугой. Затем попросил рассказать о подпольном движении борцов с кремниевой чумой. Выслушав своих собеседников, он достал из внутреннего кармана мундира портативный телефор и позвонил к себе на службу.

— Стиллет, — сказал он в трубку, на которой мигал крохотный, размерами с медальон, экран. — Нужно отыскать смотрителя-наладчика Густава Эйлера. Да! И доставить его… — Он назвал адрес дома мадам Хендриксон. — А теперь, господа, — снова обратился Джекоб Марстон к присутствующим, — я расскажу вам о том, что стало известно нашей службе. Надеюсь, вы понимаете, что разглашение услышанного является серьезным государственным преступлением. Я бы никогда не рассказал вам этого, если бы вы не были уже вовлечены во все эти довольно-таки опасные события. Итак, в последние годы наблюдается значительное снижение мощности светопроводных сетей Полиглоба. Поначалу это объяснялось износом оборудования, включая частичное разрушение оболочек светопроводов. Были приняты меры по модернизации распределительных подстанций и усилению контроля за эксплуатацией и потреблением. Как показали последующие замеры, в результате падение мощности не только не снизилось, а, наоборот, возросло. Тогда-то и возникло предположение о целенаправленной диверсии. Инженерная служба вынуждена была обратиться к нам, в Корпус. Нам удалось обнаружить явление, которое вы называете кремниевой чумой, а также активность неких созданий, видимо в силу своей природы испытывающих влечение к ее проявлениям. К сожалению, мы ничего не знали о существовании подпольных групп рабочих, которые борются с этим явлением. Видимо, придется обратиться в Сенат с требованием проведения расследования в руководстве Инженерной службы, которое, как я понимаю, проигнорировало обращение своих низовых сотрудников. Однако не об этом сейчас речь. Дело в том, что со вчерашнего дня кремневики активизировались. Они в буквальном смысле захватили Центральную распределительную подстанцию города. О чем нам сообщил один из ее инженеров, кстати, единственный из руководства Инженерной службы, кто занимался отслеживанием узловых точек кремниевой чумы. В силу того, что кремневики способны принимать любой облик, обычные меры борьбы с беспорядками к ним неприменимы. Я решил, что нужно попробовать атаковать их с воздуха, для чего и вызвал вас, капитан Горн, помня о том, что вы уже не раз помогали нам. Теперь я понимаю, что и эта мера не будет действенной, если десантировать на Центральную подстанцию обычных полицейских. Да и оружие, даже такое эффективное, как лучевик Смита, против кремневиков может оказаться бессильным. Вся надежда на ваши кадуцетры, господин Кнехт.

— Мои ребята работают не покладая рук, — пробурчал тот. — Я не знаю, сколько они успеют изготовить, прежде чем эти оборотни переведут всю светосилу города на себя. Три, пять, семь… Вы бы лучше разобрались, господин офицер, с теми чинушами, которые закрыли мою лабораторию. Наверняка среди них тоже затесались оборотни.

— Обязательно разберемся! — пообещал Джекоб Марстон. — И наладим промышленное производство кадуцетров. Вы дайте нам сейчас хотя бы несколько штук. И еще нам не помешал бы надежный способ отличить оборотня от человека.

— Способ есть, — откликнулся ученый. — Именно его я к вам и применил, когда задал вам в прихожей тот дурацкий вопрос.

— Ловко вы! — восхитился офицер Корпуса. — Способ неплохой, но уж слишком он… интеллигентный, что ли. Не для боевых условий.

Снова раздался входной звонок. Кнехт вскочил, чтобы открыть. За ним поднялся и брат владельца магазина функеров. Ученый показал ему на странно короткую трость, которую вертел в руках во время разговора. Офицер-разведчик коротко кивнул. Он уже догадался, что эта трость и есть пресловутый кадуцетр. Они вышли в прихожую. Марстон открыл дверь и впустил троих — двух мужчин и девочку двенадцати лет. Это были смотритель-наладчик Густав Эйлер, его дочь, юная разведчица Келли, и офицер Корпуса Глубокой Разведки Херберт Стиллет. Любой из них мог оказаться оборотнем или все трое. Однако то же самое можно было сказать и о встречающих их мужчинах. Не успел ординарный адъюнкт применить свой простой способ, как вдруг девочка вынула из сумки, что висела у нее на плече, жестяную банку.

— Подожди, Келли! — сказал ее отец, но опоздал.

Она выхватила из банки горсть сверкающей пыли и швырнула в незнакомых ей дядей. Волшебная пыль обволокла всех присутствующих, и те принялись неудержимо чихать. А когда она осела, юная разведчица торжествующе произнесла:

— Папа, они все человеки!

— Простите ее, господа, — растерянно пробормотал тот.

— Что это за пыль? — осведомился Джекоб Марстон.

— Это волшебная пыль! — снова опередив взрослых, сообщила девочка. — Она выявляет оборотней. Мы уже проверили это.

— Так точно, господин старший разведмастер! — доложил Стиллет. — По дороге сюда нам попытался преградить путь некий тип. Эта пыль превратила его в червеобразную тварь. Пришлось открыть по ней огонь.

— Вот вам и менее интеллигентный способ, — пробормотал Альберт Кнехт.

— Превосходно! — отозвался Джекоб Марстон. — Идемте, господа. Продолжим наше совещание.

— Господин старший разведмастер! — снова подал голос его подчиненный. — С вашего позволения, с нами еще один.

— Ну так зовите его сюда! — скомандовал тот. — Что же вы держите его на холоде!

Стиллет распахнул входную дверь и впустил закутанную с ног до головы фигуру, облепленную снегом. Новый незваный гость госпожи Хендриксон скинул капюшон, и все, кроме Келли и ее отца, схватились за оружие. Ведь перед ними стояло существо из иного мира.

— Не стреляйте! — крикнула девочка и кинулась, чтобы заслонить чужака собой. — Это дядя Симур! Он придумал волшебную пыль!

На шум сбежались все, кто был в доме, включая хозяйку и ее слугу.

— Простите меня за вторжение, — произнес иномирянин. — Я действительно гость с другой планеты, но… я на вашей стороне.

Первой, как водится, опомнилась женщина.

— Прошу вас к столу, господа, — сказала она. — На улице жуткая вьюга, и вы, наверное, продрогли. Бартоломью, будь любезен, согрей еще чаю.

Покуда вновь прибывшие занимали места за столом, оба офицера Корпуса Глубокой Разведки отошли в сторонку.

— Ну, Стиллет, докладывай! — потребовал старший разведмастер. — Только не гаркай.

— Согласно вашему приказу прибыл по указанному адресу. Там обнаружил пятерых гражданских, включая Густава Эйлера, его супругу Флору Эйлер, их дочь Келли Эйлер. Мальчика по имени Мицар и этого вот типа по имени Симур…

— Подожди. Что еще за мальчик? Чей он?

— Похоже, приемыш супругов Эйлер, но подробностей установить не удалось. Не было времени.

— Ладно. Хранитель с ним, с мальчиком. Что было дальше?

— Хотел доставить смотрителя-наладчика сюда, но тот решил взять с собой дочь и этого типа, Симура. Я не счел необходимым препятствовать. По дороге за нами увязался неизвестный. После проверки, которую учинила Келли Эйлер, пришлось открыть огонь.

— Убил?

— Не знаю, господин старший разведмастер! Темно, вьюга. Сгинул куда-то.

— Хорошо. Сейчас нам не до этого. Садись, пей чай вместе со всеми. Через час начинаем операцию.

— Слушаюсь, господин старший разведмастер!

— Вольно!

Переговорив со своим подчиненным, Джекоб Марстон обратился к брату, его ученому слуге и другу-аэронавту:

— Друзья, через час мы начинаем атаку на Центральную распределительную подстанцию. Вам, господин Горн, ваша задача известна. От вас, господин Кнехт, я хотел бы получить эти самые кадуцетры. Личного вашего участия, как и твоего, Фред, я не требую.

— Я немедленно отправляюсь к Вокзалу Снов, где пришвартована моя «Северная Заря», — сказал Горн. — Через час буду в условленной точке.

— Договорились. С вами пойдет Стиллет. И еще. Юная госпожа Эйлер, можно вас на минутку?

— Да! — откликнулась Келли, подходя к нему.

— Не могли бы вы поделиться своей чудесной пылью?

— Волшебной, — поправила его девочка.

— Извините. Волшебной.

— Возьмите! — сказала юная разведчица. — Я знаю, вы хотите покончить с кремневиками.

— Спасибо!

Келли отдала ему банку и вернулась за стол.

— Кадуцетры я вам передам все, сколько мои молодые коллеги успели изготовить, — сказал ординарный адъюнкт. — Однако я хочу быть на месте событий.

— Благодарю вас, господин Кнехт. Буду рад.

— Меня ты тоже рановато списываешь со счетов, Джек, — пробурчал владелец «ФУНКЕРОВ». — Тем более что я обладаю опытом общения с оборотнями.

— Хорошо, Фред. Ты займешься их выявлением, если кто-нибудь из них попытается нас обмануть, — сказал старший разведмастер и вручил брату банку с волшебной пылью. — Готовьтесь, друзья. А я пока переговорю с господином Эйлером…

Серебристая туша аэрожабля скользила над спящими, заметенными ночной метелью кварталами этой части мирового города. Рассветные лучи золотили его обшивку. Ходовые винты с приглушенным гулом перемалывали морозный воздух. Никто из тех, кто ранним утром спешил по делам, поглядывая на скользящий в вышине силуэт воздухоплавательного аппарата, и подумать не мог, что «Северная Заря» мчится на битву, настолько мирным и безмятежным выглядел ее полет. Тем не менее на борту ее были люди, готовые к смертельной схватке с существами, которые не ведали жалости, ибо у них не было даже сердца, как нет сердца, разума и воли у пальцев руки, что тянется к яблоку на ветке. Ведь кремневики-оборотни были всего лишь пальцами одной бесконечно длинной руки зла, протянутой к плодам Древа Жизни.

В гондоле, помимо экипажа аэрожабля и двух офицеров Корпуса Глубокой Разведки, находились Фредерик Марстон, Альберт Кнехт, иномирянин Симур, Густав Эйлер и трое его товарищей по подполью. План старшего разведмастера Джекоба Марстона заключался в следующем. Оперативная группа Корпуса, усиленная отрядом полиции, блокирует здание Центральной подстанции, никого не выпуская из него и задерживая всякого, кто попытается проникнуть туда извне, под какой бы личиной он ни явился. В это же время штурмовая команда под руководством самого старшего разведмастера высаживается на крышу Центральной подстанции с аэрожабля. Проникает внутрь здания и с помощью кадуцетров обращает всех встречных кремневиков в червеобразную массу.

Уступчатое здание Центральной распределительной подстанции показалось внизу. Из рулевой рубки вышел капитан аэрожабля Горн и сказал:

— Через пять минут швартуемся к причальной мачте. Приготовьтесь к высадке, господа!

Старший разведмастер поднялся.

— Итак, господа, напоминаю порядок высадки. Первыми выходим мы со Стиллетом. И держим под прицелом лучеметов выход из здания на крышу. За нами идет команда господина Эйлера. Следом господа Марстон, Кнехт и Симур. Тем же порядком мы проникаем в здание и производим его зачистку. Вопросы есть?

Вопросов не последовало. Аэрожабль качнуло и развернуло вокруг оси, что свидетельствовало о сближении с причальной мачтой и стыковке с ней при помощи выдвижного захвата. В пассажирском отсеке появился аэронавт из рядового состава. Он открыл в полу люк и выбросил свернутый в бухту штормтрап. Первым спустился по нему и, придерживая за нижнюю ступеньку, дал знак, чтобы штурмовая команда начала высадку. Последняя прошла довольно успешно.

На штормтрапе, который мотало из стороны в сторону, замешкались только владелец магазина и его ученый слуга. Другие показали куда больше ловкости. На крыше кремневиков не оказалось. Видимо, нападения сверху они не ожидали. Взломав дверь, что вела внутрь подстанции, штурмовая группа приступила к выполнению задания.

Первых оборотней они встретили уже на ступенях служебной лестницы, ведущей в основные помещения с распределительными щитами. Изготовленные учениками ординарного адъюнкта кадуцетры не подвели. Двое неизвестных, которые выглядели как обыкновенные забулдыги, мгновенно превратились в омерзительных толстых червяков. Они были упакованы в специальные подвесные сетки и оставлены висеть до прибытия группы, что доставит их в новую лабораторию Кнехта, на которую Правительствующий Сенат уже выделил средства и специально оборудованное помещение. Штурмовая команда продолжила движение, но дальше ей пришлось попотеть. Слух о нападении мгновенно разнесся среди оборотней, и те ринулись в атаку.

Кремневики с людьми миндальничать не собирались. Кадуцетров у них не было, ведь Протею удалось завладеть лишь одним, зато другое оружие имелось. Когда началась пальба, Джекоб Марстон велел подпольщикам и примкнувшим к ним гражданским залечь, а сам со своим помощником принялся отстреливаться. Здесь всех удивил иномирянин. Он выхватил из-под полы своей хламиды некое загадочное устройство и тоже открыл огонь. Его оружие оказалось мощнее лучеметов Смита, хотя и было сходным с ними по действию. Несколько вспышек — и около десятка врагов осталось на железном полу в виде скорчившихся обугленных трупов, совершенно утративших человеческий облик. Это произвело на оборотней должное впечатление.

— Пожалуйста, прекратите огонь! — раздался жалобный… женский голос.

— Не стрелять! — скомандовал старший разведмастер.

Из-за громадной консоли, оплетенной пучками светопроводов, действительно появилась женщина. Черты ее лица были расплывчатыми, она напоминала то Энн Хендриксон, то Флору Эйлер. Может, кого-то эти метаморфозы и могли обмануть, но только не Фредерика Марстона. Недолго думая, он швырнул в лицо «дамы» пригоршню волшебной пыли, и та мгновенно утратила женственные очертания.

— Разрешите, господин офицер! — выкрикнул Густав Эйлер, разозленный тем, что кремневик пытался превратиться в его жену.

— Отставить! — рявкнул Джекоб Марстон. — Сначала мы выслушаем эту тварь, но держите ее на прицеле. Эй ты, как тебя там? Говори, пока мы тебя слушаем. Иначе мы вас тут всех расчихвостим.

— Зачем нам это кровопролитие? — немедля заюлил оборотень. — Да, мы с вами существа разной природы, но мы могли бы договориться. Нам всего-то и нужно, что небольшая толика energii. Простите, светосилы. За эту уступку с вашей стороны мы можем поделиться теми колоссальными знаниями, которыми обладаем.

— Он лжет! — громко произнес Симур. — Этим тварям… вернее одной твари, нужна вся светосила Вселенной без остатка.

— Не беспокойтесь, — откликнулся старший разведмастер. — Меня его болтовня не обманет. Они это или он — все равно. Сколько бы ни было голов у этой змеи, мы их будем рубить беспощадно.

— И все-таки, — вдруг заговорил его брат, — мы можем проявить некоторое великодушие. При условии, если господин Протей вернет похищенные кадуцетр, пирамидку и «красный язычок». Вы ведь вернете их, господин Протей, не так ли?

— Непременно верну! — пообещал тот. — Если вы предоставите мне некоторую свободу.

— Никакой свободы! — заявил Альберт Кнехт. — Единственное, что мы можем обещать, — это содержание в особом лабораторном боксе.

— Или безоговорочное уничтожение, — добавил Джекоб Марстон.

— Требуемое со мною, — пошел на попятную оборотень и выложил на пол все, что похитил в доме владельца «ФУНКЕРОВ И ДРУГИХ ДИКОВИН».

— Господин Эйлер, — обратился старший разведмастер к командиру подпольщиков. — Парализуйте эту тварь. Остальных — уничтожить!

— Какое ко… — успел проквакать Протей, прежде чем превратился в большого извивающегося червяка.

Дальше началась бойня. Джекоб Марстон связался с отрядом, что окружил здание, и обе группы бойцов двинулись навстречу друг другу. Оборотни с перепугу пытались менять облик, но лишь еще больше разозлили людей, которые дрались за будущее своего мира. Фредерик Марстон подобрал артефакты и два из них — пирамидку и «красный язычок» — протянул Альберту Кнехту.

— Держите, господин ординарный адъюнкт, — сказал он. — Изучайте. Может, это поможет вам защитить всех нас от нового нашествия оборотней.

— Вероятно, вы захотите получить за них денежную компенсацию?

— Никаких денег! — отмахнулся торговец. — Я бросаю торговлю. Много лет я торговал вещами, ничего не зная об их назначении, теперь я хочу знать это. Так что берите, Альберт, меня в свои ученики.

Часть третья

Ночь большого звездопада

Глава первая

Когда шалость оборачивается бедой

На рассвете дом тянулся навстречу восходящему солнцу, как цветок. Да он и был в каком-то смысле цветком — изящным итогом многовековой эволюции биоархитектуры. Лепестки энергосборников раскрывались во все стороны, впитывая каждый квант, излучаемый дневным светилом. Корневая система принималась вытягивать из глубинных слоев земли воду и растворенные в ней минеральные соли. По мере возникновения надобности дом сам себя достраивал, ремонтировал и следил за чистотой, попутно снабжая своих хозяев всем необходимым. В Звездной Сфере не набралось бы и тысячи ученых знатоков, которые имели представление о том, как это все происходит. Уже много веков обитатели гигантского шарового скопления не ведали забот ни о жилье, ни о пропитании, ни о чем материальном, что требовалось для жизни, творчества, познания и досуга.

Только историки, которых занимала глубокая древность, могли рассказать о тех далеких временах, когда дома строились из камня, а чтобы вырастить хлеб, требовалось целыми днями трудиться не разгибая спины; когда вокруг огромных, тесных и шумных городов дымили заводы, по дорогам катились металлические, плохо управляемые экипажи, а в небе с грохотом проносились изрыгающие пламя крылатые корабли; в каждый дом требовалось провести электричество и воду, связь поддерживалась с помощью бесцеремонно трезвонящих аппаратов, новости печатались на бумажных листах или вываливались на слушателей и зрителей с мигающих экранов, снабженных громкоговорителями, а для того, чтобы оторваться от планеты и пересечь пустоту, разделяющую миры, нужно было сжигать невероятное количество опасного химического или ядерного топлива.

Стоит ли удивляться, что жизнь тогдашних уроженцев Звездной Сферы была короткой, полной страданий и мелких бытовых неурядиц? Да и самой Звездной Сферы как единой цивилизации в то время не существовало. Разумные обитатели разрозненных планет едва ли подозревали о том, что, кроме них, во Вселенной обитает еще кто-то. Потребовались многие тысячелетия мучительного поиска гармонии, чтобы природа и техника сблизились настолько, что стали неотличимы друг от друга. Да и мыслящие существа в своем умственном и духовном развитии наконец достигли понимания, что бессмысленно разбазаривать природные ресурсы ради удовлетворения сиюминутных прихотей. Отказавшись от излишеств, они сосредоточились не на выживании, а на постижении истины.

Достигнув иных миров, входящих в шаровое скопление, мыслящие существа постепенно слились в одну расу и стали именовать себя сферолюдами. Большинство из них с рождения и до самой смерти, которая наступала спустя десятки веков, занимались поисками любимого дела, и счастлив был тот, кто его находил. Воспитание строилось таким образом, что каждый отвечал за свои поступки и принимал взвешенные решения. В итоге все государственные и управленческие структуры отмерли сами собой. Бессмысленно пытаться руководить абсолютно свободными существами, имеющими равный доступ к любым ресурсам, предпочитающими строить свою жизнь по собственным правилам.

Конечно, не все в Звездной Сфере было безупречно гладко. Порою излишняя жажда познания и творческая раскованность приводили к разного рода мелким катастрофам. Однако высокая самодисциплина и всеобщая готовность в любое мгновение прийти на помощь ближнему сводили дурные последствия этих событий к незначительным неприятностям. Виновные в случившемся сами себе придумывали наказание, как правило, отправляясь осваивать еще необжитые планеты. Возвращались они из добровольной ссылки тоже по собственному почину, если считали себя оправданными в собственных глазах. Чаще всего в неприятные истории влипали дети, потому что их тоже никто ни в чем не ограничивал, если не считать особых биофантомов, попросту и без затей именуемых «няньками». Однако скажите, кто из нас в детстве не лез из кожи вон, дабы вырваться из-под опеки своей «няньки»?

Увы, иногда эти попытки оказывались слишком успешными. И тогда шалость сорванца оборачивалась бедой. Так случилось и с Мицаром, сыном Кастора. Малыш обвел свою «няньку» вокруг пальца и в одиночку, не считая гиппокрыла, отправился на Тризинию, далекую дикую планету в системе желтого карлика, что вращался на окраине скопления. Гиппокрылы были единственными существами, способными самостоятельно перелетать с планеты на планету, создавая вокруг своего седока непроницаемый для враждебной среды энергетический кокон. Впрочем, в Звездной Сфере получать удовольствие от поездки верхом, когда вокруг простираются безвоздушные бездны, пронизанные жестким излучением миллиардов солнц, от которого седока защищает лишь прозрачный пузырь живого силового поля, могли разве только дети. Да и тем разрешалось совершать такие прогулки исключительно в сопровождении «няньки».

Мицар, прежде чем сбежать из дому, изготовил механическую куклу, во всем похожую на него самого; она-то и сумела обмануть бдительность «няньки». На родную планету малыш не вернулся. В поисках участвовали тысячи добровольцев. Они обшарили всю Тризинию, но обнаружили лишь гиппокрыла, спокойно пасущегося на лужайке оранжевой травы среди зеленых, порхающих, словно бабочки, цветов. Родным Мицара оставалось лишь тешить себя надеждой, что мальчик еще жив и скитается где-то за пределами Звездной Сферы. Пропажа сына натолкнула Кастора на новые размышления. Как ученый, он вместе со своим братом-близнецом по имени Поллукс много лет занимался проблемой защиты от враждебных сил, устанавливая на окраинах скопления изобретенные ими фильтры зла, предназначение которых как раз и состояло в том, чтобы не пропускать ничего дурного из внешнего пространства.

Эти приготовления к встрече с неведомым злом другим сферолюдам казались болезненной манией. Над братьями не смеялись, нет. Любой научный и творческий поиск вызывал уважение. В конце концов, чем разработка этих самых фильтров зла хуже стремления раскрасить серую, безжизненную поверхность трех лун Оливии во все цвета радуги или попытки приручить сухопутных китов, обитающих на планете Нерей в системе голубого гиганта, что находится в центре скопления? Все свободны, и каждый занимается тем, что ему нравится. И никого не волнует, что эта свобода рано или поздно может обернуться настоящей бедой. Никого, кроме двух братьев-близнецов. Впрочем, Кастор и Поллукс и сами пока не слишком хорошо понимали, что их тревожит. С мыслями об этом и проснулся нынешним утром отец Мицара, один в большом расцветающем доме.

С тех пор как исчез Мицар, жена Кастора тоже покинула его. Не потому, что винила мужа в пропаже сына, просто в Звездной Сфере только общие дети могут надолго связать мужчину и женщину. Слишком много всего интересного в мире, раскинутом на сотни и тысячи световых лет. Миллионы обитаемых планет предлагают великое множество природных красот, в сотнях миллионов музеев хранится бесчисленное количество шедевров, древностей и диковин. Какой бы долгой ни была жизнь, нужно столько всего увидеть, понять, прочувствовать, что глупо ее тратить на созерцание даже очень любимого лица. Разумеется, можно было зачать, выносить и родить еще одного ребенка, но боль утраты была еще слишком свежа, чтобы принимать на себя заботы о новом малыше. Кора сочла свой долг исполненным и отправилась в длительное путешествие по скоплению.

Кастор соскользнул с лепесткового ложа, которое тут же поднялось и прилипло к вогнутой, источающей прохладу стене. Давно прошли времена, когда мебель была собранием обособленных предметов интерьера. Дом-цветок отращивал столы, стулья, кресла, кровати именно в то мгновение, когда у хозяев или гостей возникала в них надобность. После использования мебель снова становилось частью стены, пола или потолка. Днем солнечный свет просачивался через полупрозрачные перекрытия, которые ночью исходили мягким свечением, накопив за день энергию светила. Дабы освежиться после сна, хозяин дома несколько минут вертелся в энергетическом вихре, что свободно бродил по дому, уничтожая пыль и случайный сор. Никакая вода, никакое мыло не очищали кожу лучше этого своеобразного ионного душа.

Покончив с гигиеническими процедурами, Кастор приступил к завтраку. Угадав его желания, дом приготовил ему фруктовый сок и несколько хрустящих хлебцев с прослойками мяса и овощей, содержащих все необходимые калории и витамины. Сферолюды предпочитали пищу, синтезированную по всем правилам диетологии. Канули в глубокое прошлое многочисленные болезни, вызываемые пищевыми излишествами. «Есть для того, чтобы жить, а не жить для того, чтобы есть» — стало в Звездной Сфере не благим пожеланием, а единственно возможным способом существования. Сохранилась только одна дурная привычка, связанная с питанием, — это стремление поглощать вместе с калориями и витаминами еще и информацию. Прежде за столом читали газеты и книги, потом смотрели телевизоры и слушали радиоприемники, которые сменились планшетными компьютерами и многофункциональными телефонами.

Наконец, наступила эпоха «собеседников» — специальных биофантомов для общения.

Хрустя хлебцами и запивая их соком, Кастор с удовольствием прислушивался к своему биофантому. Много лет назад ученый выбрал его облик. «Собеседник» Кастора выглядел как седой мужчина, одетый в неудобный костюм-тройку, какие носили древние. На носу у него были ископаемые оптические приборы, призванные компенсировать слабость естественного зрения. Когда в нем появлялась нужда, биофантом возникал напротив вместе с не менее древним деревянным креслом. Положив ногу на ногу, он начинал рассказывать о том, что происходило в окружающем мире, и отвечать на вопросы, если те появлялись у Кастора. Так было и сегодня. Поблескивая стеклышками допотопных очков, «собеседник» приятным для слуха низким голосом рассказывал о празднике Ночи Большого Звездопада, к которому все население скопления готовилось вот уже четверть оборота Звездной Сферы.

— Необыкновенное оживление! — вещал биофантом. — Все словно с ума посходили. Ожидаются какие-то особенные зрелища и развлечения. Поговаривают о карнавале в старинном духе — с блестками, картонными полумасками и костюмами из цветной бумаги. Парад всадников на гиппокрылах, выступления фокусников и танцовщиц… Словом, нечто головокружительное и безумное. А главное — сам Большой Звездопад! Миллионы метеоров, сгорающих в темных небесах.

— Интересно, как это они собираются добиться эффекта темных небес? — недоверчиво фыркнул Кастор. — Если у нас и ночью почти так же светло, как днем.

— Они это держат в большом секрете.

— Кто это «ОНИ»?

— Инициаторы и организаторы праздника, именующие себя КОМИТЕТОМ БОЛЬШОГО ЗВЕЗДОПАДА.

— Что ж, наверное, это будет интересно, — пробормотал ученый, допивая сок и ставя стакан на идеально гладкую столешницу.

Когда хозяин дома поднялся, грязная посуда, стол и табурет, на котором он только что сидел, — все свернулось, будто пожухлый лепесток, и сровнялось с зеркальными квадратами пола, не оставив ни малейшего следа. «Собеседник» тоже исчез, как это делал всегда, как только у его визави пропадало желание общаться. Пора было заняться делами. Кастор в чем мать родила шагнул к выходу. По дому сферолюды обычно расхаживали нагишом, и не только когда были одни. Нагота давно не считалась чем-то постыдным. Однако, покидая свое жилище, они проходили через гардеробное поле, автоматически подбиравшее им облачение по погоде и сезону. На дворе царило лето, к тому же стояла сухая солнечная погода. Так что для Кастора гардероб выбрал, не считая нижнего белья, легкую, не стесняющую движений накидку и плетеные сандалии.

Дом Кастора рос в живописной лесистой долине, с запада ограниченной скалистыми холмами, а с юга — широкой полноводной рекой. Цивилизация Звездной Сферы давно забыла о том, что такое дороги и мосты. Единственным способом передвижения по суше была ходьба: сферолюды любили и умели ходить, но предпочитали передвигаться по естественным тропам, которые прокладывали животные, или просто по траве, песку или снегу. В опасных местах чуткая к потребностям живущих природа сама уплотняла почву или воду, а лед делала нескользким. Если на ходьбу не было времени, сферолюды летали с помощью биомеханических устройств, похожих на громадные птичьи крылья, или более сложных, предназначенных для перевозки большого количества пассажиров. Даже в пространстве между планетами и звездами сферолюды перемещались на живых звездолетах, которые, как и другие биомеханизмы, выращивались в особых оранжереях на астероидах и небольших лунах.

Путь Кастора лежал к лаборатории, которую они создали с братом для изучения природы зла и поиска способов защиты от него. До нее было всего несколько миль, и потому ученый отправился туда пешком. Он шагал, рассеянно озирая долину, которую знал до последнего листика на деревьях. Желтое солнце ярко сияло в небесах, затмевая своим блеском множество других светил, бледно-голубые, оранжево-розовые или ультрамариновые диски которых никогда не гасли, лишь сменяли друг друга по мере вращения планеты. Несмотря на свои исполинские размеры, Звездная Сфера была слишком густо населена солнцами, поэтому в небе каждого мира их пылало намного больше, чем в любом другом месте галактики. Особенно это было заметно ночью. Далекие солнца чужих планет горели, словно маяки, превращая условно темное время суток в фейерверк красок.

И даже днем, приглушенные лучами главного светила, эти маяки оставались достаточно яркими, чтобы все предметы и существа могли обзавестись несколькими тенями сразу. Так ученый и шел через долину, пересекая веера разноцветных теней и сам отбрасывая их. В ближайшем лесу наперебой пели птицы. Их было так много, что пение это превращалось в какофонию. Города, дороги, заводы, рудники, энергостанции, аэропорты и космодромы давно канули в прошлое, и ничто не мешало природному разнообразию, кроме неумолимых законов естественного отбора. По пути к лаборатории Кастор то и дело видел стада вилорогих копытных, стремительно удирающих от крадущихся в высокой траве хищников, но его не беспокоило такое соседство. Звери не трогали не только сферолюдов, но и животных. Вся эта охота была лишь игрой, доставляющей удовольствие как хищникам, так и травоядным.

Лаборатория тоже была домом-цветком и от обычного жилья отличалась лишь тем, что в ее геноме функционировали особые программы, благодаря которым внутренние биомеханизмы могли генерировать и синтезировать все, что требовалось для проведения исследований и научного поиска. Кастор вступил в ее прохладные помещения, попутно облачившись в лабораторную униформу. Поллукс уже был здесь. Взмахом руки он поприветствовал брата, не отрываясь от окуляров громадного нейтринного микроскопа, позволяющего проникать на самые глубинные уровни материи. Вот уже треть оборота Звездной Сферы близнецы работали над портативными детекторами зла, которые позволили бы идентифицировать недобрые намерения, в ком бы они ни созревали, в любом месте и в любое время.

Вся сложность создания такого детектора заключалась в том, чтобы свернуть тончайшие, в микрон толщиной, пленки, воспринимающие темные эманации на молекулярном уровне, в трубочку, достаточно крупную, чтобы поместиться в кармане или за ухом, как карандаш. Поллукс придумал, что в случае обнаружения существа, излучающего эти эманации, трубочка-детектор должна менять цвет, и чем сильнее излучение враждебности, тем темнее она должна становиться, покуда не почернеет совсем. Сейчас Поллукс наблюдал в микроскоп, как меняется структура пленки под воздействием искусственно сгенерированного гнева. Кастор не стал отвлекать его. У него тоже хватало дел. Нужно было создать для нежных пленок прозрачную, но прочную оболочку, и в последнее время ученый был занят изучением свойств разного рода материалов.

Близнецы увлеченно трудились до полудня, покуда не проголодались. Тогда они оторвались от работы, приняли ионный душ и расположились на открытой веранде, где были выращены плетеные кресла и щедро сервированный стол. Для разговора за обедом близнецам не нужны были «собеседники»-биофантомы, они довольствовались обществом друг друга. Обычно братья обсуждали свою работу, строили планы на будущее и в этом ничем не отличались от других ученых скопления, но, пожалуй, только в этом. Братьев не интересовало знание само по себе, они хотели, чтобы их труд приносил пользу всей Звездной Сфере. И больше всего близнецы стремились обезопасить свой мир, считая его уж слишком беспечным, а следовательно — уязвимым для внешних и внутренних угроз, равно неведомых их соплеменникам.

Правда, сегодня разговор пошел по необычному руслу. Кастор припомнил утреннее сообщение своего «собеседника» и пересказал его брату. Поллукс отличался от него более чуткой душой и способен был различить угрозу там, где остальные не видели ничего серьезного. Неудивительно, что при слове «комитет» он насторожился. Даже отодвинул тарелку, над которой поднимался ароматный пар удивительно вкусного жаркого, в процессе приготовления коего не пострадали ни животные, ни растения. Заметив, как нахмурился его брат, Кастор понял, что ему тоже не нравится эта затея. Может быть, потому, что комитетчики замахнулись на метеоры, которые, по их замыслу, должны были в огромном количестве сгореть в темных небесах?

Конечно, не все в скоплении было еще отрегулировано настолько, чтобы можно было избежать даже столь ничтожных катаклизмов, каким представлялась гибель железно-каменного обломка, странствующего в пустоте. Тысячи лет назад сферолюды поняли, что смерть неизбежна, как ее ни отодвигай, и принимали свое умирание как часть круговорота вещества во Вселенной. Однако, научившись продлевать свое собственное существование, они задумались и над тем, как отодвинуть смерть других живых существ. Не нарушая законов природы, мыслящие обитатели Звездной Сферы сделали все, чтобы насильственная гибель перестала быть уделом животных и растений. Биотехнологический ландшафт, созданный сферолюдами, стал обеспечивать всем необходимым не только их самих, но и других живых существ. А потом настал черед неживой природы.

И это было разумно, ибо штормы, ураганы, землетрясения, столкновение астероидов с планетами, взрывы сверхновых, черные дыры в конечном счете угрожают гибелью всему живому. Следовательно, для того чтобы предотвратить насилие в космическом масштабе, нужно в этом же масштабе и отрегулировать управляющие им процессы. Овладение гравитацией как ключевой силой мироздания дало сферолюдам власть над движением планет и звезд. Несколько тысяч лет ушло на наведение порядка в Звездной Сфере. Теперь возможность случайных катастроф в космическом пространстве была сведена к минимуму, что благотворно сказалось и на климате планет. Установив гармонию в своем обществе, сферолюды достигли ее и в природе. И вот теперь некий Комитет собирается пожертвовать тысячами метеоров ради сиюминутного развлечения праздной толпы! К устроителям этого праздника следовало присмотреться повнимательней.

Глава вторая

Заката больше нет

После обеда братья решили продолжить работу и не отрывались от нее до вечера. Солнце двигалось по небосводу медленно, хотя это была обычная иллюзия, множество веков сбивавшая с толку даже самые светлые умы. В действительности вращалась планета, подставляя светилу свои бока, словно наливающийся сладостью плод. Когда-то давным-давно Сириус, великий реформатор языка, который многое сделал, чтобы сферолюды — уроженцы разных миров — говорили на едином наречии, попытался изменить привычные речевые обороты, дабы привести их в соответствие с астрономической реальностью. Вместо «восход солнца» он призывал говорить «утренний оборот планеты», вместо слова «закат» использовать термин «затемнение» и так далее. Другой гений той далекой эпохи, великий насмешник Альберио, откликнулся на его предложение стишками.

Нашло на нас затмение,

Заката больше нет,

Осталось затемнение,

А будет ли рассвет?

Как бы то ни было, привычка оказалась сильнее доводов рассудка. Невзирая на сию астрономическую очевидность, язык сферолюдов сохранил архаические обороты, и закаты с восходами по-прежнему радовали взоры романтиков и влюбленных. Близнецы Кастор и Поллукс к романтикам не относились. Наступление вечера для них означало окончание рабочего дня. И когда накопившие за день энергию потолочные перекрытия стали изливать свой мягкий свет на приборы, колбы, реторты, перегонные кубы, разноцветные жидкости, струящиеся по змеевикам, — многие исследовательские процессы происходили автоматически, и ученым оставалось лишь регистрировать результаты и сравнивать их с теми данными, которые они получили в теоретических расчетах, — завершив запланированные на день дела, братья покинули лабораторию.

С наступлением сумерек воздух снаружи заметно посвежел. Правда, послезакатное время лишь условно можно было назвать сумерками. Чем сильнее тускнел солнечный свет, тем ярче сияли далекие светочи, ведь в Звездной Сфере солнца других миров заменяли планетам луны. У Оливии, родного мира близнецов, настоящие луны тоже имелись, но они были почти незаметны в сиянии других светил. Близнецы стояли на пороге лаборатории, с наслаждением вдыхая прохладный воздух. Птицы умолкли. Зверье попряталось по норам или сонно бродило по лугам. Всюду царил покой. Невозможно было поверить, что где-то во Вселенной может существовать нечто, способное разрушить эту тишину и безмятежность, и тем не менее братья были уверены, что такие силы есть и они могут проникнуть в скопление вопреки фильтрам зла.

В Звездной Сфере принято прощаться, касаясь щеки другого кончиками пальцев. Кастор и Поллукс, прежде чем разойтись, так и поступили. Оба жили неподалеку и ночного пути не страшились, так же как и дневного. Розовые, голубые, зеленые луны, которые на самом деле были солнцами, озаряли поляны и аллеи волшебными лучами. Расцвечиваемый ими, Кастор возвращался домой. После дневного умственного напряжения мысли его сейчас скользили свободно. Он думал о цене, которую приходится платить за эту вот безмятежность. Предки вынуждены были ежедневно бороться за выживание, но были ли они менее счастливы, нежели современные сферолюды? Совершенство чем-то сродни смерти, ибо подразумевает остановку в развитии. Прежние поколения не были довольны ни собой, ни миром, и потому рвались вперед, к неизведанному. А что движет нынешними сферолюдами?

Да, каждый или почти каждый из них занят поисками самого себя. Души их гложет тоска по чему-то еще не прочувствованному, не увиденному и не опробованному, но не есть ли это признак пресыщения? И не следуют ли за пресыщением распад и гибель? Кастор вспомнил о Коре. Словно наяву он увидел лицо жены, каким оно было в тот миг, когда они прощались перед ее отлетом. Царили такие же розово-зелено-голубые сумерки, как сейчас. За порогом дома, похожий на громадную золотую чашу, томился в ожидании корабль. Ему не терпелось отправиться в полет, но хозяйка почему-то все медлила. Корабль был выращен и обучен совсем недавно, и ему еще не приелись скитания между мирами. А хозяйка все медлила. О чем она может говорить с этим невзрачным мужчиной с унылой физиономией? Неужели в мире есть что-то более важное, чем скачки от одной пылающей звезды к другой?

— Ты все пытаешься найти средство от зла, — сказала Кора напоследок, — а не понимаешь, что не бывает хуже того, что случилось с нашим малышом.

И она повернулась спиной к мужу, пригвожденному ее словами к земле. В чаше корабля появилось отверстие входного люка. Кора исчезла в нем, словно ее и не было. Корабль бесшумно оторвался от травы на поляне, взметнулся в небо, и его золотая искра затерялась среди разноцветных звезд. Кастор мысленно рванулся следом, будто хотел догнать жену и объяснить ей, как она неправа. Он и сейчас готов был поспорить с Корой, убедить ее в том, что, пока у Мицара сохраняется дом, ему есть куда вернуться. А если зло — настоящее большое зло — проникнет в пределы Звездной Сферы и разрушит ее изнутри, то от дома ничего не останется. Как и от этой красоты: деревья будут срублены и сожжены, хищники примутся рвать клыками тела трогательных вилорогих, а вместо небесных светочей станут зиять черные дыры.

Если бы только Кора не понимала, чем занимаются ее муж и деверь. Благополучие порождает беспечность. Многовековое благополучие — беспечность на генетическом уровне. Как объяснить существам, когда к ним ласков целый мир — от былинки до звезды, — что над ними, быть может, уже нависла угроза, пусть пока еще незримая и неощутимая? Каково это, выискивать темное и грязное, когда вокруг сплошной свет и чистота? Да и как доказать, что зло — это именно зло, если оно умеет маскироваться под добро? Вот даже если детекторы, над которыми они с братом сейчас работают, продемонстрируют, что среди сферолюдов затесалось нечто злое, кто в это поверит? Ведь по-настоящему зло проявляет себя уже тогда, когда стряслась непоправимая беда. Неужели, кроме них с Поллуксом, во всем скоплении не найдется сферолюда, который готов будет встать на пути беды, покуда она еще не стряслась?

Будучи ученым, Кастор понимал, что по закону больших чисел в многомиллиардном населении Звездной Сферы должно найтись немало тех, кто поверит в итоги научных изысканий близнецов, но как достучаться до этих потенциальных соратников? В далеком прошлом остались так называемые средства массовой информации, которые использовались нечистыми на руку правителями не столько для информирования подвластного им населения тогда еще разрозненных миров, сколько для оболванивания его. Постепенно, по мере развития средств коммуникаций, будущие сферолюды научились выбирать только ту информацию, которая им требовалась, и со временем отпали причины обращаться ко всем одновременно — просто потому, что не стало сведений, которые касались бы всех, а с отмиранием правительств и прочих государственных институтов оболваниванием и манипуляциями некому стало заниматься.

Слившись в единую расу, сферолюды оказались обществом одиночек. Даже семейные узы были непрочны. Что уж говорить о союзе совершенно посторонних друг другу личностей. Однако как-то ведь эти, из Комитета Большого Звездопада, сумели объединить свои усилия, а найдя общий язык, нашли и средство оповестить все скопление о своих планах. Кастор ощутил острую потребность в «собеседнике» и поспешил к дому, что волшебным цветком сиял на склоне холма. Не успел он сделать и трех десятков шагов, как из звездной круговерти над головой на поляну перед домом скользнул крылатый силуэт. Никто из друзей и знакомых Кастора не извещал его, что собирается нанести вечерний визит. Тем любопытнее было узнать, кто это вдруг пожаловал. Кастор перепрыгнул через ручей, что струился к большой реке, и почти бегом направился к незнакомцу, который маялся у порога, видимо, не решаясь войти.

— Звездного вечера! — приветствовал ученый гостя.

Тот повернулся к нему лицом. И в разноцветных лучах ночных светил стало видно, что это молодая женщина.

— Пусть звезды сияют вечно! — традиционно откликнулась незнакомка.

— Вы ко мне?

— К вам.

— Проходите! — пригласил хозяин дома и указал на радужную пленку защитного пузыря, затягивающего дверной проход.

Незнакомка шагнула внутрь. Кастор подобрал крылья, сброшенные гостьей после приземления, и последовал за нею. Гостеприимный дом тут же вырастил мягкое удобное кресло, в которое незнакомка устало опустилась, а рядом возник столик и бокал с тонизирующим напитком. Кастор остался на ногах, с крыльями под мышкой, все еще с удивлением разглядывая гостью. Она была невысокого роста, хорошо сложенной; легкий полетный комбинезон плотно облегал ее фигуру. Темные, с металлическим отливом, волосы эффектно обрамляли бледное лицо, а карие глаза с затаенной усмешкой в упор смотрели на хозяина дома. С тех пор как улетела жена, Кастор почти не видел женщин. Да и где ему их было видеть? В общественных зданиях цивилизация Звездной Сферы давно не ведала надобности, массовых зрелищ не существовало, а на другие развлечения у Кастора не хватало времени.

— Мое имя Мира! — представилась гостья.

— Рад знакомству, — откликнулся хозяин дома. — Позвольте узнать, чем обязан вашему посещению?

— Бросьте вы этот старомодный тон! — отмахнулась Мира. — Мы с вами не на вечеринке в доисторическом стиле. Я к вам прилетела за помощью, Кастор.

— Рад буду оказаться полезным, — пробормотал тот. — Не хотите ли поужинать?

— Не откажусь.

Уловив, что хозяин и его поздняя гостья голодны, дом немедленно вырастил стол, посуду и синтезировал соответствующие вкусам едоков яства. Чтобы ужин проходил в непринужденной обстановке, он сгенерировал нехитрую мелодию, сопровождая ее мягкими переливами света. Вот под эту простенькую симфонию звуков и красок Мира и поведала Кастору свою историю. Поначалу тот не слишком внимательно прислушивался к ее рассказу. Ученому просто не верилось, что он ужинает в компании очаровательной девушки, чего с ним не случалось очень давно — с тех пор, как улетела Кора. Правда, жена его была совсем другой. Яркой, подчеркнуто элегантной и вместе с тем темпераментной. По сравнению с нею Мира выглядела тихой скромницей.

— Я родилась на Альциоре — шестой планете зеленой звезды в Четвертом Квадранте Звездной Сферы, — начала девушка свой рассказ. — Мой мир отличается от вашего. Он более сухой. Наши моря напоминают озера, зажатые между высокими уступчатыми берегами. Мы не живем, как вы, в отдельно стоящих домах, разбросанных по живописным долинам. Наши дома подобны птичьим гнездам, прилепившимся к обрыву. Поэтому мы редко ходим пешком, предпочитая летать, и делаем это в два раза чаще, нежели другие обитатели скопления. В лучах светила наши скалистые террасы кажутся изумрудно-золотыми, и когда паришь над ними на крыльях, то дух захватывает от восторга. Может быть, поэтому мы очень любим свою планету. Однако я отвлеклась. В силу особенностей рельефа альциорцы предпочитают жить не семьями и уж тем более не одиночками, а общинами. Не то чтобы в этом есть какая-то необходимость… Как и всюду в Звездной Сфере, на Альциоре природа к нам исключительно добра и внимательна, и мы ни в чем не знаем нужды. Так что община нам нужна лишь для того, чтобы чувствовать себя единым народом. Нам нравится собираться вместе, делиться своими мыслями, обсуждать замыслы и идеи. Вернее, нравилось…

— Что-нибудь случилось? — насторожился Кастор.

— Случилось, — вздохнула Мира. — К нам прибыл гость. Вполне обычный с виду сферолюд. Его корабль опустился на одном из уступов, который мы и сами использовали для взлета и посадки наших кораблей. Гость назвался Нембусом. Мы приняли его как самого долгожданного друга. Нембус поначалу и вел себя как друг. Он охотно участвовал в наших посиделках. Рассказывал о своих путешествиях. Он много странствовал по Звездной Сфере. Как-то незаметно гость сделался самым уважаемым сферолюдом в нашей общине. Ему стали доверять свои маленькие секреты, делиться сокровенными мыслями. А потом… Потом среди нас начались разногласия. Если раньше мы с уважением относились к мнению друг друга, даже если не разделяли его, то теперь любая точка зрения, если она отличалась от твоей собственной, вызывала поначалу раздражение, а потом и резкое неприятие. На посиделках между нами начали вспыхивать яростные споры, и все они происходили при участии Нембуса. Он охотно брался рассудить спорщиков, но каждое его слово не только не примиряло, но еще сильнее отталкивало их друг от друга. Постепенно сферолюды нашей общины стали неохотно встречаться и разговаривать. Единственным сферолюдом, с кем было возможно доверительное общение, для каждого из нас остался Нембус.

— И для вас, Мира, тоже? — осторожно спросил ее Кастор.

— Да! — кивнула та. — Я сидела в своем доме, перебирая в памяти последние нелепые разговоры с соседями, которых прежде любила как родных, а теперь переходила от отчаяния к другому странному чувству, когда… Я не знаю, как сказать. Когда хочешь, чтобы других не было. Нембус вроде бы старался утешить меня, но слова подбирал такие, что они только растравляли во мне то другое чувство. Случайно от своей «собеседницы» я узнала, что здесь, на Оливии, братья-близнецы Кастор и Поллукс занимаются проблемой зла. Тогда я взяла корабль и прилетела сюда. Пришлось расспрашивать многих сферолюдов, прежде чем мне подсказали, где вы живете.

— Вы считаете, что главной причиной разлада в вашей общине стал Нембус?

— Да, он, — подтвердила Мира. — Покуда я искала вас, у меня было время все вспомнить и проанализировать. И я поняла, что с самого начала Нембус вносил раздор между нами. Одним он уделял больше внимания, другим меньше, и это вызывало у обделенных неприятные атавистические чувства зависти и ревности, тем самым толкая к нечестному соперничеству. И чем дальше, тем это соперничество становилось все менее благородным. Я боюсь, что, если нам не помочь, случится беда.

— Вы полагаете, что именно мы с братом сможем вам помочь?

— Кто же еще?

— Простите, но чем? Заставим этого вашего Нембуса покинуть Альциору?

— Его нужно разоблачить! — почти выкрикнула девушка. — Пусть все увидят, что Нембус — это… это… Я не знаю, как его назвать, но он то самое ЗЛО, против которого вы ставите повсюду свои фильтры.

— Я вас понимаю, — кивнул Кастор. — Над выявлением такого рода зла мы с братом сейчас и работаем. Скоро у нас будет портативный детектор, способный разоблачить таких вот Нембусов…

— Как скоро? — нетерпеливо уточнила Мира. — Я не уверена, что сферолюды моей общины смогут ждать!

— Терпение, уважаемая гостья, — попытался урезонить ее ученый. — Наука суеты не терпит.

— Наука?! — взъярилась девушка. — В моей общине живые сферолюды! Они страдают!

— Все верно, Мира. Зло потому так и называется, что причиняет страдания. Но… почему бы вашим соседям не взять себя в руки? Не вспомнить прежние времена, когда все было замечательно? По крайней мере, это позволит им продержаться некоторое время.

Его гостья печально покачала чернокудрой головкой.

— Боюсь, что уже поздно, — проговорила девушка. — Когда я улетала, наша община уже напоминала гнездо растревоженных насекомых. И если вы ничем не можете нам помочь, то… Тогда надеяться нам больше не на кого.

— Хорошо! — сказал вдруг Кастор. — Я постараюсь. В конце концов, какой смысл в нашей работе, если от нее никому нет пользы…

Мира вскочила и бросилась к нему на шею. Ученый не ожидал столь бурного проявления радости и был немного смущен. Горячее девичье тело прижималось к нему, и Кастор почувствовал, что еще мгновение, и он забудет обо всем на свете.

— Пока еще рано радоваться, — пробормотал он, отстраняясь. — Где ваш корабль?

— В другом полушарии, — откликнулась девушка. — Я позову его, и он прилетит.

— Зовите, — согласился ученый. — А я покуда свяжусь с братом и кое-что захвачу в дорогу.

Девушка кивнула и отошла к окну. Кастор, все еще разгоряченный случайным объятием, поневоле наблюдал за ней. У окна Мира вытянула перед собой руку раскрытой ладонью вверх и принялась что-то шептать. Над ладонью сформировалось сиреневое облачко, в котором то и дело вспыхивали алые искры. Через несколько мгновений они слились в быстро вращающееся кольцо и вдруг мгновенно погасли, а облачко, их породившее, растаяло. Ученый понял, что это был ключ, с помощью которого корабль можно вызвать откуда угодно, хоть с противоположного края скопления. Заставив себя отвернуться, Кастор направился в комнату, одна из стен которой служила для связи и передачи небольших предметов из дома в дом. Поллукс откликнулся на вызов не сразу. Видимо, уже лег спать.

— Мне нужно срочно покинуть планету, — без предисловий сообщил ему Кастор. — И, если позволишь, захвачу один из прототипов нашего детектора.

— Но ведь он еще толком не опробован, — попытался возразить Поллукс.

— Вот заодно и опробую.

— Хорошо, брат. Уверен, ты знаешь, что делаешь.

— Спасибо за доверие, брат, — откликнулся Кастор. — Тогда передай мне детектор. Он у тебя.

— Держи!

Через поле связи с трудом протиснулся довольно массивный с виду цилиндр. Это и был один из первых прототипов детектора негативной энергии, излучаемой злом. Оболочка детектора была металлической, а фиксирующая пленка просматривалась лишь через специальное прозрачное окошечко. И тем не менее Кастор был убежден, что, если Нембус и в самом деле заражен злом, прототип это покажет. Другой вопрос, что делать с этим дальше? Близнецы уже задумывались над устройством активной нейтрализации зла, но покуда чисто теоретически. Ведь обезвреживание зла не должно само стать злом. Иначе борьба с ним потеряет смысл. Близнецы были практиками, но теоретические вопросы их волновали не меньше. Тем более вопросы нравственных проблем, неизбежно следующих за практическим применением их изобретений.

— Корабль у дома, — сообщила Мира, отвлекая ученого от размышлений.

— Я готов! — отозвался тот.

Они вышли из дома и сразу увидели корабль, сигарообразный, как древняя ракета. Почувствовав присутствие хозяйки, тот отворил люк и опустил к ногам сферолюдов рубчатый язык трапа. Когда-то перелет на другую планету, тем более к другой звезде, был событием, о котором говорили взахлеб, участники таких путешествий считались героями. Перед ними преклонялись. Им при жизни ставили памятники и называли в их честь улицы городов. Теперь же никто не ощущал особой разницы между небольшой воздушной прогулкой и межзвездным полетом. Космический корабль — это тот же дом, внешний облик которого каждый владелец выбирает по собственному вкусу. С невероятной, не укладывающейся в воображении скоростью мчится он в безвоздушном пространстве, а его хозяева и гости не чувствуют этого движения, словно дом-корабль навеки врос корнями в почву планеты. Вот и Мира с Кастором без всякого волнения поднялись по трапу. Они не успели даже разойтись по каютам, когда корабль оторвался от поверхности Оливии и устремился навстречу немеркнущим светилам скопления.

Глава третья

Как отличить добро от зла

Альциора, действительно, была прекрасна. Оранжевый шар с голубыми разводами странных, извилистых, словно реки, морей плыл в изумрудных лучах зеленой звезды. Прежде этот голубой гигант не был зеленым, но ученые, которые занимаются астро-инженерией, добавили в состав ее спектра специально синтезированные химические элементы, дабы придать ее свечению приятный оттенок цвета морской волны. И теперь обитатели Альциоры гордились тем, что у них самое необычное в скоплении солнце. Корабли путешественников, прилетевших со всех квадрантов Звездной Сферы, окружали фантастически прекрасную звезду любопытствующим облаком, иногда устраивая небольшие затмения, чем порой сердили жителей окрестных планет.

Корабль Миры приземлился на одном из горных уступов, из тех, что служили местным жителям взлетно-посадочными площадками. Их прибытие не осталось незамеченным. Альциорские сферолюды приветственно махали им руками, осведомлялись о здоровье и о том, удачным ли было их путешествие. Дружелюбие и заботливость были обычными явлениями среди обитателей скопления, но прилетевшим все равно было приятно, что им оказывают знаки внимания совершенно незнакомые сферолюды. Трудно было представить, что где-то здесь может таиться нечто темное, оказывающее на души разлагающее воздействие. Кораблик синтезировал для Кастора пару крыльев, и они вдвоем с Мирой поднялись над уступами и полетели к Лунному морю, на обрывистом берегу которого стоял дом девушки.

На пороге дома их встретил мужчина, который выглядел старше Кастора на тринадцать — пятнадцать оборотов Звездной Сферы. Его голову покрывала седина, которая была довольно редким явлением в мире сферолюдов. Мира не сказала ни слова, но ученый понял: перед ними тот самый Нембус. Кастор не стал вынимать из футляра детектор зла, он хотел попытаться понять, действительно ли этот седовласый, приветливо улыбающийся мужчина — то чудовище, о котором рассказывала девушка. Сначала положиться на собственное чутье и уж потом сверить свои ощущения с показаниями прибора. В конце концов, чего стоит труд ученого, если он сам неспособен отличить добро от зла? Только как не выдать себя? Ведь нельзя же, чтобы этот Нембус ощутил враждебность собеседника.

— Яркого солнца, друзья! — приветствовал седовласый прилетевших. — Легкой ли была ваша дорога?

— Яркого солнца, — откликнулся Кастор. — Нам сопутствовала удача. Могу ли я поинтересоваться вашим именем?

— Мое имя Нембус, — ответил тот. — Разве ваша молчаливая спутница обо мне не рассказывала?

— Рассказывала, — признался ученый, — но не описывала, как вы выглядите.

— И как вы меня находите?

— Вас настолько интересует мнение постороннего о вашей внешности?

— Нет, — сказал Нембус, — но вашему взгляду недоставало доброжелательности, и я попытался немного расшевелить вас.

— Вам это удалось, — проговорил Кастор. — Однако разговор лучше продолжить в более комфортных условиях.

— Согласен! — воскликнул седовласый. — Надеюсь, Мира пригласит нас к себе?

— Приглашу, — нехотя произнесла девушка. — Ведь ни у кого из вас нет здесь собственного дома.

Странное ощущение посетило Кастора. Мира словно нарочно подчеркнула, что между ним и Нембусом для нее нет разницы. Вероятнее всего, для того чтобы усыпить бдительность последнего. Ученый понял, что должен поддержать ее игру. Пусть седовласый думает, что девушка не слишком рада им обоим. Хотя это и противоречит логике. Нембус видел, что они появились вместе, но не спросил, зачем Мира привела с собой незнакомца. Впрочем, деликатный сферолюд и не станет интересоваться такими вещами. Пока что ничего враждебного ни в словах, ни в поступках седовласого не было. Он выглядел немного странным, да и только. Они поднялись по ступенькам высокого крыльца, прошли сквозь неощутимое поле дверей и оказались в просторной гостиной.

Дом Миры не выглядел столь рационально аскетичным, каким было жилище Кастора. Хозяйка этого дома заботилась о его убранстве. Глаза разбегались от картин и статуэток. И были это не голографические копии произведений искусства, которые встречались в каждом доме скопления, а подлинные изделия из глины, бронзы, камня или написанные красками на самых настоящих холстах. Потрясенный этой красотой, ученый забыл о Нембусе, который наблюдал за ним с едва заметной улыбкой. Кастор даже не видел, как девушка скрылась в другой половине дома и появилась уже в строгом темном платье. Она словно подчеркивала, что не собирается создавать непринужденную обстановку для своих гостей. Заметив это, ученый вспомнил о том, для чего он здесь, и с трудом оторвался от созерцания шедевров.

Настроение хозяйки не могло преодолеть врожденного гостеприимства дома, который все же угостил прибывших прохладительными напитками и фруктами. Да и вырастил каждому по креслу. Волей-неволей обоим мужчинам пришлось в них расположиться с бокалами в руках, глядя друг другу в глаза. Мира садиться не стала, подчеркивая этим, что не слишком рада гостям. Во всяком случае, одному из них. Молчание затягивалось. Кастор не знал, о чем ему говорить с Нембусом, а тот тоже молчал. Ученый помнил, что должен как-то помочь альциорцам изгнать сферолюда, который отравлял им жизнь, но понятия не имел, как к этому подступиться. Да ведь и не просто изгнать, а сделать так, чтобы Нембус больше не распространял свой яд.

— Позвольте поинтересоваться, откуда вы прибыли на Альциору? — спросил Нембус.

— С Оливии, — ответил Кастор и тут же спросил: — А вы?

— У меня нет определенного места жительства, — уклончиво сказал его собеседник. — Я странствую из мира в мир.

— Что же вами движет? — продолжал ученый. — Научные изыскания? Любознательность? А может быть, скука?

— Все понемногу, — в том же духе отвечал Нембус. — Я путешественник по призванию. В этом заключается мой поиск самого себя.

— В Звездной Сфере каждый может заниматься тем, что ему по вкусу.

— И в этом заключается высшее достижение нашей цивилизации.

— Когда вы прилетаете на новую для вас планету, что больше всего интересует вас на ней?

— Разумеется, сферолюды!

— А почему именно сферолюды? — Кастор сделал вид, что удивлен. — Ведь при всем разнообразии миров в скоплении мы стали во многом похожими друг на друга.

— В общих чертах — да, — согласился седовласый, — но меня интересуют нюансы поведения, характеров, индивидуальные реакции.

— И что вы делаете с ними?

— С чем?

— С этими самыми нюансами, когда вы их обнаруживаете?

— Хороший вопрос, — хмыкнул Нембус. — Я как-то не задумывался над этим. Можно ответить так: наслаждаюсь, сравнивая их друг с другом.

— Сравнивая или… сталкивая?

Ученый задал этот вопрос наугад, по наитию, и потому не ожидал от собеседника какой-нибудь особенной реакции. И был немало удивлен, увидев, как с лица седовласого сошло выражение рассеянного доброжелательства. Словно темная молния скользнула по нему, исказив благообразные черты гримасой то ли отвращения, то ли еще какого-то, гораздо более глубокого и сильного чувства. Все это заняло меньше мгновения, и вскоре лицо Нембуса стало таким же безмятежным, как море в штиль. Если бы Кастор не наблюдал за своим собеседником столь пристально, то решил бы, что метаморфоза, которая произошла с лицом последнего, только почудилась ему. К сожалению, не почудилась. Что бы там ни говорил о себе этот путешественник, он не был тем, за кого себя выдавал.

— Иногда столкновение характеров высекает искру нового знания, — вкрадчиво проговорил седовласый.

— И что же вам удалось узнать здесь, на Альциоре?

— Я могу не отвечать на ваши вопросы, которые сочту неподобающими.

— Разумеется, — все так же следуя наитию, продолжал ученый загонять собеседника в угол. — Каждый сферолюд свободен. Если только он сферолюд.

Нембус вскочил.

— Что вы хотите этим сказать?! — выкрикнул он.

Кастор демонстративно вытащил из футляра трубку детектора и направил ее на седовласого. Прозрачное окошечко медленно налилось чернотой. Нембус сорвался с места и выскочил из дома. Ученый убрал детектор обратно в футляр и осушил бокал с напитком до дна. Мира, которая молчаливо присутствовала при разговоре, подошла к нему и опустилась в кресло, тут же услужливо выращенное домом. По-прежнему ни слова не говоря, девушка смотрела на мужчину, прогнавшего нежеланного гостя, все еще не понимая значения произошедшего. Кастор, пожалуй, и сам еще не до конца понимал, что случилось. В голове у него вертелась только одна мысль, что разоблачение зла само по себе способно изгнать его из дома, а может, и из мира тоже.

— Думаю, Нембус теперь покинет Альциору, — устало проговорил ученый.

— Это хорошо, — произнесла Мира. — Только он может отправиться в другой мир и там продолжить сеять раздор.

— Вполне возможно. И, видимо, Альциора не первая планета, где он высадил эти ядовитые семена.

— Что же делать? Как его остановить? А если он не один такой?

— Боюсь, что не один.

— Но ведь это… беда! Страшная беда!

— Хорошо, что вы это понимаете, Мира, — сказал Кастор. — Нужно, чтобы это понимали многие. Только сообща мы сможем остановить таких вот Нембусов, сколько бы их ни было.

— Я расскажу об этом всем своим друзьям, а они — своим друзьям, — горячо проговорила девушка. — И так, из уст в уста, весть о зле, которое проникло в Звездную Сферу, распространится повсюду.

— Это прекрасно, но этого мало, — проговорил ученый. — Зло многолико и коварно, нужно научиться бороться с ним.

— Мы научимся! — пообещала Мира.

— Обязательно! — подхватил Кастор. — Мы будем учиться вместе. Я рад, что у нас с братом появилась союзница.

Гиппокрыл бархатными губами обрывал мягкую траву у подножия холма, а его юный хозяин сидел на вершине, подогнув колени и обхватив их тонкими загорелыми руками. Ветерок шевелил светлые волосы у него на макушке, а голубые глаза печально взирали на разноцветные светила, усеивающие ночное небо Оливии. Мальчик смотрел на звезды и думал о своем двоюродном брате, что пропал где-то за пределами скопления. Ригель чувствовал, что Мицар жив, и верил, что однажды он вернется. Вот только случится это очень не скоро. Огорчало лишь одно, что он ничего еще не сделал для возвращения братишки. Правда, вместе с отцом и дядей Ригель участвовал в его поисках, но много ли добьешься, находясь под неусыпным присмотром «няньки», да еще и двух взрослых?

В глубине души он завидовал Мицару. Обмануть «няньку», оседлать гиппокрыла и удрать на нем на далекую Тризинию — на такое способен только настоящий смельчак. Сам Ригель на такое ни за что бы не решился. И не потому, что трусил. Смелость хороша, когда она честная. А Мицар обманул не только свою «няньку», но и родителей, да и двоюродного брата тоже. Мальчик хорошо помнил разговор, который произошел у них накануне побега. Мицар позвал его к себе в комнату, чтобы показать свое изобретение. В первую минуту Ригель оцепенел, когда увидел двойника братишки. Мицар номер два, такой же белобрысый и голубоглазый, как ни в чем не бывало возился в углу с игрушками своего создателя. Отличить их друг от друга было очень сложно, и поэтому Ригель на всякий случай уточнил:

— Мицар, а это точно не ты?

Братишка фыркнул.

— Это точно не я, — проговорил он. — Ты не бойся, подойди ближе.

Ригель на цыпочках подкрался к двойнику двоюродного брата, наклонился над ним и увидел, что руки, ноги и даже голова у него присоединены к туловищу особыми шарнирами, которые издалека было не разглядеть.

— Сногсшибательно! — восхитился Ригель. — А как ты это соорудил?

— Как-как, — передразнил его братишка. — Руками!

— А для чего?

— Ясно для чего. Чтоб от «няньки» удирать иногда. А то таскается по пятам, спасу нет.

— Ух ты! — выдохнул Ригель. — И ты уже пробовал?

— Конечно! Срабатывает на сто процентов! — прихвастнул Мицар.

— А покажешь, что он умеет?

— Ну, ты можешь поиграть с ним, если хочешь, — предложил братишка. — В гипершахматы он режется лучше меня.

— Ну так это нетрудно, — усмехнулся Ригель.

— Смейся-смейся. Вот обойдет он тебя на десятом ходу, будешь тогда знать.

— Это мы еще посмотрим, — пробурчал Ригель и схватил коробку с гиперпространственными шахматами.

Биомеханический двойник принял вызов. Особенность гипершахмат заключалась в том, что, помимо видимой доски с шестьюдесятью четырьмя клетками, существует еще и невидимая, словно находящаяся в другом измерении. Положение фигур на этой доске нужно было держать в памяти, а это было не так-то легко. Из двух двоюродных братьев руками лучше работал Мицар, он был настоящим волшебником в изготовлении самых разных игрушек, а мастером мыслительных процессов был Ригель. Невидимая доска, расположенная в гиперпространстве воображения, ему представлялась настолько отчетливо, словно лежала перед ним на столе. Неудивительно, что он не верил в способность механического двойника своего брата играть в столь сложную игру лучше своего создателя.

Через несколько минут юному гипершахматисту пришлось пересмотреть свои представления о возможностях искусственного разума. Мицар-два играл без азарта, присущего живым игрокам. Он не ерзал, не пыхтел, не скреб в вихрастой макушке, не загибал пальцы, пересчитывая возможные комбинации, — он просто делал ход и терпеливо ждал ответного. Вскоре Ригель понял, что партнер умело загнал его в позиционный тупик, из которого нельзя вырваться, не пожертвовав ключевыми фигурами. Это был еще не проигрыш, но пришлось изрядно попотеть, чтобы перехватить инициативу. И только на тридцать втором ходу мальчик объявил своему искусственному противнику шах и предложил ничью. Пока шла эта баталия, создатель биомеханического двойника ускользнул из дому. Как вскоре выяснилось, навсегда.

Когда братишку не удалось найти, Ригель хотел было сгоряча разломать куклу, столь похожую на Мицара, но рука не поднялась. Он лишь попросил родителей братишки отдать ее ему на память. Дядя Кастор и тетя Кора согласились, и теперь Мицар-два жил в детской Ригеля, который частенько тайком разговаривал с механическим двойником, надеясь выведать у него тайну исчезновения брата. Разумеется, Мицар-два ничего не знал. При всех его удивительных способностях он был лишь искусно сделанной игрушкой. Гораздо ближе Ригель сошелся с гиппокрылом Арком, тем самым, на котором Мицар удрал на Тризинию. Крылатого коня вернули на Оливию и препоручили заботам двоюродного брата его прежнего владельца. Ригель был только рад такому другу.

Сегодня Ригелю не спалось. Он вышел из дому, вывел из конюшни Арка и повел его на луг у подножия холма. Гиппокрыл тут же принялся щипать травку, а его новый хозяин вскарабкался на вершину, откуда открывался великолепный вид на всю долину. Конечно, ночью трудно было разглядеть что-нибудь, кроме мерцающих бутонов домов-цветов, живописно растущих среди кущ, залитых сиянием тысяч далеких солнц. Мальчик слышал разговор родителей, который произошел между ними, когда отец вернулся вечером из лаборатории. Ригель не подслушивал, ведь у сферолюдов не принято что-либо таить от детей. Он сидел в своей комнате и слышал, что папа сказал маме: «Кастор взял у меня прототип детектора и куда-то улетел с ним. Я думаю, он хочет испытать его в полевых условиях».

Больше папа ничего не сказал, но эта мимоходом оброненная фраза натолкнула Ригеля на размышления. Мальчик знал, чем занимаются его отец и дядя Кастор. Они ищут способы борьбы со злом, которое еще не проявило себя. Из книжек Ригелю было известно, что в прошлом на некогда разрозненных планетах скопления творилось много зла. Будущие сферолюды угнетали, мучили, даже убивали друг друга, но со временем сумели победить в себе темные инстинкты, и в Звездной Сфере воцарились мир, дружелюбие и всеобщее счастье. Конечно, зло не исчезло совсем. Ведь бывали разные несчастные случаи. Или вот — Мицар пропал. Это ведь тоже зло! Однако братья-близнецы искали проявления совсем иного зла, того самого, которое является чьим-то сознательным выбором.

И если дядя Кастор полетел куда-то, чтобы испытать прибор, способный обнаружить такое зло, значит, он получил какие-то сведения о нем. А что, если ему удалось что-нибудь выяснить об исчезновении Мицара? Вдруг эти таинственные носители злых намерений держат братишку в плену? Хорошо было бы узнать, где именно. Тогда Ригель оседлал бы Арка и помчался на нем выручать брата. Ну или хотя бы спросил дядю Кастора, что он, Ригель, может для этого сделать. Мальчик потому и сидел на холме, чтобы увидеть, как возвращается отец Мицара. Он решил, что если нынешней ночью не дождется его прилета, то утром сам отправится к жилищу дяди и будет ждать его там.

Терпение Ригеля оказалось вознаграждено. Он увидел яркую точку, отделившуюся от сонма звезд и вырастающую прямо на глазах. Через несколько минут корабль с тихим свистом пронесся над головой мальчика и начал снижаться по направлению к дому дяди. Радостное нетерпение захлестнуло Ригеля. Он сбежал со склона холма и кинулся к гиппокрылу. Умное животное угадало намерения своего маленького хозяина. Арк опустил к траве могучее крыло, по которому мальчик взбежал, как по трапу. Миг — и он уже на спине гиппокрыла. Крылатый конь без разбега взмыл в небо, обогнул в плавном вираже холм и устремился к дому Кастора. Теплый воздух обтекал животное и его седока, словно невидимая волна. Через несколько мгновений гиппокрыл бесшумно опустился возле дома, совсем недалеко от странного корабля, напоминающего большое черное яйцо.

Мальчик соскользнул со спины животного и бросился к дому, будучи уверенным, что дядя уже внутри, принимает ионный душ или ужинает. Поэтому он очень удивился, обнаружив на крыльце мужчину, который беспомощно топтался у затянутой пленкой силового поля двери, почему-то не желающей его пропускать. Ригель машинально шагнул в дверной проем, и тот пропустил мальчика, потому что племянник хозяина дома не был здесь чужим. Прилетевший юркнул за ним. После разноцветных сумерек снаружи свет в доме показался Ригелю слишком ярким, и он несколько раз моргнул, чтобы привыкнуть. И, может быть, из-за этого ему показалось, что с лицом дяди Кастора что-то происходит. Черты его словно расплывались — нос то вытягивался, то укорачивался, глаза становились шире и тут же сужались. Когда же Ригель наконец проморгался, перед ним предстал самый обыкновенный дядя Кастор, как две капли воды похожий на его отца.

— Звездного вечера, племяш! — поприветствовал он мальчишку. — Поздновато ты в гости заявился.

— Пусть звезды сияют вечно! — вежливо откликнулся тот. — Я ждал вашего возвращения, дядя Кастор.

— Хм… Я, конечно, рад, но к чему такая спешка? Мы могли бы и завтра поговорить.

— Вам что-нибудь удалось узнать о Мицаре?

— О Мицаре? — удивился мужчина. — Ах да. Нет, ничего. Да я, собственно, и не для этого улетал.

— А для чего же? — в свою очередь изумился Ригель.

— Видишь ли, малыш, научные интересы порой выше личных переживаний.

Мальчика настолько покоробил холодный, отстраненный тон собеседника, что он почувствовал к нему глубокую неприязнь. Он представил, что его родной отец говорит так о нем, и едва не расплакался.

Глава четвертая

Чужой

Дядя Кастор не обращал на племянника ни малейшего внимания. Он с озабоченным видом метался по всему дому, словно искал что-то. Странным образом вел себя сам дом. Он почти не реагировал на присутствие хозяина. Как и в любом жилище Звездной Сферы, здесь были разного рода скрытые хранилища, где находились предметы и вещи, необходимые владельцам лишь время от времени. Похоже, что какие-то из них и искал прилетевший на черном корабле сферолюд. С каждой минутой он раздражался все больше. Ригель с возрастающим страхом следил за дядей Кастором, не узнавая его. Мальчик уже жалел, что пришел сюда, но не двигался с места, пытаясь понять, что случилось с отцом Мицара. Может быть, он узнал о судьбе своего сына что-то страшное?

— Слушай, племяш, — растянув губы в вымученной улыбке, произнес дядя. — Ты случайно не знаешь, где у твоего… у меня хранятся… гм… научные материалы?

Ригель помотал головой.

— Не знаю.

— А что ты вообще знаешь?! — крикнул дядя Кастор, и лицо его исказила такая странная гримаса, что мальчик отшатнулся. — Прости, я тебя напугал, — спохватился взрослый. — Я не хотел.

Однако извинения опоздали. Ригель уже не боялся. Он понял, что перед ним не дядя Кастор. Кто этот сферолюд, мальчик, конечно, не знал, но почувствовал, что перед ним чужой. Недолго думая, Ригель выскользнул из дому и бросился к Арку. Мальчик не видел, как «дядя Кастор» кинулся было за ним, но умный дом его не выпустил. Гиппокрыл взмыл в небо, и через несколько минут малыш оказался в родном доме. Он криком разбудил родителей. Мать бросилась к сыну, с тревогой осматривая его со всех сторон. Отец, как и положено мужчине, проверил, что происходит в самом доме и окрестностях. Ночь подходила к концу. Лучи утреннего солнца уже подрумянили облака, и блеск ночных светил померк. В окрестностях все было спокойно.

— Так что же все-таки случилось, сынок? — спросил Поллукс.

Осушив большой стакан тонизирующего сока, Ригель наконец смог более или менее внятно рассказать о том, что с ним произошло:

— Я хотел дождаться дядю Кастора. И увидел, как над их домом садится корабль. Тогда мы с Арком прилетели туда. Я смотрю, какой-то дядя у входа, а дом его не пускает…

— Подожди, сынок! — остановил его отец. — Это был незнакомый тебе мужчина?

— В том-то и дело, что нет! — воскликнул мальчик. — Он выглядел как дядя Кастор. Я его даже пустил туда. А он начал что-то искать, а дом ему не давал, и он давай кричать на меня. И я понял, что это не дядя Кастор, а оборотень, как в сказках. И я убежал, а он там остался.

— Так, ясно, — пробормотал Поллукс и обратился к жене: — Альхена, сидите пока дома. Он чужого не пропустит. А я скоро вернусь.

— Куда ты?! — забеспокоилась жена.

— Не могу же я не посмотреть, кто находится в доме моего брата. Если это просто какое-то недоразумение, то все разъяснится.

Поллукс взял один из прототипов детектора, а также пару крыльев, и покинул дом. Крылья домчали его до жилища брата за несколько минут. Внимание привлек незнакомый корабль у крыльца. Чужак никуда не улетел. Поллукс шагнул к двери, которая его пропустила, ибо дом был настроен на генокод семьи. Он сразу увидел своего «брата». Поллукс не стал церемониться, а немедля активировал детектор. Прозрачное окошечко мгновенно стало темным. Ригель ничего не перепутал: в дом семьи Кастора проник оборотень. Ученый всегда остается ученым. Несмотря на неприязнь, которую вызывало у него это существо, Поллукс смотрел на него с любопытством и даже с тихим торжеством. Они с братом много лет потратили на то, чтобы создать технологии по обнаружению и предотвращению проникновения зла в Звездную Сферу, и вот это воплощенное зло предстало перед ними воочию.

— Я не знаю, кто вы такой, — спокойно обратился ученый к чужаку, — но если вам не удалось обмануть даже ребенка, то уж тем более не получится обмануть меня. У меня только один вопрос. Что вы здесь делаете?

— О чем ты, братишка? — заюлил тот. — Ты не узнаешь меня? Странно. Мы же с тобой похожи как две капли воды. Впрочем, я тебя не виню. Я только что вернулся с Альциоры. Там мне пришлось с таким столкнуться, что я до сих пор в себя не могу прийти. Неудивительно, что племянник меня не узнал. Но мы-то с тобой взрослые разумные сферолюды.

— Отвечайте на мой вопрос! — потребовал Поллукс.

— Ты не имеешь права от меня ничего требовать! — сменил тон чужак. — Твоя бесхребетная раса обречена. Нас среди твоих соплеменников много, а скоро станет еще больше. Так что, если хочешь, чтобы твоя семейка уцелела, ты станешь помогать нам. Всякий, кто будет содействовать победителям, будет жить хорошо. А тех, кто не подчинится, мы уничтожим.

— Кто эти «мы»? — решил воспользоваться откровенностью оборотня ученый. — О ком вы говорите? Кого представляете?

— Твоя любознательность похвальна, — одобрил тот. — И потому будет вознаграждена. Мы самая могущественная раса Вселенной! У нас нет ни имени, ни единого облика. Мы можем стать любым из вас. Воспользоваться вашей памятью и вашими знаниями.

— Праздник Большого Звездопада — это ваша задумка?

— Это будет ночь нашего торжества! Нашего и всякого, кто станет сотрудничать с нами.

— Если вы настолько любезны, — продолжал Поллукс, — не могли бы вы продемонстрировать свою способность к молекулярной трансформации?

— Что ж, полюбуйся нашей мощью.

Черты лица и все тело чужака оплыли, словно свечной воск. Оборотень стал меньше ростом и тоньше, и через несколько мгновений перед ученым стоял «сын».

— Папа, папочка! — запищал оборотень. — Послушай хорошего дядю, дядя правильно говорит!

— Довольно! — рявкнул Поллукс, теряя терпение. — А теперь слушай меня, оборотень. Все, что ты здесь говорил и показывал, увидят все сферолюды. Мы сделаем все, чтобы остановить твою расу. А ты отсюда никогда не выйдешь. Дом получил соответствующие указания.

С этими словами он шагнул за порог. Оборотень, который все еще оставался в облике Ригеля, рванулся было за ним, но, как и в первый раз, не успел. Дом зарастил все окна и двери, по сути превратившись в непроницаемый кокон как изнутри, так и снаружи. Теперь он не выпустит пленника, покуда не получит указания от своего хозяина сделать это, но не позволит умереть захваченному существу от голода и жажды. Поллукс вылетел к себе домой. Ему нужно было срочно связаться с братом и все ему рассказать. Времени на медленные, вдумчивые исследования уже не оставалось. Необходимо принимать экстренные меры. Как ни странно, пополам с горечью ученый испытывал чувство гордости за себя и своего брата. Ведь то, что многие жители скопления воспринимали как причуду братьев-близнецов, обернулось истинной угрозой.

— Ну что там? — с тревогой спросила его Альхена, когда он вошел в дом.

— Где Ригель?

— Я дала ему успокоительного и уложила спать.

— Хорошо. К сожалению, малыш не ошибся. В доме Кастора чужак. И он не сферолюд.

— О небеса! Кто же он?!

— Трудно сказать определенно, но в одном я уверен. Это существо с полиморфной структурой. Другими словами, умеющее принимать любой облик в объеме своей молекулярной массы.

— И у тебя есть доказательства?

— Конечно. Я все записал.

— Что ты собираешься делать?

— Свяжусь с Кастором, будем решать.

— Ты знаешь, где он?

— Оборотень говорил об Альциоре.

— Ты ему веришь?

— В тот момент оборотень пытался убедить меня, что он настоящий Кастор, а значит, мог сказать правду.

— Хорошо, не буду тебе мешать.

— Альхена, я хочу сказать, что времена могут настать сложные. Мы не привыкли к такому, но, видимо, придется привыкать и учиться новым и неприятным нам вещам.

— Каким именно?

— Сейчас мне трудно сказать, нужно все осмыслить, но я сегодня же снабжу тебя и Ригеля специальными устройствами, которые помогут вам отличить оборотня от сферолюда. Главное, будь внимательна, обращай внимание на любые странности, от кого бы они ни исходили.

— Я поняла тебя, милый. Будь спокоен.

Поллукс поцеловал жену и немедленно активировал стену связи, послав вызов на Альциору. Теперь каждый дом на этой планете мог либо подтвердить, либо опровергнуть местонахождение Кастора, если он посетил хотя бы один из них. Ну а если он не заглянул ни в одно жилище, к его поиску можно было подключить всю биотехнооболочку планеты или всей Звездной Сферы. Много веков назад сферолюды отказались от индивидуальных средств связи, ибо направленное излучение чрезвычайно вредно для здоровья, но разработали такую систему коммуникаций, которая позволяла оперативно связаться с любым жителем скопления, где бы он ни находился. Оборотень и в самом деле не соврал: Кастор действительно находился на Альциоре.

— Ты не представляешь, брат, как я рад тебя видеть! — выдохнул Поллукс.

— Взаимно! — откликнулся Кастор. — Что-нибудь случилось?

— Да, но прежде всего покажи детектор.

— Вот он, — откликнулся тот, не слишком удивившись, и показал детектор, индикаторное окошечко которого осталось прозрачным.

— Благодарю!

— Если я правильно понял, тебе уже пришлось встретиться с оборотнем, который выглядит как я?

— Верно! — откликнулся Поллукс и кратко пересказал все случившееся.

— Теперь я понял, куда отправился Нембус, которого я прогнал отсюда, — пробормотал Кастор и в свою очередь пересказал все, что пережил сам. — Признаться, не ожидал от него прыти.

— Вероятно, он такой же Нембус, как и Кастор, — пробурчал Поллукс.

— Разумеется. И если верить его словам, таких, как он, много. Нужно срочно наладить выпуск детекторов и раздать их нашим помощникам.

— А у нас уже есть помощники? — удивился его брат-близнец.

— По счастью, да!

Это было необыкновенно и радостно, несмотря на тревожные обстоятельства. В доме Поллукса и Альхены никогда не собиралось столько народу. Кастор прилетел не один. С ним прибыла Мира и ее юные друзья. Покуда хозяйка кормила гостей обедом, дом срочно выращивал дополнительные комнаты. У всех было приподнятое настроение, и не только потому, что молодым сферолюдам было интересно пообщаться со столь видными учеными, какими, несомненно, являлись братья-близнецы, но и потому, что многие из них впервые почувствовали себя призванными для какого-то серьезного дела. И это было правдой. Жизнь в Звездной Сфере слишком комфортна и безмятежна, чтобы удовлетворять естественную тягу юношества к приключениям. А то, что они затеяли сейчас, обещало не только приключения, но и борьбу.

Поллукс показал участникам встречи запись своего разговора с оборотнем и то, как он превращается из взрослого в малыша. Увиденное произвело на присутствующих глубокое впечатление. На несколько долгих минут воцарилось молчание. Радостные улыбки сползли с лиц. Было видно, что кого-то напугала метаморфоза, которая последовала за угрозами со стороны псевдо-Кастора, а кого-то, наоборот, рассердила. И тех и других можно было понять. Множество поколений сферолюдов прожило свою долгую жизнь в полной уверенности, что им ничего не угрожает, и вдруг появляется нечто, не имеющее одного-единственного облика, к тому же обещающее разрушить привычный образ существования и уничтожить многих и многих.

— Как видите, — на правах хозяина первым заговорил Поллукс, — угроза нешуточная. Конечно, хотелось бы думать, что Нембус — давайте пока назовем его так — единственный в своем роде, но это было бы слишком опрометчиво. Кроме нас с братом, похоже, никто в скоплении не занимается этой проблемой, однако нам одним такого рода зло не остановить. Я хочу, чтобы вы понимали — все это не шутка и не игра. Если вы приметесь нам помогать, то можете столкнуться с неприятными, а то и опасными для себя последствиями. Поэтому прошу каждого определиться, готов ли он променять свою прежнюю безмятежную жизнь на ту, в которой не всегда можно будет доверять даже близким. Скажу откровенно, мы проверили каждого из вас детектором зла, и могу с радостью сообщить, что среди нас нет ни одного оборотня. И то же самое придется делать и вам, причем при каждом новом контакте даже с родными сферолюдами. Так что, если кто-то не уверен в своей решимости, прошу покинуть этот дом и молчать о том, что было увидено и услышано здесь.

Некоторое время среди собравшихся царило молчание, потом две девушки поднялись и, ни на кого не глядя, ушли прочь. Их проводили сочувственными взглядами. Поллукс подождал еще немного, но больше никто не поднялся, тогда он кивнул своему брату, передавая ему слово.

— Благодарю всех, кто решил остаться, — начал Кастор. — Мой брат уже объяснил, с какими трудностями всем нам придется столкнуться. Я хочу рассказать о том, что мы должны делать. Перед нами три задачи. Первая: мы должны выяснить, насколько серьезна угроза, о которой говорил оборотень Нембус. Для этого каждый из вас, оснащенный детектором зла, должен будет проверять всякого, с кем придется общаться, и составлять списки таких оборотней. Вторая и наиважнейшая: нужно понять, что задумали оборотни. У нас с братом есть гипотеза, что так называемый праздник Ночи Большого Звездопада — это и есть акция, когда оборотни нападут на Звездную Сферу. Необходимо выяснить, что именно произойдет в этот момент. Третья задача: создать группы сопротивления в каждом мире скопления, для этого нужно собирать сферолюдов, проверять их детекторами и показывать запись, которую вы сегодня видели. Дополнительная задача заключается в производстве детекторов, а также приборов, которые могли бы парализовать оборотней. Этим мы с братом займемся сами, хотя будем рады любой помощи.

— Мне кажется, надо присмотреться к Комитету Ночи Большого Звездопада, — сказал юноша по имени Васат. — Если и есть в скоплении какое-то средоточие оборотней, то оно должно находиться там.

— Совершенно верно, Васат, — одобрил Кастор. — Возьметесь за то, чтобы проверить их детектором и составить список?

— Безусловно! И подключу своих друзей, предварительно проверив их детектором и все им объяснив.

— Замечательно! — воскликнул Поллукс. — Если еще получится выяснить их истинные намерения и зафиксировать оные, можно будет считать половину дела сделанной.

— Если мы обо всем договорились, давайте приступать к делу. Сейчас мы отправимся в нашу лабораторию и начнем производство детекторов. Признаться, мы с братом хотели довести их до максимально возможного совершенства, но, к счастью, и более примитивный вариант надежно работает.

Гости вместе с хозяевами покинули дом Поллукса и перебрались в лабораторию. Здесь братья настроили молекулярные принтеры, задав им соответствующие программы, и те начали производство портативных детекторов зла. К ночи ими были обеспечены все участники сформировавшегося ядра сопротивления. Теперь пришла пора прощаться. Молодые сферолюды подходили к братьям-близнецам и друг к другу, касались щек кончиками пальцев и разбредались по своим кораблям. Улетающим предстояло сформировать свои группы и начать выявлять оборотней среди жителей Звездной Сферы — это и воодушевляло, и печалило их, ведь прежняя жизнь осталась в прошлом. Последней к братьям подошла Мира. Кастор протянул было руку к ее щеке, но девушка отстранилась.

— Я не собираюсь с тобою прощаться, Кастор, — сказала она. — Если ты только не прогонишь меня.

— О чем ты говоришь? — удивился тот. — Я буду только рад.

— У нас в доме уже дозревают новые комнаты, — сказал Поллукс. — Так что милости просим.

— Благодарю вас, — кивнула ему Мира. — Я намереваюсь не просто у вас гостить, я буду помогать вам. Не хочу, чтобы Нембус и ему подобные превратили Звездную Сферу в клоаку, какой едва не стала моя Альциора.

— Помощь нам понадобится, так что мы будем весьма признательны.

И, проводив взглядами улетающие корабли, они втроем направились к дому Поллукса. Альхена встретила их на пороге, не слишком удивившись, что среди братьев оказалась и девушка. Женским чутьем жена Поллукса уловила, что Мира неравнодушна к ее деверю. Брак в Звездной Сфере был добровольным соединением двух сердец, не закрепленным никакими формальными обязательствами или клятвами. Когда Кора покинула Кастора, Альхена не осудила ее, но и оснований осуждать деверя, если тому понравилась бы другая женщина, у нее также не было. Правда, Кастор и сам пока не подозревал, что ему нравится Мира, ну так это только вопрос времени.

После ужина все разошлись по спальням, потому что очень устали, но Кастору не удалось сразу уснуть. Послышались легкие шаги, и в комнату проскользнул Ригель.

— Дядя Кастор! — позвал он.

— Да, малыш, я тебя слушаю.

— Я слышал, о чем вы говорили с друзьями.

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Вы все правильно придумали, — сказал мальчик. — Только забыли об одном.

— О чем именно?

— Вы все забыли обо мне!

— Нет, что ты, малыш, как же мы могли о тебе забыть? Ведь это ты первым разоблачил врага!

— Все-таки первым были вы, дядя Кастор, — строго уточнил Ригель. — Но я сейчас о другом говорю. Вы забыли дать мне задание!

— Сейчас твое задание — быть рядом с мамой. Поддерживать и защищать ее.

— Так говорят малявкам, чтобы те отстали, — насупился мальчик. — Со мной так не выйдет. Если вы не дадите мне задание, я его сам себе придумаю.

— Что ж, это весьма серьезное предупреждение, — без тени улыбки откликнулся мужчина. — Ну хорошо. Ты говоришь, что сам себе мог бы придумать задание. Какое, например?

— Ну вот вы дали задание этим дядям и тетям, и они разлетелись по всему скоплению. А вы подумали, как будете поддерживать с ними связь?

— Через стены связи, как и всегда.

— А вы уверены, что всегда будете разговаривать с друзьями, а не с оборотнями?

Кастор подскочил.

— Милый ты мой парнишка, — ошеломленно пробормотал он, — а ведь ты совершенно прав! Этого мы не предусмотрели.

— Вам понадобится связной, которому вы смогли бы доверять, — продолжал развивать успех Ригель. — И лучшего связного, чем я, вам не придумать.

— Придется тебе, племяш, разбудить своего отца и попросить его прийти сюда. Похоже, спать сегодня не придется.

Заспанный и не слишком довольный тем, что его разбудили посреди ночи, Поллукс появился не сразу. Чуткий дом вырастил для всех троих по бокалу тонизирующего напитка. Кастор поведал брату разговор с племянником. Ригель солидно кивал челкой, подтверждая правдивость дядиного рассказа. Выслушав, Поллукс с изумлением уставился на сына — видимо, не ожидал от мальчишки такой сообразительности. Похоже, он не заметил, как малыш вырос. В Звездной Сфере дети растут медленно, потому что живут долго, но сие не означает, что они так же долго умнеют. Ригель оказался куда более серьезной личностью, чем думал о нем отец, и это открытие шокировало Поллукса сильнее, чем столкновение с оборотнем.

— Да, Кастор, парень мой совершенно прав, — вынужден был признать он. — Нам нужен абсолютно надежный связной.

— И я так думаю, — согласился брат. — Полагаю, можно заказать специальный корабль.

— Нет! — вдруг возразил мальчишка. — Корабль не годится. Вы же знаете, что оборотень может превратиться в меня и перехватить секреты сопротивления, прежде чем наши друзья узнают об этом. Поэтому я буду летать на Арке, который никогда не подпустит к себе чужого.

Глава пятая

Верхом на гиппокрыле

Напрасно Ригель рассчитывал, что его отпустят в межзвездное путешествие одного. Мама Альхена была неумолима: либо он летит в сопровождении «няньки», либо вообще не летит. Папа Поллукс, может, и придерживался другого мнения, но в таких вопросах всегда принимал сторону жены. Кроме «няньки», мальчика снабдили детектором зла, а также неким наспех собранным устройством, позволяющим парализовать оборотня. Эффективность этого устройства, которое Ригель назвал попросту «выручалочкой», испытали на Нембусе, который все еще оставался пленником дома Кастора. «Выручалочка» превратила оборотня в черную студенистую массу, лишенную каких-либо признаков мыслящего существа. Испытания состоялись. Отныне в руках сопротивления появилось эффективное оружие в борьбе со злом. Программу для молекулярного синтеза этого оружия и должен будет передать мальчик союзникам близнецов в других мирах.

Снабдили Ригеля и разного рода припасами, уложив их в переметные сумы, которые укрепили на спине гиппокрыла. Арк со вздохами косился на все эти приготовления, но смиренно принимал на себя груз. Наконец сборы были завершены, и наступил момент расставания. Альхена не могла сдержать слез. Ей казалось, что она собственными руками отправляет сына на верную гибель. Ее супруг и деверь вели себя сдержанно, но было видно, что им тоже не по себе. Мира подошла к Альхене и обняла ее за плечи. За эти дни обе женщины успели стать подругами. Спокойнее всех выглядел сам отправляющийся в путь. Он не понимал, к чему все эти слезы. С «нянькой», а тем более с Арком, ему в космосе ничего не угрожает. Просто взрослые привыкли летать на кораблях, которые по комфорту не отличались от обыкновенного дома, и не могли понять, насколько это здорово — мчаться от звезды к звезде верхом на гиппокрыле.

Поцелованный и обнятый по несколько раз, Ригель с облегчением взобрался в седло. Сзади возник силуэт биофантома, который, к счастью, ничего не весил, ибо состоял из голографических копий реальных молекул. «Нянька» приступила к охране своего подопечного. Арк нарастил над седоком кокон защитного поля, отрезав мальчика от любых воздействий внешнего мира, расправил крылья, взмахнул ими и взмыл в небо. Его силуэт еще долго виднелся в безоблачной вышине, покуда не пропал из виду. Едва гиппокрыл покинул атмосферу, все его тело обросло жесткой оболочкой, которая препятствовала испарению воды из тела животного. Кислород для дыхания вырабатывался в самом гиппокрыле и через особые поры на спине проникал внутрь защитного кокона, снабжая воздухом пассажира. Эти же поры всасывали и отходы жизнедеятельности последнего.

В открытом космосе крылья в качестве источника движения бесполезны. Для передвижения в безвоздушной среде гиппокрыл использует другую свою способность. Он сжимает само пространство, в одно мгновение сокращая расстояние в несколько световых лет до нескольких метров. Такие прыжки Арк совершал лишь за пределами воздушных оболочек планет, чтобы не вызвать катастрофических последствий. Путь Ригеля в первую очередь лежал на Альциору. Там находились самые надежные соратники его отца и дяди. Покинув Оливию, гиппокрыл долго плыл в пустоте, впитывая энергию светил, а потом одним сокращением мышц сжал пространство. Со стороны это выглядело так, словно звезды на миг сблизились друг с другом, образовав плотный сверкающий шар, и снова разошлись по своим привычным местам на небосводе.

Для того чтобы добраться до Альциоры, потребовалось несколько таких сжатий. Наконец лучи зеленого солнца озарили чудесное существо, появившееся словно из ниоткуда. Притяжение планеты подхватило Арка вместе с его всадником. Через некоторое время они нырнули в ее атмосферу, где гиппокрыл снова мог использовать крылья. Он опустился возле дома Васата, который лично вышел встречать прибывшего. Увидев Ригеля, юноша не слишком удивился. Он уже понял, что придется привыкать к необыкновенным событиям. Поэтому, ни о чем не спрашивая, пригласил мальчика к себе. Однако тот не торопился принимать его приглашение. Первым делом он вытащил из-за пазухи детектор и направил его на Васата. Окошечко осталось прозрачным. Хозяин дома не был оборотнем. И тем не менее Ригель не спешил.

— Ну входи же! — настойчиво проговорил юноша.

— Сначала проверь меня! — потребовал мальчик. — А вдруг я оборотень?

— Оборотень на гиппокрыле? — удивился тот.

— И все-таки.

— Ну ладно, — пожал плечами Васат. — Как скажешь.

Он направил на Ригеля детектор, который все-таки прихватил, когда выходил из дому.

— Все в порядке, — сказал юноша. — Заходи. Чего стоишь?!

— Нельзя так, — пробурчал мальчик, переступая порог. — Оборотень может воспользоваться твоей беспечностью. Проверяй каждого, кого не видел хотя бы несколько минут.

— Ого! — удивился Васат. — Не знал, что ты настолько суров.

— Идет война, пойми ты это, — произнес, немного смягчаясь, Ригель. — Одна ошибка, глупость, легкомысленный поступок — и враг узнает о наших планах.

— Да, ты прав, — понурился юноша. — Прости.

— Я привез программу для синтезатора, — деловито проговорил мальчик. — Теперь можно делать парализатор оборотней.

— Вот это здорово! — обрадовался Васат. — Тогда мы можем создать полноценную боевую группу и не только выявить, но и захватить весь Комитет.

— Это правильно, — совершенно как взрослый одобрил Ригель, но тут же добавил: — Только не повторяй сегодняшней ошибки.

— Больше не повторю, — пообещал юноша.

И они перешли к делу. Мальчик передал своему собеседнику программный код и вернулся к гиппокрылу. Нужно было продолжать путь. Следующей его целью была планета Нерей. Это был очень странный мир. Почти всю его поверхность занимали океаны. Из космоса Нерей выглядел громадным бело-голубым шаром с редкими пятнами островов и всего одним континентом. Однако странность планеты заключалась в ином. Несмотря на обилие воды, крупные китообразные животные здесь обитали на суше. Дома, в которых жили на Нерее сферолюды, не росли на одном месте, как на других планетах. На островах и континенте они переходили с места на место и были готовы в любую минуту уступить сухопутным китам дорогу, ибо эти исполинские животные кочевали огромными стадами. Когда Арк начал снижаться над единственным материком планеты, то ему не сразу удалось найти место для посадки.

Серо-голубая река из титанических туш пересекала юго-восточную часть континента. Покачивая широкими веерообразными хвостами и опустив плоскомордые головы к почве, сухопутные киты собирали растительный планктон, произрастающий здесь в изобилии. Дома разумных обитателей планеты, переступающие на длинных ходулях, старались держаться поодаль, словно испуганные птенцы, удирающие от змеи. Ригелю нужен был один из этих «пугливых» домов. Гиппокрыл настиг его и опустился на плоскую крышу. Мальчик спешился, и в этот момент из люка в кровле появилась хозяйка дома. Это была Теят — одна из девушек, что участвовала в совещании в доме Поллукса. В отличие от Васата, она сразу проверила прибывшего детектором зла. Ригель тоже убедился, что перед ним не оборотень, прежде чем произнес хотя бы слово.

— Ты ведь сын ученого Поллукса? — спросила Теят, пригласив мальчика в дом и усадив его за стол.

— Да, — откликнулся Ригель.

Дом качнулся и побрел куда-то вдоль поросшей фитопланктоном равнины. Мальчик от неожиданности едва не свалился со стула. Хозяйка дома невольно рассмеялась. Гость не обиделся, а принялся с удовольствием уплетать за обе щеки сытный завтрак. Все-таки межзвездные путешествия верхом очень утомляют и пробуждают аппетит. Насытившись, Ригель сообщил Теят программный код. И они очень мило поговорили на другие темы. Желтое солнце Нерея безмятежно катилось по голубому небу. Громогласно сопели киты, всасывая тонны микроскопических растений. Брел вслед за стадом себе подобных бродячий дом. У Теят было так хорошо и уютно, что не хотелось снова садиться в седло и мчаться к следующей планете, но Ригель знал, что должен. И потому, пересилив себя, поднялся на крышу. Девушка вышла его провожать. Они коснулись щеки друг друга, и гость вскарабкался в седло.

Чуткий Арк, прежде чем взмыть в поднебесье, сделал над домом Теят прощальный круг. Через несколько мгновений, пронзив облака, гиппокрыл направился к звездам. Путь к планете Тар предстоял неблизкий. Гиппокрылу нужно было совершить с десяток прыжков, чтобы достичь ее. Никогда еще Ригель не забирался в такую даль, даже с родителями. И уж тем более в одиночку. Живому кораблю нужно было время от времени устраивать себе передышку. Каждое сжатие пространства требовало неимоверных усилий. Поэтому, переместившись несколько раз от звезды к звезде, Арк надолго повис в пустоте, медленно дрейфуя в поле притяжения красного гиганта, похожего на исполинский багровый пузырь. Всадник поначалу разглядывал местное солнце, потом ему стало скучно. Однако торопить гиппокрыла было нельзя.

Здешнее светило, несмотря на размеры, не могло развеять тьму окружающего пространства. Неудивительно, что мальчик не заметил, как из этой темноты медленно выплыл черный корабль. Похожий на сплющенный орех, он подкрадывался к дремлющему животному, словно ночной хищник. В какое-то мгновение корабль тенью скользнул по диску звезды, и в этот момент Ригель обнаружил его. Он знал, что оборотень Нембус тоже прилетел на Оливию на черном корабле, хотя и меньшего размера, и потому выхватил детектор зла. Даже неяркого света от красного гиганта было достаточно, чтобы разглядеть, что прозрачное окошечко налилось тьмой. Сомнений не было. На борту этого зловещего объекта находились оборотни. И, судя по тому, что его силуэт с каждым мгновением становился все отчетливее, корабль явно шел на сближение.

Ригель не испугался, нет — дети Звездной Сферы не из пугливых, — он лишь почувствовал холодную ярость бойца, хотя и не знал слова «ярость». Пусть подойдут поближе. Пусть только высунутся. Он взял пара-лизатор-«выручалочку» наизготовку. Черный корабль уже заслонил собой гигантский диск звезды, и гиппокрыл с маленьким всадником погрузились в тень. Ощутив опасность, угрожающую ее подопечному, активизировалась «нянька». Особенности голографической проекции таковы, что объемное изображение обладает некоторыми свойствами материальных объектов. Биофантом «няньки» при необходимости мог стать почти непробиваемым щитом для ребенка, не говоря уже о том, чтобы искусно созданной иллюзией обмануть нападающего. Как бы ни относился мальчик к своей опекунше в мирной, обыденной жизни, сейчас он был ей благодарен.

Проснулся и Арк. Обнаружив рядом с собой неизвестный объект, гиппокрыл инстинктивно совершил прыжок и вместе со своим седоком оказался за тридевять парсек. Теперь рядом не было ни одного светила. Далекие маяки звезд озаряли лишь одинокую блуждающую планету, странствующую под воздействием разных полей тяготения, словно бильярдный шар, отскакивающий от бортика к бортику. Не успел Ригель выдохнуть с облегчением, как неподалеку снова возник черный силуэт вражеского корабля. Пришлось Арку совершить новый прыжок. Теперь всадник и его конь очутились в системе голубой звезды, своим ослепительным блеском затмившей все остальные светочи. К сожалению, этот блеск не помешал преследователям обнаружить гиппокрыла и снова пойти с ним на сближение. Стремясь оторваться от них, Арк опять сжал пространство.

Ни солнц, ни планет рядом на этот раз не оказалось, но звезды все же что-то заслоняло. В первое мгновение Ригель подумал, что это вражеский корабль. Однако силуэт был воистину огромен и имел продолговатую, вытянутую по двум осям форму. Масса его тоже была значительна, потому что крылатого коня вместе с мальчишкой, который с тревогой вглядывался в непонятное образование, неудержимо повлекло в его сторону. Гиппокрыл попытался совершить новый прыжок, но то ли потому, что силы его иссякли, то ли по какой-то иной причине судорожное движение лишь подтолкнуло его к неизвестному объекту. И когда тот стал ближе, Ригель, к своему ужасу — у любого сферолюда существует предел храбрости, — увидел исполинскую руку, которая вытянулась в его сторону. Она была протяженной, словно горный хребет.

Мальчик невольно зажмурился, ожидая, что этот «хребет» обрушится сейчас на его голову, но ничего не происходило. Тогда он рискнул открыть глаза и взглянуть вверх. Даже слабого сияния далеких светил было достаточно, чтобы разобрать длинные зазубренные шипы, торчащие из локтя. Каждый такой шип размерами и формой напоминал прихотливо изогнутую скалу. Проследив взглядом направление, в котором тянулась эта невероятная рука, Ригель разглядел округлый силуэт черного корабля, который теперь казался совсем крохотным. Рука неведомого верзилы оканчивалась клешней, как у краба. Эта клешня стиснула корабль оборотней и расколола его, словно тот и впрямь был скорлупой гнилого ореха. Ригелю даже почудилось, что он слышит треск, хотя, конечно, этого быть не могло. В одно мгновение от корпуса корабля преследователей остались лишь разлетевшиеся во все стороны обломки.

Однако радоваться было рано. С исчезновением вражеского корабля угроза не миновала. Гиппокрыла неудержимо влекло к груди верзилы, которая казалась целой горной страной с вершинами выпирающих мышц, перевалами ключиц и ущельями морщин грубой, словно растрескавшейся кожи. Вблизи стало видно, что эти трещины источают слабое фиолетовое сияние. Через несколько мгновений стало ясно, что крылатого коня вместе с всадником втягивает в одну из трещин. Еще через мгновение справа и слева выросли серые, шероховатые с виду стены, как если бы Арк и Ригель и впрямь провалились в горное ущелье, с той лишь разницей, что у этого ущелья не было дна. Почувствовав давление воздуха, гиппокрыл развернул крылья, и падение перешло в парение.

Как это ни удивительно, но внутри верзилы оказался целый мир. И даже не один. В колоссальной полости, которую невозможно было охватить взглядом, плавали самые настоящие планеты. Они вращались вокруг единого источника света, в котором словно смешались лучи множества разноцветных солнц. При этом ни одна из планет не сталкивалась с соседней. Мальчик явственно различал их поверхности. На одних шумели бесконечные леса, разделенные реками и морями. На других раскинули свои металлические и каменные щупальца, стиснув ими природу, громадные города. С большой высоты трудно было разглядеть, какие существа обитают на этих планетах, казалось, что все эти миры лишь пестрые игрушки, которые кто-то разложил перед единственным здесь ребенком, что парил над ними верхом на крылатом коне.

Ригель почувствовал, что и впрямь пора уже сделать выбор и опуститься на одну из вращающихся в общем хороводе планет. Путешествие и тревога измотали его. Да и Арку требовался отдых. Поэтому, натянув поводья, мальчик направил гиппокрыла вниз, к миру, который радовал обилием света и воды. Крылатый конь опустился на лужайку, поросшую красными цветами. В тени деревьев протекал ручей. Юный связной выскользнул из седла и с наслаждением растянулся на траве. Бдительная «нянька» немедленно оказалась рядом и стала прощупывать окружающее пространство сверхчувствительными сенсорами. Арк напился из ручья, обнюхал траву и принялся безмятежно ощипывать ее, словно был на родной планете. Ригель несколько минут лежал, глядя, как проплывают в розово-фиолетовом небе планеты, а затем незаметно для самого себя уснул.

…Ему приснился странный сон. Из-за деревьев на берегу ручья вышел белобородый старик. Мальчик никогда не видел таких. Даже очень пожилые сферолюды, разменявшие не одну сотню лет, выглядели моложаво. Тем более никто из них не носил бород и усов. К тому же старик был облачен в длинные, ослепительно белые одежды и опирался на посох с навершием, согнутым в причудливую спираль. Старик подошел к Арку, ласково потрепал конягу по тугой щеке и угостил пучком какой-то чудной травки — гиппокрыл ее с видимым удовольствием схрумкал. Потом белобородый подошел к валяющемуся Ригелю, который одновременно спал и не спал. Он отчетливо видел, слышал, чувствовал запахи, осязал ладонями траву и в то же время смотрел на себя со стороны. Старик повел рукой, трава потянулась к нему, сплетаясь в зеленое кресло, совсем как у мальчика дома. Усевшись в это кресло, белобородый осторожно коснулся посохом плеча спящего. Паривший, словно незримый дух, Ригель видел, как его двойник, а вернее он сам, открыл глаза. Сел, подтянув колени, с недоумением уставился на незнакомого старика. Потом опомнился и схватил детектор. Прозрачное окошечко осталось чистым.

— Я Хранитель Древа, — представился белобородый. — А ты, если не ошибаюсь, сын Поллукса и Альхены.

— Не ошиблись, — вежливо проговорил мальчик и тут же осведомился: — А какого именно дерева вы хранитель?

— Не дерева, а Древа! — поправил его собеседник. — Древа Жизни, то есть всей Вселенной!

— Здорово! — выдохнул Ригель. — Простите.

— Ничего, — старик улыбнулся. — Видишь эти миры?

И он показал посохом на проплывающие в вышине планеты.

— Вижу, — кивнул мальчик.

— Это плоды Древа Жизни, — сказал Хранитель. — Когда-то, подтачиваемые червями, все они сгнили или ссохлись, после чего сорвались с ветвей и отправились странствовать в пустоте. Мегавеликан собрал их, вернее косточки, которые от них остались. Из этих косточек выросли новые миры. Сейчас они дозревают здесь, прежде чем занять свое место на ветвях Древа.

— А мегавеликан — это тот верзила, внутри которого мы сейчас?

— Верзила?! — удивился старик. — Это ты хорошо сказал. Что касается твоего вопроса… Я не знаю, внутри ли мы него или вовне. Все эти различия слишком субъективны. Вот если ты нарисуешь круг, а в круге поставишь точку, будет ли она внутри круга?

— Конечно!

— Не торопись. Представь, что круг — это обруч, а точка — мяч. Стоит тебе приподнять обруч, где окажется мяч?

— Ну… снаружи.

— Это если смотреть на него из-под обруча, а вот если смотреть на мяч сверху, будет по-прежнему казаться, что он внутри.

— Кажется, я понял, — пробормотал Ригель. — Все зависит от места, с которого смотришь.

— Верно! — согласился Хранитель.

— Вы сказали, что плоды-планеты подтачивают черви, — продолжил разговор мальчик. — А разве нельзя сделать так, чтобы червей не было?

— Можно, но кто это сделает?

— Ну как кто? Вы!

— А почему я?

— Потому что вы Хранитель Древа Жизни.

— Заметь, Ригель, — поднял палец старик. — Древа, а не его плодов. Плоды должны беречь от червей обитатели этих миров. Вот смотри…

Он протянул руку и легко, словно мячик, вынул из общего хоровода один из миров. У мальчика, независимо от того, спал он или нет, перехватило дыхание. Потому что плод одновременно был исполинской планетарной сферой с дышащими морями и зеленеющими материками и небольшим шаром в руке Хранителя. Под его пальцами шар стал прозрачным, словно был выточен из горного хрусталя, но в этой прозрачности копошилось нечто темное. Ригель всмотрелся и разобрал в копошении отдельные фрагменты. Он словно опять парил, но на сей раз над бездной, заполненной червеобразными существами. Одно из них вдруг кинулось к мальчику, на лету трансформируясь в… него самого. Ригель отпрянул, крикнув:

— Это же оборотень!

Глава шестая

Опасайся черных кораблей!

— Все, что имеет плоть, обладает и тенью, — сказал Хранитель Древа Жизни. — Существо, которое ты, малыш, называешь оборотнем, — это древняя тень жизни. Своего рода паразит, присосавшийся ко всему живому. Паразит весьма хитрый. Он многолик. И то, что может показаться личностью, индивидуумом, на самом деле лишь одна из мириад щупалец этого паразита. Не позволяй ввести себя в заблуждение, если такое щупальце попытается разжалобить тебя. Пользуйся своим главным оружием.

— Каким? — спросил пораженный Ригель.

— Энергией своей души, — ответил белобородый. — Это самое мощное оружие во Вселенной. Тем более оно действенно против паразита, который души не имеет.

— Но как я могу воспользоваться этим оружием?

— Будь внимательным к происходящему, будь чутким, соизмеряй то, что видят твои глаза, с тем, что чувствует твое сердце, но чувства проверяй рассудком и здравым смыслом. И если ты будешь строг к самому себе, снисходителен к слабостям ближнего, недоверчив к тому, кто говорит одно, а делает другое, и милосерден к тем, кто был обманут оборотнями, ты сможешь поражать энергией своей души зло и творить добро.

— Но если оборотни придут к нам, в Звездную Сферу, и начнут разрушать наши миры, можно ли их остановить только энергией души?

— Ты умеешь задавать вопросы, Ригель, — улыбнулся Хранитель. — Ты прав, открытому вторжению трудно противостоять одной лишь добротой и чуткостью, здесь нужно оружие помощнее.

— Значит, все-таки будет вторжение?

— Хранитель Древа Жизни не может выбирать только одну сторону в конфликте между населяющими его существами. Если ты полагаешь, что паразиты мне менее дороги, чем сферолюды, ты ошибаешься. Другой вопрос, что ни одна сила не должна нарушать равновесия Вселенной. Поэтому я могу сказать тебе только одно: опасайтесь черных кораблей, ибо они угрожают этому равновесию.

Мальчик хотел поблагодарить старика, но вдруг неведомая сила подхватила его и закружила в бешеном вихре, мимо пронесся и гиппокрыл, тщетно пытавшийся сопротивляться напору ветра. Ригель изо всех сил потянулся к крылатому коняге и вдруг очутился в седле. Арк нарастил защитный купол и лишь тогда отдался несущему их потоку. И вовремя. Через несколько мгновений гиппокрыл и его седок вновь оказались в пустоте космического пространства. Оглянувшись, мальчик успел увидеть исполинскую фигуру мегавеликана, растворяющуюся во тьме. Ригель уже и сам не был уверен, что разговор с Хранителем ему не приснился, но решил во что бы то ни стало сообщить об этом своему отцу и дяде. Как всегда, Арк ощутил желание своего маленького хозяина и направился в ту область скопления, где вращалась вокруг своей звезды Оливия.

Гиппокрыла и самого тянуло на родину, поэтому он переходил от прыжка к прыжку, делая между ними лишь краткие передышки. И вот впереди засиял изумрудно-белый шар Оливии. Поле ее тяготения притянуло летучего коня, и вскоре тот смог расправить крылья. К родному дому Ригеля они прилетели на рассвете. Бледнели диски ночных светил. Пробуждающиеся птахи приветствовали восход. Мальчик спешился, обнял Арка за шею и поспешил к дому. На крыльце его встретила мама, но, как бы ни был Ригель рад ее видеть, он все же проверил женщину детектором. Заметив это, Альхена печально вздохнула, но тоже устроила проверку своему мальчику. На войне как на войне! Войдя в дом, мальчик скинул с себя одежду и первым делом бросился к энергетическому душу. Вымывшись, он с удовольствием позавтракал и готов был теперь доложить о результатах своего путешествия.

В доме были гости, а по этикету, принятому в Звездной Сфере, в присутствии посторонних нагишом ходить нежелательно. Поэтому Ригелю пришлось снова одеться. Перед штабом сопротивления он предстал в рубашке и шортах строгого покроя, из ткани зеленого цвета, который в других, далеких от скопления мирах именуется «защитным», и потому, сам того не подозревая, выглядел теперь как маленький воин. Папа, дядя Кастор и тетя Мира, увидев Ригеля, которого по инерции все еще считали малышом, удивились, наверное, его подчеркнутой серьезности. Однако им предстояло удивиться еще больше. Для начала «малыш» тщательно проверил детектором каждого и потребовал, чтобы проверили его самого, но даже после этого не спешил выкладывать главные новости, обстоятельно доложив о своем посещении Альциоры и Нерея. Потом он перешел к рассказу о нападении черного корабля. Это сообщение произвело на взрослых глубокое впечатление.

Ригелю льстило их внимание, и он принялся развивать успех, рассказывая о том, как они с Арком убегали от корабля оборотней, как наткнулись на мегавеликана, как были втянуты внутрь него, как обнаружили там хоровод миров, как опустились на поверхность одной из планет, как появился белобородый старик. Если бы этот разговор происходил за сотни световых лет от Звездной Сферы, в каком-нибудь другом мире, тамошние взрослые решили бы, что у юного рассказчика попросту разыгралась фантазия, но сферолюды полностью доверяли словам своих детей, поэтому никто не усомнился в правдивости слов мальчика. Да и не мальчика даже, а связного сопротивления, в штаб которого превратился дом ученого Поллукса. Ригеля выслушали до конца, прежде чем обсудить его донесение.

— Удивительные сведения принес наш связной, — сказал Кастор, как бы утверждая, что к словам мальчика в штабе относятся серьезно. — Во-первых, нам стало известно, что черный корабль, на котором прилетел сюда наш пленник Нембус, не единственный в скоплении. Разумно будет предположить, что таких кораблей в нашем межзвездном пространстве много. Во-вторых, противник явно знает о нас больше, чем мы о нем. Иначе он бы не устроил погоню за Ригелем. В-третьих, во Вселенной существуют силы, прежде нам неведомые, но, несомненно, могущественные. Боюсь, что придется пересматривать многие научные представления об устройстве мироздания. В-четвертых, стала яснее природа оборотней. Нембус и ему подобные не имеют индивидуальности, ибо являются лишь автономными частями единого сверхпаразита, поэтому с ними бесполезно заключать какие-либо договоренности, как не станете вы договариваться с пальцами собственной руки. В-пятых, мы получили, пусть и косвенное, подтверждение того, что в Звездную Сферу готовится вторжение оборотней. Я ничего не забыл?

Ригель покачал головой, а его отец произнес:

— Ничего, если не считать того, что нам придется справляться с этой напастью самим, не рассчитывая на помощь тех самых могущественных сил, о которых рассказал мой сын.

— Это весьма важное уточнение, — согласился Кастор. — К сожалению, приходится признавать, что наша раса совершенно не готова к такой борьбе. Тысячелетия мы пребывали в полной безмятежности, абсолютно утратив саму волю к сопротивлению да и те социальные механизмы, которые могли бы это сопротивление оказать. Нам не только не стоит рассчитывать на помощь Хранителя и его мегавеликанов, у нас даже нет надежды на поддержку большинства наших соплеменников. Конечно, будь у нас больше времени, мы не пожалели бы сил на то, чтобы переубедить их, но этого времени у нас нет. Таким образом, нам предстоит нанести удар теми силами, которые имеются.

— Без сомнения, ожидаемый многими праздник Ночи Большого Звездопада — это и есть тот самый момент, когда оборотни нанесут удар, — заговорил Поллукс. — Раньше нам было непонятно, каким именно способом оборотни собираются это сделать, теперь можно предположить, что их черные корабли атакуют планеты скопления, вызвав эффект метеоритного дождя. Следовательно, мы должны узнать, какие именно миры будут атакованы, сколько черных кораблей примут участие в этой атаке и как можно ее предотвратить.

— А я знаю как! — неожиданно произнес Ригель. — Нужно построить огромные «выручалочки». Они парализуют оборотней, которые засели в этих кораблях.

— Великие звезды! — выдохнул его дядя. — А ведь связной-то наш опять прав!

— Согласен, — кивнул Поллукс, не скрывая гордости за сына. — Нарастить мощность парализаторов до необходимого уровня мы с братом можем. И займемся этим немедленно. Но мы должны знать, сколько требуется изготовить таких «выручалочек» и где их установить. А для этого, соответственно, требуются сведения, о которых я уже говорил.

— Добычей этих сведений займусь я, — сказала Мира.

— И я! — вскинулся связной.

— И я, — вздохнула его мама.

— Только Арк всех не увезет, — спохватился мальчик.

— Не будем тратить драгоценное время на скачки верхом, — отмахнулась Мира. — Тем более что врага, судя по всему, обмануть не удалось. Возьмем мой корабль. Он быстроходен и надежен.

— А давайте… — задумчиво проговорил Ригель, и все опять повернулись к нему. — Давайте возьмем корабль Нембуса?

— Это может оказаться опасным! — быстро проговорила Альхена, которая, разумеется, испугалась не за себя, а за сына.

— Может, — не стал спорить ее муж. — Но может оказаться и отличной маскировкой!

— Тем более что давно пора было в него проникнуть, — поддержал брата Кастор. — Вооружимся парализаторами и…

— А кто-нибудь проверял этот кораблик детектором? — перебив дядю, осведомился мальчик.

— Малыш, да ты просто набит сегодня гениальными идеями! — восхитился дядя.

— Я не малыш, я связной! — строго напомнил тот.

— Прости! — пробормотал Кастор. — Я лишь хотел сказать, что это твоя очередная отличная идея.

— Ладно, — буркнул тот, — чего уж там. Давайте поскорее действовать, пока они не превратили всех нас в фейерверк.

— Ты, как всегда, прав, — вздохнул Поллукс.

Детектор показал: в черном корабле нет ничего, что можно было бы считать злом, и сам он злом не был. Установив это, Кастор и Поллукс переглянулись и поняли друг друга без слов. Фильтры зла, которые они размещали по периметру Звездной Сферы, оказались слабочувствительными и не смогли распознать оборотней сквозь оболочку их черных кораблей. Братья ученые взяли это на заметку, для того чтобы доработать фильтры до соответствующего уровня чувствительности.

Ныне же предстояло отразить нашествие, которое уже не предотвратить профилактическими мерами. Главное, что корабль можно было использовать в своих целях. По давно забытой сферолюдами военной терминологии корабль Нембуса превращался в «транспортное средство для разведывательной группы». Теперь ничто не мешало двум женщинам и мальчику отправиться на Альциору и выяснить у тамошней ячейки, удалось ли ее бойцам разоблачить так называемый Комитет Большого Звездопада.

Перед тем как отправить разведгруппу, пришлось исследовать управляемость корабля и его возможности снабжения экипажа всем необходимым. Оказалось, что черный корабль в этом мало чем отличается от тех, что выращиваются в Звездной Сфере. Данное обстоятельство облегчало его эксплуатацию, хотя и оставляло вопросы, ответы на которые еще предстояло найти. Мира, Альхена и Ригель погрузились в корабль и отправились в систему Изумрудной Звезды. Никаких происшествий по дороге с ними не случилось. Они приземлились возле дома Васата, и тот встретил их у порога. Юноша вышел встречать гостей не с пустыми руками. В них он держал причудливое устройство, которое оказалось парализатором-«выручалочкой», к которому был каким-то образом прикреплен детектор зла. После взаимной проверки Васат пригласил прибывших в дом, где оказалось еще несколько сферолюдов разного пола и возраста. Это и была созданная юношей местная ячейка сопротивления.

— Благодаря детекторам нам удалось выявить всех оборотней, которые входят в Комитет Большого Звездопада, — принялся рассказывать Васат. — В него входит триста сферолюдов, и половина из них оборотни. У Комитета есть собственный штаб, он находится на планете Тар. В этом штабе постоянно работают двадцать комитетчиков, и опять же оборотней из них пятьдесят процентов. Видимо, это неслучайно. Можно предположить, что к каждому сферолюду, имеющему отношение к организации так называемого праздника, приставлен один оборотень, дабы контролировать его деятельность. Мы начали работу среди комитетчиков-сферолюдов, чтобы привлечь их на нашу сторону. И вот один из них находится среди нас. Знакомьтесь — Пропус! Он отвечает за координацию действий всех отделений Комитета.

Высокий, худой и уже не очень юный Пропус поднялся и неловко поклонился.

— Благодарю, Васат! — сказала Мира. — Думаю, со мною согласятся все присутствующие, если я скажу, что вы проделали великолепную и крайне важную сейчас работу. Особенно я рада знакомству с вами, Пропус. И вы сейчас поймете почему. Дело в том, что так называемый праздник Ночи Большого Звездопада — это вторжение оборотней в скопление. Скажите, Пропус, что должно будет стать кульминацией этого праздника?

— Собственно сам Большой Звездопад, — откликнулся тот глухим надтреснутым голосом. — Планируется коррекция орбит небольших метеоритов, дабы те массово сгорали в атмосферах планет, создавая эффект звездного дождя.

— Вам известно, каким образом будет произведена эта коррекция?

— Нет, — покачал Пропус головой. — Этим занимается группа небесной механики.

— Если я правильно поняла вас, это зрелище можно будет наблюдать далеко не на всех планетах, — проговорила девушка.

— Совершенно верно, — сказал тот. — Всего-то на двух десятках.

— Это означает, что на эти планеты слетятся миллионы зрителей со всего скопления.

— Конечно. Все те, кто захочет полюбоваться зрелищем и поучаствовать в празднике.

— Список этих планет вам известен?

— Разумеется. Он у меня с собой.

— Вы не представляете, как это важно! — выдохнула Мира. — Ведь именно эти планеты оборотни предназначили для уничтожения..

Ее слова глубоко поразили присутствующих, ведь не только они сами, но и все их предки на множество поколений назад не ведали, что такое насилие. Несколько тягостных мгновений в доме царила тишина. У всех, кто сейчас был здесь, не укладывалось в голове, что кто-то может уничтожать целые миры, предварительно собрав на них миллионы сферолюдов. И если раньше оборотни вызывали скорее отвращение и желание выбросить их из жизни, как нечто нечистое, то теперь в собравшихся вспыхнуло чувство, прежде им неведомое, имя которому — ненависть. Девушка почувствовала, как изменилась атмосфера в доме Васата. Ведь поначалу в нем собрались, в общем-то, случайные сферолюды, для которых вся эта секретность, перекрестные проверки были не более чем игра, теперь же они на глазах превращались в бойцов, готовых отразить агрессию.

— Скорее всего, никакой коррекции метеоритных орбит оборотни не планируют. Они собираются нанести удар с помощью черных кораблей. К счастью, у нас есть оружие, способное предотвратить эту катастрофу, — продолжала она. — Кастор и Поллукс уже занимаются наращиванием мощности парализаторов. С их помощью мы можем обезвредить экипажи этих кораблей.

Присутствующие уже не могли сдерживать обуревавшие их прежде незнакомые им эмоции:

— Правильно! Навсегда обезвредить! Чтобы не смели! — загомонили они.

— На каждой планете из списка Пропуса нужно создать ячейки сопротивления, — переждав бурю, сказала Мира. — Всех оснастить детекторами и парализаторами и требовать тщательного соблюдения секретности. Оборотни уже что-то подозревают, а если они проникнут в наши планы, все может сорваться. И тогда миллионы наших соплеменников ждет гибель, весь уклад нашей жизни будет разрушен, и над Звездной Сферой воцарится власть паразитов.

— Почему паразитов? — спросил Васат.

— Ах да, мы же вам не рассказали! — спохватилась девушка. — Ригель, поведай о своих приключениях.

Мальчик давно ждал, когда ему дадут слово, и теперь принялся излагать все, что случилось с ним, не упуская ни малейшей подробности. Как и на Оливии, в доме отца, здесь тоже внимательно выслушали его историю и поверили в нее, и поверили, но после слов Миры о том, что оборотни собираются взорвать планеты вместе с миллионами сферолюдов, присутствующих уже мало что могло поразить. Ригель почувствовал прохладное отношение слушателей к его рассказу, но не обиделся. Сейчас было не до удовлетворения мелкого тщеславия. Над Звездной Сферой нависла грозная опасность, и каждый должен забыть о несущественном, сосредоточившись на главном. Похожие мысли занимали и остальных. Несмотря на свой не слишком большой жизненный опыт, мальчик был уверен, что никогда еще не видел таких сосредоточенных лиц. И он чувствовал, что эти прежде совсем незнакомые сферолюды сейчас ему роднее близких.

Нет, конечно, не роднее. Мама, папа, дядя Кастор, пропавший братишка Мицар сейчас ему были дороги как никогда. И он готов был на все, лишь бы им ничего не угрожало. Вот покончим с оборотнями, решил Ригель, возьму черный корабль и отправлюсь искать братишку. Пока же надо было победить. Мальчик заинтересовался штуковиной, которую увидел в руках Васата, когда они с мамой и тетей Мирой прибыли на Альциору. Юноша охотно показал ему свое изобретение. Оказалось, что Васат не просто прикрепил детектор к парализатору, а вырастил оба этих устройства как единое целое. Ригеля восхитила находчивость юноши, и он попросил сделать такую «выручалочку» для себя и своих спутниц. Васат не только выполнил его просьбу, но и передал Мире, как главе маленькой разведгруппы, программный код для дальнейшего продуцирования гибридного оружия.

Договорившись о совместных действиях с альциорцами, разведгруппа отбыла на планету Тар, ту самую, до которой в первый раз не добрался Ригель. С ними отправился и Пропус, так как он мог беспрепятственно проникнуть в штаб Комитета. И вновь идея мальчика использовать черный корабль оправдала себя. Они достигли цели, не встретив других кораблей оборотней. Тар выглядел мрачной, холодной планетой. Освещенный тусклым белым карликом, этот мир от полюса до полюса был навечно скован льдами. И тем не менее жители Тара любили свою планету. Им нравились сверкающие в лучах крохотного, но яркого солнца уступы ледников, которые по ночам исполинскими зеркалами отражали радужные полотнища северных сияний. Они гордились знаменитыми на все скопление снежными садами — причудливыми образованиями, вырастающими каждое местное лето, когда температура воздуха незначительно повышалась. И хотя уровень жизни тарцев ни в чем не уступал тому, что поддерживался на других планетах Звездной Сферы, аборигены этого мира любили подчеркивать свою суровость и неприхотливость.

Черный корабль опустился в ледяной котловине, которую тарцы использовали как космодром. Прежде чем выйти наружу, разведчики облачились в длиннополые, с капюшонами, шубы из искусственного меха и обувь наподобие валенок. Несмотря на это облачение, прибывшие ощутили суровость местного климата, едва покинули борт корабля. Воздух был настолько холодным, словно состоял из роя ледышек, которые обжигали горло, не давая вдохнуть. К счастью, шубы умели создавать свой микроклимат, и проблема с дыханием была решена почти мгновенно. Однако немедленно выяснилась еще одна местная особенность. Тар был маленькой планетой с низкой гравитацией, которая в сочетании со льдом делала его поверхность невероятно скользкой. Именно поэтому обитавшие здесь сферолюды предпочитали передвигаться на коньках.

Глава седьмая

В пузырьке тепла и света

Вновь прибывших на коньки не ставили. Во-первых, далеко не все сферолюды умели на них кататься, а во-вторых, даже те, кто умел, должны были приноровиться к местным условиям. Поэтому, когда черный корабль вместе с разведгруппой сопротивления опустился в ледяной котловине космодрома, к нему приблизился причудливый аппарат, напоминающий крылатые сани. Прибывшие перебрались в его пассажирский салон, и аппарат стремительно заскользил по льду, направляясь к тоннелю в обрывистой стене котловины. На планете Тар, как и повсюду в Звездной Сфере, не было городов, но из-за более суровых, по сравнению с другими мирами, условий жизни тарцы предпочитали селиться поближе друг к другу. Их дома напоминали грозди винограда, прилепившегося к уступам ледников. В одном из таких домов-гроздей и жили участники сопротивления Ферак и Мекда.

Они были мужем и женой. И восприняли угрозу вторжения оборотней как весьма серьезную. Когда прибыли гости с Оливии, супруги сначала проверили детекторами каждого из них, а затем потребовали, чтобы проверили их самих. И лишь когда убедились, что все в порядке, пригласили прилетевших в свой дом. Мира кратко и по существу сообщила его хозяевам новости и передала программный код для изготовления парализатора. Настало время рассказать главную новость. Дело в том, что Тар входил в список планет, на которых якобы будет происходить так называемый праздник Ночи Большого Звездопада. Ферак и Мекда подтвердили, что их собственные биофантомы-«собеседники» и «собеседники» соседей рассказывают о том, что во время этого праздника с поверхности ледяной планеты будет наблюдаться особенно яркий фейерверк.

— Не хочется вас пугать, дорогие друзья, — подытожила Мира, — но есть опасение, что ваша планета — одна из тех, что запланированы оборотнями для уничтожения. Придется вам строить большую «выручалочку», как только Кастор и Поллукс разработают соответствующий программный код.

— Мы готовы построить ее, — заговорил Ферак, — но это же не портативный детектор и не ручной парализатор. Мощности бытовых синтезаторов может оказаться недостаточно.

— Вы правы, Ферак, — согласилась девушка. — Я уже тоже думала об этом. И знаете, что мне пришло в голову? Может, и не стоит создавать мощные «выручалочки» заново. Ведь давно созданы системы очистки планетных систем от астероидно-метеоритного мусора. Если их перепрограммировать на уничтожение черных кораблей, можно будет не возиться с выращиванием больших «выручалочек».

Эта идея была настолько блестящей, что Ригелю даже стало обидно, что не он до нее додумался. Однако не внести своего вклада в ее реализацию связной сопротивления не мог.

— Эти астероидные «выручалочки» все равно надо модернизировать, — веско произнес он. — Ведь перед тем как стрелять по кораблям, нужно проверить, есть ли на них оборотни.

— Мальчик прав, — откликнулся хозяин дома. — Определять цель только лишь по цвету корпуса было бы безрассудно. Следовательно, план действий следующий. Первое: нужно получить доступ к системам астероидно-метеоритной очистки. Второе: снабдить их детекторами зла, достаточно чувствительными, чтобы на значительном расстоянии можно было определить, есть ли на борту корабля оборотни.

— Об этих идеях нужно обязательно сообщить нашим ученым близнецам, — сказала Мира.

— Я сделаю это, — откликнулась жена Ферака.

— Отлично!

— А я отправлюсь на станцию, где установлена система очистки, — подхватил ее супруг.

— Мы с вами! — воскликнул Ригель.

— Кто-то должен будет облететь и другие планеты в списке Пропуса, — напомнила Мира.

— Вот я этим и займусь, — сказал Пропус. — А заодно и организую модернизирование астероидно-метеоритных установок в других планетных системах.

— Мне кажется, что сначала нам нужно попытаться модернизировать установку в нашей планетной системе, — сказал Ферак. — Тогда мы сможем получить необходимый программный код.

— Согласен, — кивнул Пропус.

— Тогда отправляемся немедленно! — вскочила Мира.

И гости, и хозяева с готовностью поднялись. К счастью, у хозяев дома было два корабля. И когда крылатые сани доставили всю компанию на космодром, на одном из этих кораблей Мекда отправилась на Оливию, чтобы известить Кастора и Поллукса о новом способе защиты планет скопления от вторжения. На втором Ферак и Пропус вылетели к установке очистки местной планетной системы, а Мира, Альхена и Ригель полетели следом за ними все на том же черном корабле Нембуса. Полет длился недолго. Система очистки была установлена на астероиде, что вращался по сильно вытянутой орбите вокруг местного светила. Атмосферы на астероиде не было, поэтому прибывшим пришлось воспользоваться скафандрами.

От посадочной площадки к зданию станции были протянуты специальные леера, за которые при передвижении по поверхности астероида приходилось цепляться. Собственное притяжение малого небесного тела было настолько ничтожным, что от неосторожного шага можно было улететь в открытое космическое пространство. Едва покинув корабли, прибывшие пристегивали специальные страховочные ремни к этим леерам, дабы обезопасить себя от собственных ошибок. У Ригеля, который, как и его спутники, тоже пристегнулся, возникло ощущение, что он движется не в горизонтальной плоскости, а лезет по канату вверх. Хорошо хоть, что он здесь почти ничего не весил, иначе это была бы та еще работенка. Неудивительно, что когда мальчик оказался в шлюзовой камере станции, то почувствовал невероятное облегчение.

Ригель никогда еще не бывал в здании, где действуют такие мощные установки. Все другие строения, которые он успел увидеть за свою жизнь, были уютными жилищами сферолюдов, пусть и устроенными порой самым причудливым образом. На станции же все было подчинено задаче выслеживания и уничтожения блуждающих небесных тел, которые могли нести потенциальную угрозу обитаемым мирам. Работали системы очистки в автоматическом режиме. Время от времени сюда прилетали сферолюды, которым интересно было заниматься контролем работы подобных установок. Сейчас здесь никого не было, но в ожидании гостей станция поддерживала все системы жизнеобеспечения в превосходном состоянии. Именно поэтому в этом крохотном, по сравнению с беспредельностью окружающей пустоты, пузырьке тепла, света и чистого воздуха было уютно, как в любом жилом доме Звездной Сферы.

Судя по тому, как уверенно вел себя на станции Ферак, он был здесь не впервые. Сами орудия, уничтожающие космический мусор, были установлены на скалах, которыми астероид ощетинился, словно морской еж. На станции находились центр управления и энергетическая установка. Ферак поколдовал с программным устройством, введя в систему поиска и слежения новый код. Осталась только одна проблема: как испытать модернизированное орудие? Нужен был настоящий оборотень в корабле, который бы приблизился к этой планетной системе, чтобы установка могла на него отреагировать. Конечно, можно было просто сидеть и ждать, покуда хотя бы один вражеский корабль проникнет в зону действия установленного на орудии детектора, но такой способ проверки нельзя было назвать надежным. А что, если модернизация не помогла? И здесь всех опять удивил Ригель.

— У нас есть не только настоящий корабль оборотней, — заявил он, — но и живой оборотень! Надо просто привезти его сюда и посмотреть, как наша космическая пушка на него отреагирует!

— У тебя на редкость светлая голова, мальчик, — одобрил его идею Ферак.

В ответ тот лишь горделиво вздернул нос. Этого никто не заметил, кроме Пропуса, который сказал:

— Кому-то из нас придется слетать на Оливию.

— Мне придется остаться здесь, — проговорил Ферак. — Я должен следить за установкой. Вдруг все-таки корабль оборотней объявится в системе. Но я готов уступить свой корабль.

— Нам нужно разделиться, — задумчиво проговорила Мира. — Двое полетят за оборотнем, а двое продолжат облет планет, подлежащих уничтожению, для организации новых ячеек сопротивления.

— Я полечу за оборотнем! — решительно заявил Ригель, которому надоели бесконечные разговоры взрослых и захотелось приключений.

— Осталось решить, кто отправится вместе с тобой, — строго сказала его мама, разумеется имея в виду себя.

— Я полечу с ним, — сказал Пропус. — Мы, двое мужчин, сумеем справиться с одним оборотнем.

— Без всякого сомнения, справитесь, — вздохнула Альхена.

— Решено, — сказала Мира, которую по молчаливому уговору признавали главной в их маленькой разведгруппе.

— Когда приблизитесь с оборотнем на борту, дайте о себе знать, — предупредил Ферак.

— Но ведь для этого придется воспользоваться открытой связью! — напомнил бдительный Ригель.

— Придется рискнуть. Да вы и не сообщайте ничего, что может выдать вас. Просто скажите: «Мы прибыли». А когда детектор установки подтвердит, что на вашем корабле есть оборотень, я отвечу: «Я рад».

Это было разумным аргументом. В пространстве тысячи кораблей, экипажи которых постоянно общаются со своими друзьями и между собой на поверхности планет. Так что короткое сообщение не вызовет у оборотней подозрения. Мало ли кто и куда прибыл! Короткое прощание. Пальцы, коснувшиеся щек. И два корабля разлетелись в разные стороны. Мальчик был вне себя от счастья — снова приключения. И снова реальная польза, которую он может принести сопротивлению. Не все же одни идеи подавать! Он и не заметил, что Пропус как-то странно на него поглядывает. А если бы даже и заметил, то вряд ли догадался посмотреть на индикаторное окошечко детектора зла, соединенного с «выручалочкой». Впрочем, до Оливии они долетели без приключений и сразу же направились к дому дяди Кастора. Дверь пропустила Ригеля, потому что узнала его, а вот Пропусу пришлось прошмыгнуть сразу за мальчиком.

Они обнаружили парализованного пленника, напоминающего громадного черного червяка. Пропус поднял его, взвалил на плечо и попытался вынести наружу, но дверное силовое поле не разомкнулось. Пришлось Ригелю встать в дверном проеме, чтобы проход был свободен. Наконец Пропус вытащил парализованного Нембуса из дома и погрузил его в корабль. Мальчик хотел бы, конечно, навестить отца, но нужно было спешить, и потому он не стал возражать, когда «дядя Пропус» поднял черный корабль и направил его в открытый космос. Уже в полете между ними произошел разговор, который мог бы дорого обойтись всей Звездной Сфере, не прояви Ригель мудрости, которая обычно свойственна сферолюдам, прожившим сотни лет.

— А ты хотел бы сам стрелять по черным кораблям? — задал Пропус с виду невинный вопрос.

Мальчик заподозрил подвох, но почувствовал, что собеседник ждет от него именно утвердительного ответа, и потому решил подыграть «дяде Пропусу».

— Еще как хочу! — с жаром откликнулся он.

Пропус радостно улыбнулся, полагая, что малыш заглотил наживку.

— Боюсь, что Ферак этого не позволит, — вздохнул Пропус.

— Да, но ведь есть и другие установки, — проговорил Ригель.

— Есть, — согласился его собеседник. — Хочешь, я отвезу тебя туда, где такая установка существует, но до нее еще никто из наших не добрался?

— Конечно хочу! — подхватил мальчик. — Отвезите меня туда, но сначала давайте поможем дяде Фераку оттестировать его установку.

По лицу «дяди Пропуса» было видно, что ему не нравится эта идея. Ригель заметил это и уже почти не сомневался, что имеет дело с оборотнем, который каким-то образом сумел обмануть детекторы зла, но старался не показать, что догадывается. Мальчик понял, что упомянутая «дядей Пропусом» установка по какой-то причине очень важна оборотням. И они почему-то хотят, чтобы из нее стрелял не кто-то из них, а он, Ригель, всецело преданный делу сопротивления. Следовательно, он обязан притвориться наивным малышом, которого можно переманить на свою сторону возможностью пострелять. Ну и пусть думают, что им это удалось. Главное, чтобы другие установки не были захвачены оборотнями. Дабы этого не случилось, нужно выведать у «дяди Пропуса» все его планы. И Ригель с наивной улыбкой, радостно хлопая ушами, поинтересовался:

— А мы сможем уничтожить все черные корабли оборотней?

— Сможем, — ответил оборотень, — если ударим по ним одновременно всеми установками.

— Ух ты! — искренне восхитился мальчик. — А как это сделать одновременно?

— Нужно синхронизировать запуск всех систем очистки. И сделать это должен будешь ты, Ригель.

— Почему я?

— Потому что установка, которой ты будешь командовать, нанесет главный удар по той точке пространства, откуда начнется вторжение. Всех черных кораблей тебе не поразить, но после твоих выстрелов станет понятно, сколько из них уцелеет и к каким мирам они направятся.

— Ага, я понял, — как послушный ребенок, кивнул Ригель. — Тогда я смогу послать сигнал командирам других установок, какое количество вражеских кораблей к ним движется.

— Верно. А также с какой скоростью и по каким траекториям они движутся.

— Вот здорово! Давайте скорее поможем дяде Фераку и отправимся к этой установке!

— Хорошо, — нехотя согласился «дядя Пропус». — Мы уже недалеко от планеты Тар.

— А можно я отправлю сообщение дяде Фераку?

— Можно, — разрешил оборотень. — Только не передавай ничего лишнего.

— Не буду! — пообещал мальчик.

Он боком подобрался к переборке, которая служила «стеной связи» на корабле, и как бы случайно бросил взгляд на индикатор своего детектора зла. Прозрачное окошечко было непроницаемо черным. Конечно, детектор мог реагировать на парализованного Нембуса, что лежал в трюме, но Ригель уже не сомневался, что дело не только в этом. Мальчик решил, что устроит «дяде Пропусу» решающую проверку, но не теперь. Сначала он должен добраться до той самой установки. Нет, сначала нужно сообщить дяде Фераку, что они прибыли. Ригель вызвал Ферака и, когда его серьезное лицо появилось на «стене связи», сообщил ему условленную фразу: «Мы прибыли». Мальчику очень хотелось добавить еще что-нибудь, но он боялся насторожить оборотня, который с фальшивой улыбкой наблюдал за ним. Через некоторое время Ферак передал кодовое: «Я рад».

— Ну вот, все у нас и получилось, — пробормотал «дядя Пропус».

— Теперь мы отправимся к той самой установке?

— Непременно. И мы очень надеемся, Ригель, что ты нас не подведешь.

Мальчику очень хотелось спросить, кто эти «мы» и каких это «нас» он не должен подвести, но он сдержался. Нельзя было выдать себя ни словом, ни жестом, ни взглядом. И потому Ригель сказал:

— Не подведу!

— Вот и замечательно, — кивнул оборотень и направил корабль в длительный перелет.

Звезды наплывали пламенными шарами и оставались позади. Ригель очень устал и проголодался, но крепился. Не хотел показывать свою слабость перед врагом, который, похоже, не испытывал ни голода, ни жажды. Однако через какое-то время «дядя Пропус» спохватился и сам предложил пообедать. Мальчик согласился, хотя и сделал вид, что ему не очень-то хочется есть. Наконец путешествие завершилось, и черный корабль повис в пространстве. С одного борта открывался вид на сияющую полусферу скопления, а с другого — на черную бездну с редкими вкраплениями далеких созвездий, что светились за пределами Звездной Сферы. Курс корабля лежал к протяженному поясу астероидов, вращающихся вокруг тусклого красного карлика, каких было немало на окраинах.

На одном из астероидов и ощетинилась излучателями станция очистки. Черный корабль опустился неподалеку от шлюза. Наступил момент решающей проверки. Ригель проворно влез в скафандр, загерметизировал шлем, поднял «выручалочку» и направил ее на оборотня. В глазах «дяди Пропуса» удивление сменилось пониманием, а понимание — гневом. Что-либо сказать он не успел. Мальчик нажал на активирующую клавишу, и оборотень превратился в черного червяка. Через мгновение Ригель уже пробирался к шлюзовой камере станции, оставив позади вражеский корабль с двумя парализованными чудовищами. Теперь ему предстояло внедрить программный код, который дал перед отлетом дядя Ферак, в управляющие механизмы системы очистки и ждать начала вторжения. На станции было пустынно и тихо, ибо все ее аппараты работали совершенно бесшумно. Мальчик снял скафандр и принялся за дело.

Он провозился дольше, чем предполагал, но это не имело значения. Главное, что дело сделано. Дабы оттестировать модернизированную установку, Ригель направил жерло одного из излучателей на долинку, где по-прежнему лежал черный корабль с двумя парализованными оборотнями. Индикаторное окошечко налилось чернотой. Теперь можно было не сомневаться, что ни один вражеский корабль не проскользнет мимо. На всякий случай мальчик настроил систему оповещения, которая сообщит о приближении подозрительных объектов громкими звуковыми и яркими световыми сигналами. Это Ригель сделал намеренно, потому что силы его были на исходе. Он уже и забыл, когда последний раз спал. Вся эта чехарда миров, светил, кораблей и станций совершенно вымотала его. Мальчик поужинал, хотя на быстро вращающемся астероиде рассвет, полдень и закат сменяли друг друга в течение нескольких часов, поэтому такие понятия, как завтрак, обед и ужин, были весьма условны, и лег спать.

Ригелю приснился хороший сон. Он видел, как на астероид опустился огромный, необыкновенной красоты космический корабль, который состоял из громадного вогнутого зеркала и тонкого шпиля с шарообразным отсеком на конце. Из этого отсека по длинной лестнице спустился Мицар в сопровождении красивой девочки и худого старика. Девочка на первый взгляд казалась обыкновенной, но было в ее облике нечто нездешнее, а вот продолговатая голова, заостренные уши и странные зрачки глаз старика явно выдавали его происхождение из мира, который находится далеко за пределами Звездной Сферы. Вся эта странная компания направились к станции, где их ждал Ригель. Как бы ни был мальчик рад видеть брата, он все же проверил всех троих детектором зла. Прозрачное окошечко осталось чистым. И тогда Ригель бросился к братишке, обнял его и пригласил всех к себе.

«Где ты был все это время? — спросил мальчик двоюродного брата. — Что с тобою случилось? И как ты сумел вернуться?»

«Меня похитили оборотни, — принялся отвечать Мицар. — Они отвезли меня на далекую планету, в небе которой только одно солнце, и заставили делать игрушки».

«Игрушки?! — удивился Ригель. — Для чего?»

«Это были красивые, но злые игрушки, — ответил братишка. — Они отвлекали жителей планеты от того, что творили на ней оборотни. Потом появилась Келли, — он показал на девочку. — Она помогла мне освободиться и познакомила с дядей Симуром. — Старик коротко поклонился. — Он совсем с другой планеты».

«И вы сели в этот корабль и прилетели?»

«Не просто сели! Мы его сами построили! — с гордостью ответил Мицар. — Он движется силой света! Это Келли придумала. А дядя Симур научил, как заставить свет толкать корабль вперед. Видишь это огромное зеркало?»

Ригель хотел сказать, что видит, но вдруг вспышка света ослепила его, и резкий неприятный звук вырвал из чудесного сна. Мальчик вскочил с постели и огляделся. Ни братишки, ни его удивительных спутников рядом не было. Вспыхивали аварийные светильники, и звучала сирена тревоги. Он кинулся в пультовую. Индикаторные окошки, которые биомеханизмы станции вырастили после перепрограммирования, налились зловещим черным цветом.

Глава восьмая

Не вызывая паники

Несмотря на то что немногочисленные группы сопротивления готовились к отражению атаки из космоса, подготовка к празднику Ночи Большого Звездопада шла своим чередом. Сферолюдов, которые привыкли развлекаться в одиночку или небольшими сообществами близких друзей, невероятно увлекала новая для них идея собраться многочисленными группами на двух десятках планет, принять участие в карнавале и других разнообразных шествиях, послушать и посмотреть выступления танцоров и певцов, полюбоваться произведениями художников и насладиться игрою актеров. Всех тех обитателей скопления, которые были склонны к искусству, увлекала возможность явить большому числу соплеменников плоды своего творческого труда. И поэтому праздник нельзя было отменить, нужно было лишь не допустить, чтобы он превратился в ужасающую катастрофу.

Именно над этим работали братья-близнецы. Со всей Звездной Сферы поступали к ним сведения о том, что делают оборотни и как нейтрализуют их деятельность группы сопротивления. Так как на передачу сведений с помощью связных, перемещающихся между мирами на кораблях или верхом на гиппокрылах, времени не оставалось, пришлось создать систему шифрованной связи. Теперь все, кто противостоял оборотням, получали необходимые сведения в режиме реального времени. Кастор и Поллукс устроили штаб сопротивления в своей лаборатории, где они продолжали работу над усовершенствованием средств обнаружения и нейтрализации космических паразитов. Через некоторое время пришло сообщение, что во всех двадцати планетных системах, куда оборотни запланировали вторжение, установки уничтожения космических объектов были модифицированы и возле каждой нес дежурство сферолюд из сопротивления.

Близнецов тревожила лишь пропажа Ригеля. Ферак сообщил, что мальчик с Пропусом помогли ему оттестировать установку и отбыли в неизвестном направлении. Черный корабль на вызовы не отвечал. Сама мысль о том, что его сын пропал, точно так же, как это случилось с племянником, выбивала Поллукса из колеи. Ученый опустил было руки, но, узнав об исчезновении мальчика, его супруга Альхена и ее подруга Мира сообщили, что не успокоятся, покуда не найдут Ригеля. Это поддерживало ученого. Свою жену он знал хорошо, да и ее подруга уже проявила себя как женщина, готовая к самым решительным действиям. Теперь можно было сосредоточиться на главном — полном разгроме флота вторжения оборотней.

В целом картина выглядела так. Двадцать планет из списка Пропуса были прикрыты модернизированными установками по уничтожению космического мусора. О том, что Пропус оказался оборотнем, участники сопротивления еще не знали. Хотя само бесследное исчезновение корабля, на борту которого они с Ригелем находились, уже вызывало подозрения. Не знало сопротивление и того, что подмена Пропуса произошла уже после того, как он передал свой список. Был момент на планете Тар, когда перед посадкой на корабли Пропус на какое-то время остался вне поля зрения остальных. Тогда-то он и был схвачен оборотнями и подменен. Не зная ничего этого, близнецы тем не менее решили прикрыть от внезапного нападения и другие миры скопления. Поэтому они и сосредоточились на том, чтобы переоборудовать все противометеоритные установки в Звездной Сфере и оставить там надежных сферолюдов.

Пока они занимались этим, Мекда, жена Ферака, которая доставила братьям сообщение от разведгруппы, чтобы не терять времени даром, решила подробнее изучить, что, собственно, запланировано так называемым Комитетом Большого Звездопада здесь, на Оливии. Из всех общественных зданий в Звездной Сфере сохранились только музеи, следовательно, какую-то активность можно было ожидать рядом с ними. Ближайший к лаборатории Кастора и Поллукса музей находился в Триксе, всего-то в трехстах милях южнее. Мекда нацепила крылья и отправилась в недолгий, по меркам скопления, полет. Спустя короткое время она достигла обширной долины, где среди цветущих зарослей виднелись белые развалины самого Трикса — когда-то крупнейшего города на планете. Не все здания бывшего города лежали в руинах. Как раз музеи составляли исключение.

Еще с высоты птичьего полета Мекда заметила, что на полянах, в которые превратились площади и улицы давно заброшенного поселения, полно народу, что было необычным для Звездной Сферы. Она спустилась с неба, повесила крылья на ветку ближайшего дерева и смешалась с толпой. На первый взгляд могло показаться, что праздник уже начался. Вокруг царило веселое оживление, то и дело раздавались взрывы смеха, а порою слышалось и пение. Присмотревшись, Мекда поняла, что все эти сферолюды — мужчины, женщины, дети и старики — пока что заняты лишь подготовкой к празднику. В руках у них мелькали рулоны то ли ткани, то ли бумаги; у некоторых были кисти и краски, музыкальные инструменты и какие-то необычно вычурные и пестрые одеяния, видимо театральные костюмы. За всю свою жизнь Мекда не видела ничего подобного и даже не слыхала о таком.

Впервые за десятки тысяч лет сферолюды действовали сообща, и это оказалось настолько приятным зрелищем, что женщина даже втихомолку прослезилась. Она бы с удовольствием присоединилась к всеобщему оживлению. Взяла бы краски и кисти, чтобы рисовать смешные рожицы на полотне праздничных балаганов, или примкнула к хору, который репетировал веселые песни, но Мекда была бойцом сопротивления и не могла забыть о своем долге. Женщина есть женщина. Она не стала обзаводиться тяжелым и громоздким парализатором, а, поколдовав немного с программным кодом, вырастила красивый и удобный костюм, который не только мог распознать присутствие оборотня, но и обездвижить его, стоило лишь коснуться паразита рукой.

И теперь Мекда бродила между сородичами, что с удовольствием готовились к празднеству, и выявляла оборотней. Это было горькое занятие. Ведь внешне оборотень ничем не отличался от обычного сферолюда, и встроенный в костюм индикатор зла, выглядевший как обыкновенная брошь с прозрачным камнем, то и дело чернел, когда рядом оказывались миленькая девчушка, солидного облика старик или глубоко сосредоточенный на своем занятии ребенок. Вернее, это были лишь маски «девчушки», «старика» или «ребенка», на самом деле все они представляли собой щупальца древнего сверхорганизма, протянутые в Звездную Сферу из неведомых глубин мироздания. И, обнаруживая их, Мекда не испытывала никаких чувств, кроме отвращения и желания отсекать эти щупальца.

Делать это посреди толпы полных энтузиазма сородичей женщина не могла. Внезапное, с точки зрения окружающих, превращение милых добродушных сферолюдов в червеобразное нечто могло вызвать панику, а Мекде так не хотелось испортить это всеобщее предвкушение праздника! И потому она лишь фиксировала лицо, вернее маску, каждого, кто оказывался оборотнем, ведь ее чудо-костюм имел множество функций. Так и бродила она среди толпы сферолюдов, перемешанных с оборотнями, иногда включаясь в общие дела, но не переставая выявлять чужаков. За день Мекда собрала информацию об очень многих оборотнях и отбыла с нею к лаборатории близнецов. Она опустилась возле лаборатории, когда дневное светило зашло за горизонт и в безоблачном небе воссияли разноцветные диски ночных светочей.

Кастор и Поллукс как раз закончили ночные труды и собирались ужинать. Появлению Мекды они весьма обрадовались. Все дружно сели за стол и принялись поглощать изумительно вкусные яства, которые биомеханизмы лаборатории заботливо синтезировали для сферолюдов. Мягко стрекотали насекомые, теплый ветерок залетал на террасу, где и был накрыт стол. Долина, зажатая между лесистыми холмами, понемногу засыпала. Мир и покой царили вокруг. Невозможно было поверить, что над всем этим нависла угроза, но сферолюды, которые сейчас сидели за столом, хотя и выглядели безмятежными, однако не могли позволить себе закрывать глаза на то, что происходило всего-то в трех сотнях миль от этой пересеченной разноцветными тенями долины. Наконец тарелки опустели, и, казалось, можно бы разойтись по спальням, которыми лаборатория уже успела обзавестись, но не время было спать.

— Хотелось бы узнать о результатах вашей разведки, Мекда, — обратился к соратнице Поллукс.

— В Триксе идет подготовка к празднику, — начала та. — В иное время можно было бы только порадоваться тому, что сферолюды со всего скопления, прежде незнакомые друг с другом, объединились ради общего дела, если бы не оборотни, которые затесались между ними.

— Скольких вы обнаружили? — уточнил Кастор.

— Тридцать особей, — ответила Мекда. — Сферолюдами их язык не поворачивается называть. Всех их я зафиксировала.

— Тридцать, — покачал головой Поллукс. — И это лишь на одном небольшом участке одной планеты из сотен тысяч.

— Не думаю, что они присутствуют в каждом мире скопления, — возразил ему брат. — Оливия входит в список Пропуса, именно поэтому они появились здесь.

— Как бы то ни было, после отражения нападения необходимо будет заняться очисткой от оборотней всей Звездной Сферы.

— Станет ли кто-нибудь заниматься этим после того, как минует непосредственная опасность?

— Я стану! — решительно заявила Мекда. — И готова буду посвятить этому остаток жизни.

— Полагаю, что и другие желающие найдутся, — откликнулся Поллукс, — но дело не только в этом. Необходимо всерьез заняться проблемами безопасности скопления. Слишком долго мы пребывали в безмятежности и едва не прозевали большую беду.

— Для создания общей системы безопасности безопасности, нужно реформировать наше сообщество одиночек, чтобы превратить его в единый социальный организм, — добавил Кастор. — И этим мы обязательно займемся сразу после победы.

К астероиду приближались вражеские корабли. В этом сомнений не было. Даже не успев толком проморгаться, Ригель занял кресло за главным пультом модифицированной противометеоритной установки. На контрольных экранах появились продолговатые силуэты быстро перемещающихся объектов. Размеры их были огромны, по сравнению с любым из них черный корабль Нембуса казался ягодной косточкой рядом с валуном. Сколько оборотней находилось на борту каждого такого корабля и каким оружием они обладали, можно было только гадать. Мальчик решил, что ему некогда ломать над этим голову, да и незачем. Он был часовым на страже скопления и должен открыть огонь по флоту вторжения. Более того, первоначальный план, когда предполагалось просто парализовать всех оборотней, входивших в состав экипажей, следовало признать не самым эффективным.

Не было никакой гарантии, что черные корабли, лишившись управления, не упадут на поверхность обитаемых планет или, что еще хуже, не нанесут удар в автоматическом режиме. Понимают ли это другие бойцы сопротивления, Ригель не знал, но для себя он решил, что будет уничтожать вражеский флот, покуда хватит сил. Однако спешить с этим было нельзя. Черные корабли оборотней находились еще на самых дальних окраинах Звездной Сферы. Чтобы использование противометеоритных пушек нанесло максимальный урон, нужно было подпустить врага поближе. Мальчик принял ионный душ и перекусил. Ничто не должно было отвлекать его от сражения. Чувствительные локаторы, снабженные детекторами зла, безошибочно нащупывали в беспредельном пространстве засевших в своих летающих крепостях паразитов, и потому на экранах рисовалась четкая картинка начинающегося вторжения.

Судя по ней, корабли входили в пределы Звездной Сферы не по широкому фронту, а только в одном направлении. Ригель не знал, с чем это связано. Он помнил, что об этом говорил «дядя Пропус», но можно ли доверять оборотню? На самом деле черные корабли паразитов сумели проникнуть только на том участке периметра скопления, где отец и дядя мальчика не успели установить фильтры зла. Если бы другие сферолюды относились к деятельности этих ученых с должным вниманием, у оборотней не было бы ни малейших шансов на то, чтобы развернуть свою подрывную деятельность на поверхности планет этой колоссальной звездной системы, не говоря уже о попытках уничтожить десятки густонаселенных миров.

Время шло. Флот вторжения втягивался в пределы Звездной Сферы, но момент для нанесения удара еще не настал. Мальчик не знал о том, что, как только он ввяжется в бой, его астероид тоже станет мишенью для врага. О войне он читал только в книжках, да и те были написаны авторами, которые знали о ней лишь понаслышке. Не понимал Ригель и того, что, предложив ему стать оператором противометеоритной установки, «дядя Пропус», по сути, обрек его на гибель, одновременно надеясь обеспечить безопасный проход своему флоту. Иными словами, оборотень не верил, что мальчик способен стать серьезной помехой вторжению. Паразитам, а вернее одному сверхпаразиту, разделенному на миллионы особей, такое понятие, как дети, было неведомо. Может быть, потому, что тот и сам не имел детства, если не считать личиночной стадии, которую он миновал миллиарды лет назад. Как бы там ни было, но вселенский паразит ошибался насчет Ригеля. И все-таки он попытался остановить мальчика до того, как флот оборотней оказался в радиусе поражения.

«Ригель, — произнес кто-то в голове юного стража. — Я хочу поговорить с тобой».

— Кто ты? — опешил мальчик.

«Я тот, о ком тебе рассказывал Хранитель Древа».

— Я помню, — насмешливо откликнулся Ригель. — Ты древняя тень жизни, космический паразит!

«Паразит, — горестно повторил голос. — По сравнению со мною вся жизнь во Вселенной — это скопище паразитов. Я существовал уже тогда, когда на месте шарового скопления, которое вы именуете Звездной Сферой, медленно вращалось облако холодного газа и космической пыли. Миллионы плодов успели завязаться, налиться соком, высохнуть и сорваться с ветвей Древа Жизни с момента моего рождения, и еще больше из них успеют пройти весь свой жизненный цикл, покуда прекратится мое существование».

— Если ты так долго живешь, должен был уже научиться не мешать жить другим, — пробурчал мальчик.

«Для поддержания жизни нужна энергия, — откликнулся сверхпаразит. — Чем дольше живешь, тем больше ее требуется. Ведь если ты заболеешь, то не задумываясь примешь лекарство, которое убьет мириады микробов! Разве тебя волнует их судьба?»

— Микробы — это низшая форма жизни.

«С твоей точки зрения — да! Однако сами они вряд ли так считают. Для них ты, Ригель, лишь среда обитания или в лучшем случае — организм-симбиот».

— Это не значит, что можно допустить, чтобы микробы взяли над сферолюдами власть, — твердо сказал Ригель.

Голос в его голове некоторое время молчал, но затем заговорил так тихо и вкрадчиво, словно зашелестел осыпающийся песок:

«Поверь, малыш, я та самая колония микробов, которая способна взять власть над любой расой Вселенной».

— Охотно верю, — хмыкнул мальчик. — Только здесь тебе не пройти. Я правильно понял, что ты пытаешься уговорить меня, чтобы я не стрелял по твоим кораблям?

Ригель не видел своего собеседника, но ему почему-то показалось, что тот улыбнулся.

«Не совсем так, — проговорил паразит. — Если тебе хочется стрелять — стреляй! Мне не больно».

— Я подумаю, — уклончиво сказал мальчик. — Я лишь одного не могу понять…

«Спрашивай», — разрешил его незримый собеседник.

— Спрашиваю. Зачем тебе это вторжение?

На станции царил полумрак — Ригель пожелал, чтобы света в пультовой было поменьше, поэтому не сразу заметил, как в одном углу сгустилась тень. А когда заметил, схватился за «выручалочку», но активировать ее не стал. Из тени выступил высокий мужчина с гладким, словно лакированным лицом. Заметив парализатор в руке мальчика, незнакомец поморщился. Ригель даже удивился, что столь неподвижное лицо способно на такие изменения. Мальчику почудилось, что оно сейчас осыплется, как яичная скорлупа, но этого не произошло. И все-таки Ригеля порадовала реакция чужака — значит, тот все же боится. Это открытие воодушевило юного стража скопления. Выходит, усилия сопротивления не напрасны: враг не просто уязвим — враг может испытывать страх. Страх перед болью.

— Я решил материализовать один из своих внешних эффекторов, — поспешно произнес оборотень, видимо стараясь загладить свою оплошность. — Так нам будет удобнее разговаривать.

— Ты обещал рассказать о том, зачем тебе вторжение в Звездную Сферу.

— Вторжение — это всего лишь побочный продукт вселенского процесса.

— Ничего себе побочный продукт, — покачал головой мальчик. — И что это за процесс?

— Прости, малыш, но ты можешь не понять его суть.

— Будь я глупенький ребенок, ты бы не стал со мною разговаривать.

— Я не думал, что мне придется давать тебе подробные разъяснения.

— Но тебе же что-то от меня нужно? — усмехнулся Ригель. — Не получив этих разъяснений, я больше ни о чем говорить с тобой не стану. Считай это детским любопытством. Итак, я жду ответа: что это за процесс, ради которого стоит погубить целые планеты с миллионами сферолюдов?

Широкая самодовольная улыбка исказила холеную физиономию оборотня.

— Планеты — это пустяк, — проговорил он. — В процессе моей жизнедеятельности иногда гибнут целые галактики!

— Ладно. Тогда зачем такой скользкой твари, как ты, гибель галактик?

— Меня не задевают оскорбления, малыш, — откликнулся оборотень. — Что касается твоего вопроса… Я уже сказал, что для поддержания жизни нужна энергия. Взрывая отдельные миры или целые системы, я, разумеется, трачу колоссальное количество энергии, а значит, должен восполнить ее потерю.

— А может, было бы проще не взрывать? — с холодной иронией осведомился Ригель, который все уже понял.

— Я перепробовал множество вариантов, — не заметил насмешки его собеседник. — Я пытался высасывать силу миров из энергетических каналов, которые проходят через ветви Древа и связывают между собой все его миры-плоды, старался переключить на себя жизненные излучения обитателей этих миров — все это доставляло множество хлопот. Наконец я понял, что самый надежный способ — взрывать планеты, звезды, галактики.

— Но ведь во Вселенной полным-полно мертвых миров, где не растет ни травинки, где нет даже любимых твоих микробов. Зачем же уничтожать живых?!

— Затем, что живые миры дают энергии в несколько раз больше, чем безжизненные.

— Все с тобой ясно! — отмахнулся мальчик. — Считай, что мы поговорили. Мне не нужны дохлые червяки на станции. Проваливай, пока цел. Вскоре твои корабли окажутся в зоне поражения, так что я буду очень занят.

— Не делай этого, Ригель!

— Почему?

— Они убьют тебя!

— Это мы еще посмотрим.

— Никто не узнает, что ты погиб здесь, малыш! — все еще пытался запугать его оборотень. — Ни мама, ни папа, ни дядя Кастор, ни твой двоюродный брат.

— Что тебе о нем известно?!

— Мои внешние эффекторы похитили Мицара и увезли на далекую планету, уровень цивилизации на которой крайне низок. Так что без моей помощи ни ему не вернуться, ни тебе его найти. Однако если ты сейчас сядешь в корабль, на котором прибыл сюда, я помогу тебе найти брата!

На мгновение в душе Ригеля шевельнулся червячок сомнения, но он задавил его в себе и, вытянув перед собой руку с «выручалочкой», нажал на гашетку.

Глава девятая

Пушки, ядра и порох

Оборотень умолк на полуслове. Ригель даже не взглянул на то, во что тот превратился. Времени у него было в обрез. С пульта все настойчивее доносился сигнал тревоги. Вражеские корабли вот-вот должны были войти в зону максимально эффективного поражения. Однако у стрелка еще была минутка подготовиться к неизбежному. Конечно, оборотень мог и солгать, дабы напугать юного бойца сопротивления, заставить его отказаться от борьбы, пропустить флот уничтожения вглубь скопления беспрепятственно, но мальчик понимал, что вселенский паразит прав: как только он первым нанесет удар, черные корабли откроют ответный огонь. И уж если они способны уничтожать планеты, то от крохотного астероида вместе с его противометеоритной установкой и малышом, ею управляющим, не останется даже пыли.

Взрослые сферолюды не интересовались прошлым, за исключением, конечно, историков. Темные века, полные войн, восстаний и прочих кровавых преступлений, казались им пережитком, проявлением звериных инстинктов, доставшихся в наследство от предразумной стадии эволюции. Дети, особенно мальчишки, иначе относились к минувшим столетиям. Им казалось, что жизнь предков состояла из непрерывных приключений, которые требовали мужества и несгибаемой воли. Кто из юных сферолюдов не мечтал быть полководцем, пиратом или капитаном древнего космического корабля на реактивной тяге? Ригель зачитывался книжками о войне. Ему нравились истории о сражениях, осадах, марш-бросках и атаках. Мальчишечье сердце замирало от описаний невероятных подвигов, совершенных предками. Ригель спрашивал себя: сумеет ли он остаться один на один с превосходящими силами врага, прикрывая отход товарищей, выдержит ли допросы и пытки, оказавшись в руках палачей, не отступит ли, когда силы будут неравны?

И вот теперь настало время получить ответы на все эти вопросы — испытать себя в неравном бою, не отступиться и не предать. Жаль только, что никто не узнает, как он вел сражение и погиб. Мама, конечно, будет плакать, а папа — корить себя за то, что не уберег сына. Все это ерунда! Главное — нанести противнику максимальный урон и передать сообщение на остальные установки о количестве прорвавшихся черных кораблей. Остальное не его забота. Ригель представлял себя мальчишкой, о котором когда-то читал — тот остался на береговом бастионе один из всей батареи. У отчаянного сорванца была пушка, ядра и порох, но против него вела огонь целая эскадра. Огромные деревянные корабли под белыми парусами, кренясь на борт, разворачивались, чтобы единым залпом подавить сопротивление защитников крепости. И одному из последних ее защитников нужно было решить, по какому из них нанести удар, чтобы выстрел, быть может единственный, который он успеет сделать, не пропал даром. Ригель помнил, что отважный мальчишка сумел попасть в цейхгауз — пороховой погреб флагманского корабля. Взрыв не только в щепки разнес это судно, но и нарушил боевой порядок всей эскадры.

Вряд ли в эскадре черных кораблей был флагманский корабль. У паразитов не было лидера, ибо все они были единым существом. Следовательно, придется уничтожить все корабли подряд. Ригель опустился в кресло, переключил управление противометеоритной установкой на себя. Время вышло. Первый десяток черных кораблей оказался в зоне поражения. Мальчик поймал в перекрестие прицела ближайший из них и активировал пушку. Не было ни взрыва, ни даже выброса энергии — похожий на орех со сморщенной кожурой объект попросту исчез. Ригель не мешкая прицелился снова. Второй «орех» тоже исчез. Мальчик сделал третий выстрел, четвертый, пятый, шестой… Все десять кораблей вторжения из первого эшелона распались на атомы. Ответного удара не последовало, но радоваться пока было рано. Возможно, оборотни давали ему время одуматься, ведь потери их не беспокоили. Вернее, не ИХ, а ЕГО, ибо гигантский бессмертный сверхпаразит был один.

Передумывать Ригель не собирался, но и погибать не спешил. Он мучительно искал способ обезопасить себя, и ему пришла в голову недурная идея. Ведь спаренный с противометеоритной пушкой парализатор действовал лишь в радиусе охвата одной-единственной цели. А что, если расширить зону его действия, доведя ее до сферической формы? Конечно, упадет эффективность, но это не страшно. Пусть экипажи черных кораблей окажутся лишь частично парализованными, в любом случае они перестанут действовать сознательно, и тогда у юного стрелка появится шанс. Мальчик немедленно перенастроил установку, и это вскоре сказалось на движении атакующих кораблей. И хотя выглядело это так, что они мчатся по тем же самым траекториям, локаторы фиксировали нарастающие отклонения от прежнего курса.

Хаос в стройных рядах нападающих более чем устраивал Ригеля. Он принялся азартно выцеливать их одного за другим и хладнокровно истреблять. При этом юный стрелок старался, чтобы те черные корабли, которые находились на параллельных траекториях, продолжали свой неуправляемый полет, угрожающий им столкновением. Да и в процессе сближения две цели становились одной, что тоже облегчало их поражение. Мальчик так увлекся стрельбой по хаотично перемещающимся мишеням, что забыл о грозящей ему опасности. Происходящее перестало быть для него битвой, превратившись в игру. Он сидел в теплом светлом помещении в удобном кресле и нажатием кнопок стирал с экрана локатора одну метку за другой. Утрата бдительности едва не стоила ему жизни.

Далеко не все черные корабли вошли в зону обнаружения их детектором зла и уж тем более в сферу парализующего оборотней излучения. Ригель не учел, что имеет дело с весьма серьезным противником, который знает о нем больше, чем он сам о себе. И пока мальчишка яростно сжигал скорлупки с полупарализованными оборотнями внутри, несколько кораблей держались на безопасном расстоянии. Их экипажи не спешили нанести удар исподтишка, и вовсе не потому, что это подло. Смешно говорить о моральных препятствиях, когда дело касается вселенского паразита. Нет, оборотни выжидали удобного момента. Им мало было уничтожить мальчика, им нужно было парализовать всю оборону Звездной Сферы, о которой им было уже известно.

Ригель не подозревал об их планах. Охваченный эйфорией, он продолжал уничтожать вражеские корабли, которых вроде не становилось меньше. Между тем сферическая защита, придуманная мальчиком, себя оправдывала. Для исполнения своего замысла оборотням требовалось высадиться на поверхность астероида, а вот этого они как раз сделать и не могли. Один из кораблей сунулся было, но потерял управление и врезался в астероид. Мальчик почувствовал это столкновение, потому что пол под его ногами заметно дрогнул, но отвлекаться на выяснение произошедшего было некогда. Остальных же сидевших в засаде оборотней эта катастрофа насторожила. Они поняли, что так просто к строптивому мальчишке не подобраться. Нужно было найти другой подход. В идеале — чтобы юный стрелок сам пропустил их к станции.

Да только как это сделать, если попытка прямого контакта провалилась и осуществляющий ее внешний эффектор был обездвижен? Сверхпаразиту не жалко было своих щупалец, он мог отращивать их в любых количествах. Утрата не то что одного, а целого миллиарда внешних эффекторов не могла остановить его на пути к достижению заветной цели. Самый древний из всех когда-либо существовавших организмов, тень жизни, он не испытывал ни голода, ни жажды, ни тоски, ни страха, ни любви, ни разочарования — он нуждался только в энергии, и все его существование было посвящено ее поиску. Не будучи разумным сам по себе, сверхпаразит обрел псевдоразумность, копируя эту способность у тех мыслящих существ, которыми любили притворяться его внешние эффекторы.

Нередко его поиски увенчивались успехом, особенно когда некому было ему противостоять. Сверхпаразит воровал энергию, что пронизывала плоды Древа Жизни, но заветной его мечтой было проникновение к самому Корню мироздания, к источнику, питающему миры. Однако само его существование оставалось под вопросом, не говоря уже о пути к нему. Не умея по-настоящему размышлять, сверхпаразит тыкался вслепую, стараясь ухватить одним махом максимальное количество энергии, полагая таким образом пробиться к ее главному источнику. И вот теперь он сделал ставку на овладение энергией ценой гибели миров Звездной Сферы. Для этого нужно было разрушить десятки обитаемых планет, погубить миллионы их разумных и неразумных обитателей, чтобы уже никто не мог воспрепятствовать уничтожению других небесных тел в этом звездном скоплении.

Но на пути осуществления этого грандиозного замысла, смешно сказать, стал какой-то мальчишка! Смышленый не по возрасту, это следовало признать. И стойкий. Сколько раз сверхпаразит посредством своих внешних эффекторов пытался сбить этого сорванца с панталыку, и ничего у него не вышло. Нужно было придумать еще что-то. Собственно, единственное, что умел вселенский паразит, — это притворяться. Каждое его щупальце было куклой-перчаткой, способной принимать любой облик, говорить любые слова и предпринимать любые действия. Нужно было только подобрать убедительный образ, который смог бы уговорить визави совершить тот или иной поступок. В частности, юный сферолюд Ригель должен увидеть или услышать кого-то, кому он поверит безоговорочно. И, перебрав всех близких мальчишки, сверхпаразит понял, кто это может быть. С кем мальчишка уж точно захочет перекинуться парой слов.

Сообщение о пропаже Ригеля застало Альхену на планете Соло. Они с Мирой облетели уже более двадцати миров, повсюду создавая ячейки сопротивления. Все двадцать миров из списка Пропуса были готовы к отражению агрессии. Более того, удалось установить контроль над противометеоритными установками в других планетных системах, в пресловутый список не входящих. Известие о том, что сын исчез, не выбило Альхену из колеи. Да и подруга помогла ей сохранить ясную голову. Прежде всего, они решили, что бессмысленно метаться по скоплению, в котором миллионы обитаемых планет и еще больше необитаемых. Чтобы поиски завершились успехом, нужно ограничить количество миров, подлежащих обследованию. Первым делом следовало исключить густонаселенные планеты. Если бы мальчик находился на одной из них, он бы уже дал о себе знать. Впрочем, то же самое оставалось верным и для менее населенных. При этом совсем уж необитаемые миры женщины исключили без всяких сомнений: на их поверхности нельзя было выжить без специально оборудованного помещения.

Проанализировав данные по степени обитаемости планетных систем Звездной Сферы, Альхена и Мира составили список больших и малых ненаселенных планет, где существовали сооружения, снабженные системами жизнеобеспечения. В список вошло больше сотни небесных тел. Конечно, это тоже было очень много, но сотня миров — это не миллион, и потому надежда на успешное завершение поисков возросла многократно. К тому же о беде Альхены и Поллукса узнали другие участники сопротивления, и многие из них немедля вызвались помочь в поисках бедового мальчишки. Это резко сократило количество миров, которые предстояло обследовать самим подругам. Они оставили себе самый трудный участок, расположенный на окраинах скопления. Главная трудность заключалась в протяженности этой области пространства.

Для поисков потерявшихся сферолюдов в Звездной Сфере издавна применялись особые устройства — биоискатели. Они были двух видов — неизбирательного и избирательного действия. Биоискатели первого типа реагировали на любые формы жизни, которые попадали в зону чувствительности прибора. Применялись они, как правило, для обследования планет и других небесных тел, где не существовало местных форм жизни. Следовательно, если объект поиска является единственным живым организмом на этом небесном теле, то он будет обнаружен таким биоискателем. Устройство второго типа было настроено на генотип объекта поиска, то есть оно было способно обнаружить не просто некие формы жизни, а именно то самое существо, которое нужно найти. Именно таким биоискателем пытались обнаружить на Тризинии пропавшего много лет назад Мицара.

На борту корабля Альхены и Миры были установлены биоискатели обоих типов. Сам процесс поиска заключался в планомерном облете планет и астероидов, где Ригель мог находиться. Поиск велся автоматически. Если искомый объект попадет в радиус охвата излучения биоискателей, немедля раздастся сигнал тревоги. И все же женщины не смыкали глаз, посменно дежуря у корабельного пульта. За экранами проплывали каменистые, испещренные трещинами и кратерами, ощетинившиеся скалистыми пиками поверхности безжизненных миров. Выжженные излучением бесчисленных солнц, потерявшие воду и атмосферу, эти планеты и планетоиды либо никогда не имели собственных форм жизни, либо давно утратили их. В глубинных слоях почвы порою оказывались колонии бактерий экстремофилов, и тогда неизбирательный биоискатель реагировал. Поначалу обе женщины, заслышав сигнал, опрометью бросались к пульту, но со временем научились сдерживать свои порывы, потому что второй, избирательный биоискатель должен был подтвердить показания первого.

Мира понимала, что подруге приходится несладко. Она тоже переживала за судьбу Ригеля, но разве могут ее чувства сравниться с переживаниями матери? Дабы облегчить страдания Альхены, Мира старалась чаще дежурить возле пульта. Если ее подруга не спала в это время, то поддерживала связь с другими участниками поиска. По договоренности никто не называл во время сеансов связи мальчика по имени: чтобы сбить оборотней с толку, во время переговоров Ригеля именовали «Связной». Пока что радостной вести никто из поисковиков не сообщил, но радовало то, что сфера поиска сокращается.

Корабль Миры и Альхены приближался к одной из окраинных планетных систем. Центральным светилом здесь был красный карлик, его мертвенно-холодные лучи тускло озаряли десяток безжизненных планет и обширный пояс астероидов. В этой системе располагалось несколько объектов, где теоретически мог бы находиться мальчик. Дальше лежали только бесконечные пространства, что простирались за пределы Звездной Сферы. Изучением этих пространств занимались автоматические астрофизические обсерватории, которые время от времени посещались теми сферолюдами, кому было интересно происходящее за границами скопления. Поэтому каждая такая станция была снабжена жилым блоком, где поддерживалась оптимальная температура, атмосфера, пригодная для дыхания, и сохранялась возможность вырастить все необходимое для жизни. Если Связной и находился в этой планетной системе, он обязательно должен был быть в одном из таких жилых блоков. Если мальчика не окажется здесь, поиски придется переносить в другое полушарие Звездной Сферы.

Напрасно Мира думала, что подруга сможет спокойно спать, когда поиски ее сына войдут в решающую стадию. Альхена, конечно же, не спала. Освеженная ионным вихрем, она вошла в рубку корабля с подносом, на котором стоял кувшин с горячим тонизирующим напитком, две чашки и тарелка с бутербродами. Мира обрадовалась и подруге, и возможности перекусить. Она проголодалась, да и нервное напряжение росло с каждым мгновением. Под кораблем проплывали бесплодные равнины очередной планеты. Вскоре в зону обнаружения биоискателей должна была попасть астрофизическая обсерватория, и если Связной находится в ней, то должен будет раздаться тот самый долгожданный сигнал. Женщины старались не говорить об этом, боясь сглазить, но не ждать этого сигнала не могли. Когда обсерватория показалась под днищем корабля, подруги, не сговариваясь, отставили чашки и повернулись к пульту.

Сигнал раздался. Правда, по степени нарастания его сразу стало понятно, что в обсерватории из организмов есть только бактерии и биомеханизмы, которые условно тоже можно было считать живыми. Второй биоискатель молчаливо подтвердил, что мальчика под группой куполов, воздвигнутых на высокогорном плато, нет. Дальше искать на этой планете смысла не было. Мира допила то, что оставалось в ее чашке, и пересела к пульту. Совершенно неощутимо для своего экипажа корабль ускорился, сошел с орбиты безымянной планеты и направился к границам обширного пояса астероидов, на одном из которых располагалась станция очистки от метеоритного мусора. Если Ригеля не окажется и там, можно будет с чистой совестью покинуть планетную семью красного карлика и отправиться дальше.

Альхена встала, взяла поднос с опустевшим кувшином, чашками и тарелками, чтобы отнести на камбуз и там сбросить в утилизатор, но не успела она покинуть рубку, как раздался резкий сигнал тревоги. Женщина едва не выронила свою ношу, не глядя сунула поднос на столик, который корабль заботливо вырастил из покрытия пола. Сигнал поднялся на тон выше — это означало, что биоискатель неизбирательного типа зафиксировал присутствие во внешнем пространстве высокоразвитой формы жизни. И не одной! Сигнал на мгновение смолк, а затем повторился. Второй биоискатель пока молчал. Зато первый буквально надрывался. Получалось, что в ближайших кубических мега-метрах пространства находятся десятки, если не сотни живых организмов, и количество их только растет.

— Что это, Мира?! — растерянно выкрикнула мать Ригеля, совершенно сбитая с толку таким количеством сигналов неизбирательного биоискателя.

— А ты взгляни на детектор зла, — откликнулась та.

Альхена кинулась к пульту, выдохнула:

— Оборотни!

— Да, это вторжение.

— Что же нам делать?

— Думаю, драться!

— Согласна, но как?!

— Ну так мы же все равно летим к противометеоритной станции, вот и займем оборону.

— А если Ригель там?

— Посадим его в корабль и отправим к отцу.

— Надо связаться с сопротивлением!

— Это правильно! — одобрила решение подруги Мира. — Сообщи им, что «гости прибыли, начинаем прием собственными силами».

— Да, я помню кодовый сигнал, — пробормотала Альхена, поворачиваясь к «стене связи».

— Подожди! — остановила ее спутница. — Прежде подсчитаем количество «гостей».

— Да, это верно, — согласилась мать Ригеля.

Биоискатель неизбирательного типа вел подсчет обнаруженных организмов, неважно, были ли они бактериями или более сложно устроенными существами. Помимо общего количества, он указывал число форм жизни в соответствии с их биологической классификацией. Оборотней биоискатель однозначно определял как «высший паразит» и вел подсчет его внешних эффекторов, сгруппировав по месту пространственной дислокации. Иными словами, этот хитроумно устроенный прибор подсчитывал, сколько оборотней находится на борту каждого черного корабля. Сами того не подозревая, подруги получили доступ к бесценной разведывательной информации. И теперь они должны были ее не только принять, но и успеть передать, прежде чем противник обнаружит присутствие их корабля, который продолжал движение к заданной цели — к небольшому астероиду, на поверхности которого находилась противометеоритная установка.

Глава десятая

Злые игрушки

Огромный, необыкновенной красоты космический корабль опустился на астероид. Увидев его на экранах, Ригель не поверил собственным глазам. Именно такой он видел во сне! Корабль опирался на громадное вогнутое зеркало. Корпус его состоял из тонкого шпиля, а завершался шарообразным отсеком на конце. Из этого отсека по длинной лестнице спускались сферолюды или, во всяком случае, двуногие и двурукие существа в скафандрах. Сердце мальчика учащенно забилось. Неужели сон его начинает сбываться и на этом корабле прилетел двоюродный брат Мицар в сопровождении красивой девочки и худого старика? Девочка на первый взгляд покажется обыкновенной, но в ее облике обязательно будет нечто нездешнее. А продолговатая голова, заостренные уши и странные зрачки старика, конечно же, выдадут его происхождение из мира, который находится далеко за пределами Звездной Сферы.

И вся эта странная компания направится сейчас к станции, где их так ждет Ригель. Только вот ожидание ожиданием, а проверить их всех детектором зла не помешает. Мало ли! Вдруг это очередная уловка оборотней? Кстати, что-то их черные корабли все еще не стреляют, хотя по-прежнему врываются в скопление из неведомого далека. Думают его провести? Как бы не так! Мальчик перевел противометеоритную пушку в режим автоматического поиска и уничтожения целей. Теперь руки у него свободны, и он сможет заняться загадочными пришельцами. Он взял свою «выручалочку», снабженную детектором, чтобы сразу же и расправиться с прибывшими, если те все-таки окажутся внешними эффекторами вселенского паразита. Вооружившись таким образом, Ригель направился к шлюзу. В любом случае пришельцев с диковинного корабля сначала придется пустить внутрь.

Гости в скафандрах подошли к станции. Мальчик разблокировал внешний люк, не торопясь открывать внутренний. Прилетевшие должны были снять в шлюзе скафандры. Ригель наблюдал за ними через камеры наблюдения. Первым отвинтил шлем самый рослый из прилетевших. Ригель всмотрелся в него и вздрогнул. Да, это был не сферолюд. Заостренные уши, скулы с роговыми выростами. Когда гость приоткрыл рот, мальчик увидел две — сверху и снизу — ровные пластины вместо зубов. Следом сняла шлем девочка. Та с виду ничем не отличалась от любой другой девчонки Звездной Сферы. Теперь мальчик во все глаза наблюдал за тем, как отвинчивает гермошлем третий гость. Ригель уже забыл о своих подозрениях. Ему так хотелось, чтобы это оказался Мицар. И надежды его не были обмануты. В третьем скафандре в самом деле оказался двоюродный братишка.

Ригель включил переговорное устройство, связывающее внутренние помещения станции со шлюзом.

— Привет, Мицар! Ты откуда? — спросил он двоюродного брата, невольно повторяя сказанное во сне. — Что с тобою стряслось? Как ты сумел вернуться?

— На Тризинии меня схватили оборотни, — тоже почти как во сне откликнулся Мицар. — Отвезли на далекую планету. В ее небе светит лишь одно солнце. Там они заставили меня делать игрушки.

— Какие еще игрушки? — спросил Ригель. — Для кого?

— Какие?.. Красивые, но злые, — отвечал его двоюродный братишка. — Настолько злые, что они отвлекали жителей планеты от того, что происходит на ней, заставляя закрывать глаза на пакости оборотней.

— А потом появилась Келли, да? — подхватил Ригель. — И это она помогла тебе освободиться, а заодно познакомила с дядей Симуром, который совсем-совсем с другой планеты.

— Да, — удивленно протянул Мицар. — А откуда ты знаешь?

— Я знаю не только это. Я знаю, что потом вы сели в этот корабль и прилетели сюда. И не просто сели. Вы сами его построили. Верно? И, кстати, движется он силой света! Это Келли придумала, так ведь? А дядя Симур, конечно же, научил, как заставить свет толкать корабль вперед. Вот с помощью этого огромного зеркала.

— Ну, не все так просто, Ригель, — вмешалась девочка. — Корабль мы строили всем Полиглобом. Так называется наш город, который охватывает почти всю планету. Наши ученые провели множество расчетов и испытаний. Дядя Симур действительно многое нам подсказал, потому что он обладает знаниями разных миров.

— Красивая сказочка, — отмахнулся мальчик. — Только вы меня не убедили, оборотни. И знаете почему? Этот разговор я уже вел с вами во сне. А кто, кроме вас, может подсмотреть сны? Все, мне больше некогда с вами болтать. Внутрь я вас не пущу. Сидите в шлюзе. А мне воевать надо.

И, отключив связь, он вернулся к пульту управления противометеоритной пушкой. Автоматика автоматикой, а все же лучше вести бой самому. Тем более теперь, когда оборотням не удалось хитростью проникнуть на станцию. Самое горькое, что, если эти твари и в самом деле похитили братишку, вся эта история с девочкой Келли и дядей Симуром вполне могла оказаться правдой. Да вот только сами они вместе с Мицаром сейчас далеко отсюда и ничем помочь Ригелю не смогут. Ему бы принесло кого-нибудь, кто поближе. А то как-то не хочется погибать, так и не узнав, чем все закончится. Ригель снова переключил управление установкой на себя и принялся методично отстреливать вражеские корабли. Он так увлекся, что не заметил, как засияла «стена связи», на экране которой появилось… мамино лицо!

«Стена связи» работала в обе стороны, и потому Альхена сразу увидела сына. Он сидел в удобном кресле, откинувшись на спинку, и хладнокровно наводил перекрестие прицела на экране на точки радарной засветки. Когда Ригель нажимал клавишу на пульте, сигнал засветки исчезал. Даже будучи женщиной, Альхена поняла, что ее маленький сын ведет бой, уничтожая черные корабли оборотней, что вторглись в Звездную Сферу. Картинка на «стене» была мирной, но материнское сердце подсказывало, что сын в смертельной опасности. Ведь если вражеские корабли способны уничтожать обитаемые планеты, что им стоит смахнуть с лица Вселенной крохотный астероид вместе со станцией и ее маленьким обитателем, отважным бойцом, преградившем путь вторжению оборотней. «Кровиночка моя, — нежно подумала Альхена. — Боец. Защитник…»

— Внимание, подруга! — окликнула ее Мира. — Если верить приборам, появление из внешнего пространства новых кораблей противника больше не фиксируется.

— Сколько удалось насчитать?

— Двести девяносто, двести восемьдесят девять, двести восемьдесят восемь… Их становится только меньше!

— Это Ригель, — выдохнула Альхена. — Мой мальчик. Он уничтожает корабли оборотней, и неизвестно, сколько уже успел взорвать.

— И сколько еще продержится, — пробурчала под нос ее подруга.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что нашего героя пора вытаскивать, покуда оборотни не открыли по нему огонь.

— Сама понимаешь, я готова за это жизнь отдать, — вздохнула Альхена. — Только как это сделать?

— Очень просто! — откликнулась Мира. — Садимся на астероид и забираем его. Пусть только наденет скафандр и выйдет со станции.

— Поняла тебя.

И Альхена обратилась к сыну, который все еще не замечал, что «стена связи» активизировалась:

— Сынок, подойди к «стене»!

Было видно, как Ригель с удивлением обернулся. Заметил маму и бросился к «стене связи».

— Мама! — крикнул он. — Как ты меня нашла?

— С трудом, — честно призналась женщина. — Ты молодец. Самый настоящий герой.

— Да ну, какой я герой! — отмахнулся мальчик. — Кораблей пятьдесят спалил, не больше. Вон их еще почти триста штук осталось.

— И хватит с тебя! — строго сказала Альхена. — Здесь становится слишком опасно. Мы тебя заберем.

— Так ты рядом?

— Да! Надевай скафандр и выходи на поверхность.

— Мама, это неправильно, — насупился Ригель. — Двести шестьдесят вражеских кораблей прорвались внутрь скопления. Их нельзя отпускать!

— Ригель, это неразумно, — принялась увещевать его мама. — Они могут уничтожить тебя в одно мгновение и спокойно продолжать путь. А заодно и нас с тетей Мирой. Ведь мы уже здесь.

— Да, — понурился мальчик. — Я не могу допустить, чтобы вы с тетей Мирой погибли. Я выхожу. Только вы тоже выйдите ко мне навстречу.

— Хорошо! — согласилась Альхена. — Так и сделаем.

Она поняла, что сын осторожничает и хочет проверить их с Мирой детектором зла, прежде чем поднимется на борт корабля, что, между прочим, совершенно правильно. От оборотней можно ожидать любого коварства. Как ни горько это осознавать, но и самого Ригеля придется проверить. Даже несмотря на то что биоискатель избирательного действия подтвердил, что ее сынок находится на станции. Так что, если тот, кто выйдет навстречу, все-таки окажется оборотнем, придется искать мальчика самостоятельно. Альхена кивнула подруге, которая все слышала, и они принялись облачаться в скафандры. Тем временем их корабль прикоснулся к поверхности астероида. Полноценной посадкой назвать это было нельзя, слишком уж ничтожна сила тяжести на столь малом небесном теле. Вооружившись «выручалочками», обе женщины покинули корабль.

Ригель снова переключил управление противометеоритной установкой на автоматику. Облачился в скафандр, взял «выручалочку» наперевес и вышел в шлюзовую камеру. Он был настороже, ведь «гости» все еще оставались в шлюзе, но не обнаружил никого. Это и обрадовало, и огорчило мальчика. Обрадовало потому, что вселенский паразит все-таки убрал свои щупальца подальше и не пришлось превращать существо, выглядевшее как его двоюродный брат, в черное бесформенное нечто. А огорчило потому, что глубоко внутри него все еще тлела искорка надежды, что Мицар с друзьями и впрямь к нему прилетели. Что ж, значит, их встреча — это дело будущего. А пока что надо покончить с вторжением оборотней. Ригель загерметизировал шлем и откачал из шлюза воздух. Спустя недолгое время мальчик был уже под открытым небом своей маленькой планеты.

Корабль, на котором, видимо, прилетели мама и тетя Мира, лежал неподалеку. А вот чудесный звездолет с куполообразным зеркалом и шпилем исчез. Конечно же, это была лишь иллюзия, созданная сверхпаразитом.

А жаль. Было бы неплохо отправиться на таком корабле на поиски братишки. Ригель увидел две фигуры в скафандрах, что пробирались к нему, цепляясь за леер, натянутый между котловиной, предназначенной для швартовки кораблей, и станцией очистки планетной системы от метеоритов. Мальчик двинулся им навстречу, держа «выручалочку» наготове. Астероиды лишены атмосферы, и звуков на них не слышно. Поэтому Ригель и те, кто двигался ему навстречу, не услышали взрыва, который разнес противометеоритную установку и саму станцию в пыль. Удар, нанесенный одним из черных кораблей, расколол крохотную планетку на множество обломков, и все три сферолюда оказались выброшенными в открытое пространство.

Праздник Большого Звездопада начался. Об этом сообщили жителям Звездной Сферы все «собеседники». Кроме того, биотехносфера планет скопления извещала о начале грандиозного фестиваля самыми причудливыми способами — от рисунка, в который складывались облака в небе, до надписей из светлячков и танцующих бабочек. Всюду, где планировались маскарады, карнавальные шествия, выступления артистов, различные шуточные состязания и прочие зрелища, скапливались сотни сферолюдов. Среди них были оборотни, о чем стало известно бойцам сопротивления. Последние готовы были в момент начала фейерверка применить «выручалочки», дабы парализовать противника. В полной боевой готовности находились и противометеоритные установки. Внешним эффекторам сверхпаразита не удалось захватить ни одну из них.

Штабом отражения агрессии извне стала лаборатория близнецов. Сюда по шифрованным каналам стекалась вся информация о так называемом празднике. Здесь же было получено сообщение от разведгруппы Альхены и Миры о количестве прорвавшихся в пределы скопления черных кораблей. После чего связь с обеими женщинами пропала. Узнав об этом, Поллукс помрачнел. Сначала куда-то запропастился сын, теперь жена. Ему не хотелось думать о том, что они стали жертвами оборотней. Да и нельзя было об этом думать сейчас. Для начала требовалось сокрушить врага, а уж потом пускаться на розыски своих близких. Ведь если не спасти Звездную Сферу, рухнет весь привычный мир. Вторжение оборотней красноречиво доказало, что цивилизация сферолюдов весьма уязвима. И после победы придется полностью перестраивать ее основы.

Среди лавины событий совершенно необъяснимым могло показаться одно странное происшествие. Гиппокрыл Арк, который скучал без своего маленького седока, внезапно сорвался с места и канул в небе, насыщенном сиянием разноцветных солнц. Узнав об этом, Поллукс лишь горестно вздохнул — все, кроме брата, покинули его — и вернулся к более насущным проблемам. От окраины скопления к внутренним мирам неумолимо двигался флот вторжения. Разведчицы сообщили о прорыве двухсот шестидесяти черных кораблей. Выходит, изначально их было больше? Кто же уничтожил остальные? Ответа пока не было. Те участники сопротивления, которые занимались астрономией, взяли на себя роль наблюдателей-корректировщиков. Благо в Звездной Сфере действовала широкая сеть автоматических обсерваторий.

Именно эти наблюдатели и сообщили, что флот разделился на двадцать частей. К каждой планете, обреченной вселенским сверхпаразитом на уничтожение, направилось по тринадцать кораблей. Приближалась кульминация праздника. Миллионы жителей и гостей двадцати миров с нетерпением поглядывали в темнеющие небеса, ожидая обещанного фейерверка. К счастью, большинство из них и не подозревало, что, по замыслу оборотней, вернее вселенского червя, подтачивающего Корни Древа Жизни, этим фейерверком должны были стать сами ни в чем не повинные сферолюды. Судя по тому, как двести шестьдесят кораблей, даже разойдясь по разным траекториям, сохраняют полную синхронность движения, и удар по планетам они собирались нанести одновременно. Следовательно, и противометеоритные пушки сопротивления не должны были мешкать ни секунды.

Кастор взялся вычислить время нанесения удара, дабы синхронизировать его с часами каждой планеты, и на «стенах связи», через которые шла зашифрованная информация, появились бегущие цифры, ведущие обратный отсчет. Когда на всех «стенах» станций с противометеоритными установками этот отсчет завершится, в пределах скопления не должно будет остаться ни одного вражеского корабля. В противном случае в нем не останется всех двадцати назначенных на заклание миров вместе со всеми живущими на них мыслящими и чувствующими существами. И вот наступил режим тишины. Бойцы сопротивления припали к прицелам противометеоритных пушек и, когда обратный отсчет дошел до числа 13, в первый раз нажали на гашетку.

Мужчины не отрывали взглядов от контрольных приборов и «стен связи». Лица их были строги и сосредоточенны. Единственная женщина в штабе, Мекда, поняла, что не может оставаться сейчас в четырех стенах. Она вышла из лаборатории и легла на сырую от росы траву, пристально глядя в ночное небо. Где-то там, за пультом противометеоритной пушки, замер сейчас ее муж Ферак. Небо над Оливией даже ночью полно света, миллионы солнц Звездной Сферы не гаснут на нем. И поэтому фейерверк выглядел горстью бледных снежинок, брошенных вверх. Мекда шевелила губами, считая: «Один… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь… девять… десять… одиннадцать… двенадцать…» И, недосчитав, она увидела крылатый силуэт гиппокрыла с тремя всадниками на спине.

Эпилог

В холодном беспросветном пространстве плывут безжизненные каменные шары. Некоторые из них еще сохраняют подобие атмосферы. А некоторые не утратили даже водоемов и растительности. Если эти чахлые кустики, что ютятся в расщелинах скал, можно назвать растениями… Порою среди каменистых, испещренных трещинами и кратерами равнин можно разглядеть руины величественных городов и ржавые остовы машин, но чаще всего не видно ни малейших следов того, что когда-то в этих мирах обитали, страдали и строили мыслящие существа.

Странствующие миры настолько мертвы, что если лучи одного из бесчисленных солнц и скользят порой по их выдубленной окостеневшей шкуре, то не пробуждают к жизни ни одного цветка, не отражаются ни в чьих глазах, даже самых равнодушных. Согреваемые случайными встречными светилами миры наполняются лишь миражами прежней жизни, и тогда кажется, что на берега вновь набегают морские валы, облетает осенняя листва, грозовые разряды трепещут среди туч, но увы, это лишь волны зноя колеблются над песками бескрайних пустынь, создавая иллюзию, что не все еще здесь погибло.

Да, каждый мир подобен яблоку на ветвях Древа Жизни. Сначала образуется завязь — плотный узел материи, пронизанной творческой энергией будущей жизни. Завязь превращается в бутон, лепестки которого свернуты настолько туго, что нельзя отогнуть ни единого лепестка, не рискуя погубить весь цветок. Потом бутон раскрывается. Вся мощь созидания, все возможности, все озарения, которые когда-либо постигнут обитателей этого мира, высвобождаются в мгновенном всплеске. Начинают распеваться первые голоса, настраиваться первые струны, расправляться первые крылья.

Идут годы, и лепестки цветка безболезненно опадают, кружась в беззвучных потоках звездного ветра. Мир-бутон медленно, но верно превращается в мир-плод, наливаясь зрелыми силами. Бессознательная творческая энергия эволюции отливается в звонкую последовательность логической мысли. Возникают, достигают расцвета и угасают великие культуры. Обитатели мира слепо, на ощупь выбирают свой путь — совершенствовать ли им механизмы, достигая все более причудливых сочетаний металла, огня и камня, или следовать за природой, полагаясь на ее неизреченную мудрость.

Какой бы путь ни выбрали обитатели мира-плода, каждый из них обречен миновать период расцвета и зрелости, неизбежно приближаясь к упадку и гибели. Исчерпав жизненные соки, мякоть плода ссыхается и черствеет. Умирающий мир некоторое, порой весьма продолжительное время еще остается на ветви Древа Жизни, но потом удерживающая его плодоножка пересыхает, мир, от которого уже осталась одна сухая бугристая косточка, срывается в бескрайнее пространство и начинает скитаться по нему среди роя себе подобных.

Если бы это скитание продолжалось вечно, вскоре все свободное пространство Вселенной было бы загромождено мертвыми мирами, но Хранитель Древа Жизни позаботился, чтобы этого не произошло. Навстречу рою погибших планет из непроницаемой мглы пылевых облаков выплывают мегавеликаны, рост которых измеряется космическими расстояниями, они вылавливают ссохшиеся косточки безжизненных миров горстями и складывают их в угольно-черные мешки из темной материи. Однако на этом путь омертвевших миров-плодов не заканчивается, ибо мегавеликаны по воле Хранителя, пославшего их, вновь высевают семена Жизни, щедро насыщая их ЭНЕРГИЕЙ ДУШИ. И от того, что вызревает в душе каждого обитателя Вселенной, зависит, какими станут эти БУДУЩИЕ МИРЫ.

Так может, стоит задуматься?

Примечания

1

Имеется в виду тип верхней одежды, какую в нашем мире носили военные.

Content

Алексей Мошков
Энергия души

Пролог

Часть первая Древо великана

Глава первая Внутри погибшего гиганта

Глава вторая Обреченный на одиночество

Глава третья До встречи!

Глава четвертая Невежественное упрощение

Глава пятая Zvezda, galaktika, energia

Глава шестая Все, о чем ты мечтал

Глава седьмая Похищение

Глава восьмая Как кровь из раны

Глава девятая Мое имя Симур

Глава десятая Восстание черных кораблей

Часть вторая «Люди кремния»

Глава первая От стеклянного дворца до вокзала снов

Глава вторая Жуткий посетитель

Глава третья Келли-разведчица

Глава четвертая Все вы — оборотни

Глава пятая Предатель подполья

Глава шестая Дерзкое «ограбление»

Глава седьмая Человек на обломке плиты

Глава восьмая Верный способ

Глава девятая Его глаза сияют

Глава десятая Парализованный кадуцетром

Часть третья Ночь большого звездопада

Глава первая Когда шалость оборачивается бедой

Глава вторая Заката больше нет

Глава третья Как отличить добро от зла

Глава четвертая Чужой

Глава пятая Верхом на гиппокрыле

Глава шестая Опасайся черных кораблей!

Глава седьмая В пузырьке тепла и света

Глава восьмая Не вызывая паники

Глава девятая Пушки, ядра и порох

Глава десятая Злые игрушки

Эпилог

Примечания