Валерий Иванович Елманов

Серый ангел

* * *

© Елманов В., 2022

© ИК «Крылов», 2023

Пролог

Голицын. Окончание затишья

Я как в воду глядел – интуиция не подвела и затишье, образовавшееся после взятия Москвы, действительно вскоре закончилось. Впрочем, для меня самого оно и без того было, мягко говоря, относительным.

Помимо затеянной ликвидации Хитровки меня всё время отвлекали по разнообразным вопросам, то есть кроме своих дел хватало и «чужих». В кавычках, разумеется, поскольку ну какие они чужие?

К примеру, не раз приходилось помогать тому же Герарди, который чуть ли не через день захаживал ко мне «посоветоваться». Это он так деликатно выражался, хотя на самом деле требовалось найти выход из очередного щекотливого положения.

Например, как быть с оружием? Его в Москве расплодилось видимо невидимо. С одной стороны желательно провести его изъятие, причём подчистую, с другой – отродясь такого не делали в Российской империи. Во всяком случае касаемо револьверов и пистолетов. Чай, в свободной продаже находились. Да и с остальным… Устраивать повальные обыски в поисках мосинок, гранат и прочего нереально. А сами если сдадут, то одну винтовку из десяти. От силы.

Пришлось изобретать новые правила. В ходе совместного обсуждения пришли к выводу, что для активизации процесса нужен стимул. В смысле не только кнут, но и пряник. То бишь издать указ, что за всё сдаваемое оружие, кроме револьверов и пистолетов, обязательной сдаче не подлежавших, власти обязуются выплатить законопослушному населению денежку. Причем в золотом эквиваленте. К примеру, за каждую мосинку полуимпериал. Разумеется, стоила она на самом деле гораздо дороже, семнадцать довоенных полновесных рублей, но ведь и золотая пятёрка на дороге не валяется.

А дабы поторопить народ, пометить в том же указе, что оплата будет производиться только в ближайший месяц. Те же, кто не захочет сдать, при обнаружении такового после истечении срока, тоже получат, но штраф, а то и тюремный срок.

– Хватит ли денег, чтобы каждое ружьишко золотом оплачивать? – кисло осведомился Герарди.

– А мы эти денежки за счёт оставляемых у людей пистолетов и револьверов компенсируем, – нашёл я приемлемый выход и, недолго думая, предложил ввести для них не просто платную регистрацию, но двух видов.

Одну, разрешающую только хранение пистолета дома, чтобы хозяину было чем достойно встретить грабителей. Другую же, дающую право на ношение, сделать вдвое дороже. Причем заодно наложив на владельца дополнительные обязательства.

Дескать, защищать себя или нет от уличных налётчиков – его право, но прийти на помощь гражданам, подвергшимся такому нападению – его обязанность. А ещё он должен оказывать всяческое содействие правоохранительным органам, если они от него таковую потребуют. С нарушителя оных требований на первый раз немаленький штраф, на второй – такой же, но в трехкратном размере, на третий – в десятикратном и изъятие оружия.

Герарди осталось только головой удивлённо покрутить. Дескать, ловко закручено. И Москва вычищена окажется, и почти без убытка для казны. А вдобавок ещё и граждан в обязательные помощники полиции получится привлечь.

Но едва удавалось до конца разобраться с одним вопросом, возникал новый и на следующий день Борис Андреевич вновь представал пред моими ясными очами.

Не отставал от него Солоневич, который отчего-то в первые дни после взятия Москвы несколько загрустил. Причина выяснилась быстро. Оказалось, Иван Лукьянович решил, будто созданный в Оренбурге Агитационный комитет, главой которого он являлся, был создан исключительно на время военных действий, а потому доживает последние деньки.

Своими мыслями он поделился со мной. Услышав такое, я, не выдержав, расхохотался. Смеялся недолго, но от души, до слёз, настолько нелепым мне показалось его предположение.

Успокоившись, сказал:

– Нет уж, милок. И не мечтай. Комитет мы и впрямь наверное расформируем, но только для того, чтобы на его базе создать аналогичное министерство. Или постой. Тогда ты станешь подчиняться премьер-министру. Не пойдёт, – я потёр переносицу и выдал. – Пусть сохраняется прежнее наименование, дабы он по-прежнему оставался в ведении Регентского совета. А в нем – ну ты понял. Так что улизнуть не думай – буду тебя тиранить как и прежде.

Лицо Солоневича просветлело, но лишь на миг. Нахмурившись, он озадаченно протянул:

– Что и далее под вами ходить – так оно только в радость. Не заскучаешь. Одно невдомёк, Виталий Михайлович. Заниматься-то чем станем? Окончательная победа – вот-вот. Народ и так за государя. К чему людей сызнова той же кашей кормить?

– А ты слыхал поговорку: «брюхо старого добра не помнит»?

– Само собой.

– Она и агитации с пропагандой касается. Память у людей тоже время от времени освежать надо. Но ты не переживай – теперь тебе, как главному шеф-повару, помимо каши столько всяческих новых блюд готовить придётся – о-го-го. Так что первым делом ищи себе хороших поварят, чтоб могли и первое приготовить, и второе, и десерт.

– Без них управлюсь, – отмахнулся Иван.

– Пупок развяжется, – хмыкнул я. – А ты мне, брат Лукьяныч, нужен здоровёхонький и… с завязанным пупком. Да ты сам посуди…

Говорил я недолго, но расстарался, яркими сочными мазками нарисовав общие контуры предстоящих работ Комитета. В связи с многочисленными задачами, я наметил его резко расширить, введя кучу отделов. Разумеется, по делам печати, на особицу цензурный, а кроме того по делам кинематографии, военный, отдел пропаганды истории страны, религиозный и много прочих.

Словом, работы получалось выше крыши. Одна молодёжь чего стоила, про которую я тоже не забыл. Так и не созданный большевиками ВЛКСМ (не успели) – по моему мнению гениальная идея. Обязательно нужен похожий Союз, даже в названии. Разве вторую и третью буквы ликвидировать и пожалуйста: Всероссийский союз молодёжи.

И пионерию тоже внедрить в жизнь, притом вообще ничего не меняя. Жаль, я текста присяги не помню, сам-то лишь по рассказам старших с ним знаком, но ничего страшного – Лукьяныч заново сочинит. Разве октябрят можно не вводить. Или организовать нечто вроде скаутов, которых сделать кандидатами в пионеры. Разумеется, ритуалы изменить, традиции позже сами собой появятся, обязательно систему поощрений придумать. Словом, возни хватит.

Чем больше Солоневич слушал, тем лоб его всё сильнее покрывался испариной. Наконец, не выдержав, он взмолился:

– Виталий Михайлович, смилуйся! Тут не пупок – сам в три узла завяжешься, ан всё одно – и четверти не успеть.

– Потому и сказал про поиск поварят, – невозмутимо напомнил я. – И брать на посты начальников отделов лучше всего не чинуш-бюрократов, а людей творческих, из числа наиболее уважаемых в своей сфере. Так к Комитету доверия больше будет. А у подчиненных уважения к начальникам. Причем подлинного, то бишь внутреннего.

Помимо прочего порекомендовал назначать их не сразу, но с испытательным сроком. А то мало ли. Вдруг он как творческий человек – Великая личность, но как руководитель и организатор – не ахти. Пусть пару-тройку месяцев походят с приставкой и. о.

И ещё один совет подкинул. Мол, при назначении на партийность, тем паче бывшую, внимание обращать, но постольку-поскольку. То, что к нам прибился поэт Сергей Бехтеев, который убеждённый монархист, прекрасно. Но качество его стихов не стало бы хуже, если бы он он был республиканцем. Да пусть даже эсером. Словом, надо научиться отделять политические убеждения человека от его таланта и отталкиваться в первую очередь от последнего. Если он велик, то можно даже бывшего анархиста принять. А то и большевика.

– Уж их-то вовсе ни к чему, – угрюмо пробурчал Иван.

– К чему! Надо пользоваться тем, что есть, – отрезал я. – И вообще, лишь бы хорошо работал, пользу стране приносил, а сидя на кухне пусть ворчит и мечтает о новой революции…

Но видя, что Солоневич со мной не согласен, хотя и молчит, приобняв его за плечи, мягко пояснил:

– Пойми, Ваня. Это простые люди могут жить по правилам порядочности. А ты – государственный муж, которому такая роскошь недоступна. Сейчас империи для скорейшего восстановления крайне необходимо единение всех сил. Абсолютно всех. А чем достигается единство? Наличием общего врага и общей цели. С первым у страны полный порядок, даже с лихвой, одной немчуры за глаза, а вот с последним, точнее с путями к ней, разногласия. И самое простой способ их ликвидировать – не давая никому опомниться, включать всех в свои ряды. Пусть топают в общем строю – такое невольно сближает. А там, глядишь, свыкнутся. Посему и следует привлекать всех, даже если некоторые из них ранее запачкались. Лишь бы не в кровушке, а остальное – ерунда. К тому же, если поразмыслить, – добавил я, заговорщически понизив голос – мы отчасти тем же большевикам благодарны должны быть.

Иван изумлённо вытаращился на меня, решив, что ослышался.

– Да, да, – невозмутимо подтвердил я. – Ведь они, по сути, выполнили за нас всю грязную кровавую работу. Я про решительную расчистку общества и империи в целом. Суди сам. Благодаря их фанатичной ненависти к инакомыслящим мы сейчас можем позволить себе слегка ослабить гайки той же цензуре А ведь ослабили-то мы их, если разобраться, отнюдь не до конца и если б сами начали где-нибудь в шестнадцатом году закручивать их до нынешнего состояния, журналисты с редакторами облили бы нас грязью с ног до головы, обзывая тиранами, сатрапами, держимордами и диктаторами. Зато ныне мы выглядим поборниками демократии и свобод. И так во всём, что ни возьми, начиная с сурового отношения к преступности, ужесточения законов и предоставления широких прав полиции.

– Да уж. Представляю, как те же корреспонденты раскудахтались, если бы какую-то из партий пару лет назад объявили преступной и поставили вне закона. Причем с наказанием только за одно пребывание в ней вне зависимости от своих деяний. Шума и криков до небес. А ныне будто так и надо, – задумчиво протянул Солоневич.

– Вот, вот, – кивнул я. – Да и с земельным вопросом тоже целую вечность продолжали бы дискутировать. И не с ним одним. А главное, отношение народа к верховной власти сменилось. Причем радикально, с точностью до наоборот. Когда в последние годы было такое, чтоб любые слова царя воспринимались на «ура»?

– И не говорите. Сплошь и рядом охаивали, чтобы государь ни сказал, – негодующе поддакнул Иван. – Зато ныне… Но при чём тут большевики?

– Так оно тоже из-за них. Благодаря их воинствующей пошлости, беззастенчивой лжи, властолюбию и беспредельной жестокости, люди воочию увидели, какой может быть власть, до каких пределов бесстыдства и мерзости дойти. Потому царь и стал народным избавителем. Кому в голову придёт не слушаться мессии, который пришёл и изгнал дьявола?

– Впору тому же Ленину с Дзержинским и Троцким памятник поставить, – усмехнулся Солоневич.

– Напрасно иронизируешь, Ваня, – упрекнул я его. – Памятник, конечно, перебор, но после взятия Петрограда я, сколь есть моих сил, буду отстаивать, дабы оставили захоронение их вождей на Марсовом поле. Врагов надо уважать. Особенно когда они уже мёртвые.

Солоневич негодующе крякнул. Прошлось добавить, что и нашей власти будет от него немалая польза. Посадить в один из близлежащих домов хорошего фотографа и пусть фиксирует желающих возложить цветы на могилку. А рядышком наблюдателя с пачкой фотографий большевистского руководства. И подле дежурную группу захвата. Да, поначалу в основном подставные людишки цветочки возлагать станут. Но когда убедятся, что к таковым никаких репрессий со стороны полиции нет, то и сами потянутся. А далее дело техники: слежка, выявление конспиративных адресов и цап-царап.

– Ну ежели так, – неуверенно протянул Иван. – Дай-то бог.

– Он даст, – без тени улыбки заверил я. – Можешь не сомневаться, – и тут же пожалел о сказанном, поскольку Солоневич некоторое время молча смотрел на меня, словно видел впервые, но говорить ничего не стал. Лишь перекрестился и ушел.

Чтобы назавтра прийти вновь. За очередным советом.

Нет, моя помощь отнюдь не была своего рода манией величия. Я вовсе не считал, будто без меня не управятся, не догадаются, не сделают так, как надо и вообще всё мигом развалится и пойдёт вразнос.

Но мне казалось глупым заставлять людей ломать голову над вопросами, которые для того же Герарди или Солоневича внове, и ответа на них из опыта прошлой жизни почерпнуть не получится, как ни вороши в голове. У меня же он имелся, поскольку я воочию видел как их решают. Или, по крайней мере, с какой стороны к ним надо подходить. Причём так, чтобы не допустить серьёзных ошибок.

Разумеется, не в силу моего ума, а потому что пожил в другом мире, но так ли важна причина? Главное – я знаю. Так отчего бы не помочь?

И ещё одно. Они конечно и сами додумаются, но – со временем. А есть ли оно в запасе? Это лишь в пословице тот, кто спешит, лишь людей смешит. В жизни же порой с точностью до наоборот.

Самый наглядный пример – нынешняя ситуация в России. Два месяца и мы в Москве. Можно сказать, нахрапом взяли. Причём попутно и львиную часть всей страны. А дошли бы мы до Белокаменной вообще, выступи годом позже? Да что там годом – этой осенью? И если да, то какой ценой, какими потоками крови пришлось бы заплатить за этот путь. Множь нынешние потери на десять, а то и вовсе на сотню.

Так что в нашем случае впору иную присказку вспомнить – промедление смерти подобно. Точнее, многим смертям.

Взять к примеру появление у меня Герарди касаемо намечаемого народного шествия. Вроде бы опасаться нечего. Организаторы – самые что ни на есть почтеннейшие люди. Цель тоже вполне благопристойная – поблагодарить государя за освобождение города от кровожадных варваров. А там как знать. Мало ли кто в неё затешется, за всеми не уследишь. Ведь оружия у людей полно, ибо процесс его изъятия только пошёл.

Запрещать же её нельзя – хороший повод для затаившихся большевичков злобную сплетню про юного царя пустить. Мол, лицемером оказался, а на самом деле, к власти придя и в Кремле засев, к своему народу и выйти не соизволит, ответный поклон отдать не желает.

И как быть? Когда ещё сам Борис Андреевич додумается до несложных, в общем-то мер, могущих в немалой степени обезопасить Алексея от потенциальных террористов? Через месяц? Или через год? А толпа через три дня соберется.

Следовательно, надо помогать, благо, ответ в общих чертах известен. Дескать, нынче же вынесем на обсуждение Регентского совета специальный Указ по упорядочиванию такого рода шествий. В нём будет определено, что организаторы обязаны заранее внести заявку в городскую Думу о цели, времени и маршруте движения демонстрации, с пояснением, что необходимо оно исключительно для того, дабы власть смогла проявить заботу, придав им соответствующую охрану во избежание возможных беспорядков и нападения на безоружных людей.

А ниже будет упомянуто, что в силу военного положения, кое пока не отменено, любые митинги, демонстрации и шествия в центре города воспрещены. И перечень улиц, входящих в центральную часть города.

Завтра принятый Указ опубликуем, причём с развёрнутым комментарием. Мол, непонятно, зачем вообще нужны эти массовые шествия. Достаточно Новый завет вспомнить: «Вера без дел мертва есмь». Остаётся лишь чуть перефразировать, заменив первое слово на «благодарность». В смысле, делами свою признательность доказывать надо.

Делами.

А ежели будущая демонстрация окажется связана с насущными вопросами, которые не решаются вовсе или не так, как хотелось бы, тоже иной выход имеется. И опять-таки куда проще. Достаточно составить письменный список конкретных претензий и негативных фактов, которыми люди возмущены, и вручить его городским властям.

Получится куда эффективнее, а главное – гораздо быстрее. Ведь срок для рассмотрения таких прошений определен краткий – всего три дня. После чего народные представители смогут встретиться и потолковать с думцами, которые к тому времени успеют не только вникнуть в суть, а то и принять кое-какие меры для исправления. Равно как и дать разъяснения по поводу ещё не устранённого: когда и как намерены ликвидировать недостатки.

Ну а если имеются претензии непосредственно к самим городским властям, то в самые ближайшие дни как для членов Регентского совета, так и для самого государя будут определены дни и часы для приёма населения.

Или взять Солоневича. Ну откуда бедному журналисту знать масштабы этой самой агитационно-пропагандистской работы?! Ему и в голову не приходит, насколько она должна быть всеохватывающей. А ослаблять натиск на умы и сердца людей нельзя. Нынче упустил, недосмотрел – завтра расплачиваться придётся. И кто ведает, какую цену за недогляд платить придётся. Скорее всего, кровавую.

Вот и крутись, Виталька, как белка в колесе. Знай успевай лапками перебирать.

И всё-таки, несмотря на дикую загруженность, я назвал бы эти деньки затишьем.

Первыми каплями дождя, предвещающими грозу, стало прибытие возмущённых делегаций от жителей Тулы и Калуги. Понять их негодование было можно – при взятии городов чехословаки вели себя весьма бесцеремонно, деликатно говоря, позволив себе много лишнего.

Разумеется, не везде. У штабс-капитана Степанова – самого молодого из полковых командиров, после первых трёх расстрелянных мародёров народец поутих. То же самое произошло в полку подполковника Войцеховского, не побоявшегося самолично пристрелить парочку насильников. Полковнику Червинке и вовсе было легко наводить порядок среди соотечественников.

Увы, такими оказались далеко не все командиры. Некоторые смотрели на поведение своих подчинённых сквозь пальцы. А безнаказанность рождала новые преступления, куда хуже прежних.

Дальнейшее же поведение оставленных в городах чешских гарнизонов оправданий вовсе не имело. Кое-где дошло до того, что городом стали заправлять чешские комендатуры, ведя себя так, словно всё и вся зависит от них, а Советы никто и звать никак. Отсюда и возмущение людей.

Едва выслушав представителей, я понял – дело худо. Фитиль тлеет, и если срочно, немедленно, прямо сейчас не принять надлежащих мер, бабахнет так, что мало никому не покажется. И тогда уговорами отделаться не выйдет, придётся прибегать к репрессивным мерам.

Кому утихомиривать народ – на Регентском совете не обсуждалось. И без того понятно, «главноуговаривающему».

Отсутствовал я всего неделю. За это время мне вместе с прибывшими со мною следователями удалось ещё раз выслушать все жалобы, а особо провинившихся взять под стражу. Словом, наглядно продемонстрировать лояльность императорской власти к гражданскому населению. В довершение ко всему часть гарнизонных рот сняли, заменив подразделениями, привезёнными из Москвы.

Но выехать обратно пришлось досрочно, поскольку получил тревожную телеграмму: «Согласно доклада генерала Романовского, и не только его одного, ситуация в Царицыне и вообще на юге резко ухудшилась. Тчк. Ольга».

Едва её прочитав, я понял: громыхнуло. Причем раскатисто, басовито. Да как бы не над самой головой, ибо согласно нашему с Виленкиным и Герарди незатейливому условному коду фамилия Романовского подразумевала Николая Николаевича Младшего. Вот так, простенько и со вкусом, благо генерал такой имелся, а стало быть никаких подозрений текст вызвать не должен.

Прочие слова в коде тоже удручали. «Не только» означало, что к Младшему присоединились и прочие Романовы. А «резко» утверждало, что великие князья от слов перешли к решительным действиям.

Каким именно? Читай название города. Если бы, к примеру, они покатили бочку лично на меня, говорилось бы про Симбирск. Царицын же означал их давление на Регентский Совет. Притом не просто успешное, но и – вообще на юге – успешное сразу на нескольких направлениях.

С одной стороны их выступления следовало ожидать, ибо случилось то, что и должно случиться. Его просто не могло быть. Вот только в сроках я промахнулся, надеясь, что у меня имеется отсрочка. Оказалось же…

А ведь я старался как мог, изображая перед её императорским величеством, то бишь перед Марией Фёдоровной, равно как и перед прочими императорскими высочествами и просто высочествами эдакого простого парня. Словом, норовил всячески оттянуть неизбежный «бунт на корабле». Хотя бы ненадолго, до взятия Петрограда. Но увы, не удалось.

Да оно и понятно. Можно мимикрировать и втереться в доверие к самой оторванной шпане, можно превратиться в кого угодно. Но нельзя стать тем, кем ты не родился. И титул, имеющийся у меня ныне, роли не играет, ибо он получен, а не унаследован. Посему я был есть и останусь для Романовых чужим. Выскочкой.

И своим мне не стать. Никогда. Каких бы важных услуг ни оказал.

Тем более, в данном случае моя услуга скорее из разряда медвежьей. Да, да, ведь они твёрдо убеждены, что власть большевиков скоро и так бы пала. И тогда наступила бы реставрация. А во главе её кто? Правильно. Дедушка нынешнего императора Николай Николаевич Младший или двоюродный дядюшка Алексея Кирилл Владимирович. Оставшаяся парочка – родные братья вышепоименованных. Ах да, ещё про одного кандидата забыл, Александра Михайловича. У него и вовсе два в одном, ибо он не просто дедушка, но, по супруге своей, Ольге Александровне, родной тётке Алексея, ещё и дядюшка.

А тут я влез, семью Николая II спас. Да вдобавок корону на юного Алексея напялил. Экий пакостник!

Так что я для Романовых не просто чужак, но и враг.

Да, справедливости ради следует сказать, что не для всех. Есть тут пятеро иных, которые ко мне питают самые искренние тёплые чувства. Среди этой пятёрки один вообще мой воспитанник, а другая… Впрочем, насчёт неё промолчу. Словом, они – мои и всецело за меня.

Но обольщаться не стоит. Во-первых, помощи мне от них особой ждать нельзя – дети. Не по годам – по жизненному опыту. То есть полной картины происходящего они не видят. С ними самими ещё нянчиться и нянчиться.

Во-вторых они для всех остальных Романовых в силу своего необычного воспитания точно такие как и я. Только статусом из-за своего происхождения обладают несколько иным, повыше. Опять же и враги из них несерьёзные. Посему они скорее изгои.

Внезапно нахлынула усталость. Не та, что после трудового дня, когда напахался будь здоров, но глядишь на творение рук своих и радостно на душе. Тут иная, свинцовая, тягучая, тоскливая – весь день строил домище, а к вечеру глядь – замок-то на песке воздвигнут: покачиваются стены, скрипит что-то на крыше. Но хуже того, что и фундамент поплыл. А ты стоишь, как дурак, и понятия не имеешь, за что хвататься в первую очередь.

На миг даже некая паскудная мыслишка появилась вообще бросить всё. Устал, надоело. Ну сколько можно?!

Вот только нельзя мне. Да, я – чужак, но для этих, а не для России. А в ней ещё Марков и Шапошников, Каппель и Дроздовский, Слащёв и Деникин. Да разве одни вояки?! А Виленкин с братьями Солоневичами, Шавельский с отцом Питиримом, крестьянин Миленин и старый казак Мамай, не говоря о прочих, поверивших?

И для Лаймы с Людмилой эта страна тоже родная. А Осипенко за неё вообще жизнь отдал. И маленький корнет. И Коссиковский с Бояринцевым и Безобразовым, и прочие офицеры конвоя, земля им пухом. А сколько наших солдат на пути в Москву погибло, мир их праху?

Опять же детушки малые у меня на руках, которые в изгоях пребывают. С ними как быть? Случись что и после очередного мятежа или переворота – неважно – им первым достанется. По полной программе. Да, невиновным, так что с того? Наказывать-то станут кого попало, кто под руку первым подвернётся, ибо русский бунт и впрямь бессмысленный. И в живых сестричкам с братцем не бывать, поскольку бунт вдобавок ещё и беспощадный.

Словом, собирай, Виталька, остатки сил воедино, ибо труба зовёт. Причем выезжай немедленно, ибо имя старшей сестры Алексея в качестве подписи означало, чтобы я бросал всё и срочно возвращался в Москву. В литерном, то бишь без остановок.

Тем не менее теплилась в моей душе надежда, что Виленкин попросту перестраховался, так подписавшись. Как знать, вдруг возникшие вопросы лишь кажутся неразрешимыми, а на самом деле для меня, вооруженного кое-какими знаниями XXI века, пусть и не пустяковые, но вполне решаемые.

Тем более ухудшилась-то ситуация в Царицыне, то бишь в Регентском совете, а там у меня большинство. Разве с братьями Константиновичами отношения испорчены, но прочие-то никуда не делись.

Получалось, друг Абрамыч точно перестраховался. С этой уверенностью я и катил в Москву. Но увы…

Глава 1

Делёж чужого пирога

Вроде бы недолго Голицын отсутствовал, но сколь много перемен произошло за это время в столице…

Убедился в том Виталий ещё до въезда в неё. На последнем полустанке перед Москвой литерный, в котором он ехал, неожиданно остановился и в вагон зашёл Герарди. Позади Виленкин.

Они-то и рассказали Голицыну о произошедших переменах. И в первую очередь о глобальных изменениях в составе Регентского совета, куда разом включили аж пятерых Романовых. Причём все пятеро – апапá, как выразился Виленкин, то бишь дедушки Алексея: Николай Николаевич с братом Петром, Кирилл Владимирович с братом Борисом и Александр Михайлович.

Кроме того, в Совет включили ещё четверых: графа Татищева, князя Долгорукого, однофамильца Виталия князя Голицына и графа Коковцева, прибывшего вместе с частью Романовых из Кисловодска.

Получалось, теперь при возникновении разногласий любой вопрос будет решён в пользу великих князей, за которыми отныне большинство голосов. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, на чью сторону встанут ещё четверо недавно избранных. Особенно двое из них, Татищев и Долгорукий, хорошо помнящих бесцеремонное поведение красного комиссара Остапа Бендера в Тобольске.

И чем вопрос серьёзнее, особенно если он связан с какими-либо реформами, например отменой старшинства в армии, тем больше шансов, что дедушки его провалят. Во-первых скажется консервативное мышление, а во-вторых… Ну, хотя бы в пику нахальному выскочке.

Однако главная опасность, разумеется, исходила от Романовых. Для чего они забрались в Совет – объяснять не надо. Власть. Дабы понять это, достаточно посмотреть на вопросы, которые в отсутствие Виталия пытались решить новоиспечённые господа регенты.

Армия. Здесь они копали неглубоко и только для того, чтоб сменить главкома. Выдвинутое ими объяснение на первый взгляд выглядело весьма убедительно. Во всяком случае с политической точки зрения: настоящую столицу Российской империи не должен брать простой боевой генерал. Неправильно оно. Вернуть её надлежит именно Романову. Причём неважно какому. Просто с учётом прошлых заслуг и популярности в войсках лучше всего на эту роль подходит… Ну да, Николай Николаевич собственной персоной. Тем паче он уже был верховным главнокомандующим в первый год Великой войны, то есть практический опыт имеется.

План же великого князя был прост и состоял в немедленном выдвижении на север и, от силы через две недели, взятии города штурмом. После чего надлежало как снег на голову обрушиться на германские войска. Столь стремительный удар непременно принесёт пусть не победу, но определенный успех, вытеснив врага из ряда оккупированных губерний. Заодно удастся отодвинуть германцев от Петрограда и оттянуть часть немецких дивизий с западного фронта, тем самым выполняя долг перед союзниками.

Виталий охнул, услышав такое.

– Это же… – растерянно протянул он.

– Да, да, – подхватил Виленкин. – Никто не спорит, что союзнический долг – дело святое, всё так. Но даже мне и Борису Алексеевичу, хоть мы и не генералы-вояки, понятно, что пытаться сейчас тягаться с тевтонами – форменное самоубийство.

– Не буди лихо, пока оно тихо, – угрюмо процитировал Герарди и сокрушённо вздохнул. – Так ведь мало того, они помимо оного…

Оказывается, великие князья успели заикнуться и насчёт отмены перераспределения земли, объявленной ранее Алексеем. И тоже звучало логично. Дескать, просто отобрать землю у одних и передать другим нельзя. Получается какой-то грабёж, иного слова не придумать.

Следовательно, надо её выкупать у прежних владельцев, а таких платежей при нынешнем всеобщем развале и пустой казне государству не потянуть. Даже если растянуть выплаты на десять или двадцать лет. В подтверждение своим словам выдали финансовый расклад. Не иначе, Коковцев помог. Цифры и впрямь впечатляли. Два годовых бюджета – не кот начхал.

А следом вывод: коль по-новому не получается, надо быстренько повернуть процесс на старые рельсы, а изъятые крестьянами земли вернуть прежним владельцам. Благо, армия ныне имеется, и есть кому приструнить недовольных.

Ну хоть стой, хоть падай от таких идей.

Вдобавок «дедушки» успели поднять тему возвращения всей родне императора, разумеется, включая и его самого, принадлежащего им по праву недвижимого имущества. Мало того, они присовокупили к тому и вопрос о размере государственных выплат за понесённый ущерб.

В этом месте Виленкин кратко, но с ехидцей прокомментировал рассказ Герарди:

– Довелось мне как-то читать про Бурбонов, что они за время своего изгнания ничего не поняли и ничему не научились. Увы, наши в точности такие же. Я, может, и жид, однако о стране проявляю куда больше заботы, нежели эти шлимазлы о своём барахле.

– А чего ж не встрял?! – окрысился на него Голицын.

– Тю на тебя, Ибрагимыч! Сам подумай, игде я, а игде эта стая? Я хоть и бывший гусар, но имею в наличности всего две руки, да и то поднимать при голосовании могу лишь половину.

– А остальным почему не объяснил? В смысле – Дутову и прочим?

Виленкин удручённо вздохнул.

– Таки чтоб ты знал, ваше скородие, оренбуржцы, входящие в Совет, отправились хоронить казака Мамая, скоропостижно скончавшегося аккурат на следующую ночь после вашего убытия из столицы. Дабы в должной мере воздать ему последние почести.

Голицын вздрогнул от неожиданного известия.

– Вот так, – растерянно протянул он. – Умер, значит.

– Да-с, – подтвердил Виленкин. – Кстати, укатили они в сей отпуск по настоятельной рекомендации великого князя Кирилла Владимировича.

– Ну хорошо. А с Константиновичами поговорить не…? – и Голицын осёкся.

Виленкин лишь криво усмехнулся в ответ. Впрочем, Виталий и сам понимал – глупость спросил.

Дело в том, что в трёхстах верстах от Москвы, когда уже всё было готово к решительному броску на столицу, большевики прислали ультиматум. Он гласил, что в Петрограде в настоящее время взяты в заложники двести пятьдесят человек, включая одиннадцать из числа Романовых во главе с великим князем Михаилом Александровичем. Все они будут расстреляны, если царь и его Регентский совет не остановят своё наступление на Москву и не начнут переговоры.

Голицын отчаянно убеждал всех ни в коем случае не идти у врага на поводу, но продолжать наступление. Именно сейчас для него самое время, поскольку красные в растерянности. Запаниковали даже солдаты латышских стрелков, укатившие из Белокаменной.

Переговоры же приведут лишь к тому, что за время передышки большевики придут в себя и тогда количество жертв при взятии Москвы возрастёт в разы, а заложники в конечном итоге всё равно погибнут. Да, возможно не все, но уж Романовых точно не оставят в живых.

Однако нашлись среди регентов и сторонники переговоров. Понять их было можно – своим решением они как бы подписывали смертный приговор, становясь соучастниками убийства ни в чем не повинных людей. Пойти на такое при всём понимании неотвратимости их гибели… Особенно рьяно ратовал за остановку наступления второй из братьев Константиновичей Игорь. Что и говорить – когда на кону жизни трёх братьев, из коих самому младшему, Георгию, всего пятнадцать лет от роду, а вдобавок в расстрельном списке фигурирует ещё и мать, любые разумные доводы бессильны.

После бурных дебатов с преимуществом в один голос победила точка зрения Голицына. Последней голосовала великая княжна Татьяна Николаевна. В отличие от сестры Ольги она поддержала Виталия.

Надо ли говорить, какие чувства переполняли душу Игоря Константиновича по отношению к Голицыну. Схожие питал к Виленкину и родной брат Игоря Константин, ибо Александр Абрамович также проголосовал за немедленное продолжение наступления.

Говорят, время лечит любые раны. Но в случае с Константиновичами этого не произошло, поскольку прибывший в Москву великий князь Кирилл Владимирович рассказал кое-какие подробности их расстрела.

Будто бы Иоанн, поддерживавший больного Гавриила, спросил палачей, стоя на краю ямы. Дескать, вы же отменили смертную казнь. На что находившийся неподалёку Моисей Урицкий надменно ответил:

– Мы отменили её только по отношению к преступникам, а вы – заложники. К тому же если от вас отказалась даже ваша родня, не соизволив ради вашего спасения пойти на такую малость, как временное перемирие, нам оная жестокость и вовсе простительна.

…Тем не менее Виленкин счел нужным пояснить Голицыну. Мол, оба брата, едва заслышав о предложении великого князя Николая Николаевича немедленно выступить на Петроград, вмиг стали самыми преданными сторонниками оных «дедушек».

– Вот и получилось, ваша светлость, что остался я один аки перст в нощи, – развёл руками Александр Абрамович. – Точнее, если считать господина генерала, два перста.

– Как чёрт им ворожил. Притом с самого начала, – встрял в разговор Герарди. В отличие от Виленкина, он не позволял себе разговаривать с Виталием на «ты». – Я про их уговоры царских сестёр расширить количество членов Совета. Мол, для вящего авторитета, ну и всякое такое.

– А после того, как избрали их самих, они по каждому новому кандидату столько лестного напели, боже ж ты мой. Татищев с Долгоруким истинную преданность покойному государю выказали, когда в Тобольск его сопровождали и с ним неотлучно были. Дескать, одно это дорогого стоит, – вторил ему Виленкин.

– За преданность почестями и наградами осыпают, а в Совете умы государственные нужны, – проворчал Виталий.

– Кто бы спорил, – пожал плечами Герарди. – Но и возражать, особенно когда они сами рядом сидят, у меня язык не повернулся. Тем более народ заслуженный. Князь Голицын, к примеру, лет десять назад городским головой Москвы был, притом весьма деятельным. Владимир Михайлович принял Белокаменную с керосиновыми фонарями на улицах и водой из столичного фонтана, а оставил с электрическим освещением, водопроводом, канализацией и телефонной сетью. С учётом необходимости восстановления всего порушенного его присутствие вроде как тоже необходимо. Дескать, тем самым симпатия москвичей к господам регентам непременно увеличится. И, само собой, к государю.

– Ну и поставили бы его обратно головой.

– Коль сумел так Москву облагородить, значит, и с прочими городами управится, во всероссийском масштабе. Это я аргументы великих князей цитирую. А вдобавок меня его фамилия в сомнение ввела, Борис Алексеевич многозначительно посмотрел на Виталия. Однако напоровшись на встречный недоумевающий взгляд счел необходимым пояснить. Мол, ещё до заседания к нему с Виленкиным подошёл великий князь Кирилл Владимирович и намекнул, что сей Голицын – родич некоего светлейшего князя. Сдаётся, тому будет по приезду приятно увидеть Владимира Михайловича среди членов Совета.

Тем самым ввёл их обоих в немалое сомнение.

– У меня здесь родичей нет, – угрюмо проворчал Виталий.

– Обманул, стало быть, – вздохнул Герарди и, желая скрыть неловкость, мигом перешел к следующему кандидату.

Мол, граф Коковцев и впрямь муж государственного ума – десять лет министром финансов был, правая рука Столыпина, не зря же после Петра Аркадьевича правительство возглавил.

– Тогда прямой резон его и сейчас во главе правительства поставить, – вновь не удержался Виталий.

– Уже, – встрял Виленкин. – На следующий же день. Дескать, весьма удобно – будем иметь на заседаниях постоянного представителя от высшего исполнительного органа страны. Но от предложенного ему министерства финансов граф отказался наотрез. Сказал, будто не желает смущать своим авторитетом прочих, кои тоже в министрах хаживали. Тем более в составе Особого совета комитет по финансам имеется.

– Мудро, – усмехнулся Виталий. – Пусть в нём голову ломают, как людей накормить и инфляцию одолеть. А глава правительства станет послушно выполнять, чего в нём нарешают.

– …во главе со светлейшим князем Голицыным-Тобольским, – подхватил Виленкин.

– Типун вам на язык, уважаемый Александр Абрамович, – хмыкнул Виталий. – У меня и без того хлопот полон рот. Вдобавок я в экономике, тем паче в финансах ни ухом ни рылом. Назначать меня…

– Тем не менее, Регентский совет счёл вас достойным, – перебил Виленкин. – Посему ежели и вскочит типун на моём языке, вам от того, милостивый государь, легче не станет. Да-с.

Виталий уставился вначале на него, затем повернул голову к Герарди и шёпотом спросил:

– Он о чём?

– О вашем назначении председателем Особого совета, – пожал тот плечами. – И более всех на нём настаивал опять-таки Кирилл Владимирович. Разумеется, он и тут немало оснований привел. Дескать, нельзя обижать столь заслуженного человека, как светлейший князь, чтоб тот без должности хаживал. Притом солидной. Понятно, отчего он о ней не заикается. Скромность. Так давайте сами ему порадеем. Потому и настаивал на срочности. Мол, вернётся, а мы ему сюрприз преподнесём.

– Это не сюрприз, – покачал головой Виталий. – Скорее серп.

– Какой серп? – опешил Герарди.

– Которым по… изделиям Фаберже чиркают, – с трудом удержался Голицын от откровенной нецензурщины. – Одного не пойму, почему на все их предложения сёстры царя соглашались?

– Скорее всего, неудобно было. Как-никак родство. Опять же возраст почтенный – дедушки, хоть и неродные.

– Ясно, – кивнул Виталий. – Выходит, оренбуржцев дожидаться нельзя. Эти орлы могут за время их отсутствия такого наворотить, что потом годами не расхлебаем.

– Да и когда вернутся, толку от них ждать нечего, – добавил Виленкин. – Не знаю уж, чего им там Кирилл Владимирович напел, но, скорее всего, припугнул. Дескать, им теперь из Москвы до конца жизни отлучаться нельзя, поскольку постоянно заседать требуется.

– И они?… – похолодел Виталий.

– Прошения подали об отставке. Дескать, ныне слишком серьёзные вопросы на Совете предстоит решать, в масштабах всей России, потому не потянут. Писали явно под диктовку великого князя – уж слишком красиво и логично.

– Все?!

– Кроме Дутова. Я об этом узнал слишком поздно, уже на заседании, когда они их подали, – упреждая очередной упрёк Голицына, пояснил Виленкин. – Хотя на самом деле истинная причина их ухода другая. Оба от того памятного дня голосования по заложникам не отошли. Полковник Акулинин так прямо и заявил. Дескать, если ему ещё раз придется решение принимать, от которого людские жизни будут зависеть, у него голова вовсе поседеет. А оно, к гадалке не ходи, непременно случится, когда мы к Петрограду подойдём.

«Моя вина! – промелькнуло в голове Голицына. – Поглядел на невозмутимого Дутова и решил, что с прочими оренбуржцами тоже проблем не будет, всё-таки вояки оба, цельные полковники. Оно же вон как обернулось. А теперь ничего не поделаешь, поезд ушёл».

– Значит, надо обходиться своими силами, – мрачно подытожил он, – а с ними у нас не густо.

– Если не сказать «пусто», – уныло согласился Герарди.

– Ну-у, если к нашей троице добавить сестёр императора – пятеро. Хотя спору нет, меньшинство. То бишь как ни воюй, любое самое безумное решение они тупо пробивают большинством голосов.

– Кто бы мог подумать, что они такую скорость разовьют, – вздохнул Виленкин.

– «Кто бы мог?» – зло передразнил его Виталий. – В конце концов, ты Абрамыч или тайный Иваныч?!

– Ваше благородие завсегда не по делу лаяться изволите, – обиженно откликнулся Виленкин. – А я меж тем, что возмог, то и учинил.

– Подтверждаю, – заступился за него и Герарди. – Скорее с меня спрашивать надобно. Упустил, каюсь. Но вы, Виталий Михайлович, столь основательно меня загрузили в самые первые дни, что мои помыслы, признаться, весьма далеки от великих князей были.

Голицын лишь скрипнул зубами, ибо крыть было нечем. И впрямь загрузил. Причем из благих побуждений. Трудотерапия как лекарство от депрессии, в которую впал Борис Андреевич.

Но кто ж знал, что оно всё так обернётся.

– А когда спохватился, увы, – обескуражено развел руками Герарди. – Однако в отличие от меня Александр Абрамович, поверьте, и впрямь сделал всё возможное. Это ведь исключительно благодаря ему…

Как выяснилось из рассказа генерала, Виленкин явно поскромничал. Помимо всего прочего он исхитрился во время перерыва в заседании подключить к своим возражениям касаемо ряда предложений великих князей самого императора. Дескать, узнав о таких потрясающих новостях, произошедших за время его отсутствия, Голицын будет изрядно расстроен. Алексей нерешительно замялся. Пришлось усилить, отыскав гениальное продолжение.

– А еще светлейший князь будет в вас весьма разочарован.

Юный государь поморщился. Идти против дедушек, пускай и не родных, ему явно не хотелось.

– Но ведь я даже голосовать не могу, – нашелся он.

– Зато вы можете напомнить устное правило, принятое Регентским советом еще в Оренбурге. Надлежит поначалу убедить вас, а уж потом ставить вопрос на голосование. Про Голицына можно вовсе не упоминать. Достаточно сказать, что вам самому хочется как следует всё обдумать, поскольку имеются некие сомнения…

– Полагаю, Александр Абрамович и касаемо включения великих князей в Регентский совет протестовал бы, – подвел итог Герарди, – но в силу своей национальности и вероисповедания, – он замялся и смущённо покосился на Виленкина.

– Вот-вот, – подхватил тот. – Судя по их лицам, они и без того готовы были извечный лозунг вспомнить: «Бей жидов, спасай Россию!». И начать его воплощение в жизнь с меня, притом немедленно. Во всяком случае вид у них был весьма воинственный. Я бы, конечно, отбился, но кулачный бой во время заседания Регентского совета между его членами – не комильфо.

– Это уже не апапа, а апачи какие-то получаются, – усмехнулся Голицын. – Что ж, сдаётся, их призыв скоро и впрямь придется вспомнить, – зло произнёс он. – Одно слово заменим – и можно цитировать.

– «Бей» или «спасай»? – поинтересовался заинтригованный Виленкин.

– Мимо. «Жидов». Вместо них сейчас куда актуальнее «Романовых» вставить. Которые апапа.

– Таки за что я тебя завсегда уважал, Ибрагимыч, это за оригинальный ход мыслей, – восхитился Александр.

– Михалыч я, – мрачно поправил Виталий.

– Э-э, нет, уважаемый, – не согласился Виленкин. – В ближайшие дни забудьте за Михалыча, иначе вам этих шлимазлов не завалить. Кстати, у меня хоть и не было возможности государевым сёстрам по полочкам всё разложить, но они и сами чуть погодя недоброе заподозрили. Во всяком случае, моё «отложить» обе поддержали с видимым облегчением.

– Не понял, – встрепенулся Виталий. – Если предложения «дедушек» не приняты, получается, и Марков ещё на месте, и я тоже не председатель?

– За Маркова так и есть, – кивнул Виленкин, – хотя великий князь столь уверился в своем назначении главнокомандующим – голосов-то у него в любом случае больше, – что на завтра якобы от имени государя назначил строевой смотр армии, включая… – он сделал многозначительную паузу, – Особый корпус генерала Слащёва.

Голицын охнул, а Александр Абрамович развёл руками, сокрушённо прибавив.

– Но за светлейшего князя, то есть за вас, у меня солидных доводов против не нашлось. Если бы изгоняли откуда-то – таки да, а касаемо назначения – увы. Потом-то я их изыскал, но было поздно. Словом, в точности по пословице: русский Иван задним умом богат.

– Я ж говорю, что ты тайный Иваныч, – сурово подвёл итог Голицын. – Ладно. Раз выросло, значит, никуда не денешься, давайте думу думать. Судя по их первым идеям, они явно намерены развалить всё нами выстроенное. Пусть не сознательно, а в силу душевной простоты, но нам от того не легче.

– А то и хуже, – не удержался от комментария Виленкин. – Но я предлагаю иное. Сделать в нашем совещании короткую передышку до завтра. К тому же мы с Борисом Андреевичем собирались сойти прямо тут. Нас и авто ждёт.

– А к чему такая конспирация?

– Мало ли, – пожал тот плечами. – Сдаётся, и тебе, Остап Ибрагимыч, лучше сделать вид, будто ни сном ни духом, когда они станут сообщать про… свои сюрпризы.

– Мудро, – согласился Виталий, по достоинству оценив его предложение, и добродушно ухмыльнулся. – Ну вот почему все Абрамычи такие умные?

– Потому что Иванычи и дураками до старости доживут. Мы тоже поживём, но… недолго.

Глава 2

Строевой смотр, или коней на переправе не меняют

«Вот уж не подумал бы, что мне и в освобождённой Москве лицедействовать придётся», – с грустью думалось Голицыну, когда он провожал взглядом уезжающее авто.

Но куда деваться. В самом деле, невозмутимо отреагировать на художества «дедушек» гораздо разумнее. Тогда у них в отношении него не будет опаски, расслабятся. Стало быть у самого Виталия появится запас во времени, дабы предпринять какие-то контрмеры. А там и впрямь чего-нибудь придумается.

Разве смотр. С ним посложнее. Касаемо подобного рода мероприятий самому Голицыну в прежней жизни везло. Специфика снайперского ремесла требовала по возможности «не светить» стрелков. Великолепная причина дабы не просто увильнуть от них, но сделать это почти на законных основаниях. Хотя и не всегда – несколько раз доводилось поприсутствовать. И всякий раз он с облегчением вздыхал, когда тот заканчивался, сетуя только на одно – сколько времени ухлопалось на эту ерундистику.

Как строевой смотр проводится в эти времена, Виталий не имел ни малейшего представления, но догадывался, что суть его скорее всего осталась неизменной: проверка формы и прочей амуниции, внешнего вида личного состава, их знание уставов, ну и прочее в том же духе. А в конце прохождение торжественным маршем.

Учитывая, что мероприятие затеяно великим князем, дабы лишний раз подчеркнуть бездарность Маркова, не сумевшего подготовить к нему должным образом личный состав, можно было не сомневаться – придирок возникнет немеряно.

Касаемо же Особого корпуса и вовсе… Достанется Якову Александровичу по самое не балуй, ибо его бравые в делах хлопцы, к гадалке не ходи, будут выглядеть в строю как партизаны. А спрятать их нечего и думать.

Или поступить… наоборот? А это мысль! На фоне солдат Слащёва, выглядевших не лучшим образом, вид остальных окажется вполне ничего.

…Каким образом до Маркова дошла новость о намеченной замене главкома, неизвестно. Но дошла, это точно. Правда, Сергей Леонидович виду не подавал, разве хорохорился больше обыкновенного. Однако по паре сорвавшихся с его языка реплик было заметно – смещение ему, мягко говоря, не по душе.

Совет Голицына он послушно выполнил. Правда, с неохотой, но вслух не перечил. Наверное, по принципу «хуже не будет». Благо, сделать это оказалось легко – переставить корпус с фланга на фланг.

Как Виталий и предполагал, так и вышло. Едва подъехав к молодцам Слащёва, Николай Николаевич помрачнел – куда там грозовой туче. Вообще-то с точки зрения строевого офицера картина и впрямь выглядела ужасающей. Нечто вроде бывалых воинов-афганцев, предпочитающих вместо сапог кроссовки (по горам лазить не в пример удобнее) и позволяющих себе многие иные вольности. Правда, вид у слащёвцев был боевой, задорный.

Вторым светлым пятном стал сам командующий Особым корпусом, выглядевший как всегда, безукоризненно. Придраться к Якову Александровичу было нельзя при всём желании. Мундир сидел на нём как влитой, зеркально начищенные сапоги весело отражали яркое солнце. Самый что ни на есть любитель парадов и шагистики лишь довольно крякнул бы, оценивая стать и выправку сухощавого высокого генерала.

Зато остальные…

Масла в огонь подлил сам Слащёв. В ответ на его доклад Николай Николаевич иронично фыркнул:

– Командующий… Скорее начальник, а то и вовсе командир[1] – солдат-то у вас от силы на полк.

– А я как Суворов – не числом, но умением, – не сдержался Яков Александрович. – И смею заверить, дабы моих орлов одолеть, врагу не меньше трёх корпусов понадобится.

Говорил он тихо и бесстрастно, как впрочем и всегда, ничем не выдавая того, что происходило в его душе. Но Голицын почувствовал, что второго завуалированного оскорбления Слащёв не выдержит и сорвётся, откровенно нахамив. Причём всё тем же тихим бесстрастным голосом, отчего его хамство будет воспринято гораздо острее.

А Николай Николаевич и без того на взводе, аж глаза выпучил от столь несусветной наглости: в открытую дерзить начальству?! Да ещё где, на строевом смотре?!

Неслыханно!

– Подтверждаю сказанное генерал-лейтенантом Слащёвым, великий князь, решительно встрял Голицын. – Хотя его люди практически не участвовали в прямых боевых столкновениях, но пользы императорской армии они успели принести столько, что хватит и на пять корпусов.

В открытую становясь на сторону «генерала Яши», как его за глаза ласково величали подчинённые, Виталий понимал, что тем самым лишь усилит возмущение Николая Николаевича, но плевать. Зато заслонял Слащёва, вызывая огонь на себя.

– Какой пользы, ежели не участвовали?! – взревел тот.

– Они не для того предназначены, – не уступил Голицын и сам, не утерпев, выдал откровенно хамское: – Только дураки забивают гвозди микроскопами.

От возмущения у Николая Николаевича, очевидно, «в зобу дыханье спёрло» и продолжения дискуссии не последовало. Зато, придя в себя, он предложил Алексею вовсе не смотреть прочие полки – без того всё понятно. Юный царь растерянно оглянулся на Голицына.

– Насчет «понятно» – всецело согласен с великим князем, – мягко улыбнулся Виталий. – Учитывая всего один день на подготовку, иного ожидать и не стоило. Но люди готовились, старались, и так поступать с ними, на мой взгляд, невежливо. Это если говорить деликатно.

– А вы как есть полковник, – озлился Николай Николаевич. Титула «светлейший князь» он при обращении к Голицыну употреблять избегал. – Не скромничайте. Что думаете, то и говорите.

Что ж, сам напросился. Тогда получи.

– Ныне те, что стоят в строю, вместе с вами, государь, за два с лишним месяца прошли победным маршем от Оренбурга до Москвы. С учетом оного, такое отношение к ним – форменное свинство, – невозмутимо выдал Голицын «как есть». – Причём именно так расценит наше поведение не только офицерский состав, включая главнокомандующего армией победителей, генерала от кавалерии светлейшего князя Маркова-Московского, но и рядовые, от казака до последнего солдата-кашевара.

Чуть помедлив, Алексей согласно кивнул:

– И впрямь негоже. Тогда поехали смотреть далее.

Смотр продолжился при гробовом молчании великого князя, благо, прочие выглядели хоть и не идеально, но получше слащёвцев.

Взорвался Николай Николаевич, едва они вместе с Алексеем и Голицыным вернулись во дворец.

– Ну вы сами видели, ваше императорское величество! Вид расхристанный, выправка отсутствует, знание надлежащих артикулов и обязательных к запоминанию назубок положений из уставов не в плачевном – безнадежном состоянии. Про положение дел в Особом полку, называемом отчего-то Особом корпусе, я и вовсе умалчиваю. Некоторые из его солдат даже пятна со своих мундиров не удосужились отмыть. Неслыханно! Это ж стадо ослов какое-то. Самых настоящих!

Алексей, явно чувствующий себя неуютно, словно пшеничное зернышко, угодившее меж двух жерновов, неуверенно кивнул, соглашаясь со сказанным.

– И впрямь, Виталий Михайлович, как-то они не того, – робко обратился он к Голицыну.

– И пятно приятно, если оно от крови врага, – нашёлся тот. – А касаемо ослов… Судя по делам тех же слащёвцев они скорее змии. Такие же неприметные и смертельно опасные для врага. Что же до стада, тут я решительно не согласен. Всё зависит от того, кто во главе. Если это лев, любое стадо очень быстро превращается в стаю. А вы же не станете возражать, государь, что Слащёв – лев. И последнее. Незнание всяких артикулов не всегда говорит о тупости. Иногда о простой нехватке времени. Зато как они выполняют боевые приказы! Сдаётся, это куда важнее.

Николай Николаевич, словно бы не услышав Виталия, продолжал гнуть свою линию.

– И командиры им под стать. Половину немедля с постов снимать надобно. Про командующего Особым корпусом, – ехидно выделил он должность Слащёва, – я и вовсе молчу. Его в первую голову. К тому же назначен он на сей пост не по старшинству, равно как и Марков, посему сделать оное проще простого. Шутка ли, такую должность передать простому генерал-майору, в то время как её надлежит занимать полному генералу. Да и лета его не те. Корпусной командир моложе пятидесяти пяти лет всегда был великой редкостью…

Виталий чуть не присвистнул, услыхав эдакую «новость» о возрасте. Это ж ни в какие ворота, когда до пятидесяти пяти годков – редкость. А всё окаянная система старшинства виновата. И сделал в памяти зарубку, дабы поторопить Маркова с подготовкой соответствующих документов о ликвидации оной.

– А вашему Слащёву, полковник, поди и сорока не исполнилось? – отвлекли его от раздумий слова великого князя.

– В декабре тридцать три стукнет, – сухо ответил Голицын.

– Вот видите, государь. Вдобавок он, поди, ни на бригаде, ни на дивизии побывать не успел. Словом, по всем статьям не годится, равно как и половина прочих командиров. И ежели таковое было простительно во время выдвижения из Уральска и взятия Саратова в силу нехватки офицеров, то ныне… Понимаю, Брусилов до сих пор от своего нелепого ранения[2] оправиться не может. Но есть Деникин, кой на задворках отчего-то пребывает, есть Юденич, да мало ли… Кого ни возьми, все они по своему старшинству преимущество имеют. И ведь таковское, как я погляжу – не единичный случай. Дроздовскому тоже, поди, сорока не исполнилось?

– Тридцать семь неполных лет, – сухо ответил Голицын.

– А Каппелю?

– Тридцать пять в апреле. Сам Марков, – не дожидаясь очередного вопроса, сработал на упреждение Виталий, – сорок лет в июле отметит.

– Вот, вот, – подвёл «печальный» итог Николай Николаевич. – А ныне, государь, вы сами воочию убедились, сколь опасно выскочек на столь ответственные посты выдвигать. Вовремя мы, как нельзя вовремя со строевым смотром подгадали. Иначе с эдаким воинством я в Петроград войти бы постыдился.

И великий князь принялся поучать Алексея, сколь важно сие мероприятие, без коего нет и не может быть приличной армии. Попутно рассказал и то, что во времена его молодости гвардейские полки даже комплектовать стремились по принципу схожести, дабы не только мундиры, но и лица подогнать под определённое однообразие.

– В Преображенский полк старались набирать рослых блондинов, в Семёновский – брюнетов-усачей, а в лейб-гвардии Атаманский – шатенов, притом непременно с карими или голубыми глазами. Вот это была красота! Аж сердце замирало от умиления, глядя на них. Ныне же…

Наконец Голицыну надоело слушать и он заметил:

– Сдаётся, у светлейшего князя Маркова-Московского несколько иные принципы комплектации.

Николай Николаевич иронически крякнул:

– Какие же?

– Как и у Слащёва – суворовские. А касаемо строевых смотров… Безусловно, они имеют значение. Но для воюющей армии куда важнее иное. Например, отвага солдат и полководческий талант офицеров и генералов. Потому чудо-богатыри Маркова и дошли до Москвы без единого поражения.

И он посоветовал императору ещё раз припомнить, сколько люди из Особого корпуса, который по своей численности и впрямь еле дотягивал до полка (какая уж там дивизия!), успели сделать полезного.

Захваченные без единого выстрела красные бронепоезда, десятки вёрст сохранённых от разрушения железнодорожных путей, не говоря про мосты. И напротив – те же мосты, но своевременно уничтоженные, что не дало большевистской армии юга нанести удар в спину. Да что там мосты. Одни взорванные шлюзы, что позволило воспрепятствовать переводу лёгких боевых судов большевиков с Балтики на Волгу, чего стоят. Да мало ли. Всего не перечислить. И во всём том заслуга Диверсионного полка.

Число «языков», взятых слащёвскими пластунами из Кубанского полка, запросто потянет на трехзначную цифру.

Снайперский полк, потеряв за всё время лишь трёх бойцов, навечно уложил в землю тысячи врагов. Из коих, между прочим, добрая половина – командиры и комиссары.

Так какое имеет значение, что в этих трёх полках от силы пятая часть личного состава от штатного расписания?!

А командующий корпусом участвовал не только в разработке чуть ли не всех крупных операций, но и зачастую непосредственно в исполнении задуманного. Невзирая на все запреты.

– Подумаешь, мосты они разрушили, комиссаров постреляли, да шлюзы взорвали! Ломать – не строить, – едко прокомментировал Николай Николаевич.

– Ломать и впрямь легче, – благодушно согласился Виталий и, неожиданно сменив тон, резко отчеканил: – Вот только вы сами, великий князь, за эти полгода ни того, ни другого не сделали, – и он, повернувшись к Алексею, вновь мягко осведомился: – А теперь призадумайтесь, ваше императорское величество, имеется ли у вас на примете фигура, равная генерал-лейтенанту Слащёву по масштабной организации такого рода специфической деятельности? Да и касаемо Маркова тоже не того-с. Не далее, как несколько дней назад вы ему, как и Слащёву, новые погоны на плечи и титул светлейшего князя, а ныне размышляете о его замене на… – он выразительно покосился на Николая Николаевича и презрительно фыркнул.

– На его месте я до Москвы за месяц дошёл бы, – запальчиво выдал тот.

– Отчего же не за неделю? – хладнокровно возразил Виталий. – Проверить нельзя, так что не смущайтесь, говорите. Благо, слова, как и бумага, не краснеют, любое правдивое утверждение выдержат. Но на деле вы в это время на юге пребывали, у моря погоды ждали, а дошёл именно генерал от кавалерии светлейший князь Марков-Московский. Правда, более чем за два месяца, но умаления его заслуг в том не наблюдаю.

– Вы полагаете, не следует… – начал Алексей и, не договорив, вопросительно уставился на Голицына.

– Не я – народ, – поправил Виталий. – На сей счёт у него и поговорка хорошая имеется. Коней на переправе не меняют. Чревато оно, ваше императорское величество. Я имею в виду, для дела. А для незаслуженно смещаемых людей и вовсе оскорбительно. Разумеется, на всё ваша воля, но я…

– На всё воля Регентского совета, – рявкнул великий князь.

Алексей, вздрогнув, обиженно посмотрел на него, и Голицын еле-еле удержался от довольной улыбки. За такую фразу он бы даже руку Николаю Николаевичу пожал. От всей души! Так виртуозно подставиться – уметь надо. Не иначе, великий князь в мечтах успел представить себя горделиво въезжающим в захваченный Петроград, забрасываемым цветами и слегка оглушенным рукоплещущими ему толпами людей… Потому и не удержался, выплеснул по горячке.

Нет-нет, Алексей прекрасно сознавал свою весьма скромную роль в Совете (даже голосовать не имел права). Но когда тебе в глаза говорят: «Куды прёшь?! Ты ж никто и звать тебя никак», всё равно неприятно.

Впрочем, дураком Николай Николаевич не был, мгновенно спохватился и нехотя поправился:

– Я к тому, ваше императорское величество, что вам надобно выслушать доводы всех его членов, а не одного господина полковника. И ежели большинство выскажутся иначе, гораздо разумнее согласиться с их мнением. Вам же, полковник, настоятельно рекомендую вместо армейских вопросов заняться непосредственно своими, кои по нынешней должности решать надлежит, – язвительно напомнил он Голицыну о его новом назначении. – Или вознамерились таким образом свою беспомощность замаскировать? Дескать, иные дела помехой стали.

Виталий скрипнул зубами. Позориться, взявшись за то, в чём он ни ухом, ни рылом, и, как неизбежное следствие, продемонстрировать в самом скором будущем свою беспомощность, ему и впрямь до чёртиков не хотелось.

Однако после такого выпада вариант с немедленным отказом от председательского кресла в Особом совете звучал не ахти. Те же князья станут тыкать ему в нос сей уход при каждом удобном случае, проявляя мнимое сочувствие. Мол, ерунда, подумаешь, не вышло.

Он вздохнул и твёрдо заявил:

– Вопросами Особого совета я тоже всенепременно займусь, но чуть погодя. Не забывайте, я ж только вчера ночью приехал.

Всё! Теперь пути к отступлению практически отрезаны. Хотя если попробовать обходную дорожку и попытаться намекнуть… Впрочем, как говорила известная киногероиня, об этом мы подумаем завтра. Сейчас главное: обеспечить большинство в Регентском совете, которое пока не у него, на что недвусмысленно намекнул великий князь. Именно им и надо заняться в первую очередь, а уж потом…

Глава 3

Битва двух партий

Поначалу следовало отложить завтрашнее заседание Совета. Получилось легко. Внезапно отказались присутствовать аж пятеро. И все – по причинам, не вызывающим ни малейших подозрений. Сёстры Алексея – в связи с некими женскими недомоганиями. Герарди сослался на инфлюэнцу, а Голицын с Виленкиным решали неотложные дела, урезонивая чехословаков. Те и впрямь негодовали, требуя отпустить из-под ареста их товарищей. Особенно возмущались их лидеры – Сыровы и Гайда, подзуживая остальных.

Поначалу Виталий упирался как мог. Наконец нашли компромиссное решение. Вожаки пообещали уговорить личный состав не перечить при поступлении приказа о немедленной отправке половины полков на север в качестве авангардных частей для надёжного блокирования Петрограда. Расплачиваться пришлось предоставлением свободы для виновных. Нет, суд над ними состоялся, и тридцать семь человек приговорили к различным срокам тюремного заключения, но… условно.

Причём строго по закону, поскольку условный срок наказания вступил в силу днём ранее согласно очередного императорского указа. Провернуть новшество оказалось на удивление легко, поскольку законопроект об условном осуждении давно имелся. Более того, ещё девять лет назад его обсудили на всех уровнях и даже утвердили, но окончательно в законную силу он отчего-то не вступил.

Разбираться в причинах Голицын не стал. Просто порадовался, что судьба хоть тут пошла ему навстречу, позволив вплотную приступить к главной проблеме. Но для этого требовалось кровь из носу не просто уравнять количество голосов «за» и «против», а сделать так, дабы нужные превышали неугодных хотя бы на один.

Задача при нынешнем раскладе сил (если не брать в расчет отсутствующего Дутова, пять к одиннадцати) выглядела почти невыполнимой. Попытаться включить в Совет новых членов из числа своих сторонников в таком количестве нереально – «дедушки» вмиг заподозрят неладное. Значит следовало использовать окольные пути и перевербовать тех, кого впихнули великие князья.

Голицын, у которого даже отчество было как у Виталия, тоже Михайлович, отпадал сразу. Коковцев тоже. Причина одна – подходить к совершенно незнакомым людям с рискованными предложениями глупо. Если сдадут великим князьям – пиши пропало. Те вмиг всё поймут и усилят бдительность.

Братья Константиновичи? К ним подступаться нежелательно.

О Долгоруком и Татищеве поначалу тоже не думал – помнил, как вёл себя с ними в Тобольске. Да, вынужденно. Обязывала личина красного комиссара Бендера. Но попробуй объяснить это сейчас. Судя по их недружелюбным взглядам, навряд ли получится.

Однако затем в памяти всплыли делегации от рабочих отрядов красногвардейцев и… его верный помощник в работе с ними. Получалось, есть смысл рискнуть. Должны были граф с князем перенести свою преданность погибшему государю на его сына, который ныне нуждается в экстренной помощи. То есть если вновь привлечь к разговору с ними Алексея, есть шанс…

Так и получилось. Выслушали, вняли и, пускай нехотя, пообещали поддержать. Добившись от них всего, что требовалось, Голицын понял, что пора браться за проблему с другого бока, приступив к операции по увеличению общего количества регентов.

Нет, он прекрасно понимал, что навряд ли великие князья согласятся включить в их число хотя бы одного «не своего», но кандидат кандидату рознь. Против иных попросту ни у кого язык не повернётся сказать хоть слово. Особенно, если предлагать их станет не сам Виталий, а относительно нейтральное лицо. Вдобавок сам Голицын заартачится, высказавшись против приёма.

Но сперва…

И он собрал маленькое тайное совещание. Не считая его самого, присутствовали всего трое – две старшие сестры Алексея и сам государь. Вначале Голицын шокировал их известием, что всем им грозит смертельная опасность, поскольку зреет заговор.

– А вы ничего не перепутали, князь? – слетело с языка у Ольги, когда он перечислил имена заговорщиков. – Это же нонсенс!

Но тут вмешался Алексей. Чуточку снисходительно улыбнувшись, он пояснил:

– У Виталия Михайловича всегда так. Вначале нечто неожиданное, дабы повнимательнее слушали, а уж затем пояснения. Поэтому давайте дадим ему договорить до конца, а потом начнём задавать вопросы.

И Голицын в очередной раз подивился, как быстро вырос за последние месяцы юный император. Вон как вычислять его самого наловчился – куда там сёстрам.

– Вообще-то Алексей Николаевич верно сказал, – подтвердил он. – Лучше дослушайте, а далее…

И приступил. Говорил Виталий недолго, поясняя, к чему могут привести предложения великих князей, если их принять. Вывод напрашивался однозначный – всеобщее возмущение, причём в масштабах всей страны.

Не поможет и то, что с большевиками вроде бы удалось справиться. Во-первых, далеко не со всеми – не освобожденных от них территорий, что к северу от Москвы, что на юге, не говоря про всякие Советские республики, тьма тьмущая. Да и в подполье для продолжения тайной борьбы их осталось уйма, чистить и чистить. А учитывая, как они научились конспирироваться, приобретя немалый опыт, займёт это годы и годы.

Но есть и «во-вторых». Когда станет ясно, к чему ведёт политика «дедушек», численность партии РСДРП(б) с каждым днём начнет увеличиваться. Далее к ним переметнутся все нынешние нейтралы из социалистов. А едва возобновятся бои с немцами, учитывая новые тысячи жертв, на их сторону немедленно перейдёт и весь народ.

Итог напрашивается безрадостный. Скорее всего дотянуть до выборов попросту не получится. Благо, устраивать революции народ наловчился. И не за республику люди станут сражаться, а лишь бы против Романовых. Всех. Без исключения. Включая и…

Что новая власть учинит с поверженными правителями, рассказывать ни к чему – они это сами прекрасно знают.

– Но разве нельзя пояснить это Николаю Николаевичу и прочим? Ведь они не глупы и должны понять, что их необдуманные шаги в первую очередь ударят по ним самим, – резонно осведомилась Ольга.

– Можно, – согласился Голицын. – Такой ход в игре называется «вскрыть карты». Если они сильные – чудесно. Но если слабые…

– А у нас какие? – осведомился Алексей.

– Из козырей всего семёрка. Я имею в виду – семь голосов, И то при условии, что Татищев с Долгоруким сдержат своё обещание и поддержат меня и вас. Остальные железно против.

– И князья императорской крови тоже? Я имею ввиду братьев Константиновичей, – поинтересовалась Ольга.

– Они жаждут мести за мать и братьев, поэтому предложение великого князя немедленно выступать на Петроград им как бальзам на сердце. При иных обстоятельствах я бы мог с ними потолковать и разъяснить, что оная спешка ни к чему хорошему не приведёт, в том числе и для них. Как пить дать, успеет большевистская верхушка, в том числе и те, кто непосредственно отдавал приказ о расстреле заложников, благополучно скрыться. Благо, дорога на северо-запад в сторону Финляндии, остаётся открытой. Но увы… – он развел руками. – Я для них, как человек, больше всех прочих приложивший руку к отказу от переговоров, следовательно к расстрелу их братьев и матери, слишком одиозная фигура, И слушать не станут.

– А вы можете поручиться, что ваш план взятия Петрограда даст гораздо больше шансов по поимке убийц заложников?

– Разумеется, поскольку включает в себя предварительный сговор с Маннергеймом. Всех, кто убежит, он перехватит в… Гельсингфорсе, – с запинкой выговорил Виталий название будущего Хельсинки.

– Тогда… может… они прислушаются… ко мне, – выдавила Ольга, порозовев от смущения. – По крайней мере… старший.

Татьяна внимательно посмотрела на сестру, а по губам Алексея скользнула неприметная улыбка. Голицын же сделал вид, что не заметил её смущения, бурно возликовав:

– Что ж, коли так, совсем чудесно. Тогда, с учётом старшего Константиновича, наши шансы уравняются. Но рисковать всё равно не стоит. Кто за кого на самом деле ваши дедушки разберутся быстро, в самом скором времени вычислив наших сторонников. Далее всё просто. В случае, если им понадобится протащить через Регентский совет своё решение, они могут пойти на хитрость, под какими-либо благовидными предлогами сократив в самый последний момент их число. Задержать Татищева или Долгорукого по дороге в Кремль масса способов.

Помедлив, он привёл и ещё один аргумент. Дескать, аналогичное они могут провернуть и с другими членами Совета, поскольку и Герарди, и Виленкин, да и он сам, имеют дополнительные обязанности. Посему организовать нечто экстренное, требующее их вмешательства, а следовательно, вынуждающее их пропустить заседание, проще простого.

Увы, намёк на то, что желательно освободить одного из регентов от хлопотной должности председателя Особого совета по экономике и финансам не прошёл. То ли сёстры пропустили его мимо ушей, то ли попросту не поняли, Жаль. Ну да ладно. В другой раз попытаемся. А пока…

– Кроме того, нельзя считать врага глупее, чем он есть на самом деле.

– Вы забываетесь, князь, именуя их врагами! – неожиданно вспылила Татьяна. – Они с нами в родстве, и достаточно близком. Кроме того не стоит столь строго судить людей за простые ошибки и…

Договорить она не успела, вздрогнув от внезапного хлопка по столу. Это был Алексей. Она ошеломлённо уставилась на брата, а тот с лёгкой укоризной произнёс:

– Татьяна Николаевна! Мы договаривались дослушать светлейшего князя до конца, – и, не дожидаясь какой-либо реакции сестры, обратился к Голицыну:

– Прошу вас, Виталий Михайлович.

Голицын благодарно кивнул и продолжил. Но вначале безжалостным катком прошёлся по аргументу Татьяны насчет родства, кратко пояснив, кто первым, причём не в годы войны, а гораздо ранее, встал в оппозицию к царской семье. Да те же Романовы. Разумеется, привёл и конкретные факты. Один за другим.

Многое из прочитанного некогда в Интернете он не помнил, да и сохранившееся осталось в памяти в виде обрывков, притом самого общего характера. Но слушающим хватило и жалких клочков, включая упоминание о главном рассаднике ядовитых сплетен, то бишь пресловутом салоне великой княгини Марии Павловны-старшей. Между прочим, родной матушке Кирилла и Бориса Владимировичей. Надо ли говорить, кому она ныне постарается порадеть всеми своими силами. И средствами тоже.

После чего Голицын подвёл итог. Мол, приключившегося в прошлом году никто из Романовых, разумеется, не хотел. Но все они были уверены, будто перемены затронут лишь семью Николая II, но не их самих.

Ныне уже самые первые их предложения говорят весьма о многом, раскрывая их тайные цели и намерения. Нет, сейчас речь не идёт о свержении Алексея. Они попросту хотят вернуть всё на старые рельсы, что тоже является чудовищной ошибкой. Однако понять, что в этом случае прогнившие шпалы непременно рухнут под тяжестью российского паровоза и тот полетит под откос вместе со всем составом, включая вагон с самими Романовыми, им не дано. И в конечном счёте цена их ошибки окажется гораздо дороже откровенного предательства или измены.

Отсюда непреложный вывод: пояснять им что-либо и вступать в долгие утомительные споры не имеет смысла. Если люди упорно желают во второй раз наступить пусть не на одни и те же грабли, но на соседние – дискутировать бесполезно. Проще призадуматься о самих себе, поскольку, если быть точным, ударит по прочим Романовым всё-таки во вторую очередь, хотя и весьма скоро, в течение считанных недель, а в первую…

Договаривать не стал. Зачем? И без того понятно. Вместо того перешёл к пояснению. Дескать, они (пусть будет безличное, «враги» и впрямь перебор) прекрасно понимают – их преимущество пока шаткое.

– Но коль братья Константиновичи встанут на нашу сторону, преимущество напротив, окажется у нас, – возразила Ольга. – В конце концов достаточно одного старшего, чтоб голоса уравнялись.

В ответ Голицын напомнил, что когда обсуждение коснётся первого же вопроса: резкого ускорения сроков наступления на Петроград, навряд ли хоть один из них откажется от поддержки великих князей. А этого ускорения допустить никак нельзя.

Мало того, вскроется, кого поддерживают Татищев и Долгоруков, после чего новоиспечённые регенты, в особенности Кирилл Владимирович, примутся лихорадочно подыскивать очередных подходящих кандидатов в Регентский совет, дабы превратить свой перевес в солидный.

Найти таковых ныне, учитывая количество старых царских сановников, успевших перебраться из Петрограда в Москву, – легче лёгкого. Заставить петь под свою дудку, учитывая, что финансы подавляющего большинства в связи с утерей недвижимости и инфляцией, съевшей их сбережения, ныне в плачевном состоянии, тем паче.

Далее просто. Включив ещё семь-восемь человек, они гарантированно обеспечат себе большинство в Совете, даже если кто-то из их сторонников внезапно захворает, а иной окажется вынужден отлучиться по своим делам.

Он умолк, и воцарилась пауза. Сёстры растерянно переглядывались, Алексей неотрывно смотрел на Голицына. Он и прервал затянувшееся молчание.

– Мне отчего-то кажется, будто вы, Виталий Михайлович, уже видите некий выход, – уверенно произнёс он.

Голицын невольно отметил, что у паренька и голос стал ломаться. Пока мальчишеский, но нет-нет, да и прорвётся эдакий басок. Ну да, скоро четырнадцать, пятнадцатый пойдёт. Это для сестёр он маленький, меньшой, кроха, а меж тем сей малыш украдкой на прелести горничных поглядывает, сам наблюдал.

Кстати, в ближайшее время стоит и об этом подумать, а то великие князья и тут на упреждение сработать могут, подсунув кого-нибудь. Как там оно называется? Кажется, «медовая ловушка». А супротив естества не попрёшь. Ночная кукушка – великая сила. Надо будет Лайме сказать, чтоб занялась поиском… приличного варианта. Но об этом потом.

– Выход есть, – подтвердил он.

– Иначе говоря, сценарий новой пьесы вы успели написать, господин… Горький? – с довольной улыбкой уточнил мигом повеселевший Алексей.

– Само собой, – кивнул Виталий. – И название имеется.

– «На дне»? – язвительно поинтересовалась Ольга.

– Скорее «Наверху», – поправил её Голицын. – Более того, я и роли успел расписать, кому какую, включая наш с Алексеем Николаевичем тандем. Но на сей раз наиглавнейшие отведены не мне, а вам, государь, и двум вашим старшим сёстрам.

– Нам? – растерянно переспросила Ольга.

– Конечно. Разумеется, и я поучаствую… в паре эпизодов, однако основные партии на самом Регентском совете вести именно вам. Впрочем, и до заседания тоже. Есть у меня одна задумка…

– Да вы не волнуйтесь, – снисходительно улыбнулся опешившим сёстрам юный император. – Я на встречах со всякими делегациями поначалу тоже боялся, будто у меня не получится. Но господин Герарди не зря Виталия Михайловича Станиславским называет. Он вам обо всём заранее расскажет, в подробностях объяснит и растолкует. А может, и репетицию проведет, – юный царь хихикнул. – Вы, Татьяна Николаевна, встаньте туда и изобразите нечто вроде смущения. Вам же, Ольга Николаевна, в это время надлежит сказать следующее…

– Меж тем Мария Николаевна трепетно возьмётся за руку, а Анастасия мило улыбнётся… – продолжил Голицын, которому передалось шутливое настроение юного царя, но оказался перебит Татьяной.

– Про Марию с Анастасией вы, князь, надеюсь, сказали в шутку?

– Отнюдь, – возразил посерьёзневший Голицын. – Не забывайте, вас пятеро, как пальцев на руке. И во время осуществления моей задумки они должны быть заодно, то бишь сжаты. Все пять, – подчеркнул он, демонстрируя собственный кулак. – Иначе успеха не добиться.

– Но они такие юные. Почти дети, – неуверенно протянула Ольга.

– И в Регентский совет не входят, – напомнила Татьяна.

– Потому и рольки мы им дадим второстепенные. На подхвате. А что в Совет не входят, значения не имеет. Напоминаю, что первоочередная наша с вами работа будет связана не с заседаниями, а с иным. Что же касаемо возраста… Самый юный из вас, напомню, император. Тем не менее, он не раз успел сыграть в моих… гм… пьесах, притом заглавную роль. И Мария Николаевна, напоминаю, тоже. Причём оба – весьма блистательно, не зря наград удостоены. И вообще… Когда настают тяжелые времена, люди в большинстве своём весьма рано взрослеют. В качестве наглядного примера…

И он рассказал, как во время взятия Москвы на одной из баррикад в числе прочих был взят в плен некто Григорий Агеев. Совсем недавно ему исполнилось шестнадцать лет. Всего-навсего.

– Надеюсь, вы его не… – обеспокоенно спросила Ольга.

– Конечно, нет. Я ж не большевик, чтоб мальчишек расстреливать. К тому же он имеет право на льготы, поскольку… георгиевский кавалер.

– Ух ты! – вырвалось у Алексея. Глаза его восторженно заблестели, и он вновь стал напоминать обыкновенного подростка. – А за что его наградили крестом?

– Каким именно? – поинтересовался Голицын. – Четвёртой степени? Или третьей? А может, сразу о первой рассказать?

– Неужто он полный?! – охнул Алексей. – Да когда ж успел-то?!

– Успел, ваше императорское величество, – кивнул Виталий. – В двенадцать лет на войну сбежал, с проклятым германцем сражаться. А про свои подвиги он сам вам поведает. Я с ним потолковал за жизнь, и он всё понял. Решил искупить. Но вначале попросил императора ему показать. Пришлось пообещать. Ну да бог с ним, с Агеевым. Лучше поговорим о ваших ролях в моей пьесе…

…Первой неожиданностью, с которой столкнулся Кирилл Владимирович перед очередным совещанием Регентского совета, стало присутствие в Екатерининском зале, где проходили заседания, вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны.

Удивительно. Ранее она подобные мероприятия не жаловала. Однако чуть погодя всё разъяснилось. Не просто так она заглянула, а по приглашению, в качестве кандидата в Регентский совет.

Великий князь насторожился. Но, судя по оживлённой дискуссии между сёстрами царя – с одной стороны и Голицыным – с другой, стало понятно, что выскочку, который светлейший князь, кандидатура её императорского величества[3] не устраивает.

Значит, порядок, просто родные внучки решили устроить подарок бабуле. Вон как горячо отстаивают её. Дескать, коль объявлено равноправие, количество женщин в Совете стоит увеличить хотя бы до трёх человек. Особенно учитывая общее число членов, подползающее к двум десяткам.

Коль так, можно и подключиться к общему хору, оставив новоявленного преемника Распутина в гордом одиночестве. Великий князь даже слегка пожалел дурачка. Неужто не понимает, сколь дорого ему впоследствии обойдутся его возражения? Мария Фёдоровна – женщина памятливая, и язычок у неё – будь здоров. Не зря её между собой в узких кругах Гневной называли.

На голосовании кандидатуру императрицы одобрили почти единогласно, при одном воздержавшемся. Фамилию последнего можно не называть – и без того понятно.

А Ольга с Татьяной не унялись. Дескать, и простые люди в Совет входят, и дворяне с графами, а уж про князей и вовсе говорить не приходится – одних только наименований четыре: и простой, и светлейший, и императорской крови, а уж про великих и говорить нечего. Зато представителей интеллигенции в нём ни одного. Ни учителей, ни священнослужителей, ни врачей. И сразу с места в карьер с их стороны последовало новое предложение: избрать в качестве представителя последних лейб-медика и действительного статского советника Евгения Сергеевича Боткина.

В ответ снова последовало возражение Голицына. Мол, он не против, но есть опасение. Не отнимет ли у лейб-медика новое назначение слишком много времени, в то время как на его руках весьма важный пациент?

Кирилл Владимирович ещё терялся в догадках, как ему поступить. За кого выступит в случае чего Боткин, кого поддержит: партию великих князей или?… Однако колебался недолго. Доктор сам разъяснил свою позицию, причём яснее ясного. Поднявшись со своего места, Евгений Сергеевич ворчливо заявил, что он вполне управится со своими новыми обязанностями без малейшего ущерба для прежних, ибо является достаточно компетентным доктором, а не каким-то шарлатаном. После чего последовал неприязненный взгляд в сторону Голицына.

Значит, и тут можно смело голосовать «за».

Следом за ним утвердили представителя духовенства. Им оказался протопресвитер Шавельский. И вновь против его кандидатуры возразил лишь Голицын. Дескать, война с большевиками отнюдь не закончилась. Про Германию с Австро-Венгрией и говорить не приходится. Следовательно, у главы армейского духовенства забот и без того невпроворот. Ни к чему возлагать на его плечи новую ношу.

Так человек и надорваться может. А кроме того, не следует мешать дела духовные с мирскими.

Как ни удивительно, Кирилл Владимирович, на сей раз горячо поддержал «выскочку». Дескать, если и вводить духовное лицо в Регентский совет, то уж лучше Александра Александровича Дернова. Благо, тот тоже является протопресвитером, только в отличие от Шавельского заведовал придворным духовенством.

Втайне великий князь лелеял мысль, что с Дерновым будет куда легче договориться, чем со Шавельским. Особенно с учётом того обстоятельства, что будущий протопресвитер некогда был приглашён их отцом, великим князем Владимиром Александровичем, в учителя его детям. В том числе к самому Кириллу и его братьям Борису и Андрею. И на протяжении многих лет он преподавал им уроки закона божия. Мало того, связь сохранилась и позже. Именно Дернов – года не прошло – крестил в сентябре семнадцатого их с Викторией новорожденного сына Владимира. Словом, свой в доску.

А про отношение Дернова к людям темного, имеется ввиду внебрачного происхождения, к каковым Кирилл с некоторой натяжкой причислял Голицына (доказательств не было, но чутьё подсказывало, что это так), говорила одна лишь книга протопресвитера с весьма красноречивым заголовком, начинающимся так: «Брак или разврат?…»

Увы, помешала несогласованность. Неожиданно вмешался Николай Николаевич. Пользуясь случаем хоть в чем-то одолеть треклятого выскочку, благо, Шавельского он хорошо знал, когда был главнокомандующим, великий князь чуть ли не с бранью накинулся на Голицына, отстаивая кандидатуру протопресвитера.

Словом, отца Георгия приняли почти единогласно. Если не считать двух воздержавшихся.

Казалось, можно переходить к обсуждению текущих дел. Но вновь встряли неугомонные сёстры императора. Точнее, Татьяна, хотя судя по виду старшей, Ольги, исходило новое предложение от обеих. Суть же его заключалась в следующем.

Дескать, не дело, что Регентский совет до сих пор пребывает без главы, обходясь сопредседателями. А у семи нянек дитя без глазу. Ранее – понятно: была надежда на Михаила Александровича, но теперь, когда точно известно, что он на небесах, нужен новый. Тем паче при столь увеличившемся количестве членов Совета можно предполагать непременное возникновение жарких споров. Следовательно, будущий председатель должен быть человеком в возрасте и весьма уважаемым, дабы мог унять азартных спорщиков одним своим авторитетом.

Кирилл Владимирович помрачнел. Избрание председателя в его планы сейчас не входило. Вот незадача! Надо было раньше с Николаем Николаевичем договариваться. Увы, отказывался великий князь обсуждать это. Причина понятна. Он тоже на председательское место метил, вот и рассчитывал поднять сей вопрос попозже, когда станет главнокомандующим.

И как быть?

Но, быстро прикинув всё в уме, ободрился. С такими требованиями к кандидатуре (уважаемый, авторитетный, в возрасте), выскочка отпадал однозначно. Получалось, можно попробовать и самому побороться за сей пост. Вот только желательно, чтобы его кто-то порекомендовал. Стал озираться по сторонам, подыскивая подходящего человечка, но не успел – поднялся со своего места граф Татищев.

– Сдаётся, с учётом сказанного, как ни подыскивай, а человека авторитетнее вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны не найти. Прежде всего, она – прямая родня его величества. Да и спорить с нею мужчинам неудобно. Опять же женщин у нас в Совете мало, а больше ни к чему. Посему надо их невеликое количество хоть как-то компенсировать. Словом, с какой стороны ни глянь, лучше её императорского величества не сыскать.

Вот же встрял не вовремя, старый чёрт! И что делать? А Герарди, который в качестве товарища председателя вёл Совет, тем временем осведомился, есть ли у кого возражения против Марии Фёдоровны. Все молчали. Ещё немного – и окажется непоправимо поздно…

Не выдержав, Кирилл Владимирович поднялся со своего места. Для начала рассыпался в цветастых комплиментах, и лишь затем дошёл черёд до малюсенького, как он выразился, «но». Мол, поначалу надо бы ввести её императорское величество в курс дел. А вдобавок неплохо бы выслушать и её саму – какие дела она считает самыми неотложными. Поскольку её видение нынешней общей ситуации в стране, может статься, нуждается в неких поправках.

– Никак вы, Кирилл Владимирович, меня за слепую держите? – раздался в ответ мелодичный голос Марии Фёдоровны. – Слава богу, тринадцать лет своему царственному супругу помогала чем могла, так что с видением у меня всё в порядке. К тому же, коль члены Совета и впрямь за меня проголосуют, выберут они меня всего-навсего председательницей, а не самодержавной государыней. Я к тому, что коль иной раз и промахнусь в чём, найдётся кому поправить. Вон, к примеру, тому же… – губы её презрительно скривились, – светлейшему князю Голицыну-Тобольскому. Уж коль ему и ныне ничто не помешало подать голос против моего принятия в Совет, сдаётся, он и впредь не постесняется встревать супротив меня. Верно, ваша светлость? – с ехидством выделив два последних слова, осведомилась она у Виталия.

– Главное, чтоб человек умный был, – согласился Голицын. – А вам в уме не откажешь, несмотря на… – он замялся.

– На мои преклонные лета, – подсказала Мария Фёдоровна и недобро прищурилась. – Не переживайте, голубчик. Я постараюсь вам доказать, что они отнюдь не стали помехой моему уму. И память моя по-прежнему накрепко держит в голове как друзей, так и… врагов.

И Кирилл Владимирович еле сдержал довольную улыбку. Учитывая возникшие между императрицей и выскочкой напряжённые отношения, Мария Фёдоровна окажется куда лучшим союзником, нежели кто-либо другой. Разумеется, тайным, не ведающим, что творит, но, если разобраться, оно и к лучшему. Так что пусть будет председательницей.

Правда, чуть погодя, уже после голосования, когда приступили к текущим делам, он в этом несколько усомнился. Как ни удивительно, все его предложения в конечном итоге не прошли. И главкома сменить не получилось, чтоб Николая Николаевича под благовидным предлогом с глаз подальше убрать, в армию отправив, и карточки продуктовые для москвичей тоже не отменили. То есть оба раза Мария Федоровна склонилась в пользу предложений Голицына.

– Ежели повар явных огрехов не допускал, негоже его менять, когда пирог в печи дозревает, а то потом, коль невкусным окажется, и спросить не с кого будет – каждый на другого кивать начнёт, – заявила она, заступаясь за Маркова.

И Слащёва отстояла. Дескать, как она понимает, нарекания в отношении Якова Александровича и его подчинённых касаются лишь строевого смотра. Безусловно, сие важно, но в мирное время. И вообще, назначать на столь ответственные посты надлежит исключительно с согласия главкома. Равно, как и снимать с них. Коль кандидатура Слащёва устраивает Сергея Леонидовича, быть посему.

Насчёт продуктовых карточек рассудила, что и впрямь не пришло время для их отмены. Иначе спекулянты мигом начнут скупать дешёвые продукты, после чего снова возникнет их дефицит.

Но под конец заметила Голицыну, чуть кривя губы в ироничной усмешке:

– Как видите, светлейший князь, коль вижу правду на вашей стороне, супротив не становлюсь. Но впредь помните, ежели она с иного боку объявится, не взыщите. Уступать не стану, и пощады от меня ждать не стоит.

И Кирилл Владимирович вновь успокоился. Очевидно, ныне Мария Фёдоровна просто продемонстрировала всем свою объективность. Мудро, ничего не скажешь. Зато, судя по недвусмысленному намёку, появись у нее малейший повод – и месть не замедлит себя ждать.

Его уверенность сошла бы на нет, услышь он диалог меж «выскочкой» и её императорским величеством тем же вечером, состоявшийся в её будуаре.

Глава 4

Тайная союзница

– Знаете, Виталий Михайлович, я, пожалуй, навряд ли согласилась бы и на пост председательский, тем паче на участие в ваших игрищах, кабы не… внук. Мы вроде как все ему добра желаем. Даже великие князья. По крайней мере, на словах. Но вы – именно что на деле.

– Вы про…

– Нет-нет, речь не о его лечении, отнюдь, – отмахнулась она. – Хотя слыхала, каких трудов оно вам стоит. Вы же, по сути, своё здоровье в него переливаете. Но я сейчас о другом. Признаться, я, когда Алёшу ныне в Москве впервые увидела, поначалу и не признала. Был ребёнок ребёнком, мальчишка. Даже шинель солдатская возраста не добавляла. Ныне же совсем иной стал, хотя года не прошло. И взгляд, и походка, но главное – ума и рассудительности так прибавилось, словно он десять лет прожил. А то и двадцать.

– Переживания, – напомнил Голицын. – Плюс ответственность.

– И они сказались, кто спорит. Недаром у него виски побелели. Столько всего на бедного свалилось, не всякий взрослый вынесет. Кстати, не подскажете, откуда у него прозвище такое взялось – Серебряный? Часом, не ваша работа?

– Берите круче. Он его в Оренбурге от простого народа получил. Если не ошибаюсь, в день венчания на царство. А кто именно первым исхитрился такую ассоциацию с его ранней сединой провести – потёмки.

– Жаль. Уж я бы не поскупилась с наградой. Так вот, я про переживания. Сдаётся, помимо них и кое-что ещё свою роль сыграло. Точнее, кое-кто. Воспитатель отменный. Да-с.

– Ну уж, вы меня того, в конфуз вводите, – смущённо ляпнул Голицын, от замешательства на секунду выходя из великосветской роли. Но Мария Фёдоровна не обратила на это внимания, небрежно отмахнувшись.

– В конфуз, когда незаслуженное приписывают, а я всё правильно говорю, – твёрдо сказала она и грустно вздохнула. – Я виновата перед Ники. И вина эта до сих пор терзает мне сердце. Знала, что ему императором быть, а сама ничего не сделала, дабы из него хороший, мудрый государь получился. Всё больше об его телесном здоровье заботилась. Зарядки всякие, обливания водные, к неприхотливости в еде приучала вместе с младшим братцем…

– Но и это нужно, – вставил Виталий.

– Соглашусь. Однако помимо тела надобно было и о головах их подумать. Да и Саша мой, – с удивительной нежностью и грустью произнесла она имя своего покойного супруга, – тоже промашку дал. Вроде и не делал детям поблажек, но хотел, чтоб они вели себя как обычные: играли, дрались, шалили, и ни о каких престолах не помышляли. Всё думалось: рано, пусть порезвятся немного, вот и… дорезвились.

– Сложилось так, – деликатно заметил Голицын.

– А могло сложиться и по-другому, если бы… Да что там ныне говорить. Ники в двадцать шесть лет корону принял. Самый возраст. Алёше до него целых одиннадцать лет, а он ныне кое в чём куда мудрее своего батюшки себя ведёт. Ни тебе глупого ребяческого упрямства, лишь бы по-его всё было, ни… Много чего из худого нет. И во всём – вашу заслугу усматриваю.

– Да я… – вновь попытался вставить свои три копейки Голицын, но вдовствующая императрица вдруг прижала свою ладонь к его губам.

– Молчите, князь, молчите, – ласково произнесла она. – Я знаю, что говорю… господин Станиславский. Как думаете, о чём мне Алексей первым делом поведал? Не о степи, когда вы под пулями от погони уходили, и уж тем паче не о свадьбах, которые вы по пути устраивали, а как вы вместе с ним с рабочими толковали. Представляете? Да с таким восторгом рассказывал. И про свои ответы им тоже. Хвастался, что, мол, как снайпер, постоянно в самое яблочко попадал. И про то, как с правильными решениями в Регентском совете угадывал, притом не раз. Словом, много чего поведал, но всё про дела державные, кои он с вашей легкой руки за игры считает. Ловко вы с ними изловчились.

– Да ничего сложного. Хотелось пробудить у мальчика желание в государственных делах участие принять, вот и всё, – ответил Виталий. – А как интерес к ним вызвать? Да в игру превратив.

– И впрямь просто. Только ни я, и никто иной в своё время до такой простоты в отношении Ники и Мики не додумались. А вы – смогли. Скажите, а как вам вообще пришла в голову мысль привлечь Алёшу к оным переговорам с людьми? Неужто только из-за игр, чтоб занять его?

Голицыну ничего не оставалось, как смущённо пожать плечами.

– Если разобраться, в случае с Алексеем не одна – много целей достигалось. Во-первых, с его авторитетом шансы договориться миром гораздо увеличивались. Один его вид самых непримиримых обезоруживал, лично наблюдал. Вроде царь – главный буржуин и кровосос, а тут на тебе: симпатичный мальчик, скромно одетый, причём не в новое – просто чисто выстиранное. И даже латки на одежде имелись.

– Латки – тоже ваше?

– Моё, – сознался Голицын. – В таких вещах мелочам особое внимание. Иначе – как в оркестре. И дирижёр великолепный, и музыканты именитые, а стоит одному сфальшивить – и исполнение кантаты испорчено.

– Так, так. А во-вторых?

– Я газеты большевистские внимательно читал. А в них не раз писали, что царь в силу своего малолетства является простой куклой на троне. Значит, следовало продемонстрировать обратное. Заодно… Люди крайне редко руководствуются логикой и разумом. Один из сотни, не больше. Для остальных куда важнее чувства. Отсюда вывод: Алексея непременно должны полюбить. А без непосредственного общения с ним откуда этой любви взяться?

– А что ещё?

– Учёба самого императора. Ведь Алексей не просто царь, но избранный народом, стало быть, должен уметь разговаривать с этим народом. Причём уже сейчас. А как этому научиться? Только на практике. Да не просто говорить, но уметь выслушать, что куда важнее. Последний же плюс в том, чтобы он сам свою значимость ощутил.

– Вон для чего вы решили, чтоб на Регентском совете без его согласия никаких решений не принимать, – протянула Мария Фёдоровна. – А я-то думала да гадала, зачем, коль он по малолетству лишь право совещательного голоса имеет. И тут, стало быть, предусмотрели.

– Не я – все за это проголосовали, – скромно поправил Голицын. – Чтоб понимал, сколь много от него уже сейчас зависит. Ну и свою ответственность ощущал, зная, что судьбу России вершит, а значит, уже сейчас в ответе за неё.

– Не скромничайте. Голосовали может и все, только идея вашей была, – строго поправила императрица и грустно протянула. – Ники же знай себе одно повторял: «Претерпевший до конца спасется». Любимая фраза.

– Мне тоже доводилось её слышать, – подтвердил Виталий. – А вот про ответственность ни разу. Нет, – поправился он. – Перед сыном, перед семьёй – да, но не перед страной.

– Что значит некому было обучить.

– А такому надо учить? – не сдержался Голицын.

– Иных… надо, – горько откликнулась императрица. – И желательно, чтоб учитель был как вы. Эвон, как у вас складно и логично всё получается. Доводы передо мной ровно кирпичики выкладываете, один к одному. В точности, как и накануне вечером, когда насели на меня вместе с Алёшей и сёстрами его, уговаривая на сей пост согласиться, Признаться, опешила поначалу. Хотя более всего меня ваше поведение смутило.

– Почему? – вырвалось у Виталия.

– Таить не стану. Вы уж простите меня, ради бога, но я поначалу решила, что вы нечто вроде, – она поморщилась и брезгливо произнесла, – вроде Распутина. Особенно когда Татьяна как-то раз, наедине со мной оставшись, случайно обмолвилась и вас Серым ангелом назвала. Она ж более всех характером в свою матушку уродилась и тоже ко всяким… глупостям чрезмерно склонна, – и новая волна недовольства лёгкой тенью скользнула по ее лицу. – Вот мне и подумалось – свято место пусто не бывает. Старца убили, и на тебе – замена сыскалась. Потому и удивилась вашему молчанию.

– Я вроде бы тоже что-то говорил…

– Изредка. И по делу. Но не более. Притом весьма здраво и рассудительно. Вот я и гадала, почему вы не сами решили сей пост занять и для чего вам на самом деле моё назначение потребовалось? Всё некий тайный умысел в нём искала.

– Из-за этого и посматривали на меня время от времени? А догадка, что нет ничего тайного, вас под самый конец осенила?

– Верно, поглядывала. Когда-то я хорошо по глазам читала. Жизнь заставила. Светская. Она ж как яма со змеями. Едва зазевался, непременно укусят. Жаль, покойная Александра Фёдоровна так этого и не поняла. Потому и ходила до самого отречения… искусанная. Да и Ники из-за неё изрядно доставалось. Кстати, она и впрямь, как мне рассказывали, во время отпевания сына скончалась или то в народе домыслили? Уж больно оно… романтично звучит, ровно в шекспировской пьесе.

– И тем не менее. Шаги, которые она к гро… к нему сделала, действительно последними в её жизни оказались. Подлетела, будто лебедь чёрная, припала на грудь, обняла его – и… всё.

– Вот уж точно, что чёрная, – буркнула вдовствующая императрица, явно намекая на её негативную роль в жизни сына, Но справедливость взяла верх, и чуть погодя она с видимой неохотой признала: – Впрочем, Ники моего она и впрямь любила, не отнять. Хоть и глупая женщина, однако такая любовь отчасти её оправдывает, – и вдруг спохватилась. – Разоткровенничалась я с вами отчего-то. Но я надеюсь…

– Военную и государственную тайну хранить обязан по долгу службы, – отчеканил Голицын. – Личные же – по долгу чести. Посему со мной вы и впредь можете позволить себе некоторые откровения, – и он, помедлив, решил рискнуть, продолжив: – Тем более, я и сам кое в чём разделяю ваше отношение… к неким из усопших.

– Я рада, что мы с вами и здесь думаем в унисон. – Лицо Марии Фёдоровны просветлело, и Виталий понял, что не прогадал со своей откровенностью. – Отчего же вы доселе со мной скрытничали? Или опасались?

– Не с вами одной, ваше императорское величество. И причина иная. Не забывайте – я всё время рядом с их детьми, а матушка и батюшка для них – самые дорогие в мире. Потому и не позволяю себе ни с кем таких вольностей. De mortuis aut bene, aut nihil[4].

Императрица удивлённо качнула головой.

– Так вы, князь, ещё и латынью увлекаетесь. Вот уж не подумала бы, – протянула она.

– Какое там, – небрежно отмахнулся Голицын. – У Боткина с десяток фраз позаимствовал – вот и все мои познания. Просто слишком часто о вашем сыне норовят нечто эдакое сказать. Ну и о супруге его тоже. Вот и решил в случае чего древних авторитетов на помощь призвать. А так я особыми познаниями – увы – не обременён.

– Вдобавок вы и кладезь скромности, – покачала головой Мария Фёдоровна. – Не в первый раз подмечаю: лишнего на себя не берёте. А ещё по глазам читать умеете.

– Ничего подобного. Промахнулись вы, ваше императорское величество.

– Ну а как же тогда прознали про мою догадку под самый конец вечера? – напомнила она.

– Тут иное. Вы, обращаясь ко мне, перед словами «светлейший князь» всегда лёгкую паузу делали, в которую иронию вкладывали пополам с насмешкой. А в конце того вечера перестали, – честно сознался Голицын.

– Ишь ты! – хмыкнула императрица и лукаво поинтересовалась: – Да, кстати, разговор мой с внучками и внуком вы тоже заранее срежиссировали?

– Само собой. Уж слишком велики ставки. Я ведь, по сути, все свои карты перед вами открыл. Образно говоря, забрало снял, щит отбросил, меч в землю, латы скинул. А вы в шаге от меня с кинжалом в руке. И если б захотели его в меня воткнуть, на сторону великих князей встав, увернуться нечего и думать.

– Рисковали, стало быть?

– Когда ва-банк идёшь, всегда рискуешь. Зато выигрыш образовался знатный. О такой тайной союзнице остаётся лишь мечтать.

– А Боткин, получается, – ваш второй тайный союзник. Кстати, он же своей кристальной честностью славится. Не поведаете, как вы уговорили его душой покривить и столь демонстративную неприязнь меж вами на Совете разыграть?

Голицын неловко пожал плечами. Действительно, поначалу доктор чуть ли не послал его куда подальше вместе с его предложением занять место в Регентском совете. Мол, у него дела поважнее имеются. К тому же он, не считая медицины, не числит себя достаточно компетентным в прочих вопросах. Следовательно…

Словом, почти дословный повтор его ответа в Верхнеуральске. Но тогда Голицыну было всё равно, предлагал больше из приличия и даже порадовался его отказу – ничто не помешает Евгению Сергеевичу руководить всей медслужбой императорской армии.

Ныне иное. Разумеется, со временем найдётся и другой кандидат, но заседание завтра, и неизвестно, как оно обернётся. А вдруг срочно понадобится лишний голос «за»?

Спасла идея, вовремя пришедшая ему на ум. Дескать, голос Боткина может решить весьма важный вопрос: быть продолжению войны с Германией или нет. И какой именно войны – столь же бестолковой и кровавой или разумно осторожной, при минимуме жертв с русской стороны. Ну-у, скажем, в пределах нескольких сотен человек. Причём в это число войдут не только убитые, но и раненые. А может, и того меньше, несколькими десятками обойдётся.

Тот опешил и поначалу настороженно осведомился, всерьёз ли говорит Виталий. Пришлось в свою очередь спросить, когда его обещания не сбывались. Хоть раз. Доктор призадумался и неуверенно протянул, что ради такого резкого сокращения числа жертв он готов войти куда угодно, в том числе и в Совет.

Но при вхождении требовалось непременно продемонстрировать их якобы неприязненные отношения. И вновь понеслись уговоры. Наконец Евгений Сергеевич сдался.

– Я бы, пожалуй, ещё подумал, соглашаться на сие лицемерие, но вы, милостивый государь, порядочный человек. И… бескорыстный. Или вы, когда полторы недели назад латали мои почки, уже думали о том, чтобы э-э…

– Использовать вас в своей игре, – подсказал Голицын. Боткин кивнул, подтверждая. – И в мыслях не имел. Да и самой игры не было. Просто вы – хороший человек и мне было неприятно смотреть, на ваши мучения. Потому и помог, пусть и не полностью, не до конца. Однако просить что-либо взамен не собирался. Более того, как бы ни завершился наш с вами нынешний разговор, обещаю и впредь по мере сил латать ваше здоровье.

– Ах вы, коварный! – вздохнул лейб-медик и развел руками. – Что ж, радуйтесь, обезоружили, связали. Посему…

В подробности Виталий посвящать Марию Фёдоровну не стал, лишнее. Вместо того отделался коротким пояснением. Дескать, удалось втолковать, насколько оно важно.

– А Шавельский? Он тоже ваш человек?

– Тут иное. Правильнее сказать, он не за князей и не за меня – за Россию. Великую, единую и… счастливую. Да еще за… обновление церкви, коей реформы ох как нужны. Причём основательные. Я же его всемерно в том поддерживаю. Словом, он скорее союзник, потому что интересы у нас общие.

Мария Федоровна помолчала и неожиданно произнесла, пытливо глядя на Виталия:

– Смотрю я на вас и отчего-то невольная мысль в голову приходит. А может моя внучка права и вы на самом деле ангел. Пускай и Серый.

– Господь с вами, ваше императорское величество! Что дозволено по младости лет Татьяне Николаевне, вам не к лицу, – улыбнулся Голицын. – Напрасно вы усомнились. Человек я, обыкновенный человек.

– Обыкновенный ли? Я ведь на днях слыхала от архиепископа Анастасия кое-какие подробности о неком видении. Допускаю, что оное сходство и впрямь совпадение, или показалось таковым крестьянке, а там как знать, как знать…

– Показалось ей! – горячо повторил Голицын. – И в праведники никаким боком не гожусь, нагрешил в жизни будь здоров. Одну пятую заповедь столько раз нарушил, что и не сосчитать, а ведь она – смертный грех.

– Убить врага, защищая отечество… Какой же это грех? – пожала плечами Мария Фёдоровна.

– Но в Евангелиях оговорок нет, – напомнил Голицын.

– Для человека, – поправила Мария Фёдоровна. – Ангелам же мно-ого чего дозволено, коль по божьему повелению. Достаточно гибель Содома и Гоморры вспомнить.

– Ну-у, если Содом, – неуверенно протянул Виталий и вдруг спохватился, что, в отличие от Боткина, императрице он на Совете нахамил на самом деле. И прилюдно, что усугубляет.

Да, по предварительной договоренности – требовалось показать обоюдную антипатию, но тем не менее. Что если она и впрямь обиделась? Ведь прошёлся чуть ли не по самой болезненно воспринимаемой всеми женщинами проблеме, в какой бы стране и в каком бы веке они ни жили, – по возрасту.

Однако странное дело. Вроде пустяк, но как поделикатнее спросить её, на ум не приходило. Отчаявшись, он бухнул напрямую, робко осведомившись:

– А вы на меня не сильно рассердились, когда я на Совете заикнулся о… – Голицын замялся.

– Да уж, намекнуть женщине на её преклонные лета – хуже оскорбления не придумать, – сдержанно улыбнулась императрица.

– Простите, ради бога, – повинился Виталий, – но и я о том же подумал. Потому и сказал, чтобы все подумали: такого она ему никогда не простит.

Мария Фёдоровна небрежно отмахнулась.

– Коль для дела надо, считайте, простила. Впрочем, вы предусмотрительны, господин Станиславский. Чрезмерно рисковать не стали – намёком отделались. Сызнова мудро поступили, ничего не скажешь. Нуте-с, и до каких пор мне с вами «враждовать» прикажете? – Голицын беспомощно развёл руками. – То есть как? Всякой пьесе когда-то надлежит закончиться.

– Тогда до тех пор, пока… в Совете среди господ регентов останется не больше трёх великих князей. А лучше всего два.

Императрица заметно помрачнела.

– Я понимаю, ваши действия и Алексею, и всей стране во благо, но честно признаюсь: не хотелось бы и дочь свою, Ксению Александровну, огорчать. Я и без того всех сыновей лишилась, так хоть…

– А при чём тут Ксения Александровна? – искренне удивился Виталий.

– Ну как же. Первым делом вы, по всей видимости, на Николая Николаевича нацелились, так?

– Угадали.

– Брат его, Пётр Николаевич, особой опасности для вас не представляет. Следовательно, вы его напоследок оставите, а сами моим зятем займётесь, Александром Михайловичем.

– Да ничего подобного! Я про него и не думал вовсе. И он, и Пётр Николаевич пусть остаются. Даже Андрей Владимирович, если уж на то пошло.

– То есть вторым вы Кирилла на прицел взяли?! – изумилась Мария Фёдоровна. – Но отчего именно его?

– Не люблю предателей, – честно ответил Голицын. – Никогда не знаешь, в какой миг они тебе нож в спину воткнут.

– Если вы о марте семнадцатого, дело прошлое. Да и не он один, все хороши.

– Неправда, – зло мотнул головой Виталий. – Поверьте, ваше императорское величество, столь похабно не вёл себя никто из Романовых.

– Значит, я чего-то не знаю, – задумчиво протянула императрица. – Либо он написал мне о тех днях далеко не всё, либо исказил. И что именно вам известно о нём эдакого?

– Перевёртыши вроде него – очень скользкий народец. Как налимы, – уклонился Голицын от прямого ответа. – И, судя по тому, как вы к нему снисходительны, его байка оказалась вполне правдоподобна…

– Вот и расскажите свою. Вместе и сравним.

Рассказать хотелось. Но Голицын отчётливо понимал – не время выкладывать карты на стол. При всей доброжелательности к самому Виталию со стороны Марии Фёдоровны. Великий князь, судя по его выходкам на том же Совете, да и поведению в целом – хороший шулер. Кто знает, что у него припасено в рукаве.

А потому если и вскрываться, то будучи абсолютно уверенным в победе. Иначе говоря, при наличии четырёх тузов с джокером во главе. Но последний пока в колоде, то бишь в Петрограде. Выпадет ли он в прикупе – вопрос. Следовательно, рано.

Однако, не желая обидеть императрицу откровенным отказом, вслух сказал иное. Дескать, сейчас гораздо выгоднее иметь Кирилла Владимировича в качестве явной оппозиции. Пусть к нему стекаются обиженные и недовольные политикой Регентского совета. А если его не станет – где их прикажете искать? Куда спокойнее, когда ядовитая змея на виду. Оно проще. А то затаится в тёмном углу и выползет в самый неподходящий момент, чтобы ужалить.

– Ну, будь по-вашему, – с лёгким разочарованием в голосе нехотя согласилась Мария Фёдоровна. – Но третий точно не мой зять?

– Ни в коем случае, – заверил её Голицын. – Поэтому можете в случае чего успокоить вашу дочь и твёрдо сказать ей, что пока вы возглавляете Регентский совет, её супруга из него никто не посмеет удалить. Вы не позволите.

– Что ж, как мне довелось слыхать, вы у нас – человек слова, посему верить можно. Жаль лишь, что порою чрезмерно скрытны.

Уловив легкий упрёк, Голицын пояснил:

– Скрытен до поры до времени, ваше императорское величество. Когда я решу, что узнал о Кирилле Владимировиче достаточно, первой, кому я выложу раздобытые сведения, окажетесь именно вы, – и, припомнив слова главаря банды Горбатого из «Места встречи», уверявшего, будто «бабу не обманешь, она сердцем чует», добавил: – Но непременно в его присутствии, поскольку мне очень понадобится помощь со стороны хорошего чтеца по глазам, – и, судя по её довольной улыбке, понял – лесть удалась.

– Договорились, – кивнула она. – Ну а до тех пор, умоляю, поберегите себя. Сдаётся, если вы останетесь подле Алексея хотя бы ещё на несколько лет, из него выйдет отменный государь.

– Клянусь сделать всё от меня зависящее, – твёрдо сказал Виталий, но оговорился: – Если здоровья хватит.

– Да уж, расстарайтесь, растяните, чтоб непременно хватило, – кивнула Мария Федоровна и, слегка смутясь, попросила: – Вы не серчайте, голубчик, что я столь цинична с вами. Понимаю, негоже эдак напрямую говорить: отдай свою жизнь моему внуку, да не просто отдай, а по каплям цеди, дабы ему подольше хватило, – и, не давая ответить, умоляюще прижала руки к груди. – Но вы ж меня понимаете! Ныне за Алёшу вся Россия уцепилась, как за последнюю соломинку. Сломается – и стране конец, утонет. Вот и молю вас поберечь его, пока он меня… правнуками не одарит. Тогда и мне помирать спокойно можно.

– Ну уж это вы прекращайте! – перепугался Голицын. – Куда вам о том думать! Рано слишком.

– Пытаетесь таким образом своё безобразное поведение на Совете искупить? – лукаво улыбнулась императрица. – И сколь же мне лет, по вашему мнению, ежели рано?

– Ваше императорское величество, – проникновенно прижал Виталий руки к сердцу. – Увы мне! Я старый солдат и не знаю слов любви! А потому прошу заранее простить меня за искренность, ибо я всегда говорю грубую правду. Особенно женщинам, кои всегда тонко чувствуют фальшь, посему и лгать им…

Пока говорил, лихорадочно прикидывал, выбрав за точку отсчёта возраст её Ники. Кажется, ему должен был стукнуть полтинник, сам говорил. Тогда можно смело накидывать червонец. Понятно, что она его родила не в десять лет, но напуск следует сделать увесистый. Можно даже ещё чуть убавить.

– …следовательно, перед ними и вовсе правду и одну только правду, – закончил он, придя к окончательному решению. – А потому как ваш верноподданный коленопреклоненно прошу заранее простить меня за прямоту.

– Так сколько? – поторопила она. – Ну же! Смелее!

– Увы, но на мой взгляд вам осталось всего три-четыре года, и вы… – Виталий смущённо потупился пробормотал: – разменяете шестой десяток на седьмой[5]. Уж простите за прямоту.

Некоторое время Мария Фёдоровна пристально вглядывалась в его лицо. Наконец удовлетворённо кивнула.

– Вроде и впрямь не солгали, – она хмыкнула и, покачав головой, заметила: – Ладно, довольно комплиментов, пускай и искренних. Не до них ныне, да и время позднее. Почивать пора, – тем самым давая понять, что рандеву окончено.

Голицын послушно кивнул и, пожелав спокойной ночи, встал. Но сделав пару шагов, остановился и решил «доиграть» до конца, обратившись к ней:

– Простите, ваше императорское величество, но вы сказали про комплимент. Смею ли я надеяться, будто моя ошибка с возрастом оказалась не в плюс, а в минус?

– В минус, голубчик, в минус, – довольно улыбнулась Мария Фёдоровна и, упреждая новый возможный вопрос, с лукавой интонацией в голосе продолжила: – А вот насколько серьёзно промахнулись, я вам не скажу, не надейтесь, – и она, эдак хитро подмигнув, неожиданно… показала Виталию язык.

– Господи, совсем девчонка, – вырвалось у него. Правда, вполголоса, но императрица услышала.

Впрочем, она не обиделась. Скорее наоборот – совершенно по-детски хихикнув, удалилась к себе, продолжая улыбаться.

«Ну как же мало надо человеку для мимолётного счастья, – подумал он, провожая её взглядом. – Особенно если этот человек – женщина».

Глава 5

Почти победа

Конспиратор из Марии Фёдоровны оказался аховый. Понятно, возраст. Срубленные Голицыным на словах полтора десятка лет на деле никуда не исчезли, вот и забывалась частенько. То взглядом Виталия одарит благосклонным, то улыбкой ласковой, а то и словом тёплым.

Пришлось даже систему предупреждений с нею разработать, как в своё время с Алексеем. Провёл по усам пальцем – напоминание: забылись вы опять, ваше императорское величество. Ну а если огладит усы двумя пальцами, значит, надо не просто вспомнить вражду, но и проявить её.

Некоторое время действовало, причём исправлялась Мария Федоровна виртуозно и почти мгновенно, комар носа не подточит. Но проходило время, и всё начиналось вновь.

Да и без этого великие князья начали кое-что подозревать. А как иначе, если на заседаниях Регентского совета их предложения никогда не проходили, зато противоположные – постоянно. И проку с того, что зачастую выдвигал их не Голицын, а люди, вроде бы неприязненно относящиеся к нему.

Опять-таки и со своими сторонниками у них то и дело неясности возникали. Тот же Константин Константинович при голосовании либо воздерживался, либо вовсе противоположной стороне предпочтение отдавал. Аналогично и Долгорукий с Татищевым. О прочих членах Совета из числа новых, принятых вместе с Марией Фёдоровной, и говорить не приходилось.

И получалось: возврат дворцов – мимо. «А раненых, кои в них ныне находятся, на улицу?! Умно придумано, ничего не скажешь!» – вмиг последовал суровый глас Боткина.

С возобновлением выплат Романовым положенных денег из казны – тоже отвратительно. Нет, с одной стороны, вроде бы возобновилось всё по старому и суммы не уменьшились. Однако это цифры не поменялись, а покупательная способность – разительно, ибо довоенный рубль и нынешний – большущая разница. Когда же Николай Николаевич потребовал учесть инфляцию, то немедленно наткнулся на гневную отповедь.

– Стыдитесь, князь! – гневно заявила Ольга. – Инфляция не вас одного затронула – всю страну. Потому ныне и впредь следует поступать по высшей справедливости. А она гласит: будем как все!

– Пусть лучше ваша черногорочка поумерит свои аппетиты! – с ехидцей добавила Татьяна. – И сестрице своей заодно о том подскажет[6]. Уж коли нам хватает, даже остаётся немало, то ей тем паче должно.

Великая княжна не солгала, не покривила душой. И впрямь хватало, да ещё и оставалось. Хотя и не потому, что много получали. Тут иное. От матушки по наследству прижимистость перешла. Причём не к одним старшеньким, сынишке тоже немалый шмат достался. Виталий о том давно догадывался, а окончательно убедился, заглянув в его заветную шкатулку. Не собирался, случайно вышло. Заглянул как-то к Алексею, а его не оказалось на месте, выбежал куда-то. Причём так торопился, что оставил её лежать открытую и на самом виду. Вот Голицын и не удержался, бросил мимолётный взгляд на содержимое.

Фантик от шоколадки, причём не один – куда ни шло. Помятый наперстник для шитья – ладно, может сгодиться. Сойдёт и порыжевшая от долгого лежания подковка – на счастье подобрал. Но вот аккуратно смотанная в рулончик бечёвка – перехлёст. А три гвоздика разных размеров – вовсе ни в какие ворота. Да и прочее в том же духе.

Немало сказали ему и лежащие в шкатулке деньги. Их, по настоянию Виталия, ещё в Оренбурге постановили выплачивать всем пятерым. Поначалу господа регенты побухтели – мол, к чему, еда бесплатная, одёжу, если надо пошить, оплатят из казны, а драгоценности – не до них нынче.

Однако Голицын упёрся. Молодые интересные женщины должны иметь хоть сколько-то на карманные расходы. И не только на румяна с белилами. В конце концов, ту же милостыню подать. Про царя и говорить нечего.

Но определили скромно – до вступления в Москву всего по две с половиной тысячи в месяц, то есть ровно столько, сколько князьям императорской крови. Да и то лишь старшим. Марии, Анастасии и Алексею и вовсе половину.

Пересчитывать лежащую в шкатулке пачку кредитных билетов Голицын не стал. И без того видно, что если и истратил из полученного Алексей, то весьма немного. А то может и вовсе ничего, поскольку пачка веревочкой крест накрест перетянута.

И это при наличии уймы соблазнов, включая тот же шоколад, мятные пастилки, леденцы монпансье и так далее. То есть угощения, которые Виталий для Алексея покупал, тот брал охотно – сластёна, но сам себе роскошествовать не позволял.

Впрочем, в нынешней ситуации эдакое скупердяйство императора, пожалуй, даже в плюс. Вон как охотно кивает, безмолвно поддакивая раскрасневшимся от негодования сёстрам.

– Не забудьте и ещё одно обстоятельство, – добавила Татьяна, припомнив слова Голицына. В отличие от сестры, она, как и подобает Снежной королеве, держала себя в руках и говорила хладнокровно. – Помнится, в марте прошлого года вы все, сидящие здесь, добровольно заявили, что поддерживаете Временное правительство и отрекаетесь от своего имущества. Получается, ваше тогдашнее поведение – лицемерие?

– Но вы сами живёте во дворце, – начал было Николай Николаевич. – Тогда отчего…

– Дворец сей рассматривается как служебное жильё, – торопливо перебил Голицын. – Иными словами, он ныне вовсе не принадлежит императору, но лишь передан Алексею Николаевичу в пользование на время исполнения им обязанностей правителя страны. Сёстры в нём проживают по праву членов семьи государя, – А дворцы в Ливадии и в Царском Селе?

– А это императорские дачи. Царю тоже где-то отдыхать надо. О дворце Дюльбер, возведённом Петром Николаевичем в своём крымском имении Кореизе, также речи не идёт, – добавил Виталий, стремясь внести хотя бы небольшой раскол в ряды братьев.

– Это отчего же?! – взревел Николай Николаевич.

– Оттого, что он строил его на собственные средства.

– Стало быть, о прибавке с учётом инфляции нечего и думать? – набычившись, уточнил Николай Николаевич, но не унялся и напомнил, что им пока уплачено всего за один месяц, а следовало бы и за весь предыдущий год. На что побелевшая от возмущения Татьяна тихо посоветовала:

– Припозднились вы немного, Николай Николаевич. За ними вам следовало к моему батюшке в Тобольск приехать. Он бы рассчитался.

Разговор для самого великого князя, равно как и для всех остальных Романовых, оказался не просто безрезультатным. Получилось ещё хуже. Сразу после него, чуть ли не на следующий день, большинство Совета проголосовало за очередной императорский Указ, в котором оказались «подрезанными» и титулы «дедушек».

Пересмотрев «Учреждение об императорской фамилии», Регентский совет постановил, что отныне и впредь лишь родные братья и сёстры императора могут быть великими. Разумеется, титул вдовствующей императрицы тоже сохранялся без изменений. Зато все остальные становились князьями императорской крови.

Помимо морального унижения (из «ваше императорское высочество» среднее слово безжалостно вырезалось), это предполагало и чисто материальные убытки. Если великий князь получал сто пятьдесят тысяч в год, то князья императорской крови – всего тридцать.

Разумеется, на самом Совете инициатива с понижением статусов родни вновь исходила не от Голицына, а от Татьяны. По части скупости та, будучи копией матушки, на голову опережала даже Ольгу с Алексеем и с радостью хваталась за любую возможность сэкономить.

На том же заседании была ликвидирована и свита его императорского величества. Дескать, ни к чему она. особенно в таком количестве. Шутка ли более полутора сотен генерал-адъютантов, генерал-майоров и флигель-адъютантов.

Логика была проста. Если генерал хороший, то не стоит отвлекать его от командования войсками. Если же плохой, то какой совет он может дать императору?

А касаемо выполнения особых поручений царя, то их опять-таки следует давать (в зависимости от его специфики) тем, кто с ним может лучше всего управиться. Что же до сопровождения иностранных монархов и делегаций, то такого рода дела надлежит поручать МИДу.

Немедленное выступление на Петроград тоже удалось спустить на тормозах, хотя и с превеликим трудом. На самом деле Голицын лучше иных прочих понимал, что затяжка с дальнейшим наступлением на большевиков чревата многими осложнениями, но…

Стоит императорским войскам, согласно предложения Николая Николаевича, немедленно выступить, и ценой немалой крови овладеть последним оплотом пролетарской революции, как союзники немедленно потребуют срочной помощи. Их послы и без того даже сейчас начинают кудахтать про то, что Петроград может подождать, никуда не денется, а уж после его взятия и вовсе поднимут вой до небес.

И у Виталия не было уверенности, что ему удастся переубедить большинство членов Регентского совета притормозить наступление. А в очередной раз наступать на те же самые грабли, то бишь вступать в затяжные кровопролитные бои с немчурой, причем с весьма сомнительным результатом, весьма и весьма чревато.

Да, да, крайне сомнительном, ибо тевтоны – не обнюхавшиеся кокаином анархисты, не балтийские братишки-морячки. То, что у Маркова и Каппеля проходило с левыми эсерами и большевиками, с солдатами кайзера Вильгельма навряд ли получится. Высокая организованность и дисциплинированность вкупе с боевыми навыками – не шухры-мухры. У русских вояк с этим ныне на порядок хуже. Разве моральный дух высок, но лишь сейчас, в дни побед, а стоит допустить пару осечек и пиши пропало.

Причём аукнется это незамедлительно, даже если поражение окажется неразгромным, а так себе. Последствия могут быть куда сильнее, нежели великое отступление пятнадцатого года. Так больной человек переносит мелкое заболевание куда тяжелее, чем здоровый – серьёзную болезнь. Больно организм ослаблен. Так и для России, недавно вышедшей из состояния клинической смерти, простой насморк может оказаться похлеще воспаления лёгких.

Но пускай даже всё получится как надо и ценой сотен тысяч русских жизней, принесенных в жертву, удастся слегка потеснить немецкую армию. А смысл? Во имя спасения страны? Для частичного освобождения захваченных кайзером территорий?

Ничего подобного! Коль война закончится осенью этого же года, то территории сами собой будут очищены, не говоря про спасение державы. То есть требуется выждать всего полгода и пожалуйста – никакого груза двести, а в графе «боевые потери» гордо красуется круглый ноль.

Тогда ради чего? Ответ напрашивался сам собой: ради очередного спасения лицемерных союзничков, чтобы оттянуть на себя с Запада десяток-другой немецких дивизий. Спасения, которое вне всяких сомнений будет воспринято Францией и Англией как должное, само собой разумеющееся. А они его заслужили? Помнится, все предыдущие были ими потом оплачены самой что ни на есть фальшивой монетой, поскольку они с Россией поступали с точностью до наоборот: и поставки срывали, и сами не больно-то стремились на выручку, когда она требовалась.

Посему давно пора воздать им по заслугам. Да, не явно, но тайно, на словах рассыпаясь в щедрых лицемерных обещаниях и бездействуя на деле. Словом, сработать по их же лекалам. И терпеливо ждать внутреннего развала второго рейха.

Потому и нельзя торопиться со взятием Петрограда, а приступить к нему не ранее середины лета.

Вообще-то когда именно немецкий натиск на Западном фронте должен ослабнуть, Голицын не помнил. Как он ни тёр переносицу, вспомнить не удавалось даже месяц. Однако по логике получалось, что где-то во второй половине июля, никак не раньше.

Но обо всём этом господам регентам говорить нельзя. Мигом взвоют. Дескать, наш священный долг помогать союзникам. А про окончание войны этой осенью и вовсе поминать не стоит – сразу на смех поднимут. Доказательств-то у Виталия никаких.

Оставалось промямлить о необходимости сосредоточить главные усилия для укрепления обороны северной ветки железной дороги, ведущей из Петрограда к Романову-на-Мурмане, где в порту скопилось огромное количество стратегических грузов, привезенных по союзным поставкам. Дескать, все они могут быть использованы большевиками при обороне Петрограда, если не позаботиться о надёжной защите как города, так и порта.

Ну и упомянуть про то, что Каппель ещё не полностью замкнул кольцо окружения с восточной стороны.

А кроме того не решён вопрос с Балтийским флотом. Если морячки-братишки начнут гвоздить по Петрограду из орудий главного калибра мало никому не покажется. В том числе и мирным жителям.

Однако повезло, удалось уговорить. Да и то в первую очередь потому, что Николай Николаевич на наступлении особо не настаивал. Коль главкомом остался Марков, то и впрямь ни к чему спешить. Наоборот, задержка на пользу, авось в дальнейшем все-таки удастся возглавить наступающую армию.

Однако случая великий князь не упустил, выдав ехидную реплику.

– Чего же вы опасаетесь при наличии столь победоносной армии, коя, как вы уверяете, не проиграла ни одного сражения?

– Всё так и я от своих слов не отказываюсь, – невозмутимо подтвердил Виталий, – но вспомните Ватерлоо и сразу поймёте, что войну выигрывает тот, кто одолевает в последней битве. Именно потому её надлежит как можно тщательнее подготовить.

– У нас на фронте сие промедление назвали бы не иначе как трусостью! – поучительно заявил Николай Николаевич, обращаясь к Алексею.

Стремясь сохранять хладнокровие, Голицын молча терпел предыдущие нападки великого князя, но всякой выдержке есть предел и Виталий сорвался, огрызнувшись:

– Дело рядового воина – стремиться в бой, дело командира – не торопиться попусту. Вы, великий князь, вроде в недавнем прошлом главнокомандующий, но ныне рассуждаете подобно простому солдату.

С возвратом незаконно захваченных земель их прежним собственникам бывших великих князей также подстерегала неудача. Голицын хладнокровно заявил, что слово государя – золотое слово. Посему всё надлежит оставить во исполнение клятвы, даденой им в Оренбурге. Отныне и впредь она принадлежит государству, а пользоваться ею станут исключительно те, кто её обрабатывает.

– Да вы представляете, что сейчас начнется?! – взревел Николай Николаевич. – Точнее, уже началось. Усадьбы грабят, жгут, их владельцев убивают. И всю эту вакханалию вы предлагаете оставить безнаказанной.

– Ни в коем случае, – в свою очередь повысил голос и Голицын. – Несомненно и разграбление, и поджог помещичьих усадеб будет караться по закону. Не говоря уж про убийства их обитателей. По каждому случаю ведомство господина Герарди будет проводить расследование и принимать к виновным самые жёсткие меры вплоть до… Впрочем, понятно. Однако касаемо земли… – и, смягчив тон, почти просительно произнес: – Поймите, народ верит власти как ребёнок родителю. То есть ровно до тех пор, пока не поймёт, что его обманывают. И тогда люди станут равнодушными к ней. К чему оно приводит, вы сами наблюдали воочию, притом совсем недавно. Сейчас мы начинаем с чистого листа. Так давайте уподобимся умным людям и сделаем выводы из своих прежних ошибок.

– Умные люди учатся на чужих ошибках, – съязвил Кирилл Владимирович.

– Неправда, – отрезал Виталий. – Это свойственно лишь мудрецам. Умные же – на своих. Только в отличие от дураков они их не повторяют.

Николай Николаевич про свою промашку после строевого смотра не забыл и, желая загладить её, обратился напрямую к Алексею.

– Государь, если мы вернём землю прежним владельцам, то приобретем тем самым массу сторонников. А народ, поверьте, ваше императорское величество, промолчит. Если же нет, то не следует забывать про армию. Какая-никакая, – не преминул он вставить очередную шпильку, отыгрываясь за смотр, – но она у нас ныне имеется.

– Сдаётся, вы так и не поняли, что она у нас имеется именно благодаря этому указу Регентского совета! – вырвалось у Виталия. – И неплохо комплектуется исключительно благодаря одному из примечаний: дезертировавшим с военной службы пай земли вовсе не полагается, как не желающим её защищать. А стоит нам отменить Указ, как народ обратно побежит из неё. Причём самые лучшие, обстрелянные, испытанные в боях, поскольку фронтовики окажутся лишёнными своих льготных паев. Я уж не говорю про награждённых орденами, тем паче георгиевскими крестами, а посему имеющих самые высокие льготы. Так кого вы собираетесь отправить на усмирение?!

Он усилием воли взял себя в руки, досадуя за срыв, перевел дыхание и уже более спокойно продолжил:

– Да, мы почти победили. Но смею напомнить всем присутствующим, что в число победителей входит весь народ. Посему плодами её надлежит делиться. Даже против своего желания. А что мы в силах дать им ныне?

– Обычно, когда нечего дать, дарят свободу, – с лёгкой иронией в голосе заметил Кирилл Владимирович.

– Когда нечего – согласен. Но по счастью у нас помимо неё имеется ещё кое-что. Земля. И её безвозмездная раздача в пользование и является законной долей крестьян, которые – напомню – составляют три четверти населения страны. Разумеется, всё надлежало сделать иначе, но большевики её по сути уже раздали и самым разумным было – смириться с этим и узаконить сей захват де-факто. Причём безотлагательно. Смею вас уверить, что если бы мы этого не сделали, позже это всё равно узаконили бы. Но не мы. И отменять сейчас принятое нами два месяца назад решение стало бы…

Он осекся, вовремя остановив себя, дабы не нахамить. Но не тут-то было.

– Ну, ну, продолжайте, ваша светлость, – вызывающе прорычал Николай Николаевич.

«А и впрямь! – внезапно подумал Голицын. – Маски давно сорваны, так какого чёрта я миндальничаю?! Коль ему можно все сплетни про меня повторять, в том числе самые гадкие, притом за моей спиной, так отчего бы мне правду о нём не выдать? Тем более в открытую, в глаза».

И он продолжил, повернувшись к бывшему великому князю.

– Я хотел сказать, ваше высочество, что все имеют право на глупость. Но вы здорово злоупотребляете этим.

Николай Николаевич вытаращил глаза, не в силах сказать ни слова. А Голицын, воспользовавшись этим, хладнокровно, будто ничего не случилось, обратился к остальным.

– Что касается приобретения дополнительных сторонников, то их число будет в тысячу раз меньше тех, кто от нас отшатнётся. Это во-первых. И сильно возмущаться никто из бывших владельцев не станет. Это во-вторых.

– С чего вы взяли? – осведомился Кирилл Владимирович.

– Да с того, что коль отнято у всех разом, то против такой «справедливости», пускай и закавыченной, навряд ли кто станет возражать. Вдобавок, напоминаю ещё раз: нам в качестве оправдания есть на кого сослаться в случае чего. Дескать, мы ни при чём, всё РСДРП(б) окаянное намутило тут. А теперь нечего делать, надо смириться, ибо начнём отбирать – получится лишь хуже. В том числе и для них самих.

– Кстати, казна-то пустая, – встрял Виленкин. – А эта операция по переходу земли в собственность государства в перспективе сулит некоторый регулярный доходец в виде арендной платы. Взимать с граждан следует немного, скажем, не более одного процента от её выкупной стоимости, коя давным-давно известна, но и то хлеб. «Каравай» получится небольшой, зато гарантированный.

Кирилл Владимирович, сделав паузу, внезапно сменил тему, выразил озабоченность об успевших выкупить свою землю. Дескать, несправедливо получается. Вернуть надо деньги. И ехидно уставился на Виталия.

Голицын спорить не стал. Мол, и впрямь не дело. Однако дабы не было убытка казне… И выдвинул иное предложение: освободить таковых на двадцать лет от той же арендной платы.

Правда, на сей раз финал остался за бывшим великим князем, громогласно заявившим под конец, что с учётом нынешней инфляции освобождать людей надобно не на двадцать, а на две тысячи лет. Дабы действительно компенсировать.

Губы Кирилла Владимировича кривились в презрительной усмешке, голос звучал торжествующе. Ну да, взял всё-таки верх над окаянным временщиком, сунул его мордой в грязь. Вместе с Особым комитетом по финансам, который не мычит и не телится.

Голицыну же пришлось проглотить явный намёк, да ещё поблагодарить. Дескать, спасибо, что напомнили. Всегда рад справедливой критике. Обязательно учтём. Если же у вас появятся в голове некие соображения по поводу погашения инфляции, заходите, всегда рады.

Но попытка огрызнуться не удалась. Криво усмехнувшись, Кирилл Владимирович, в свою очередь, сделал Виталию аналогичное предложение. Мол, и вы, светлейший князь, тоже заходите. В смысле, в свой Особый совет. Хотя бы иногда. А то заждался народец своего председателя.

Словом, если оценивать словесное сражение по реальным результатам, получалась чистая победа, зато по подковыркам – поражение. Притом разгромное.

Но этот случай стал скорее исключением из общего правила.

Меж тем Марии Фёдоровне притворство с мнимой враждой вскоре надоело окончательно, и она с ним решила покончить, открыто встав на сторону Голицына. Произошло это на дне рождения великой княжны Марии Николаевны…

Глава 6

Именины, или окончательный разгром

Статной красавице исполнялось девятнадцать лет, и по такому случаю на праздничный обед собрались все Романовы. Из не принадлежащих к их фамилии присутствовали тобольские узники – Долгорукий с Татищевым, Боткин с Виленкиным и Герарди с Голицыным. Приглашён был и генералитет из числа главных освободителей Москвы – Марков, Дроздовский, Слащёв, Келлер и Шокоров. Дутова и Каппеля тоже непременно позвали бы, но они отсутствовали. Один не вернулся из Оренбурга, второй до сих пор пребывал на Урале.

Разумеется, все пришли с подарками. При их вручении не обошлось без недвусмысленных намёков со стороны «черногорочек». Мол, если бы не бедственное финансовое положение, они бы не поскупились, а ныне – увы… И отделались одна черепаховым гребнем, а вторая – симпатичным зеркальцем в перламутровой оправе. Что и говорить – щедро. Цена обоим дарам даже при нынешней дороговизне не превышала червонца. От силы двух.

Впрочем, косвенно уязвить скупердяйство старших сестёр через младшую (пусть призадумаются) не вышло. «Новорожденная» столь искренне и простодушно радовалась всякому пустячку, что стало ясно – никому она не пожалуется.

Голицын со своим подарком скромно подошёл последним. В поисках его он загодя обошёл несколько ювелирных лавочек. Кое-что присмотрел, но все торговцы требовали оплату сразу, а у Виталия в карманах было не густо.

…Если бы Фишбаум не походил на своего оренбургского братца как две капли воды, Виталий его и не признал бы, а так всплыли в памяти воспоминания. С них всё и началось. Продолжилось же в заднем помещении, где почтенный Шмуль Лейбович, очевидно, принимал наиболее уважаемых гостей.

Тогда-то Голицын и сделал ему заказ. Правда, о задержке с оплатой предупредил сразу. Мол, не при деньгах нынче. Да и придя забирать вещицу, на всякий случай напомнил, что раньше, чем через год отдать не в силах. И, если можно, без процентов, поскольку цена и без того высока.

Фишбаум в ответ лишь развёл руками.

– Об чём вы говорите? За какие проценты может идти речь?! Таки если б не ваш совет касаемо срочного переезда из Петрограда, переданный вами через моего брата, как знать – возможно, меня бы уже не было в живых, а вы – «проценты»! Что там сейчас творится – это ж боже ж мой! Поэтому за подождать я буду столько, сколько надо, и гораздо дольше – хоть целых два года, лишь бы… погромов не приключилось.

– Не волнуйтесь, – кивнул Голицын и, припомнив помогавшего ему в Оренбурге братца Наума, намекнул: – Особенно, если и вы, в свою очередь, станете мне помогать.

– Но чем может помочь маленький торговец блестящими побрякушками солидному господину, сидящему так высоко, что снизу и не разглядеть?

– Именно потому и сможете. Сверху тоже не особенно видно, что творится внизу. А знать охота. Во избежание.

– Не понимаю. Вы же по сути капитан корабля. И об чём ему может сообщить мышка, робко сидящая в трюме?

– Например, об образовавшейся в днище дыре. Как правило мышки узнают о ней гораздо раньше всех остальных. Мне ведь безо всякой конкретики, в самых общих чертах, лишь бы представление иметь. Дескать, течь появилась. И, разумеется, обязуюсь никогда и ни при каких обстоятельствах не раскрывать свой источник информации.

– Ну если в общих чертах и не раскрывая источника… – Фишбаум согласно кивнул и хитро улыбнулся. – Но тогда светлейшему князю придется ко мне часто захаживать и непременно что-то покупать.

– За покупать тяжко, – возразил Голицын, торопливо припоминая уроки Виленкина касаемо особенностей «одесского языка». – Увы, с моим жалованием не разгуляешься. А вдобавок я не краду, конфискованное к рукам не прибираю и мзду тоже ни от кого не принимаю. Так стану заходить, запросто, по-приятельски.

– Но тогда за меня неизбежно возникнут подозрения, – загрустил ювелир.

– А мы будем считать, что я сделал вам ещё один и весьма дорогостоящий заказ, но нужных камней до сих пор не поступило. Лады?

Лицо Фишбаума печально вытянулось. Да и во взгляде его появилось разочарование. Ну да, такое поведение для него нонсенс, из ряда вон. И какой ему резон иметь дело с таким идеалистом? Никакого. Значит, следует его как-то обнадежить, ибо такая проныра нужна. И Виталий, склонившись к самому уху Шмуля, заговорщически шепнул:

– Дабы вам, сударь, стало кое-что понятно, перечитайте на досуге поэму Гоголя «Мёртвые души». Особенно место, рассказывающее о начале службы некоего господина Чичикова на таможне. И как он её продолжил впоследствии.

У самого выхода Голицын спохватился и, повернувшись к стоящему позади ювелиру, добавил:

– Но, возможно, у вас ко мне появится нечто безотлагательное. Тогда советую припомнить добрую русскую поговорку: дорога ложка к обеду, а потому немедленно ко мне.

– Хотел бы я знать, кто меня пропустит? – хмыкнул тот.

– Это верно, – согласился Голицын. – А вы напишите записку и передайте через охрану. Текст укажете такой, – он улыбнулся, вспомнив «Новые приключения неуловимых», Бубу Касторского, и процитировал: – Буэнос-Айрес шлимазл бесса ме мучо. Подпись не обязательна.

– Странная фраза, – вырвалось у Фишбаума.

– Самое то. Зато вам спокойно – ни имени, ни фамилии. И вообще заглядывайте, хотя бы изредка. Кошерного изобилия не обещаю, но чай с бараночками, кофе, мёд и прочее найдётся. И… спасибо за колье, – и он с лёгкой грустью покосился на газетный свёрток, в котором скрывался изящный футляр синего бархата.

С грустью, поскольку великолепное колье с сапфирами, где на каждом камешке была вырезана микроскопическая прописная буковка «М», хоть и стоило тех денег, кои заломил за него Фишбаум, но их как-то предстояло отдавать. Пусть через два года, как ненавязчиво намекнул ювелир. А с каких шишей?

Правда, проблема могла быть благополучно разрешена буквально через два дня, когда Шмуль, передав записочку со странным паролем, выдал Голицыну ответную просьбу. Дескать, у него появилась возможность открыть нечто вроде развлекательного клуба. Хозяин по сходной цене продаёт помещение, притом и ранее служившее точно в таких же целях. Словом, всё готово – въезжай, открывайся и…

Но ему бы хотелось иметь определенные гарантии от властей, что его новую лавочку не прикроют. И заторопился с пояснениями.

Мол, если бы сия затея в чем-то нарушала законы Российской империи, он бы и в мыслях не держал обратиться к светлейшему князю. Тем более, «Мертвые души» он перечитать успел и прекрасно понимает, что нужная пора для умного таможенника ещё не настала.

Суть в ином. Не взирая на то, что он собирается дозволить в клубе только коммерческие игры, то бишь разрешённые российским законодательством, возможны всякие препятствия со стороны должностных лиц. Потому и желательно подстраховаться. Тут-то ему и может понадобиться заступничество светлейшего князя.

Взамен же Фишбаум посулил Голицыну уйму всяческих выгод, в том числе и касаемо поступления любопытной информации. Звучало логично. Простой человек и впрямь играть в клуб не придет – нет у него таких денег. Следовательно, соберется сплошь темная публика и, стало быть, полиция сможет узнавать множество всяческих небезынтересных для себя вещей. Да и руку на пульсе столицы держать будет гораздо легче. Том тайном пульсе, за который намекал князь.

Это меняло дело. Правда, Виталий на всякий случай все равно проконсультировался с Герарди. Оказалось, и впрямь всё законно.

Тогда-то еврей, уже прощаясь, чуть помявшись у двери, робко заикнулся про колье. Дескать, светлейший князь может вообще не забивать свою голову такими пустяками, как оплата. Через десять лет либо через двадцать – неважно. А если его светлость вовсе забудет за свой долг, то… ещё лучше. Какие в самом деле между добрыми знакомыми могут быть счёты? Вот он, Фишбаум, к примеру, уже успел забыть. Старческий склероз, будь он неладен.

Намек был ясен, однако Голицын хоть и поблагодарил, но мысленно поклялся деньги ювелиру все равно отдать. Понимал – глупость. Развлекательный клуб, а по сути казино, притом чуть ли не единственное в Москве, если не считать Английского клуба, принесет её владельцу такие деньжищи – за месяц десяток колье можно купить. Если не за неделю.

И тем не менее. Лучше пусть Фишбаум будет ему должен, чем наоборот.

Иными словами, проблема всё равно осталась, разве отсрочка растянулась, притом весьма надолго, что уже хорошо.

Зато реакция Марии на подарок превзошла все его ожидания.

– Это… мне?! – пролепетала она.

Находчивый в обычное время Голицын даже не смог подыскать остроумный ответ, настолько его потряс её взгляд, устремлённый, казалось, в самую его душу. Нашёлся он чуть погодя, но увы, к тому времени вмешалась одна из «черногорочек», успевшая подсмотреть чем так шокирована новорожденная.

– Что значит истинный кавалер, – пропела Стана-Анастасия и весьма выразительно посмотрела на своего супруга.

– Но ты же знаешь… – смущённо буркнул Николай Николаевич.

– Я всё знаю, – вздохнула она. – Мало того, я ещё и всё вижу.

Вне всяких сомнений, она этим не ограничилась, упорно продолжая доводить супруга до нужного градуса накала. И своего добилась. Несколько погодя, уже изрядно подвыпив, внук Николая I разродился тостом.

Сидя рядом с Марией и весьма сконфуженный от такого соседства, Голицын пропустил мимо ушей начало речи бывшего великого князя. Он даже не понял, отчего сидящие притихли. Но едва до его ушей долетело продолжение, как он встрепенулся.

– Истории, в том числе и российской, известно немало случаев, когда безвестные холопы становились всевластными временщиками при слабых безвольных царях, безжалостно расправляясь с истинно верными его слугами. Сами же при этом они втайне от всех готовили собственное восхождение на престол, – вещал великий князь в наступившей тишине. – Посему, Алексей Николаевич, позвольте мне на правах вашего деда, пусть и не родного, поднять сей тост за то, чтобы у вас хватило мудрости отличить агнцев от козлищ, пусть и рядящихся с присущим им коварством в овечьи шкуры.

Сказано было предельно ясно. Да и сам Николай Николаевич, произнося свою речь, смотрел не на юного императора – на Виталия. Притом с презрительной усмешкой и явным вызовом, отчётливо читаемым в глазах, налитых кровью от бешенства.

Но каково же было удивление Голицына, когда Мария Фёдоровна, сидевшая справа от побледневшего Алексея, успокаивающе накрыла руку внука своей ладонью и невозмутимо произнесла:

– Мой сын Мики за годы командования своими буйными черкесами перенял у них немало горских обычаев, о каковых подчас рассказывал мне. Есть у них и застольный, когда говорят «Алаверди», дабы желающий мог дополнить произнесённый тост. Надеюсь, вы позволите мне, ваше императорское величество, ныне воспользоваться оным?

Алексей настороженно посмотрел на неё и нехотя кивнул. Та мило, как она умела, улыбнулась, благосклонно поблагодарив кивком головы, и продолжила:

– Я хочу поднять свой бокал за то, что у нашего государя не впредь, а ныне, уже сейчас, хватает мудрости. И тому я вижу наглядное подтверждение за этим столом. В противном случае светлейший князь Голицын-Тобольский, являющийся одним из главных спасителей моего внука и внучек от неминуемой гибели и внесший неоценимый вклад в восстановление Российской империи, сидел бы где-нибудь с краю. А то и вовсе в комнате для слуг. Вы же, Николай Николаевич, находились бы подле государя.

– Ваше императорское величество… – попытался встрять бывший великий князь, но куда там.

– Вы своё произнесли, а теперь говорю я, – зазвенел сталью её голос и тут же вновь смягчился при обращении к внуку. – И хотя лета ваши, Алексей Николаевич, не столь велики, но вы успели не просто много чего повидать, но, что гораздо важнее, многому научиться. Признаться, я тому немало поразилась во время нашей первой после длительной разлуки встречи, и весьма рада оному. А посему пью за уже обретённую вами мудрость и чтобы впредь она вас никогда не покидала.

Слова её оказались столь неожиданными для Николая Николаевича, что он на некоторое время застыл, изумлённо таращась на Марию Фёдоровну и ничего не понимая. Остался он стоять и далее, когда все уже пригубили из своих фужеров, а не принадлежащие к семейству Романовых и вовсе чуть ли не демонстративно опустошили их до дна. Наконец он спохватился, тупо посмотрел на свой фужер и молча поставил его на стол, плюхнувшись на своё место.

– А это правильно, Николай Николаевич, – вновь раздался голос вдовствующей императрицы. – Я вижу, вас тоже не покинули остатки мудрости. В конце концов, вы – князь императорской крови, и ни к чему вашему высочеству, – чётко выделила она каждое слово в его новом титуле, – уподобляться какому-нибудь пьяному сапожнику. Куда благороднее, почувствовав, что выпил лишнее, просто отставить очередную рюмку и деликатно выйти из-за стола, дабы освежиться. Ничего, что я тут раздаю свои советы без вашего дозволения, государь? – ласково осведомилась она у Алексея.

– Напротив, ваше императорское величество, – раздался во вновь наступившей тишине звонкий голос юного царя. – Я минутой ранее и сам хотел порекомендовать Николаю Николаевичу то же самое. Так сказать, во избежание. Просто в силу своего возраста не решился на это и от всей души благодарен вам за помощь.

«Вот так воспитываешь, воспитываешь, учишь, учишь, и думаешь, что перед тобой орлёнок, а он уже, оказывается, оперился, – мелькнуло в голове Виталия. – Да не просто, а на крыло встал. Теперь бы мне для полноты счастья самому с князем потолковать… за холопов и… козлищ». И он задумчиво посмотрел на уходящего, а если попросту, изгнанного из-за стола.

– Государь, позвольте мне проводить Николая Николаевича, – подал он голос.

– Это излишне, – моментально отреагировал тот, а Мария Фёдоровна добавила:

– К тому же, светлейший князь, у меня к вам имеется ряд неотложных вопросов. Уж больно любопытство разбирает. Скажите, вы и впрямь можете белке со ста шагов в глаз угодить?

Стало понятно, что с «проводами» ничего не получится. К тому же горячая ладошка соседки ласково, но настойчиво накрыла его руку, сжимающую нож. Да ещё шепот. Еле слышный, но вполне отчетливый: «И впрямь ни к чему. Довольно с него». Интонации ласковые, вкрадчивые, как не прислушаться.

Голицын сожалеюще покосился на закрывшуюся за Николаем Николаевичем дверь. Увы, у князя не получилось даже шарахнуть ею со всей дури. Хотел, попытался, но лакей успел придержать.

А впрочем, и хорошо, что не дали проводить. Всё равно начистить ему рожу нельзя – не принято такое у князей, а дуэль… О ней и мечтать не стоит.

– Белке никогда не пробовал, – вежливо ответил он.

– Безобидная зверюшка, зачем обижать. Но поверьте, если враг станет угрожать государю или вам, равно как имениннице или её сёстрам, будьте уверены, промаха не дам.

– Учитывая, что ваши слова, судя по рассказам Алексея Николаевича, никогда не расходятся с делами, теперь я спокойна, – улыбнулась Мария Фёдоровна, и застолье… пошло своим чередом.

Правда, наутро состоялось небольшое продолжение истории. После завтрака у императора, где помимо него присутствовали лишь его сёстры и бабуля, когда Виталий встал из-за стола, Мария Фёдоровна невинно сообщила:

– Да, чуть не забыла. Оказывается, Николай Николаевич успел, подобно ранней пташке, упорхнуть из Москвы. Очевидно, устыдился своего вчерашнего конфуза. Куда направился, не ведаю, но догадываюсь, что далеко. Видимо, в те края, где нет метких стрелков, жалеющих безобидных зверюшек и безжалостных к хищным зверям. Впрочем, вам, светлейший князь, мое сообщение малоинтересно, ибо у вас так много неотложных дел, – равнодушно выдала она, но в её взгляде, устремлённом на Голицына, отчетливо читалось предупреждение: «Не сметь!»

Оставалось понимающе кивнуть и подтвердить вслух:

– И впрямь, ваше императорское величество. Столько забот, столько хлопот. Я из-за них даже в Особом совете ни разу не появился, хотя чуть ли не две недели, как председателем назначен. Вот прямо сейчас туда и направлюсь, – и, на всякий случай, не особо надеясь, откровенно добавил: – Хотя, боюсь, мало чего там пойму. Одно дело – врагу в глаз из винтовки попасть, а совсем другое – экономику с финансами обсуждать. Боюсь, тяжко придётся.

Взгляд Марии Фёдоровны мгновенно смягчился, и она, довольно кивнув, ободрила:

– Ничего, ничего. На Руси говорят: глаза боятся, да руки делают. Управитесь.

Стало понятно, что намёк не сработал. Никто его от сей должности не освободит. Попроси он прямым текстом – тогда да. Та же вдовствующая императрица первой бы подняла вопрос на Регентском совете. И решили бы всё деликатно, без ущерба для самолюбия. Скажем, в связи с переводом на иную работу.

Но себя-то не обманешь, зная, что попросту не справился. Стыдоба! Ангел называется!

Впрочем, нет худа без добра. Доселе отчаянно оттягивая свой визит на совещание Особого совета, Виталий форсированными темпами заканчивал начатые в первые дни приезда в Москву неотложные дела, успешно добивая их.

Чего стоила одна операция по ликвидации Хитрова рынка и Кулаковки, со всеми их подземными притонами в «Сухом овраге». Задействованы были, помимо полицейского руководства, аж два армейских полка, осуществлявших оцепление.

Причём многочисленных обитателей ночлежных домов и подвалов не просто шерстили, не оставив в них ни единого человека, но вдумчиво рассортировав по соответствующим категориям. Инвалид? В работный дом. Малолетка? В детский дом-интернат. Для матёрых рецидивистов гостеприимно распахнулись тяжёлые двери всех главных тюрем Москвы, включая Губернскую, Исправительную, Центральную пересыльную и даже Военную[7].

Судя по восторженным откликам газет, мероприятие удалось на славу. Один из журналистов почти в сталинском духе написал: «Жить стало лучше, жить стало спокойнее». И добавил, что такого покоя от преступного элемента Москва не знала даже в последнем довоенном году.

Одновременно с сортировкой уголовного народца принялись за благоустройство территорий. Капитальное. При этом оказалась полностью разрешена ещё одна проблема – безработица. Пока ряд фабрик продолжали стоять, их рабочим предложили потрудиться на гигантских стройках. Фронт работ оказался столь обширен, что местных даже не хватило – пришлось везти из близлежащих лагерей для военнопленных тысячи немцев, австрийцев и венгров.

Кроме того, Виталий не забыл своих разговоров со Щавельским, которые они не раз вели по пути в Москву. Особенно про церковных иерархов, кои государю не помощники. И другое его утверждение: в умелых руках церковь может стать весьма серьёзным союзником для светской власти.

Учитывая случившееся с патриархом Тихоном, получалось, что теперь протопресвитеру и карты в руки. Особенно с учётом того, что вместе с ним латыши увезли в Петроград и тех, кто должен был стать в случае чего местоблюстителем патриаршего престола. А это, по сути, трамплин, с которого, говоря спортивным языком, до верхней ступеньки пьедестала рукой подать. Оставалось на первых порах чуточку помочь Щавельскому стать «серебряным медалистом».

По счастью, хватая заложников, стрелки преимущественно хапали народ в рясах, а мирян особо не трогали. В том числе и избранных на Поместный собор. Даже если кое-кто из них находился в Москве.

Списки имелись, и потому Виталий, едва разобравшись с великими князьями, сразу, не жалея времени, объехал с визитами чуть ли не половину из них. После чего поставил перед уцелевшими архиереями, пребывавшими в полной растерянности, вопрос ребром. Мол, разумеется, светская власть приложит все усилия, дабы вызволить из узилища как патриарха, так и прочих заложников. Но пока они там, и неизвестно, сколько будут томиться. А оставлять в столь беспокойное время церковь без руководства – негоже. Отсюда вывод: надо избрать нового местоблюстителя. Кого? Ну-у, вам виднее, но сдаётся лучше протопресвитера Щавельского не сыскать.

Во-первых, тот на протяжении ряда лет успел на деле блистательно доказать свои превосходные организаторские качества.

Во-вторых, человек уже сейчас входит в Высший церковный совет.

В-третьих, является настолько авторитетной личностью, что в своё время его выдвинули в качестве одного из кандидатов на патриарший престол.

В-четвертых, он ныне избран ещё и в Регентский совет.

А в пятых, он уже с императором на короткой ноге. Равно как и с его сёстрами. Потому именно ему будет проще всего в ряде щекотливых вопросов отстоять интересы церкви, предварительно потолковав с государем в неофициальной обстановке.

Увы, но среди тех, с кем он беседовал, оказались и сторонники иных кандидатов. Скорее всего, кто-то из них исхитрился выйти с жалобой на вдовствующую императрицу. Дескать, возмущены столь явным нажимом властей и более чем красноречивыми подсказками. В конце концов, сейчас не прежние времена и церковь стала независима.

Мария Фёдоровна, как женщина умная и деликатная, напрямую отчитывать Голицына не стала. Однако с лукавой улыбкой заметила про некоего пострела, который успел добраться даже до церкви. Словом, везде поспел, кроме… выполнения обязанностей по своей основной должности. Произошло это буквально накануне дня рождения Марии.

А сейчас Виталий окончательно понял: откладывать далее своё посещение заседаний Особого совета нельзя. Ладно его недоброжелатели, но коль о том же самом заговорила союзница, каковой является вдовствующая императрица, значит, пришла пора. В конце концов ангелы – не страусы, и прятать голову в песок им негоже. Поэтому сразу после завтрака он подался в здание Сената, где заседали экономисты и финансисты.

Впрочем, настроение было бодрым. Уж больно его вдохновили последние слова Марии Фёдоровны, догнавшие Голицына у самых дверей.

– Кстати, я смотрю, вы своих снайперских достоинств отнюдь не утратили, по-прежнему без промаха бьёте. Только вместо мишеней по девичьим сердцам. Ох, проказник! – и обернувшийся Виталий подметил на её лице улыбку.

Намек был предельно ясен. На миг стало не по себе. Однако глаза Марии Федоровны в колючки не превратились – уже хорошо. Да и улыбалась она хоть и лукаво, но без тени насмешки. Скорее, доброжелательно и даже как бы не… поощрительно.

Уф-ф! От души отлегло. Одно дело, когда предупреждают о том, что знают твою тайну и выдают увесистую добавку: «Не сметь!» А коль ее нет…

Кто знает, может из вдовствующей императрицы и в этом вопросе тайная союзница получится, если дело дойдет до объяснений и встанут на дыбки старшие сестры.

Глава 7

Переход к колхозам, или замкнутый круг

– Полагаю, мы с вами сработаемся, – с наигранной бодростью заявил Голицын Александру Васильевичу Кривошеину. И с ходу ринулся в лихую атаку, осведомившись: – Какие сложности?

Судя по слегка приунывшему лицу председателя комитета по экономике, то бишь одному из заместителей Виталия, было заметно, что тот в глубине души сам рассчитывал возглавить Особый совет. Особенно с учетом неявки Голицына ни на одно заседание.

Пришлось подсластить пилюлю, утешив его уверением, что в сугубо специфичные вопросы Виталий лезть не собирается. Зато обязуется воплотить в императорский указ любую полезную для страны инициативу. Разумеется, если Кривошеин или председатель финансового комитета Николай Николаевич Покровский предварительно смогут убедить его в её важности.

– Как раз об этом кое-кто хотел с вами переговорить, – внезапно оживился Кривошеин, и с лёгким упрёком в голосе добавил: – Который день вас дожидаются, – и он повернулся в сторону группы молодых, каждому лет по тридцать, не больше, людей, давая им знак подойти поближе.

Те, радостно оживившись, ринулись к Виталию и принялись первым делом торопливо выкладывать перед ним на стол целую груду документов. Голицын поинтересовался, что это такое, и получил ошеломительный ответ. Дескать, по сути перед ним готовая программа возрождения и дальнейшего развития сельского хозяйства.

Когда прозвучала фамилия заговорившего первым, Голицын насторожился, поскольку она показалась ему смутно знакомой. Чаянов. Александр Васильевич. Гм…

Где-то ему доводилось её слышать. Причём абсолютно точно не в этом времени. А коль она сохранилась до того, далёкого, значит, человек точно заслуживает внимания.

А минуту спустя он и вовсе изумлённо охнул. Было с чего, поскольку этот Чаянов выдал на-гора суть их идеи. Заключалась же та в немедленном введении на всей территории Руси… колхозов.

С малых лет наслушавшийся в школе о том, что ввели их кровожадный Сталин и его не менее кровожадная клика, причём исключительно для удобства обирания простого народа, Голицын в оцепенении смотрел во все глаза на Чаянова, заливающегося соловьём.

Ослышался? Но нет, и название прозвучало: коллективное хозяйство. Правда, чаще Александр Васильевич оперировал иным – массовое кооперативное движение. Однако суть от этого, если вдуматься, не менялась: колхозы.

Но как же слова учителя истории?

И в то же время в его руках некий доклад, воочию подтверждающий, что школьный преподаватель неправ. Причём составленный относительно недавно, в конце февраля семнадцатого года, то есть накануне известных событий. Назывался он «Неотложные мероприятия по земледелию в связи с народным продовольствием в 1917 г.» и содержал в себе перечень мероприятий в этой области в связи с народным продовольствием.

– Между прочим, представители организаций, подписавшие его от имени Московского общества сельского хозяйства и Союза кооператоров, сейчас находятся здесь, в этом зале, – вскользь заметил Чаянов. – Да вот я сейчас вас с ними познакомлю.

И опешившему Голицыну оставалось только растерянно улыбаться, кивать и здороваться за руку с представляемыми ему лицами. В отличие от Чаянова и его группы поддержки, те выглядели значительно старше. Зато их фамилии, в отличие от «застрельщика», Виталию ни о чём не говорили. Разве Березовский, да и то, по счастью, явно не тот.

А молодой экономист продолжал. Дескать, давно назревший и предельно обострившийся в связи с войной вопрос о необходимости максимальной мобилизации внутренних сырьевых ресурсов и придании этому процессу централизованного характера подняли даже не кооператоры.

С такой идеей ещё три с половиной года назад выступила группа академиков, во главе которой стоял Вернадский. Тогда же они создали и специальную комиссию при Академии наук, коя сделала весьма суровый и категоричный вывод. Он гласил: «Для сохранения страной её политической и экономической самостоятельности необходимо осуществить промышленный рывок, могущий позволить России в течение ближайших десяти лет удвоить-утроить её потенциал. А такой рывок невозможен без дальнейшего развития сельскохозяйственного производства, которое удастся поднять на должную высоту только при условии повсеместного развития кооперации».

О как! То есть товарищ Сталин и тут был абсолютно прав. В смысле насчет необходимости промышленного рывка, причем срочного. И спорить с этим глупо, коль научная база под создание колхозов подведена на высшем уровне. На высшем, поскольку фамилия Вернадского Голицыну была тоже смутно знакома, а значит, и академика можно смело отнести к весомому авторитету.

И тут же – новый удар по прежним представлениям Голицына. Оказывается, буквально за три месяца до Февральской революции вопрос был вынесен на специальное обсуждение Чрезвычайного общего собрания Всероссийской сельскохозяйственной палаты, и она постановила «приступить к разработке вопроса об артельной обработке земли при посредстве тракторов».

Иными словами, ещё в прошлом, семнадцатом году предполагалось осуществить сей революционный поворот в масштабах всего государства. И логичное обоснование развитию именно коллективного хозяйства имелось. Ситуация этого требовала. Нет сейчас в деревне в связи с войной достаточного количества рабочих рук. Со скотом тоже худо. Потому для полного использования находящихся в их пользовании земель, и требовалось заменить техникой оную нехватку. Вот Министерство земледелия и поставило вопрос о необходимости начать внедрение тракторной обработки полей.

Более того, данная проблема рассматривалась и на уровне Военного министерства, после чего было решено, одновременно с соответствующими мероприятиями по импорту тракторов, приступить к созданию отечественного тракторостроения.

То есть всё, что было в конце двадцатых затеяно большевиками, имело прочный фундамент, возведённый при царизме.

А Чаянов уже закруглялся. Мол, к превеликому сожалению, отречение царя и возникшая в связи с этом неразбериха загубили на корню все благие начинания. Зато теперь, когда всё вернулось на круги своя, самое время немедленно приступить к реализации этих планов, то есть начать широкомасштабные работы по созданию в деревнях и сёлах машинных артелей.

И пригрозил:

– Промедление смерти подобно.

Предлагаемый экономистами путь развития сёл и деревень Голицыну понравился. Хотя бы потому, что выглядел он в описании Чаянова весьма плавным, то бишь без особых потрясений, вроде столыпинских рывков и неизбежного слома психологии крестьянской общины. Никакой ломки, ведь речь идёт не о ликвидации мелкого сельского хозяйства, но лишь о его объединении. И не во всём, но исключительно при выполнении отдельных хозяйственных работ, то бишь по интересам.

Причём предполагалось внедрить сей процесс в жизнь в относительно короткие сроки, что немаловажно по нынешним временам, и с учётом особенностей всех регионов. Мало того, планировалось вовлечь в него всех без исключения сельских жителей, ибо во главу угла Чаянов поставил разделение труда. Одни занимаются производством сельхозпродукции, другие – её хранением, третьи – переработкой, четвёртые – сбытом. Будут кооперативы и по покупке и обслуживанию техники, по племенной и селекционной работе и т. д. Словом, кто во что горазд.

– Таким образом, к процессу подключатся не одни сильные зажиточные хозяйства, как у того же Столыпина, но и вся основная масса, включая бедноту. Зато результат будет аналогичным. Даже лучше. Пётр Аркадьевич ратовал создать в селе так называемый средний класс, а мы намерены перевести всех крестьян в сей класс, – чуточку горделиво подвёл он итог и расплылся в довольной улыбке, когда Голицын, помедлив, согласно кивнул.

Идея и впрямь классная. По сути, получались те же колхозы и совхозы, разве небольшие по масштабу. Зато специализированные, созданные исключительно на добровольной основе и без участия государства. А коль так, значит, и без дотаций. Естественный отбор: способные раскрутиться богатеют, а если какой-то кооператив развалился – не беда. Для разорившихся и в городе на заводах места найдутся. И что зерна в стране прибавится вместе с крупами, а также всевозможными молочными и мясными продуктами – к гадалке не ходи. Причём существенно, в разы.

– Ваши предложения заслуживают самого пристального внимания, – осторожно согласился Виталий. – А что требуется от меня?

Чаянов замялся. Оказалось, и тут без определённых финансовых вложений никуда. Нет, на первом этапе средств требовалось немного. Всего-навсего выделить в отдельную структуру, пусть в рамках того же комитета по экономике, отдельную группу для детальной разработки дальнейшего переустройства крестьянского хозяйства в масштабах всей России. Разумеется, взяв его на свой кошт, то бишь обеспечение продовольственными пайками его членов. Это пустяк.

Кроме того, оплатить издержки по созданию новой сельскохозяйственной газеты, предполагаемой к бесплатному распространению по деревням в массовом масштабе. Это тоже мелочь. «И умно (реклама начинаний необходима), да и расходы невелики», – про себя отметил Голицын.

Но далее, само внедрение в жизнь системы кооперации потребует существенных вложений со стороны государства. В смысле, раскошелиться на закупку импортной сельхозтехники для её последующей продажи населению в кредит. И назвал сумму.

– Сколько, сколько нам придется истратить?! – переспросил Голицын, надеясь, что ослышался.

Увы, нет. Чаянов же в оправдание привел стоимость сельхозтехники. К примеру того же трактора «Фордзон», а их, как подсчитали специалисты, требуется в масштабах страны порядка двадцать тысяч.

Стоимость строительства отечественных заводов по производству отечественной сельхозтехники тоже радости не вызывала – новые миллионы подавай.

Поневоле Высоцкого вспомнишь: «Где деньги, Зин?». А отвертеться и думать не смей. Что угодно можно проигнорировать, но сельское хозяйство…

Мало того, ко второму этапу кооперативной реформы, по словам Чаянова, можно приступать уже через несколько месяцев. То есть первые партии сельхозмашин, в особенности тракторов, поставки которых должны составлять не менее четырех тысяч штук ежегодно, к этому времени вынь да положь.

«Впрочем, у нас же имеется золотой запас, захваченный Каппелем в Казани и Нижнем Новгороде, – вспомнилось Голицыну. – Худо-бедно, но на первых порах должно хватить, а там крестьяне начнут выплачивать кредиты, и на эти деньги можно вновь продолжать закупки. Словом, устроить эдакое замкнутое колесо».

Но вовремя удержал себя от обещания ходатайствовать перед Регентским советом в их поддержку. Лучше всё предварительно уточнить у компетентных людей. Ну да, из числа тех, кои заседают по соседству. А потому отделался заверениями предпринять всё, от него зависящее.

В Комитет по финансам он, загруженный напоследок увесистой пачкой документов (экономисты вручили напоследок), заходил уже с некоторой опаской. И правильно, ибо почти сразу выяснилось, что проблема с деньгами, несмотря на имеющийся золотой запас, весьма серьёзна. Во всяком случае, по словам главы Комитета Николая Николаевича Покровского, разительно напомнившего Виталию своими вислыми усами ведущего «Поля чудес» Якубовича (разве у последнего стрижка короче).

Верить ему имело смысл: проработал в министерстве финансов много лет, одно время возглавлял его, и слыл «кристаллически» честным человеком, превосходно знающим всю подноготную.

Призвав для убедительности некоего Кутлера, тоже не одну собаку съевшего на оном поприще, они в два голоса принялись доказывать Голицыну, что возродить у населения доверие к старым деньгам без повторения золотой реформы Витте нечего и думать. Пока каждый гражданин не будет знать, что он преспокойно в любой момент может прийти в банк и обменять свои бумажки на золотые империалы, погасить инфляцию, кружащуюся над страной неотвратимым смерчем, у государства не получится. Причём поначалу непременно придётся провести деноминацию рубля, то есть при обмене приравнять золотой империал к «катеньке»[8].

– И впрямь скверно, – согласился Виталий, – но коль без реформы никак, пусть будет.

– Увы, – развёл руками Покровский.

Оказывается, даже с помощью столь непопулярной меры оздоровить финансовое положение в стране нечего и думать. Империалов-то следует отчеканить ровно столько же, сколько имеется в обороте бумажных денег, дабы обеспечить их беспрепятственный размен. А объём выпущенных царских казначейских билетов успел достичь порядка десяти миллиардов. Причём не считая внутренних займов.

Но это полбеды, управились бы. Однако…

Он печально вздохнул и оглянулся на Кутлера, являвшегося «тёзкой тёзковичем» Покровского. Тот, кивнув, протянул Голицыну какие-то листы с таблицами. На сей раз вникать в них Виталий не стал – сказался утренний опыт.

– Лучше, если вы сами и своими словами, – предупредил он. – Получится гораздо быстрее.

– Извольте, – скорбно вздохнул НикНик-2 и выдал ещё бóльшую гадость.

Дескать, господа временщики, придя к власти, включили станки на полную мощь, успев за короткое время напечатать денег на такую же сумму, как и царское правительство. А затем, видя продолжающуюся нехватку средств, приступили к печати своих денег, названных в народе «керенками».

А большевички до сих пор стараются – им тоже расплачиваться надо. До Петроградского монетного двора пока не добраться, дабы выяснить в точности, сколько всего те и другие успели наштамповать, но, судя по всему, наберется ещё один десяток миллиардов.

Итого три.

Голицын помрачнел. Какой, к чёрту, золотой запас! Если память не изменяет, в пересчёте на довоенные рубли он, согласно доклада Каппеля, составлял немногим более миллиарда. Получалось, при его полной перечеканки в монету можно будет после деноминации обменять от силы треть бумажек. А с остальными как быть? Да и резерв нужен.

Неутешительный вывод напрашивался сам собой – без ещё одного кредита не обойтись. На него же намекнул и Покровский. Но сразу предупредил, что получить его без начала боевых действий против Германии нечего и думать. Да и то под великим вопросом – навряд ли дадут. Но если не начинать – вообще без шансов. Следовательно, каждый франк или фунт стерлингов придётся обильно полить кровью русских солдат.

К тому же новый заём России золотом никто не выдаст. Скорее наоборот, придётся отдать последнее. Как пояснил Покровский, залоговая система при займе требует в обеспечение кредита передавать десятую часть общей суммы в золоте. Вот, к примеру…

И поведал Голицыну о примерном количестве русского золота, успевшего перекочевать в другие страны, преимущественно в Англию. Весьма приличная сумма. Если в пересчёте на английские фунты – почти шестьдесят миллионов. Соответственно, шестьсот миллионов рублей. Довоенных. Ничего себе! Больше трети от всего золотого запаса страны.

– А можно наши залоги вернуть в ближайшее время? – поинтересовался Виталий.

И, услышав ответ, приуныл ещё сильнее. Оказывается, на них приобретены беспроцентные казначейские обязательства английского правительства. Мало того, обговорены и конкретные сроки их погашения англичанами. Они разные, но минимальный – три года, а максимальный – пять. Причём соглашение с ними заключило не Временное, но царское правительство – и тут тупик.

Недолго думая (всё равно просвета не видно) Голицын дал добро, чтобы приступали к первому этапу реформы, то бишь подготовке рисунков для новых бумажных казначейских билетов. И немедленно. Равно и к изготовлению форм для империалов. А самим посоветовал ещё раз подумать, как можно выкрутиться.

Однако, судя по глазам Николая Николаевича, понял, что совет бесполезен. Сколько ни думай, без кредита никуда. И ещё одно в его взгляде Виталий прочёл. Мол, если даже ты, князь, не найдёшь таковой возможности, то мне и вовсе искать не имеет смысла.

Голицын тяжело вздохнул. Хорошо, когда в тебя верят. Плохо, что предела этой вере нет. Опять оправдывать её надо, а для этого, кровь из носу, а денежки сыщи. Причём немедленно. Желательно… вчера.

Вот только где их взять?

Глава 8

Ход конём

Вдобавок у Виталия из головы никак не выходила мысль, высказанная в своё время на Регентском совете Николаем Николаевичем Младшим. Во время отстаивания своей точки зрения касаемо необходимости немедленного продолжения боевых действий в отношении большевиков, тот выдал некое весьма неприятное предположение. Касалось оно увеличения будущих врагов России, если продолжать медлить и бездействовать.

Дескать, кайзер и немецкое командование могут попробовать сработать на упреждение и заключить союз с теми же большевиками. Тем более, им такое не впервой, и пример Украины, куда они уже, якобы по просьбе местных властей, ввели свои войска, говорит весьма о многом.

Отсюда вывод: их надлежит опередить, а потому немедленно выступить на Петроград, дабы лишить Германию потенциального союзника. Даже с учётом некоторой неготовности российской армии.

Последнее окончательно решило дело. Специально озаботившись, дабы разбить его доводы о немедленном наступлении, Голицын заблаговременно пригласил человек пять из числа армейского руководства, включая Маркова. Они-то с цифрами в руках и выдали убедительный расклад: насколько армия не готова к подобным подвигам. Особенно с учетом количества неприятельских сил.

К доводам главкома Голицын мог бы добавить ещё один, чисто психологический нюанс. Последние три года немцы с печальным постоянством лупили императорскую армию в хвост и гриву. А ведь в нынешних полках три четверти тех, кто на своей шкуре испытал железную мощь кайзеровского катка. Это в пословице за одного битого двух небитых дают, а в жизни…

Впрочем, говорить об этом не понадобилось. Цифры оказались убедительны сами по себе. Особенно число неприятельских войск. Если собрать воедино все полки государя получалась как бы не половина кайзеровских дивизий. Даже с учётом их раскиданности по Малороссии, Новороссии и так далее, всё равно на северо-западном направлении имелось не более чем равенство.

Но в то же время доводы Николая Николаевича звучали логично и… весьма тревожно. Когда все уже разошлись, Голицын, оставшись наедине с Марковым, негромко сказал:

– А ведь великий князь тоже прав. Я не о нашем немедленном выступлении, Сергей Леонидович, – торопливо осадил он готового вспылить Маркова, – а про союз кайзера с большевиками. Звучит абсурдно, однако если хочешь победить, все средства хороши. Сдаётся, Вильгельм, если ему предложат, запросто может пойти с ними на такое соглашение. Как вы сами считаете?

Марков кисло поморщился. Отвечать ему не хотелось, да и ни к чему. Голицыну вполне хватило гримасы на его лице. И он продолжил:

– Более того, если творчески развить мысль Николая Николаевича они, чего доброго, ещё и Скоропадского в свою упряжку попытаются запрячь. Такой трюк проделать для них ныне легче лёгкого, поскольку он и так под их дудку пляшет. Да и вообще новоявленному царьку большевистский Петроград гораздо предпочтительнее императорской Москвы. И тогда…

Виталий, разумеется, помнил, что до конца войны осталось всего несколько месяцев, после чего немцы сами покинут Россию. Но имелась одна загвоздка. Большевики могут запросто договориться с Германией об оставлении у себя на службе её дивизий.

Да, из числа добровольцев – хватит и их. Особенно с учётом того, что служба вроде халявная, а возвращаться в разрушенные города Второго рейха, где и есть-то нечего, как-то не тянет. Потом, когда начнётся наступление императорских полков, немчура поймёт свою ошибку, но ребята дисциплинированные, коль подписались, будут стойко отрабатывать жалование.

Тех же, кто вернётся к себе на родину, запросто подменят жолнеры Пилсудского – им тоже прямой резон поддержать большевиков в обмен на уступки всех спорных земель.

Получалось, это там, в занюханной Европе, война закончится, а тут она только-только заполыхает. И одолеть военный союз Пилсудского, Скоропадского и большевиков, на службе у которых к тому времени окажутся десятки тысяч немецких штыков, будет ох как нелегко. Если вообще возможно.

Вот тебе и ещё одна (считая инфляцию) тяжкая задача. Можно сказать, второй замкнутый круг.

– Но наша армия действительно не готова, – сумрачно отозвался Сергей Леонидович. – Хотя, как ни парадоксально оно прозвучит, в случае вынужденной обороны она окажется неготовой ещё больше. Если заранее не озаботиться возведением мощных оборонительных укреплений – но сие тоже нереально.

– Почему?

– Сил, дабы выстроить их на северо-западе, нам хватит. Благо, там очень много труднопроходимых участков для возможного германского наступления, – пояснил Марков. – Но кто помешает немчуре хлынуть со стороны этой, как её кличут ныне, – он зло выругался, – короче, через Малороссию. А там атакуй, откуда душа пожелает. Плюс Донская республика красных поможет. У них тоже худо-бедно, а несколько десятков тысяч штыков и сабель сыщется.

– И что делать?

Марков неуверенно пожал плечами.

– Думать надо, – вяло отозвался он. – И вам в том числе. Хотя при таком ограниченном выборе что ни возьми – один чёрт, – и… ещё раз выругался. Учитывая, что он обычно не бранился, само по себе это говорило о многом.

Вот тогда-то Голицын и стал ломать голову, пытаясь в очередной раз изобрести нечто оригинальное. Пока ясным оставалось лишь одно – ускорять события и пытаться в срочном порядке взять Петроград тем более нельзя. Иначе можно запросто нарваться на ответный ход большевиков. Это сейчас, пока затишье, у них есть надежда обойтись без войск Вильгельма. Стоит же начать выдвижение на север, как они поймут, что иного выхода нет, и тогда… Короче, нельзя будить лихо, пока оно тихо.

А время у РСДРП(б) найдётся, поскольку предстоящий штурм Петрограда виделся весьма и весьма затяжным и кровопролитным. Кто-то (не иначе как из спешно перекрасившихся в красные цвета генералов) подсказал реввоенсовету республики отличную идею. Дескать, учитывая заключённый с Германией мир, можно смело снять все пушки с береговых артиллерийских батарей, перекинув их на нынешние рубежи, отделяющие от императорской армии. Так что теперь количество орудий на каждую версту, как на южной границе, так и на восточной, превышало обычные нормы вдвое, а на наиболее перспективных для наступления участках – втрое.

Да каких орудий! Даже мощные шестидюймовые гаубицы смотрелись если и не пигмеями, то младшими сёстрами-недоростками по сравнению с гордо возвышавшимися рядом с ними десяти-, а то и двенадцатидюймовыми[9] титанами.

Стоит представить, что могут натворить их снаряды весом в несколько центнеров каждый, летящие на десятки вёрст, как мороз по коже.

Учитывая скрытые симпатии Щастного, имелась надежда, что он помешает снять пушки хотя бы с кораблей, приведённых им в Кронштадт. Но проку с того, если производство тех же 12-дюймовок на Обуховском заводе отлажено как часы и до сих пор неустанно продолжается.

Вдобавок могучий воздушный флот Российской империи, попавший в руки большевиков. Даже один «Илья Муромец», загруженный бомбами, такого натворить может, мало не покажется. Что уж говорить об эскадрильях этих гигантов.

И аэродромы красных тоже, как назло, расположены к югу от Петрограда. Следовательно, дальность полётов тех же «Муромцев», и без того приличная, увеличивается ещё больше.

Правда, имелась надежда, что тут помогут отправленные в Петроград ребятки Слащёва. Инструктировал их лично Голицын. Мол, героических усилий для уничтожения аэропланов и поджога ангаров вовсе не требуется. Достаточно вот этого. И вывалил на стол мешок сахара.

Дабы простейший секрет вывода из строя вражеской техники не стал известен врагу, он многозначительно заявил, что сей рафинад не простой, а с соответствующими добавками. Стоит ему попасть в бензобак, как он надёжно выведет из строя двигатель. Подмешали же их именно в сахар специально, дабы надёжно замаскировать. Более того, в случае необходимости им можно даже торговать, да и самим употреблять не возбраняется. Главное – не увлекаться: не более двух кусков зараз, иначе всякое возможно.

Но пушкам сахаром не навредишь. И самих артиллеристов на испуг не возьмёшь – не побегут. Не по причине лютой идейности или жуткой храбрости, нет. Просто позади повсюду в качестве заградотрядов латышские стрелки – тоже додумался кто-то из большевичков.

Следовательно, сейчас о штурме не может быть и речи, поскольку РСДРП(б) непременно успеет заключить союз с немецким кайзером. Запросто.

Но и вариант с осадой в надежде на голодный бунт горожан тоже был Виталию не по душе. Это ж сколько народу умрет, прежде чем они, не выдержав, пойдут грудью на пулемёты. И сколько их положат во время последнего и решительного.

Поначалу попытки Голицына найти спасительный выход ни к чему не приводили. Но именно поначалу, поскольку чуть погодя стала вырисовываться некая любопытная комбинация. Эдакий ход конем, в смысле сработать на упреждение, а далее…

Увы, этот вариант требовал личного участия Виталия, а тут – не одно, так другое…

Встретившаяся случайно в дворцовых коридорах Лайма, назначенная ещё в Оренбурге тайной охранницей Алексея II, а для всех считавшаяся фрейлиной при императоре, вглядевшись в осунувшееся лицо Голицына, вынесла приговор:

– Плохо выглядишь.

– Ещё бы! – зло отозвался Виталий. – Думал, возьмём Москву – и проблем поубавится, а тут новые, да как бы не похлеще старых. Вот брошу все к чёрту и уйду на вольные хлеба, фермером.

– Ничего у тебя не выйдет, – усмехнулась Лайма. – Прежде чем уйти на вольные хлеба, надо хотя бы пахать научиться.

– А я свёклу выращивать стану, – мрачно огрызнулся Голицын и, вспомнив своё общение с артистом, добавил: – Она сама у меня в поле заколосится. А ещё рекордных надоев среди кур-несушек добьюсь.

– Лучше среди козлов, – улыбнулась Лайма и, посерьёзнев, спросила: – Так в чём проблема-то?

– В том, что мне срочно отлучиться надо. Причём не меньше чем на пару недель. Главное, именно сейчас самое удобное для этого время. Смотри, Петроград уже прочно обложили – чехи, плюс Каппель несколько полков выделил. Но пока чинят железку, которую латышские стрелки во время отступления, используя наш метод, изрядно раскурочили, запас во времени у меня имеется. Да и Владимир Оскарович на Урале чуток подзастрял. Словом, можно взять тайм-аут, а я тут над инфляцией голову ломаю, которую тоже безотлагательно гасить требуется.

– Ну пойдём, хоть чайком напою, – вздохнула она. – А там как знать, может, чего и присоветую.

– Нашлась советчица, – вздохнул Виталий. – Тут тебе не снайперские дела.

– Вот и хорошо, – пожала она плечами. – Был б снайперские, я б тебя на консультацию в школу стрелков отправила, где Людмила заправляет.

– Может, ещё скажешь, будто в финансах разбираешься? – хмыкнул Виталий.

– Может, и скажу, – последовал неожиданный ответ. – Как-никак, высшее экономическое имею. Правда, незаконченное.

– Да ну?!

– Вот тебе и «да ну», – усмехнулась Лайма. – Повнимательнее биографии своих подчинённых изучать надо, господин светлейший князь.

Голицын в долгу не остался, наставительно заметив:

– Как командир, я обязан в первую очередь быть в курсе не прошлых, а текущих дел своих подчинённых. Посему хоть и не ведаю про твой институт, зато спешу передать тебе привет от Александра Андреевича.

Лайма зарделась и донельзя фальшиво спросила:

– А это кто?

– Неужто запамятовала? – изумился Виталий. – Капитан Степанковский.

– Буду я всяких капитанов помнить, – торопливо отмахнулась она.

– Он не всякий, – поправил Голицын. – Помимо того, что он является сыном подполковника Степанковского, автора первой в России «Методики стрелкового дела», он же вдобавок заместитель начальника стрелковой школы, в которой усердно трудится Людмила и куда ты отчего-то зачастила в последнее время…

– Я подругу навещала, – торопливо вставила раскрасневшаяся Лайма. – И вообще, не отвлекайся. Что там у тебя за проблемы?

Внимательно выслушав Виталия, она глубокомысленно заметила, что такие вопросы с налёту не решаются, требуется всесторонне обмозговать. Но твёрдо сказала:

– Ладно, езжай куда хотел, раз позарез требуется, а по приезде я тебе выложу все идеи, что в голову придут. Появились у меня кое-какие мыслишки. Уверена, что помогут тебе, но вначале самой обкатать их надо.

– Точно? – недоверчиво уставился на неё Голицын.

– А то!

И на другой день, поутру, созвав своих сопредседателей для приватного разговора, Голицын напомнил:

– Господа, государь надеется, что мы с вами с честью вытянем страну из нынешней сложной ситуации. Я также в вас верю, притом настолько, что оставляю за себя, ибо вынужден отлучиться – здоровье пошатнулось. Врачи порекомендовали в срочном порядке провести липосакцию, эпиляцию и прочие процедуры. Но я быстро. На пару недель, не больше.

И был таков…

Глава 9

К чёрту на рога, или случайный попутчик

Куда собрался отправиться светлейший князь – никто не знал. Даже император и его сёстры. На все вопросы Голицын давал один и тот же неопределённый ответ. Дескать, его отлучка тесно связана с ликвидацией германской угрозы и их готовящегося наступления. Больше ничего сказать не может, ибо чужая тайна, а он дал слово чести не разглашать.

Но исчез он не один, а с неким генерал-майором Вандамом. Помог подыскать напарника всё тот же Марков, который поначалу сам напрашивался в попутчики.

Брать с собой Сергея Леонидовича Виталий не собирался – слишком опасно. Он вообще считал, что наиболее талантливых полководцев в белом движении было трое. Но если Слащёв сумел пройти всю гражданскую (да и то несколько тяжелых ранений не хухры-мухры, из-за этого и подсел на морфий, боли от ран замучили), то судьбы остальных оказались куда трагичнее. И Каппелю, и Маркову было суждено погибнуть в ходе войны.

Ну не везло России на военные таланты. В русско-японскую случайный взрыв мины унёс блистательного адмирала Макарова, а в эту…

И обе гибели до слёз нелепые. Взрыв единственного снаряда возле наблюдательного пункта дивизии, и на тебе – нет больше «белого витязя» и «бога войны» генерала Маркова. Воспаление лёгких (на войне такое не столь уж часто встречается, если брать руководство) – и пожалуйста, смерть Каппеля.

Ох, нечестно поступает судьба с Россией, до слёз несправедливо!

Потому Виталий дал себе слово сделать всё, дабы сберечь эту троицу. Да, возможно, у него ничего не получится и злой рок сработает. Просто бесшабашного Слащёва ранят в другом месте, но столь же тяжко, Каппель где-то заразится сыпным тифом или «испанкой», а Марков вместо смертельного осколка получит в грудь шальную пулю, выпущенную каким-нибудь красным латышским стрелком.

Пускай. Но, по крайней мере, тогда совесть самого Голицына окажется чиста: сделал всё возможное. Не получилось? Значит, и впрямь не судьба.

Для начала Виталий занялся Слащёвым, убрав его с весьма опасного участка, подманив сладкой морковкой в виде грандиозных перспектив. Что до остальных… Марков должен был погибнуть первым. Точной даты Виталий не помнил, зато месяц… Июнь 1918 года. Именно поэтому посланники императора (читай: Голицына) самым первым делом буквально выклянчили его у Корнилова.

Чтобы взять его сейчас с собой к немцам, Виталий и в мыслях не держал. Но ему позарез требовался попутчик. Мало того, ирония судьбы заключалась в том, что именно Сергей Леонидович в полной мере отвечал требованиям Голицына к напарнику.

Во-первых, блестящее знание немецкого языка. Ведь официальная встреча с главнокомандующим Восточным фронтом, генерал-фельдмаршалом Леопольдом Виттельсбахом гарантировала широкую огласку, а визит требовалось сохранить в тайне. Причём от всех трёх столиц – и от Парижа с Лондоном, и от Берлина.

Да и от Москвы тоже. Слишком много там сторонников войны до победного конца, И слишком мало реалистов, понимающих, что в настоящее время ни о каком продолжении боевых действий с Германией не может быть и речи.

Опять-таки и юного царя подставлять нельзя, дабы он в случае утечки информации мог развести руками и с чистой душой заявить, что ничего не знал. При этом не солгав ни единым словом.

Следовательно, надлежало увидеться с Виттельсбахом втайне и беседовать келейно. А как, учитывая, что Голицын в немецком полный ноль (Гитлер капут, хенде хох, ахтунг и шнелль не в счёт)? Выходит, нужен качественный переводчик. У Маркова же, благодаря ещё довоенной командировке в район Торна, немецкий от зубов отскакивал.

Да и по пути в ставку фельдмаршала… Оказавшись в зоне немецких войск, им до встречи с главнокомандующим Восточным фронтом предстоит играть роль кайзеровских вояк, бежавших из плена. Учитывая знание, точнее, незнание Виталием немецкого, ему самому в пути придётся играть роль изрядно оглохшего и немого. Тяжёлая контузия – не придерёшься. Значит, его напарнику придётся отдуваться за двоих.

Посему желательно, чтоб будущий попутчик Виталия был схож с Марковым и в остальном: столь же находчивый, артистичный, рисковый и прочее.

И последнее. Это должен быть весьма известный человек, имеющий высокое воинское звание. Для вящего авторитета. Ничего не попишешь – специфика немецкой нации. Получалось, нужен минимум старший офицер. Лучше бы генерал, но где ж его взять? Зато всё тот же Марков – генерал от кавалерии.

Сколько Виталий ни перебирал кандидатов, ни один столь идеально, как Сергей Леонидович, не подходил, причём главным образом из-за цели путешествия. С тем же Келлером заговаривать о тайном сепаратном договоре с германцами нечего и думать. Да и у прочих отношение к немчуре аналогичное.

Скрепя сердце, он обратился к Маркову. Не для предложения авантюрной прогулки. Ещё чего! Просто попросил подыскать подходящую кандидатуру из числа штаб-офицеров.

Разумеется, пришлось рассказать Сергею Леонидовичу о цели путешествия, напомнив о предостережении бывшего великого князя Николая Николаевича. Мол, найден способ ликвидировать животрепещущую проблему смертельно опасного союза большевиков и немцев, причём в зародыше. Да, рискованный, но шансы на успех немалые. Заодно пришлось в общих чертах обрисовать суть своей затеи.

А куда деваться?

Услышав о такой грандиозной авантюре, Марков оживился, что Виталию совсем не понравилось. Судя по засверкавшим как у мартовского кота глазам, он явно вознамерился принять в ней личное участие. Так и вышло. Причём ему настолько этого захотелось, что Сергей Леонидович обошёлся без намеков, в безапелляционной форме выставив свою кандидатуру в качестве второго переговорщика как наиболее подходящую.

– Засиделся я что-то в штабах, давно размяться следовало, а тут живое дело. С немецким, как вы знаете, у меня полный порядок. О моей находчивости вам, думаю, слыхать тоже доводилось. И вдобавок ко всему, смею заметить, имею недурственный актёрский талант. До вас мне далеко, но, добираясь до Дона и играя роль денщика у генерала Романовского, ни разу не был разоблачён или хотя бы заподозрен. А если чуток и промахнусь, так у меня ж сам Станиславский под боком, подскажет. Словом, целиком и полностью соответствую предъявленным вами требованиям и абсолютно надежен.

– Да вы с ума сошли! – взвыл Голицын.

– Отнюдь, – возразил тот. – Скорее вы кое-что недоучли. Я про напарника из числа штаб-офицеров, коего вы просите подыскать. Во-первых, без лишней скромности скажу, что он окажется хуже меня, а во-вторых, мелко берёте, Виталий Михайлович. В числе переговорщиков непременно генерал надобен. По крайней мере, хоть один из двоих, а вы, простите, всего-навсего полковник. Мелковато для Виттельсбаха, да-с.

Голицын посопел. Крыть было нечем. И он впервые пожалел, что ранее отклонял намёки Алексея насчет присвоения ему следующего звания. Причина имелась: не хотелось уравнивать себя с истинно боевыми генералами. Неправильно оно.

Отделывался шутками. Мол, сейчас у него красота, Никаких тебе звёздочек в погонах. Купил и сразу надел. Зато став генерал-майором, хлопот не оберёшься, аж четыре дырки буравить придётся.

А когда юный царь принялся настаивать, выдал более серьёзную отмазку, причём в эдаком романтическом высокопарном стиле. «Не желаю быть выше чином, нежели ваш батюшка! Пусть у меня на плечах останутся погоны, вручённые лично им».

Этого хватило. Алексей проникся и отстал.

Зато Марков и впрямь не просто известная немцам фигура. Он – главнокомандующий императорской армией, блистательно и стремительно освободившей половину России вкупе с Москвой от большевиков. Это о-го-го!

Да и по своему званию, став после взятия Первопрестольной «полным генералом»[10], он тоже почти сравнялся с Виттельсбахом. Разве на ступеньку ниже.

– Но говорить-то с фельдмаршалом всё равно придется мне, то бишь полковнику, – вяло возразил Виталий.

– Само собой. Однако слушать человека, у которого в толмачах столь заслуженный военный авторитет, фельдмаршал будет гораздо внимательнее.

Голицыну неожиданно припомнился старенький анекдот, на которые был горазд его первый ротный. И концовка: «Не знаю, кто такой, но шофёром у него сам Ельцин». Так и тут. В точности.

– Но вы понимаете, насколько оно опасно? – нерешительно сказал он, хотя сознавал, что это для Сергея Леонидовича вообще не довод.

– Тем интереснее, князь, тем интереснее, – усмехнулся Марков. – К чёрту на рога за синей птицей удачи для России. К тому же что знают трое, знает и свинья. Дельце же, затеянное вами, слишком важно, чтобы про него стало известно свиньям, посему лучше сократить число знающих до двоих. И вообще, мы с вами напрасно тратим время. Выбора у вас, поверьте, нет, поскольку иная кандидатура навряд ли найдётся…

Однако спустя день чуточку сконфуженный Марков заглянул к Голицыну и грустно заметил:

– Не знаю, кто там на небесах вам ворожит, но старается не за страх, а за совесть. – И, с видимым сожалением пояснил. – Увы, сглазил я со своей уверенностью, а судьба нахалов не любит. Сыскался ещё более подходящий нежели я человек. Прошу, – и он, отступив в сторону, пригласил войти в кабинет стоящего позади, представив его как генерал-майора в отставке Алексея Ефимовича Вандама.

Выглядел тот… Словом, увидишь и сразу забудешь. А уж приметы описать впоследствии и вовсе в ступор впадешь – вспомнить нечего. Разве довольно высокий рост, а всё остальное – увы. Даже возраст неопределённый. Можно дать и сорок лет, и пятьдесят с большим хвостищем.

Форма на нём была военная, но потёртый китель погон не имел. Заметив взгляд Голицына, Вандам пояснил:

– Из Эстляндии пробирался, потому и…

– А там как оказались?

– Гостил в имении у графа Стенбока. Это мой шурин. Ныне разыскиваю по просьбе своей супруги её сына Георгия от первого брака с Мамонтом Дальским. Тот недавно погиб и она встревожилась за сына, решив его найти. Пока не удаётся.

– Ну вы тут общайтесь, а я пойду, – и Марков ушёл.

Но чуть погодя на столе у Виталия зазвонил телефон, и он, взяв трубку, неожиданно услышал голос Сергея Леонидовича. Тот был немногословен. Лишь сказал, что человек этот – разведчик с многолетним стажем и именно тот, кто нужен Голицыну, ибо является блистательным аналитиком. Чтобы понять это, достаточно прочитать его книги, где он выступил чуть ли не в роли пророка касаемо предстоящей войны. Вдобавок он – ярый германофил, посему в сем деле станет стараться не за страх, а за совесть.

По ходу беседы слова Маркова подтвердились, а последнее утверждение касаемо симпатий, с лихвой – Вандам вдобавок оказался англофобом. Причем не считал нужным скрывать свои пристрастия и антипатии. Но сформировались они у него не в силу каких-то предубеждений или пристрастий по принципу: «А вот не нравятся (или нравятся) они мне, и всё тут». Ничего подобного.

Симпатия к Германии у Алексея Ефимовича основывалась строго на логике: «Нам с ними нечего делить». Да и относительно Англии он высказался предельно ясно: «Интересы наших стран резко противоречат».

Вот так, исключительно кратко, всего двумя фразами, девять слов и один предлог, спартанцы отдыхают, Вандам разъяснил свою точку зрения. Впрочем, учитывая суть предстоящего мероприятия, его пристрастия чертовски устраивали Голицына.

Во всём остальном Вандам ничем не уступал Маркову. Разве в остроумии и язвительности не дотягивал до уровня главкома, что, впрочем, и к лучшему. Зато кое в чём превосходил. Например, во владении немецким языком.

А спустя минуту с начала разговора в голове Виталия всплыла фраза, некогда попавшаяся ему в Интернете. Уж больно понравилась, потому и запомнилась. И следом за ней – фамилия автора. Так вот, оказывается, отчего она показалась ему смутно знакомой в самые первые секунды.

Но на всякий случай Голицын решил проверить, не ошибся ли он, и спросил собеседника:

– Скажите, это вам принадлежит высказывание о том, что хуже войны с англосаксом может быть только дружба с ним?

– Мне, – подтвердил Вандам, впервые за время беседы сдержанно улыбнувшись. – А вы что же, читали мои труды?

Голицын неопределённо пожал плечами. Врать не хотелось, а сказать правду – обидеть человека. Но нашёлся:

– Знаете, в годы войны я получил контузию с весьма тяжкими последствиями – полная амнезия. Однако фраза-то всплыла в памяти, следовательно…

Договаривать не стал, отделавшись уверением, что всецело разделяет мнение Алексея Ефимовича как об Англии, так и о Германии. Но промолчал, насколько он хорошо осведомлён о личности самого Вандама, в отличие от его трудов. Виной тому было обычное любопытство. Решил побольше узнать об авторе, который так «любит» «наглов», вот и покопался в Интернете.

Оказалось, исконно русский, никаких иностранных корней. Отец – простой солдат. Да и фамилия у Алексея Ефимовича поначалу тоже была обычная, Едрихин. Но в начале века он, уже будучи офицером, решил её сменить и, что удивительно, Генштаб пошёл офицеру навстречу в этом вопросе.

Однако чем больше Голицын о нем читал, тем больше непоняток возникало. Уж больно загадочными выглядели некоторые странички жизни Едрихина-Вандама. Например, почему выпускник Виленского юнкерского училища, закончив его по второму разряду, дающему право на офицерский чин, получает лишь погоны подпрапорщика?

Или отчего молодой поручик, окончивший два класса Николаевской академии по 1-му разряду и успешно выполнивший письменную работу за дополнительный курс, внезапно подаёт рапорт о возвращении в родной полк, по сути, отказываясь от блестящей карьеры офицера Генерального штаба?

А вернувшись к однополчанам, пишет ещё один рапорт. На сей раз – о скорейшем зачислении его в запас в связи с желанием поехать на англо-бурскую войну. Странный рапорт, поскольку написан не по команде, но адресован Начальнику Военно-учёного комитета генерал-лейтенанту Соллогубу.

Мало того, Едрихин (он тогда ещё не поменял фамилию) нахально – иного слова не подберёшь – попросил в рапорте предоставить ему право по возвращении с театра военных действий быть снова зачисленным в свой полк. Да ещё с зачётом времени, проведенного в отсутствии, и – внимание! – сохранения ему за это время денежного содержания. Нет, просить можно что угодно, хватило бы наглости, но Соллогуб преспокойно санкционировал все эти непомерные просьбы.

Буквально через неделю после возвращения из Африки его лично принимает военный министр генерал Куропаткин и долго с ним о чём-то беседует. А накануне Едрихин становится штабс-капитаном.

Кстати, несколько позже его всё-таки причислили к Генеральному штабу, хотя такой чести удостаивались лишь офицеры, успешно завершившие дополнительный курс академии, который так и не закончил Вандам.

Да и впоследствии Алексей Ефимович ещё дважды уходил в запас, и военачальники, отпустив его, впоследствии безропотно восстанавливали на службе.

Было много и других загадок. Словом, не биография, а сплошная головоломка в обёртке из тайн.

Увы, но прояснить что-либо (как-то не с руки путешествовать с «котом в мешке») у Голицына не вышло. Хотя он и пытался.

Вандам оказался немногословен и поначалу отделывался отговорками. А потом врезал напрямую. Дескать, вы, конечно, светлейший князь и один из членов Регентского совета, но кому положено, знают предостаточно, а прочим оно ни к чему.

Ну и ладно. Понадобится – выясним.

Договорились с ним следующим образом. Герарди по своим каналам занимается поиском сына его супруги. Сам Алексей Ефимович, не тратя времени даром, меж тем отправляется с ним, Голицыным, в одно увлекательное, хотя и рискованное путешествие.

Вандам, узнав, для чего оно понадобилось Виталию, согласился сразу, без малейших колебаний. А при упоминании об опасностях лишь пренебрежительно отмахнулся, заметив:

– По сравнению с путешествием по Трансваалю или по Китаю это не более чем загородная прогулка, поверьте. К тому же цена возможного успеха – я имею в виду предотвращение возможного альянса немцев и большевиков – столь велика, что многократно перевешивает все риски.

Говорить о цели своей отлучки Виталий никому не стал за исключением… вдовствующей императрицы. Мало ли, как всё сложится, а она – председатель Регентского совета. Потому и счёл возможным доверить ей краешек тайны. Мол, есть опасения, что кайзер вступит в союз с большевиками. Надо помешать.

О том, чем это может грозить стране, говорить не стал. Сама сообразит. И бабуля не подвела, скумекала мгновенно, судя по тревоге, промелькнувшей на её лице. Да и по заданному ею вопросу.

– Вы уверены, что у вас получится… предотвратить?

Голицын пожал плечами.

– Я постараюсь, а там… как обернётся.

– Остальное вы не скажете, оно и понятно, – понимающе кивнула Мария Фёдоровна. – Знаете, – грустно усмехнулась она, – был бы у меня хоть один из сыновей похожим на вас, я бы ежедневно судьбу благодарила. Да вот не сподобилась получить такого подарка от всевышнего. Единственное утешение – внук. И то до недавнего времени тревога терзала. Уж больно не те наставники. Ныне её у меня вашими заботами нет. Одно худо: Алёше ещё многому научиться предстоит. Посему наставник ему до-о-лго нужен будет. А с мёртвого какой толк? Так вы уж поберегите себя. И… вот ещё что. Скажите напоследок лишь одно, касающееся лично вас. Памятуя ваш предыдущий ответ, о родителях не спрашиваю. Иное хотелось бы знать: они ныне живы?

– Нет, – коротко ответил Виталий.

– Это точно?

– Абсолютно. Я лишился их в весьма раннем возрасте.

«Настолько раннем, что даже и не видел никогда», – мысленно добавил он.

– Что ж, тогда позвольте, я вас по-матерински поцелую и благословлю. Так сказать, на дорожку, – и её сухие губы бережно коснулись лба склонившегося к ней Голицына. – Вот теперь точно всё, – улыбнулась она, перекрестив его. – Ступайте, голубчик, куда хотели. Точнее… летите. И крылья берегите. Вам ими ещё не раз как моего внука, так и всю Россию защищать.

…Через пять дней два плохо выбритых странника в немецких солдатских шинелях оказались в расположении главной ставки германской армии.

Рассказывать о всех ухищрениях Вандама, пока он добивался встречи с главнокомандующим, слишком длинно. Получился бы отдельный роман с авантюрными приключениями. Главное – спустя всего сутки она состоялась.

Глава 10

Игра на упреждение

Окинув визитёров внимательным взглядом, Виттельсбах недоуменно нахмурился. Будучи неплохим физиономистом, он сразу понял, что перед ним ряженые. Причём оба. Но угрозой от них не веяло – на революционеров-террористов они не походили. Скорее, судя по выправке, на офицеров. Опять же, обещанные сведения чрезвычайной важности. Весьма любопытно. Что ж, послушаем.

Разумеется, их предварительно и весьма тщательно обыскали, проверив и содержимое вещевых мешков. Однако ничего подозрительного не обнаружили. В каждом сиротливо лежал надкусанный с краю чёрствый каравай ржаного хлеба грубой выпечки пополам с отрубями, вдобавок изрядно заплесневелый, завернутые в старую газету пара запасных портянок и всё в том же духе.

Начало беседы Виттельсбаха весьма удивило. И не потому, что якобы немой заговорил, притом на чистейшем русском языке. Но он отрекомендовался личным представителем императора Алексея II светлейшим князем Голицыным-Тобольским. Да и второй оказался весьма высокого ранга. А кроме того…

– Мне довелось читать ваш труд «Величайшее из искусств», – заметил он Вандаму. – Умная книга. И весьма правильно оценивающая общеполитическую ситуацию в предвоенном мире. Притом не просто грамотно комментирующая её, но и прогнозирующая ближайшее будущее, которое сбылось в точности согласно ваших предсказаний. Жаль, что её не оценил ваш покойный император, действуя вопреки сказанному в ней.

Вандам поначалу не стал озвучивать перевод, заявив, что это всего-навсего отзыв о его работе. Лишь по настоянию Голицына он процитировал на русском хвалебный отзыв генерал-фельдмаршала, присовокупив к нему свой комментарий:

– Как видите, это вовсе не имеет никакого отношения к нашему делу.

«Не имеет, – мысленно согласился Виталий. – Но теперь твои труды, коль им уже второй по счёту человек столь лестную характеристику дал, я прочту обязательно».

Свою личность Голицын подтвердил весьма оригинальным способом. На страницах стареньких помятых русских газет, извлечённых из вещмешков, имелась пара групповых снимков, а ниже расписывалось, кто на них изображён. Качество не ахти, но Виттельсбаху хватило.

Обладая выдержкой немецкого офицера, он не подал виду, насколько удивлён, и холодно произнёс:

– Предположим, я вам верю, господа, и вы те, за кого себя выдаёте. Что же такого важного вы хотели мне сообщить?

– Я буду краток. Россия устала от войны. Император, понимая это, не желает возобновлять активных боевых действий против Германии, – начал Голицын.

Вандам стал бегло переводить, и Виттельсбах невольно качнул головой. Это ж насколько значительной должна быть фигура князя, если переводит его речь генерал. Причем не испытывающий от этого ни малейшего дискомфорта.

А представитель императора продолжал:

– Однако не следует полагать, что мы прибыли в качестве просителей, – жестким тоном подчеркнул он. – Проблемы у наших стран ныне различны, но если брать по большому счёту, обе сейчас пребывают в весьма затруднительном положении. Кайзер ведь также изрядно потеряет в случае возобновления Россией войны.

– Вот как? Даже с учётом её нынешней ослабленности?

– Даже. Её сила ныне и впрямь невелика, но она способна стать той злосчастной соломинкой, которая переломит хребет немецкого верблюда. И тогда все надежды Вильгельма на заключение относительно достойного мира попросту рухнут.

При этих словах Голицын сделал паузу, но генерал-фельдмаршал хранил непроницаемое молчание, не собираясь ни соглашаться с утверждением собеседника, ни отрицать его.

Пришлось продолжать монолог.

– Однако сейчас Алексею II крайне нежелательно портить отношения с союзниками, пускай и оказавшимися подлыми по отношению к России. Поэтому наш государь решил предложить вам заключить своеобразный тайный союз, взяв для его девиза слова небезызвестного господина Троцкого: «Ни войны, ни мира». Первое – на деле, второе – на словах. Полагаю, такое должно устроить и вас.

– Вполне, – холодно кивнул Виттельсбах, с трудом сдерживая радость, ибо доселе терялся в догадках, к чему ему готовиться и каковы планы Регентского совета по отношению к Германии.

– Однако пока в нашей стране имеется ещё одна сила, притом считающаяся официальной властью, пусть и незаконно заполучившая её – большевики, – продолжил Голицын. – Вдобавок оная сила признана кайзером. Понимаю, в критической ситуации, дабы одолеть дьявола (я про Англию) можно связаться даже с чёртом. Но у нас есть опасения, что Вильгельм продолжит с ними опасную игру. Я имею в виду, что когда большевики предложат Германии заключить с ними военный союз, кайзер, польстившись на чрезвычайно выгодные условия, кои они ему предложат, может согласиться на него.

– Выгодные условия… Например?

– Например пообещают прибавить к и без того огромной контрибуции такую же по величине сумму. Только имейте в виду – посулами сыт не будешь, а золотой запас в наших руках. Иначе говоря, количество золота, кое вы от них получите в реальности, составит в лучшем случае одну десятую, а то и сотую часть от обещанного ранее. А ещё они могут предложить Германии взять в долгосрочную концессию все заводы Урала, золотые прииски Сибири, присовокупив к ним нефтяную промышленность Кавказа.

– Вот как?! – при всей своей выдержке Виттельсбах не смог сдержать удивлённого восклицания.

– Почему нет. Скупиться при раздаче чужого добра, которое им не принадлежит, глупо. Пожалеть Россию? Она для них не более чем вязанка хвороста, брошенная в костёр мировой революции. И если уж пришло время подыхать в борьбе за освобождение пролетариата всех стран, хвороста жалеть ни к чему. Всё равно не пригодится. Кстати, в их планах именно Германия должна стать второй вязанкой.

– Отчего вы так решили?

– Не мы, – покачал головой Голицын. – Большевики. У нас есть люди, вращающиеся подле их самого высокого руководства, посему сведения точные. А кроме того, это вполне логичный шаг с их стороны. Согласитесь, в Европе именно немецкий пролетариат – наиболее многочисленный. Кого и привлекать для борьбы с буржуями, если не его? Да и проголодался он побольше прочих, а голодного человека поднять на бунт проще простого.

– Что ж, возможные предложения с их стороны вы изложили. Может, подскажете, что они попросят взамен?

– Думаю, совсем немного. Всего-навсего вклинить свои дивизии между Петроградом и нашими войсками, подошедшими к нему, тем самым закрыв его со стороны юга и востока, создав некую буферную зону. Это для начала. Пока для них главное: вовлечь вас в свою игру, заставить сделать первый шаг, а далее… У русских имеется хорошая поговорка: «Коготок увяз, всей птичке пропасть».

– И потому вы прибыли ко мне…

– Дабы остеречь вас, – подхватил Голицын, – и настоятельно рекомендовать отказаться от их будущих предложений, невзирая на кажущуюся огромной выгоду. Во-первых, примите во внимание моральный аспект. «Мы наступаем на Россию не с завоевательной целью и не для получения там военной добычи, мы объяты стремлением водворить в Европе социальный порядок, ибо Россия грозит стать источником заразы для всей Европы», – процитировал он. – Помнится, именно эти слова прозвучали в вашем заявлении во время своего февральского наступления на большевиков, нет?

Виттельсбах величественно кивнул.

– Я и не отказываюсь от них.

– Чудесно! Сейчас мы стремимся доделать не законченное вами. И готовы целиком повторить ваше заявление, разве заменив в нём одно-единственное слово: «Россия» на «большевики». А теперь задумайтесь, как будет выглядеть кайзер, решив не пропускать нас к источнику заразы и тем самым защищая его?

Главнокомандующий поморщился. Получалось и впрямь не ахти. Голицын выжидал, наблюдая. Но баварец был обстоятелен и педантичен.

– Вы сказали, во-первых, – напомнил он. – Значит…

– Имеется и «во-вторых» – чисто военный аспект. Немецкие войска, спору нет, пока сильны, но русские, повторюсь, долго запрягают, зато быстро едут. Это подметил ещё ваш канцлер Бисмарк, к советам которого, как выяснилось, Вильгельм был столь же невнимателен, как Николай II – к трудам господина Вандама.

– К сожалению, наши правители не всегда выбирают мудрых советников, – подтвердил Виттельсбах.

– Рад, что вы со мной согласны, – улыбнулся Голицын. – Что касается скорости езды, то сие наглядно доказали темпы нашего продвижения к Москве. Спору нет, армия государя ныне невелика, но вам ли не знать, что воюют не числом, а умением. А учитывая, какое количество дивизий уже отправлено с вашего фронта на Западный, и сколько их разбрелось по просторам Украины, остается лишь гадать, на какие по счёту сутки, третьи или пятые, мы прорвём созданную вами буферную зону. Согласны?

Виттельсбах неопределенно пожал плечами. Отрицать глупо. Сроки указаны абсолютно точно. О них ему говорил на днях и его начальник штаба генерал Гофман, а ему фельдмаршал доверял на все сто. Но и открыто соглашаться не хотелось. Посему пусть будет эдакая неопределённость – понимай как хочешь.

Виталий не смутился, поняв правильно, и продолжил с той же уверенностью в голосе:

– Но тогда мы на этом уже не остановимся. Опять-таки строго согласно Бисмарку, любившему говорить, что ему известны сто способов для выманивания русского медведя из берлоги, но он не знает ни одного, чтобы загнать его обратно. А теперь вопрос: надо ли будить лихо, пока оно тихо?

– Это угроза? – надменно вскинул голову хозяин кабинета.

Голицын горько усмехнулся. Если называть вещи своими именами, это был скорее блеф, поскольку он понятия не имел, как выглядит ситуация в действительности. Это в той официальной истории немцы после Брестского мира отправили на Запад чуть ли не половину дивизий. А чего стесняться, если у врага вообще нет армии? В нынешней истории и мир они заключили с большевиками много позже, и столь нахальных действий по отправке войск на Западный фронт не могли себе позволить – знали к тому времени о стремительном наступлении царя.

Вывод напрашивался сам собой: скорее всего, если и успели снять, то лишь несколько дивизий. От силы десятую часть. Больше ни-ни, рискованно.

И Виталий вполне искренне ответил:

– Да какая там угроза. Скорее желание, чтоб кайзер избежал могущих последовать в результате принятия неверного решения серьёзнейших осложнений. В первую очередь, для своей страны. Соглашусь, что даже при всей малочисленности, благодаря дисциплинированности и стойкости ваших солдат, наши победы будут обильно политы кровью. Русской и немецкой. Не знаю, кто больше людей потеряет, да и не в этом суть. Я предлагаю задуматься об ином: не проще ли обойтись вовсе без жертв?

– Выбирать не мне – Берлину, – напомнил Виттельсбах. – Вести переговоры с большевиками, если они их предложат, также не мне – кайзеру. Однако у нас с вами слишком серьёзный разговор. Можете ли вы подтвердить, что говорите не от себя, не от имени определённых кругов, но действительно представляете особу нынешнего императора?

– Переход через линию фронта таил много неожиданностей и неприятных встреч, – развел руками Голицын. – Поэтому у нас отсутствуют какие-либо документы и письменные полномочия. Однако кое-что мы с собой прихватили.

Он протянул руку, и Вандам с готовностью передал ему свой вещмешок. Виттельсбах, сидевший напротив, насторожился и посмотрел на предусмотрительно выдвинутый верхний ящик своего стола. Там лежал парабеллум, заранее снятый с предохранителя. Чуть подумав, он плавно переместил к нему правую руку. Стало гораздо спокойнее.

Меж тем из вещмешка был извлечен надкусанный чёрствый каравай. Голицын с видимым усилием разломил его и извлёк два небольших тряпичных свёртка. Бережно развернув один из них, Виталий протянул содержимое Виттельсбаху.

– Как вам наша верительная грамота? Она несколько своеобразна, но…

– Орден святого Губерта, – прошептал генерал-фельдмаршал и машинально закрыл ящик стола с лежащим в нем парабеллумом. – Высшая награда Баварских королей, – он легонько провёл пальцами по белой эмали золотого восьмиконечного креста и задумчиво прочёл идущую по окружности надпись: «IN TRAU VAST»[11] – Откуда он у вас?

– Нам передал его император Алексей II. Сей орден принадлежал его отцу. Указ о награждении Николая Александровича подписал ваш двоюродный брат, баварский король Людвиг II. Согласитесь, в нынешней ситуации оная награда – наиболее подходящее доказательство того, чьими посланниками мы являемся.

– Но его мог вам дать и не император.

– Что ж, ваши опасения оправданы, – согласился Голицын. – Но откуда бы мне тогда знать, кто его вручил Николаю II? А я, со слов его детей, которым он рассказывал историю каждого своего ордена, знаю.

На самом деле ни сёстры, ни сам Алексей, понятия о том не имели. Николай Александрович про немецкие награды никогда им не рассказывал, справедливо полагая, что коль они вручены по поводу коронации, а не за истинные заслуги, хвалиться нечем. Словом, поведали Виталию о них совершенно иные люди: Долгоруков и Татищев. Но так ли важно, от кого он услышал подробности?

И Голицын уверенно продолжал:

– Это сделал приглашённый в Россию по случаю коронации нашего императора ваш родной брат, тогда принц, а ныне баварский король Людвиг III. А впрочем, коль вам и этого мало, у нас имеется и ещё кое-что, – и он развернул второй свёрток.

– Schwarzer Adlerorden, – благоговейно прошептал Виттельсбах, глядя на лежащие перед ним светло-синий восьмиконечный крест с четырьмя чёрными орлами на углах и восьмиконечную серебряную звезду, также с чёрным орлом на оранжевом поле.

– Совершенно верно, Чёрный Орел, – подтвердил Голицын. – Высший орден королевства Пруссия. Им наградил Николая Александровича германский император Вильгельм I. А вручал его от имени своего деда принц, а ныне император Вильгельм II. Кстати, обратите внимание на девиз, – он легонько коснулся надписи на звезде и вслух прочёл: – Suum cuique. Каждому своё. Согласитесь, в нынешней ситуации сие звучит весьма символично.

– Пожалуй.

– Вообще-то мы могли прихватить с собой и другие семь орденов, коими удостоили Николая II правящие дома Германии. Например, орден Людвига великого герцогства Гессен-Дармштадтского, родовой орден Белого Сокола от великого герцога Саксен-Веймарского, родовой орден Верности великого герцогства Баден и так далее. Однако решили ограничиться двумя, наиболее ценимыми погибшим государем.

– Что ж, их и впрямь достаточно, – кивнул Виттельсбах и вновь бережно провёл пальцами по белой эмали золотого восьмиконечного креста. К наградам, равно как и к мундиру, он, подобно всем немцам, питал огромное почтение. – Но ваш царь юн, и всем правит Регентский совет. Где гарантия, что после взятия Петрограда у входящих в него персон не появится соблазн продолжить освобождение своих западных территорий?

– Не забывайте, перед вами сидит не просто член Регентского совета, но один из его сопредседателей.

– Вот именно. Всего-навсего один из, – подчеркнул генерал-фельдмаршал. – Вы же предлагаете мне поверить, будто и прочие согласны с вами в этом вопросе. А учитывая тайное прибытие, вы и сами не можете дать мне письменных ручательств. Так?

– Не дам, – согласился Голицын. – Сие чревато. Зато на моей стороне логика. На сегодняшний момент мы слишком увязли в болоте войны с теми же большевиками. Овладев их главным гнездом, свитым в Петрограде, мы лишь вытащим ноги из трясины. Однако до выхода на сушу нам шагать и шагать, продолжая выкорчёвывать красную нечисть. Причём именно на своих восточных территориях, заражённых смертоносной бациллой большевизма. Западные же в этом плане опасности для страны не представляют.

– Хотите сказать, будто готовы смириться с тем фактом, что они останутся в наших руках.

– Лгать не стану и такое утверждать не берусь. Скажу иное. Ближайшее окружение Алексея Николаевича хорошо понимает важность последовательного решения задач. Не стоит хвататься за возведение в доме крыши, пока стены до конца не выстроены. Возведение же их займёт изрядное количество времени, не менее года. Это по самым оптимистическим прогнозам. И мой государь даёт слово…

– А далее? – перебил Виттельсбах. – Получается, спустя год вы и царь сочтёте себя свободными от обещаний и…

– Не стоит беспокоиться. Далее мы вновь с вами встретимся и всё обсудим. Причём заранее. Скажем, через десять месяцев, дабы у нас имелось достаточно времени для вдумчивого разговора и согласования наших последующих действий. Разумеется, если к тому времени война не окончится, – сделал хитрую оговорку Голицын. – Но, как мне кажется, для вас куда важнее сейчас, а не что произойдет в следующем году. Государь же обещает вам, что не нарушит своего устного обязательства. Хотя бы в память о трагически погибшем отце, всегда честно державшем своё слово.

– Трагически погибшем, – задумчиво повторил генерал-фельдмаршал. – Кстати, пользуясь случаем, не могли бы вы удовлетворить моё любопытство относительно подлинных обстоятельств его смерти? Слухи, дошедшие до меня, больше напоминают романы некоего господина Уэллса. Причем весьма разнообразные слухи, вплоть до его… распятия на кресте.

– Увы, но это истинная правда, – подтвердил Голицын. – Вспоминать крайне неприятно, посему буду предельно краток. Он вышел к нашим преследователям с крестом в руках, жертвуя собой и тем самым изрядно задержав погоню. На этом кресте красные латышские стрелки, посланные за нами большевиками, его и распяли. Кстати, убийство было задумано петроградскими властями изначально, притом всей царской семьи, включая детей. С этой целью большевики и попустительствовали побегу на первоначальном этапе. Вот только далее пошло не по их плану. Хотя главного они добиться сумели.

– Я уже слышал об этом, однако… Согласитесь, распятие на кресте звучит слишком невероятно, чтобы бездоказательно в него поверить, – недоверчиво уставился на него Виттельсбах.

В его мозгу, с младых лет пропитанном идеей о безоговорочном подчинении властям и незыблемом порядке, который не просто нельзя нарушать, но и помышлять об этом – преступление, не укладывалось сообщение князя. Вдобавок такая дикая казнь, отдающая даже не средневековьем, а каким-то запредельным первобытным варварством… Было отчего усомниться.

Виталий сунул руку в вещмешок и, достав ещё одну газету, протянул её генерал-фельдмаршалу.

– Я видел это, – буркнул тот. – Но сомнения у меня остались. Эти газетчики ныне стали столь виртуозны в изготовлении фальшивок, именуемых новомодным словечком «монтаж»…

– Даю слово офицера: снимок сделали лично при мне в тот день, когда мы отбили тело царя у латышей. По счастью, в станице отыскался фотограф, успевший запечатлеть Николая Александровича до его снятия с креста.

– Ungehört[12], – после длительной паузы прошептал потрясённый Виттельсбах и вдруг спохватился. – Позвольте, вы сказали «сделан при вас». Не означает ли оно…

– Совершенно верно, – подтвердил Виталий. – Я был заместителем начальника конвоя, сопровождающим царя и его семью во время побега. Всех остальных нам спасти удалось, но Николая Александровича… Мы не смогли воспрепятствовать его намерению добровольно предаться в руки преследователей, поскольку он нас обманул. Кстати, сдаётся, это был единственный обман в жизни государя, – он тяжело вздохнул и напомнил: – А ведь стоило ему нарушить своё обещание, данное союзникам, согласившись полутора годами ранее на предложенный Германией сепаратный мир, ни его отречения, ни его гибели не было бы. Однако он остался верен своему слову…

– Это меня и пугает, – мрачно произнёс Виттельсбах. – Увы, но он дал его нашим врагам, следовательно, его сын просто обязан… – он, не договорив, развёл руками, пытливо глядя на Голицына.

– Обязан. Но юный государь успел изрядно разочароваться в нынешних так называемых друзьях России. Алексей Николаевич не по годам умен, и за время своего недолгого правления успел понять, что Англия – чрезвычайно мужественная страна. Она готова сражаться со своими врагами до последнего… русского солдата. Сие ему категорически не нравится. У него не столь много воинов, дабы разбрасываться их жизнями. Регентскому совету такое расточительство тоже не по душе. Именно потому «ни мира, ни войны», – напомнил Виталий свои слова.

– Но не означает ли факт предложенного нам тайного перемирия, что новый император, в отличие от прежнего, иначе относится к своим… обещаниям?

– Отнюдь. Он сам слышал отрывок моей приватной беседы с его отцом. В том числе и слова сожаления о невозможности заключения сепаратного мира, поскольку это означает потерю лица. А на мой вопрос, если бы заключение оного было возможно осуществить неофициально, государь ответил, что в таком случае не стал бы колебаться. Разговор состоялся незадолго до его гибели, поэтому Алексей Николаевич счёл его слова неким заветом.

– Заветом, – задумчиво протянул Леопольд.

– Именно. Потому на словах он вынужден отвечать послам Англии и Франции иное. Но в перспективе он полагает и явно изменить свои предпочтения, – особо выделил Голицын свои последние слова и сделал паузу, давая собеседнику возможность оценить их истинное значение, после чего на всякий случай добавил: – Полагаю, вы понимаете, о каких возможностях для Германии идёт речь?

У Виттельсбаха перехватило дыхание. Статная русская дама наконец-то поняла, что надменный английский денди на самом деле не галантный кавалер, а обычный пустобрёх, хитрый пройдоха и подлый мерзавец. Да и щеголеватый замухрышка-француз – банальный хвастун и альфонс, то есть немногим лучше. Надо быть глупцом, чтобы проигнорировать её благосклонный взгляд в сторону подтянутого немецкого офицера. Да, сейчас, как ни печально, она занята, танец прервать нельзя, зато следующий…

Это ж какой вальс может получиться!

– Полагаю, ваше сообщение несомненно обрадует моего императора, – сдержанно произнес генерал-фельдмаршал, хотя на самом деле в душе у него всё пело.

Голицын вздохнул, поморщившись, и, чуть помедлив, сказал:

– Я бы настоятельно рекомендовал не обременять кайзера такими пустяками, как наши с вами переговоры. У Вильгельма и без того достаточно важных дел. Да и его нынешние главные военные советники – господа фон Гинденбург и Людендорф – не те люди, которые в состоянии дать действительно мудрый совет, если речь идёт о долгосрочной политике, а не о чисто военных делах.

– Почему вы так считаете?

– Они в своё время блистательно разбили в Восточной Пруссии парочку наших армий и могут запамятовать, что сейчас лето восемнадцатого, а не осень четырнадцатого. А такая забывчивость чревата. Кроме того, неизбежна утечка информации. Лондон и Париж всполошатся, и тогда России придётся на деле доказывать нелепость подобных слухов. Как именно – вы понимаете. Поэтому весьма желательно не ставить в известность о нашем визите вообще никого, включая начальника вашего штаба генерала Гофмана.

– Но позвольте… В случае обращения ко мне, как к представителю кайзера, большевиков, я, даже встав на вашу сторону, при всём желании не смогу ничем вам помочь. Равно как и умолчать об их заманчивых предложениях, – и Виттельсбах развёл руками. – Единственное, что в моих силах, – настойчиво рекомендовать своему императору отказаться от сотрудничества с ними. Однако в конечном итоге решать Берлину.

Голицын улыбнулся.

– Вы сказали: «встав на нашу сторону». Смею ли я надеяться, что вы действительно встали на неё?

– Всё, вами сказанное, звучит достаточно логично. Было бы глупо с моей стороны не прислушаться к голосу разума. Тем более, оно сулит определённые выгоды для рейха, – осторожно сказал Виттельсбах.

– Я рад, что вы заняли правильную позицию. Это главное. А дабы ваши рекомендации оказались поувесистее…

И Голицын посоветовал уже завтра связаться с Вильгельмом, уверив его, что приостановленную отправку войск на Западный фронт можно смело продолжить. Дескать, получены достаточно убедительные сведения: до конца зимы русские войска не предпримут никаких боевых действий против Германии. Следовательно, Виттельсбаху вполне хватит четверти дивизий, входящих ныне в состав Восточного фронта.

Учитывая, сколь остро Людендорф именно теперь, готовя очередное наступление, нуждается в резервах, за предложение генерал-фельдмаршала в Берлине ухватятся, не интересуясь подробностями.

Тогда позже, когда большевики обратятся к немцам, Виттельсбах напрямую заявит Вильгельму, что если тот пойдёт на соглашение с Петроградом, неизбежно последует скорое наступление русской императорской армии. И фельдмаршал со столь жалкими остатками войск окажется не в силах сдержать её натиск. На возмущение же кайзера он может преспокойно ответить, что гарантировал ненападение со стороны России без учёта договора Германии с врагами царя.

Виттельсбах задумчиво слушал, не говоря ни слова. Сам же прикидывал в уме ситуацию. Нет, расчёт русских был абсолютно точен. Людендорф действительно ухватится. Помнится, всего две недели назад тот сам выходил с ним на связь и не просил – умолял его изыскать резервы.

Увы, генерал-фельдмаршал вынужден был отказать ему. Категорически.

Сейчас же на Западном фронте сложилась парадоксальная ситуация. После битв на Лисе и на Эне войскам кайзера удалось приблизиться к Парижу на расстояние в полсотни километров. Затеянная Людендорфом отвлекающая операция «Блюхер-Йорк» внезапно дала германской армии неожиданный успех на центральном участке фронта. До Компьена осталось всего семь километров. Да что там, немецкие дальнобойные орудия уже вовсю гвоздят по самому Парижу, наводя страх и ужас на трусливых лягушатников.

Казалось, достигнут несомненный успех. Однако для его развития позарез требовались несколько десятков свежих дивизий, иначе всё пойдёт прахом.

Но что если это коварная русская ловушка?

И генерал-фельдмаршал пообещал дать окончательный ответ утром.

Глава 11

Прогноз серого ангела

Виттельсбаху шёл уже седьмой десяток. В такие годы между риском и покоем человек склонен к выбору последнего. Именно потому он очень долго не мог принять решение.

С одной стороны, поначалу никаких действий ему предпринимать не надо. Хотя утаивание самого факта переговоров с врагом – это что-то с чем-то. Правда, и цена немалая. Утечка информации действительно поставит крест на столь многообещающей, хотя и отдалённой перспективе совместного вальса Германии с Россией.

Но промолчать о визите царских посланников – куда ни шло. Зато дать совет кайзеру насчёт переброски дивизий на Западный фронт означает взвалить на свои плечи огромную ответственность. И если наступление русских, несмотря на соблюдение Германией негласных обязательств, произойдёт, ответ придётся держать самому Леопольду. Причём по законам военного времени. Тогда, во избежание огласки и позора, ему останется лишь одно: пустить пулю в лоб.

Как быть?

Он вдруг спохватился и вяло улыбнулся. А чего бояться? Берлин по весне уже забрал у него для Западного фронта восемь дивизий. А чуть ли не половина оставшихся ныне пребывает на Украине. Светлейший князь прав. Навряд ли имеющаяся в его распоряжении армия сможет выстоять под натиском русских. Даже с учётом воздвигнутых оборонительных рубежей. Они прочны, основательны, но хороши лишь, пока их защищают люди. Если же их нет, то…

Не выйдет даже продержаться до подхода с Украины частей генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна. Железную дорогу заблокировать легко. Достаточно взорвать несколько участков. Передвигаться же по шоссе… Будь оно в Германии – иное дело. А здесь вовсе дорог не имеется – так, направления.

Получается, заручившись обязательством со стороны сопредседателя Регентского совета, Виттельсбах поступает во благо Германии, получая пусть устную, но подстраховку от нападения.

А кайзер действительно может соблазниться грандиозными посулами со стороны большевиков. Тем более, взамен требуется такая малость, как создание буферной зоны. Всё равно что отдать дикарям в уплату за горсть алмазов маленькое двадцатипфенинговое зеркальце.

Он покосился на взятый с собой газетный снимок с изображением распятого Николая II. Нет, генерал-фельдмаршал и раньше видел его, но теперь, зная его подлинность, смотрел на фото совершенно иначе.

Гм… А ведь судя по поведению большевиков, распявших своего государя, они действительно дикари… Причём жестокие и беспринципные, вроде каннибалов с Новой Гвинеи. Если не похуже. Но тогда воспрепятствовать заключению союза с учинившими такое со своим императором – его долг чести. Даже несмотря на возможный риск. Иначе он впоследствии никогда не сможет себя уважать.

И наутро Виттельсбах сообщил, что готов поверить парламентёрам и не намерен докладывать в Берлин об их визите. Более того, он со своей стороны приложит все усилия, дабы третьей стороне впредь не удалось нарушить их начавшееся и, как он смеет надеяться, длительное сотрудничество.

Звучало уклончиво, но вполне понятно. А в конце последовало более откровенное:

– Дабы это сотрудничество как можно скорее перешло из тайного в явное, я, по всей видимости, действительно воспользуюсь вашим советом и дам кайзеру определённые рекомендации, – но, как и положено немцу-педанту, не преминул уточнить. Так сказать, для вящей ясности.

Дескать, правильно ли он понял, что Россия обязуется не нападать не только на северо-западном направлении, но и на южном, то есть оставит в покое Украину, с которой Берлин заключил пакт о дружбе и взаимопомощи? Взгляд был пытливый, холодные голубые глаза смотрели внимательно, ожидая ответа. И было понятно, какого именно немец ждёт.

Голицын дал его не сразу. Очень не хотелось. Но чуть подумав, решил, что пара-тройка месяцев ничего не изменят. Станут немцы по осени уходить, и нынешний гетман мигом взвоет, понимая, что у Петлюры теперь развязаны руки. Да не просто взвоет, а сам на коленях приползёт прощенье вымаливать. Как жена, перепившая излиха и гульнувшая в одночасье.

И тогда в конечном итоге получится даже лучше, ибо произойдёт добровольное воссоединение. А что изменила, стерва такая, простим. Вина-то отчасти невольная – хмель свободы в башку шарахнул, а он кого хочешь ума лишить может. Не перечёркивать же из-за досадной случайности всю прожитую совместную жизнь. Зато теперь она до-о-лго свою вину будет чувствовать, а в следующий раз хорошенечко призадумается, стоит ли по пьянке юбку перед всякими залётными хахалями задирать.

Однако это касаемо Малороссии. Что до Новороссии, также включённой ныне с какого-то перепуга в состав Украины, это совсем иной коленкор. Какое отношение имеют к Украине Харьков, Луганск, Донбасс, Николаев, Херсон, Одесса, не говоря уж о Крыме?

И не обещать нельзя – вон как немчура смотрит.

А если…

– Даю слово офицера, что наш с вами тайный уговор о мирном сосуществовании будет в равной степени распространен императором и на некогда принадлежащую Российской империи Малороссию, – твёрдо произнес Виталий, тем самым существенно сокращая территорию новоиспечённого государства. – Клянусь, что ни один русский солдат не вступит на её земли до тех пор, пока на них будут располагаться войска Германского рейха.

Виттельсбах удовлетворённо кивнул. «Ф-у-у! – отлегло у Голицына. – Кажется фельдмаршал ничего не понял! Отлично!»

…Вандам на обратном пути никак не комментировал прошедший разговор Голицына с фельдмаршалом. Лишь сдержанно отозвался:

– Я рад, князь, что нам, по всей видимости, удалось добиться успеха. Наконец-то мы свернули на правильную дорогу.

– Вы насчет союза с Германией? – поинтересовался Виталий.

– Именно.

– Увы, разочарую, – улыбнулся Голицын. – Я ведь в первую очередь – русофил. Да и во вторую тоже. Нет, если потребуется непременно выбрать партнёра для будущего танца – разумеется, я без колебаний остановлюсь на немцах. Не в пример честнее, двойные стандарты не используют, взятые на себя обязательства без нужды не нарушают. Даже эту войну взять – вон как старательно всегда на помощь союзникам приходили. Без них мы Австро-Венгрии давно бы хребет сломали. Опять же, делить нам с ними нечего – тут вы абсолютно правы. Однако по возможности при выборе самого танца я предпочёл бы не вальс, а русскую или камаринского. Привычнее, знаете ли. А они, как известно, сольные. Да и дед нынешнего государя о том же говорил.

– У России только два союзника – её армия и её флот, – задумчиво процитировал Вандам. – Однако воевать в одиночку тяжело.

– Я имел в виду мирное время, – пояснил Виталий. – Проще говоря, мы должны быть достаточно сильны, чтобы выиграть войну, и достаточно умны, чтобы ее избежать.

Алексей Ефимович улыбнулся.

– Вы хотите, чтобы Россия уподобилась мудрой обезьяне, забравшейся наверх и наблюдающей, как под нею дерутся разъяренные тигры?

– Я смотрю, пребывание в Китае оставило на вас неизгладимую печать. Да. Именно этого я и хочу. Только в руках у неё непременно должна быть здоровенная дубина. Эдакий сюрприз для победителя.

– Иначе говоря, желаете действовать по примеру Англии, – кивнул Вандам.

– Именно. С той лишь разницей, что вести себя честно, без их подлых выкидонов, вроде нарушения обещаний под предлогом разных хитрых оговорок. Другое дело – вовсе обойтись без них. Кстати, как мне кажется, в военном министерстве скоро появится новая должность: начальник аналитического отдела. И я даже догадываюсь, кто её займёт.

– Но ведь вы ещё не читали моих трудов, – с лёгкой ехидцей напомнил Алексей Ефимович.

– Читал, иначе не смог бы припомнить вашу фразу. А что забыл, так это не смертельно – заново прочту. Учитывая же восторженный отзыв Виттельсбаха, сделаю это в ближайшую неделю после возвращения в Москву. Впрочем, не думаю, что мое мнение о ваших талантах переменится. Разве укрепится.

…Маркову Голицын по прибытии в столицу также поведал об итогах тайного визита. Дескать, договориться вроде бы удалось, есть надежда, что фельдмаршал сдержит свои обещания, принцам врать не с руки. Да и не англичанин он – баварец, для которого честь – не пустой звук. Впрочем, как оно на самом деле, окончательно выяснится через неделю или две, когда поступят сообщения, что он возобновил рекомендованную ему отправку своих дивизий на Западный фронт.

Генерал нахмурился.

– Признаться, Виталий Михайлович, мне несколько непонятен ваш совет Виттельсбаху, – хмуро заметил он. – Да и вы мне ранее о нём не говорили.

– Вы про снятие их дивизий с Восточного фронта? – уточнил Голицын.

– Именно. Одно дело – договориться о взаимном ненападении и отказе вступить в союз с большевиками. Тут всё понятно. Но последнее граничит с откровенным предательством союзников. Франции с Англией и без того тяжко, а вы им эдакие дополнительные трудности подкидываем.

– А знаете, отчего у нас в войсках на второй год войны возникло такое затруднение с винтовками и боеприпасами? Особенно со снарядами.

– Это всем известно. Отечественная промышленность неповоротливой оказалась, – пожал плечами Марков.

– Не совсем так, – поправил Виталий. – В царском правительстве не дураки сидели и спохватились вовремя, немедленно разместив большую часть заказов за границей. И Англия твёрдо заверила, что полностью обеспечит свою союзницу. Даже предоплату взяла, причем стопроцентную. А когда пришло время поставок, они вместе с французами послали нас куда подальше. Мол, самим не хватает.

– То есть как?! Да они после такого… – Сергей Леонидович выругался. – А сведения точные?

– Абсолютно. Источник: покойный государь Николай Александрович. Это он мне в пути поведал, во время наших с ним доверительных бесед. А теперь подсчитайте, сколько русских солдат мы потеряли в результате их подлости в пятнадцатом году. Пожалуй, с миллион. А может, и больше. Ну и про территории, взятые врагом, тоже не забудьте. Словом, я плачу нашим союзникам той же монетой. К тому же месть – она так, попутно. А главная причина моего совета – простая подстраховка.

– Вот как?!

– Именно, – и Голицын, взяв с Маркова слово, что весь последующий разговор останется в секрете, вывалил свои соображения, осведомившись под конец: – Уверены, что кайзер не польстится на такой соблазн?

– Трудно сказать, – задумчиво протянул генерал.

– То-то. И совсем другое дело, если к тому времени, когда заманчивое предложение большевиков поступит, число немецких дивизий на Восточном фронте, и без того поредевшее, убавится вчетверо. Да пускай хотя бы втрое или ополовинится. Тогда Вильгельм гарантированно не решится на сей шаг. А что гарантию эту оплатят своей кровью простые французы, англичане и американцы… Поверьте, мне их искренне жаль, но почему за подлости их правительств должны расплачиваться русские солдаты? Пускай будут их собственные – так куда справедливее.

– Всё равно кошки на душе скребут, – пожаловался Марков. – Слишком долго мы с немчурой враждовали, и начать считать их за друзей, как вы намекнули фельдмаршалу… Или… – и он вопросительно уставился на Голицына.

– Или, – отрезал тот. – Не нападать на Германию вовсе не означает дружить с нею. Если фельдмаршал воспринял мои слова иначе – его проблемы. Я подразумевал иное – разрыв союза с Францией и Англией. Разумеется, после окончания войны.

– И что вы намерены предложить Регентскому совету, когда возьмём Петроград?

– То есть?! – изумился Голицын. – Я ж сказал – добивать большевиков. Страна большая. Есть Донская Советская республика, Туркестанская, Северо-Кавказская, да мало ли. Работы – непочатый край.

– Это я понял, – кивнул Сергей Леонидович. – Но ведь надобно и политес соблюсти. А союзники непременно вой поднимут.

– Само собой, – согласился Голицын. – Потому мы напрямую не откажемся от своих обязательств. Уподобимся тем же французам и англичанам в пятнадцатом году.

– В смысле?

– Помнится, Россия тогда слёзно молила их отвлечь на себя часть немецких дивизий. Взамен же получала лишь пустые посулы, и в конечном итоге за весь год они разродились пустячной наступательной операцией где-то под Шампанью. Причём настолько ничтожной по своим масштабам, что выглядела она как жалкая подачка. Нечто вроде обглоданной дочиста кости, кидаемой умирающей от голода собаке. Вот и мы ныне кинем им точно такую же кость. Пусть гложут, захлёбываясь слюной.

– То есть станем их уверять, будто…

– Абсолютно точно. Будем бить себя кулаками в грудь, что очень желаем прийти им на выручку. Но увы – пойти на огромный риск, оставляя за спиной большевиков, мы не имеем права себе позволить. Однако наше желание помочь настолько велико, что мы немедленно приступаем к разработке подготовки нашего наступления, а начнём его, не дожидаясь полной очистки страны от красной заразы. Более того, чуть погодя мы сообщим им о конкретных сроках его начала. И назовем их. В смысле приемлемый для нас.

– Даже так?! – изумился Марков. – Любопытно. Не поделитесь?

Голицын задумался, припоминая дату окончания первой из двух великих мясорубок двадцатого века. Та всплывать в памяти отказывалась. Хотя так ли она важна? Главное, известен месяц.

– Примерно двадцатое ноября, – бухнул он.

– Стало быть, мы всё-таки нарушим договорённость с Виттельсбахом?

– Нет. Я же дал слово от имени государя, – напомнил Виталий. – Просто к тому времени война закончится, и наступать станет не на кого. Германия сама начнёт выводить войска с захваченных территорий.

– Уверены?

– Сведения абсолютно точны, – запальчиво подтвердил Голицын, но в следующий миг мысленно обругал себя.

Надо же так проколоться! Провидец чёртов! Теперь его собеседник, как пить дать, не отцепится, пока не выяснит, откуда такая уверенность. Вон, уставился уже. Хотя…

Ему припомнилось, как он ранее ссылался, сообщая о намерениях большевиков, на бравого разведчика Путина. Подумаешь, поменяет фамилию на Штирлиц. Или нет. Никаких фамилий вообще. Тайна за семью печатями. Чай, разведка.

Но Марков начал с другого.

– Мда-а. – протянул он, хитро щурясь. – Знаете, мне и ранее доводилось краем уха слышать некие любопытные и весьма необычные сплетни о вашей особе. Признаться, до сего дня я им мало верил. Полагал, все они исходят из того необычного факта, что вы, равно как и Распутин в своё время, можете поправить здоровье нынешнего государя. Но ныне поневоле начинаю задумываться…

– О чём?

– К примеру, о прозвище, кое вам дал покойный император. Серый ангел. Странно звучит, не находите? Причём, одна из сплетен уверяет, что вы его никогда не отвергали. Признаться, я поначалу и ему не придал значения. Даже с учётом ваших воистину ангельских успехов по умиротворению красногвардейских отрядов. Зато после уверенного заявления об окончании войны в нынешнем году, да ещё с указанием конкретной даты…

Марков впился взглядом в лицо Голицына, но тот остался невозмутим. Более того, почти равнодушен. Да и ответил практически без колебаний:

– И впрямь, назвал меня так Николай Александрович, – хладнокровно подтвердил он. – А не отвергал я, поскольку, как вы абсолютно верно заметили, покойный государь всегда был мистиком. Следовательно, отбрыкиваться бесполезно. Да и дочерям это от него передалось, а мыслить никому не запретишь.

– Суеверие, стало быть. А ваш сегодняшний прогноз откуда взялся?

– Ничего сверхъестественного. Из умозаключений резидента нашей разведки, сидящего в Берлине, притом на самом верху. Мало того, собирающего донесения от весьма широко раскинутой им сети осведомителей, вращающихся в самых разных слоях немецкого общества. Уверенность же моя зиждется на том простом факте, что до сего дня получаемые от него сведения всегда оказывались правдивыми, – и Виталий иронично усмехнулся. – Удовлетворены? Что же касаемо даты, то я её взял, ну-у, образно говоря с потолка. То есть плюс-минус пять-десять дней. Так устраивает или ещё вопросы имеются?

Марков смущённо крякнул.

– Разве один. Вы же всего полгода назад в чине штабс-капитана хаживали, тогда откуда у вас оная связь, коей и генерал-квартирмейстер не имеет[13]?

Голицын потер переносицу, прикидывая наилучший ответ.

– Дело в том, что покойный император был весьма неудовлетворён сведениями, поступающими от нашей, скажем так, официальной разведки. Поэтому, когда стал главкомом, решил создать свою, по сути – личную, поскольку оплачивал все расходы из своего кармана. Зато о ней никто не знал. Включая… его самого.

– То есть?

– Лишь имя её руководителя, – пояснил Голицын. – Но учитывая, что поступающие от него сведения всегда были достаточно точны, какими путями он их добывает, государь не интересовался.

– С царём понятно. А как о руководителе узнали вы?

– Разумеется, от покойного императора.

– Но почему он решил вам довериться?

Вот привязался! Виталий хотел было сказать, что сие является тайной, но, припомнив «Место встречи…» и ответ Шарапова Горбатому, ответил иначе.

– Глянулся я ему, наверное, чем-то. Возможно, своей хитроумной затеей со свадьбами. Потому он и решил, что гожусь. Да и выбора у него особого не имелось. Будь в конвое хоть один боевой генерал вроде вас – уверен, он изложил бы не мне, а ему. Но таковые отсутствовали, а сообщить следовало. На всякий случай. Вот и доверился. Так вы удовлетворены моим ответом насчёт прогноза?

Марков, хмыкнув, загадочно ответил:

– Сроками – да, а касаемо источника скорее… разочарован.

Глава 12

Мухи – отдельно, котлеты – отдельно

В Москву Голицын вернулся как нельзя кстати. О том, что со здоровьем Алексея вновь нелады, он понял по встретившемуся ему в Кремле Боткину. Хмурое лицо доктора буквально осветилось от радости, едва он увидел Виталия.

Ну да, подросток и есть подросток. Пускай четырнадцать вот-вот стукнет, и сам помнит, что следует беречься, но… Да и не шалость виновата оказалась – нелепая случайность. Шёл, шёл и вдруг, зацепившись ногой о край ковра, споткнулся и упал. Причём так неожиданно, что обычно расторопный матрос Нагорный не успел его подхватить.

Внутреннее кровоизлияние у Алексея оказалось весьма и весьма обильным. Увиденное Виталием в Тобольске по сравнению с нынешним – всё равно, что обычное русло Волги и её же обильный весенний разлив.

По счастью, ныне отсутствие Голицына уже не было столь трагичным, благодаря совместной хитроумной идее Виталия и Лаймы, разработанной загодя. Если кратко, к юному императору в первые же часы применили метод заместительной терапии как назвала его Лайма. Проще говоря вкололи Алексею те факторы, которые должны быть в крови любого здорового человека, но отсутствовали у царя. Понятное дело, что сами факторы в это время оставались неизвестными, а потому поступили просто: сделали ему обыкновенное переливание крови.

Да, резус-фактор оставался пока неизвестен. Посему имелся риск, ведь если вогнать в человека, имеющего отрицательный резус, ту же самую группу крови, но с положительным, дело могло закончится трагично. Вот наоборот – тогда полный порядок.

Каков резус у царя – бог весть. Следовательно, надо исходить из худшего – отрицательный. И как отыскать с таким же?

Вопросом этим задались ещё на пути в Москву. Гадали недолго: всего несколько часов, когда Виталия осенило.

– А какого чёрта мы тут голову ломаем? У нас куча пленных. Всем им светит как минимум каторга. А то и вышка. При таких обстоятельствах на предложение поучаствовать в неких медицинских экспериментах в обмен на смягчение своей участи согласятся процентов девяносто.

– А дальше? – не поняла Лайма.

– Совсем просто. Ты же говорила, что от незначительного переливания человеку просто поплохеет. Так в чём дело? Подкачивать народцу друг от дружки граммов по сто или двести – и шабаш. Те, кому занеможется, и будут с отрицательным резусом, получившим кровушку от положительных.

– Всё равно Боткин на такой риск не отважится, – вздохнула Лайма.

– А помимо него других врачей нет? Насколько мне известно, Алексея лечила куча медиков. А среди них, как я узнал, Сергей Петрович Фёдоров. Он вообще считается светилом, на которого сам Боткин, хотя и старше его на несколько лет, молиться готов. И, на минуточку, как любит говорить Виленкин, вдобавок Фёдоров – не просто врач, но лейб-хирург, то есть по специфике своей деятельности сторонник энергичных мер. Что такое разумный риск он прекрасно понимает. Если вдумчиво потолковать с ним, продемонстрировав для вящей убедительности свои собственные возможности, думается, санкцию он даст.

Сергей Петрович её действительно дал, хотя и не сразу. Но к тому времени благодаря стараниями Лаймы было подготовлено полтора десятка людей, прошедших отбор и имеющих не просто первую группу крови, но и, судя по негативной реакции на отдельные переливания, отрицательный резус.

Разумеется, Лайма всё равно до жути боялась, но деваться было некуда – когда появится исчезнувший Голицын бог весть, а меры требовалось принимать безотлагательно. Однако страхи оказались напрасными. Всё прошло благополучно и положительный результат не замедлил сказаться.

Правда, эффект от переливания оказался куда меньше ожидаемого. Первоначально была надежда на то, что усилия Голицына теперь вовсе не понадобятся, но оказалось – ничего подобного. Да, Алексею полегчало, но не шибко. Во всяком случае, вмешательство подоспевшего на третий день Виталия царское выздоровление ускорило в разы. Самому же Голицыну, хотя вроде и вовремя остановился, изрядно поплохело, и Боткин немедленно отправил его в постель, наказав отлёживаться аж трое суток.

Правда, скучать не довелось. Да и в одиночестве он, можно сказать, почти не был: всё время кто-то навещал, начиная с сестёр императора. И на сей раз даже сдержанная Ольга Николаевна с чопорной Татьяной Николаевной держались совсем иначе. Теперь они себя вели с ним, можно сказать, словно с близким родственником. Притом горячо любимым.

Про младших и говорить нечего, особенно про Марию. Если б ей позволили, она вообще бы не отходила от его постели ни днем ни ночью. Причем укоризненные замечания Ольги и Татьяны прежнего действия уже не имели. На их слова она твёрдо отвечала, что ныне господин полковник находится на правах раненого, за которыми все они в своё время заботливо ухаживали в госпиталях. Отчего же они хотят лишить заботы светлейшего князя? Особенно если учесть, что его здоровье пошатнулось не просто на фронте в боях за царя и отечество, но при спасении жизни их родного и горячо любимого брата.

Деваться некуда, отстали. Правда, с одним условием: навещать… исключительно вместе с Анастасией. Одной же не сметь, ибо надлежит соблюдать приличия.

Хватало и других посетителей. К примеру, на второй день (в первый Боткин распорядился кроме сестёр императора никого не допускать) в комнату, где лежал Виталий, не вошёл – ворвался ликующий – иного слова не подберешь – Марков. Чуть пригасив свой пыл, он с трудом изобразил скорбный вид, поинтересовался о здоровье, после чего, не в силах сдерживаться, с загадочной улыбкой заявил:

– А я вам некоего генерала привёл. В коридоре дожидается.

– Генералы вроде по вашей линии, – не понял Голицын. – И кого на какую должность определить, тоже. А у меня и без них забот невпроворот.

– Вот! – весело хлопнул по безвольно лежащей на одеяле руке больного Сергей Леонидович. – Потому и привёл. Помню, как вы сетовали на чрезмерную загруженность.

– И что?

– А то, что он – непростой генерал. Благодаря ему уже к середине шестнадцатого года русский солдат воспрял на фронте духом, ибо неожиданно стало хватать и винтовок, и патронов к ним, и прочих боеприпасов. А всё почему? Нашёлся человек, сумевший наладить их производство в должном количестве. Как он исхитрился прижать к ногтю всех этих заводчиков и прочих жирных господ, не ведаю, да и не важно. Тут как у иезуитов – плевать на средства, коль цель святая.

– И кто же сей… иезуит? – невольно улыбнулся Голицын.

– Некто Алексей Алексеевич Маниковский. Он в чине генерал-лейтенанта, но будь моя воля, я бы ему, ей-ей, погоны с жезлами вручил[14]. Да-да, именно жезлы. Вы вот в пятнадцатом не в столь высоких чинах хаживали, общей картинки не видели, а она, смею заверить, весьма безотрадно выглядела. Я тогда уже временно полком командовал, так не поверите, всякий раз, как маршевые роты ко мне прибывали, за голову хватался от их вооружения: одна винтовка на пять человек. От безысходности команды безоружных формировали, которые только для рытья окопов пригодны. Мы, офицеры, меж собой «ожидающими» их называли.

– Ожидающими чего?

– Смерти товарища, чтоб его винтовку взять, если уцелеет. Каково? Так в моём полку ещё отлично дела обстояли, поскольку каждый второй «мосинку» имел, а кое-где она у одного из трёх, а то и четырёх имелась. И получалось: числом дивизия, а по вооружению – полк. Представляете?!

– Ужас! – искренне отозвался Голицын.

– Не то слово. И вот проходит год, даже меньше, и я вдруг вижу: всё в порядке. Ну а потом, где-то в начале семнадцатого, случайно узнал, за чье здравие свечку ставить. Словом, когда он мне назвался, право слово, чуть не расцеловал. И тут же мысль озарила. Почти кощунственная, но с учётом вашей собственной жалобы… – Сергей Леонидович хитро покосился на Виталия.

– И какая мысль?

– Да вот решил, что он именно тот человек, который в силах часть груза с ваших плеч снять.

– Какого груза?

– Вам решать. Что взвалите, то и понесёт. Правда, сразу оговорюсь, – помрачнел он. – Согласно новых императорских законов Алексей Алексеевич немного того, проштрафившийся получается, поскольку у большевичков служил. До ареста.

– Это не беда. Кушать-то хотелось, вот и…

– Если бы кушать – одно. Но он из идейных побуждений. Дескать, иных сил, могущих Россию с колен поднять, кроме них, не видел.

– Идейный идейному рознь, – хмыкнул Голицын. – у него же не за РСДРП(б) душа болела – за страну. Разница огромная, – и вдруг спохватился. – Подождите. Вы сказали: «до ареста»…

– Да нет, – замахал руками Марков. – Это его сами большевички. Чересчур авторитетный. Опять же, генерал-лейтенант. Выходит, царский сатрап. Как бы чего не вышло. Правда, потом выпустили, однако к тому времени до него о нас слушок дошёл. Да и мир с германцами, на который петроградские власти решили пойти, ему не по нутру пришелся, потому он и…

– Ну вот, сами и подтвердили, что патриот. Значит есть смысл поговорить.

Сергей Леонидович отчего-то замялся.

– Касаемо разговора одна закавыка имеется, – смущённо заметил он. – Уж больно языкаст.

– Неужто круче вас? – улыбнулся Виталий.

– Куда мне до него, – неожиданно серьёзно ответил Марков. – Как я слыхал, некогда один генерал на совещании по прицелам береговой артиллерии заявил, будто никак не может усмотреть, почему прицельная труба, от которой Маниковский отказывался, не даёт нужной точности. Так Алексей Алексеевич при всех предложил ему для лучшего рассмотрения засунуть эту трубу окуляром себе в зад.

– Ух ты! – восхитился Голицын. – И правда круче.

– Да-с. Кое слово подвернётся на язык, тем и огреет. Посему вы не серчайте на него, ежели чего бухнет. Не со зла ведь.

– Куда ж я денусь, – вздохнул Виталий. – Сам не хочу, чтоб мне окуляр в зад воткнули. Даже не со зла.

– Вот и славно. Тогда я зову?

– Только не здесь, в спальне, – остановил Виталий Маркова. – Если он такой резкий на язык, обидеться может. Скажет, вы бы меня ещё сидя на горшке приняли.

– Тоже верно, – уважительно кивнул Сергей Леонидович. – Но и в коридоре как-то…

– Зачем же. Сразу в мой кабинет проведите. Распорядитесь насчет чаю и так далее, а я мигом.

…Маниковский Голицыну понравился. Веяло от него некой основательностью, добротностью. Да и рассказывал он о своей работе обстоятельно, притом не выпячивая себя. И сразу оговорился, что в связи с отсутствием должных специалистов, кои остались в Петрограде, на немедленные успехи рассчитывать не следует. Опять-таки и с заводами худо: сырья нет, о транспорте вообще говорить не приходится. Словом, если Регентский совет и доверит ему какой-либо ответственный пост, на следующий день ждать разительных изменений не стоит. И в ближайшие недели тоже.

– Но коль вы такой великолепный организатор, как мне тут о вас рассказывали, может быть, имеет смысл временно занять вас иными, не менее масштабными делами? – закинул удочку Голицын. – Сейчас ведь что ни возьми – всё налаживать требуется. К примеру, работу того же транспорта, о котором вы сами упомянули.

– Транспорт… Гм… – генерал задумался.

– Я сознаю, Алексей Алексеевич, что сие не совсем по вашему профилю, – заторопился Виталий, – но уж больно ситуация тяжёлая. Всюду настоящие организаторы с большой буквы требуются, а где их взять?

– Понимаю, – кивнул Маниковский. – А что до не моего профиля… – он криво усмехнулся. – Ежели вникнуть поглубже, то не совсем так. Коль работу транспорта не наладить, вскоре от заводов и вовсе никакого проку не будет. Им ведь надобно и уголь подвезти, а помимо него и сырьё до зарезу требуется, коего у нас осталось кот наплакал.

– Что за сырьё? – насторожился Голицын.

– Обыкновенное, металлы. Без них никуда. У тех же патронных гильз сплав знаете какой? Две трети – медь, а треть – цинк. И всё привозное.

– Даже медь?

– Её меньше всего закупали, процентов пятнадцать, а вот цинка – аж на три четверти. Про свинец с оловом и вовсе молчу. Почти полностью за счёт импорта. Но их из портов ещё довезти до фабрик надо. Так что, – он невесело усмехнулся, – транспорт отчасти тоже по моему профилю. Однако тут дело в ином. Вам известно, сколько недовольных моими действиями появилось, едва я стал порядок наводить? Так это при том, что я в основном дела с оружейными заводами имел, в условиях войны. И всё равно, чуть не так – вмиг в Особое совещание по обороне бежали, где говорунов хватало. Те же Гучков, Родзянко, Милюков, которым лишь бы языками почесать. Это они умеют – много, красиво, с надрывом.

– Одно слово – дерьмократы, – с улыбкой поддакнул Голицын.

– В самую точку угодили. Непременно запомню, – оценил Маниковский и добавил: – Так вот, каковы будут реальные результаты их говорения – мало кого озабочивало. Зато они всякий раз требовали от меня немедленного заключения договора с обиженным, причём на его условиях, то есть по несообразно высокой цене, с крупным авансом и без гарантий исполнения.

– Несладко вам приходилось.

– Не то слово. Случалось, они со своими жалобами на меня и до государя ухитрялись добраться.

– И что Николай Александрович?

Алексей Алексеевич горько усмехнулся.

– Попросил не обижать уважаемых людей и рекомендовал не раздражать общественное мнение, – зло ответил он. – А что эти люди нагло грабят государственную казну, наплевать. Как-то, устав от их жалоб, он даже велел министру отстранить меня. Правда, получилось ненадолго. Хватило ума сызнова вернуть.

– Теперь я понимаю, отчего вы к большевикам на службу подались, – понимающе кивнул Голицын. – Они карт-бланш на все ваши действия дали. Правильно?

– Сейчас без определённой жёсткости никак нельзя, – встрял Марков.

Алексей Алексеевич покосился на него и, чуть помедлив, произнёс, с вызовом глядя на Виталия:

– Скрывать не стану, с ними кое в чем действительно проще. И гораздо. Более того, если бы они ещё не за свою партию, а за Россию душой переживали, как знать, может, я перед вами сейчас бы не сидел.

– Понятно, – кивнул Голицын, успев сделать определённые выводы. Получалось, Марков ничего не преувеличил, и человек, сидящий перед ним, заслуживал самого пристального внимания. – Тогда давайте сделаем следующим образом, – предложил он. – Мы расширим Особый совет по экономике и финансам, создав в нем третий комитет по транспорту, без налаживания работы которого всем зарез, и вы его возглавите. Людей в него подберёте сами.

– А кто во главе самого Совета?

– Я, – улыбнулся Виталий. – Посему жалобщики на вас пойдут прямиком ко мне. И поверьте, я – не покойный император, советов не обижать уважаемых людей давать вам не стану. На загадочное общественное мнение мне также наплевать. Словом, получите карт-бланш, как… в Петрограде. Да и права дадим вам обширные. Вплоть до предания особо упрямых военно-полевому суду.

– Вот это отменно! – одобрил Маниковский. – Весьма кстати придётся. Да чтоб приговоры были соответствующие. Так сказать, не взирая.

– А как же иначе. Время-то военное. Льгота осуждённым будет одна – после вынесения приговора им будет предоставлено право на обжалование. Всё-таки они гражданские. Но и тут в реальности всё будет зависеть от вас. Порекомендуете мне выйти на Регентский совет, дабы смягчить вынесенный приговор – смягчат, а коли нет – приведём в исполнение. Любой. Пусть самый жестокий.

Маниковского надо было видеть. Чисто кот, сметаны облопавшийся. Разве не жмурится от удовольствия.

– Ну а кто из особо шустрых ранее суда успеет жалобу господам регентам настрочить или до самого государя дойти, до вас всё равно не дотянется. Опять я на пути встану, – добавил Голицын.

– Не боитесь, что с утра до ночи недовольных мною принимать придётся? – насторожился генерал-лейтенант, пытливо глядя на Виталия.

– А чтоб поубавить их число, мы с них затребуем обстоятельные докладные записки с конкретными претензиями к вашей деятельности. И кроме того ещё и залоговые суммы. Причём немалые. В случае обоснованности жалобы они будут возвращены. Ну а если их возмущение несправедливо… Короче, вы поняли. Половина денег пойдёт в фонд вашего комитета.

Маниковский с уважением посмотрел на Голицына.

– А знаете, вполне может сработать. Если пять жалобщиков подряд своих тысяч лишатся, шестой призадумается.

– И я так думаю, – согласился Виталий. – А теперь – что мне от вас требуется касаемо транспорта…

Алексей Алексеевич слушал внимательно, схватывая мысли собеседника буквально на лету, тут же успевая мысленно прокрутить их в голове, всесторонне осмыслить и найти слабые стороны. Подчас Виталий едва начинал объяснять, что имел в виду, а Маниковский уже нетерпеливо обрывал его:

– Я не дитя пятилетнее, господин полковник. И без того прекрасно понял. Сразу скажу, мысль своевременная, но решение сей проблемы вы предложили неправильное. Я бы сказал, глупое и несуразное. Надобно совсем иначе… – и далее следовал чёткий расклад, как он планирует решать вопрос.

Проходили какие-то секунды и всё повторялось по новой. Выслушав Голицына, Маниковский начинал свой ответ с очередной грубости:

– Да что вы меня тут поучаете?! И добро бы умное что-то сказали, а то ж чепуха сплошная!

Случалось, он и вовсе обрывал Виталия на полуслове, нетерпеливо маша рукой и забраковывая всё на корню:

– А это вы и вовсе ерунду сказанули. За оное я ныне браться совсем не стану. Сия задачка и подождать может. Не к спеху она, иных поважнее предостаточно.

На Маркова было жалко смотреть. Ещё бы! Его протеже, нимало не смущаясь, откровенно демонстрировал бесцеремонность, полное отсутствие такта и даже элементарной вежливости. Сергею Леонидовичу оставалось лишь сокрушённо вздыхать и умоляюще смотреть на Виталия, безмолвно умоляя того немного потерпеть. А Маниковский, как назло, не унимался.

Но закончилось всё хорошо. Хладнокровно игнорируя некоторое время его хамство, Голицын наконец с улыбкой поинтересовался:

– Да, кстати, в народе говорят: быть у колодца, и не напиться… Словом, мне вовсе не обращать внимания на заявления жалобщиков, целиком доверившись вам? Имею в виду, когда они вдруг поделятся со мной конфиденциальными сведениями, будто вы отвергли их предложения, выбрав их конкурентов в качестве поставщиков, не безвозмездно. Или вы слово дадите, что красть в меру станете?

– Ах вы!.. – возмущённо рявкнул Маниковский, поднимаясь с кресла.

– Да вы сядьте, сядьте, Алексей Алексеевич, – невозмутимо посоветовал Голицын. – Я ж ведаю, что вы мзды не берёте, вам за державу обидно, – процитировал он киногероя Верещагина. – А сказал так, поскольку последние полчаса вы, как я понял, сознательно проверяли мою выдержку. Смею заметить, напрасно старались. Я ради дела много чего могу вытерпеть от действительно нужного мне человека, и при этом глазом не моргну. Ничего что у него характер неуживчивый, лишь бы работать умел. Как говорится, мухи отдельно, котлеты отдельно. Но и в долгу оставаться не привык. Вот и решил в свою очередь зубы показать, чтоб вы не думали, будто их у меня вовсе нет. Заодно и вашу выдержку прощупал. Ну что, обмен визитными карточками состоялся?

Маниковский некоторое время молчал, остывая. Затем согласно кивнул и смущённо пояснил:

– Поверьте, устал глупцам очевидное доказывать. К тому же при виде вас сомнения взяли. Уж больно молоды. А те, кто в малые лета высоко взлетел, подчас начинают считать, будто бога за бороду ухватили. Они-де умнее всех, а потому надобно строго их повеления исполнять. И как быть, коль у вас от такого взлёта тоже голова закружилась? Эвон с какой уверенностью про суровые приговоры излагали. Можно сказать, чуть ли не по царски. Потому и решил за́годя небольшую проверку устроить, – и он чуть сконфуженно повинился. – Вы уж не серчайте, бога ради, Виталий Михайлович, что я эдак с вами.

– Стало быть, гожусь в ваши начальники? – усмехнулся Голицын.

– Вроде бы да, – подтвердил Маниковский, но сделал осторожную оговорку: – Во всяком случае, покамест огрехов не приметил. В отличие от… зубов.

– Значит, сработаемся. А что по ходу работы погрызём друг друга, так то не страшно. Авось для пользы дела. К тому же я в своей неправоте признаться никогда не постесняюсь. Благо, смягчающие обстоятельства имеются – ту же молодость взять. Да и некомпетентности не постыжусь – чай, не специалист.

Глава 13

Сон в руку, или неслыханная подлость

Едва они распрощались, как Виталия навестил Покровский. Дескать, подготовка к реформе идет полным ходом. Готовы эскизы бумажных купюр, да и золотые империалы можно начинать чеканить хоть завтра. И даже продемонстрировал образец.

Оказывается, для ускорения процесса решили взять прежнюю монету, заменив на аверсе профиль Николая на Алексея и изменив надпись. Теперь вверху полукружьем было написано: «Император Всероссийский», а внизу: «Алексей II». На реверсе и вовсе изменению подверглась лишь дата выпуска – 1918 год.

Голицын с интересом посмотрел на неё и одобрительно кивнул. Милый симпатичный мальчик получился весьма и весьма, даже лучше, чем в жизни.

Рисунки, которые должны были украсить новые купюры, он разглядывал гораздо дольше. Художники постарались на славу. Пятисотрублёвка, изображавшая часть кремлёвской стены со Спасской башней и храм Василия Блаженного, выглядела изумительно. Исаакиевский собор на сторублёвой купюре – чуть хуже. Про остальные рисунки: с Дмитриевской башней Нижнего Новгорода, величавым Софийским собором Великого Новгорода и прочими сказать ему было нечего – не художник. Но из вежливости похвалил.

Увы, под самый конец визита Покровский, помявшись, сообщил, что с главной проблемой – катастрофической нехваткой золота – воз и ныне там. И робко напомнил: мол, светлейший князь перед своей отлучкой посулил сей вопросец разрешить. Голицыну оставалось промычать нечто бодрое, но туманное, в надежде, что чего-нибудь придумается.

Особых надежд он не питал, но действительно придумалось. Точнее, вначале приснилась некая любопытная сцена. Поодаль от него стоял бывший император. Причём в двух экземплярах. Разве нарядом они немного отличались. Один из них, растянув губы в некой неестественной, насквозь фальшивой улыбке, протягивал другому руку, а второй отчего-то отказывался её пожать. Причём делал это демонстративно, решительно заложив свои руки назад.

Проснувшись, Виталий потёр виски, гадая, что бы оно значило. И вдруг припомнил один из разговоров с Николаем II. Начался он с того, что бывший государь, очевидно, желая как-то реабилитировать собственное малодушие, захотел пояснить свой первоначальный отказ от побега. Мол, отнюдь не малодушие и трусость тому виной, но боязнь подвести… англичан.

Оказывается, ещё в декабре прошлого года Александра Фёдоровна, через английского наставника царских детей Гиббса, послала письмо в Лондон. Адресовано оно было мисс Маргарет Джексон, бывшей гувернантке, живущей там и некогда бывшей одной из её преподавательниц. Цель письма – помочь людям, которые захотят их спасти. Для этого в нём содержалось описание расположения комнат в тобольском доме и даже приложен нарисованный план. Послание заканчивалось завуалированной просьбой передать его британской королевской семье.

Две недели спустя Гиббс получил ответ, что оригинал успешно отправлен в Лондон дипломатической почтой[15]. Следовательно, ко времени появления отечественных «спасателей» в Тобольске письмо английским королём, скорее всего, было получено, и вне всякого сомнения, он уже поручил разработать план по спасению своих русских родственников.

Именно потому Николай Александрович поначалу и не соглашался на предложенный Виталием побег. Дескать, примчатся присланные Георгом V в Тобольск англичане, а их нет. Ему и сейчас несколько не по себе от такой мысли.

Голицын поначалу долго кашлял, пытаясь скрыть непроизвольный смех. А затем твёрдо уверил своего собеседника, озадаченного эдакой реакцией, что переживать не стоит. Не примчатся, поскольку король никому ни слова не сказал о полученном письме, а само послание, скорее всего, спалил в камине.

Откуда у него такая уверенность? Есть причина. И Виталий, припомнив кое-что из прочитанного некогда в Интернете, сообщил, что вывоз своей русской родни Георг мог осуществить вполне легально и гораздо раньше, ещё из Петрограда. Разумеется, при наличии желания. Но оно отсутствовало. Напрочь.

Запомнилась ему прочитанная информация из-за необычного фото, на котором императоров Николаев было… два. Заинтересовался – что за зеркальное изображение? Тогда-то и выяснилось: царь сфотографирован вместе со своим кузеном – королём Георгом V[16].

Автоматом перешёл к статье внизу и охнул от удивления. Оказывается, когда поначалу, ещё в марте, встал вопрос о принятии Англией царской семьи, правительство во главе с премьер-министром Ллойд-Джорджем согласилось. Но к концу того же месяца прислало отказ. Причём изменило решение не по своей инициативе, но по настоянию короля. Предлог был вялый и надуманный. Дескать, появление в Англии бывшего русского императора может вызвать нежелательные слухи в стране, а там, как знать, и волнения, что нежелательно.

Ну да, ни к чему притаскивать раненого в дом. Мало ли что родственник! А вдруг он своей кровью испачкает роскошные ковры? К тому же может оказаться заразным. Словом, как бы чего не вышло. Пусть лучше подыхает на улице.

Текст интернетовской статьи звучал весьма убедительно, с приведением массы цитат. Но смысл был невероятен, особенно для детдомовца Голицына. У него, не имеющего ни единой родной души на свете, в голове попросту не укладывалось, как можно столь бесчеловечно поступить со своей роднёй?!

Нет, всякое случается в жизни. Даже меж нормальными людьми. Но свары случаются по весомым поводам, а не из-за надуманной туманной причины «как бы чего не вышло». Тем более между не просто братьями, но союзниками. Мало того, сражающимися последние годы против общего врага, что должно объединять ещё сильнее. Не может такого быть!

И он принялся лазить по Интернету дальше. Лишь после прочтения пятого по счёту источника поверил окончательно.

А попутно обнаружив весьма циничную фразу его сынишки, будущего короля и тоже Георга: «Мы не семья – мы фирма». Помнится, прочитав её, ему отчего-то пришло на ум, что может и с нынешней королевой не всё так просто. И кто знает, с чьей на самом деле подачи из её страны ведутся самые истеричные нападки на Россию, кто их подлинный инициатор.

Ну да, яблочко от яблоньки… Чай, родная внучка. Как метко заметил один его друг о некой дамочке: «Это она на первый взгляд белая и пушистая, а приглядеться – седая и волосатая». Вот-вот.

Но с внучкой ладно, вопрос тёмный, истины не сыскать, пушистая она или… Зато с её дедулей всё понятно. Ну и какой он к чёрту двоюродный брат после содеянного?! Так, не пойми кто. И не Георг, а засранец Жорик! В детдоме за такие коленца ему вмиг бы тёмную устроили, чтоб знал, как от своих родичей отрекаться, козлина позорный!

Николай Александрович, как Голицын понял, знал лишь об официальной версии – английское правительство отказало. В её рамках бывший император и прокомментировал поведение Георга. Дескать, тот – конституционный монарх, вот и пришлось ему смириться. А будь на то его личная воля…

Щадить Романова Виталий не стал. В иное время, может, и удержался бы, но когда тебе гундят, будто только в России трусость, измена и обман, поневоле за державу заступишься. И он выложил бывшему самодержцу все подробности, кои ему запомнились из прочитанного. В том числе и про некую личную волю, на основании которой правительство вынуждено было так поступить.

Не забыл упомянуть, что действия короля весьма покоробили даже такого прожжённого циничного политика, как Ллойд-Джорж. Причем настолько, что премьер-министр, получив первое из писем Георга касаемо нежелательности приезда русского царя, усомнился, правильно ли его понял. Стал уточнять, нет ли ошибки. И лишь получив от короля подтверждение, принялся выполнять.

К тому времени Николай Александрович воспринимал слова Голицына совершенно иначе, нежели во время своего первого ночного общения с ним. Оно и понятно. Это обычному человеку можно не доверять. Да ещё ехидно поинтересоваться: откуда у простого армейского штабс-капитана такие сведения? Но когда говорит небесный посланник – иное. Тут всему безусловная вера, не требующая доказательств. С мистиками такое случается сплошь и рядом, с фаталистами тоже, а Романов был тем и другим в одном флаконе.

Новость оказалась для бывшего государя ошеломительная. Причём настолько, что даже его неизменная выдержка дала сбой, и у него вырвалось:

– Напрасно я ему чин русского адмирала присвоил. Впору ныне разжаловать.

Он печально вздохнул и вдруг встрепенулся, тревожно осведомившись у Виталия, кому ещё в России известно о столь недостойном поведении короля.

Выяснив же, что никому, попросил Голицына… не разглашать сей факт. Свою просьбу он пояснил тем, будто огласка может весьма серьёзно повредить его кузену. Вплоть до отречения от престола. Да и его первенцу Эдуарду навряд ли светит королевский титул. И подытожил:

– Негоже ему и прочим детям до самой смерти носить клеймо сына Каина.

– «Подставь левую щёку», – понимающе кивнул Голицын. – А факт, что король, по сути, предал вас, побоку?

– Сын за отца не в ответе, – коротко ответил бывший император, покосившись при этом на Алексея. – Предательство же… Что ж, я успел привыкнуть к ним. Одним больше, одним меньше – какая, в сущности, разница? Ничего. Утешусь тем, что претерпевший до конца спасётся, – и он страдальчески улыбнулся, однако не выдержав, спустя мгновение, печально добавил: – Хотя, признаться, от своего кузена я такого и впрямь не ожидал.

Тогда Голицын не нашёлся с ответом, да и неважным оно показалось – хватало иных забот, куда серьёзнее. Зато теперь…

«Значит, огласка может серьёзно повредить. Отлично! – злорадно подумал он. – И вплоть до отречения от престола. Совсем чудесно! Осталось выяснить, какую сумму английский крохобор готов выложить за моё молчание и свою репутацию».

Уже на следующий день Виталий приступил к выяснению фамилий министра иностранных дел или как он там у них именуется, плюс личного секретаря короля, через которого, несомненно, проходила вся королевская переписка – не сам же он писал премьер-министру, – и так далее. Дьявол в деталях, а посему требовалось в изобилии усыпать липовый царский указ подробностями.

Некоторая проблема заключалась в том, что интернетовские тексты он помнил смутно, да и с последовательностью событий мог что-то спутать. Но с последним ладно, логика поможет выстроить как надо, а вот с остальным… Подумав, пришел к выводу, что надо излагать их не сжато и лаконично, эдаким военным языком, но именно дипломатическим, обтекающим острые углы фактов и покрывающим их легкой туманной дымкой недомолвок и намёков. Тогда дипломат сам дорисует остальное, исходя из видимых из-под вуали очертаний этих самых фактов.

Алексею Голицын после недолгого раздумья решил вовсе не рассказывать о предательстве его двоюродного дяди. Слишком рискованно. Да и тайну тогда сохранить окажется весьма затруднительно, а доступ к царской печати у Виталия имелся.

Впрочем, предвидя упорство английского посла, не говоря уж о правительстве и самом короле, который вне всяких сомнений станет всё отрицать, следовало подготовить ещё парочку весомых аргументов. Причем настолько убийственных, чтобы они стали для них настоящей бомбой, которую Голицын может взорвать под Букингемским дворцом, а может и погодить.

То есть желательно не просто бомбой, но атомной. А ещё лучше – водородной.

Эдак мегатонн на пятьдесят.

Уязвимые точки найти удалось быстро. Вновь пригодился Вандам, один из трудов которого Голицын спешно раздобыл и прочитал. Назывался он «Величайшее из искусств. Обзор современного международного положения в свете высшей стратегии». Сказать, что Виталий остался поражён, всё равно, что ничего не сказать. Раздавлен, убит наповал.

Шутка ли – человек в 1912 году (сама книга вышла в следующем году) осветил полный расклад грядущих событий в мире. Алексей Ефимович не просто предвосхитил Великую войну, но подробно изложил её главную причину: опасение Англии потерять мировую гегемонию из-за растущего могущества Германии. И выдал наиболее оптимальное решение островитян, к которому они непременно прибегнут, решая данную проблему: попытаются стравить кайзера с русским императором.

А ведь так всё и вышло.

Да и дальнейшие события, включая ход самой войны, совпадали один в один. Англия непременно сделает так, что Россия «возложит на себя, по меньшей мере, три четверти всей тяжести войны на суше».

Словом, голова! Или даже не так: ГОЛОВА!!!

Перед лютым «любителем» англичан Виталий ничего не скрывал. Ну, почти ничего. Кто там отказался принять бывшего императора знать ему ни к чему. Зато про необходимость кредита, позарез нужного стране, причём долгосрочного, выложил всё как на духу. И поставил вопрос: как его добиться от англичан, оговорив, что допустимы любые средства.

То долго не думал, практически мгновенно выдав ответ: угроза Индии, над которой они трясутся, как над курицей, несущей золотые яйца. И дал ещё пару отменных советов, дабы намерения России выглядели максимально правдоподобно и весьма убедительно.

Марков, с которым Голицын встретился сразу же после Вандама, был изрядно озадачен просьбой светлейшего князя. Но узнав для чего ему потребовалась срочная отправка одной дивизии и немедленное начало формирования другой, лишь крякнул, пожаловавшись:

– Никак не могу привыкнуть к вашим затеям. Думается, если бы вы на самом деле начали пьесы писать, народ валом на них бы валил. Уж больно сюжет оригинальный всякий раз закручиваете. Но будь по вашему. Авось, коль с немчурой прошло, глядишь и с англичанишками с рук сойдёт.

Вот теперь всё! Полная боевая готовность. Можно соглашаться на встречу со вновь (и спешно) присланным в Россию английским послом Бьюкененом, тем паче, что инициатива исходила от англичанина, который сам жаждал свидания с Голицыным.

Ещё бы! Положение союзников выглядело и впрямь угрожающим. Гений Людендорфа творил чудеса и всерьёз намеревался сломать хребет врагам Германии.

В ходе последней операции ему, благодаря постоянно поступающим пополнениям с Восточного фронта, удалось овладеть частью портов, таким образом разрезав линию фронта и дотянувшись до Ла-Манша. В результате он добился того, что у него долгое время не получалось: выманить английский экспедиционный корпус, отсиживающийся во Фландрии.

Теперь корпус вынужден был выдвинуться в южном направлении и вступить в затяжные бои, пытаясь вернуть порты обратно. Иными словами англичанам пришлось драться самим, в кои веки обильно проливая кровь собственных солдат, а не солдат союзников.

Ужасающая для островитян ситуация!

И Бьюкенен получил чёткие инструкции её исправить за счёт России. Исправить немедленно, несмотря ни на что.

Глава 14

Разговор джентльмена с варваром

Начал дипломат беседу с Голицыным с того, что учтиво поинтересовался, с кем именно имеет честь говорить. Вот он сам, к примеру, ведёт свой род от некоего Анселана О'Кина, сына одного из королей Ольстера, высадившегося со своим войском в Шотландии аж в 1016 году, то есть почти тысячелетие назад.

И вопросительно уставился на Виталия.

Это была завуалированная пощёчина. Видно, до посла докатились некоторые слухи и сплетни касаемо тайны происхождения Голицына, и он сразу решил поставить собеседника в унизительное положение.

На всякий случай. Чтоб знал своё место.

Но не тут-то было! Русского человека на арапа не больно-то возьмёшь. Тем более какому-то «наглу».

– Всего-то! – чуточку фальшивя, деланно хохотнул Виталий. – Боже, как мелко. У меня, к примеру, всё гораздо круче и… древнее. По секрету скажу, что я – потомок Адама и Евы. Между прочим, прямой.

– А помимо них, вы можете поименно перечислить лиц, кои в вашем роду отмечены? Хотя бы пару-тройку.

– Извольте, – пожал плечами Виталий, мысленно поблагодарив Шавельского за просветительские беседы. – Ной и… Иафет.

– Странный у вас гербовник, – заметил дипломат.

Ну наглец! Ладно, сам напросился.

– Далее я столь конкретно не уточнял, – пренебрежительно пожал плечами Голицын. – Причём исключительно по причине самоуважения. Если мне приходится рассказывать о своих предках, значит сам я – полное ничтожество и ничего из себя не представляю. Ноль без палочки, – и его губы изогнула презрительная усмешка.

– Кстати, со мной полностью согласен и наш великий учёный Ломоносов, как-то заметивший, что хвастающиеся величием своих предков подобны картошке.

– Почему… картошке? – оторопел Бьюкенен.

– Потому что у неё тоже всё самое лучшее находится в земле. А наверху лишь яркая, но бесполезная ботва и… ядовитые яблочки.

Однако, отвесив ответную плюху, Виталий, хотя и мог развить эту тему дальше, продолжать её не стал. Изначально настраивать против себя собеседника – не лучший вариант для будущего взаимопонимания. И он закончил вполне миролюбиво:

– Впрочем, не будем отвлекаться, разглядывая наши с вами роскошные генеалогические древа. Достаточно того, что мы сами – незаурядные личности. Ведь абы кого столь великая держава, как Англия не стала бы присылать в Россию, доверив ему стать своим рупором. А посему я вас внимательно слушаю.

Получив неожиданный отпор, Бьюкенен не стушевался, и наезд продолжился. Но на сей раз уже на страну, которую представлял Голицын.

Впрочем, выдержки у посла, что бы там ни говорили насчёт традиционной невозмутимости чопорных британцев, хватило ненадолго. В аккурат на первые стандартные фразы, в коих он высказал благодарность Виталию за то, что тот, невзирая на огромную занятость, нашел время…

Но далее…

Наезд дипломат начал без проявления внешних эмоций. Однако чем дальше, тем сильнее раздражало его поведение русского варвара, хладнокровно и чуть ли не равнодушно выслушивавшего все его требования, затем призывы и, наконец, просьбы о немедленной помощи. Хоть бы из элементарного приличия сочувствие выразил, так ведь нет. На скучающем лице – ни тени волнения. Полная апатия.

А ведь английские претензии весьма умеренны. Да, всерьёз наступать у России сил нет. Вдобавок и Петроград не взят. Но можно хотя бы продемонстрировать агрессивность, дабы немцы прекратили вновь начатую в последние дни переброску своих дивизий с Восточного фронта на Западный.

Услышав об этом, Голицын не смог сдержать радостной улыбки. Сдержал своё обещание Виттельсбах! Виват! И в Берлине предложения фельдмаршала тоже прокатили. Ещё раз ура! Но, спохватившись, мгновенно превратил улыбку в некую гримасу. Дескать, скорблю вместе с тобой, дорогой ты мой сэрище.

Прокатило. Бьюкенен поверил и… немедленно усилил напор. А так как лицо собеседника вновь стало непроницаемым, посол поневоле стал горячиться. Видя же, что Виталий по-прежнему хранит молчание, он выложил главный козырь:

– Полагаю, в таких условиях, в силу несоблюдения вашей стороной взятых на себя союзнических обязательств, король Георг вправе разорвать существующий договор между нашими странами и предложить Германии заключить сепаратный мир. Разумеется, о выполнении английской стороной каких-либо обязательств по отношению к России, в том числе и об уступке ей Стамбула и проливов, равно как и занятия вашей страной турецкой части Армении и Северного Курдистана, и речи быть не может.

И дипломат выжидающе уставился на Голицына. Если уж и эта угроза не подействует…

Но нет, сработала. Молчаливый варвар разомкнул губы. Бьюкенен приготовился услышать слова раскаяния и извинения, а вслед им заверения, что в самом ближайшем будущем Россия пойдёт навстречу своим союзникам, предприняв определённые практические шаги.

Мысленно он дал себе слово не уходить, пока не прояснит, какие конкретно силы для демонстрации своего наступления намерен использовать генеральный штаб русских, а главное – когда именно.

Но услышал посол совсем иное:

– Помнится, ещё Бисмарк предупреждал, что с русскими надлежит вести честную игру, – с некоторой ленцой в голосе заметил Голицын. – А ваша даже не припахивает, а воняет самым банальным шантажом.

– Это не шантаж, – поспешил пояснить Бьюкенен. Как и любой дипломат, он терпеть не мог называть вещи своими именами. – Скорее наказание. Новая власть России, согласившись на сепаратный мир в Брест-Литовске, вдобавок передала Германии и её союзникам огромные ресурсы. Кроме того, кайзер получил возможность перевести на Западный фронт сотни тысяч своих солдат. Вполне естественно, что такие действия освобождают нас от всех обязательств перед вашей страной.

Увы, русский дикарь по причине своей непроходимой тупости понятия не имел о приличиях:

– Да бросьте ваньку валять, – отмахнулся он. – Самый настоящий шантаж, поскольку сотворила всё вами перечисленное власть, против которой ныне император и сражается. Вы же отчего-то взваливаете её вину на плечи Алексея II. Иными словами, вы попросту нашли удобный повод отказаться от обещанного. Но знаете, кто побеждает с помощью шантажа? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Тот, кто завершает его последним. А посему как насчёт противоположного расклада? Не думаете, что России удастся заключить аналогичный мир первой?

– Вы не имеете права так поступать! – возмущённо возопил посол, напрочь забывший о своих собственных словах, произнесённых минутой ранее.

Впрочем, ему это было простительно, ибо quod licet Jovi, non licet bovi[17]. Проще говоря, лишь великой Англии позволительны любые грязные игры, включая измену союзническому долгу и прямое предательство. Русский бык имеет совершенно иной статус и обязан покорно плестись по дороге на бойню, если таковое в интересах Юпитера, то бишь туманного Альбиона.

– Отчего же? – хмыкнул Голицын. – Или вы берёте в расчёт славянскую доверчивость и нерушимую верность данному слову? Увы, водится за нами такой грешок. Варвары, потому и не научились пока гадючьим приёмам вашей дерьмократической страны. Зато мы – весьма хорошие ученики. Прямо-таки гениальные – схватываем на лету.

Бьюкенен надменно усмехнулся:

– И как вы считаете, – ехидно поинтересовался он, – с какой из двух стран Германия при наличии выбора предпочтёт заключить мир? С той, коя и без того повержена и стоит – давайте называть вещи своими именами – на коленях, либо с той, что причиняет максимум неудобств, продолжая сражаться? По-моему, ответ ясен, – и он торжествующе ухмыльнулся.

– Мне тоже, – согласился Виталий, – но при одинаковых условиях договора.

– Вы хотите пожертвовать своими территориями, отдав их империи кайзера?

– Зачем? Вильгельм не дурак. Они и без того в его руках, посему он лишь презрительно усмехнется в ответ. Но если одна из стран, причём та, с которой ему нечего делить, предложит заключить военный союз… Согласитесь, такое отчасти меняет ситуацию.

– Со… – полностью выговорить слово англичанин не смог – дыхание перехватило.

– Именно, – подтвердил Голицын. – Кстати, не вздумайте пугать меня аналогичным шагом со стороны вашего короля. Он-то, может, и пошёл бы на подобное, та ещё штучка, зато парламент – никогда, и мы оба это прекрасно знаем. Даже простой мир с кайзером, заключённый не на английских условиях, вам крайне невыгоден. Я тут недавно выяснил, что Второй рейх до войны являлся главным конкурентом английской промышленности, – он вновь с благодарностью вспомнил книгу Вандама, и добавил. – Собственно, вы и войну затеяли исключительно чтобы свалить Германию чужими руками.

– Мы?! – возмутился посол.

– А то кто? – равнодушно пожал плечами Голицын.

– Если бы кайзер знал, что вы в неё ввяжетесь, он никогда бы её не начал. Но ваш министр иностранных дел лорд Грей до последнего часа раздавал всем противоречивые обещания. В том числе и Германии – дескать, воевать с нею его страна не собирается. Словом, вертелся во все стороны, задирая фалды своего фрака куда выше, чем проститутка из дешёвого матросского борделя – юбки. И лишь дождавшись официального объявления Вильгельмом войны России, вдруг всё переиначил. Отсюда непреложный вывод: именно ваша страна – главный разжигатель мировой бойни.

– Вас несколько неверно информировали, – возмущённо возразил дипломат. – Мы не…

– Да ладно вам кокетничать, – отмахнулся Голицын. – Со мной можно и откровенно. А впрочем, в сторону споры, дело-то прошлое. Так вот, из-за невыгодности сепаратного мира вы с его заключением станете судить и рядить до бесконечности, а про союз с кайзером и говорить нечего. Зато у нас никаких препон. Во-первых – самодержавие.

– Но император Алексей во всеуслышание заявил… – растерянно начал посол.

– Правильно, о переходе к конституционной монархии, – согласился Виталий. – Однако с рядом временных ограничений из-за военного времени. А конституционная монархия плюс оные ограничения и означает самодержавие. Благо, и парламент отсутствует. У предыдущей Государственной думы срок закончился, а новая не выбрана. Красота!

– Но позже вы…

– «Позже» случится ох как нескоро, – бесцеремонно перебил Голицын. – Посему для вас куда важнее «сейчас». Итак, повторюсь, Германия, прекрасно понимающая, кто её истинный враг и главный конкурент в промышленности, кто именно зарится на её колонии в Африке и других частях света, при таком выборе колебаться не станет. Кроме того, ваши нынешние угрозы, ваш откровенный шантаж снимает с императора, с его Регентского совета и лично с меня, как одного из его сопредседателей, всякие моральные ограничения.

– Население вас не поймёт, – высокопарно воскликнул англичанин. – Вы не сможете объяснить ему столь резкую перемену!

– Смогу, – зловеще посулил Голицын.

На самом деле он знал: осуществить такое в реальности и повернуть народ к нынешним союзникам той частью тела, которую те давно заслужили лицезреть, будет весьма непросто. Разговор с Марковым говорил о многом. Его-то убедить удалось, но то ж боевой генерал, притом умница, знает толк в комбинациях и манёврах. Опять же факты – вещь упрямая. С ними не поспоришь.

Зато втолковать аналогичное простым людям, особенно из числа тех, у кого муж погиб под Перемышлем, а сын вернулся из-под Львова без обеих ног, окажется весьма затруднительно. И не важно, что в смерти доброй половины русских солдат виновата Австро-Венгрия. В головах крестьян все гибели неразрывно связаны с треклятой немчурой…

Успокаивало одно. Как бы ни сложилось в ближайшие годы, столь резких телодвижений и поворотов аж на сто восемьдесят градусов от России не потребуется, поскольку посол сейчас попросту блефует. Ну что ж, сам виноват, дав возможность Голицыну приступить к главной теме разговора.

– Ещё как смогу, – твёрдо повторил он. – Достаточно поведать, что наш государь лишился родителей в немалой степени по вине вашего короля. Да-да, ведь именно Георг V после отречения Николая II настоял, чтобы его правительство отказалось принять царскую семью в Англии, в результате чего несчастного «гражданина Романова» и упекли в Тобольск. Кстати, такое поведение выглядит отвратительно, даже если бы его совершил вечно пьяный докер с ливерпульских верфей. Чего уж говорить про короля.

Он пытливо уставился на Бьюкенена и довольно кивнул. Судя по отсутствию удивления на лице посла, тот точно знал, кто на самом деле стоял за отказом принять в Великобритании царскую семью. Или, как минимум, догадывался. В любом случае причастность Георга V к отказу для него не являлось неожиданной новостью.

Очень хорошо.

И хотя дипломат, взяв себя в руки, почти сразу принялся возражать, будто виновники случившегося совершенно иные – правительство и непосредственно премьер-министр, – но делал это вяло и неубедительно.

Выждав минуту, Голицын насмешливо остановил его бормотание:

– Мне жалко вас обрывать – вон как старательно надсаживаетесь, однако придётся. Когда знаешь истину, слушать откровенное враньё не просто смешно, но и скучно. Ох, не зря ваш великий поэт Байрон как-то сказал, что любит свое отечество, но не своих соотечественников. Однако и среди англичан, к моей превеликой радости, остались люди, исповедующие иные принципы.

– Например?

– Например, что каждый гражданин обязан умереть за отечество, но никто не обязан лгать ради него. И становиться предателем тоже. В своём праведном негодовании они не стали молчать, поделившись соответствующими документами. Из них нам стало доподлинно известно, кто является главным виновником отказа предоставить бывшему царю и его семье убежище в Англии. На основании их сообщений мой государь повелел подготовить Указ, с копией коего я вас сейчас ознакомлю, – и Голицын протянул Бьюкенену папку красного сафьяна.

Текст липового Указа, внизу которого красовалась подпись императора (тоже липовая), в сути своей гласил следующее.

Отказ принять у себя в стране своего кузена и его семью, тем самым спасая их от смерти, сам по себе является непорядочным. Однако учитывая, что сей кузен последние годы являлся верным союзником своего брата, прилагая все усилия для совместной победы и зачастую жертвуя интересами собственной страны, непорядочность – слишком мягкое слово. Такому одно название – неслыханная вопиющая подлость, граничащая с откровенным предательством. Приравнять её можно разве к трусливому оставлению на поле боя тяжело раненого товарища.

Ниже излагались подробности столь нелицеприятных для Георга выводов. Пока Бьюкенен читал, глаза его всё больше вылезали из орбит. Удивляться было чему. В Указе, пускай и в общих чертах, излагался практически весь процесс грязного иудства короля, вплоть до оглашения фамилий людей, косвенно принимавших участие в этом деле. К примеру, личного секретаря Георга лорда Стеймформхэма, который и отправлял королевские письма-рекомендации министру иностранных дел Бальфуру, передавая ему мнение его величества о нежелательности пребывания бывшего императора России в Англии.

Особенно ошарашил Бьюкенена вывод. Исходя из вышесказанного, государь Алексей II Николаевич своим Указом повелевал: «За подлое предательство и беспримерную трусость разжаловать Георга V, лишив звания адмирала российского флота. Более того, император не может сохранить за ним и звание рядового, поскольку в подобной ситуации любой русский матрос поступил бы куда порядочнее и достойнее».

Далее в Указе говорилось о лишении короля всех наград Российской империи.

Ниже упоминалось о прямо противоположном поведении кайзера Германии. Когда отрекшийся от престола царь ещё находился под Петербургом и решалась его дальнейшая судьба, Вильгельм твёрдо заверил Временное правительство, что его военный флот беспрепятственно пропустит корабль русского императора, плывущий к английским берегам. А ведь его страна являлась врагом России. Столь рыцарское поведение являет собой весьма красноречивый контраст на фоне вопиющей трусости недавнего союзника.

Последний абзац и вовсе убивал наповал. Следуя мудрой русской поговорке, гласящей, что истинный друг познаётся в беде, император полагает немедленно разорвать ранее существовавшие договорённости с Англией и в самые сжатые сроки пересмотреть взаимоотношения своей страны с Германией.

– Если бы вы знали, каких усилий стоило мне уговорить его императорское величество в интересах России ни с кем не делиться полученными от меня сведениями, в том числе и с родными сестрами!.. Равно как и не предлагать сей Указ на обсуждение Регентского совета для придания ему законной силы, дабы избежать огласки. Пришлось даже солгать, уверяя Алексея Николаевича, будто ваш король успел осознать своё беспримерное свинство и искренне раскаивается в нём.

Лицо Бьюкенена исказилось от услышанного хамства в адрес Георга, но выдержка не подвела – он молчал, предпочитая выслушать до конца. Эмоции могут и подождать. Особенно теперь, когда сидящий перед ним дикарь вошёл в раж и успел проболтаться, что пока постыдные факты про короля известны лишь двоим. Как знать, возможно, в запальчивости выболтает что-нибудь ещё.

– Как видите, я пожертвовал своей честью, пойдя на заведомое враньё самому царю, – тем временем пожаловался Голицын, – поскольку убеждён: на самом деле некой английской скотине глубоко плевать на мученическую смерть своего кузена. Полагаю, после таких новостей, с учётом недавнего распятия государя, остающегося у всех на слуху, российский народ весьма положительно воспримет смену союзников.

Внешне Бьюкенен держался спокойно, но внутренне… Достаточно сказать, что в иное время он не преминул бы выразить энергичный протест касаемо «некой английской скотины», а тут вообще пропустил мимо ушей очередное грубое оскорбление своего сюзерена.

Понять его было можно. Не до того сейчас. Дело дороже любых амбиций. К тому же надлежало побольше узнать про этого загадочного выскочку, могущего творить подлинные чудеса. Про них Бьюкенену было известно достаточно, а вот про то, откуда появился сам Голицын и каковы его истинные цели – посол не знал ничегошеньки. Это было плохо, ибо оставалось загадкой, насколько далеко может зайти этот варвар. Зайти не на словах, но на деле, ибо если он и впрямь отважится воплотить сказанное в жизнь, то…

Нет, об этом лучше не думать – страшно. И вместо протеста посол мрачно выдал:

– Всё равно я сомневаюсь, что кайзер пожмёт протянутую ему Россией руку. От слишком долгого стояния на коленях конечности, как известно, затекают. Зачем Германии неуверенно стоящий на ногах союзник? – иронично осведомился он. – У него таковых ныне и без вас предостаточно. Лишние хлопоты, и только.

– Как посмотреть, – плотоядно ухмыльнулся Голицын. – От двух-трёх, даже десятка русских дивизий, отправленных в помощь Вильгельму на запад, и впрямь проку мало. Но можно зайти с иной стороны.

– С какой ни заходите, – отрезал Бьюкенен. – Так что советую смириться с тем, что на сегодняшний день именно англичане – ваши единственные и самые лучшие друзья, хотите вы того или нет.

Из-за волнения дипломат составил фразу весьма двусмысленно, но Виталий сдержался, никак не отреагировав. Хотя чертовски хотелось процитировать в ответ знаменитую фразу из книги Вандама. Однако и без того получался некоторый перебор с хамством. Вместо того Голицын многозначительно заметил:

– А я всё-таки попробую зайти, напомнив вам, что в случае закрытия Восточного фронта генералы кайзера получат возможность отправить во Францию все немецкие дивизии. Все до единой. А это, согласитесь, совсем иное дело. Как знать, может, они и окажутся той соломинкой, что переломят хребет французского ишака вкупе с английским верблюдом.

К таким виражам Бьюкенен совершенно не привык. К столь откровенным контратакам – тоже. Да и как иначе, если обычно во времена прежнего императора, не говоря уж о Временном правительстве, переговоры велись по стандартной и давно накатанной схеме: «Что моё – то моё (подразумевая интересы Англии), а о вашем поговорим отдельно, может что-то и согласимся выделить, подкинуть и т. д. Со временем. Хотя на многое не рассчитывайте».

Иначе говоря, посол привык требовать, наседать и давить. Ныне схема явно изменилась, став зеркальной, и это было неожиданно, неправильно, нечестно. Но даже в таких условиях дипломат продолжал отчаянно сражаться.

– Запомните раз и навсегда: Англия достаточно крепко стоит на своих ногах, в отличие от России, – отчеканил он и презрительно хмыкнул. – Неужто вы всерьёз нацелились тягаться с великой Британией? С могучей империей, над которой никогда не заходит солнце?

Ухмылка настолько взбесила Голицына, что не пришлось даже терзать переносицу. Подходящий ответ мгновенно пришёл на ум.

– Последним обстоятельством я бы на вашем месте хвалиться не стал, – вкрадчиво заметил он, – поскольку солнце над вашей империей не заходит лишь потому, что господь в силу своей мудрости не доверяет англичанам в темноте. Ведь непременно у кого-нибудь что-нибудь отнимете или попросту украдёте. А кроме того, смотря где тягаться.

– Где бы то ни было, – надменно отрезал дипломат.

– Напрасно вы так решили, – загадочно улыбнулся Виталий. – Я ведь не зря сказал про подход с иной стороны. Это во Франции пара русских дивизий погоды не сделают, но если их отправить в Индию… Не знаю, не знаю. Особенно с учётом страстной и жгучей любви, кою тамошнее население испытывает к вашим соотечественникам. Притом вполне заслуженно. Полагаю, индийцы при наличии русской поддержки не упустят возможности выразить вам свою самую горячую признательность за всё, что вы с ними сделали и продолжаете делать.

Бьюкенен был настолько искушённым дипломатом, что если бы во время разговора он получил пинка под зад, то по выражению его лица всё равно никто бы ничего не заметил. Однако в этот раз хвалёная выдержка изменила ему, ибо это был не пинок, но апперкот.

К своему счастью, посол сидел, поскольку если б стоял, то, непроизвольно отшатнувшись, мог и упасть от неожиданного удара. А так он всего-навсего вжался в спинку кресла. Вжался и молчал, пристально вглядываясь в лицо Голицына и пытаясь понять, насколько блефует его собеседник.

Увиденное пугало. Получалось, либо тот – великолепный актёр, либо действительно искренен в своих словах. Во всяком случае, его взгляд оптимизма не внушал. Холодный, пристальный, словно прицеливающийся. Не глаза, а два ружейных дула, из коих явственно веяло могильным холодом небытия, ибо такие пощады не ведают и промаха не дают. С него станется и впрямь пойти на подобный шаг. Точнее, убедить в его целесообразности Регентский совет, где этот варвар – увы – играет чуть ли не первую скрипку.

А что могут сотворить в Индии две русские дивизии – не хотелось и думать. Это даже не зажжённая спичка, брошенная в пороховой погреб. Скорее, граната.

– Мне кажется, ваша нелепая и пустая угроза… – неуверенно начал дипломат, но оказался перебит.

– Увы, господин посол. Сие гораздо хуже, чем угроза. Это… перспектива. И для вашего государства весьма плачевная. Про короля и его семейство я и вовсе молчу. А насчет её нелепости вы напрасно. Сколько от нашей границы, я имею ввиду Ферганскую губернию, до Индии? Хо-хо! Каких-то два десятка вёрст по афганской земле. Делать нечего. Утром вышли, а к вечеру на месте.

– Вы не посме… – начал было побледневший посол.

– Увы, посмеем, – бесцеремонно перебил его Голицын. – Более того, уже посмели, поскольку послали в Среднюю Азию одну из дивизий. Вторая на сегодняшний день только формируется, но тоже вскоре отправится в те края.

– До нашего разговора?! – невольно вырвалось у дипломата. – Не зная, чем он закончится! Как это понимать?!

– Понимать легко, – пожал плечами Голицын, – поскольку покамест у них иная и вполне невинная цель – уничтожение Туркестанской советской республики и восстановление в тех краях императорской власти. А вот что им Регентский совет прикажет делать далее, сказать трудно. Один из вариантов… Ну вы поняли.

– А как же ваши обязательства?! – взвыл дипломат.

– А ваши? – невозмутимо поинтересовался русский варвар.

– Но у нас с Россией десять лет назад подписан договор, согласно которого вы к Афганистану…

– И что с того? – вновь перебил Виталий. – Между прочим, договор о передаче нам Константинополя с проливами гораздо свежее. Ему всего три года. Тем не менее, на ваш взгляд он уже испортился, раз его можно не выполнять. В таком случае от того, десятилетнего, вообще за версту несёт тухлятиной.

– Вы уверены, что взвесили всё? – потухшим голосом осведомился посол, отчаянно не желая брать свои слова о Стамбуле и проливах обратно и в то же время начиная понимать, что сделать это, невзирая на все инструкции, придется.

– Абсолютно, – твердо ответил Виталий.

Дипломат немного помедлил. Оставалось рассчитывать на то, что Регентский совет не согласится с этим наглецом. Пускай он – первая скрипка, однако если прочие музыканты заартачатся, то…

Но уж больно шаткая надежда. Лучше зайти с иной стороны и постараться вселить неуверенность в успехе предстоящей агрессии в нём самом.

– Напоминаю, что полагаться на силу, располагая при этом недостаточными средствами, означает самоубийство. Я к тому, что две дивизии – ничтожно мало, а найти силы на более могучий удар вам неоткуда.

– Ой, ну я вас умоляю! – заулыбался Голицын. – Какой там удар? Индийский народ столь безмерно обожает англичан, что наши дивизии станут лишь банановой шкуркой, на которой ваши соотечественники непременно поскользнутся и растянутся, заполучив в результате жуткие увечья разной степени тяжести. Мы даже ногами потом пинать вас не станем – слишком долго в очереди стоять.

Бьюкенен растянул губы в резиновой улыбке, которая должна была изобразить иронию пополам с насмешкой. Что она изображала на самом деле, трудно сказать.

– Вам лишь кажется, что ваша затея легко осуществима. На самом же деле пройти горы Афганистана не так-то легко, – слабым голосом напомнил он, так и не успев прийти в себя. – Хабибулла-хан ни за что не позволит вам…

– Ерунда, договоримся, – пренебрежительно отмахнулся Голицын. – Не забывайте, что его батюшка во время изгнания проживал в Самарканде. Между прочим, аж десять лет. И впоследствии с огромным удовольствием вспоминал время, проведённое у нас. Думаете, он никогда не рассказывал сыну об искренней сердечности со стороны русских властей? Напрасно. Или полагаете, сам Хабибулла ничего не запомнил? Тоже зря. К тому же и края эти нам хорошо известны. Хватало талантливых… географов. Один генерал Снесарев со своим двухтомником «Североиндийский театр» чего стоит. В нём одном, по сути, все сведения, необходимые для продвижения войск на Индо-Гангскую равнину. Получается, мы и лишнего дня на разработку соответствующего плана не затратим.

– Но вы отдаёте себе отчёт, что за такое предательство мы, едва покончив с немцами, всей мощью обрушимся на вас? И уж тогда вам несдобровать!

– Хо-хо! Это кто с кем покончит раньше?! Поверьте, вдохновленные нашим вторжением немцы, вдобавок заполучив несколько десятков свежих дивизий на Западный фронт, живо свернут шею галльскому петушку, позволяющему себе чересчур много кукарекать. А следом придёт черёд и жилистого английского гусака.

– На нашей стороне ещё и многотысячная армия САСШ, – напомнил посол. – Забыли?

– Рассматривать американских солдат всерьёз – слишком много чести для бывших пекарей и сапожников. Ну какие из них вояки? Просто смешно. Понахватали безработных негров из Гарлема, винтовки им в зубы – и вперёд. А они и строя-то не знают, «лево» с «право» путают, один джаз с танцульками на уме. Да вы на герб своих заокеанских союзников повнимательнее посмотрите. Там же кондор изображён. Весьма символично.

– Причём тут кондор?

– При том, что он – стервятник. Правда, самый крупный в мире. Но это единственное его достоинство. А питается он, как и положено стервятникам, исключительно падалью, к коим Германия отнюдь не относится. Так что Людендорф запросто выдерет из хвоста этого падальщика вшивый пучок перьев, превратив его в обыкновенную блохастую ворону.

Вообще-то дипломатия подобна карточной игре в покер: партнёр не верит тебе, ты не веришь ему. В итоге зачастую побеждает не тот, у кого лучшая карта, но более правдоподобно лгущий.

Сегодня именно так и произошло, ибо Голицын не просто выглядел чертовски убедительным. От него за милю веяло искренностью, и чувствовалось: этот что говорит, то и учинит. Притом без малейших колебаний. А то единственное, что удалось предварительно о нём разузнать – имеется в виду его поведение во время организации побега императора и его семьи и далее, – лишь усугубляло эту уверенность.

Деваться дипломату было некуда, потому колебался он в принятии решения недолго, ибо знал, когда надо сдать назад. Даже если не очень хочется. Точнее, очень не хочется. И весьма непривычно – ранее он всегда добивался от Николая II, не говоря уж про Временное правительство, желаемого для Англии. Пускай и нежелательного для самой России. Однако ныне всё оказалось наоборот.

Что ж, печально, но ничего страшного.

– Я, возможно, несколько погорячился, заявив о возможности сепаратного мира, – и посол поднялся из кресла, надменно вскинув голову (проигрывать надо с достоинством). – Прошу считать, что оная тема в нашей с вами дружеской беседе не поднималась вовсе. Равно как и… разговор о денонсации нашего соглашения по Стамбулу и проливам, – с зубовным скрежетом (ох, как не хотелось пускать Россию в Средиземное море) выдавил он. – А касаемо причин отказа… гм… нашей страны принять семью бывшего государя России… Я нынче же извещу Георга V, и поверьте, он распорядится немедленно найти тех, кто пожелал поссорить две наши державы столь лживыми сведениями.

Чуть помедлив, он сухо склонил голову перед собеседником. Однако тот молчал, не удосужившись встать, и Бьюкенен, чуть поколебавшись, дрогнувшим голосом осведомился:

– Смею ли я со своей стороны рассчитывать, что и императорского указа тоже не было? Так сказать, qui pro quo[18].

Вообще-то после столь откровенного шага назад с одной стороны должен последовать точно такой же и с другой. И уж если его сделала сама Англия, тем паче так обязана поступить Россия. Но варвар есть варвар и не ведал элементарных основ дипломатии, известных со времён древнего Рима…

Глава 15

Штраф с Каина

– Вы напрасно встали, – вместо согласия буднично произнёс Голицын. – Наша с вами беседа далеко не закончена. Она едва началась. Да вы сядьте, сядьте. В ногах правды нет, – и, терпеливо дождавшись, когда Бьюкенен вновь усядется в кресло, продолжал: – Вы и впрямь полагаете отделаться пустыми отговорками?

– А чего ещё вы хотите? – искренне удивился посол и, не удержавшись, укоризненно заметил: – Полагаю, любой другой на вашем месте был бы счастлив, услышав, пусть устное и приватное, но тем не менее признание в гм… гм… допущенных недоразумениях от посла столь могущественной страны, как Англия. И возликовать, услышав твёрдое обещание пойти навстречу в… разъяснении неких щекотливых вопросов.

– Ну-у, за счастье и безмерное ликование мы с вами в другой раз потолкуем. Касаемо пойти навстречу в поиске виновников… Да мы и не просили – нам-то они давно известны. А вот чего я хочу… – задумчиво протянул Виталий. – Что ж, не стану ходить вокруг да около, подобно голодной собаке возле жирной свиной ляжки, а скажу напрямик, – заявил он, продолжая пребывать в маске прямого и циничного грубияна-солдата. – Посол Франции, набравшись наглости, успел трижды намекнуть нам о недопустимой затяжке с выплатой процентов по предыдущим кредитам. Они согласны дать России отсрочку, но при условии… Впрочем, вы эти требования огласили.

– И вполне справедливые, – вставил дипломат.

– Спорный вопрос, но сейчас речь не о том. Итак, скажу откровенно. В настоящий момент для нас слишком опасно провоцировать Германию, тем самым преждевременно вызывая огонь на себя. Более того, рискованно делать это и после взятия Петрограда. Тем не менее, мы можем пойти на демонстрацию некоторой наступательной активности. Разумеется, не сразу и в разумных пределах, ограниченных нашими реальными возможностями.

Дипломат открыл было рот, желая уточнить насчёт пределов, но Голицын повелительно выставил руку вперёд, давая понять, что он ещё не закончил говорить, и продолжал:

– Ограниченных, поскольку сейчас главной опасностью для России является большевизм, ибо он подобен гангрене. Если тщательно не очистить тело от заражённых частей – пиши пропало. В то же время моя страна не в силах начать выплату своих задолженностей и процентов по кредитам. Неоткуда взять. Увы, ей самой позарез нужны деньги. Много денег, дабы насытить внутренний рынок товарами. Причём в золоте, иначе инфляцию не погасить, и оздоровление экономики затянется. Сие чревато.

– Я сочувствую сложному положению вашего государя, однако помочь не в силах, – развёл руками дипломат, не успевший отойти от непростительного со стороны русского варвара хамства и торжествуя в душе, что наконец-то может унизить собеседника холодным отказом. Тем более, тот вроде и сам уже пошёл на попятную. – Проблемы и впрямь тяжелы, но решать их с французским правительством придётся самому Алексею Николаевичу.

– Не торопитесь с ответом, – остановил его Голицын. – Лично вы действительно помочь не в силах. Зато, если ваш король объявит, что станет нашим гарантом, французы угомонятся и предоставят отсрочку. Скажем, лет на пять. Аналогично поступят и английские дельцы. Кроме того, мы хотим срочно получить новый кредит, притом именно в вашей стране.

– Боюсь, банкиры Сити при одном упоминании России о новом займе скривятся, как от зубной боли, и наотрез откажут, – злорадно выпалил посол.

– Потому мы и не собираемся обращаться к ним. Люди наживы, забыв о боге молятся исключительно мамоне, то бишь фунту стерлингов, и трясутся за каждый фартинг[19]. Не поймут-с. Опять-таки, новый займ для них чертовски невыгоден, ибо он нам необходим большой, не менее шестисот миллионов фунтов стерлингов.

Цифры в рублях звучали бы куда солиднее, ибо фунт стоил десять рублей, причем довоенных. Но потому-то Виталий и решил в разговоре оперировать английской валютой. Её количество звучало не столь увесисто. Да и новый кредит оказывался не многомиллиардный.

– Помимо этого, новый заём должен быть долгосрочный, лет на двадцать, притом на льготных условиях. Скажем, под два процента годовых.

– Что?! – вытаращил глаза Бьюкенен, глядя на Голицына, как на сумасшедшего.

– Да-да, вы не ослышались, – невозмутимо произнес тот. – Полагаю, деньги на таких условиях наш император сможет получить исключительно у горячо любящих его родственников, например, у своего двоюродного дяди – короля Великобритании.

– Да вы с ума сошли!

– Ну отчего же? Как меня проконсультировали компетентные лица, в совокупности ваш Георг в силах найти, если ему очень приспичит, до полутора миллиардов. Я имею в виду, если полностью распродаст свое имущество, включая дворцы, предприятия, акции и присовокупит к ним драгоценности, картины и прочее музейное барахлишко. Одна коллекция его почтовых марок потянет на о-го-го какую сумму. А уж найти шестьсот миллионов для него раз плюнуть. В конце концов, пусть сам перезаймёт. Думаю, ему ваши банкиры не откажут. Но минимум половина кредита нам непременно нужна золотом, дабы нормализовать свою экономику.

– Если вы всерьёз полагаете, будто я передам вашу неуместную шутку его величеству, то глубоко заблуждаетесь, – зло оскалился посол, отчего его лицо стало походить на морду рассерженного бульдога.

– Вы не дослушали, – холодно осадил его Виталий. – Присланную вашим королём в адрес Алексея II и его сестёр телеграмму с сообщением о его скорби по погибшему родственнику я уподобляю крокодиловым слезам. Те тоже плачут, пожирая свою добычу. И вообще слова без дела пусты, как бочонок пива после бурной попойки, а лицемерные соболезнования есть медь звенящая и кимвал бряцающий[20].

– Вы это к чему?

– Я уже сказал, но готов повториться. Лишь предоставление России долгосрочного займа на указанных мною условиях действительно послужит в глазах нашего государя практическим доказательством искреннего раскаяния от содеянного королём гнусного предательства. Тогда я обязуюсь уговорить Алексея Николаевича предать иудство своего двоюродного дяди вечному забвению. И наша с вами искренняя и бескорыстная дружба немедленно возобновится. В точности согласно названию военного союза наших стран: Антанте кордиаль, то бишь сердечное согласие. Ну а при отказе Георга в кредите сей документ, – он многозначительно постучал по красной папке, в которой находился указ, – будет не просто утверждён на Регентском совете, но и получит самую широкую огласку…

– Я не думаю, что Совет одобрит…

– А зря не думаете, – бесцеремонно перебил Голицын. – Уверяю вас, непременно одобрит.

– И его председательница, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна? Судя по её дружбе со своей сестрой, матерью Георга, она непременно откликнется на её мольбу и…

– Нет! – отрезал Виталий. – Первый порыв у любого человека самый искренний, ибо является голосом сердца. Вдовствующая императрица не исключение и услышав столь ошеломительную новость, её реакция будет однозначной. Тем паче, что сердечная рана от потери первенца у неё слишком свежа и не успела зарубцеваться. В приватной беседе со мной она твёрдо сказала: «Всех виновных в гибели моего дорогого Ники, включая косвенных, надлежит наказать самым беспощадным образом». Подчёркиваю: всех. Кроме того, если она и выступит против, толку с того? Число моих сторонников в Совете достаточно велико, чтобы её речи остались гласом вопиющего в пустыне.

– Вот уж не знал, что светлейший князь является ярым англофобом, – кисло заметил Бьюкенен.

– Скорее, заядлым русофилом, – поправил Голицын. – А ещё – истинным славянином, чья простая бесхитростная душа пришла в негодование, узнав о таком беспримерном предательстве.

– Не такое уж оно великое, – пробормотал Бьюкенен.

– Предательство либо есть, либо – нет. Посему, на мой взгляд, мелких предательств вообще не бывает, – жестко парировал Голицын.

– Но такая огласка противу всяких правил, и государи так никогда не поступают друг с другом, – вырвалось у дипломата.

– В каком смысле «не поступают»? – невозмутимо уточнил Виталий. – Не предают или не разглашают сведений о совершённом против них предательстве?

– Не разглашают, – нехотя выдавил сквозь зубы посол.

– А у нас народ советует всегда и везде платить той же монетой, – пожал плечами Голицын. – «Как аукнется, так и откликнется» – слыхали, наверное? А ещё «с волками жить – по волчьи выть». Кроме того, пока тайна остается тайной, и у вашего короля имеется шанс сохранить своё иудство в секрете. Вот если он откажет в кредите, тогда…

– Но поверьте, у его величества тоже изрядные трудности с финансами, и вести речь о названной вами сумме просто несерьёзно, – попытался побарахтаться Бьюкенен. – Вдобавок половина в золоте. Такого огромного количества не найти во всей Англии. А приказать Франции он и вовсе бессилен. Она – свободная страна, и вправе поступать, как ей угодно!

– Свободная лишь де-юре, – бесцеремонно оборвал его Голицын. – А де-факто она уже давным-давно подобна послушной кобре, танцующей под незатейливую мелодию дудочки, на которой играет английский факир. Особенно сейчас, когда немцы в полусотне вёрст от Парижа. Так что если король хорошенечко цыкнет, французы вмиг подожмут хвосты. И вообще…

Виталий мстительно усмехнулся и почти слово в слово процитировал самого англичанина, постаравшись скопировать и его тон – этакий холодно-надменный.

– Я сочувствую сложному положению вашего государя, однако помочь не в силах. Проблема и впрямь тяжела, но решать её со своими банкирами, равно как и с французским правительством, придётся ему самому.

– Но где ему взять столько золота?! – взвыл дипломат.

– Извольте, подскажу, – пожал плечами Голицын. – К примеру, в своё время Россия в качестве залога под обеспечение кредитов передала Англии изрядное количество оного, приобретя на него казначейские обязательства вашего правительства. Время их выкупа пока не настало, но король в силах нажать на казначейство и досрочно вернуть его нам, заявив о безграничном доверии своей верной союзнице. Учитывая, что нашего золота скопилось в ваших хранилищах на сумму более шестидесяти миллионов фунтов стерлингов, это почти четверть необходимого нам количества.

– Ах, вот вы чего добиваетесь, – приободрился Бьюкенен.

– Ошибаетесь, – решительно отверг его догадку Голицын. – Я просто подсказываю, откуда взять часть золота. Разумеется, оно не войдёт в сумму кредита, поскольку и без того российское. Тем не менее, вернув его, вы вправе занизить наши «золотые» пожелания. Итого: с вас шестьсот миллионов, из них, помимо возврата русских залогов, всего двести сорок – в благородном металле.

– Но…

– Никаких «но», – грубо оборвал Голицын посла. – Вопрос стоит: или – или. Либо король предоставляет кредит на указанных условиях, либо прочитанный вами Указ будет принят на Совете и опубликован.

– Я хочу сам встретиться с императором, – заявил Бьюкенен.

Сей ход со стороны дипломата Виталий предвидел. Разумеется, позволять такую встречу чревато. Но и препятствовать ей неразумно. Тогда тот вмиг заподозрит, будто дело нечисто.

– Да ради бога! – улыбнулся он. – Но боюсь, одно напоминание, чей представитель желает с ним увидеться, вызовет в Алексее Николаевиче целую бурю эмоций. Притом весьма негативных. Согласитесь, по молодости мы чаще думаем сердцем, а оно не терпит фальши, тем паче предательства. И мне уже навряд ли удастся воспрепятствовать его реакции, крайне нежелательной для вашего короля и страны в целом. Словом, встречайтесь с государем хоть завтра, но предупреждаю: в таком случае я умываю руки. Кстати, в наши с царём планы, с реализацией которых я упросил его повременить, входит не только широкая публикация оного указа.

– А что ещё?

– Он хочет созвать специальную пресс-конференцию для всех журналистов, включая иностранных. Надо же подробно рассказать, чем вызван столь резкий демарш. На ней его императорское величество собирается вручить каждому репортёру по две фотографии. На первой – оба государя, удивительно похожих друг на друга, чтоб никто не усомнился в их весьма близком родстве. Вторая – с изображением распятого Николая Александровича. Эдакий наглядный итог предательства.

Бьюкенен побледнел. Положение было, выражаясь дипломатическим языком, нетерпимым. То есть неизвестно, что с ним делать и потому приходилось терпеть.

А Голицын невозмутимо продолжал:

– Само собой, в ходе общения с журналистами мы распишем все подробности столь красочно, что мало вашему Георгу не покажется. Полагаю, догадываетесь, к чему оно приведёт? Сдаётся, оная пресс-конференция станет даже не стручком, а целым пучком жгучего перца, который окажется в заднице у вашего королька. Думаю, уже спустя пару дней после неё он поймёт, какую дурость допустил в угоду своей непомерной жадности, но исправить ситуацию уже не сможет, поздно. Сейчас же у него ещё есть шанс. Так что решим?

– Предупреждаю, от столь опрометчивых действий репутация Алексея сильно пострадает, – многозначительно заметил посол. – В том числе и внутри вашей страны. А так как ныне его положение остаётся весьма шатким…

– Да бросьте вы тень на плетень наводить! – перебил Голицын. – На мой взгляд, всё наоборот. Поверьте, люди прекрасно поймут причину поведения государя. Более того – горячо одобрят. Месть за родителей – святое! Да и с Библией не расходится. Око за око, кровь за кровь, смерть за смерть – заповедал создатель.

– Христос говорил нечто иное и как бы не противоположное.

– Так ведь бог-отец постарше сынишки, стало быть, поавторитетнее, – цинично заметил Виталий. – А кроме того, одно другому не мешает. Сначала воздадим, а затем, так и быть, простим. Кстати, отношение к вашей стране у нашего народа давно изменилось. И поверьте, далеко не в лучшую сторону. Посему, узнав о прилюдно отвешенной звонкой пощёчине королю Георгу, люди лишь поаплодируют царю. Говоря торгашеским языком, к которому привыкла Англия, курс акций юного императора на российской народной бирже вырастет вдвое.

– Я в этом сомневаюсь.

– Согласен. Скорее втрое или вчетверо. Но я по минимуму. А ведь ко всему сказанному мы добавим душещипательный рассказ про некое слёзное письмо, кое Александра Фёдоровна исхитрилась отправить Георгу из Тобольска. Что предпринял король на призыв помочь? Да ничего.

– Наверное, он его не получил, – осторожно предположил дипломат.

– Увы, не выходит. У нас имеются копия и доказательства отправки оригинала из Петрограда в Лондон дипломатической почтой. Мало того, и подтверждение его получения адресатом. Так чья репутация, говорите, пострадает?

Судя по выступившему на лбу Бьюкенена обильному поту, посол не догадывался – он знал ответ на этот вопрос. А учитывая, что вытирать пот он стал вопреки всем правилам этикета дрожащей рукой, совершенно забыв про платок, находившийся в другой, знал наверняка.

А Виталий продолжал наседать. Привычка снайпера – раненого врага непременно следует добить, иначе чревато последствиями.

– Кроме того, мы непременно подскажем корреспондентам – для окончательного прояснения причин королевского свинства – что Виндзорской ваша династия стала, образно говоря, вчера, то бишь летом семнадцатого, а до того именовалась Саксен-Кобург-Готской. Заодно напомним про её корни, тянущиеся из Саксонии, и про родню дедушки вашего короля. Сдаётся, англичан в его роду почти не имелось – сплошь окаянная немчура. А уж протянуть ниточку от него до внука и выразить подозрения насчёт его скрытых симпатий к исторической родине, коей для него является милый его сердцу фатерлянд – раз плюнуть. Причём не просто подозрения, но подкреплённые увесистыми фактами, кои у нас имеются. Начиная с близкого родства. Ведь германский император Вильгельм, если мне не изменяет память, доводится вашему королю двоюродным братом[21], нет?

– Это ничего не доказывает! – взвыл посол.

Голицын невозмутимо пожал плечами.

– Если просто изложить факты – согласен. Тогда они подобны мутным алмазам: черт-те что и сбоку бантик. Однако при умелой огранке, то бишь талантливом комментарии, каждый из них можно превратить в сверкающий бриллиант. Поверьте, мы сумеем обыграть всё, начиная с загадочной неприязни королевы Виктории к отцу Георга, королю Эдуарду VII[22], и заканчивая немецкими знамёнами, висящими в часовне святого Георга в Виндзорском замке, несмотря на то, что их обладатели к тому времени вовсю воевали против Англии. Одно это явственно говорит о том, на чьей стороне истинные симпатии короля.

– Их сняли. И я могу пояснить, отчего они… – слабо вякнул Бьюкенен, но был жёстко оборван Голицыным.

– Потом. И не мне, но, как принято говорить, мировой общественности. Хотя предупреждаю сразу – мартышкин труд. Я ж озаботился составить обвинения таким образом, что опровергнуть их не получится. Кроме того…

Дипломат за всё время лишь раз попытался огрызнуться, напомнив о том, что в таком случае Россия точно потеряет как Стамбул, так и проливы. Но быстро умолк, остановленный откровенно презрительной ухмылкой Голицына и его словами:

– По большому счету нам этот Стамбул как вам Антарктида. Жили без него и дальше спокойно проживём. А вот вы без Индии… Или у вас остаются сомнения насчёт боеспособности наших солдат? Так это зря. Те части, что ныне комплектуются для отправки в Ферганскую долину, представляют собой ранее расформированные полки Дикой дивизии, С тем же самым личным составом. Слышали про такую, надеюсь?

Бьюкенен выпучил глаза от ужаса.

Ещё бы не слыхать! Кавказская туземная конная дивизия, состоящая исключительно из горцев-мусульман (только офицеры были русскими), включала в себя шесть полков (Черкесский, Ингушский, Кабардинский, Дагестанский, Чеченский и Татарский) и наводила ужас как на австрийцев, так и на немцев.

Дипломату не раз рассказывали, что в боях она отличается невиданной храбростью и беспредельной жесткостью. Будто бы горцы никого не брали в плен, а поступали с противником согласно своим разбойничьим диким обычаям: живым отрезали головы, вспарывали животы и тому подобное.

Воображение тут же дорисовало послу грядущую картину их зверств в Индии и перед его глазами всё поплыло.

– Очень удобно получится, – доносилось до него сквозь звон в ушах. – Вначале наши абреки порезвятся в Туркестане, творя свой джихад и освобождая правоверных из-под тяжкого гнета даже не христиан, но язычников-большевиков. Ну а далее последует вполне естественное продолжение их священной войны. Ведь в Северной Индии[23] местное население тоже в основном состоит из мусульман, верно?

Вместо ответа Бьюкенен икнул. Восприняв это как подтверждение, Голицын продолжил:

– Значит, всё останется неизменным, поскольку угнетают их пусть и не атеисты, но христиане-протестанты, то есть всё равно неверные. Для горцев резать их – тройное удовольствие. И властям русским угодят, и перед аллахом прогнутся, а заодно свои кровожадные инстинкты потешат вволю. Кроме того…

Дипломат находился уже в полуобморочном состоянии, когда Виталий, наконец, остановился. Не из жалости. Просто бесчувственный собеседник всё равно ничего не слышит, чего ж зазря надрываться.

– Итак? – и Голицын вопросительно уставился на посла.

Тот наконец вспомнил о платке и трясущейся рукой принялся вытирать пот, лихорадочно размышляя, что предпринять. Притом предпринять срочно, пока изложенное русским варваром не взорвало королевский престиж, а с ним и всю страну в целом. Да как бы не в мировом масштабе.

Разумеется, последствия непременно скажутся и на экономических связях Англии, принеся колоссальные убытки. «Если у вас сам король – Каин, что говорить об обычных предпринимателях? Разве можно иметь с ними дело?». Примерно так скажут в мире. В том мире, где Англия лишится своей самой яркой жемчужины – Индии.

Голицын, разглядывая Бьюкенена, даже пожалел его. Впрочем, совсем немного. А потому, не давая послу окончательно прийти в себя, позволил себе съехидничать.

– Учитывая, как ваш крохобор трясётся над каждым пенсом, сделать выбор ему будет весьма тяжко, но…

– По крайней мере, попрошу перестать оскорблять моего государя, – вяло буркнул посол. – Это неприлично.

– Ба-а! – удивленно развёл руками Голицын. – Оскорбляют, когда клевещут, а его скупердяйство – непреложный факт.

И он напомнил, что первоначально, когда Англия согласилась на приезд царя, она незамедлительно осведомилась о его финансовых возможностях. Мол, желательно, «чтобы его величество и его семья имели достаточные средства жить, как полагается членам императорского семейства».

– Интересовалось этим вроде бы правительство, но мы-то с вами отлично знаем, кто на самом деле решил засунуть свою любопытную носяру в кошелёк русского гостя, дабы пересчитать в нём наличность, – безжалостно продолжал Виталий. – Следовательно, король не собирался истратить на свою родню ни единого пенса из собственного кармана. У нас на Руси подобных вашему Георгу в приличных кругах называют Плюшкиными. Не слыхали? – и, не дожидаясь ответа, пояснил: – Это такой помещик в «Мёртвых душах» Гоголя. Вечно грязный, одетый в рваное тряпьё и ворующий у своих крестьян самое никчемное барахло. Как таких именует простой народ – цитировать не стану. В смысле пока. Вот позже, при общении с журналистами, всенепременно поделюсь.

– Вынужден разочаровать. Русские авторы мало известны в Англии, – попытался съязвить Бьюкенен, но получилось ещё хуже.

– Благодарю за подсказку, – хищно улыбнулся Голицын. – Тогда мы сравним Георга с бальзаковским Гобсеком. Думаю, оный литературный персонаж вашему народу известен лучше. А впрочем, к чему прибегать к иностранным авторам? Самое простое – взять Шекспира. Что там Шейлок требовал за предоставленное золото? Кажется, кусок человеческого мяса того же веса. Пожалуй, сравнение в самый раз.

– Не совсем. Он требовал мясо в случае неуплаты долга в срок, – вырвалось у посла.

– Поправка принимается, – кивнул Голицын, нимало не смущаясь от своей ошибки. – Хотя если призадуматься, это ещё лучше! Выходит, ваш королишка во сто крат хуже презренного нехристя-жида. Тот хоть за неуплату его требовал, а Георг пожертвовал братцем просто так, походя, из опасения, как бы чего не вышло. И принес в жертву не кусок, но всё его тело полностью. Впридачу с женой и детьми: ведь если б не удача и не кое-какие просчёты со стороны преследователей, вся семья государя также полегла бы в Тургайской степи. А может, и раньше. И конвой вместе со мной в том числе.

«Господи, как же оно было бы здорово!» – чуть не вырвалось у посла.

– Напрасно мечтаете, – угадал его мысли Голицын. – Я жив-здоров, юный император тоже, невзирая на гнилую кровь, доставшуюся ему опять-таки от английской бабули, посему придется платить по счетам.

И он подвёл итог. Дескать, в любом случае король понесёт колоссальные убытки. Однако если согласится предоставить кредит, они окажутся исключительно финансовыми. Да и то…

Пришло время убирать кнут и вновь извлекать пряник. Правда, чёрствый, но уж какой есть. Авось у Жорика зубы крепкие, разгрызёт как-нибудь. И Виталий напомнил о репарациях, кои непременно истребуют страны-победительницы со своих поверженных врагов. Причём многомиллиардные даже в пересчёте на фунты стерлингов. И он, со своей стороны, твёрдо обещает, что едва деньги начнут поступать, не менее половины из них Россия выделит на выплату внешних долгов, дабы всемерно ускорить их погашение. Да, часть уйдет Франции, зато вторая – целиком английскому королю. То есть не исключено, что кредит будет погашен досрочно.

А теперь вновь пройтись кнутом, чтоб не забывался.

– В случае же отказа в кредите… – И многозначительная ухмылка, больше напоминающая волчий оскал и предвещающая неприятное продолжение, не замедлившее себя ждать.

Дескать, если господин посол думает, что его король потеряет лишь одну Индию, так это напрасно. Помнится, Англию и некие буры из Трансвааля и Оранжевой столь же пламенно обожают. Причем, не одни они. Хватает в Африке народов, которые, если их совсем немного поддержать, радостно поприветствуют соотечественников дипломата как ружейными залпами, так и пушечными фейерверками…

Бьюкенен, лихорадочно ища выход, вновь машинально вытер пот и выдал единственное, что пришло ему на ум:

– С таким поведением Алексей II непременно окажется изгоем.

Однако попытка не удалась. Более того, она, подобно бумерангу, мгновенно вернулась обратно к дипломату.

– Да ну?! – искренне удивился Голицын. – А вы, часом, не перепутали имена, говоря об изгоях? Сдаётся, это ваш монарх и его дети станут таковыми. «Где брат твой, Георг? – Разве я сторож брату своему?» – и Виталий ехидно пояснил: – Это я цитирую кусочек своей речи перед журналистами. Всю не собираюсь – слишком долго. Но можете мне поверить – она будет столь ярка и содержательна, что перспективы пребывания вашего Жоры на королевском троне окажутся весьма сомнительными.

Посол горько усмехнулся. А вот тут русский наглец не прав. Какие уж там сомнения! Одна эта фраза чего стоит! А журналисты – чёртов варвар угадал на сто процентов – распишут так, что Георгу V останется одно: отречься от престола. Притом немедленно! И тогда можно смело ставить крест на всём будущем династии Виндзоров. Притом могильный, ибо восхождения на престол Эдуарда, как сына Каина, парламент тоже не допустит.

Надо ли говорить, что такой скандал весьма неблагоприятно скажется на всей экономике страны. Не говоря уж о политической власти. В такой критический момент остаться без короля, а вдобавок и без правительства, которому тоже придётся подать в отставку, смерти подобно.

Бьюкенен ещё раз прикинул складывающуюся ситуацию. Положение на Западном фронте хоть и остаётся весьма тревожным, но постепенно перестаёт быть критическим – тут он изрядно сгустил краски в надежде, что русским неизвестно подлинное положение вещей. Правда, порты вернуть пока не удалось, но это дело времени. Да и очередное наступление германских дивизий на Марне ценой невероятных усилий со стороны французов и героизму Русской Особой бригады удалось приостановить.

Плюс экспедиционный американский корпус генерала Першинга, увеличивающий численность с каждым днём. Да, они и впрямь не умеют воевать. Причём как солдаты и офицеры (откуда только набрали такое барахло?!), так и сам генерал Першинг, который в военном искусстве хуже любого английского лейтенанта. Но ничего, со временем научатся. В смысле, те, кто выживет.

Одним словом, можно смело рассчитывать, что так или иначе, при участии России или без, но к зиме ситуация окончательно стабилизируется. А летом следующего года, в крайнем случае, осенью, война неминуемо закончится победой союзников. И тогда в числе прочего начнётся делёжка заморских колоний Германии.

Оглашение Указа вкупе с пресс-конференцией приведёт к тому, что лакомые куски, на которые Великобритания успела положить глаз, могут запросто уплыть от неё. Союзники не преминут ехидно заметить, что, разумеется, никто не заслужил такого права на германские колонии в Африке, как англосаксы. Ведь их король ради победы над кайзером принёс в жертву самое дорогое – своего двоюродного русского брата вместе с его семьёй. И настоять на своих требованиях навряд ли удастся. А значит, прощай, Германская Восточная Африка[24], а также Того и Камерун.

Одно это пахнет потерями не десятков – сотен миллионов фунтов.

Ну и Индия. Убытки от вспыхнувших в ней беспорядков обойдутся как бы не дороже, чем пресловутый кредит. Это если Англии вообще удастся их подавить.

Учитывая всё в совокупности, потери можно исчислять миллиардами. Причём часть их, и весьма солидная, уплывёт из кармана короля.

Следовательно, Георгу и впрямь стоит дать русским денег в обмен на их обещание не обнародовать всей правды о его… гм, гм… не совсем тактичном поведении в отношении кузена и, соответственно, на их отказ от резких демаршей. Да, условия чертовски невыгодны, но всё-таки не прямой убыток, а кредит. Даже проценты капать станут. Пускай символические, и тем не менее.

К тому же Россия доселе и впрямь неизменно держала своё слово. Если варвар обещает выплачивать Георгу четверть от получаемых с Германии репараций, кредит погасится куда скорее.

Что ж, придётся так и порекомендовать королю.

Было весьма неприятно сознавать, что сегодня он проиграл, но посол неимоверным усилием воли взял себя в руки. Английский джентльмен должен всегда оставаться невозмутимым. Даже в случае поражения.

– Я передам ваши слова его величеству, – холодно ответил он. – Полагаю, он посмеётся над этой чушью, которую вы понаписали, но в любом случае размеры его «раскаяния» вы чересчур завысили. Однако решать ему.

– Разумеется, – согласился Голицын и напомнил Бьюкенену. – А заодно порекомендуйте Георгу не тянуть с ответом. Знаете, юность весьма несдержанна и нетерпелива. Устав ждать, Алексей может, как и намеревался первоначально, поступить по велению сердца, чтобы весь мир узнал, какие свиньи бывают среди ближайшей родни. Посему время на принятие окончательного решения вашему королю отвожу немного – три дня.

– Сколько?! – охнул посол.

– Три дня, и ни часом больше! – жёстко отрезал Виталий. – На четвёртые сутки при отсутствии его согласия мы начнём оповещать журналистов о пресс-конференции, и тогда поезд уже не остановить. Сам кредит должен быть предоставлен в течение недели со дня подписания соответствующего соглашения. На транспортировку золота вам отводится три месяца. Я имею в виду – всего золота, включая возврат русского залогового.

– Это какой-то… ультиматум, – беспомощно развёл руками Бьюкенен.

– Угадали, – невозмутимо согласился Голицын. – Он самый и есть.

Такую откровенность крыть было нечем. Однако дипломат всегда знает, что спросить, когда не знает, что ответить.

– Но вы понимаете, что требуя столько, весьма рискуете? Смертельно рискуете.

– Разумеется.

– И не боитесь?

– Все мои действия направлены на благо России, а это оправдывает любой риск. И любые методы достижения цели.

Говорят, если дискуссия названа на дипломатическом языке «откровенной», значит, она велась в резких тонах и стороны недвусмысленно высказали все, что они думают друг о друге. Эту беседу с полным основанием можно было бы назвать «чрезвычайно откровенной». Именно потому Бьюкенен не выдержал и, напрочь забыв про дипломатический этикет и сдержанность, выпалил:

– Весьма грязные методы.

– Вам ли толковать о чистоте? – ухмыльнулся Виталий. – Особенно после того, что я от вас сегодня услышал. Да наши методы по сравнению с вашими выглядят стерильнее, чем руки хирурга перед операцией. К тому же у нас имеется оправдание. Оборотней, вроде вашего Жорика, честным свинцом в грудь не взять. Только осиновый кол в задницу, – съязвил он.

Но тут Голицыну в голову пришла тревожная мысль. Что там посол ляпнул насчёт смертельного риска? Уж не имел ли в виду… Ну да, вон как смотрит. Если б взглядом можно было убить, Виталий давно лежал бы бездыханным.

«Бездыханным, – задумчиво повторил про себя Голицын. – А ведь с этих псевдосоюзников, при наличии которых никаких врагов не надо, станется. Чтобы сохранить тайну, они могут пойти и на… Благо, мастеров-бандитов у этих дерьмократов на семь царей хватит – всякие там Локкарты и прочие. Один Рейли чего стоит. Тот ещё пройдоха. Да и происхождение обязывает. Он ведь на самом деле Соломон Розенблюм из славного города Одессы, так что замутить какую-то афёру в наших краях для него раз плюнуть. Прямой смысл подстраховаться».

И он, выдержав паузу, во время которой, кривя губы в усмешке, буравил Бьюкенена тяжёлым взглядом, приступил к подстраховке.

– Чуть не забыл. Так, на всякий случай, маленькое предупреждение. Я понимаю, в вашем Форин-офисе через одного любители ростбифов с кровью. Причём с человеческой. Собаку съели, и не одну, участвуя в покушениях на неугодных русских царей. Так вот, категорически предупреждаю: чревато весьма печальными для вас последствиями. Мы с государем дали слово молчать, и мы его сдержим. Но… пока живы. Зато в случае покушения, тем паче неожиданной смерти кого-либо из нас, или обоих вместе… Ну вы поняли.

– Да как вы могли такое подумать?! – чуточку фальшивя (сил на притворство уже не оставалось), возмутился дипломат, и Виталий окончательно убедился в том, что его догадка правильна.

– В отличие от покойного государя, я прекрасно знаю, с кем имею дело. Потому и могу. Более того, уже подумал. И даже разработал на сей счёт подстраховку. Называется «Мёртвый язык». Сие означает следующее. Надёжных людей у нас много, они предупреждены, документы в запечатанных конвертах подготовлены и розданы им с соответствующими инструкциями. Посему будьте уверены, случись с кем-либо из нас или одновременно с обоими в ближайшее время или в ближайшие годы… м-м-м… нечто печальное, как они их вмиг размножат и передадут в газеты. После чего на следующий же день позорная королевская тайна немедленно выплывет наружу, как дерьмо из забившегося сортира. И не надейтесь – обратно вам её загнать не удастся, поскольку господам журналистам, падким до сенсаций, заткнуть рот не выйдет. В смысле, заткнуть всем. Причём получат её писаки с дополнительными комментариями – из-за чего произошло покушение на наши жизни и кто за ним стоял. С нашими комментариями, – на всякий случай уточнил он. – И за нашими подписями. Моей и Алексея Николаевича. Комментарии, чтоб вы знали, тоже приготовлены и заложены в конверты.

Выдержки у посла в который раз не хватило, и его лицо заметно исказилось. Ну да, едва кошка к сметане, а откуда ни возьмись хозяин – и со всей дури палкой шкодливую скотину по хребту. Обидно. И сметаны не отведала, и спина болит.

А Голицын продолжал.

– Да, при обнародовании текста авторов в живых не будет, но поверьте, Георгу от того станет не легче, а наоборот, тяжелее.

– То есть как? – невольно вырвалось у дипломата.

– Дело в том, что привлечь покойников за клевету невозможно, – почти ласково пояснил Голицын. – Стало быть, стесняться нам с государем нечего, а потому мы дали волю фантазии в отношении вашего короля. Полную волю. Она же у нас… Ваш Герберт Уэллс отдыхает и нервно курит в сторонке, вытирая горючие слёзы чёрной зависти. Так что Георг после оглашения сих бумаг узнает о себе, супруге и детях очень много нового, уверяю вас. Причём составлены эти обвинения так, что ничего из написанного опровергнуть у него не выйдет. Догадываетесь, что произойдёт?

– Думаю, да, – выдавил Бьюкенен.

– Но сомневаюсь, что в полном объёме. Начнётся с того, что в этот же день произойдут массовые стихийные погромы и все англичане, пребывающие в России, окажутся вырезаны. До единого. Вот тогда-то разрыва дипломатических отношений точно избежать не выйдет. Равно как и отправки двух или даже трёх полностью укомплектованных русских дивизий в Индию. С дружеским визитом. Разумеется, одной из них будет та самая. А вдобавок… Короче, Англию ждёт много интересных сюрпризов, которые в виде пожеланий будут указаны в последнем завете государя, а у нас на Руси воля умирающего священна. Заверяю, выполнят в лучшем виде. Словом, не советую пускаться на глупости – дороже встанет. И намного.

Бьюкенен стоял уже возле двери, но вдруг, спохватившись, резко обернулся.

– Подождите! Но мы с вами не успели договориться относительно срочных мер, которые России надлежит предпринять для остановки переброски немецких дивизий во Францию!

Виталий строго погрозил ему пальцем:

– Вначале кредит. Лишь когда соответствующие бумаги будут подписаны, тогда и… поглядим, чем мы сможем вам помочь.

И англичанин понял, что вновь, в очередной раз за сегодняшний вечер, ошибся.

Какое уж там поражение?! Скорее, полный разгром!

Глава 16

Кому хлеб с маслом…

Вообще-то сумму кредита, равно как и количество золота, Голицын завысил, предполагая, что глава нации торгашей обязательно попытается подрезать требуемое. Значит, надо заранее иметь возможность уступить без ущерба для страны.

И Виталий уступал.

В конечном итоге английскому дипломату удалось сократить предоставляемый кредит до пятисот миллионов и увеличить процент до пяти. Последнее – чтоб никто, дескать, не заподозрил неладного.

Уступки в первоначально потребованном количестве золота оказались существеннее. Поначалу Голицын и здесь упирался – даёшь половину кредита, и баста. Учитывая, что вместе с общей суммой количество золота автоматически уменьшалось, уступать далее было и впрямь нельзя. Но Бьюкенен со слезами на глазах умолял подрезать непомерные требования.

– Вдумайтесь сами – вы требуете нереального. Откуда королю взять почти сорок тысяч центнеров[25]?! – плачущим голосом умолял он. – Золотой запас всей Англии вдвое меньше!

Виталий прикинул, но иное. Судя по упорству посла, как знать: не уступи ему сейчас – и вообще ничего не получишь. И он, скрепя сердце, скостил вначале до ста пятидесяти, а в конечном итоге – до ста миллионов фунтов стерлингов, но без учёта возврата русских золотых залогов. Они – само собой.

Мало того, согласился и на частичную их замену серебром. И впрямь тоскливо разгуливать по базару даже при наличии в кармане десятка червонцев. Сдачи-то у продавцов нет. Ещё пару лет назад все серебряные монеты исчезли, и правительству пришлось печатать денежные марки: по пять копеек, по десять и так далее.

Да, скорее всего, едва начнётся обмен казначейских билетов на золотые монеты, серебро всплывёт, извлечённое предусмотрительными жителями из носков, кубышек, банок и прочих укромных мест. Но не в том количестве – далеко не все хозяева захоронок в настоящее время живы.

– И последнее, – придержал Голицына за руку Бьюкенен, едва завершилась официальная церемония подписания всех бумаг. – Помнится, вы обещали мне кое-что ещё. Имя.

– Ах да, – спохватился Виталий.

Он и впрямь посулил дипломату назвать предателя, выдавшего сокровенные королевские тайны. Пожалуйста, не жалко. И он с лёгким сердцем сдал его, честно ответив послу:

– Он представился мне… Интернетом. Фамилии не назвал.

– И как сие трактовать? – озадачился Бьюкенен. – «Общая сеть» или «Между сетями»? – Он с подозрением воззрился на Голицына, протянув: – Странное имя, не находите?

– Думаю, обычный псевдоним, – пожал тот плечами. – А впрочем, я в вашем тарабарском языке, на котором пишут Ливерпуль, а читают Манчестер, – круглый ноль, посему вам не помощник. Могу лишь сказать, что познакомился с ним год назад в Подмосковье.

– Но как он выглядит?

– Вряд ли вам это что-то даст, поскольку он всякий раз разительно менял свой облик. Остальные приметы вам тоже ничего не скажут – всё усреднённое. Словом, ищите.

И посол понял, что русский варвар в очередной раз его бессовестно надул.

– Будьте уверены, Англия и её король не забудут ваших трудов на благо общей победы, – сухо поблагодарил Бьюкенен на прощание и, не удержавшись, многозначительно добавил: – Англия ничего не забывает.

Звучало весьма похоже на угрозу. Впрочем, не придерёшься.

Однако покидал дипломат Голицына обнадёженным: переправка немецких дивизий с Восточного фронта на Западный приостановится. Точнее, именно этого светлейший князь не обещал, но твёрдо заверил, что в ближайшее время ряд чехословацких и русских полков подойдут вплотную к позициям, занимаемым германскими войсками, намекая на грядущее наступление.

Бьюкенен не ведал, что и тут его ждёт разочарование, поскольку, наряду со своим обещанием английскому послу, Голицын тайно отправил к Виттельсбаху сообщение. В нём говорилось: «От запаха еды сытым не будешь, от звона монет денег в кармане не прибавится, от грохота пушек война не начнётся. Слова некоего большевика по-прежнему в силе». Но успокоил генерал-фельдмаршала даже не столько сам текст, сколько оригинальная подпись, скопированная с высшего ордена баварских королей: «IN TRAU VAST» – «Стойкий в верности».

А потому тревога Виттельсбаха слегка улеглась. Нет, ответные меры по дополнительному укреплению оборонительных позиций своих войск он на всякий случай принял, но бить во все колокола и бомбить Берлин паническими телеграммами не стал. Равно как и мешать дальнейшей погрузке своих дивизий для отправки на Западный фронт.

Как позднее выяснилось – абсолютно правильно.

Но главные заботы Голицына состояли в ином. Из-за опасений, что кредит вообще сорвётся, он вытянул из англичан гораздо меньше золота, нежели рассчитывал. Теперь с обменом получалось не впритык, а с недостачей. И вновь всплыл извечный вопрос, как в повести Чернышевского.

Вспомнив про обещание Лаймы, Виталий поплёлся к ней. Вдруг и впрямь чего надумала? Хотя особых надежд не питал. Незаконченное экономическое – звучит весомо, но в институте больше теория, а здесь вопрос сугубо практический.

Однако после разговора с нею его настроение поднялось. И на заседании Совета, состоявшемся через день после оформления бумаг по предоставлению кредита, Голицын с довольной улыбкой заявил, что касаемо оздоровления финансов всё в порядке.

Разве условия предстоящего обмена придётся чуть изменить. Сейчас от дороговизны продуктов и их нехватки страдает в первую очередь население городов, особенно крупных. В тех же Москве и Питере прежний рубль, судя по ценам, стоит не более пяти прежних довоенных копеек.

– Даже меньше, – встрял Покровский, – Мука ржаная с пяти копеек за фунт до трёх рублей подорожала, стало быть, в шестьдесят раз, пшеничная – в пятьдесят с лишним, стоимость фунта риса в тридцать два раза выросла, а мешок картофеля и вовсе с одного рубля до восьмидесяти подскочил. После въезда государя в столицу цены, разумеется, опустились, и существенно, но…

Голицын кивнул и продолжил. Дескать, в таком случае для них, равно как и прочих городов соотношение один к десяти окажется благом. Посему ничего страшного, если оное счастье окажется слегка урезанным – в первый год при обмене выдача будет ограничена. Не свыше ста новых империалов на человека, вне зависимости, кто он – мещанин, рабочий, купец или фабрикант. Жалование госслужащим не в счёт – оно само собой.

Объяснение для народа простое: золота завались, но начеканить из него миллионы золотых монет – весьма долгая задача. Посему для желающих приобрести сверх положенного обменный курс при выдаче второй сотни окажется завышен вдвое, при выдаче третьей – втрое, и так далее. Зато на второй год все ограничения окажутся сняты.

– Фабриканты от такой затяжки непременно возмутятся. Про крупных заводчиков вообще молчу, – резко возразил Николай Николаевич Покровский. – Кому ж тогда производство восстанавливать?

– А чтобы не возмущались, – улыбнулся Голицын, – мы поначалу поможем им выплачивать зарплату рабочим тоже золотом. Кстати, получится дополнительный стимул для срочного налаживания и запуска предприятий. Помимо этого можно предложить населению выгодный вариант. Они сдают свои бумажные деньги в госбанк, причём в неограниченном количестве, под пять процентов годовых. Через пять лет им вернут их обратно и, буде у них возникнет странное желание взять всё золотом, выплатят всю сумму вместе с процентами, исходя из обычного обменного курса.

– Но отчего вы называете желание получить золото странным?

– Оттого, что к тому времени доверие к бумажным деньгам давно восстановится. Следовательно, обыватель предпочтёт иметь в кармане не тяжёлую кучу империалов, а куда более лёгкие бумажки в виде казначейских билетов, обеспеченных золотом. Как в довоенное время.

– А позвольте спросить, для чего сии изменения? – недоуменно спросил Покровский.

– Для того, чтобы, во-первых, иметь возможность выполнить взятые на себя обязательства перед гражданами страны и не замораживать купленные ими облигации внутренних займов, но беспрепятственно обменивать их на золото. Причём по тому же курсу: один к десяти. Истинных патриотов России надлежит поощрять, господа.

– А во-вторых?

– Сделать льготный обменный курс для крестьян – один к пяти, поскольку в глубинке цены выросли не столь круто. Кроме того, государь и его правительство благодаря такому шагу сохранят лояльность деревни. И не просто сохранят, но и получат продовольствие для оголодавших городов, ибо заниженный курс будет предложен исключительно тем, кто сдаст продналог. Остальным, кто не сможет осуществить сдачу зерна в полном объёме, обменяем деньги на золото в процентном отношении от выполнения ими своих налоговых обязательств. А кто, вдобавок к продналогу, сыщет к продаже излишки, также получит за них империалы.

– Полагаю, в таком случае наиболее хитрые горожане ринутся в деревни, – предположил Покровский. – Договориться с сельскими жителями за определённую сумму обменять их кредитные билеты на золото по льготному курсу – чего проще.

– Не ринутся, – отрезал Голицын. – Учитывая, что у крестьян не может быть на руках крупных сумм, льготы по обмену мы для села тоже ограничим. Скажем, до ста новых рублей. Это помимо оплаты за зерно.

Предусмотрел он и возможные попытки деревенских жителей как-то схимичить, мастерски парируя возражения членов Совета. Сказывалось мышление жителя XXI века, съевшего собаку в хитроумных попытках обойти законы государства. Поэтому нынешние наивные потуги предсказать будущее жульничество он разрушал на раз, указывая контрходы правительства в виде ряда оговорок и примечаний к указу.

А чтобы вселить в народ дополнительную уверенность в платежеспособности новых бумажных банкнот, Виталий предложил в ближайшие пять лет взимать с граждан любые налоги или выплату кредитов именно ими. Притом в размере не менее половины общей суммы. Больше – пожалуйста, хоть всю, но меньше, только золотыми империалами, нельзя. Иди, господин хороший, и меняй в банке половину монет на соответствующую купюру.

– И всё равно не уложимся, – не унимался Покровский. – По сто рублей – и впрямь немного, но у нас вся Русь – деревня. Они числом возьмут.

– Уложимся, – твёрдо ответил Виталий, – поскольку у меня имеется ещё одно дополнение. Настоятельно рекомендовать Регентскому совету обменивать на золото исключительно царские кредитные билеты, – и, повысив голос, дабы все смогли услышать концовку, добавил: – Притом выпущенные только во время правления батюшки нынешнего государя, то есть по февраль семнадцатого года включительно.

Огласив это, он с благодарностью вспомнил Лайму. Все её оговорки оказались дельными, но последнее предложение относительно сокращения общего объёма денег, подлежащего обмену, Голицын счёл гениальным.

Ещё бы! Ведь разговоры в Совете до сего дня велись о погашении тридцати миллиардов. А вдобавок внутренние займы. Это ещё пять, не меньше. Итого: три с половиной миллиарда новых рублей.

Но количество выпущенных при Николае кредитных билетов составляло примерно десять миллиардов… То есть долой сразу два десятка. Это ж какая экономия получается!

Правда, поначалу, едва услыхав о такой мере, Голицын усомнился – не слишком ли круто?

– То ты о популярности Алексея печёшься, а здесь…

– Потому и предлагаю, – пожала плечами Лайма. – В таких случаях на Руси всегда возникает вопрос: «Кто виноват?». А ответ на поверхности: честно расплачивается за своего батюшку, пусть и не сразу, юный император, а деньги-фантики наплодили сместившие Николая Александровича, как ты любишь говорить, дерьмократы из Временного правительства. Да ещё большевики. Против них и будет направлена основная волна народного гнева. И такое отношение к ним людей, – она многозначительно улыбнулась, – обязательно скажется на результатах будущего референдума. Я имею в виду: быть России конституционной монархией или республикой.

– Думаешь?

– Убеждена. Народ ведь как станет рассуждать. Болтуны-демократы снова выпустят кучу новых бумажек, а страну опять развалят. И зачем нам такая республика, если в конце концов останемся без копейки и всё равно придётся заново выбирать царя? Причём скорее всего – того же Алексея, поскольку он проверен в деле. А государь, придя к власти, опять откажется считать бумажки этих либералов за деньги. Так чего проще – сразу оставить его у власти, и дело с концом.

…В зале меж тем продолжалось неумолчное гудение, вызванное последними словами Виталия. И голоса по большей части выражали неодобрение. Общее мнение выразил всё тот же Покровский, правда, в деликатной форме. Дескать, если не поменять деньги полностью, популярность юного монарха и его правительства опустится до критического уровня.

– А я считаю, что простой народ очень хорошо поймёт нежелание государя расплачиваться за грехи людей, по сути, свергнувших его отца, – холодно возразил Голицын.

И добавил, что помимо колоссальной выгоды, это станет отменным уроком на будущее – пусть народ заранее знает, во сколько им обойдётся новая смена власти. К тому же промышленников, поставлявших в семнадцатом оружие и боеприпасы, оно не коснётся. Стоимость выпущенной ими при временном правительстве продукции будет оценена по справедливости и честно обменена на те же империалы, пусть и не сразу. Но прочие бумажки надлежит оставить людям.

И он, ехидно ухмыльнувшись, съязвил:

– Так сказать, на добрую светлую память о семнадцатом годе и господах временщиках, ухитрившихся их наплодить в превеликом множестве. Для особо забывчивых. Глядишь, ума поприбавится.

– Иисус заповедал прощать своих врагов, – отчётливо произнёс кто-то из первого ряда.

Голицын хмыкнул:

– Кто бы спорил. Но ни в одном евангелии я не встречал завета Христа оплачивать вражеские ошибки. И всё на этом, – отрезал он. – Прошу голосовать. Или есть ещё вопросы? Нет? Тогда кто «за»?

Голосовали неохотно, но и не поднять руки отчего-то опасались. Вроде бы в облике этого молодого человека, в одночасье ставшего светлейшим князем и представлявшего Регентский совет, не имелось ничего демонического. Однако недобрый прищур его глаз вызывал невольный холодок и лёгкий озноб. Словно смотришь в уставившийся на тебя ружейный ствол, из которого вот-вот вылетит пуля.

И кое-кто из вознамерившихся поначалу голосовать против, напоровшись на ледяной прищур, вдруг резко меняли свою точку зрения. «Определённые резоны в его словах имеются, поэтому, пожалуй, стоит поддержать», – бормотали они себе под нос, словно оправдываясь в чём-то.

В результате поправки к проекту финансовых реформ получили одобрение подавляющего большинства присутствующих.

Глава 17

…а кому винтовку в руки

Члены Комитета потянулись к выходу, лишь Покровский замешкался, неспешно собирая какие-то бумаги со стола. В это время со стороны двери с изумительной шустростью проскользнул через иссякающий поток уходящих упитанный человечек с лоснящимся лицом и блестящими от бриолина волосами. Дождавшись, когда все уйдут, он подскочил к Голицыну, ещё на подходе затараторив:

– Я прошу прощения, светлейший князь, но хочу обратиться с небольшой просьбой. Для начала позвольте представиться, Моисей Абрамович Гальдгоднер, глава одного из российских банков «Радужные россыпи», а также акционер ряда крупнейших банков, представляющих цвет российской экономики и…

Покровский тяжело вздохнул и чуть ли не с ненавистью покосился на него. Виталий молчал, с интересом ожидая продолжения. Настоящего продолжения, а не трескучего перечня, акционером каких именно банков России Гальдгоднер является.

И дождался.

– Хотелось бы поговорить с вами о принятых ныне уважаемым Особым советом решениях. Разумеется, в приватной обстановке. Я предлагаю ресторан под интригующим названием…

– Говорите здесь, – бесцеремонно перебил Голицын, попутно подивившись, каким образом только что принятое решение успело долететь до ушей этого… набриолиненного. – У меня решительно нет времени расхаживать по ресторанам. Только покороче, самую суть.

Моисей Абрамович скорбно вздохнул и покосился на Покровского.

– У меня от Николая Николаевича секретов не имеется, – твёрдо заявил Виталий.

Гальдгоднер вновь огляделся по сторонам. Говорить в присутствии свидетеля ему явно не хотелось, но время поджимало, и он решился.

– Краем уха услышал о ваших поправках, явно несправедливых в отношении обладателей крупного капитала. Согласно вашего плана…

– Ещё короче, – потребовал Виталий.

– Да, разумеется. Я просто хотел бы предупредить, что в таких условиях частные банки не смогут работать. Следовательно, рухнет вся банковская система, а сие чревато для экономики всей страны.

– Чем же?

– Ну как. Вы даже не включили банкиров и прочих финансистов в льготную категорию, куда попали владельцы фабрик и заводов. Получается, мы приравнены к обычным обывателям с правом размена на золото всего тысячи нынешних рублей. По сути, вы оными мерами объявляете нам вотум недоверия. А ведь именно мы предоставляли и собираемся предоставлять кредиты видным фабрикантам. Без нас им не подняться на ноги. А без них, соответственно, и государству, кое мы всячески поддерживаем.

– Ну да, ну да, – согласился Виталий. – Только, на мой взгляд, финансисты поддерживают государство точно так же, как верёвка поддерживает повешенного.

– Но, в конце концов, и нам надо как-то жить! – возмутился банкир.

– Не вижу необходимости, – отрезал Голицын, вводя Гальдгоднера в лёгкий ступор. – Что же касаемо фабрикантов, то их поддержат государственные банки. В том числе и те, кои обязаны кредитовать владельцев предприятий. И поверьте, им мы рухнуть не дадим.

– Они нерасторопны, – поморщился Гальдгоднер. – Иное дело – частные.

– Дерущие безбожные проценты, – не выдержав, встрял Покровский. – А фабриканты их позже выжимают из государства, отчего российское оружие обходится казне втрое, а то и впятеро дороже иностранного, невзирая на стоимость доставки последнего.

– Разумеется, наш процент действительно немножечко выше. Зато мы всегда готовы прийти на помощь предприимчивым людям без всякого рода бюрократических проволочек.

– Микрокредиты, – вкрадчиво пропел Виталий. – Как же, как же, наслышаны про эту породу кровососов.

– Не знаю, о чём вы, и вообще я не кровосос, – позволил себе оскорбиться Моисей. Но оскорбился самую малость, чтоб не пострадало дело. И, взяв себя в руки, продолжил обычным тоном. – Посему хотелось бы попросить о принятии именно для банков некой небольшой оговорки, выделив их в особую категорию. А уж мы бы, – он понизил голос, – за благодарностью не постояли. И… господина Покровского тоже не обидели бы, – склонил он голову в его сторону.

– По законам военного времени лицо, оскорбившее офицера, подлежит суду, – равнодушно сказал Голицын.

– Не понял? – вытянулось лицо прилизанного человечка.

– Так ведь ты меня, паскуда, в сговор втягиваешь, с целью создания мошеннической аферы, могущей принести значительный ущерб моей родине и моему государю, которым я поклялся в верности, – ласково пояснил Голицын. – Опять не понял? Ну, тогда я по-простому, – он глубоко вздохнул и рявкнул: – Ты, гад, предложенным откатом меня, офицера, унизил, на одну доску с какими-то погаными чиновными крысами поставив! А посему дуэль! Нынче же!

– Я не дворянин, – жалобно пискнул Моисей.

– Ну до чего ж мне не везет, – скорбно простонал Виталий. – Опять не из благородных. Ну… тогда я тебе попросту набью морду, – зловеще пообещал он.

Человечек отпрянул, рванулся обратно к двери, второпях споткнулся обо что-то и растянулся на полу.

– Да не боись, – добродушно успокоил его Голицын.

– Я имел в виду – при следующей встрече. А пока спасибо за напоминание, – он повернулся к Покровскому.

– Про коммерческие банки мы действительно забыли, Николай Николаевич, а напрасно. Тем более, отблагодарить обещают. Давайте-ка и впрямь выставим для них особые условия обмена. Скажем, один к ста.

– За что?! – охнул Гальдгоднер, почти поднявшийся с пола, но от услышанного так и застывший на четвереньках.

– Скорее, почему, – поправил его Виталий. – Поясняю. В столь тяжкое для страны время каждый человек должен чем-то пожертвовать для её блага. Одни – кровью и жизнью, а у таких как вы вклад иной – деньги. Впрочем, – он задумчиво посмотрел на банкира. – А ведь вы с Россией-матушкой вполне можете рассчитаться иначе. Сдаётся, возраст у вас вполне подходящий, здоровье цветущее, и если вы встанете в солдатский строй…

– У меня грыжа! – завопил Моисей.

– Почём платили? – деловито осведомился Голицын.

– Дорого, поди? А главное – напрасно. Поскольку через три дня придётся пройти повторное обследование, и оно, уверен, развеет ваше беспокойство насчёт пошатнувшегося здоровья. Определим вас, с учётом необыкновенной пронырливости, в разведку – и вперёд, за солдатскими Егориями, рядовой Гадгоднер.

– Гальд… – робко пискнул банкир.

– Гальдом вы станете для меня, когда вернётесь с фронта. Если вернётесь, разумеется. Разведка – штука опасная, всякое может случиться. Но коль останетесь в живых, я вам по возвращении даже руку пожать не побрезгую, ей-богу. А пока Гад. Так… честнее.

– Вы… вы… антисемит! – вякнул у самой двери «Гадгоднер».

Виталий добродушно улыбнулся и проникновенно произнёс:

– Если вам от того станет легче, могу сообщить, что будь на вашем месте Иван Иванович Иванов, он получил бы точно такой же отлуп. А сейчас пошёл вон, мерзавец, пока я не…

Договорить он не успел. «Гадгоднер» не просто исчез – испарился.

– Лихо вы с ним! Пожалуй, вашей суровости и генерал Батюшин позавидовал бы, – уважительно покачал головой довольный Покровский.

– С такой мразью только так и надо, – скривился Голицын. – Кстати, имейте в виду, Николай Николаевич, я ведь отнюдь не шутил, когда предложил вам на следующем заседании обсудить особые условия для коммерческих банков. Всех немедленно прогнать через перерегистрацию с проверкой реальности уставного капитала и обязательным требованием, чтобы не более половины его составляли казначейские билеты нового образца, а остальное – золотые империалы. Ну и касаемо обмена подумайте. Может стоит снизить для них планку.

– Не один к десяти, а ниже? – оторопел Покровский. – Как для деревни?

– Ну что вы, – улыбнулся Виталий. – Я имел ввиду не один к ста, а хотя бы к пятидесяти. Ниже и впрямь ни к чему. Правильно мне про них работяги говорили: кому война, а кому мать родна. Ну ничего. Теперь я их усыновлю. Буду для них одновременно и отчимом, и мачехой. И в самом скором времени, обещаю, эти говнюки Золушке позавидуют, – мстительно пообещал он.

– А не боитесь, что вас после такого особого обмена купленная ими пресса в черносотенцы запишет?

– С чего бы?! – изумился Голицын.

– Ну как же. Сколь мне помнится, второй по счёту пункт у Русского Союза Михаила Архангела как раз и состоял в проведении в жизнь неких экономических мероприятий, кои оградят русского человека от еврея-ростовщика.

– А что, – пожал плечами Виталий. – Хороший пункт. Просто отличный. Мне нравится. Готов хоть сейчас под ним подписаться. Только с парой изменений.

– Каких?

– «Русского» и «еврея» убрать. У нас же равноправие, а посему надлежит защищать всех граждан от ростовщиков любых национальностей. Как Шниперсонов от Михайловых, так и Васильевых от… Гадгоднеров. Кстати, какого вы там генерала упомянули и в связи с чем?

Покровский коротко пояснил. Мол, Батюшину одно время было поручено вывести на чистую воду оных субчиков. Сам Николай Николаевич был в ту пору государственным контролёром в министерстве финансов, отсюда и его осведомлённость – работал в тесном контакте с ним. Особенно в отношении тех, чьи коммерческие и торговые банки являлись, по сути, филиалами иностранных и в своей деятельности руководствовались интересами своих хозяев, а не России.

– Неужто и такие имелись?

Николай Николаевич печально развёл руками, а на просьбу Голицына ответить поконкретнее со вздохом перечислил. Мол, крупнейшая банковская группа – Внешнеторговый банк, Сибирский, Петроградский международный и Дисконтный – полностью контролировалась немцами. Среди других… И вновь последовал перечень, причём исключительно важных банков, руливших почти всей финансовой жизнью страны, но уже в интересах Антанты.

– Тут и Петроградский международный, во главе с сыном бывшего министра финансов Вишнеградским и господином Шайкевичем, и Российский внешнеторговый, где всем заправлял Абрам Добрый, и Азовско-Донской, каковой…

– Стоп, – остановил его Виталий. – Так всё запущено, что мне и не запомнить. Лучше вы составьте докладную записку на имя Регентского… нет, лучше на моё имя, как Председателя Особого совета. А в ней подробнейшим образом всё перечислите: какой банк, на кого работал, кто в руководстве, где ныне оно находится, и прочее.

– Но многие данные у меня основаны на слухах, а они, сами понимаете… – растерялся Покровский.

– Ничего страшного, – успокоил Голицын. – Ваши личные догадки укажете в примечаниях. К примеру, сей факт документально не подтверждён, но вероятность его подлинности оцениваю в семьдесят процентов. Это для ориентировки. А что за человек сам Батюшин? – поинтересовался Голицын.

– Николай Степанович честен, энергичен, весьма самолюбив и… чуток к правде и справедливости, – тщательно подбирая слова, кратко охарактеризовал генерала Покровский.

– Чуток к справедливости, – задумчиво повторил Виталий. – Пожалуй, самое то. Полагаю, есть смысл его отыскать и поинтересоваться, в силах ли он продолжить свою благую деятельность. Думается…

Он потёр переносицу, прикидывая. А ведь и впрямь из этих Моисеев и иже с ними ба-альшущую пользу государство может извлечь. И надо-то всего ничего. Для начала – заранее составить список всей шушеры. Причём не только банкиров, но и биржевых игроков, всяких дилеров, брокеров и прочих финансовых спекулянтов, стремящихся делать деньги из воздуха.

Да и фабрикантов к ним приплюсовать из числа тех, кто ломил несуразные цены за поставляемое оружие и боеприпасы. Их в качестве примера для прочих промышленников. Особенно из числа халтурщиков. С этим поможет Маниковский.

Далее с помощью Батюшина негласно выявить, где они проживают, и понеслось. Причём в таком темпе, чтоб опомниться не успели: сегодня вечером – соответствующий царский указ, а завтра поутру бойцы уже пошли по адресам. По всем одновременно. Тех, чья деятельность граничит с изменой, – в Бутырку. Из них особо упёртых, в качестве примера для остальных, – на виселицу. Разумеется, при наличии доказательств. Остальным хватит, чтоб начали колоться и… делиться с государством.

Можно и стимул материальный добавить в виде льготы для наиболее сообразительных и покладистых. Вон как Муля-Циля в Оренбурге с купцами творил. Пусть оставляют у себя двадцать пять процентов неправедно нажитого капитала. И объявить, что промедление в правильно выбранном решении власть станет нещадно карать… рублём. Что-то вроде постановки «на счётчик». Скажем, по проценту в день.

Сейчас ведь не благословенный для такого рода воров XXI век. Всё гораздо проще. Конечно, вывезти капиталы и ныне просто, но следы без помощи Интернета столь виртуозно не запутать.

Врать станут? Ха! Да не выйдет у них. Приходит в тот же швейцарский или какой иной банк человек и предъявляет доверенность. Разумеется, заверенную нотариально, честь по чести. А в ней указано, что предъявителю сего господин N позволил проверить состояние его счета и получить семьдесят пять, восемьдесят или девяносто (в зависимости от скорости соображаловки узника) процентов от общего количества. Именно процентов. С одной стороны, такое успокоит самих экспроприируемых – всё не возьмут, с другой – поможет восстановить справедливость, если тот соврал насчёт суммы, коя гораздо больше.

Если доказательств мало или попросту не шибко крупная сошка, в тот же день на медкомиссию для повторной проверки их чахлого здоровья. Подобрать неподкупных врачей не сложно. Честных докторов сейчас предостаточно, не как сто лет спустя. И тогда, к гадалке не ходи, у девяти из десяти никаких существенных болячек не обнаружится.

Значит, на следующий день голову «под Котовского», кальсоны с портянками в зубы, и в солдатский строй. Причём на передовую, где рвутся снаряды и свистят пули у виска. Не рвутся и не свистят? Организовать имитацию. Возле немецких позиций сделать такое не трудно. Особенно, если договориться с Виттельсбахом, благо, всё равно обоим сторонам надо имитировать активность.

А вдобавок допустить «утечку информации». Мол, вот-вот, буквально на днях, начнётся германское наступление. Или наше. А их полк пойдёт в атаку первым. И расписать «радужные» перспективы.

Едва окончательно проникнутся и пару раз обмочатся, потолковать с каждым по душам. Дескать, можно и дальше тебя здесь оставить, авось выживешь, но есть шанс покинуть передний край. Не домой, ибо срок службы продолжается, а в долгосрочную командировку для оказания помощи по созданию крепкого тыла для действующей армии. К примеру, взяв на свой кошт полное обеспечение финансирования по восстановлению деятельности некоего военного завода, ставшего государственным.

Это для наиболее крупных деляг. Кто уровнем поменьше, пусть спонсирует налаживание работ КБ по созданию новых образцов вооружения. Так сказать, от каждого по возможностям.

А когда выполнит, на его сынишку указать, скорее всего, тоже здоровую дылду вполне призывного возраста. Дескать, за себя норму выполнил, молодца, а теперь за него потрудись. И ведь поработает, стервец, притом со всем своим прилежанием и усердием.

И тогда в карман государства от этих прилизанных и набриолиненных польётся не ручеёк – полноводная река из десятков и сотен миллионов. А может, и миллиарды…

Жестоко? Возможно. Зато справедливо. Февральская революция – отчасти и их рук дело. Точнее, не рук, а денег, но неважно. Главное – их. Кто вызвал в конце февраля массовые беспорядки среди питерских рабочих?! Ведь не только и не столько из-за отсутствия в лавках хлеба поднялись пролетарии. Имелась и другая причина – локаут[26], объявленный многими петроградскими фабрикантами. Причём одновременно, вот что настораживает. И получилось: в магазине даже хлеба не купить, а и был бы – так денег нет, поскольку уволен. Тут не только митинговать – на что угодно пойдёшь. И тряпкой любого цвета махать станешь, без разницы, красная она или, скажем, звёздно-полосатая.

Кстати, после взятия Петрограда Батюшину этими массовыми увольнениями тоже поинтересоваться стоит. Глядишь, ещё уйма призывников сыщется. Или висельников – в зависимости от доказательств. Впрочем, если они главных заводил-политиканов сдадут, Гучкова, Родзянко и прочих, можно к мелкой сошке и гуманность проявить. Зато верховодам никакой жалости.

Николай Николаевич меж тем деликатно кашлянул в кулак и напомнил:

– Вы сказали «думается», но не продолжили.

Виталий внимательно посмотрел на Покровского, прикидывая, стоит ли поделиться перспективными идеями. Пожалуй, ни к чему. Во-первых, не одобрит, здесь народ щепетильный, а во-вторых, может невзначай разболтать. Тогда эта публика, чего доброго, порскнет в разные щели подобно крысам – поди найди.

Не-ет, только неожиданность обеспечит успех. Она и… генерал Батюшин.

– Да нет, так я, – смущённо улыбнулся Голицын.

Покровский понимающе кивнул и, видя, что они одни, негромко осведомился у Виталия:

– А как вы полагаете, светлейший князь, куда именно Регентский совет думает истратить деньги, кои после столь существенных поправок и изменений останутся в казне?

Взгляд его изображал наивность и ангельскую простоту, но Виталий прекрасно понял подлинную суть вопроса: «А куда вы их…» Далее по тексту.

– Думаю, вы уже и сумму остатка прикинуть успели, – усмехнулся Голицын.

– В общих чертах, – скромно ответил Николай Николаевич. – По самым грубым подсчётам, вычтя предполагаемые расходы, образуется и впрямь немалая сумма, около семидесяти миллионов золотых империалов.

«Ишь ты», – покрутил головой Виталий, восхитившись, сколь быстро его собеседник успел подсчитать. Правда, неточно, да и то как сказать. Ведь Голицын на заседании не озвучил, что в Россию в скором времени привезут и залоговое золото.

Не забыл – специально умолчал. Пусть народец охотнее проголосует за отказ от обмена наштампованных Временным правительством и большевиками бумажек. Стало быть, если и дал Николай Николаевич существенную, чуть ли не вдвое, промашку, то исключительно по незнанию.

Поправлять его Голицын не стал. Рано. А про подсчитанные Покровским излишки пояснил. Мол, все они уйдут по трём направлениям, из коих первостепенным ему видится приобретение за рубежом сельхозмашин и продажа их крестьянству под низкий процент.

– Это хорошо, – оценил Покровский. – Как раз кстати и золотишко окажется, кое нам всё равно в таком количестве не потребуется.

– То есть? – нахмурился Виталий.

Покровский вздохнул и принялся пояснять азы политэкономии, втолковывая, что, дескать, за вторым этапом реформы непременно должен последовать третий – изъятие излишков денежной массы. Причина проста. Товаров-то в таком количестве в стране нет, и навряд ли скоро появятся. Следовательно, производители станут требовать три-четыре золотых империала за то, что ранее, до войны, стоило всего один. И получится, что даже невзирая на золото обуздать инфляцию не выйдет.

Тон был самый доброжелательный, но снисходительный взгляд финансиста говорил о многом. Стало ясно, что теперь его мнение о своём начальнике где-то на уровне плинтуса. А если и выше, то ненамного.

«Ну и чёрт с нею, с рухнувшей репутацией!» – беззаботно подумал Голицын. Тем более он вскоре вообще свалит с этого поста. И его уход уже никто не сможет назвать постыдным бегством, ибо главную проблему решить удалось, а текущие дела всегда остаются.

Посему и покидать Особый совет можно «шествуя важно походкою чинной». Благо, есть кому передать бразды правления – Маниковскому, который вовсю налаживал порядок с транспортом, действуя кнутом и пряником в отношении могущественного Викжеля.

Впрочем, со стороны последнего практически не поступало жалоб. Аж удивительно. Очевидно, прежнее положение вещей, когда самонадеянные большевики нагнули их контору в известную сексуальную позу, не нравилось им куда сильнее, посему поведение Маниковского руководству Викжеля ныне казалось уже благом.

И Голицын, внимательно выслушав Покровского, намотал на ус полученные знания, а сам в свою очередь осветил ему остальные два направления главных трат. Это восстановление городов и научные разработки, для которых потребуются гениальные умы. Как зарубежные, при условии их переезда в Россию, так и местного разлива. Для вящей убедительности назвал навскидку несколько фамилий: Циолковский, Сикорский, Зворыкин, Фёдоров, Дегтярёв, Токарев…

Неожиданно вспомнился школьный учебник литературы, рассказывающий об умирающем от голода Блоке. А ещё Грин и Брюсов, которым тоже доводилось несладко. И Беляев. Не говоря про Куприна и Бунина. Да и художников талантливых немало. Один Васнецов чего стоит. А Кустодиев, а Репин? Да мало ли. Ради таких и последнего рубля не жалко. Словом, есть на кого потратиться.

Меж тем Николай Николаевич, чуть помявшись, осторожно заметил:

– Своих гениев поддержать в столь тяжкие времена – дело святое. А то кое-кто и рад бы свой труд государству преподнести, так оно само его отталкивает… из-за таких вот Гальдов.

– Не понял? – вопросительно уставился Виталий на своего собеседника и услышал в качестве наглядного примера рассказ о некоем Михаиле Михайловиче Поморцеве. Дескать, изобрёл тот в своё время как из простой хлопчатобумажной ткани делать сапоги, тем самым заменив ею кожу. И не только сапоги, но и многое другое: конскую амуницию, сумки, ранцы и прочее. Назвал он свой заменитель кожи кéрза.

Что-то знакомое было в названии. Виталий потёр переносицу. Ну конечно же! Просто ударение для него привычнее на на первом слоге, а не на втором, потому не сразу и припомнилось.

Так, так. И что же дальше с этой кéрзой? Или керзóй? Впрочем, неважно.

А дальше, по словам Покровского было следующее. Будучи патриотом, Поморцев в начале войны предложил воспользоваться его патентом бесплатно. Но не взирая на огромную выгоду для государства (и дешевле в несколько раз, и ежегодная огромная, в миллиарды квадратных аршин, экономия той же кожи), на поток керзý так и не поставили. Почему? Ответ прост: фабриканты кожаной обуви сделали всё для того, чтобы чиновники положили положительные рекомендации военно-промышленного комитета под сукно. И сколько изобретатель не обивал пороги разных правительственных учреждений, ничего у него не вышло. Так и скончался пару лет тому назад, не сумев добиться своего.

– Это я к тому, – подытожил Покровский, – что нам чужие гении не надобны. У нас самих левшей довольно. К тому ж всякому известно, сколь тревожно нынче в России. Ежели кто и изъявит согласие на переезд, непременно несусветные деньжищи заломит за беспокойство. И главное, за что? Бог весть какой он там великий. Эти иностранцы зачастую горазды только глотки драть в восхвалении своих соотечественников, а на деле разобраться – пшик один. Свои куда лучше. И под рукой, и обойдутся казне гораздо дешевле. А ведь нам, не забудьте, французам и англичанам теперь старые и новые долги возвращать. Платить-то, – он покачал головой и как-то по-стариковски поджав губы, скорбно протянул: – охо-хонюшки сколько.

– Охохонюшки, – фальшиво согласился Голицын, помня про будущие репарации, – а потому приглашать станем только истинных талантов, уже успевших проявить себя. И то выборочно. Словом, пшика не будет, обещаю. А когда война закончится, те же химики, авиаконструкторы, оружейники и прочие кудесники из Германии нам и вовсе в копейки обойдутся. Зато выгоду такую получим…

– Ой ли?

– Ей-богу! В перспективе на одних будущих патентах погасим не менее четверти российских долгов. И не за их продажу – перебьётся Европа, а лишь за право использования, – и он, склонившись к уху своего собеседника, доверительно шепнул: – Кое за кем и в Америку отправим. Фамилию я вам пока называть не буду, тайна, но поверьте, он один нам десятки миллионов в бюджет принесёт.

– Секрет Полишинеля, – улыбнулся Николай Николаевич. – Раз в Америку, значит, на Эдисона глаз положили.

– Глупости какие! – презрительно фыркнул Виталий. – Нужен он нам больно. Он-то именно из числа разрекламированных соотечественниками, а на деле, – он пренебрежительно махнул рукой, – как вы и сказали, «пшик один». Да и человек непорядочный, слова не держит. Разве организатор первоклассный.

– Да организаторов мы и у себя полный вагон сыщем.

– Вот-вот, – подхватил Голицын. – Наш же учёный, кстати, славянин по национальности – совсем иное. И что немаловажно, настоящей цены себе не знает. Не скажу, будто он задёшево нам обойдётся, но с каждой выплаченной ему копейки мы через пяток лет по рублю возьмём. А через десяток – и по империалу.

– Тогда… согласится ли?

Голицын таинственно улыбнулся.

– Поверьте, учёному зачастую важны не деньги, а нечто иное. К примеру, простое человеческое уважение и преклонение перед его талантом. Особенно… со стороны коронованных особ…

Глава 18

Извлечь пользу из поражения

Меж тем передохнувшие в Первопрестольной дивизии императора выступили на север. Шли неторопливо, можно сказать, обстоятельно. А куда спешить? Столицей давно объявлена Москва, а Петроград давно и надёжно обложен авангардными частями, включая чехословацкие полки. Прочные заслоны препятствовали любым попыткам прорвать блокаду как с юга и востока, так и с севера, включая железнодорожную ветку, ведущую к Романову-на-Мурмане.

Одно плохо: вогнать клин между городом и немецкими войсками на западе нечего было и думать. Слишком плотно, слишком тесно, ни единой щёлочки. Ну и ладно. Чем больше крыс удерёт, тем лучше.

Впрочем, отсечённый от всей России город штурмовать не планировали, поскольку избежать большого кровопролития на сей раз нечего было и думать. Распущенные некогда по Москве слухи о грядущих массовых распятиях обернулись противоположной стороной. Теперь красные латышские стрелки, памятуя о крестах, ожидающих их, были настроены непримиримо.

К тому же оставалась проблема с заложниками из числа духовенства, захваченными в Москве и ныне содержащимися в Петропавловской крепости. С ними как быть? Освободить с налёта нечего и думать – твердыня.

Мало того, даже при условии, что каким-то чудом людям из Диверсионного полка Слащёва удалось бы ворваться внутрь крепости, проблем до конца это бы не решило. Предстояло добраться до арестованных, которые находились в особом, расположенном в глубине здании, так называемом Трубецком бастионе.

Дабы попасть туда, надо пройти не только через охрану у ворот крепости и пересечь двор. У вторых ворот снова расположена охрана, а за ними могучая железная дверь, выводящая к небольшой каменной лесенке. И лишь пройдя по ней можно было попасть в длинный коридор, где вдоль одной из стен располагались ряд дверей, ведущих в камеры.

А если добавить, что охрана бастиона состоит из всё тех же латышей…

Словом, шансов никаких.

Вступать в переговоры насчёт них тоже нельзя. Мало того, что большевики заломят несуразную цену за их освобождение, так вдобавок и прецедент будет создан. И как знать – случись что, впоследствии вновь кто-нибудь воспользуется оным способом, коли он уже проверен в деле и принёс положительный результат.

Имелись опасения и иного рода. Что если сами петроградские власти предложат пойти на переговоры? Тогда как быть? Вновь занять жёсткую неуступчивую позицию, как под Москвой, или…

Оставалась надежда, что в возникшей сумятице большевики либо вовсе забудут про захваченное духовенство, либо, памятуя недавнее жесткое неуступчивое поведение Регентского совета, не станут ничего предлагать.

Но не забыли. И предложили.

Сообщение о поступившем из Петрограда предложении начать переговоры. пришло за день до выезда их поезда из Москвы. Условия прежние: в случае отказа будут казнены все заложники, включая патриарха Тихона.

Голицын вновь выступил против. На сей раз на его сторону решительно встали братья Константиновичи. Дескать, когда про наших братьев с матерью речь шла, от переговоров наотрез оказались, а тут на тебе. Чем святые отцы, спрашивается, лучше?!

– Вы сами своим же вопросом про святых отцов и ответили, – последовала веская фраза Шавельского.

Бывший протопресвитер, а ныне местоблюститель патриаршего престола, избранный на сей пост буквально три дня назад, был настроен решительно и явно намеревался отстаивать свою точку зрения до конца.

– Я на старости лет оным отказом греха на душу не возьму, – молвила вслед за ним Мария Федоровна.

– Такое, хоть весь лоб расшиби, вовек не отмолить, – вторил ей граф Татищев.

– Мне же и говорить нечего, – хмуро произнёс Боткин. – Я, господа регенты, клятву Гиппократа давал, а потому стоял и буду стоять на том, что жизнь человеческая священна. И ежели есть хоть малейшая возможность её сохранить, то надобно ею непременно воспользоваться.

– По крайней мере следует выяснить намерения большевиков, а также насколько велика цена за освобождение патриарха и его присных, – примирительно рассудил Коковцев, как бы подводя итог вечернего обсуждения.

Прочие члены Регентского совета из числа новопринятых (князь Долгорукий и «дедушки» Романовы) хранили молчание. Однако и без того было понятно – при голосовании присоединятся к председательнице. Да и сёстры государя, судя по тому, как они виновато косились в сторону Виталия, тоже склонялись принять точку зрения своей бабушки.

Голосование было решено провести поутру, но его результат представлялся очевидным – на сей раз Голицыну не выиграть.

В той прошлой жизни Виталий накрепко усвоил одно правило: надо не просто уметь трезво анализировать возникшую ситуацию, но и по возможности попытаться повернуть возникшие обстоятельства, даже если они неблагоприятные, к себе на пользу. Хоть в чём-то.

Так произошло и здесь. Едва Голицын пришёл к выводу, что большинство Регентского совета с ним не согласится, он решил извлечь максимум пользы даже из своего поражения.

Во-первых ему уже удалось наладить приемлемые отношения с братьями Константиновичами. Младший, Игорь, даже пожал Виталию руку, хотя последний месяц демонстративно прятал её за спиной. Следовательно, свою позицию менять нельзя, оставаясь с ними заодно.

Во-вторых, можно помочь Ольге Николаевне в ее непростых отношениях со старшим из братьев. Специально повидав её поутру, он вполголоса порекомендовал ей проголосовать против переговоров. Опасаться нечего, всё равно они состоятся, коль большинство за них, зато Константин останется ей благодарен. Та зарделась, вспыхнула, но не стала ничего говорить, лишь сдержанно поблагодарив за совет.

Успел Голицын перекинуться парой слов и с Виленкиным. Дескать, видел, как на него настороженно косилась чуть ли не половина господ регентов, так что лучше всего ему не просто проголосовать за переговоры, но и предварительно выступить с обоснованием своей позиции.

Ну и главное – император. С ним Виталий тоже потолковал, после чего, во время окончательного обсуждения Алексей взял слово и громогласно заявил:

– Нас, Романовых, в стране предостаточно, равно как и всех прочих, а патриарх один. Сожалею, что я сам не вправе голосовать, но надеюсь, что вы сделаете правильный выбор и без меня.

В конечном итоге против переговоров оказались только Голицын, сестра царя Ольга и братья Константиновичи.

Однако в другом вопросе Регентский совет пошёл навстречу Виталию, согласившись, что оптимальный вариант для их проведения – ставка главнокомандующего войсками генерала от кавалерии Маркова, расположенная в небольшом местечке под Петроградом.

Вдохновлённый этой уступкой, Голицын, недолго думая, неожиданно для многих предложил доверить бразды правления царской делегации Виленкину.

Выразительные взгляды Александра Абрамовича он напрочь игнорировал, а свой выбор членам Регентского совета пояснил просто. Дескать, учитывая, что петроградцы назначили председателем некоего Карла Радека, такое назначение станет самым адекватным ответом. Слишком много чести для Питера ставить во главе царской делегации кого-то из Романовых. Даже князя или графа – всё равно перебор. Это во-первых.

Во-вторых, Виленкин – бывший присяжный поверенный. Следовательно, в случае необходимости запросто может погрузить прения в болота длинных пространных речах, в обилии украсив их различными юридическими закавыками, словно новогоднюю ёлку игрушками.

В третьих, если встрянет вопрос о деньгах, кому еще и торговаться за каждый золотой империал, как не представителю его национальности. Это будет выглядеть настолько естественно, что не вызовет у большевиков ни малейших подозрений.

Про должность говорить не приходится: не просто член Регентского совета, но один из его сопредседателей, куда уж выше. Это в-четвёртых.

Про себя же он мысленно держал и в-пятых. Рано или поздно придётся налаживать контакты с американскими банкирами, среди коих много евреев. И большинство до сих пор с недоверием взирают на царя. Посему такое назначение Виленкина станет лишним доказательством полной ликвидации политики антисемитизма. Вон как высоко император их ныне возвысил – аж всю страну представляют.

Но прочитав предварительные условия большевиков, присланные за подписью Председателя ВЦИК Свердлова, которые предлагалось принять ещё до начала переговоров, все остались разочарованы. Разве за исключением Голицына, ожидавшего нечто эдакое.

Почуяв слабину, но неверно расценив её масштабы, Яков Михайлович, как и предсказывал Виталий, выставил несусветные требования. Чего стоило одно заключение перемирия на ближайшие полгода. Мало того, с момента начала переговоров армии должны оставаться на занимаемых позициях, а все переброски войск, кроме начавшихся, должны быть прекращены.

– Теперь нам остаётся только одно, – подвел итог Голицын. – Наглецам не уступать, но и переговоры не обрывать, коль уж согласились их начать. Иначе они, озлившись, и впрямь поторопятся расстрелять заложников. Продолжая торговаться, будем тянуть время, а сами выдвигать полки согласно ранее утвержденного плана.

– А не опасно ли оно для заложников? Ведь такого передвижения войск не утаить, – обеспокоенно поинтересовался Шавельский.

– Мы всегда можем пояснить, что это не противоречит их условиям, поскольку осуществляем лишь те переброски, которые уже начаты, – встрял Виленкин. – Что же касаемо риска… Они ещё не выжили из ума и отлично понимают: заложники, в смысле, живые – их единственный шанс отсрочить наш штурм города.

– Но от перемирия следует отказаться, дабы впоследствии не нарушить слова, – предупредил Виталий.

– Пусть даже данного врагам. Только сделать это как-то витиевато, чтоб придраться не смогли.

Виленкин вновь не подвёл.

– Легче лёгкого. Ответим, что готовы заключить его лишь когда будет достигнута предварительная договорённость по основным вопросам, не ранее.

Голицын кивнул, соглашаясь.

– Думаю, они и на это пойдут, поскольку в их планы входит затяжка со штурмом и только.

– Для чего? – недоумённо поинтересовался князь Долгорукий.

Голицын неопределённо передёрнул плечами. Сказать или утаить? Подумав, решил сообщить – пусть проникнутся, к чему могут привести подобные переговоры. И выдал. Но в конце честно уточнил, что попытка большевиков спешно заключить союз с Германией является не более чем его предположением.

– То есть к штурму лучше всего приступать как можно раньше. Я правильно вас понял? – уточнил князь Константин Константинович.

– Вполне. Но и начинать его прямо сейчас тоже нецелесообразно. Наиболее оптимальный вариант – дождаться восстания горожан. Тогда потери нашей армии окажутся минимальны.

– А вы уверены, что восстание вообще произойдет? – криво усмехнулся Кирилл Владимирович.

– Обязательно, – твердо ответил Виталий. – Человек может смириться с неизбежностью и покорно скончаться от голода. Но когда рядом умирает его семья, дети – такого безропотно никто терпеть не станет.

Однако в глубине души Голицын и сам в нём сомневался. Имелись на то причины. Дело в том, что полмесяца назад произошёл голодный бунт в Колпино, на Ижорском заводе. Его поддержали рабочие Петрограда. Увы, они ничего не добились. Как результат – сотни расстрелянных вожаков. Получалось, что теперь поднимать и вести за собой народ попросту некому.

Потому для ускорения восстания он с Марковым решил вновь задействовать хлопцев из Особого корпуса Слащёва, тайно отправив их во вражеский стан.

Им предстояло действовать в двух направлениях. Первой половине в нужный день и час нейтрализовать выставленные на сооружённых оборонительных позициях мощные артбатареи. Хотя бы на трёх-четырёх участках.

Второй, как водится, досталась агитработа. Куда ж без неё. То есть неустанно вести провокационные разговоры с населением. Задача – повышение общественной атмосферы на максимальное количество градусов. Благо, население жутко голодало и потому с этим проблем возникнуть не должно.

На савинковцев Виталий предпочёл не полагаться. Неизвестно, где их искать и как отнесётся к предложению такого сотрудничества их шеф. Благо, остановиться «слащёвцам» было где – неоценимую помощь оказал некто генерал-майор Константин Иванович Глобачёв, в недавнем прошлом начальник Петербургского охранного отделения. Именно он по памяти назвал чуть ли не полтора десятка конспиративных квартир, где «засланным казачкам» можно на время осесть. Ну и адреса надежных людей назвал, причем аж несколько десятков и, что немаловажно, относящихся к разным социальным группам, от дворников до графов.

Поначалу Константин Иванович, находившийся в Москве, вышел на Герарди, которого хорошо знал. Ему и предложил свои услуги. Правда, когда тот предложил принять прежнюю должность, только в новой столице, отказался наотрез. Причиной был не страх, но стыд: не смог предотвратить бунта. Этим словом он упорно именовал Февральскую революцию.

Однако Борис Андреевич, которому очень хотелось восстановить его на службе, не отставал. Кроме того, он, как бывший начальник Дворцовой полиции, прекрасно знал, что как раз Глобачёв являлся единственным человеком, который действительно делал всё от него зависящее для предотвращения волнений. Благодаря прекрасно отлаженной агентурной сети он в последний до революции год регулярно бомбил руководство Департамента полиции и МВД своими докладами. В них Константин Иванович подробно и точно информировал о тревожной ситуации в Петрограде, выдавая печальные прогнозы, позже неуклонно сбывающиеся.

Мало того, он даже предлагал принять превентивные меры. К примеру, настоятельно рекомендовал командовавшему Петроградским военным округом инженер-генералу Туманову вывести из столицы запасные полки, справедливо полагая их неблагонадёжными и распропагандированными частями. И это ещё в начале лета шестнадцатого года, то есть аж за восемь месяцев до февраля. Но дедуля-генерал, будучи на восьмом десятке, категорически отказался проявить инициативу.

Видя упорное нежелание Глобачёва, Герарди решил сделать ход конём, прибегнув к помощи «главноуговаривающего». Выдав Виталию на-гора все данные о Константине Ивановиче, он откровенно сказал:

– Не разорваться же мне. Подобно ему, столь же уверенно, как вы подчас любите выражаться, держать руку на пульсе новой столицы, я никогда не смогу. Посему надобно каким-то образом непременно его уговорить. У меня же… – Борис Андреевич уныло развёл руками.

Голицын молча кивнул и направился вместе с Герарди к Глобачёву. Поначалу завёл разговор о помощи. Всего-навсего. Дескать, тайно засылаемым в Петроград людям негде остановиться, подскажите надёжных людей. Дальнейшее предоставил Борису Андреевичу, сам же наблюдал за их беседой, пытаясь составить впечатление о человеке. Уж слишком важной виделась ему должность начальника Московского охранного отделения – справится ли?

Сделав окончательный вывод, на следующий день приступил к главному разговору, но тет-а-тет. И первым делом успокоил Константина Ивановича сообщением, что должность начальника московской охранки он ему предложит лишь на время, пока тот не подготовит себе достойного преемника, посему пускай тот не волнуется.

– А на время, потому что вы, при всей порядочности и несомненном таланте в розыскном деле, имеете слишком мягкий характер. Вы действительно звонили во все колокола, но опять-таки в рамках субординации. Однако в то же время вы, судя по тому, что мне сообщили и что я увидел сам, – несомненный гений в области аналитики. Лишиться возможности получать ваши точные прогнозы я не собираюсь и вам не позволю. Сие было бы непростительно.

– Да кому мои прогнозы были нужны?! – вырвалось у Глобачёва. – Все под сукно ложились!

– Понимаю ваше расстройство. Но это – дело прошлое. Сейчас всё пойдёт иначе. Подавать свои аналитические записки станете помимо своего начальника лично мне. А уж я, поверьте, никуда их не отложу, но незамедлительно и весьма внимательно рассмотрю. Притом в вашем присутствии, чтобы сразу получить ответы на могущие возникнуть дополнительные вопросы. Более того, вместе станем решать, ставить ли в известность прочих членов Регентского совета, равно как и императора, или для принятия неотложных мер достаточно моей власти. Такое положение вас устроит?

– Коли так, тут я, пожалуй, соглашусь, – неуверенно протянул Константин Иванович, слегка ошарашенный услышанным.

– Вот и чудесно. Но только имейте в виду, – почти весело добавил Голицын, развивая успех, – работать по одной Москве будете недолго. От силы год. Столь гениальные мозги грех не использовать на полную мощь. Иными словами, в перспективе вы – главный аналитик по всей России. Верю, что потянете. И ещё одно. Ранее охранка с полицией работала как бы вдогон за революционерами. Впредь такого допускать нельзя.

– То есть?

– Следует не вводить новшества, откликаясь на усиление революционного движения, но прогнозировать его наперёд. И, соответственно, срабатывать на упреждение. Проще говоря, полез большевик в карман за револьвером, а у вас уже палец на спусковом крючке. И выстрел без промедления. То есть голая аналитика не пройдёт и после неблагоприятного прогноза должны быть указаны незамедлительные меры по его ликвидации. Причем в зародыше. Змею желательно давить пока она ещё не вылупилась из яйца. Тогда точно никого не укусит.

– Как вы его! – с восхищением заметил через пару дней Герарди. – Мало того, что согласие дал, так и сам совершенно преобразился. Совсем иным передо мной предстал ныне. Не узнать. Бодр, энергичен, уныния как не бывало. Что вы с ним учинили?

Голицын лишь загадочно усмехнулся. Ларчик просто открывался – человек нуждался в том, чтобы его не уговаривали, но взяли за рукав, поставили в нужном направлении, подтолкнули и сказали: «Иди». Натура такая.

Но вслух сказал иное, процитировав Козьму Пруткова. Дескать, «каждый человек приносит пользу, будучи употреблён на своём месте». Вот он и постарался подыскать для Глобачёва местечко, где тот сможет приносить наибольшую пользу России.

Глава 19

«И повторится всё как встарь…»

Если люди Слащёва стремились тайно пробраться в город, то жители Петрограда напротив, в основном пытались его покинуть. Кому-то удавалось, но большинство перехватывали патрули из числа тех же латышских стрелков или красногвардейцев. В конечном итоге желающие спастись от голодной смерти попадали прямёхонько в резиденцию ВЧК на Гороховой улице. Вернуться же оттуда надежд не имелось. Чекисты, окончательно распоясавшись, свирепствовали вовсю, творя нескончаемый кровавый пир. А чего бояться, коль царь с Регентским советом явно пошёл на попятную, опасаясь за жизни святош.

То, что переговоры лишь ширма, Виталий убедился уже на первом заседании, когда со стороны большевиков были предъявлены несусветные требования. Чего стоил один первый пункт, на полном серьёзе утверждающий, что «не допускаются никакие насильственные присоединения захваченных во время гражданской войны территорий; войска, оккупирующие эти территории, выводятся в кратчайший срок, после чего там проводится всенародный опрос местного населения с целью выяснения, в какой стране они хотели бы жить».

Ему подпевал второй, гласящий, что «национальным группам, не имевшим политической самостоятельности до гражданской войны, должна быть гарантирована возможность свободно решить вопрос о принадлежности к какому-либо государству или о своей государственной самостоятельности путём свободного референдума».

А имелся ещё и третий пункт. «На территории бывшей Российской империи в обязательном порядке обеспечивается культурно-национальная и, при наличии определённых условий, административная автономия национальных меньшинств. Равным образом и Российская республика так же в добровольном порядке возлагает на себя аналогичные обязательства».

Всего требований, таких же надуманных и нелепых, насчитывалось ровно десять. Мало того, под ними красовалось столь же наглое примечание: финансирование вышеуказанных обязательных опросов и референдумов на территориях обеих стран осуществляется за счёт золотого запаса бывшей Российской империи. Причём первый взнос в размере ста миллионов рублей надлежит сделать безотлагательно в качестве доказательства своей готовности продолжать переговоры далее.

«Ага, а полы в Смольном великим княжнам помыть не надо? Хорошо хоть, что эти обормоты про новый кредит пока не знают», – подумалось Виталию.

Особенно возмутило это финансовое требование Ольгу с Татьяной. Вновь сработала скупость, доставшаяся им от матери. Едва Кирилл Владимирович на последовавшем обсуждении первоначальных требований большевиков заикнулся, что придётся заплатить, как на него накинулась Татьяна. Дескать, архиереи золотыми получатся. Проще тогда памятник им отлить из сего драгоценного металла – он и то дешевле выйдет. И вообще, нельзя поощрять столь неслыханную наглость. Ей вторила Ольга.

Угомонить обеих удалось с превеликим трудом, клятвенно пообещав, что, разумеется, никто таких деньжищ выкладывать не станет, просто отказ будет сделан более изящно.

Переговоры продолжились, но в эдаком заторможенном темпе… Радек был журналистом, однако, судя по его поведению в нём явно скрывался превосходный крючкотвор-бюрократ. Виленкину, превосходно знакомому с юриспруденцией, стать таковым было и вовсе просто. Потому уже в первый день оба председателя рьяно бились за… одно единственное слово: «бывшей», ибо Российская империя ныне является…

Впрочем, цитировать их аргументы ни к чему. Скажем одно – лишь к середине второго дня Радек нехотя уступил, хотя по его виду никто бы не сказал, что он расстроился от своего поражения. Скорее напротив, выглядел очень довольным.

Следующий спор зашёл о том, какие народы считать малыми. А также чем отличается оный термин от иного: «национальные меньшинства». И как понимать слова «национальная группа»? Какова должна быть её численность, чтобы она получила право сама решать вопрос о своей государственной самостоятельности.

Словом, собеседники снова с головой погрузились в очередную теоретическую дискуссию и на сей раз дебаты грозили растянуться на неделю. Тем более, Радек старательно копировал поведение Троцкого в Брест-Литовске и постоянно отвлекался, стремясь использовать переговоры для политической пропаганды. А ещё его тянуло непременно блеснуть своим остроумием, для чего он частенько отходил от темы обсуждения, рассказывая какую-нибудь занимательную историю или анекдот. Причём последний, как ни странно, особенно с учётом его национальности, преимущественно о евреях. Ну да, интернационалист, что возьмёшь.

Виленкин не подкачал, блистательно справляясь со своей ролью. Он не просто умело подпевал Радеку, но зачастую и сам незаметно для Карла вовлекал его в очередные пустопорожние разговоры, не имеющие ни малейшего отношения к спорным вопросам, которые требовалось обсудить.

Для стороннего наблюдателя всё это выглядело бы странным, если не знать, что оба получили указание всячески затягивать процесс. Регентскому совету время требовалось для сохранения жизней заложников, а руководству большевиков…

Голицын угадал. Предприняв все возможные меры к защите самого города, но понимая, что их явно недостаточно, ВЦИК пошёл на шаг, ранее предсказанный Николаем Николаевичем. Ставший после гибели Троцкого наркомом иностранных дел Залкинд действительно обратился к Виттельсбаху, затеяв новые переговоры с Вильгельмом, о чём Виталий узнал уже на третий день своего пребывания под Петроградом.

Любопытно, что и касаемо подробностей предстоящей сделки прогнозы Голицына отчасти сбылись. Фигурировали среди предложенного и долгосрочные концессии на Урале, и совместная эксплуатация золотых приисков Сибири, и участие в добыче нефти в Азербайджане.

Но, помимо журавликов в небе, большевики предложили кайзеру и «синичек», кои поближе: все музейные сокровища города, совместная эксплуатация порта Романов-на-Мурмане вместе с безвозмездной передачей половины грузов, скопившихся на портовых складах, включая военные, все корабли Балтийского флота и предоставление права вечной беспошлинной торговли для немецких предпринимателей.

А ещё огромную сумму в золоте, включая уникальные драгоценности и царские регалии: три короны (большая и две малые, принадлежащие Марии Фёдоровне и усопшей Александре Фёдоровне), скипетр и державу.

Последние действительно могли послужить неплохой заменой утраченного золотого запаса. Шутка ли, только в большой короне почти пять тысяч алмазов и бриллиантов совокупным весом под три тысячи каратов, включая уникальный лал в четыреста каратов. Жемчуг, золото и серебро в расчёт можно не брать, «мелочь».

Впрочем, в малых императорских коронах бриллиантов тоже имелось немало, по нескольку сотен. Да и навершие скипетра украшала не безделица – алмаз «Орлов» весом почти в две сотни каратов.

Оценив сокровища в полмиллиарда золотых рублей, большевики посулили передать в качестве первого взноса именно их.

Ответную цену Голицын тоже угадал. Всего-навсего создать защитный буфер от императорской армии, не более, протянув немецкие войска южнее Петрограда аж до Ладожского озера и далее на восток вдоль всего его побережья. Благо, из-за чрезмерной дальности обстрела тяжёлой артиллерии большевиков царские полки располагались на изрядном, в трёх десятках вёрст, удалении от оборонительных позиций врага. Именно потому вогнать в сей промежуток германские части было легче лёгкого, причём без боевых столкновений с императорской армией.

Что и говорить, соблазн велик.

Виттельсбах, восхитившись точностью прогноза своих тайных визитёров, добросовестно доложил о предложениях петроградских властей в Берлин. Но своё слово, данное им Голицыну, сдержал. В самом конце сообщения он указал, что в случае заключения союза с большевиками войска русского государя, вне всяких сомнений, немедленно возобновят боевые действия против Германии. Причём не только на севере, в районе Петрограда, но и на всей протяжённости нынешних рубежей. Учитывая ничтожное количество дивизий, оставшихся в его распоряжении, сдержать напор императорской армии ему не представляется возможным.

Генерал-фельдмаршал не погрешил против истины. Если до переговоров с Голицыным в его распоряжении имелось более шестидесяти дивизий, включая восемь кавалерийских, то ныне оставалось всего двадцать – менее трети. Да и те по большей части были щедро разбросаны на оккупированных территориях, включая Украину. А одну совсем недавно переправили аж в Грузию. Иначе говоря, ни о каком серьёзном сопротивлении речи быть не могло.

Потому Виттельсбах с лёгким сердцем позволил себе заявить кайзеру, что лишь при условии возврата обратно всех солдат он обязуется оказать русским серьёзное сопротивление и удержать занимаемые рубежи. Попутно напомнил, что ещё в начале года оных дивизий у него имелось аж восемьдесят.

Зная о критическом положении немецких войск на Западе (очередное наступление, несмотря на поступавшие с востока свежие резервы, вновь захлебывалось), генерал-фельдмаршал прекрасно понимал: Берлин не в силах выделить и двух-трёх…

Продиктовав концовку текста, он направился в свой кабинет, достал из ящика стола помятую газету с фотографией распятого императора, долго смотрел на неё, а затем приложил руку к козырьку фуражки, отдавая честь усопшему.

Вторично Виттельсбах восхитился Голицыным, получив запрос из Берлина. Кайзер явно пришёл в восторг от щедрости петроградских властей, задав массу уточняющих вопросов. Среди них был самый главный. Возможно ли в случае принятия предложения большевиков и стягивания возле Петрограда имеющихся в распоряжении генерал-фельдмаршала сил, каким-то образом сдержать натиск русских хотя бы на неделю?

Стало понятно: не случись летней переброски войск, Вильгельм непременно пошёл бы на позорное соглашение с дикарями-каннибалами. На миг стало не по себе. Такого он от своего кайзера не ожидал.

Ответ главкома Восточным фронтом, подкреплённый для вящей убедительности подписью начальника штаба генерала Макса Гофмана, был по-военному краток и состоял всего из трёх фраз. Они гласили: «Удержаться сможем несколько часов. При самом благоприятном исходе – сутки. Далее – полный разгром».

Но и тогда кайзер не унялся, будучи не в силах окончательно распрощаться с заманчивой добычей. Следующая телеграмма гласила: «Не соглашайтесь, но и не отказывайтесь. Ваша главная задача – как можно дольше затягивать переговоры, при этом допустив утечку сведений о них в стан русского царя. Цель: сделать Регентский совет России более уступчивым в заключении мира или хотя бы временного перемирия с Германией».

Выполнить требования кайзера генерал-фельдмаршал попросту не успел. Произошло непредвиденное: в Петропавловской крепости от острого приступа грудной жабы[27] скончался не просто один из заложников, но сам Тихон.

Спешно вызванный к патриарху доктор Манухин, являвшийся лечащим врачом всех тамошних заключённых, прибыл слишком поздно. Ему оставалось лишь констатировать смерть. Сохранить новость в тайне не удалось – поздно спохватились и слухи распространились по городу мгновенно. Ещё до полудня эту новость оживлённо обсуждали во всём городе.

Причём сработало правило «испорченного телефона». Уверяли, будто патриарх умер не сам – «помогли» чекисты. Вывезя его втайне в свою резиденцию, они то ли забили его ночью до смерти, то ли после чудовищных пыток поставили к стенке.

И повторилось всё то же самое, что некогда в Верхнеуральске. Известие о гибели Тихона, как ранее, о смерти бывшей императрицы Александры Фёдоровны на мужнем гробе, стало своеобразным детонатором. Город в одночасье взорвался. Обезумевшее от голода население в полдень пошло напролом, невзирая на пули и штыки.

Терять им было нечего – так и так смерть в любом случае неминуема, либо от голода, либо от пули, и последняя представлялась не в пример гуманнее из-за её быстроты. Словом, гигантская разъяренная толпа устремилась на Гороховую, где располагалась главная штаб-квартира ВЧК. Вели их люди из Особого корпуса Слащёва. Нашлось у атакующих и оружие.

Охрана штаб-квартиры чекистов была поставлена на совесть. Разумеется, никаких русских – исключительно латыши, готовые выполнить любой приказ своих хозяев, каким бы бесчеловечным он ни был.

Но люди шли не побеждать – умирать. Об отступлении не было и мысли. Пусть стреляют – неважно. И даже будучи тяжело ранеными, они продолжали рваться вперед, не думая о себе и охваченные единственным всепоглощающим желанием – захватить с собой в могилу хотя бы одного врага. Это столь ясно было написано на их лицах, что дрогнула даже «преторианская гвардия» большевиков. Для прагматичных латышей такое было совершенно непонятным, а люди не любят загадок. Особенно таящих в себе смертельную опасность.

А уж когда восставшим удалось ворваться внутрь и они, добравшись до пыточных камер, увидели, что палачи учиняли с несчастными жертвами… Особенно жуткое впечатление производило некое помещение, где люди были подвешены за рёбра на крюках. Как скот на бойне. Причём некоторые оставались ещё живы.

Словом, толпу от расправы было не удержать. Да никто и не пытался. Впоследствии отряды добровольцев, наводившие порядок и убиравшие покойников, не смогли найти ни одного целого трупа из числа чекистов – всех, кто заблаговременно не успел скрыться, попросту порвали на мелкие клочки.

Так что тела главных палачей, прославившихся своей жестокостью – Вячеслава Александровича, Моисея Урицкого, Мартына Лациса, Иосифа Шейкмана-Стодолина и прочих найти не удалось. В числе прочих рядовых сотрудников погиб и Исаак Бабель, в ту пору также служивший в Петроградской ЧК.

Однако неутолённая жажда мести, обостряемая нестерпимым голодом, продолжала полыхать в людских сердцах и толпы повалили дальше, ведомые всё теми же людьми Слащёва. К тому времени к ним успели подключиться и савинковцы. Один из потоков хлынул к Таврическому дворцу, второй – в сторону Смольного. Это уже был не бескровный штурм Зимнего, но жертв оказалось мало.

Удивляться нечему – обычные служащие разбежались по домам, а остававшееся в городе большевистское руководство устремилось на Финляндский вокзал, надеясь успеть улизнуть в Гельсингфорс[28]. Следом за ними исчезли и оставленные для охраны зданий красногвардейцы вкупе с матросами.

На вокзале и разыгралось главная кровавая расправа. По загадочному стечению обстоятельств, почти все паровозы оказались отчего-то неисправными. Машинисты и кочегары тоже куда-то подевались. Словом, в Финляндию отправился лишь один состав со счастливчиками. Остальные, сидя в своих купе, ждали неведомо чего. И дождались…

Немногочисленную охрану в лице красных латышских стрелков смяли моментально. И тогда пришёл черёд пассажиров. Людей выдёргивали из вагонов и расправлялись с ними прямо на железнодорожных путях. Рвали всех, без разбора, не щадя ни детей, ни женщин. Кровь лилась ручьями.

Далее толпа разделилась: часть ринулась громить продовольственные склады, а наиболее решительные направились штурмовать казармы, а затем, не угомонившись, разбрелась по городу, вылавливая уцелевших.

Солдатам-красногвардейцам повезло больше. Успевшие переодеться в цивильное платье, благо, награбленного у обывателей барахла хватало, они в большинстве случаев оставались неопознанными. Зато морячков маскарад не спасал – узнавали издалека по специфической вихляющейся походке. И пощады им не давали.

Впрочем, их в городе оказалось на удивление мало. Дело в том, что постоянная стоянка кораблей находилась в Кронштадте и основная масса моряков находилась именно там, отнюдь не жаждая перебраться в Петроград. Зачем ехать в город, охваченный голодом, когда на военно-морской базе всего достаточно? Относительно конечно, но по сравнению с Питером – молочные реки с кисельными берегами.

Красногвардейские казармы успели опустеть, разочаровав мстителей, а те, что были заняты латышскими стрелками, восставший народ обходил стороной. Хватило одной неудачной попытки взять их. Ощетинившись штыками и пулемётами, «оплот пролетарской революции» не собирался отдавать свои жизни задёшево. Тем более с ними находилась и часть большевистского руководства из числа наиболее твердолобых.

Зато в остальном…

Пляска смерти, достойная кисти великого Гольбейна, длилась всю ночь. Лишь под утро город утих. А с восходом солнца в Петроград по спешно наведённым трём понтонным мостам вошла первая из царских дивизий. Честь стать комендантом освобождённого города император предоставил Дроздовскому. И звонкое пение труб вкупе с неумолчным мерным рокотом барабанного боя известило жителей, что пришло долгожданное время мира и порядка.

Уже к полудню солдаты патрулировали по всему городу, предотвращая попытки грабежей и нещадно расстреливая мародёров на месте. Но главное – отовсюду, где останавливались солдатские роты, неслись дивные ароматы горячей еды. Полевые кухни включились в работу сразу и приступили к раздаче пищи народу.

Глядя на измождённые от голода лица жителей, обычно хладнокровный и невозмутимый Михаил Гордеевич, сняв очки, принялся вытирать глаза носовым платком, сконфуженно жалуясь на усталость. А когда вытер, отдал распоряжение, чтобы командиры полков и батальонов обеспечили работу пунктов раздач на всю ночь, не прекращая до следующего вечера.

С латышскими стрелками, забаррикадировавшихся в казармах покончили в первый же день. Притом не просто жёстко, но жестоко. После увиденного щадить генерал никого не собирался. К тому же его настрой совпадал с последними рекомендациями Голицына, полученными ещё перед вступлением в город.

– Порой нужна запредельная жестокость, – открытым текстом сказал Виталий. – Для наглядности.

– Полагаете, иначе нельзя?

– Можно, но нецелесообразно. Будущие потенциальные революционеры должны воочию увидеть, что с ними учинят после новой попытки поднять мятеж. А эта чухонь – самый подходящий материал для показательной расправы.

– Помнится, Серафим Саровский, столь высоко ценимый покойным императором, говорил, что любовь выше закона, милость выше права, а прощение выше справедливости, – осторожно заметил случайно заглянувший в это время к ним Шавельский и вопросительно посмотрел на Голицына.

– По счастью, император Алексей – не Серафим Саровский, и для него жизнь одного своего солдата стоит больше, чем десятка тысяч латышей, – возразил Виталий и, повернувшись к Дроздовскому, невозмутимо подытожил: – Посему, Михаил Гордеевич, казармы – в плотное кольцо, через каждую сажень по пулемёту – на случай попыток прорваться, пушки на прямую наводку, и… Словом, не мне вас учить.

– Однако мы, хотя бы ради приличия, должны поначалу предложить им сдаться, – покосившись на местоблюстителя патриаршего престола, смущенно напомнил тот.

– Само собой, – невозмутимо согласился Голицын.

– Но безо всяких условий, чтоб руки у судей оставались развязанными. Только безоговорочная капитуляция. И времени на обдумывание дать пять минут, не больше. Далее…

– А если они всё-таки успеют сдаться? – вновь встрял Шавельский.

– Это вряд ли, – хмыкнул Виталий, хорошо зная подлинную причину их небывалой стойкости. – Но если вдруг, тогда, как водится, решать военно-полевому суду. «Особо отличившимся» – верёвку на шею. Остальным – каторжные работы лет на десять. Будут хорошо трудиться – государь амнистирует раньше.

– Вообще-то их распропагандировали в своё время большевики, посему вина на них лишь косвенная, – предпринял последнюю попытку местоблюститель.

– Не спорю. Но как вы считаете, игроку на ипподроме, поставившему не на ту лошадку, деньги вернут?

– То деньги, – вздохнул Шавельский.

– Принципиальной разницы не вижу, – отрезал Виталий. – Не следовало ставить на жокея в красном, – он смягчил тон и, повернувшись к генералу, добавил:

– Если претит душе – я понимаю, вы же не палач, – назначьте пулемётчиками и в артбатареи добровольцев. Думаю, таковых найдётся предостаточно.

– А как быть с Петропавловской крепостью? Там же заложники.

– Вам остального города за глаза. Крепость оставим за Слащёвым с приданием ему, согласно плана, пехотного полка для отвлекающего штурма. Хотя тут, отец Георгий, я с вами соглашусь. С Петропавловкой лучше всего покончить миром, иначе праздник окажется омрачённым.

Инструкции Голицына Дроздовский выполнил в точности. Выждав ровно пять минут после предложения о сдаче и получив отказ, он махнул рукой артиллеристам-добровольцам, давая понять, что можно приступать к обстрелу. Пророчество светлейшего князя сбылось на все сто – желающих вызвалось больше чем достаточно, пришлось отбирать.

В числе прочих право командовать одной из батарей выпросил у генерала наполовину седой, невзирая на свои двадцать три года, штабс-капитан. У него, как и у остальных, был особый счёт к латышам. Два брата-юнкера из Алексеевского артиллерийского, поверивших честному слову большевиков и сдавшихся. А затем расстрелянных.

О них штабс-капитан узнал, когда в составе одного из дроздовских полков вошёл в Москву. А сутками позже ему рассказали о гибели двенадцатилетней сестры, которую… Нет, латыши её не убили – отпустили, натешившись, и умерла она сама спустя три дня. Но уж лучше бы сразу к стенке.

Тогда-то и побелела его голова.

И вскоре раздался его хрипловатый голос, наполненный безумной яростью и в то же время дьявольским весельем от предвкушения долгожданной мести:

– По чухонскому оплоту большевизма – огонь!..

Белый флаг, наспех состряпанный из простыни, показался из окна спустя пять минут. Но провисел недолго – очередной снаряд угодил именно в него. А какому-то фельдфебелю, обратившему на полотнище внимание и решившему доложить об увиденном капитану, тот яростно ответил:

– А я его не видел! И впредь с подобными пустяками попрошу ко мне не обращаться!

Фельдфебель вздрогнул, уставившись на его обветренные, потрескавшиеся губы, на стекающую с них на подбородок кровь, и в страхе отшатнулся.

– Дык про флаг я так, сдуру ляпнул, господин штабс-капитан, – смущённо пробормотал он. – Помстилось мне, не иначе, – и вновь метнулся к своей шестидюймовке.

А штабс-капитан продолжал командовать батареей и после каждого залпа, мстительно улыбаясь, еле слышно шептал:

– За Машу. За «крокодилов»[29]. За Машу. За «крокодилов».

Поняв, что пощады ждать нечего, спустя полчаса «чухонский оплот большевизма» пошёл в атаку. Больших надежд не питали, но авось кому-нибудь да повезёт прорваться. Однако густо расставленные пулемётные расчёты тоже имели особый счёт.

Не повезло никому…

А вот с Петропавловкой оказалось гораздо хуже, хотя Голицын отыскал отменных переговорщиков, для того, чтобы попытаться разрешить дело миром.

Для этого он, едва поступило сообщение о начавшемся мятеже, заглянул в «Клуб философов», как Виталий про себя окрестил комнату, где председатели делегаций были вновь погружены в очередной диспут. На сей раз он касался исключительно важного вопроса: что является насильственным присоединением захваченных во время гражданской войны территорий, а что – их освобождением. Послушав минут пять и восхитившись глубиной доводов одного и остроумием другого, он, не без легкого сожаления, встрял в разговор.

– Мне жаль прерывать вас на самом интересном месте, но придется, – с улыбкой сказал он мгновенно насторожившемуся Радеку, за спиной которого находились еще несколько членов делегации. Эдакая группа поддержки. – Обстоятельства резко изменились. В городе вспыхнул народный мятеж, а потому переговоры придётся прервать. Я уже вызвал конвой.

– Но вы не имеете права нас арестовывать! – придя в себя от столь неожиданного сообщения, завопил какой-то седоватый господин.

Спустя пару секунд к нему присоединились остальные, засыпая Виталия разнообразными примерами из времён древнего Рима и Греции, и поучая, как следует вести себя с парламентёрами, коими они по сути являются.

На сей раз даже помалкивавший Виленкин смотрел на Голицына с лёгким укором. Мол, и впрямь так не поступают.

Голицын молчал, дожидаясь, пока спадет первоначальное возмущение, а затем с легкой ленцой в голосе негромко произнёс:

– Вы меня не поняли, господа. Конвой предназначен для вашего сопровождения обратно. В городе он вас отпустит на все четыре стороны, притом с преогромным удовольствием. Посему об аресте не может быть и речи. Его, чтоб вы знали, – он сделал многозначительную паузу и продолжил: – заслужить надо.

И вышел. А спустя всего полчаса к нему не вошёл – ворвался перепуганный Радек, сопровождаемый улыбающимся Виленкиным, и прямо с порога выпалил:

– Вы не договорили, ваша светлость. Мы готовы к нашему… аресту. Чем мы можем его заслужить?

«Ишь ты, даже титул мой припомнил, – усмехнулся Голицын. – Значит, окончательно созрел». А вслух не произнес – как топором отрубил:

– Петропавловка. Освобождение заложников. Срок – сутки.

Радек задумался и неуверенно протянул:

– То есть вы доставите нас туда. Я правильно понял? – и в глазах его что-то промелькнуло. Так, на миг, но Виталию хватило.

– Только не вздумайте считать, господин хороший, что укрывшись за надёжными стенами крепости, вы окажетесь в безопасности более чем на сутки. Помните, в случае отказа сдаться мы, не взирая ни на что, начнём штурм. Людей терять понапрасну генерал Слащёв не намерен, так что поначалу последует артобстрел. И я сомневаюсь, что вы и прочие представители делегации уцелеете в этой каше из обломков стен и останков погибших. Снаряд, он, знаете ли, не выбирает, кто бандит-уголовник, а кто – идейный борец за счастье всего угнетённого человечества. Для него, впрочем, как и для меня, разницы нет. Так что будьте уверены, все поляжете, дружненько.

Тем же вечером делегаты были доставлены к берегу Невы и отвезены на лодках к Комендантской пристани. В особой папочке, адресованной коменданту крепости, которую уныло прижимал к груди Радек, был белый лист. На нём Слащёв аккуратным, почти каллиграфическим почерком, начертал короткий ультиматум. Текст он бесцеремонно позаимствовал у Суворова, некогда отправившего точно такой же туркам перед штурмом Измаила: «24 часа – воля, первый выстрел – неволя, штурм – смерть».

Это был своего рода кнут. Пряник таился в другом тексте. Дело в том, что Виталий исхитрился наспех составить фиктивный договор между ВЦИК, который, якобы, представил соответствующие полномочия делегации в лице Радека и прочих, и Регентским советом. Согласно ему в обмен на заложников, охране равно как и гарнизону крепости, предоставлялась свобода и беспрепятственный пропуск в любую из стран на их усмотрение, включая нейтральную Швецию.

Казалось бы всё должно пройти без сучка и задоринки – не самоубийцы же они. Но надежды Голицына поугасли, когда поутру из Невских ворот крепости вышли пятеро латышей. Один, в середине, высоко держал перед собой красный флаг, а остальные подталкивали штыками винтовок Карла Радека и ещё четырёх человек из его делегации. Вид у них был плачевный. Но хуже всего выглядел человек в рясе. Разутый, он и вовсе еле плёлся, бесцеремонно подгоняемый конвоирами.

Стало понятно – попытка уговорить латышей не удалась.

– Увы, Яков Александрович, мы сделали с вами всё, что от нас зависело, но этого не хватило, – грустно заметил подавленный Голицын. – К сожалению, как говорили древние, финита ля комедия.

Но Слащёв был явно иного мнения. Напряженно всматриваясь куда-то влево, он бесстрастно возразил:

– А мне кажется, что для нас с вами всё только начинается. И далеко не комедия. Скорее уж…

Не договорив, он протянул руку, указывая Виталию на неспешно приближающийся к Петропавловской крепости со стороны Васильевского острова эсминец, на мачте которого гордо развевался красный флаг. Следом за ним был отчётливо виден ещё один, а вдали показался третий.

– Сколько же их?! – вырвалось у Голицына.

– Я полагаю не менее пяти, – невозмутимо предположил генерал «Яша». – А может и все десять.

Меж тем носовые орудия идущего первым «Забияки» недвусмысленно повернулись в их сторону. Бежать смысла не имело, поскольку ближайшее укрытие располагалось метрах в ста, всё равно не успеть.

– Жаль, – задумчиво произнес Слащёв.

Вторую фразу он произнести не успел…

Глава 20

Щастный

Ещё задолго до вспыхнувшего восстания, когда составили предварительный план взятия Петропавловской крепости, Яков Александрович не церемонясь, назвал его чепухой на постном масле. И филькиной грамотой. Мол, лишь людей без толку положим, а заложников всё равно успеют расстрелять.

– Я понимаю, что мои люди в отвлекающей атаке на Комендантскую пристань участвовать не станут и Невские ворота штурмовать тоже не им. Но у латышей на всех пулемётов хватит. В том числе и на моих орлов, которые станут переправляться со стороны Кронверкского пролива. Отборный народ и весь без толку поляжет. Жалко, – и он вопрошающе посмотрел на Голицына.

– А предварительный артобстрел? – растерянно спросил он.

Яковы Александрович иронично хмыкнул.

– Я тут на днях одного генерала от кавалерии отыскал. Некто Владимир Николаевич Никитин. В недавнем прошлом чуть ли не самый последний комендант оной крепости. Знает её лучше чем «Отче наш». Словом, имел возможность детально проконсультироваться. Вывод напрашивается неутешительный: проку с нашего артобстрела никакого. Как ни гвозди, а не меньше половины уцелеют. У внешних стен, да будет вам известно, толщина более одиннадцати аршин, да у внутренних без малого три[30]. Отсидятся, после чего и накроют штурмующих. Благо, те не в чистом поле – в лодках сидеть будут, за бугорками с кочками не спрятаться. Для пулемётчиков раздолье. Ну и далее, внутри самой крепости, тоже повозиться придётся немало. За то время, что штурм продлится, оных заложников можно не по одному разу расстрелять. Вот так-с, – и Слащёв развёл руками.

– А делать-то что?

– Сами ведаете, латыши – народ упёртый, с ними иначе надо. Деморализовать бы их как-то.

– Так ведь мы им вначале жизнь пообещаем. Жизнь и свободу. Может, вообще обойдётся без штурма.

– Может, – согласился Слащёв. – Однако древняя мудрость гласит: надейся на лучшее, а готовься к худшему. Они могут нам не поверить. Даже скорее всего. Помнят, поди, как они сами юнкерам в Москве такое же сулили, после чего… А человеку свойственно судить по себе. К тому же и слухи про их распятие, наверное, тоже не забыли, которые мои ребятки по Москве запустили…

– Есть соображения?

Яков Александрович виновато вздохнул.

– Если бы.

Голицын призадумался.

– А если они услышат предложения о жизни и свободе от своих, от большевистского руководства?

– Куда ни шло. Тогда шансов и впрямь побольше. Но ненамного. В идеале к ним бы пяток кораблей подпустить, чтоб окончательно поняли – крышка им, поскольку и балтийцы на нашу сторону перешли.

– Это уже из разряда чудес, – хмыкнул Виталий.

– И я о том же, – невозмутимо подтвердил Слащев.

– А они, увы, не по моему ведомству, – и как-то искоса посмотрел на Голицына.

Но вслух не произнёс ни слова. Впрочем, и без того было понятно, от кого он их ждёт.

Голицын вздохнул. И этот туда же. Нет уж, выкручивайся сам. Хотя обнадёжить стоит, вон как глядит. Авось поприбавится уверенности. А от него и прочие заразятся ею. И он пообещал, хотя в туманной форме:

– Ладно, попробую поколдовать на досуге, – но «честно» оговорился, взяв в качестве примера маленького пажа в киносказке про Золушку. – Однако обещать ничего не берусь. Я ж не волшебник, а только учусь.

Как ни чудно, но Слащёв, понимающе кивнув, мгновенно повеселел. На том разговор и кончился.

А Голицын всерьёз задумался о флоте. Корабли со своими могучими орудиями в перспективе и впрямь представляли немалую угрозу для штурмующих. С очумевших от кокаина моряков станется шарахнуть прямой наводкой по городу, когда начнётся баталия. Да, офицеров на них – кот наплакал, но унтеров, в том числе и баталеров, вполне хватит. То есть зарядить и пульнуть могут запросто и не раз. А выцеливать ничего не надо – лупи по площадям и шабаш.

Посему озаботился разыскать нескольких моряков-черноморцев, перед которыми поставили задачу проникнуть в Кронштадт. Соответствующие легенды были разработаны со всей тщательностью. Им и предстояло распространить на кораблях агитлистовки, в которых красочно описывалось, что ныне светит балтийским братишкам в случае продолжения сопротивления, кое бессмысленно ибо… Далее шло подробное описание ситуации в стране. После чего предлагалось сложить оружие и явиться с повинной в указанные сроки.

Причем основной акцент был сделан не на самих морячков, но на их родню. Мол, разумеется, государь в отместку не собирается карать их жен и детей, равно как родителей, братьев и сестер. В отличие от злобных большевиков, царь такими гнусностями не занимается.

Но в те местности, где проживают их матери, отцы и прочие родственники, власти намерены отправить соответствующие извещения. И в них во всех подробностях расскажут, как матросы корабля, где служит их муж, сын или брат, выкалывали глаза офицерам и вырезали на их плечах кровавые звезды. Как расстреливали их и сталкивали еще живых в прорубь. Как мародёрничали, обчищая карманы покойников и безжалостно отрубали пальцы, если не удавалось снять с них кольца и перстни.

А в связи с тем, что основательного расследования царские власти ныне провести не в силах, виновниками в злодеяниях будут названы не только вожаки, но вся команда. Так и отпишут на родину. Дескать, есть основания считать, будто они тоже принимали участие в оных расправах.

И получится, что не взирая на разную степень вины, на всех них будет наложен одинаковый ярлык: убийца, изверг и палач. А вдобавок христопродавец и предатель русского народа, ибо своими действиями поддерживал партию большевиков, коя является тайной союзницей окаянной немчуры.

С таким клеймом дорога домой им будет отрезана. А уж как дальше жить родне с такими ярлыками, как им смотреть в глаза односельчанам, пусть думают сами.

Но царь справедлив и не пойдет на такое, если покаявшиеся предстанут перед его судом и выяснится: виновны они лишь в том, что по своему малодушию не воспрепятствовали творившемуся. Опять-таки вовремя осознали. А если вдобавок выдадут главных смутьянов, дабы следственная комиссия внесла окончательную ясность, кто же творил расправу над офицерами, то согласно государеву указу таковым и вовсе полагается полная амнистия.

Голицын не считал, что все немедленно кинутся с повинной. Но многие задумаются – уже кое-что. А некоторые станут колебаться – совсем хорошо. Найдутся и такие, кто ударится в панику и впрямь сбегут с корабля – ещё лучше. Поскольку прочие станут помышлять о том же.

И когда придет время их непосредственного участия в обороне города (неизвестно, как повернется ситуация), как знать, как знать. Очень может статься, что эти усомнившиеся не дадут самым буйным головушкам, которым нечего терять, накрыть Петроград залпами могучих 12-тидюймовых корабельных орудий.

И все-таки душа у Виталия оставалась неспокойна. Следовало предпринять что-то ещё, повесомее. И тут сама судьба решила прийти на помощь – за окном показалась смутно знакомая фигура, идущая куда-то с котелком. Может, память и не сработала бы, но судьба и здесь расстаралась – морская форма мгновенно освежила его воспоминания и Виталий понял, что надо делать.

Вскоре к капитану первого ранга Алексею Михайловичу Щастному, назначенному после спасения кораблей флота от немцев начальником морских сил Балтийского моря (сокращённо нарморси) прибыл некий моряк-краснофлотец. Якобы жена капитана, Антонина Николаевна, попросила передать мужу необходимые для его больных почек лекарства.

Обмана не было. В корзинке действительно находились лекарства и их на самом деле передала супруга. А ещё конверт. Причем незапечатанный. Вдруг кто-то из комиссаров или чекистов проявил бдительность и велит показать, что в нем. Но даже если бы такое случилось, ничего подозрительного обнаружить им бы не удалось. Обычное письмо от Антонины Николаевны с ворохом бытовых подробностей и рассказом об успехах его детей. А в качестве доказательства несколько листов с наивными бесхитростными рисунками пятилетней дочки Галины и трехлетнего сына Лёвушки.

Но самым неожиданным оказалась для Алексея Михайловича не эта нежданная весточка от супруги, а личность морячка. Именно его, своего верного вестового Алексея Панина, он в своё время отправил к императору с предупреждением о намерении большевиков отправить через шлюзы Мариинской системы дивизион миноносцев в район Волги.

– Времени мало, ваше высокоблагородие, – предупредил Панин и торопливо рассказал Щастному, что делать с детскими рисунками, дабы прочесть на оборотной стороне письмо императора. – Ответа я лучше в коридорчике подожду, чтоб подозрений не вызвать. А ежели согласие на императорскую просьбу дадите, будьте покойны – семья ваша, коя в заложниках у большевичков, не пострадает. Мы их успели тайно на другую квартиру переправить. Да ещё двух человечков к ним приставили. Ежели что, в обиду не дадут.

В послании Алексея II контр-адмиралу Щастному изъявлялась высочайшая монаршая благодарность за своевременное предупреждение о намерениях большевиков по переправке дивизиона миноносцев на Волгу. Но куда горячее Алексей благодарил за спасение Балтийского флота от немцев, за что Алексей Михайлович награждался орденом святого Георгия четвёртой степени с присвоением ему звания контр-адмирала.

Получалось, император, придал спасению кораблей гораздо больше значения, нежели предупреждению. И это несмотря на тот факт, что ныне флот находился в руках большевиков и мог сыграть весьма негативную роль во время штурма Петрограда. Отсюда Щастный сделал твёрдый вывод: государь является истинным патриотом. Да и его Регентский совет, вне всякого сомнения приложивший руку к тексту, тоже состоит из достойных людей, уже сейчас заглядывающий далеко в будущее.

Ниже излагалось самое важное: просьба царя всячески воспрепятствовать возможной отправке кораблей из Кронштадта в Петроград, буде таковой приказ последует. Более того, предлагался наиболее надёжный и в то же время относительно безопасный для самого Щастного способ.

Ознакомившись с ним, Алексей Михайлович удивлённо присвистнул. Неведомый советник юного царя явно знал все подробности его карьеры, ибо план предусматривал то, что Щастный являлся отличным специалистом по связи, несколько лет преподававшим радиотелеграфное дело в Минном офицерском классе. Был принят во внимание и его послужной список – большая половина его должностей действительно так или иначе, вплоть до командования эскадренным миноносцем «Пограничник», была связана с минным делом.

Спустя час, вызвав посланца, Щастный передал с ним незамысловатый набор продуктов и ответное письмо жене. А устно – ответ на царскую просьбу. «Рад служить своему государю! Благодарю за награду и сделаю всё, что в моих силах».

Через двое суток Алексею Михайловичу принесли телефонограмму от якобы петроградских властей. В ней говорилось, что в последнее время произошла подозрительная активизация немецких войск. Мало того, есть сведения, что немецкая эскадра, находящаяся в Гельсингфорсе, собирается в поход, направившись на восток. По всей видимости, кайзер вступил в предательский сговор с русским императором и вознамерился поддержать готовящийся штурм Петрограда огнем морских дальнобойных орудий. Следует обезопасить город.

Щастный не был удивлён. Ещё бы! Долго рассказывать, но он сам устроил так, чтобы она поступила. И в Финский залив спешно вышли сразу четыре минных заградителя, за считанные дни устроив огромное по размерам минное поле на подступах к цитадели революции.

Причём весьма вовремя. В военном руководстве большевиков тоже понимали значение флотской поддержки. Именно потому сразу после смерти патриарха, в Кронштадт пришла срочная телефонограмма из Смольного. В ней содержался приказ немедленно выдвинуться к Петрограду. Линейным кораблям надлежало оставаться на рейде, не заходя в город (осадка не позволяла), крейсерам встать у Стрельни и Красного села, а миноносцам и эсминцам зайти в устье Невы. Задача: высадить десанты из числа наиболее сознательных революционных матросов подле Васильевского острова и занять плацдармы между устьями Фонтанки и Мойки.

Такое могло стать отнюдь не простой соломинкой, коя способна переломить хребет верблюда лишь в пословице. Многотысячный десант вкупе с могучими орудиями скорее можно было назвать увесистой оглоблей.

Однако куда-то запропал капитан-лейтенант Настасьин, который отвечал за хранение карт минных полей и отмеченных на них безопасных проходов, в том числе и к Петрограду. Куда делся – поди пойми. Спешно организованные поиски результата не дали. Знал о том, где скрывается офицер, только Щастный, но его спросить никто не догадался.

Оставалось единственное – выслать в Финский залив тральщики для разминирования. С ними тоже оказалось не всё ладно. В основном все они были оставлены в Гельсингфорсе, либо во льдах у острова Ханко. Словом, в наличии имелись лишь «Запал», «Клюз» и «Ударник». Да и в тех изрядная нехватка личного состава.

Вдобавок поле было поставлено с удвоенным количеством мин. Пришлось затратить целых два дня, чтобы проделать безопасный фарватер между смертоносными рогатыми чудовищами. Но к тому времени, судя по поступаемым в штаб Балтийского флота истошным телефонограммам, предпринимать что-либо было поздно – впору задуматься о себе.

Тут-то и сказалось содержание листовок-агиток. Подавляющее большинство моряков в зверствах и убийствах офицеров непосредственного участия не принимало. В революционных событиях тоже – вожаки в основном давно пребывали в Петрограде, вовсю пользуясь плодами своего «героизма». Словом, народ призадумался всерьёз.

Вдобавок новоиспечённый контр-адмирал решил «перевыполнить» поставленную императором задачу. Искренне верящий в бога, он отлично знал, кто именно ныне находится в Петропавловской крепости. Равно как и то, какое значение придают им большевики, не поскупившиеся выставить для их охраны батальон латышских стрелков. А ещё он помнил о незавидной участи предыдущих заложников.

Справедливо рассудив, что видимая поддержка императорских войск балтийцами должна как минимум изрядно подорвать боевой дух латышей, он приказал собрать личный состав первого и третьего дивизиона эсминцев, свободных от вахт, и обратился к ним с проникновенной речью.

Да, риск был, и немалый. Алексей Михайлович мог надеяться лишь на свой личный авторитет, выросший за последние месяцы благодаря успешному ледовому переходу. Хватит ли его? Кто знает. Ну да бог не выдаст, свинья не съест. Однова живем. Всё равно когда-то помирать придется, и неважно как. Куда важнее, за что.

И он, напомнив для начала морякам о перенесённых недавно совместных трудностях и невзгодах, которые были успешно преодолены ими, перешёл к главному. Говорил чётко и кратко, обрисовав ситуацию в Петрограде. После чего заявил, что теперь их будущая судьба в собственных руках. Есть возможность уже ныне отчасти загладить свои прежние вины. И напомнил, что в Петропавловской крепости в ожидании своей участи томятся не какие-то там угнетатели, но божьи люди, включая самого патриарха, которые непременно окажутся расстрелянными, если…

…Слащёв не произнес второй фразы, поскольку впервые на памяти Голицына утратил присущую ему невозмутимость. Было с чего. Миновавший Заячий остров, на котором располагалась Петропавловка, «Забияка» внезапно, совершая загадочный маневр, повернул к Иоанновскому равелину, миновал его и остановился поблизости от моста, не входя в Кронверкский пролив. Следующие за ним пять эсминцев – «Автроил», «Лейтенант Ильин», «Азард», «Константин» и «Владимир» отдали швартовы со стороны Невы. «Гавриил», шедший в арьергарде, окончательно замкнул полукольцо вокруг крепости, встав напротив Алексеевского равелина.

Едва последний корабль остановился, как с его палубы взлетела зелёная ракета. Повинуясь условному сигналу, на всех семи эсминцах с мачт поползли вниз красные флаги. А буквально через пару минут над каждым кораблём гордо взвились Андреевские стяги.

Едва произошла эта метаморфоза, как в следующую минуту жерла орудий, до того угрожающе устремленные в сторону набережных Петроградского и Адмиралтейских островов, принялись медленно поворачиваться в сторону крепости.

Всё происходило в полном безмолвии. Солдаты еще не прониклись пониманием того, что смертельная опасность для них миновала. И вдруг кто-то негромко, словно опасаясь спугнуть произошедшее на их глазах, тоненько, совсем по детски, с жалобными интонациями пискнул: «Ура?» А уже в следующее мгновение тишину разорвал истошный многотысячный ликующий рев, вырвавшийся из тысяч глоток. В воздух там и тут полетели шапки, а кое-кто от избытка чувств и вовсе принялся палить в воздух.

Яков Александрович был куда более сдержан. Но и он, нарочито медленно сняв с себя фуражку и достав из кармана платок, принялся вытирать пот со лба. После чего, повернувшись к Голицыну, деликатно заметил:

– Волшебство, светлейший князь, у вас получилось весьма эффектное. Пожалуй даже чересчур. Аж меня пробрало. Вы уж, голубчик, будьте любезны на будущее предупреждать, когда вновь нечто эдакое наколдуете, а то ведь так и до инфаркта недалеко…

Голицын открыл было рот, дабы пояснить, что он здесь абсолютно ни при чём. Благодарить надлежит лишь контр-адмирала Щастного, который по всей видимости организовал это. Однако едва начал говорить, как понял: Яков Александрович ему всё равно не поверит. И Виталий махнул рукой, оборвав себя на середине. Пусть Слащёв думает, что хочет. В конце концов лавровый венок от будущего вице-адмирала всё равно никуда не уйдёт, равно как и очередной георгиевский крест.

…Расчёт Щастного оказался точным. Не такие уж и могучими орудиями были оснащены эсминцы. Обычные четырёхдюймовки, то бишь калибром 102-мм. И не столь много их имелось на каждом из кораблей. Но наглядная демонстрация того, на чьей стороне ныне Балтийский флот, ввергла латышей в шок.

Деморализованные происходящим, они, вознамерившиеся поначалу содрать для себя как можно больше, вмиг подрезали свои требования. Не до жиру, быть бы живу. И вскоре стрелки, согласившись с предложенными им условиями, принялись выводить узников из тесных камер Трубецкого бастиона.

Глава 21

Даже Керенский может пригодиться

Государь вступил в Питер спустя трое суток. Наверное, никогда толпа столь восторженно не встречала царскую процессию.

Увы, это был праздник «со слезами на глазах», в том числе и для царской семьи, ибо далеко не все дожили до этого светлого дня. Погибли в результате красного террора Вырубова, не дотянул до торжества монархии и Николай Николаевич Марков-второй, организовавший, пусть и с «помощью» Дзержинского[31], выезд группы офицеров и генералов для спасения бывшего императора и его семьи.

А впереди наряду с радостными мероприятиями ждало и траурное: торжественное захоронение и отпевание останков одиннадцати Романовых, включая великих князей и трех Константиновичей.

Имелась опаска у Виттельсбаха, что, воодушевлённая взятием Северной Пальмиры, армия ринется дальше, немедленно атакуя его дивизии. Если бы он знал, что происходит в Регентском совете, встревожился бы куда сильнее. На сей раз бывшие великие князья выступали единым фронтом, включая обычно тихих Андрея Николаевича и Петра Владимировича.

О причине столь яростного всплеска патриотизма Голицын догадывался: происки французского и английского послов, чьи войска сейчас, в кои веки проливая не русскую, но свою собственную кровь, отчаянно дрались на Марне. А может, не только происки, но и… деньги. Имелись сведения, что завелись они откуда-то у Кирилла Владимировича. Да и у «черногорочки», то бишь жены Петра Николаевича, тоже.

На их сторону встала и его главная и доселе верная союзница – вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Оказывается, немцев она ненавидела люто. Сказывалась датская кровь и давняя обида за отобранные Германией у её родины территории. А под её влиянием за спешное наступление ратовали и внучки, Ольга с Татьяной. Не говоря уже о Татищеве, Долгоруком и Коковцеве.

Вдобавок истерично завизжала пресса. Дескать, после грандиозных побед на внутренних фронтах давно пора обратить взор на внешний, а окраины, где затаились недобитки, могут и подождать.

Разумеется, чуть ли не в каждом предложении звучали слова «честь», «обязательства», «святой союзнический долг» и прочие. А наряду с ними – недвусмысленные намёки на возмутительное промедление, граничащее с трусостью и откровенным предательством. Наиболее нахальные даже называли фамилии главных виновников и указывали конкретные суммы, полученные ими от кайзера.

Однако на дворе стоял уже не шестнадцатый и тем паче не семнадцатый год. Едва кое-кто из особо рьяных писак перешёл к прямым обвинениям, Солоневич, назначенный председателем Комитета по цензуре, сделал звонок Герарди. На следующий день самые наглые оппозиционные газеты оказались закрытыми, а их редактора вместе с наиболее горластыми авторами – в Крестах.

Там им первым делом предложили предъявить доказательства изложенных в их статьях конкретных фактов, посулив в таком случае принести публичные извинения. Те в ответ испуганно прятали глаза, что-то жалобно блеяли в свое оправдание, но предоставить ничего не могли.

А коль таковые отсутствуют…

Увы для арестованных, но срока за клевету, в общем-то небольшие, ещё в Оренбурге императорским указом были сильно увеличены. Нет, не для прессы – вообще. Цель, как говорилось в преамбуле, самая благая – оградить добропорядочных людей от всякого рода злопыхателей.

Плюс военное положение, во время которого подразумевалось двойное увеличение любого наказания. Звучало логично: всякий, совершающий преступление, невольно играет на руку внешним врагам государства, следовательно, пускай и косвенно, совершает государственную измену.

Словом, авторы, схлопотавшие в конечном итоге год-два, могли считать себя счастливчиками. Прочим же журналистам вполне хватило оных наглядных примеров, дабы умолкнуть. Тем более, вместе с авторами в соседних камерах до суда разместили редакторов. Для острастки, чтоб наперёд требовали от своих корреспондентов подтверждения указанных в их статьях фактов. Эти в подавляющем большинстве отделались куда легче, оказавшись приговорёнными к условным срокам.

Ни один из послов на личную аудиенцию к императору не напрашивался. Бьюкенен, памятуя предупреждение Голицына, и сам не лез на глаза государю, и французам отсоветовал. Правда, чуть погодя всё равно пришлось. Король Георг очевидно решил, что раз он предоставил кредит (загруженное золото находилось на пути во Владивосток и в Романов-на Мурмане), значит, за кровь и смерть кузена расплатился сполна. Словом, набравшись наглости, он направил Алексею телеграмму. Благо, повод имелся – взятие Петрограда.

Помимо поздравлений он самым нахальным образом написал в ней: «Позвольте мне не как союзнику, но как вашему дяде, чувствующему огромную ответственность за дальнейшую судьбу Вас и Вашей семьи, настойчиво рекомендовать немедленно приступить к продолжению выполнения своего союзнического долга. Полагаю, своими решительными действиями Вы сможете на деле доказать всем сомневающимся, что трон занял достойный преемник своего отца, невзирая на молодость, знающий о том, что такое честь и верность своему слову и своим обязательствам».

Виталию, присутствовавшему на встрече императора с английским дипломатом, отчего-то вспомнился эпизод из гайдаевской киноленты.

«Так что передать мой король?»

Помнится, в комедии «Иван Васильевич меняет профессию» шведский посол Кемскую волость требовал. Скромно. Но англичане в разы наглее шведов. Им объявление об открытии военных действий подавай. Завтра же. В крайнем случае – послезавтра.

«Эх, жаль ордена у англичанина нет – спереть нечего, – мелькнуло в голове Виталия, но тут же на ум пришло успокоительное. – Впрочем, я уже спер. И в сотни раз дороже, князь Милославский отдыхает».

На душе полегчало. и он вспомнил об условном сигнале императору. О нем он условился с Алексеем заранее.

«Если подмигну, а потом изображу нечто, это тебе знак: постарайся повторить».

Как мог, скроил «рожу бульдожью». Юный царь пусть и с опозданием на пяток секунд, но вспомнил инструкцию и, спохватившись, продемонстрировал Бьюкенену похожую. Вышло неплохо. Да что там, судя по тому, как отшатнулся дипломат, просто отлично.

«Не иначе вспомнил, по чьей вине погиб его отец», – логично рассудил англичанин и, торопливо уверив, что явится за ответом позднее, спешно ретировался.

– И что мне с этим делать? – позже уныло спросил Алексей у Голицына, демонстрируя текст телеграммы.

Тот тяжело вздохнул. Вообще-то Виталий рассчитывал на иное: к середине лета немецкое наступление во Франции должно было остановиться. Однако по здравому размышлению понял свою ошибку. Сам же и виноват, поспособствовав тому, что Людендорф получил несколько десятков свежих отдохнувших дивизий. Они-то ныне и вгрызались в союзников.

Кроме того в Берлине учли новую расстановку сил, в том числе и в России, приняв во внимание твёрдое заверение Виттельсбаха, будто русские в этом году не начнут боевых действий. Следовательно некоторый люфт во времени у них имелся и следовало использовать его по максимуму.

Отсюда возник и новый стратегический план: срочно любой ценой, не считаясь с потерями, додавить французов (англичанишки не в счет, их корпус в сравнении с силами лягушатников пустяк, лёгкая заноза), а уж потом поворачиваться на восток. Да и то не для наступления – и без того нахапали будь здоров, но лишь для демонстрации своей мощи.

Тогда, глядишь, и мир можно заключать. Пускай без особых приобретений, но зато и без потерь. Словом, приемлемый.

Поняв в чём его промашка, Голицын расстраивался недолго. Вместо того попытался проанализировать, насколько велик его просчёт и не совершил ли он непоправимой ошибки, заключив тайный договор с Виттельсбахом.

Прикинув, он пришёл к выводу, что ничего страшного не произошло. В любом случае Германии не вытянуть – страна на пределе. Те несколько десятков свежих дивизий, которые перекочевали, благодаря Голицыну с Восточного фронта на Западный – всего лишь второе дыхание. Кто сказал, что оно долго длится?

Тем более у французов имелся хороший резерв – американская армия. Да, она в подмётки не годится тем же лягушатникам, не говоря про немцев, но если вывернуть наизнанку знаменитый суворовский принцип и действовать не умением, а числом, всё равно неплохо. А выжившие со временем более-менее научаться воевать.

Следовательно, задуманное Голицыным надлежало оставить в силе и стратегия России должна оставаться прежней – одни обещания и никакой реальной помощи.

– А вы слышали слова господ генералов?

Юный царь фыркнул.

– Они просто боятся.

– Вы это решили сами или повторяете сейчас мнение кое-кого из Регентского совета? Только честно.

Отвечать честно императору явно не хотелось, и он попытался уклониться:

– А отчего моё мнение должно непременно совпадать с генеральским?

– Мнение – не должно, – кивнул Виталий. – Имеете право на любое. Но при принятии решения в первую очередь надлежит прислушиваться к суждениям знатоков-специалистов. Согласитесь, когда речь идёт об экономике, глупо внимать не экономистам, а, скажем, врачам. Инфляцию могут погасить финансисты, но никак не священники. Так и здесь. При обсуждении военных дел надлежит игнорировать всех, кто не в форме, – мягко пояснил он. – Между прочим, в этом вопросе все генералы заодно, а такое, поверьте, не часто случается.

– А Кирилл Владимирович? И Александр Михайлович с Петром Николаевичем? Они тоже генералы.

– Я имел в виду настоящих, боевых. А Кирилл Владимирович… – Голицын, не договорив, презрительно фыркнул.

– Но у нас обязательства перед Англией и Францией. Слово надлежит держать.

– Согласен, но…

Виталий потёр переносицу, прикидывая, как подоходчивее пояснить, что на самом деле именно Англия, хотя и числится союзником России, по сути является её злейшим врагом. И давно, лет эдак полтораста, не меньше.

А САСШ – потенциальный злейший враг, сулящий в перспективе превратиться в огромную и безжалостную змеюку, договориться с которой никогда не получится. Можно подружиться со львом, с тигром, даже с медведем, но злобную рептилию приручить не выйдет. Стыд, совесть, жалость и сострадание пресмыкающемуся чужды изначально – иначе думает, иначе мозги устроены.

Однако, подумав, решил зайти с другой стороны.

– Во-первых, от своих союзнических обязательств Россия, в отличие от большевиков, никогда не отказывалась, – примирительно заметил он, выгадывая время.

– Но и выполнять их ныне не спешит, – вставил юный император. Тон был осуждающий.

– И тут спорить не берусь, – согласился Голицын. – Однако не спешит именно потому, что её армия не готова, и нужно время, несколько месяцев. Кстати, государь, обратите внимание, кто именно подталкивает вас к продолжению войны с Германией, – вкрадчиво продолжал он. – Да те, кто, в отличие от вас, ни разу не бывал в гуще боёв и не слышал свиста пуль у виска, – напомнил он юному императору о недавно пережитом, заодно теша его самолюбие, ставя на одну доску с бывалым фронтовиком. – Но вам, успевшему повидать и сражения, и гибель людей, было бы негоже стремиться к новым жертвам. А они будут. Вспомните, сколько покойников из числа офицеров конвоя вы видели там, в степи, когда мы с вами уходили от погони, а затем помножьте это количество на десять тысяч.

– На десять тысяч?! – охнул Алексей.

– Не меньше. Немцы – это не плохо обученные красногвардейцы, не морячки и не анархисты, одурманенные опиумом и кокаином. Солдаты кайзера будут стоять насмерть. Кроме того, потери наступающих всегда гораздо выше, чем у обороняющихся. Это – аксиома войны. И второе, – вовремя припомнилась ему пандемия так называемой «испанки». – Мне поступили весьма тревожные сведения о распространившейся и буквально захлестнувшей всю Европу страшной и весьма заразной болезни, зачастую заканчивающуюся смертельным исходом. Сейчас говорить рано, жду конкретных подтверждений, после чего доложу обо всем на Регентском совете.

– А… дядя? Я про короля Георга.

При этих словах у Голицына отчего-то неожиданно в памяти всплыл эпизод из киносказки «Волшебная лампа Аладдина» и слова джинна: «Он не дядя. Он злой магрибский колдун». Осталось лишь заменить пару последних слов. Впрочем, нет, три. На самом деле король не злой – просто равнодушная бесчувственная скотина. Но в целом оченно подходит.

Виталий даже развеселился, с трудом сдержав улыбку.

– Так что мне ему ответить? – лицо Алексея оставалось озабоченным.

«Я б ему ответил, – вздохнул Голицын. – Да так, что он у меня… Хотя стоп! А ведь можно при желании и над Жориком поизгаляться. Причём сделать это так, чтоб тот понял, но всё равно проглотил, поскольку деваться некуда».

– Обязуюсь подготовить ответ лично, – твёрдо заверил он. – Мало того, в самые короткие сроки. Уже на завтрашнем заседании зачитаю предполагаемый текст, каковой незамедлительно обсудим, поправим, если надо, и от вашего имени вручим послам.

Поначалу Виталий хотел поставить задачу Солоневичу, но чуть позже ему в голову пришла идея полюбопытнее, и он попросил Ивана разыскать прошлогодние подшивки наиболее крупных газет.

Тот управился быстро. Листал их Голицын недолго, полчаса, не больше. Наконец нашёл подходящий текст и весело подмигнул Солоневичу, сообщив, что сейчас они будут стряпать очередное воззвание. Но на сей раз обращённое не к народу, а к господам союзникам.

Тот замялся. Дескать, одно дело обращаться к простым людям. Тут ему привычно. А к англичанам с французами… Он и языков-то не знает…

– Да ты не тушуйся, – беззаботно отмахнулся Голицын. – На сей раз я тебя грузить не стану – сам продиктую, благо, успел кое-кто за нас поработать, – и торжествующе помахав газетой, велел Солоневичу: – Пиши.

Тот послушно взял в руки карандаш, а Виталий принялся надиктовывать с уже напечатанного. Говорил быстро, лишь время от времени прерывая сам себя и бормоча под нос:

– Нет, в таком виде не пойдёт. Лучше заменим на… И это тоже не годится. Давай-ка иначе закрутим… Ага, а здесь вообще оставим без изменений, авось много времени прошло, сравнить не додумаются… А если и сравнят, ничего страшного, утрутся.

В конечном итоге получилось следующее:

«В час великих бедствий, выпавших на долю России, мы считаем нужным твёрдо и решительно высказать нашим союзникам, делившим с нами тяжесть прошлых испытаний, наше непреклонное намерение и далее рука об руку, плечом к плечу сражаться против наших общих врагов: Германии и Австро-Венгрии.

К сожалению, в настоящее время наступление наших армий, столь необходимое по сложившейся стратегической обстановке, до сих пор встречает непреодолимые препятствия как в тылу, так и на фронте.

Виной тому недавняя преступная пропаганда безответственных болтунов-демагогов, именующих себя демократами, кои под прикрытием святых лозунгов о свободе сделали всё для развала прежней армии. Тем самым эта оголтелая клика, поддерживаемая разного рода скудоумными глупцами, не только внесла развал в жизнь русского общества, но и допустила приход к власти наиболее злобной террористической партии большевиков, вкупе с поддерживающими их левыми эсерами и анархистами.

Однако русский народ, потрясённый этими событиями, проявил в лице вновь избранного императора свою непоколебимую волю. В настоящее время основной мятеж подавлен, а государем и его верными сподвижниками принимаются все меры для восстановления должной боеспособности армии. В самом скором времени сапог русского солдата безжалостно и окончательно растопчет багровеющие в стране угли, дабы вновь не вспыхнул революционный пожар.

Едва это произойдёт, как Россия, неуклонно верная своему союзническому долгу, немедленно и в тесном единении начнёт своё наступление на фронте. Более того, в непреклонной решимости продолжить войну до полной и окончательной победы, правительство Алексея II уже сейчас приступает к детальной разработке будущей наступательной широкомасштабной операции, дабы, задействовав все силы без остатка, в самом скором времени нанести сокрушительный удар кровавым кайзеровским полчищам.

Император, как от своего имени, так и от лица всего народа торжественно заявляет, что Россия не отступит ни перед какими трудностями. Испытания же, вызванные предательством Временного правительства, равно как и тупостью людей, поддержавших его, только укрепили сознание русского народа в необходимости принести очередной великий жертвенный подвиг и отдать всё своё достояние для спасения России и её отважных союзников».

– Кажется, хватит, – удовлетворённо кивнул Голицын. – Разве финала не хватает. О! Добавь: «Враг будет разбит! Победа будет за нами!» Прости, Иосиф Виссарионыч, но сейчас это нужнее.

– Кто-кто, а то я отчества не расслышал? – деловито переспросил Солоневич.

– Ты что, и его вписал? – спохватился Голицын. – Нет, вычеркни. Ни к чему на первоисточники ссылаться. Поставь как обычно: «Регентский совет».

– А здорово вышло, – простодушно похвалил Иван.

– Вы, Виталий Михайлович, истинный талант. Эдакий экспромт чуть ли не набело выдали, да вдобавок ещё и газетку изволили эдак небрежно почитывать между делом. Кстати, сей текст, после его утверждения на Регентском совете, можно заодно и в газетах пропечатать.

– Не-е, – мотнул головой Виталий. – Туда нельзя. В плагиате обвинят. Я ж не просто газетёнку почитывал, а диктовал тебе из неё.

– То есть как? – опешил Солоневич.

– Очень просто. Взял прошлогоднее обращение Временного правительства к союзникам и стал тебе готовый текст надиктовывать, – и он небрежно бросил на стол газетёнку. – Кстати, она июлем датирована. Получается, чуть ли не день в день. А я всего-навсего переделал кое-что, да акценты сместил. Февральскую революцию из лучезарной в дерьмовую превратил, ну и тех, кто её состряпал, включая господ временщиков, тоже.

– Но ведь наши союзники чуть ли не на следующий день новую власть признали. Получается, вы их…

– Точно, – подтвердил Голицын. – В этом-то и весь цимес, как сказал бы господин Виленкин. Я ж специально тех, кто временщиков поддержал, скудоумными придурками окрестил. То есть англичан с французами тоже. Мелочь, а приятно.

Солоневич заглянул в газетный текст, затем сверил со своими записями и восхитился:

– Всё равно вы талант, Виталий Михайлович! Я б до такой переделки нипочём не додумался. Сам бы корпел, – и он, подумав, с некоторым сожалением добавил: – А в итоге получилось бы намного хуже.

– Согласен, – кивнул Голицын. – А почему? Потому что ты, Лукьяныч – порядочный человек, и столь цинично врать не умеешь. За что я тебя, между прочим, уважаю, ценю и люблю. Эти же только одно и могли – лапшу на уши вешать. И не только своему народу, но всей Европе. Правда, с великим вдохновением, поскольку сами в свою брехню верили.

– И впрямь мастера, – поддакнул Иван. Про лапшу он не переспрашивал – слышал не впервой, так что знал.

– Да уж. Превеликие. Пожалуй, автора этой восхитительной брехни можно и от виселицы уберечь. Ну-ка, кто это у нас? – заглянул Виталий в конец текста. – Вообще-то подпись Керенского. Мда-а. Неужто и впрямь самолично накатал? Хотя по стилю и впрямь на авторство этой скотины похоже. Языком трепать эта зараза мастер. Ну и ладно, всё равно стоит помиловать, после того как поймаем. Как мыслишь, Лукьяныч? – и Голицын бодро хлопнул Солоневича по плечу.

– А он про нас сразу дрянь всякую строчить начнёт, – проворчал Иван.

– Не начнёт. Мы ж ему в камеру листы строго под отчёт давать станем. Чтоб все до единого возвращал.

– В камеру?

– Ну а как ты думал? Неужто такого сладкоголосого брехунка на свободу выпускать? Я ещё из ума не выжил. Лучше сотню большевиков отпустить, чем его одного – вреда меньше будет. Не-ет, его смертный приговор можно заменить исключительно на пятьдесят лет тюремного содержания. В Бутырке. За планомерный развал страны.

– Пятьдесят?!

– А ты сам посчитай. Одна «Декларация прав солдата» не меньше чем на четвертак потянет. А у него таких «подвигов» в избытке. И все они подпадают под графу государственной измены. Зато у нас с тобой, едва мы его посадим, настоящая лафа начнётся, – Голицын блаженно зажмурился. – Представь: едва нам государь закажет сочинить чего-нибудь эдакое, мы сразу к арестанту. Давай, Фёдорыч, сбацай… очередную «Мурку». И на следующий день императору готовенький и люто патриотичный текст на стол – бабах! А сами палец о палец не ударим.

– Станет Керенский на нас работать, как же, – хмыкнул Солоневич.

– Так не задаром же! Мы ему платить станем. За каждый выполненный заказ – булочку. С маком. А если в наш текст ни одной правки на Совете не внесут – ещё одну. С изюмом. Премия. И по выходным стакан молока. За вредные условия работы. Чай, не злодеи. А станет брыкаться – трёхразовое питание введём.

– Это что ж за наказание такое?

– Трёхразовое означает три дня в неделю: вторник, четверг и суббота, – невозмутимо пояснил Голицын и, напоровшись на недоуменный взгляд Ивана, пояснил: – Я слыхал, в одном сиротском приюте директор так с провинившимися воспитанниками поступал.

– С детьми?! – охнул Солоневич. – Да его убить за это мало!

– Увы, сам сдох, – сожалеюще развёл руками Виталий, и благодарно улыбнулся Ивану. – Но всё равно спасибо.

– За что? – не понял тот. Голицын грустно усмехнулся.

– За сочувствие… к детям…

Регентский совет текст одобрил практически без поправок, а Алексей с такой благодарностью взирал на автора, что Виталию стало немного стыдно. Но он успокоил себя мыслью, что когда Керенский окажется в тюрьме, непременно выделит ему сразу три булочки.

По наступлению Совет принял положительное решение, чего и следовало ожидать. Но касаемо немедленного… И Голицын назвал число немецких дивизий. Дескать, со слов разведки, в распоряжении Виттельсбаха находится пятьдесят пять пехотных и восемь кавалерийских дивизий.

Звучало внушительно, что и говорить. Правда, истине не соответствовало. Хотя цифры и не были взяты с потолка – их назвал его тайному посланцу сам генерал-фельдмаршал, – но они изрядно устарели. Дело в том, что Виталий спрашивал у Виттельсбаха о количестве дивизий, имевшихся под началом баварского принца на момент их личных переговоров. Потому немецкий командующий и не колебался, озвучив их прежнее число. Такое было ему только на руку.

Про несвежесть данных Виталий от Совета не утаил, вскользь небрежно обмолвившись, что донесения разведки, разумеется, датированы не сегодняшним и не вчерашним днём. Можно предположить, что сейчас, с учётом отправки нескольких на Западный фронт, их число слегка уменьшилось. Но даже если вычесть две-три или пять, да еще столько же из тех, что ныне пребывают в Малороссии, всё равно количество оставшихся весьма внушительно. Посему о немедленном наступлении лучше забыть и готовиться к нему планомерно, дабы избежать лишних жертв.

А под конец выдал про «испанку». Мол, именно сейчас столкновения с немцами таят в себе и иную опасность. В случае контактов с пленными солдатами кайзера наши воины неминуемо подхватят от них новую и чрезвычайно опасную форму гриппа, свирепствующую в Европе и уже успевшую загнать в могилу более полутора десятков миллионов человек.

– Да, да, никого преувеличения, именно более пятнадцати миллионов умерших, – заявил Голицын, переждав гул голосов. – Сведения абсолютно точны, поскольку поступили сразу из нескольких и весьма надежных источников, верить можно. Болезнь даже название успела получить: «испанка». Это оттого, что в оной стране появилась первой.

– Мне уже писали мои коллеги по поводу так называемой синей смерти[32], – кивнул Боткин, подтверждая своим авторитетом сообщение Виталия.

Тот благодарно кивнул лейб-медику и продолжил:

– Именно потому я бы предложил ни в коем случае не торопить Генштаб со сроками. Да будет известно, что оная хворь не любит низких температур и есть надежда, что ближе к концу осени слегка поутихнет.

Сработало на все сто. Регентский совет, напуганный столь опасной болезнью, поступил в точности согласно предложениям Виталия. Более того, все дружно отставили в сторону вопрос о начале боевых действий, вместо того принявшись обсуждать меры по предотвращению её проникновения в Россию.

После чего Голицын, собрав особо доверенных лиц из числа генералитета (Маркова, Каппеля, Деникина, Дроздовского и Слащёва), в тот же вечер устроил тайное совещание.

Вначале Виталий поставил их в известность, что сведения, которые он им сообщит, являются важной государственной тайной. После чего огласил «последние донесения» его резидента из Берлина. Дескать Германии долго не продержаться, и в конце этой осени она лопнет как воздушный шар. За точность его прогноза Голицын готов ручаться головой. Следовательно, куда выгоднее дождаться её развала, ничего не предпринимая и, соответственно, ничем не рискуя.

Но коль от Регентского совета поступило требование приступить к подготовке широкомасштабного наступления на Второй рейх, надо его послушно принять к исполнению. Это успокоит не только иностранных дипломатов, но и весь народ, пребывающий в эйфории от кажущейся лёгкости возврата царской власти.

Посему придётся регулярно извещать господ регентов о ходе процесса подготовки. Для чего собрать молодых штабистов – пускай действительно корпят над разработкой соответствующих планов. Разумеется, и Якову Александровичу придётся подключиться. Без его корпуса никуда, иначе вызовет ненужные подозрения. А спустя примерно неделю бодро доложить, что в самых общих чертах широкомасштабная операция, в ходе которой будет задействовано три четверти личного состава всей армии, спланирована. Примерная дата её начала – двадцатое декабря. Раньше никак.

Регентский Совет навряд ли потребует ускорить предполагаемые сроки, уж больно они напуганы «испанкой». Но ежели таковое случится, то не перечить, а взять под козырёк и сказать очередное «Есть!» После чего ещё через неделю или две известить, что меры приняты и ценой неимоверных усилий, работая чуть ли не круглосуточно, удалось сместить сроки наступления аж на…

– Двадцатое ноября, – не выдержал Марков.

– Угадали, Сергей Леонидович, – нимало не смутясь, кивнул Голицын. – Ну а самим преспокойно заниматься ранее запланированными мероприятиями, среди коих первоочередное – изгнание красных с Дона и Кубани.

– А к чему вы нам сейчас обрисовываете столь долгосрочные перспективы? – настороженно поинтересовался Марков.

– К тому, что в ближайшее время вам, Сергей Леонидович, придётся на заседаниях Совета частенько общаться с господами регентами лично, так чтоб вы увязывали свои ответы в точности согласно обрисованной мною программе.

– То есть?

– А то и есть, – усмехнулся Голицын и скучным голосом процитировал: – «В связи с военным временем негоже, чтобы в Регентском совете не было ни одного поистине боевого генерала, могущего в критический момент, буде таковой возникнет, не растерявшись, предложить срочные и единственно верные меры, дабы избежать катастрофы для страны. Посему настаиваю на их немедленном принятии». Слова, между прочим, не мои, но принадлежат самой вдовствующей императрице Марии Фёдоровне.

– Так это вы меня туда?! – охнул Марков. – Да вы в своём уме, Виталий Михайлович?! Я политесам не обучен! Такого наговорить могу…

– А я считаю, что светлейший князь весьма мудро поступил, – вступился за Голицына наконец-то прибывший с Урала Каппель, удостоенный за свои заслуги очередного звания генерал-лейтенант и титула светлейший князь Каппель-Уральский. – Кому и состоять в нём, как не главнокомандующему.

– Вот вы бы туда и шли, Владимир Оскарович. Право слово, с вашей деликатностью и вежливостью вам там самое место, – огрызнулся Сергей Леонидович.

– Он не главком, – напомнил Дроздовский.

– И вас к нему заодно. С вашей-то рассудительностью, – буркнул Марков.

– Да полноте вам, – встрял Деникин. – По моему разумению, каждый из вас, стоящий у самых истоков победоносного наступления, достоин сего высокого поста.

– А вам, ежели как раньше, из старшинства исходить, и вовсе самому первому там надлежит быть, – не сдавался Марков. – Или Брусилову, когда окончательно выздоровеет. Виталий Михайлович, – взмолился он. – Может, переиграете?! Я ж там волком взвою на первом же заседании. Слева граф, справа князь, вперёд посмотришь – вдовствующая императрица. Да еще пара их императорских высочеств. А назад оглянешься и вовсе император.

– Вам ли стесняться? Вы и сами князь, притом светлейший, – напомнил Голицын. – Впрочем, считайте, уже переиграл. Но частично. Дабы вы там и впрямь волком не взвыли, великих княжон пугая, я постарался, чтобы вы поспокойнее себя чувствовали. Глянули прямо – а рядом со вдовствующей императрицей генерал Маниковский сидит, повернётесь направо – там светлейший князь Каппель-Уральский, а через несколько месяцев слева Антона Ивановича увидите. В смысле, когда он с Кубани вернётся. Вот Михаила Гордеевича, увы, не будет – он на Петрограде остаётся. Слишком много нечисти по темным углам в нём затаилось. Да и генерал-лейтенанта Слащёва тоже отвлекать ни к чему. Ему со своим Особым корпусом мороки хватает.

– Позвольте. Я надеюсь, вы сейчас пошутили? – первым опомнился Владимир Оскарович.

– Да какие там шутки, – отмахнулся Виталий. – Поймите, господа генералы, мне в Совете нужен солидный перевес сил, чтоб бывшие великие князья опять чего-то не отчебучили. Особенно один из них. Мало ли кого они в него сунуть пожелают, когда я куда-то отлучусь. А так я смогу смело на вас положиться – ни одного лишнего человека не примете.

– А насчёт отлучиться, это вы о чём? – подозрительно осведомился Сергей Леонидович. В прищуренных глазах застыл упрёк: «Почему опять без меня?»

– Сопровождая государя, – ответил Голицын. – Врачи на своём последнем совещании по поводу его болезни рекомендовали южный климат. Хотя бы на пару месяцев. Ну и, как понимаете, мне вместе с ним тоже ехать придётся. Пока отговорился, мол, неотложные дела мешают, да и некуда, вначале других отдыхающих с теплых мест прогнать надо. Словом, отсрочку получил. Разумеется, буду и далее упираться, сколь сил хватит, однако, в перспективе возможно всякое. В том числе и внезапный отъезд в случае резкого ухудшения его здоровья…

– Ухудшения? Не понимаю. Ведь вы же… – осторожно начал Каппель.

– Мои лечебные процедуры сродни переливанию крови, – пожал плечами Голицын. – А теперь призадумайтесь: если её выкачивать с донора каждый день, пусть и понемногу, надолго ли хватит человека?

– Так то с человека, – негромко произнёс Слащёв.

Голицын вздохнул, стоически снося очередное «обвинение» в ангельском происхождении, не став доказывать обратное. Надоело. Пусть кто как хочет, так и думает. Правда, вслух никогда с ним не соглашался – чересчур. Вот и сейчас постарался увильнуть от прямого ответа.

– Один бог всемогущ. Остальные ограничены в своих возможностях. Кто бы они ни были. Посему готовьтесь, господа генералы, настраивайтесь.

– Вот как?! – и Марков обвёл взглядом остальных присутствующих. – А ведь и впрямь за пару месяцев отлучки всякое может случиться. Стало быть, шутки в сторону, господа генералы. Полагаю, за недельку-две мы точно освоимся среди их величеств и высочеств, посему, Виталий Михайлович, ни о чём не волнуйтесь. Будем бдить в оба, а зрить – в три. И можете быть спокойны – светлейшие князья светлейшего князя не подведут.

– Вот и хорошо. А сейчас извините, спешу на важную встречу.

– Очередное свидание со служителями Мельпомены и Талии, – понимающе кивнул Марков.

– Про муз угадали, Сергей Леонидович, – кивнул Голицын, – а вот с именами промашку дали. Ныне нас с государем ждут жрецы и жрицы Каллиопы, Эвтерпы и Эрато[33], – и сам себе подивился.

Надо же, ещё месяц назад и в голову не пришло, что ему придется заучивать имена муз и какая за что отвечает, а ныне…

Воистину, причуды судьбы неисповедимы.

Глава 22

Царь-меценат

Нет, Голицына никто не неволил. Сам устраивал такие встречи, упрямо продолжая взятый в Москве курс на популяризацию нового, ставшего чрезвычайно модным, императорского салона.

Вначале, ещё в Москве, он просто хотел таким образом отвлечь сестер юного царя от печальных воспоминаний. Да и развлечь заодно – не сидеть же им взаперти. А в аристократических салонах им, положа руку на сердце, показываться не следовало. Не то воспитание, не те манеры. Слишком скромные, застенчивые, не умеющие кокетничать, не обученные жеманству. Словом, чревато…

Следовательно, нужна замена. Кем? Не с ткачихами же им общаться. Так и возникла идея встреч с так называемой творческой интеллигенцией.

Ну а позже…

В своё время ему довелось читать, откуда поползли самые первые и весьма ядовитые сплетни о царской семье. Да от родни. И в первую очередь из аристократического салона великой княгини Марии Павловны-старшей.

Именно в нем, полушёпотом, заговорщически оглядываясь по сторонам, рассказывали то, чего вовсе не было, включая установку в кабинете императрицы прямого телефона с Берлином, по которому Александра Фёдоровна выдавала кайзеру все военные секреты России. Ну а если уж что-то и в самом деле было, как например в случае с Распутиным, то это незамедлительно умножалось на десять, если не больше.

Своей тактике Мария Павловна не изменила и теперь. Особенно когда пошли «репрессии» против всех Романовых и понизился её собственный статус. Лишившись титула великой княгини, она, можно сказать, «озверела» окончательно, трубя на всех перекрестках, что похождения некоего блудливого крестьянина в сравнении с загулами и дебошами нынешнего якобы лекаря выглядят невинными шалостями. И далее выкладывала на-гора конкретные подробности об образе жизни наглеца, дерзающего уверять всех, будто он – ни много ни мало – Серый ангел.

С фантазией у дамочки был полный порядок, поэтому кое-какие из рассказов о пьяных похождениях и сексуальных подвигах Голицына запросто претендовали на размещение в книге рекордов Гиннесса, если б таковая уже существовала.

На сплетни о себе Виталий плевать хотел. Но ведь они косвенным образом отбрасывали тень и на детей Николая Александровича. Причём косвенно лишь поначалу, ибо дамочка чем дальше, тем больше входила в раж.

Мол, ладно юный Алексей, который в рот этому проходимцу заглядывает. Оно и понятно – при его тяжкой болезни как жив-то до сих пор, сердешный? Но куда его сёстры смотрят? До недавнего времени сама Мария Павловна считала их весьма неглупыми, но, как видно, ошибалась.

То есть агитация и пропаганда со знаком минус лилась вовсю. Применять же к бывшей великой княгине репрессии, пускай и строго по закону о военном времени, «за распространение клеветнических сведений, косвенно порочащих честь и достоинство правящего императора», и думать не моги. Всё-таки мать аж двух членов Регентского совета.

Значит, следовало противопоставить этому минусу свою агитацию, плюсовую. И потому идея с организацией необычного салона получила продолжение, тем более, такие встречи царской семьи с творческой интеллигенцией пришлись по сердцу как сестрам императора, так и ему самому. Мало того, на них стала стремиться попасть и прочая великосветская молодёжь. Причина понятна: там всегда шумно, весело и интересно, никакой тебе изрядно поднадоевшей чопорности.

Тем не менее вовсе сбрасывать Марию Павловну со счетов было рановато. Именно потому, стремясь более надёжно нейтрализовать её, Голицын во время пребывания в Петрограде, продолжил московскую стратегию «клан кланом вышибают».

Задача была одна: обворожить писателей, поэтов, музыкантов, артистов и художников, дабы переманить их в Москву. Само собой поедут не все, но чем шире круг общения, тем больше найдётся желающих. Для этого он занялся своего рода скрытой «вербовкой» среди творческого народа, организовав для императора несколько вечеров с местным бомондом. Причём вначале с журналистами, а затем приглашая их (из числа рекомендованных Солоневичем) для освещения и других царских встреч – с художниками, кинематографистами и литераторами.

Иван, как непременный участник таковых мероприятий, времени даром не терял, активно пополняя штат своего агитационно-пропагандистского комитета. Причем, строго следуя советам Виталия насчёт главного достоинства «кошки» (лишь бы ловила мышей), Солоневич привлекал в свой комитет совершенно разных по своим политическим убеждениям людей.

Главный критерий – талант, и потому Иван, ещё будучи в Москве, пригласил к себе на работу некоего репортёра Паустовского (без определённых политических симпатий), а следом социалиста Мельгунова, ранее принадлежавшего к Трудовой народно-социалистической партии. Мало того, состоящего в ней на руководящей должности товарища Председателя ЦК.

Но пиком его политкорректности стал приём в Комитет Ильи Гершоновича Эренбурга. Услышав смутно знакомую по школе фамилию, Голицын недоуменно хмыкнул. Неужто Солоневич даже со своей неприязнью к евреям покончил?

Уловив удивление собеседника, Иван, сконфуженно протирая стекла очков, буркнул:

– Сами ведаете, Виталий Михайлович, что и среди оных разные бывают. Того же Виленкина взять. Геройский человек. Вот и Эренбург хоть по национальности и жид, но по духу самый что ни на есть наш, можно сказать, русский. Вот послушайте-ка, что он пишет в своей «Молитве о России».

И процитировал.

Господи, прости, помилуй нас!

Не оставь её в последний час!

Всё изведав и всё потеряв,

Да уйдёт она от смуты…

– И впрямь, – согласился Голицын.

Однако сердце Ивана Лукьяновича по-прежнему принадлежало единомышленникам по политическим взглядам, то бишь монархистам, коих он зачислил в Комитет более всего. Виталий не возражал, но настаивал, чтобы Солоневич каждую кандидатуру согласовывал с ним. В своё время покойная императрица уже наломала немало дров, подбирая на высшие должности людей исключительно исходя из их личной преданности царской семье. Повторять её дурь Голицын не собирался. Посему будь человек хоть трижды монархистом, но если как профессионал он тянет от силы на троечку или пусть даже на четвёрку, брать его не следовало. Времена тяжкие, трудные, посему нужны только «отличники». Тем более в отличие от кандидатов на пост министра или нечто вроде, творческого человека легко было подвергнуть проверке: почитать его статьи либо художественные произведения, посмотреть спектакли с его участием или снятые им фильмы, и уже многое ясно.

Однако с выбором Солоневича Виталий как правило соглашался и от ворот поворот его кандидаты получали всего дважды… Но всё равно Иван Лукьянович, представляя их Голицыну, всякий раз волновался как мальчишка. Мало ли.

Кстати, последнее «приобретение» Солоневича и, как следствие, представление его Виталию, состоялось как раз в Санкт-Петербурге. Последние годы некто Меньшиков пребывал на задворках печати. Публиковали его эпизодически, от случая к случаю. Причиной тому была его политическая позиция. К примеру, он был твердо убежден, что существование Российской империи без царя навряд ли возможно, и не считал нужным скрывать это.

Кроме того «передовые круги» русской интеллигенции систематически предъявляли ему обвинения в махровом национализме. Благо, имелось наглядное доказательство – создание им еще десять лет назад Всероссийского национального центра. Ну а в довесок повесили на него ярлык антисемита.

Узнав о последнем, Голицын слегка усомнился в целесообразности приема Меньшикова в агитационно-пропагандистский отдел, но Солоневич молча выложил перед Виталием подборки его статей. Голицыну хватило прочесть треть из них, дабы понять главное: Иван вновь не ошибся, ибо очередной кандидат чертовски умен. Причем умеет выхватывать целостную картинку из чуть ли не любой области жизнедеятельности страны.

Вдобавок всегда мыслит на перспективу, заглядывая далеко вперед. Для той же армии публицист предлагал зачастую такие полезные новшества, которые гораздо позже, через десятилетия, действительно будут претворены в жизнь. Скажем, уменьшить призывной возраст с 21 до 18 лет, и много всякого разного.

Помимо того он грамотно выделял самые животрепещущие армейские проблемы. К примеру, еще перед войной поднял вопрос о катастрофическом неумении солдат стрелять, об отсутствии инструкторов и наставлений по стрелковому делу.

Причем «копал» Меньшиков, чего бы ни касалось дело, не поверхностно, но непременно вскрывая глубинные причины. Да и критика его отличалась конструктивностью, то есть в конце статьи неизменно следовал ряд предложений к исправлению ситуации. И вполне разумных. Впрочем, оно и понятно – как-никак бывший штабс-капитан.

А касаемо национализма Меньшиков при личной встрече, обескуражено разведя руками, сам пояснил Виталию свою позицию:

– Когда речь заходит о нарушении прав еврея, финна, поляка, армянина, мигом подымается негодующий вопль: все кричат об уважении к такой святыне, как национальность. Но лишь только русские обмолвятся о своей народности, о своих национальных ценностях: незамедлительно слышатся возмущенные крики – человеконенавистничество! Нетерпимость! Черносотенное насилие! Грубый произвол! А между тем исстари угнетаемый в пользу окраин великорусский центр ныне являет признаки запустения и одичания. Навалив на свою спину более культурных, – с нескрываемым сарказмом выделил он два последних слова, – инородцев и иностранцев, русский мужик потерял свое древнее богатырство, выродился, зачах[34]. Так почему я, отнюдь не унижая прочие нации, не вправе выразить любовь к своему народу, почтение к истории его деяний и грандиозных свершений, гордость за его великие достижения и в то же время озабоченность его нынешним положением?! Я, простите, этого решительно не понимаю.

– Я тоже, – кивнул Виталий. – Так что продолжайте и впредь во всеуслышание преспокойно любить, возносить и гордиться. Благо, возможностей к тому у вас теперь существенно прибавится. Ну и критиковать плохое не забывайте.

– А… можно?

– Скорее… нужно, – поправил Голицын. – Считайте, что вы зачислены не только в комитет, но одновременно и на вторую должность – вроде тайного ревизора.

Что касаемо самих встреч с «инженерами душ человеческих», то в особенности понравилось Алексею общение с поэтами. Особенно Зинаида Гиппиус со своими стихами, которые, как она многозначительно сказала, посвящены Н. А. Для расшифровки инициалов особого ума не требовалось. Строки говорили сами за себя:

О, сделай, Господи, скорбь нашу светлою,

Далёкой гнева, боли и мести,

А слёзы – тихой росой предрассветною

О нём, убиенном на поле чести.

Свеча ль истает, Тобой зажжённая?

Прими земную и, как невесте,

Открой поля Твои озарённые

Душе убиенного на поле чести[35].

А чуть погодя она, исполняя тайную просьбу Голицына, выдала, глядя в упор на юного подростка, строки о матерях, потерявших сыновей. Это чтоб императору меньше думалось о продолжении боевых действий против Германии.

Под конец же, проявив инициативу, скромно сообщила, что у неё имеется особое стихотворение, посвященное некоему А. Н. И проникновенно прочла, глядя в упор на юного подростка:

Повелишь умереть – умрём.

Жить прикажешь – спорить не станем.

Как один, за тебя пойдём,

За тебя на тебя восстанем.

Видно, жребий у нас таков;

Видно, велено так законом,

Откликается каждый зов

В нашем сердце, тобой зажжённом…[36]

Словом, запомнилось Алексею та встреча. Ещё бы! Не каждый день поэтессы, известные всей России, стихи тебе посвящают. Голицын, правда, сильно усомнился в искренности Гиппиус: скорее всего, дамочка вовремя подсуетилась, подыскав из уже написанного ею самое подходящее для посвящения императору, но так ли уж оно важно?

Самому Виталию на том мероприятии больше прочих отчего-то запомнился Блок. Может, внешним видом. Уж больно измождённым выглядел бывший певец «Прекрасной дамы». Краше в гроб кладут. Да и коллеги его отчего-то чурались. Даже рядом никто не сел – все места по соседству свободными оказались. Кроме одного, но оно не в счёт, ибо стул заняла Любовь Дмитриевна Менделеева, отчасти скрасив одиночество супруга.

Виталий поинтересовался об этом у Гиппиус, но та только фыркнула:

– Я понимаю, светлейший князь, вам некогда читать последние поэтические новинки. Иначе вы бы не спрашивали. Но как-нибудь на досуге пролистайте некую брошюрку с так называемой поэмой под заголовком «Двенадцать», и тогда сами всё поймете. Вашу просьбу мы выполнили, пригласили сего… поэта, но общаться с ним после таковских творений – увольте. А печален он вовсе не от отсутствия общения, а от бегства из города упырей-большевиков, кои ему покровительствовали. Если перечислять, в каком количестве различных комиссий и комитетов он у них состоял, – ум за разум зайдёт. Вот и горюет ныне. И поделом.

Факт активного сотрудничества Блока с большевиками был для Голицына внове. Но столь откровенный бойкот коллег по перу не понравился ещё сильнее. Поэт, по большому счету, – большой ребёнок, может и заблуждаться. А то, что большевики его в свою упряжку впрягли, – понятно. У них такие знаменитости на вес золота. Так теперь травить его за это?!

И когда тот, тихонько шепнув что-то на ухо жене, поднялся со своего стула, по всей видимости собравшись уходить, Виталий окликнул Блока:

– А мне довелось читать ваши последние сочинения, Александр Александрович. В том числе и «Двенадцать». Наизусть процитировать не смогу, память на стихи скверная, но строки «в белом венчике из роз впереди Исус Христос» запомнились.

Блок вздрогнул и затравленно посмотрел на Голицына, явно ожидая очередной выволочки. У Виталия аж сердце защемило, так жалко его стало. Но он, взяв себя в руки, невозмутимо продолжал:

– Знаете, очень мудро написано. Должен же Спаситель благословить безвинно умирающих от рук этих бандитов. А если брать в целом – я просто восхищён! С большой издёвкой вы эту свору продёрнули, всем умным людям России показав, что большевики ничем от господ уголовников не отличаются, – и, подметив, как вокруг загудели, зашептались собравшиеся, продолжил: – Да ещё порекомендовали каждому революционеру бубновый туз на спину прилепить. Так сказать, для вящей ясности, чтоб окончательно стало понятно, какая отпетая публика[37] под красной тряпкой собралась.

И он процитировал:

В зубах – цигарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз!

Свобода, свобода

Эх, эх, без креста!

– Браво, Александр Александрович! – и облегчённо отметил, как затравленное выражение на лице поэта сменилось на лёгкую недоверчивую улыбку. – А вот выглядите вы скверно. Вам бы отдохнуть куда-нибудь поехать, во Францию, к примеру, но увы, война-с. Так что немного подождать придётся. Зато, едва закончится…

Благодарно глядя на светлейшего князя, поэт охотно поддержал разговор, внезапно перебив Виталия:

– Да господь с ней, с Францией. Бывал я там пару раз до войны, и впечатления самые отвратительные. Грязь невылазная, прежде всего – физическая, а потом и душевная. Первую грязь лучше не описывать; говоря кратко, человек сколько-нибудь брезгливый не согласился бы там поселиться. В тринадцатом году одно желание под конец испытывал: скорее вернуться в культурную страну. Я про Россию.

– Неужто? – искренне изумился Голицын.

– Уверяю вас. Даже глаза устали смотреть на уродливых мужчин и женщин, ведь француженок красивых почти нет. И блох у нас куда меньше, и кушанья вкуснее. Не поверите, даже по отечественным умывальникам скучал. У них-то одни тазы, из коих и воду толком не вылить, вся грязь на дне остаётся[38].

– Что ж, тогда изменим маршрут отдыха, отправив вас в Ливадию, – мгновенно поправился Виталий. – Думаю, от неё у вас воспоминания останутся получше, – и он многозначительно посмотрел на Алексея.

– Вне всяких сомнений, – мгновенно поддержал тот.

– Вот освободим те места, и милости просим. И не вас одного, – и он улыбнулся Гиппиус и её супругу Мережковскому.

– Я полагаю, государь, нуждающихся в поправке здоровья среди господ литераторов изрядно сыщется, всех сразу отправить не выйдет, иначе отдых дискомфортным получится, – перехватил эстафету Голицын. – Посему мы лучше попросим компетентных людей из числа их же самих составить списки первоочередников. Ну и врачебную комиссию особую учредим, чтоб по справедливости решить, кто неотложно в лечении нуждается, вроде Александра Александровича, а с кем чуть подождать можно…

Получилось как нельзя лучше. И Блоку настроение изрядно подняли, а заодно и остальным на дополнительные блага и льготы, могущие последовать от государя, намекнули. Дескать, есть у литературной и иной творческой богемы резон и впредь в таких встречах участвовать – авось кое-что перепадёт от царских щедрот. А для этого – хочешь или нет – придётся переезжать в Москву.

Но помимо журавлика в небе (когда ещё Крым возьмут?), надо бы и синичку в руки вручить. А потому Голицын, заявив, что государю не по душе изнурённый вид собравшихся, во всеуслышание объявил, что Ливадия Ливадией, а пока надлежит хотя бы подкормить цвет русской нации.

Посему он настоятельно просит госпожу Гиппиус совместно с господином Блоком составить соответствующие списки, кои подать петроградскому коменданту. Генерал Дроздовский получит соответствующие указания и всех немедля поставит на особый усиленный паёк. А кое-кого из наиболее достойных и самых талантливых и на двойной.

И коварно добавил:

– Многим помочь Михаил Гордеевич пока не в силах – времена нынче и впрямь к тому не располагают. Были бы мы в Москве – иное дело. Там с продовольствием куда легче, а здесь всё ещё налаживать и налаживать предстоит… Однако сотню особо нуждающихся за счёт резерва Дроздовский обеспечить сможет. Так что вы, Зинаида Андреевна и Александр Александрович, постарайтесь ограничиться этой цифрой.

И неприметно кивнул Алексею, давая знак, что пора. Тот не растерялся, мгновенно подключившись и заявив:

– И ещё одно. Талантов у нас на Руси масса, но ныне за счёт творчества прожить тяжко – не до книжек людям. Поэтому пусть комиссия заодно продумает вопрос насчёт учреждения разного рода премий, поскольку одной Пушкинской, коя имеется, всех талантов не охватить. Посему лучше всего оставить её для лучших поэтов, коих у нас в стране предостаточно. Да что там говорить, когда даже здесь присутствуют на мой взгляд сразу два достойных кандидата на её получение за прошлый год: Сергей Сергеевич Бехтеев и обворожительная Зинаида Николаевна Гиппиус.

А далее с невинной улыбкой добавил, что решать, кому именно она достанется, разумеется не ему, но даже если уважаемая комиссия по вручению присудит её обоим сразу – не страшно. Десять тысяч рублей золотом – сумма достаточно большая, даже если поделить её пополам.

Ненавязчиво высказав свою точку зрения, он тут же сменил тему, заявив, что дабы остальные литераторы из числа наиболее талантливых не остались внакладе, следует учредить дополнительные, причем узкоспециализированные премии, беря пример с Грибоедовской, каковой награждаются лишь авторы лучших пьес.

И далее конкретизировал, подсказав тематики. К примеру, за самое лучшее произведение для детей и юношества, за исторический роман, за военную повесть, детектив, фантастику и так далее. Он сам, к сожалению, имеет не так уж много времени, но всячески стремится почитать на досуге, хотя бы урывками, так что касаемо премии за лучшее произведение для детей и юношества может хоть сейчас подсказать фамилии двух чудесных литераторов с их «Сказочками» и «Крокодилом». Взоры присутствующих тут же устремились в сторону хозяина дома Фёдора Сологуба и засмущавшегося Корнея Чуковского.

После чего Алексей твёрдо пообещал, что за выделением денег для премий дело не станет. Великие княжны субсидируют на правах председательниц комитетов. И время для обсуждения произведений соискателей изыщут. Да, ныне его сёстры уже выехали обратно в Москву, но не так уж далеко от Санкт-Петербурга Белокаменная, посему милости просим всех членов комиссии в Кремль.

Это была вторая из домашних заготовок. Тут уж не намёком – напрямую предлагалось перебраться в новую столицу.

Ну а насчёт обаять, дабы восторженные отклики об императоре, не просто поползли – побежали, полетели, проблем вообще не было. Миловидное лицо, приятные манеры, умение внимательно выслушать – всё это в совокупности вызывало умиление в доверчивых сердцах литераторов, артистов, музыкантов, художников и журналистов.

Да и касаемо ума никаких проблем. В ход в обилии шли цитаты, коими Голицын на пару с Солоневичем предусмотрительно снабдили Алексея.

Имелись среди них откровенно пафосные, вроде высказывания Пушкина. Но всё равно присутствующие дружно аплодировали словам юного царя, когда он заявлял, что готов вслед за гениальным поэтом повторить: «Ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог её дал».

Впрочем, другие цитаты тоже вызывали не меньший восторг – уж больно серьезно, а главное, с чувством произносил их Алексей. В том числе и полушутливые фразы, вроде его замечания, что он может за один день сделать десять князей и двадцать графов, но ему не под силу за всю свою жизнь сотворить хотя бы одного Брюсова, Блока, Есенина, Бунина, Куприна, Мережковского, Гиппиус (непременно из числа тех, кто в данный момент присутствовал на встрече). И сердца упомянутых до краёв наполнялись гордостью.

А на счастливцев, которым император, по условному знаку Голицына, предрекал всероссийскую славу, глядели во все глаза, ни минуту не сомневаясь, что пророческие слова непременно сбудутся – уж очень уверенно они звучали.

Более того, даже именитый «буревестник революции», как-то побывавший на одной из встреч, при упоминании своего имени, настолько расчувствовался, что публично покаялся в своих прошлых грехах. Да ещё изловчился в конце отвесить увесистый комплимент самому царю.

Дескать, он считал большевиков чуть ли не за ангелов, и лишь ныне, узрев перед собою подлинного, уразумел, насколько глубоко ошибался. И ныне склоняется пред ним в нижайшем поклоне, но не из раболепия или угодничества, а от искреннего восхищения его многочисленными достоинствами и будет счастлив хоть чем-то искупить свою безмерную вину.

Горький на самом деле низко склонился, а, разогнув спину, подытожил:

– Молю же господа лишь об одном – дабы дал долгих лет жизни моему тёзке царю Алексею, дабы при Серебряном государе у России наступил золотой век.

– Не погорячились ли вы, Алексей Максимович? – коварно заметил Голицын. – Чтоб золотой век наступил, императору до-олго править надобно. А что если после того, как государь порядок в стране наведёт и обещанный референдум объявит, люди при голосовании республику выберут?

– Да как у вас только язык повернулся такое произнести?! – чуть ли не взревел Горький. От могучего рыка все присутствующие мгновенно притихли и последующие слова «буревестника революции» (впрочем, теперь уже бывшего) прозвучали в абсолютной тишине. – Нагляделись на сих говорунов демократических, довольно! Про большевиков и вовсе умалчиваю. Кто же в здравом уме Золотой век на Каменный сменяет?! Разве умалишённый! А оных к голосованию, слава богу не допускают.

– Всё зафиксировал, Лукьяныч? – чуть погодя спросил у Солоневича сияющий Голицын и, дождавшись утвердительного кивка, негромко шепнул ему. – Это ж не просто бомба – фугас авиационный. Впору в кабак завалиться. Такое непременно обмыть надо.

Правда, однажды восторг и безмерное обожание, смешавшись с экзальтированностью и неуравновешенностью некой особы, сыграл дурную шутку, приведя к курьёзному случаю.

– Государь, отныне моя жизнь без остатка принадлежит вам и только вам одному. Я так в вас влюблена, что жажду немедля доказать это, – и писательница Анастасия Чеботаревская[39], жена хозяина дома литератора Сологуба, закатив глаза в молитвенном экстазе, вдруг истерично завопила: – Хотите, я сию минуту принесу вам её в жертву?! – и в следующий миг откуда ни возьмись в её трясущейся руке оказался здоровенный столовый нож.

Прочие гости, остолбенев, лишь безмолвно взирали на эту сцену.

В конечном итоге всё обошлось без пролитой крови, пускай и чужой. Голицыну, быстро загородившему императора, при содействии Лаймы, хоть и с трудом, но удалось подобрать нужные слова, дабы ласково угомонить разбушевавшуюся дамочку и забрать у неё тесак.

По счастью, благодаря отходчивости, тягостное впечатление от случившегося у юного царя вскоре развеялось.

Однако сей случай оказался лишь досадным исключением. В целом же Алексею настолько понравилась эти радушные приёмы, что он как-то заикнулся Виталию насчёт возврата Санкт-Петербургу титула столицы. Дескать, намекали ему уже несколько раз. Да и дедушки о том ранее говорили. Может быть…

– Не может! – отрубил помрачневший Голицын. – Нельзя возвращаться к предателям, государь. Нельзя! Локти кусайте, землю грызите, но не возвращайтесь туда, где когда-то предали вашего батюшку и всю вашу семью.

– Но я же всё равно вернулся.

– Ненадолго. И только как судья, прощая ему прежние вины его. Однако прощение не означает отмену наказания, то бишь лишение статуса столицы. Посему только Москва.

Алексей приуныл и, дабы его ободрить, чтоб ему о переносе вовсе не думалось, Голицын добавил:

– Поверьте, государь, не пройдет и нескольких месяцев, а может и недель, как те, с кем вам было так комфортно было общаться, также приедут в Первопрестольную.

– Правда?! – оживился юный царь.

– Абсолютная. Или я вовсе ничего не понимаю в людях. Кроме того, в вашем конкретном случае имеются ещё и медицинские противопоказания, чтобы не оставаться в этих местах надолго. Сырой климат Санкт-Петербурга весьма вреден для вашего здоровья. Я, разумеется, не медик, но уверен, что и Боткин, и Деревенко, и Федоров непременно подтвердят мои слова.

– А вы на что? – лукаво улыбнулся юный император. Голицын смущенно закашлялся, но нашёлся, мысленно в очередной раз поблагодарив Щавельского.

– Думаю, вам известны строки из Евангелия: «Не искушай всуе…». А на востоке по этому поводу даже поговорка хорошая имеется: «На аллаха надейся, а ишака привязывай». Поверьте, что пребывая в Санкт-Петербурге меня и на год может не хватить.

Глава 23

На чистую воду

По возвращению в Москву можно было приступать к операции по выводу из Регентского совета князя Кирилла Владимировича, Теперь, когда Виталию, с помощью людей Глобачёва, удалось выяснить в Петрограде весьма любопытные факты, все было готово.

Нет, он знал их и раньше, но исключительно из интернетовских статей, то есть смутно и в самых общих чертах. Для обвинения такого мало. Тем более столь солидной персоны. Зато в Питере их удалось подкрепить увесистыми и неопровержимыми доказательствами и свидетельствами очевидцев.

Однако несмотря, на всё это Голицын предпочёл немного потянуть с разоблачением. Хитёр князь, как бы не вывернулся. К тому же всё собранное касалось прошлогоднего мартовского предательства Кирилла Владимировича. А что если прочим регентам, и в первую очередь самим Романовым, это покажется извинительным (дело-то прошлое) и они, пожурив князя, оставят его. Всё-таки он – дядя императора. Да, двоюродный, но тем не менее.

Кроме того при известии о столь неслыханном чудовищном посягательстве на родного сыночка, вне всякого сомнения истошно взвоет Мария Павловна-старшая. Можно лишь догадываться, какой поток вони незамедлительно хлынет из её салона, причём не только в адрес самого Голицына, но и всей царской семьи.

Поэтому для нейтрализации оного зловония следовало подождать прибытия из Санкт-Петербурга хотя бы десятка знаменитостей. Авось в бочке мёда ложку её дегтя уже никто не заметит. К тому же как знать. Может, к тому времени и филёры, приставленные по настоятельной просьбе Голицына к князю Глобачёвым, чего-нибудь подметят.

Но спустя всего три дня после возвращения его подкараулила… Ольга Николаевна. Разговор тет-а-тет понадобился ей, чтобы сообщить о своих подозрениях. И из её уст прозвучало имя Кирилла Владимировича. Дескать, очень её беспокоит его поведение. Отчего-то её пугает поведение князя в последние несколько недель.

К примеру, он слишком много времени уделяет общению с господами генералами, включёнными по настоятельной рекомендации Голицына в состав Совета. Да и его взгляды, бросаемые в сторону Алексея, которые она подмечала, тоже вызывают у неё беспокойство. Нет-нет, их нельзя назвать злыми или недоброжелательными. Скорее…

Она замялась, подбирая нужные слова. Сравнение получилось витиеватым. Оказывается, похожее выражение она видела лет десять назад на лице великого князя Николая Михайловича. Будучи, помимо всего прочего, известным учёным-энтомологом, он в точности так же смотрел на бабочек, которых собирался поменять местами в своей обширной коллекции. Эдакое равнодушие пополам с лёгкой досадой.

Причём взирал так Кирилл Владимирович не только на её брата, но и на сестру Татьяну. А иногда, но весьма редко и тоже украдкой – на светлейшего князя Голицына. И улыбался. Причём сквозило в этой улыбке нечто зловещее.

Нет-нет, скорее всего, ей сие просто кажется, нервы не в порядке, но отчего-то тревожно на душе, вот и решила поделиться.

– Вы уж простите, Виталий Михайлович, что я в первые же дни после вашего с Алексеем Николаевичем приезда из Петрограда вывалила на вас оное, но…

– Стоп, – остановил её Голицын. – Очень даже может быть, что вам вовсе не кажется. Я и сам полагал принять меры. Вот только боюсь, они окажутся…

– Надеюсь, вы не имеете в виду нечто… м-м-м… радикальное?

– Скорее, разоблачительное, – осторожно поправил Голицын.

– Ах вот что, – с видимым облегчением улыбнулась Ольга. – Ну-у, сие полностью на ваше усмотрение.

– Тогда мы их предпримем… завтра к вечеру, – учтиво поклонился ей Виталий.

– Как? Уже?

Голицын хмыкнул.

– Это у людей положено затягивать, а у ангелов не принято.

Сообщение Ольги его и впрямь обеспокоило не на шутку. Вроде бы ничего особенного она не сказала, никаких конкретных фактов не привела, но ведь почувствовала что-то. Не иначе, сработала интуиция, шестое чувство, а ему Голицын доверял. Как у себя, так и у других, особенно у женщин.

Получалось, откладывать не стоит, пора. Жаль, конечно, что филёры ничего подозрительного не обнаружили. Но с другой стороны Виталий и не особо рассчитывал на появление чего-то новенького.

Однако всё равно, коль нарыв созрел, надо вскрывать. Разве изменить тактику «хирургической операции». Пожалуй, следует подавать свои вопросы иначе, в виде предположений. Пусть Кирилл Владимирович, решив, будто доказательств нет, пустится на откровенное враньё, в котором его можно будет мгновенно изобличить. И не раз. Словом, надо выставить князя в самом неприглядном виде. Тогда он непременно вспылит, а там, глядишь, ещё что-нибудь найдётся.

На следующий вечер в личные покои императорского дворца, где проходили подобного рода узко-келейные мероприятия, где собирались лишь Романовы, да и то не все, прибыли князья, входившие в состав Регентского совета. Их ожидали две старшие сестры Алексея, он сам и Мария Фёдоровна.

Последнюю Голицын честно предупредил, что пришло время сдержать обещание, кое он ей некогда дал. Алексею сказал иное. Мол, речь пойдёт о Кирилле Владимировиче, но Виталию хотелось, чтобы государь сохранил объективность, а потому пусть услышит всё не загодя, а вместе с прочими собравшимися.

– Итак, дамы и господа, я пригласил вас собраться в столь узком кругу, дабы сообщить вам пренеприятное известие, – бодро начал Голицын. – Увы, среди нас имеется явный предатель. Более того, я бы назвал его государственным изменником. Но вначале, прежде чем перейти к конкретным обвинениям, я задам кое-кому пару вопросов, – и его пристальный взгляд устремился на Кирилла Владимировича.

Тот вздрогнул и, мгновенно побледнев, настороженно посмотрел на Виталия.

Ага, чует кошка, чьё сало слопала.

– Будьте любезны, князь, поведайте нам, как вы провели день первого марта прошлого года, – вежливо осведомился Виталий.

Тот отчего-то – или это лишь показалось Голицыну – облегчённо вздохнул.

Странно. Ну да ладно, разберёмся.

Меж тем Кирилл Владимирович наморщил лоб, якобы вспоминая, и через минуту сокрушённо развел руками:

– Увы, это было так давно, что ныне кажется, будто прошла вечность.

– А вы постарайтесь, – вежливо попросил Голицын.

– Да в чём дело?! – раздражённо встряла Ольга.

– Я же говорю, в государственной измене, – напомнил Виталий.

– Но при чём тут?…

– Оставь, внучка, – мягко, но в то же время непреклонно остановила её Мария Фёдоровна. – Светлейший князь, насколько я успела убедиться, просто так свои вопросы задавать бы не стал. Сейчас всё и услышим.

– Но я, ей-богу, не помню, – взмолился Кирилл Владимирович.

– Вообще-то удивительно, – пожал плечами Голицын. – Право слово, я бы, находясь на вашем месте, навсегда запомнил день, в который решительно отрёкся от старого мира и направился изъявлять своё верноподданичество или, называя вещи своими именами, своё холуйство, новой власти. Думаю, вы смотрелись весьма живописно: на плечах – генеральские погоны, врученные царём-батюшкой, братцем вашим двоюродным, причем с царскими же вензелями, и тут же по соседству здоровенный бант красного революционного цвета. Прямо тебе театр абсурда.

– Ах, вот вы о чём! – изрядно фальшивя, засмеялся Кирилл Владимирович. – Ну так бы и спросили, а то вокруг да около. Происходило всё не совсем так, как тут драматично представляет сей лицедей, – небрежно кивнул он в сторону Виталия, – с первого дня возненавидевший меня, однако… Да, кое-что было. Но замечу, что в те мартовские дни выбор у меня был невелик. Либо я подчиняюсь приказу новых властей и привожу вверенную мне часть для присяги Временному правительству, либо подаю в отставку, бросая своих подчинённых на произвол судьбы. Впрочем, я о том уже не раз рассказывал ранее всем здесь присутствующим, так что ничем новым порадовать не могу.

Мария Фёдоровна перевела взгляд на Голицына и неуверенно протянула:

– Вообще-то нечто подобное князь мне и впрямь сообщал. Ему в самом деле пришлось явиться к членам Временного правительства по их требованию. Мы, кстати, тоже в те дни были вынуждены изъявить свою покорность новым властям. Просто находились далеко, посему отделались телеграммами, кои, сколь мне известно, отправили чуть ли не все здесь присутствующие. Разница лишь в том, что Кириллу Владимировичу, находящемуся в Петрограде, пришлось совершить оное лично. Разумеется, сие никого из нас не красит, но коль записывать на том основании в изменники, так уж всех разом…

– Прошу прощения, ваше императорское величество, но я вынужден внести уточнение, – возразил Голицын. – Вы отправили телеграммы, узнав об отречении императора Николая Александровича, а следом и Михаила Александровича, от престола. Так?

– Естественно.

– И сделали это примерно в первой половине марта.

– Точно не помню. Да так ли важна точная дата?

– В вашем случае, разумеется, нет. А вот касаемо Кирилла Владимировича… Напоминаю ещё раз: он, в отличие от вас, явился засвидетельствовать своё почтение Думе первого марта.

– Позвольте, – недоуменно нахмурилась Мария Федоровна. – То есть ещё до отречения от российского престола моего сына? Но тогда получается… А вы ничего не путаете, Виталий Михайлович?

– Конечно же, нет. И пояснение ваше, любезный Кирилл Владимирович, звучит попросту абсурдно, учитывая, что Дума в тот день приказывать не могла, ибо на троне по-прежнему находился Николай II, а значит, никаких новых властей и в помине не имелось. Это во-первых.

– Они в то время захватили Петроград и представляли собой власть де-факто, – натужно выдавил Кирилл Владимирович.

– Простите, а с каких пор офицер, тем паче генерал, должен выполнять требования людей, стоящих у власти де-факто, а не защищать власть де-юре? – невозмутимо поинтересовался Голицын. – Кроме того, и самого захвата в помине не было. Ведь Дума по велению государя должна была быть распущена, то есть они в то время сами находились вне закона. Опять-таки и вас они отнюдь не вызывали. Иначе бы не перепугались от вашего неожиданного визита, решив, будто их пришли арестовывать[40].

– Это всё ваши домыслы! – выпалил Кирилл Владимирович.

– Напрасно вы так решили. Каждое из своих утверждений я в силах подтвердить соответствующими свидетельскими показаниями. И ещё одно. Вы тут упомянули о том, что вас позвали, дабы принести присягу новой власти. Позвольте полюбопытствовать: принесли?

– Увы, – развёл руками Кирилл. – Куда деваться, вынужден был.

– Вот странно, – деланно изумился Голицын.

– Что именно?

– Странно, как вы исхитрились это сделать, поскольку текст оной присяги составили аж несколько дней спустя. Посему на самом деле единственное, что вы сделали, появившись перед ними, так это заявили, что горячо и всемерно их поддерживаете, тем самым вдохновив их на дальнейшие беззаконные действия.

– Извольте объясниться, князь, – понизив голос до звенящего шёпота, произнесла Мария Фёдоровна, чем-то напоминая разозлённую донельзя кошку. Правда, старую, но ещё способную выцарапать глаза.

Остальные молчали, недоуменно глядя на Кирилла Владимировича, а тот, еле держась на дрожащих от волнения ногах, думал об одном: «Только бы не упасть!» Отчего-то именно это казалось ему в те минуты наиболее важным. И он проклинал ту минуту, когда, изображая возмущение, вскочил со своего стула.

При этом сесть обратно ему тоже почему-то было страшно. Отчего-то казалось, что тогда перечень вопросов несколько изменится и тогда может всплыть кое-что посущественнее. Причём гораздо.

– Да, заверил! – выпалил князь. – Так было надо, ибо меня в те часы заботило лишь одно – любой ценой, пускай принеся в жертву собственную честь, способствовать восстановлению порядка в столице для скорейшего возвращения в неё законного монарха. Ведь в случае его возврата во главе верных войск всё ещё можно было бы поправить.

– Ах, во-от отчего вы приказали подчинённым занять Царскосельский и Николаевский вокзалы, – протянул Голицын. – Чтобы никто не смог воспрепятствовать прибытию царя.

– Да-с, именно так.

– Тогда понятно. Значит, показания матросов вашего экипажа лживы?

– Какие показания? – сухим безжизненным голосом уточнила Мария Фёдоровна.

– Видите ли, ваше императорское величество, эти мерзавцы-морячки в один голос утверждают, что великий князь поставил задачу любой ценой помешать верным Николаю II войскам прибыть в столицу. И ведь как крепко сговорились. Почти два десятка опрошенных – и хоть бы один сказал нечто иное. За что они вас возненавидели, светлейший князь? – сочувственно осведомился Виталий.

– Почему… возненавидели?

– Ну как же. Должны ведь понимать, что, показав такое под присягой, они вас в петлю загоняют.

– Куда?!

– А чего вы хотите? Времена и нынче, и тогда военные, посему суровые. Сами помните, что с полковником Мясоедовым сталось. Кстати, в его деле доказательства виновности были весьма шаткие. С теми, что против вас, никакого сравнения. Командующий фронтом, ввиду разногласия судей, даже не решился утвердить приговор. Хорошо, Николай Николаевич, как верховный главком, начертал резолюцию «Всё равно повесить!» – и нет шпиёна германского. А как вы полагаете, сиди он сейчас с нами, изменил бы вам приговор или в точности как Мясоедову черканул?

– Я… Матросы действительно лгут… Возможно, мстят за излишнюю строгость, проявляемую мною по службе.

– И мне тоже так подумалось, – кивнул Виталий. – А потому я попросил генерала Глобачёва разыскать хотя бы нескольких начальников воинских частей, расквартированных в Царском Селе, дабы снять с вас ещё одно обвинение. И представьте себе, – радостно всплеснул он руками, – отыскали таковых его люди. Да, да. Правда, всего двоих, но полагаю, присутствующим здесь будет и их достаточно. Увы, и они на вас напраслину решили возвести, в один голос уверяя, что вы им записки прислали. А в них собственноручно написали, – он открыл папку синего сафьяна и процитировал: – «Я и вверенный мне гвардейский экипаж вполне присоединились к новому правительству. Уверен, что и вы, и вся вверенная вам часть также присоединитесь к нам». Далее – ваше звание и подпись. Это из показания, правда устного, командира…

– Они путают! – торопливо выпалил Кирилл Владимирович. – Не было таких записок. Чем хотите побожусь. А надиктовать что угодно можно. Кстати, у меня с ними тоже были неприязненные отношения, и потому ныне они, пользуясь случаем, норовят оклеветать меня…

– Понятно, – кивнул Виталий, радуясь, что сейчас сработает и вторая ловушка. – Озлились на вас. Да столь сильно, что один из командиров, не пожалев времени, скоренько исхитрился подделать ваш почерк. Притом вместе с подписью, передав людям Глобачёва сей документ. Не иначе, вы ему где-то крепенько насолили. Или, может, карточный долг не вернули? Уж больно изощрённая месть.

– Ладно, скажу как есть, – вздохнул князь. – Мне просто надо было втереться к ним в доверие.

– К командирам частей?

– К шайке думских заговорщиков! – рявкнул Кирилл Владимирович.

– А зачем? Арестовать-то их при наличии целого гвардейского экипажа намного проще.

– Но тогда я бы не смог выяснить, сколько их, какими силами они располагают, и прочее. А мне нужно было узнать всё. Так сказать, добраться до самых корней.

– Ах, вот оно что. Тогда понятно. Удалось?

– Да. Если бы войска, верные Николаю Александровичу, прибыли в Петроград, я бы сразу повёл их по нужным адресам. Но увы. Они не появились, и вышло, будто я… – он развёл руками.

– А отчего вы произнесли слово «адреса» во множественном числе? – не отставал Голицын. – Я, конечно, в ту пору в Петрограде не находился, но и без того знаю, что адресок имелся всего один – Таврический дворец, где эти проходимцы заседали. Чего же проще: окружили, блокировав все входы-выходы, а далее преспокойненько руки за голову – и пожалуйте в подвал, господа.

– Вы не понимаете…

– Где уж нам. И не понимаем, и не умеем. Искусство разведчика – тонкое мастерство и не каждому под силу. Требует маскировки и умения кривить душой, если того требуют обстоятельства. Я, к примеру, не смог бы до такой степени искривить свою душу, чтобы заявить в интервью корреспонденту «Биржевых ведомостей», что даже вы, великий князь, и то испытывали гнёт старого режима.

– Сгоряча иной раз такое можно сказать…

– То есть вы имеете ввиду, что корреспондент застал вас врасплох?

– Именно.

– Ну как же вам не везёт-то, – всплеснул руками Голицын. – Получается, и журналист к вам тоже злобу питал, иначе не заявил бы, что у него с вами предварительная договорённость о встрече имелась. Да и принимали вы его отнюдь не второпях, а преспокойно сидя в своем дворце, над которым вовсю развевалась некая красная тряпица.

– Я распорядился её вывесить исключительно в целях конспирации.

– Умно! – оценил Голицын. – Хотя, честно признаться, даже при наличии кучи времени, чтобы подготовиться, у меня всё равно язык бы не повернулся вертеп изменников, то бишь кучку мятежных думцев, назвать народным храмом. Равно как и сказать, что с падением старого режима и вам самому, – Виталий открыл папку с внутри и зачитал вслух выдержку из газетной вырезки: – «…удастся, наконец, вздохнуть свободно в свободной России, поскольку впереди я вижу лишь сияющие звёзды народного счастья…»

– Всё это делалось мною для спасения государя, – торопливо перебил Кирилл Владимирович.

– То есть вы пытались втереться в доверие, дабы, пользуясь заработанным авторитетом, ходатайствовать за него. Я правильно вас понял?

– Да.

– Но тогда отчего вы, когда в том же интервью зашла речь об аресте царской семьи, сказали в ответ, – Голицын снова заглянул в папку и процитировал: – «Исключительные обстоятельства требуют исключительных мероприятий. Вот почему лишение свободы Николая и его супруги оправдываются событиями…» – он вновь захлопнул папку и развёл руками. – Как-то оно не согласовывается. И ещё одно. Поведайте мне и всем остальным о событиях, кои, как вы считаете, оправдывают арест не только их императорских величеств, но и их детей, абсолютно ни в чём не повинных и…

– Довольно! – решительно произнёс бледный как полотно Алексей. – Мне и без того ясно. Думаю, остальным тоже. У меня к вам, Виталий Михайлович, единственный вопрос. В случае, если речь идет о… государственной измене князя императорской крови, является ли он подсудным лицом наравне с прочими гражданами империи?

Оп-па! Судя по всему, государь намерен вести речь не о выводе Кирилла из Регентского совета, а о принятии куда более серьёзных мер.

Ответить Голицын мог бы сразу – да. Более того, если бы не волнение, юный царь и сам вспомнил бы о соответствующих изменениях, рассмотренных и одобренных Регентским советом аж несколько месяцев назад. Правда, Алексей на том заседании отсутствовал, ему нездоровилось, может, потому оно и забылось.

Но тогда император потребует немедленного ареста Кирилла Владимировича. А далее… Словом, перебор получится.

– Я затрудняюсь с немедленным ответом, – осторожно произнёс Виталий. – Надо уточнить.

– А в общих чертах?

– Закон – штука серьезная, государь. Поставишь в предложении «казнить нельзя помиловать» запятую не в том месте – и пожалуйста, обеспечено помилование явного проходимца, – говоря это, он не сводил пристального взгляда с Кирилла Владимировича. – Посему давайте перенесём наш разговор на завтра.

– Ладно, – нехотя согласился юный царь, уточнив: – Но на утро. Надеюсь, до десяти часов вы успеете прояснить сей вопрос? Или нет, погодите. У нас же с вами завтра Вознесение, стало быть, мы из храма Христа Спасителя ранее обеда не вернёмся. Тогда… ближе к вечеру. Или у кого-то есть к… нему, – Алексей кивнул на Кирилла Владимировича, – вопросы?

– Я с подлецами разговаривать не желаю, – первой презрительно бросила Татьяна Николаевна.

– Вы, князь, и впрямь не того-с, – укоризненно протянул Александр Михайлович.

И даже обычно немногословный Пётр Николаевич не удержался, напомнив, что принц Филипп Эгалитэ плохо кончил[41].

В непримиримости Алексея Голицын окончательно убедился, подойдя к нему, когда все разошлись. Стоило Виталию аккуратно заикнуться насчет того, чтобы спустить щекотливый вопрос «на тормозах», ограничившись отставкой, как юный император, набычившись, внезапно напомнил собственные слова Голицына, сказанные у костра в Верхнеуральске.

Дескать, не он ли сам учил ставить на первое место справедливость? И за аналогичный грех карать одинаково как крестьянина с рабочим, так и князя. Пускай и носящего фамилию Романов.

А заодно припомнил строки из Евангелия, тогда же сказанные Виталием: «Кому многое дано, с того многое и спросится».

И ещё одну фразу Голицына процитировал. Причём почти дословно. «Не наноси удара по противнику, если не до конца уверен в неотразимости своей силы, но если уж бьешь, то не щади. И непременно добей – нельзя оставлять за спиной раненого врага».

Словом, благодаря доставшейся от отца блистательной памяти, он вывалил на Виталия всё то, что тот сам некогда говорил. После чего с некоторой ехидцей осведомился, надо ли им верить, если светлейший князь ныне сам отказывается от собственных речей.

Доводы Голицына оказались тщетны. Алексей внимательно их выслушал и непреклонно ответил:

– Может вы и правы, Виталий Михайлович, но из-за него и таких как он я ныне в сиротах пребываю. Думаете, такое можно простить?

И тогда Голицын понял, что тайм-аут, взятый им до следующего вечера, не поможет. Юный государь не смягчится.

Получалось, следует зайти с другого конца и потолковать с иным человеком…

…Ушедшего чуть ранее Кирилла Владимировича Голицыну догнать удалось быстро. Свезло, Тот стоял на ступеньках крыльца, жадно вдыхая прохладный ночной воздух.

– Я, конечно, понимаю, что это не моё дело, – негромко произнёс Виталий, – но довелось мне как-то у одного писателя читать, кажется, «Вождь краснокожих» рассказ назывался, что пара мужиков, кое в чём уличённая, в ту же ночь всего за десять минут успели добежать аж до канадской границы. Кстати, тоже от некоего мальчика спасались.

– А почему вы мне советуете оное?

– Да уж не из гуманизма сопливого, – хмыкнул Голицын. – Будь моя воля, я бы не большевиков в первую очередь на столбах развешивал, а именно подобных вам. Вкупе со всякими Родзянками, Гучковыми, Керенскими и прочим дерьмократическим отребьем.

– С чего ж нам такая честь? – криво ухмыльнулся Кирилл Владимирович.

– Не честь, а обыкновенная справедливость. Зачинщикам – первый кнут. И самая крепкая верёвка тоже. А кусок мыла – в качестве премии. И не советую я ничего. Просто случай рассказал… интересный. Про который читать довелось.

– Думаете, у сопляка хватит решимости…

– У сопляка не хватило бы, – зло перебил Голицын, – а вот у царя запросто. Во всяком случае у Алексея. Это предыдущий государь мог по отношению к вам непростительную мягкотелость проявить, а у нынешнего я бы на прощение не рассчитывал.

– О какой к чёрту мягкотелости вы говорите?! В чём?!

– Хотя бы по отношению к вашему браку, – пожал плечами Голицын. – Браку с невестой, не собирающейся принимать православной веры.

– Моей матери-лютеранке вера не помешала выйти за отца замуж.

– С разрешения императора, – наобум парировал Виталий, но угадал.

– Подумаешь. Мне в первую очередь запрещали жениться из мести, потому что Виктория развелась с братом императрицы.

– Да при чём тут месть, – хмыкнул Голицын. – Великим князьям по закону нельзя жениться на разведённых. К тому же ваша матушка не была двоюродной сестрой вашего батюшки, а ваше близкое родство с женой вступает в противоречие с православными канонами и не допускается гражданским правом Российской империи[42].

– А если это любовь?!

– Потому и лишил вас Николай Александрович всего-навсего прав и льгот, а не жизни. А с милой рай и в шалаше. Да и то позже всё обратно вернул… вопреки закону. Но сейчас речь не о вашей женитьбе, а о куда более серьёзном прегрешении. Потому Алексей и интересовался касаемо ваших прав и подсудности. Намеренное участие в заговоре против императора или поддержка заговорщиков – дело нешуточное.

При этих словах Кирилл Владимирович неожиданно отпрянул, словно от удара. Даже полумрак не смог скрыть внезапно побледневшее лицо бывшего великого князя. На Голицына он смотрел с ужасом, словно на подкравшуюся ядовитую змею.

«Ну слава богу, дошло до придурка», – облегчённо подумал Виталий.

– Так что вы ему скажете? – дрогнувшим голосом спросил Кирилл Владимирович.

– Лгать государю я не намерен, – отчеканил Голицын. – Посему ближе к завтрашнему вечеру он будет знать, что вы ответственны перед законом в точности как любой простой гражданин. И тогда он, поверьте, непременно потребует отдания вас под суд. А уж далее закрутившуюся машину остановить окажется невозможно. Закон же за государственную измену предусматривает… Ну, вы поняли. И… привет Мясоедову.

– И вновь спрашиваю, с чего ты вдруг решил позаботиться о моей жизни?

«Во как разволновался, аж на „ты“ перешёл, – машинально отметил Голицын. – Впору гражданина Груздёва из „Места встречи…“ в ответ процитировать: „Ты мне не тычь, сукин ты сын!“ А впрочем, оно ещё лучше. „Ты“ для задушевного лирического разговора – самое то. Обоюдное, разумеется».

– Дурак ты, хоть и бывший великий князь. О тебе самом и речи нет. Увижу, что верёвку к крюку примащиваешь, сам мыло подам, а вынимать из петли и не подумаю.

– Но сейчас-то, получается, вынимаешь.

– Опять не угадал. Сейчас я мешаю Алексею у тебя из-под ног табуретку выбить. И причина проста, как медный пятак. Точнее, их три. Во-первых, ты у него первый будешь, кого он повесит. Потому и запомнишься. А ему рано такими вещами заниматься. Да ещё начиная с родни.

– А вторая?

– Ты – член Регентского совета. Разговоры пойдут – почему царь в него всякое дерьмо набрал вроде некоего бывшего императорского высочества[43], – и Голицын сделал паузу.

Увы, двойное оскорбление не вызвало у его собеседника ни ярости, ни гнева. Во всяком случае, внешне. Не кинулся на него с кулаками Кирилл Владимирович. А жаль.

Так хотелось хотя бы пару раз в рожу ему поднести.

Ну и ладно. Тогда продолжим.

– Но помимо репутации государя, коя пострадает, есть и ещё причина. Мамашка у тебя жутко вредная. Тоже хай до небес поднимет. Ненадолго, излишне болтливый язычок по нынешним временам укоротить легче лёгкого, но ни к чему до такого доводить. Это в-третьих. Уразумел?

– И где ж мне укрыться намекаешь? У Петра Николаевича на его крымской даче?

– Опять дурак, – устало вздохнул Виталий. – Я не намекнул – прямым текстом выдал: «До канадской границы». Для особо тупых поясняю: в данной фразе главное – последнее слово. Какая ближе, туда и мотай. Главное, на всех парах, шо заяц от голодного волка.

– Поглядим ещё, кто заяц, а кто волк, – криво усмехнулся Кирилл Владимирович. – Я пока прямой наследник престола. Причем первоочередной.

Голицын поначалу аж оторопел от такой наглости, а придя в себя, напрочь забыв про великосветские манеры, зло прошипел:

– Это ты сейчас к чему ляпнул, лярва позорная?!

Тот смутился и буркнул:

– К тому, что государь хотя бы над… своим наследником смилостивится.

И торопливо подался прочь.

Глава 24

Голицын. Не было бы счастья…

Следующий день был самым обычным. Предстоял ничего не значащий выезд во исполнение просьбы местоблюстителя патриаршьего престола протопресвитера Шавельского. Праздник всё-таки, Вознесение – один из двунадесятых, то есть очень важных, вот тот и вышел ещё три дня назад на императора с просьбой показаться перед всем честным народом, приняв участие в торжественном богослужении в храме Христа Спасителя.

А отказаться нельзя – всем, но в первую очередь остальным иереям, надо как можно чаще демонстрировать доброе отношение императора к отцу Георгию. Чтоб на предстоящих выборах патриарха ни у кого не возникло колебаний.

Тем более в эти дни, когда церковь, по весьма настоятельной рекомендации Регентского совета, обсуждала вопрос изменения процедуры голосования при избрании главы русской православной церкви. И впрямь, зачем вытаскивать жребий, если один из кандидатов набрал больше половины голосов. Иначе запросто может случиться так, что патриархом окажется какой-нибудь архиепископ или митрополит, за которого проголосовала десятая или двадцатая часть собравшихся.

А что, слепая судьба любит пошутить таким образом, с неё станется. Наглядный пример перед глазами: московский митрополит Тихон, ставший при голосовании третьим и набравший всего четверть голосов.

Добираться до собора было всего ничего. И предчувствия у меня никакого не имелось. Наверное, старый стал, обленился.

Дорогу туда прошли, как и положено, пешком. В смысле, мужики. Женщинам (царским сёстрам и бабуле) поблажка, они прикатили в экипажах. То есть из дам нас сопровождала одна Лайма, держа руки в неизменной муфте.

Отстояв службу, неспешно направились к выходу. Тогда-то меня и кольнуло в сердце. Слегка, крохотной булавочкой. В иное время, годиков на пяток раньше, это перфоратор был бы, а сейчас…

Говорю же, расслабился.

Иголочку я тем не менее игнорировать не стал – мало ли какую гадость сулит. Внешне, разумеется, вёл себя обычно, не подавая виду, но по сторонам поглядывал куда внимательнее. Хотя исключительно на всякий случай, поскольку, честно говоря, подумал про иную неприятность. Насчет неё и подстраховался в первую очередь. И Нагорному посоветовал повнимательнее за Алексеем приглядывать, и самого царя про ступеньки предупредил. Споткнуться да шмякнуться недолго, а мне потом расхлебывай, в смысле лечи.

Дошло до меня, что иголочка совсем об ином предупреждала, когда я напоролся на некий взгляд из собравшейся толпы. Что-то он мне напомнил. Эдакий сосредоточенный, можно сказать, сфокусированный. Лишь спустя пару секунд осенило – так снайпера смотрят, когда целятся. Ошибки быть не могло – сотни раз я его у своих подопечных девчонок видел на стрельбище.

И в тот же миг иголка неожиданно в гвоздь превратилась. Здоровенный, сантиметров двадцать. Да и как иначе, если я лицо узнал. Виделся я с этим человеком всего ничего, но запомнился он мне на всю жизнь.

А дальнейшие события такую скорость приобрели – успевай описывать, потому что рука у глядевшего резко вытянулась, а в ней… И я понял – остановить убийцу мне не успеть. Разве… сменить жертву. И в следующий миг я всем телом откинулся назад и вбок, загораживая спускавшегося вслед за мной Алексея.

О предупреждении остальных речи быть не могло – от непоправимого отделяли мгновения. Оставалось надеяться, что бдительная Лайма сама сообразит, телохранители-близнецы тоже не оплошают, ну и люди Герарди, мелькающие в толпе, свою работу выполнят на совесть.

Но главное предстояло осуществить мне. Я понял, что успел, когда раздался гром револьверного выстрела, и мигом позже ощутил тупой удар в сердце. Боли не почувствовал, а может, поначалу не до неё было. Второй прогрохотал следом, и тогда я наконец её ощутил. Но в плече. Всё правильно, ствол всегда ведёт чуть вверх. Еле заметно, но…

Додумать не успел – перед глазами поплыло, ноги, ставшие непослушными, начали почему-то подкашиваться, и меня обволокло блаженное забытье.

Очнулся я в постели. Рядом сидела Лайма. Спросила, как себя чувствую. Я еле заметно кивнул. Она довольно улыбнулась и, не дожидаясь моего вопроса про Алексея, принялась сама рассказывать, что было дальше.

Оказалось, полный порядок. Юровский успел выпустить всего две пули, и обе оказались во мне. Надёжно я юного царя закрыл. А дальше ребятки-телохранители спохватились, чётко по схеме действовали. Сработали на автомате, чего Лайма от них во время учёбы добивалась. Один Алексея в свои медвежьи объятия сгрёб, а сам вниз, на ступеньки завалился. Второй же сверху обоих накрыл для вящей надёжности. Причём по уму, как учили – опираясь на локотки, чтоб не придавить, не помять императора.

Ну а сама Лайма, пистолет из муфты выхватив, садить начала в рожу поганую. Удивительно, но ни разу в случайного зеваку из толпы не угодила. Впрочем, понятно, они при первом же выстреле Юровского в стороны от него раздались. Зато тот так и остался на месте стоять, пытаясь стрельбу продолжить. Короче, уложила она его.

Получается, всё хорошо.

Тем временем Лайма, помедлив, нерешительно осведомилась, в состоянии ли я ответить на пару очень важных вопросов. Герарди с Глобачёвым за дверями дожидаются, изнылись совсем.

– Вообще-то Боткин позволил посетителей к тебе пропускать, только ненадолго и с твоего разрешения. Если…

Оп-па! А это, между прочим, симптом. И не из самых хороших. Такое лишь с обречёнными на смерть практикуется, которым ничем не поможешь, кроме одного – разрешить близким с ним проститься. Стало быть…

Но когда я спросил Лайму, о том, что со мной, она замялась. Наконец, нехотя ответила, что вообще-то, по словам Боткина, мне полагалось умереть от первого же выстрела. Причем сразу, у храма. Прямо на ступеньках. Очень точно гад пулю всадил, прямиком в сердце. Без шансов. Посему то, что я жив, – истинное чудо. Не иначе как господь за мои заслуги перед Россией решил мне отсрочку предоставить.

– Боткин сказал, что он скорб… – она осеклась, оборвав себя на полуслове, и после паузы сконфуженно продолжила, но как-то скороговоркой.

У меня же перед глазами поплыло. Правда, сознания я не потерял, просто звук куда-то пропал и остального не расслышал. Да и ни к чему – основное сказано, а медицинские термины и прочие подробности…

Толку с них. Главное, что Боткин скорбит обо мне. Получается… Словом, хреново получается.

Я вздохнул, взяв себя в руки и мысленно посетовав, что даже помереть спокойно не дают, причём в буквальном смысле, выдавил:

– Зови.

Перемежая свою речь тысячами извинений, – мол, всё понимают, не время сейчас, но террорист может быть не один, поэтому желательно сработать по горячему следу, – Борис Андреевич наконец добрался до сути. Оказывается, его интересовало, что я выкрикнул, падая. Вроде на фамилию похоже, но откуда она мне известна…

Словом, если не затруднит…

Я вздохнул. Когда фамилию выкрикнуть успел, не помнил, но её саму… Юровский. Я его вмиг признал. Да и не больно-то он изменился после нашей первой встречи в Тургайской степи. Такой же.

Назвал, сухо пояснив, откуда он мне известен. Герарди помрачнел, а мне отчего-то припомнилось моё возвращение на следующий день к полю битвы. Специально прикатил, дабы убедиться в смерти Юровского. Бродил до вечера, внимательно вглядываясь в лица. Увы, обнаружить тело не удалось. Куда делся – поди пойми. Убежал? Но до сражения он этого сделать никак не мог, а во время его, поняв, что нынче победу будут праздновать казаки, попросту не сумел бы.

Правда, некоторые лица оказались так изуродованы сабельными ударами, да вдобавок залиты кровью (не отмывать же их), что я запросто мог его не признать. Однако надежда была слабенькой. Отчего-то казалось, что непременно почувствовал бы его смерть. А коль нет, стало быть, жив, гад.

Тогда ещё подумалось: не к добру утёк вражина. А учитывая гибель государя, получалось, счёт стал в пользу большевиков. Но успокоил себя мыслью, что противостояние: цареубийца – император, не самое важное. Вон сколько российских государей успело погибнуть. Из последних шести – ровно половина. Но замена всегда находилась. Кроме того, невинноубиенный по большому счёту и не царь вовсе. В смысле, был им, но не в момент смерти, а сын его жив. Следовательно, счёт пока остаётся ничейным.

А Юровский – пустяк. Во взбаламученном пруду, который сейчас напоминает Россия, столько всякой дряни наверх всплыло, что одной меньше, одной больше, без разницы. Тем более, именно он не тянет ни на роль Лох-Несского чудовища, ни даже на крокодила. От силы на пиранью, чья сила разве в стайности. Словом, скорее символическая фигура. Не зря же я его при первой встрече про себя назвал чёрным ангелом. Получалось, он – рядовой боец в войске чёрного херувима.

Но странная мысль, будто Юровский – непосредственно мой персональный враг, не оставляла меня. И непонятно откуда появившаяся уверенность, что наши с ним пути-дорожки обязательно пересекутся, тоже. Периодически она за обилием неотложных дел отходила на второй план, но из головы не улетучивалась. Отлежится на задворках и вновь напомнит о себе.

Вот и встретились…

– А он жив?

– Мертвее мёртвого, – ответил Герарди. – Но живуч, гад, оказался. Лайма Адамовна в него пулю за пулей всаживает, а он стоит и только пошатывается. Вся обойма ушла, пока он не свалился. Да и то дёргался ещё, лежа на земле. Увы, но сейчас его и к опознанию не предъявишь – москвичи, когда опомнились, на клочки мерзавца порвали.

Я криво усмехнулся. Ишь, всю обойму… Хотя всё правильно. Чёрные ангелы – они живучие. А впрочем, и серые им под стать. Вон хоть меня взять – пуля в сердце, а я ничего, вполне прекрасно себя чувствую. Или это перед смертью такое? Как у горящей свечи, у которой тоже пламя ярко вспыхивает перед тем, как погаснуть. Вот и человеку бог даёт пару минут, дабы тот успел самое главное сказать.

Значит, отсрочка. Видно, не всё я сделал в этой жизни. Потому и в сознание пришёл. Дабы успел.

Осталось угадать, что именно. Регентский совет? Мимо. Есть Маниковский, стало быть, всё под надёжным присмотром. Да и генералы инструкцию про войну с Германией получили – тоже проблем возникнуть не должно. И лишняя кровь не прольётся.

В церкви – местоблюститель Шавельский. Будем надеяться, что выборы патриарха пройдут как надо.

Большевиков без меня прихлопнут, ерунда осталась.

С инфляцией управятся – золота хватит.

Тогда в чём дело?

Но просто так отправку на небо тормозить бы не стали. Для чего-то же мне дополнительное время отпущено? И тут осенило. Порядок престолонаследия. Забыл я о нём совсем. И даже на явный вчерашний намёк Кирилла Владимировича отреагировал неправильно, балда! Он же, между прочим, до сих пор из числа наследников не исключён. Мало того, первым на очереди стоит.

Погоди, погоди. А если… Помнится, не раз в детективных романах читать доводилось, что следователи в поисках убийцы в первую очередь вопрос ставят: «Кому выгодно?»

И услужливая память незамедлительно, даже без помощи переносицы, мигом высветила стоящего в храме неподалеку от Алексея Кирилла Владимировича, искоса поглядывавшего на юного царя.

Помнится, мне ещё подумалось, что тот выбирает момент поудобнее, дабы припасть к ногам государя с мольбой о прощении. А что иное я мог предположить, видя его волнение. Он ещё пару раз даже платок из кармана извлек, чтоб вытереть пот, проступивший на его лице, особенно на лбу. И рука при этом… ну точно, слегка подрагивала.

Вот только взгляд его, устремленный на императора, мне не понравился. Какой-то он… не жалобный был. Скорее уж злой. Так, так… А если его волнение было вызвано совершенно иной причиной…

Но тогда выходит… Да нет, быть такого не может!

А память уже сплетала причудливое кружево, увязывая увиденное сегодня с услышанным от князя вчера. И получается, вот оно! Самое-пресамое! Важнее некуда.

Но тогда первым делом надо…

– Вам сейчас лучше всего навестить… гражданина Романова Кирилла Владимировича, – медленно произнёс я. – И тщательно допросить его.

– Как?! – охнул Герарди, а вот молчаливый Глобачёв за его спиной лишь утвердительно кивнул. Видать успел, как и я, сложить одно с другим. Умница!

– Вот так, – равнодушно хмыкнул я. – А у филеров уточните о гостях его. Особенно за последнюю ночь. И ещё одно. Позовите ко мне Ольгу или Татьяну. Немедленно.

Вылетели они от меня опрометью.

Я поморщился. Плечо дёргало, словно его грыз кто-то невидимый. Рана в груди на фоне этой боли, можно сказать, помалкивала. Очевидно, выжидала. Но скорее всего Боткин какими-то обезболивающими меня напичкал. Получалось, время есть, но с каждой секундой его всё меньше. Надо успеть.

Вошла Татьяна. С нею я тоже кота за хвост тянуть не стал, сразу к делу приступил. Дескать, до вечера ей вместе с Ольгой надлежит определиться и решить – кто станет преемницей Алексея под номером один. Откладывать нельзя ни в коем случае. После чего сообщить о том Марии Фёдоровне, и та завтра же на заседании Регентского совета должна поднять вопрос об утверждении очерёдности списка наследников престола российского. Но их имена должны быть названы оба, вопрос лишь кто первый. И заодно надлежит официально исключить князя императорской крови Кирилла Владимировича Романова из оного списка.

– Оба, – повторила она. – Выходит, Марию вы…

– Нет! – отрезал я. – Тут… Просто пожалейте сестру. Не её это. И тем паче не Анастасии. Жёны из них выйдут чудесные, одной не нарадуешься, с другой не соскучишься, но в качестве императриц… Отсюда вывод: только вы с Ольгой.

– Однако в случае, если и с нами случится нечто ужасное, всё равно придётся…

– Пока до этого очень далеко. Полагаю, новых покушений в ближайшие месяцы не произойдёт. Да и сегодняшнего могло бы не быть, если б…

Я вновь припомнил слова Кирилла Владимировича, произнесённые им прошлой ночью при расставании со мной. Да и до того…

Эх, мне бы догадаться, отчего он, когда я на совете Романовых речь о предательстве и измене завёл, явно испугался, а после моей просьбы рассказать про день накануне царского отречения – отчасти успокоился, хотя и не до конца.

Ну что ж, одна отрада – за свою ошибку расплачусь сам. Пускай по полной программе, на всю катушку, но один. Такое намного легче, чем… Нет, иной вариант даже представлять не хочу.

– Вы сказали, если б?… – напомнила о своём присутствии Татьяна.

Пару секунд колебался – говорить или нет. Слишком грязно оно выглядело. Родня всё-таки. Опять же, подозрения к делу не пришьёшь, а как на самом деле – неведомо. Пускай вначале Герарди с Глобачёвым прояснят ситуацию, тогда…

Отделался туманным пояснением, что упустил из виду непомерную агрессию со стороны одного человечка, оказавшегося способным на такое, чего я за ним и не подозревал.

Фу-у, никаких тебе вопросов. Снежная королева даже виду не подала, насколько удивлена. Правильно я вызвал её, а не Ольгу. У той с эмоциями побогаче, а мне время слишком дорого.

Однако Татьяна, согласно кивнув, уходить не собиралась. Перехвалил я её. Сейчас начнёт расспрашивать. Но вместо того, помедлив, она неожиданно спросила:

– Скажите, Виталий Михайлович, а вы не могли бы поговорить ныне с Марией… Просто сердце болит, глядя на её страдания…

Я вздрогнул от неожиданности. Всего ожидал, но не этого, тем более сейчас… Да ещё от Снежной Королевы.

Разумеется, я не забыл про Марию. Скажете тоже! Ещё чего! Вот только признаться ей и предложить руку и сердце… Стыдно говорить, ну да чего уж там. Короче, страшно.

Она-то не откажет, исключено. Но сейчас времена иные. Любовь любовью, но коль батюшка с матушкой супротив, всё, гуд бай май лав, незадачливый женишок. У Маши родителей в живых нет, но свято место пусто не бывает – старшие сёстры имеются.

А судя по их странным взглядам, которые они на меня то и дело бросали ещё до отъезда на штурм Петрограда, скорее всего некие ядовитые сплетни из аристократического салона Марии Павловны до них долететь успели. Не иначе, успели напеть, что коварный временщик тайно крадётся к верховной власти. А пока не взял её, проводит время в пьяных загулах, развратных компаниях и транжирит государеву казну направо и налево.

Они, конечно, не дурочки, но ведь еще Геббельс говорил, что сто раз повторенная ложь становится правдой. А «певцов» с «певуньями» здесь хватает. Каждый по разочку и готова сотня повторов.

Вот они и того. Смотрели на меня, словно что-то прикидывали в уме. Что именно? Да к гадалке не ходи – форму отказа. Надо ж деликатно это сделать, дабы не обиделся, братца Алешу не бросил.

Потому я по возвращению из Питера всякий раз откладывал объяснение на «завтра». И еще. И вновь.

Дооткладывался, блин горелый!

Хотя опасения мои, судя по всему, оказались не напрасны. Если Снежная Королева просит поговорить с Машей, то понятно насчёт чего. Чтобы я сам их сестру иллюзий лишил. Тогда они вроде как ни при чем, поскольку отказывать мне им не понадобится.

Ну уж дудки! На такое я ни за что не пойду. Тем более я Марии, помнится, некогда совсем иное обещал и как бы не противоположное. Правда, сейчас и об этом тоже нет смысла говорить. Ах ты ж, и повидать хочется, и…

А Татьяна продолжала, неотрывно глядя на меня:

– Я понимаю, вас с нею разделяет такая пропасть… Однако поверьте, для любящего сердца нет непреодолимых преград. Я твёрдо убеждена, да и Ольга со мною согласна, что Мария сможет достичь ваших высот, дабы попытаться понять и в должной мере соответствовать вам, поскольку…

Она продолжала что-то там говорить, но меня напрочь перемкнуло. Или переклинило. Словом, как обухом по голове или оглоблей по хребту. Нет, пожалуй, всё вместе и неоднократно.

Это что ж такое получается?! Всё наоборот выходит в их понимании: я парю в вышине, а Маше надо стремиться вслед за мной и они верят, что… Чёрт! Знать бы раньше, что в головах у её родных сестер, иначе бы себя вёл. Давно бы…

Дров в костер добавило продолжение:

– Может, мне всё-таки позвать её? Мы не пускали, поскольку она вся в слезах, и не хотели расстраивать ещё сильнее вашим болезненным видом. Но с тех пор, как вы прибыли из Петрограда, она чего-то постоянно ждёт. Плачет и ждёт. А на наши расспросы не отвечает, что ей вовсе несвойственно. Просто молчит. Вот мы и подумали…

Вот оно! Ошибся я, подумав, что отсрочка касаемо моей отправки на тот свет с престолонаследием связана! На самом же деле…

И тут до моих ушей долетела ещё одна фраза Татьяны, произнесённая ею еле слышно и с многочисленными паузами, словно ей было боязно такое говорить:

– В Библии говорилось… будто было время… когда ангелы спускались с небес… и женились на… дщерях человеческих. Скажите, ныне вам… такое… не возбраняется? Или…

В другой ситуации её слова прозвучали бы для меня как свадебный марш Мендельсона. Эх, днем пораньше бы такое услышать! А сейчас…

И вообще, она о чём?! Наверное Боткин ничего не сказал обо мне царским сёстрам, чтобы преждевременно не расстраивать. Скорее всего поставил в известность только одну Лайму. Она – девушка боевая, опять-таки не далее как ныне отличилась при защите императора, потому ей можно как на духу, всю правду-матку.

Впрочем, возможен и иной вариант: старшие сёстры просто не поверили доктору. Ну да, мало ли что глупому эскулапу на ум придёт. Он же туп и понятия не имеет, что на самом деле ангелы бессмертны, а потому зря скорбит.

И как теперь быть? Вообще-то вопрос задан, и дама ждёт ответа. Пришлось утвердительно кивнуть и натужно выдавить:

– Вы… угадали. Не возбраняется. Я непременно поговорю. Нынче же. Нет, сейчас же.

И попросил позвать Машу. В конце концов, я не просто вправе попрощаться с любимой. Я обязан это сделать, дабы сдержать собственное обещание и сказать ей всё, что давно собирался. А заодно наплести чего-нибудь несусветного, чтоб не сильно переживала, когда меня не станет. Типа: прости, срочно отзывают наверх, командировка закончилась, а иначе я бы… Ну и обнадёжить. Мол, попрошу, чтоб вернули обратно, а уж там как небесное начальство решит. Но даже если нет, то…

Словом, попытаться заранее успокоить…

Маша-Машенька давно уселась подле, а я молчал, не зная, с чего начать. И рана в сердце, как назло, заболела. Напоминает, значит: заканчивается отсрочка. Цигель, цигель, ай-люлю, поторапливаться надо.

Я же никак слов подыскать не могу. Первых. Самых главных. Вот чудно, вроде бы мозги последними должны отключаться, а у меня и здесь не как у нормальных людей. Хотя понятно – ангел ведь. Притом нестандартной расцветки.

Значит, остаётся одно. Ну да, поговорить о её необыкновенной красоте. В этом отношении все женщины одинаковы – готовы слушать часами. Причём весьма терпеливо, не перебивая. Благо, мне так давно хотелось сказать, что я чувствую, когда её вижу.

И сказал.

Маша по-прежнему молчала. Правда, слёзы у нее текли всё время. Ручьём. Видно, в отличие от своих чересчур экзальтированных сестёр, она Боткину поверила и потому смотрела на меня, прощаясь.

Кстати, непонятно, отчего Шавельский до сих пор и сам не пришёл, и не прислал никого? Вроде положено перед смертью грехи отпустить и обряд какой-то провести. Отпевание, кажется. Впрочем, неважно. Главное, вместо попов тишина. Странно.

Ну и ладно, так помрём – без свечей, молитв, кадил и исповеди. В конце концов я – ангел, пускай и серый, а потому мне можно. Хотя нет, в одном грехе покаяться надо. И не важно, что священника нет. Зато рядом именно тот человек, перед которым я виноват. И мне его прощение куда дороже, чем стандартный ответ попа.

Так и сказал:

– А ещё я покаяться перед вами хочу, Мария Николаевна, в грехе тяжком.

– Передо мной?!

– Именно. Виноват я перед вами страшно.

– Чем же? – пролепетала она изумлённо.

– Тем, что столько времени было, а я так и не отважился сказать, какие чувства к вам испытываю. Уйма важных дел – не оправдание. И моя робость – вдруг старшие сёстры откажут – тоже. Когда любишь – медлить нельзя. И бояться тоже, ибо оное – грех тяжкий, каковой надлежит отпускать не священнику, но человеку, перед кем виновен. То есть вам. Эх, жаль к ногам вашим губами припасть не могу, а так хочется.

Господи, как же у неё глазищи засверкали. Синева небесная. А щёки кумачом полыхают, а блаженная улыбка обнажает безупречно белые зубы. Прямо тебе российский триколор. Да под таким стягом, как Марков говорил, хоть к чёрту на рога, хоть с дьяволом в бой – ничего не страшно.

И помирать тоже. Вот только отчего-то не хочется!

– Скрывать не стану – и впрямь томилась в ожидании. Но ведь всё равно сказали, – счастливо выдохнула Маша. – Стало быть, грех невелик. А коль уж непременно отпущения жаждете, извольте, – и она, протянув руку к тумбочке возле изголовья, взяла что-то с неё.

Оказалось, цепочка. И не простая – с ладанкой. Причём… весьма знакомой. Или… Я присмотрелся. Ну да, точно моя. Подарок моего крёстного Огарёва. А кто ж её так изуродовал? Вон как покорёжена. Словно черти грызли. Да ещё монета в неё чуть ли не вварилась. Да-да, та самая, с тремя римскими богинями удачи. Её мне передала неизвестная дама через Виленкина перед отъездом в Тобольск.

Машенька меж тем взмахнула ею перед моим лицом, заявив, что она лучше любого кадила. И хоть нет в ней ладана, зато сила святая имеется, коя её возлюбленного от смерти спасла. Эвон, как пуля от неё вбок шарахнулась, сердечка ненаглядного не задев.

– Я её ювелиру отдам, он её заново восстановит, чтоб краше прежнего. А сейчас я перед вами ею помашу и все грехи отпущу.

Стоп! Получается, моя ладанка сумела… Ну какой же я дурак! Вот о чём мне Лайма рассказывал, когда у меня со слухом что-то стряслось! Боткин-то совсем иное про мои ранения сказал. Или нет? А чего ж он тогда скорбь выражал? О том деликатно и осведомился.

Оказывается, я и тут пальцем в небо угодил. На самом деле Лайма упомянула про медицинский диагноз, а он здесь скорбным листом называется. Потому она, наверное, в самый последний момент по собственной инициативе осеклась, решив не произносить этого слова. Не понравилось оно ей. Уж очень намекающе звучало.

Вот только благими намерениями… Короче говоря, получилось ещё хуже, поскольку я воспринял её заминку как смертный приговор. А сам диагноз, между прочим, весьма оптимистичный, я не услышал.

Только сейчас, когда Маша его повторила.

Теперь понятно, отчего у меня самочувствие нормальное, если боли в плече, да и то утихшей, не считать.

Ну и ладно. Разобрался в конце концов, а это самое главное.

Но в одном Маша ошиблась. На самом деле, как я подметил, пуля пришлась в саму монету. Но богини на аверсе – кажется, Победоносная со Счастливой, как их назвал Виленкин, сработали на совесть, героически закрыв собой моё сердце и стойко приняв пулю в свои головы. Потому и вмялся бывший римский денарий в ладанку – поди разними. Да и надо ли?…

И… как же хорошо, что всё именно так случилось! Я имею в виду череду нынешних событий, начиная с самого утра. Не будь ранений, не появилась бы Татьяна, не сказала бы ничего, тем самым ободрив, и тогда…

– Вот и отпустила, – донеслось до меня. – А теперь что? Губами вам до моих ног не дотянуться, но ежели непременно поцеловать хотите, то… – и взгляд, призывающий быть посмелее.

Ах, так! Ну что ж, нынче – мой день, имею право.

– Хочу, – хрипло выдавил я и, сам ужасаясь собственной наглости, но не собираясь отступать, продолжил: – Причастите меня, Машенька.

– Причастить?! – изумилась она, чуть растерявшись.

– Но ведь у меня нет ни кагора, ни…

– Это неважно. Ваши губы куда слаще и пьянят похлеще любого вина.

Странно. Ясно же сказали, что пули в сердце нет, а чего ж оно так бухает в ожидании ответа? Впрочем, ответа и не последовало. В смысле, словесного. Зато был иной, и куда красноречивее.

Целоваться Маша не умела вообще, иначе не поплыла бы от самого первого поцелуя. А на втором она и вовсе чуть не потеряла сознание. Во всяком случае, зрачки стали закатываться. Но девушка оказалась упрямой. Лёгкая передышка – и снова «в атаку». Причём и научиться кое-чему успела – стала отвечать мне.

А вот проэкзаменовать усвоенное на четвёртом поцелуе я не успел. Малину испортил… Бьюкенен. Точнее, вначале послышался возмущённый голос за дверью. Или нет, судя по акустике, вопль. Притом выдающий в своём праведном возмущении эдакий кишмиш из английских и русских слов.

Время от времени дипломата прерывали степенными увещеваниями. Скорее всего конвоир, стоящий на страже у дверей. Он поначалу деликатно басил, что не может пропустить, без дозволения не положено, но под конец не выдержал, повысив голос:

– Да мне плевать, хто ты такой, ваш бродь. Хоша англичанин, хоша ефиоп. Можа тот и поумней бы был, давно бы понял, что коль не велено, так уж не велено, – и чуть погодя, после паузы. – А вот енто ты здря. Я ж и ответить могу, ежели сызнова трепыхаться учнёшь. Прямо по твоей аглицкой роже.

Пришлось оторваться от чертовски увлекательного занятия, пояснив шёпотом, что этот дядя нипочём не уймётся, если его не впустить. Поэтому я предложил сделать небольшой перерыв.

Мария торопливо закивала и, слегка пошатываясь, пошла к двери. Правда, открыв её, впустила дипломата не сразу, эдак по-хозяйски отчитав его, пусть и слегка. Дескать, как вам не стыдно, раненый уже засыпать стал, а тут вы.

Но Бьюкенену было не до извинений. Наскоро повинившись и даже не замедлив при этом шага, он метнулся ко мне и, остановившись подле, торопливо затарахтел:

– Прошу вас поверить, светлейший князь, но к оному покушению мы не причастны. Совершенно! И я готов вам поклясться в том чем угодно!

Стало смешно. Почему-то я и без того был уверен, кто именно при чём, а кто не при делах, вроде этого, застывшего сейчас перед мной. Наглы, конечно, народ паскудный, всего ожидать можно, любого свинства, любого скотства, если оно им выгодно. Гибель по меньшей мере одного из российских монархов точно на их совести. Я про Павла I. Да и распятие Николая Александровича тоже. Пускай вина и косвенная.

Но иногда и они говорят правду. Нечасто, в виде исключения. Ныне именно такой редкий случай. Действительно, не их работа. Чую.

Хотя нервишки, пользуясь удобным случаем, потрепать им стоит. Потише вести себя будут, а то ишь, раскудахтались в последнее время. И я ледяным тоном ответил:

– Разберёмся.

– Именно. Только об этом и прошу вас – тщательно разобраться, а до того не…

Он осекся и растерянно оглянулся на Марию, застывшую позади него и всем своим видом выражающую недовольство. Лишь теперь до него дошло, что мы не одни.

– …не предпринимать никаких шагов, могущих осложнить дружеские взаимоотношения наших держав, – упавшим голосом договорил он.

Пришлось ещё раз повторить обещание разобраться во всём самым тщательным образом. Но Бьюкенен медлил, а потому я добавил, что даже если у меня возникнут подозрения, я предварительно вызову его самого для дачи пояснений.

Лишь тогда он успокоился. Да и то отчасти. Тогда я уже не стал церемониться и, указав на Машу, прямым текстом сказал, что сестра милосердия у меня строгая, все расписанные доктором назначения выполняет безукоризненно, а следующая процедура ровно через минуту. Посему, если господин посол не поторопится, она его сама поторопит. Но, боюсь, её методы убеждения будут выглядеть не совсем тактичными.

Дошло наконец-то. Вышел. И правильно сделал. Пока светлейший князь с великой княжной целоваться изволит, Англия и подождать может. Невелика цаца.

– Итак, на чём мы прервали… процедуру? – шёпотом спросил я Машу, доверчиво прильнувшую ко мне.

– Не знаю, – созналась она и пожаловалась со счастливой улыбкой на лице: – У меня до сих пор голова кругом идёт.

– Ох уж эти дипломаты! – посетовал я и принял «наимудрейшее» решение: – Ладно, раз так, давай начнём «приём кагора»… с самого начала.

И мы приступили.

…Мои догадки об одном из главных участников заговора, если не самым главным, оказались верны. Посланные за Кириллом Владимировичем люди Герарди наследника всероссийского престола на месте не обнаружили – убыл в неизвестном направлении. Через несколько дней выяснилось, куда – в Финляндию. Но и там перехватить его не вышло – успел сбежать в нейтральную Швецию.

Правда, через неделю прислал жутко «правдивое» письмо, в котором отрекался от российского престола. Причиной же своего внезапного отъезда назвал… лютую неприязнь, испытываемую к нему светлейшим князем Голицыным-Тобольским. Дескать, теперь, после покушения на государя, он более чем уверен, что я, ничтоже сумняшеся, в своей неправедной злобе припишу ему некие связи с заговорщиками. Оправдаться же ему невмочь, поскольку Герарди и вся полиция пляшут под дудку светлейшего князя. Следовательно, найдётся уйма лжесвидетелей, кои дадут любые показания, дабы очернить его доброе имя.

Письмо адресовалось Марии Фёдоровне, но она, после недолгого раздумья, собрав узкий круг самых ближних, включая остававшихся членами Регентского совета царских дедушек и дядюшек, зачитала его перед всеми. После чего взоры присутствующих устремились в мою сторону.

Пришлось детально изложить факты, ставшие мне известными от Герарди, который по моей настоятельной просьбе попросил Глобачёва приставить за Кириллом Владимировичем лучших филеров. И те не подвели, тщательно отследив всех, с кем тот встречался за последние дни. Некоторые успели бежать, но троих взяли. Четвёртый же оказался убит подле храма Христа Спасителя.

Да-да, тот самый Юровский. Этот к Кириллу Владимировичу не заглядывал – тот сам к нему зашёл. Причём накануне. К гадалке не ходи – князь, поняв, что его свинское поведение в марте прошлого года не простят, в ту же ночь подался просить ускорить покушение, благо, ситуация подходящая.

Следующим после Алексея должен был стать я. Желательно сразу, там же на ступеньках храма, а если нет, то в ближайшие часы. При попытке сопротивления при задержании. Соответствующие указания были им даны.

Ну а далее… Людей у Кирилла Владимировича было немного, но он и не собирался сразу нахлобучить на себя корону. Вначале, воспользовавшись всеобщим замешательством, взять в руки бразды правления, объявить пару-тройку полков новой лейб-гвардией с введением личному составу двойного жалования и прочих льгот, а уж затем, спустя недельку, припереть к стенке Регентский совет. Благо, официально князь продолжал числиться наследником престола номер один. И всё, можно объявлять народу про Кирюху-царя. Кажется, именно так называли его русские эмигранты в той официальной истории.

Не спорю, тут полностью моя вина. Главное, в Оренбурге хорошо помнил, что порядок престолонаследия надо изменить. Удерживало лишь отсутствие нужных документов, а в Москве на тебе – из-за кучи неотложных дел совсем выскочило из головы. Ну да, вначале грызня с великими князьями, далее проблема союза большевиков с немцами, затем с кредитом у англичан, после чего штурм Питера, но всё равно я – балда.

Кстати, признать свою ошибку мне не дали, опередив. Кто? Да сёстры императора. Первыми прилюдно повинились в том, что очень уж им не хотелось наследницами становиться, и потому светлейший князь вынуждено пошёл у них на поводу. И Мария Фёдоровна мне попеняла лишь на то, что я не настоял на своих требованиях.

Обсудив ситуацию, решили широкой огласки сему случаю не придавать. Дольше всех с этим не соглашался император. Не на шутку перепугавшись за мою жизнь, он настойчиво требовал мести. Вплоть до того, что напомнил мне про справедливость. Мол, где она? Коль виновен – должен быть наказан. А что заговорщик из Романовых, ничего не значит – светлейший князь, как Алексей помнит, сам говорил о том, что разумные люди начинают подметать лестницу сверху.

Но я был иного мнения. Угроза смертным приговором сыну – что может быть крепче такой уздечки для упрямой ослицы? Значит, придётся Марии Павловне прикусить язычок. Да не просто прикусить, но покинуть Москву. И уехать не в Петроград, а на крымскую дачу другого сына.

Иначе…

Заодно сказал и о том, что не стоит привлекать мировое внимание к тому, что в Регентском совете по недоразумению состояла сволочь. Причём редкостная.

К тому же есть иной вариант наказания. Можно, не карая его физически, вместо того опозорить, ославив на всю Европу. Для Кирилла Владимировича такое, если разобраться, окажется гораздо хуже. Унижение тоже своего рода смерть, но растянутая во времени, а потому куда более мучительная.

Каким образом навлечь на него позор? Да самым законным. Пусть местоблюститель патриаршего престола Шавельский расторгнет брак Кирилла Владимировича. Основания самые что ни на есть законные: двоюродным венчаться нельзя. И расторжение оное мы разрекламируем будьте-нате. Тогда в той же пуританской Америке, да и кое-где ещё им даже один номер на двоих в гостинице не дадут – не положено. И отношение к сей чете будет совсем иным, ибо живут в грехе, то бишь в блуде. Попросту говоря: сожитель со своей бабой.

Кроме того, Шавельский в силах своей властью запретить отпускать им грехи до тех пор, пока они в них не покаются. Причем искренне, то бишь не на словах, но на деле. Вдобавок, если они станут упорствовать, продолжая сожительство, может вообще отлучить их от церкви. Учитывая, что прелюбодеяние является одним из смертных грехов, а они в нём закостенели, – запросто.

А они – к гадалке не ходи – не разойдутся. Она не даст. Скорее, обратно в лютеранство перекинется. Причём вместе с ним на пару. Что позволит нашим журналистам, дабы Кирюхе жизнь мёдом не казалась, время от времени публиковать про них ядовитые фельетоны. В том числе и за рубежом. Нечасто, раз в два-три месяца. Им и того за глаза.

Но главное, в любом случае как политическая фигура несостоявшийся царь Кирюха станет трупом. А касаемо общения, изгоем.

Не совсем, разумеется. С кухарками, горничными и швейцарами возможность покалякать останется. И с какими-нибудь клошарами, то бишь французскими бомжами, водовки попить запросто. Но тут как в «Кавказской пленнице»: имею возможность, но не имею желания. А с графинями и графинами, не говоря про королей, наоборот: имею желание, но не имею возможности. И сколько ты ни пей, чтобы одно с другим совпало, всё равно ничего не выйдет, ибо жизнь – не гайдаевская кинокомедия.

Кроме того, он постоянно будет жить под угрозой дамоклова меча, висящего над его головой, поскольку время от времени Россия может требовать от страны, где он остановится, его выдачи, как преступника. И у государства будет всего три варианта: выдать, не выдать, и последний, наиболее вероятный. Дабы не потерять лица (при выдаче) и не рисковать дипломатическими осложнениями (при отказе), тихонько предупредить князя, чтоб побыстрее улепётывал куда глаза глядят.

И каково ему будет всё время пребывать в бегах?

К чести Алексея надо сказать, что он пусть и не сразу, но согласился с моим вариантом, уразумев, что в интересах страны так будет правильнее всего. И кара эта действительно гораздо тяжелее смертного приговора. Посему юный царь сумел задавить в себе эмоции. Да, нехотя, скрепя сердце, но взял себя в руки, уступив голосу разума.

Смею заметить, на такое способен далеко не каждый мужик.

Говорю же, оперился мой орлёнок, на крыло встал.

Но согласился не просто так, но с многозначительной оговоркой. Дескать, члены Регентского совета здесь и сейчас должны дать ему слово, что сей человек станет последним, кто так дёшево отделался. А следующего за подобное деяние будет непременно ждать плаха, пуля или верёвка. Причём вне зависимости от того, какой титул и фамилию он носит.

И столь строго на всех посмотрел, что отказаться никто и не подумал.

Глава 25

Первая ласточка, или красный командир миронов

Меж тем пришла пора заняться окраинами империи. И в первую очередь Доном и Кубанью. После ухода оттуда практически всей Добровольческой армии казакам и впрямь пришлось несладко. Голытьбы хватало и в тех благодатных краях, причём не одних крестьян, но и малоземельных казаков. Если посчитать, то как бы не сорок процентов. А на Кубани и вовсе больше половины.

Словом, находилось из кого формировать свои отряды тому же Думенко и прочим. И уж совсем беда, если в вожаках оказывался всеми уважаемый человек вроде Миронова.

А в то время, когда красные, получалось, увеличивали свои ряды, донцам с кубанцами о пополнении нечего было и думать.

К тому же немалую роль сыграл откомандированный в распоряжение Сиверса ещё в январе Третий Курземский полк латышских стрелков. Именно он стал ядром революционной армии будущей Донской Советской республики, именно с его помощью был взят Ростов-на-Дону, а позднее и Новочеркасск. Именно в него вливались эвакуированные в своё время латыши, проживавшие ныне в этих благодатных местах.

Отчасти поспособствовало укреплению позиций Антонова-Овсеенко и Сиверса решение германского командования. В феврале кайзер, запланировавший оккупацию всей Малороссии вместе с Новороссией, проигнорировал обращение к нему руководства Донецко-Криворожской республики, объявившей в конце января о вхождении в состав Советской России на правах автономии.

Но мир с большевиками ещё не был заключён. А кроме того, криворожцы включили в свой состав всю Новороссию, включая Херсон, Мелитополь, Николаев, Одессу и прочие города. Оставить в покое такие благодатные края при наличии голодающего немецкого народа, кайзер никак не мог.

Поэтому Вильгельм сделал вид, что поверил Киевской Раде, будто все эти территории с какого-то перепугу в одночасье тоже стали Украиной. Более того, ещё и подыграл им, настояв, чтобы те приплюсовали к своей новоявленной стране ещё и Крым с Донбассом. Первый, дабы окончательно покончить с Черноморским флотом, а второй в силу желания приобрести помимо продуктов ещё и уголёк. А едва Рада послушно заявила об этом, как он мигом вторгся в Юзовку[44] и прочие города.

С Донской республикой получилось иначе. Армия генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна уже подошла к Ростову, как вдруг последовала отмашка из Берлина. И, соответственно, отвод войск.

Ларчик просто открывался. Не на шутку встревожившись стремительным наступлением армии юного императора России, кайзер логично посчитал, что так будет куда выгоднее. В конце концов, противник сейчас у него и большевиков общий, тогда для чего мешать последним? Враг моего врага… Вот-вот. Пусть будет своего рода буфер.

Именно поэтому к просьбе Антонова-Овсеенко Вильгельм отнёсся куда благосклоннее. Такой поворот событий дал повод дезертиру-подпоручику провозгласить себя и свою власть истинной защитницей народа от германских полчищ, что усилило его популярность и, соответственно, подняло авторитет руководства их республики. Ну и плюс пополнение, полученное от разгромленных соседей-криворожцев.

В то же время отрезанный от всех потенциальных союзников атаман Краснов, с трудом удерживающийся на самом юге, с каждым днём всё отчётливее понимал, что окончательный захват последних вольных станиц Войска Донского – вопрос даже не месяцев, а недель.

И отступать некуда, поскольку Серго Орджоникидзе, принявшийся спешно сколачивать некую коалицию из обилия прочих южных Советских республик (Черноморской, Кубанской, Ставропольской, Терской и так далее) к тому времени добился своего. К лету образовалась Северо-Кавказская Советская республика.

Об отделении от России сражавшиеся против красных полчищ речей уже не вели – жестокий урок наконец-то дошёл до всех. И если ранее обратиться за подмогой к царю-батюшке кое-кому из казачьего руководства мешала гордыня, то теперь, учитывая сложившие обстоятельства, Донской Казачий круг, а с ним и кубанцы слёзно возопили к Москве о помощи, напоминая о своих былых заслугах перед престолом и уверяя, что готовы, как и прежде… Ну и так далее…

А коль блудные сыновья осознали, прониклись и намереваются вернуться в отчий дом, следовало поспешить им на выручку.

И в то время как половина имеющихся дивизий вплотную занялась «подготовкой к предстоящему наступлению на немцев», другая направилась на юг. Часть их под руководством Деникина проследовала через Царицын по Каспию прямиком в Дербент, для наступления на Северо-Кавказскую республику. Вторая часть поступила в распоряжение Май-Маевского с одновременным приказом выйти из состояния пассивной обороны и переходить к планомерному наступлению.

Полностью боёв и сражений избежать не удалось, но особо кровопролитными назвать их было нельзя, поскольку оставались открытыми западные рубежи. Зная о том, части красных тоже не упорствовали. Видя, как неумолимо сжимают их полукольцом три буржуинские армии (помимо вышеперечисленных с востока от Волги на них неумолимо катилась Уральская казачья дивизия, подкреплённая пятью калмыцкими полками), Сиверс лишь поначалу предпочёл драться. Пока не получил в нескольких сражениях по мордасам. После чего больше отступал.

К тому же и авторитетные казачьи командиры, сражающиеся на стороне красных, один за другим складывали оружие и распускали свои полупартизанские отряды. Виной тому были новые пропагандистские листовки Солоневича, а кроме того, летучий отряд агитаторов, набранный из числа… духовнослужителей. Пусть потрудятся. Разумеется, иерархов Шавельский привлекать не стал. Высокий чин – это хорошо, но, как говорил классик, страшно далеки они от народа. Лучше брать из среднего и низшего звена. Набралось около двух десятков священников. Как военных, выделенных бывшим протопресвитером из своего аппарата, так и прочих, из числа наиболее красноречивых и находчивых.

Их несколько дней кряду наряду со Шавельским инструктировал лично Голицын. Мало того, он составил для них особые памятки: что можно обещать людям при условии добровольного отказа от дальнейшего сопротивления, а чего ни в коем случае нельзя.

Первым делом, прибыв в Царицын, они должны были разослать каждому из красных атаманов от имени императора приглашение, дабы встретиться и потолковать по душам, обсудив их претензии и решив, как на основе взаимных уступок прекратить, наконец, братоубийственную войну.

Чтобы народ поверил, в приглашениях указывались случаи уже состоявшихся ранее переговоров. Сухо и конкретно, ничего лишнего, только даты встреч, где они проходили и с кем. Отдельно помечалось, чем они закончились.

Но главное – последняя графа. В ней говорилось когда после их окончания приехавшие покинули императорских эмиссаров и беспрепятственно вернулись к своим. Целыми и невредимыми. Причём вне зависимости от результата, иной раз и вовсе отрицательного, о чём тоже честно сообщалось.

Невзирая на всё это, ехать в Царицын было страшновато. Накуролесили-то немало. Вдобавок Сиверс и Антонов-Овсеенко, также получившие по приглашению, не просто наотрез отказались от поездки, но и раструбили повсюду, что все сведения в листовках – голимая ложь. На самом деле царские сатрапы только и ждут заполучить в свои лапы героических борцов за свободу трудового народа. А всех, кто поверит и приедет, ждёт пожизненная каторга. И это в лучшем случае. А скорее всего – неминуемая смерть.

В конце же, вывернув наизнанку приём Голицына, они тоже указали конкретные фамилии и даты состоявшихся встреч, после которых пламенные герои-революционеры были приговорены к смерти… И перечень фамилий. Враньё, конечно, Виталий о таких людях и не слыхал никогда, но состряпано талантливо, на зависть Геббельсу.

Но Голицын, предвидя такое противостояние (нельзя считать врага глупым, иначе проиграешь), помимо царского приглашения отправил всем вожакам красных отрядов ещё одно – от местоблюстителя патриаршего престола. Тот от своего имени обещал неприкосновенность и беспрепятственное возвращение обратно вне зависимости от того, как закончатся переговоры.

Мало того, по просьбе Голицына в приглашении были указаны… санкции для ослушников, кои посмеют задержать приехавших против их воли. Кары выглядели весьма сурово: немедленная анафема, а в перспективе – долгое отлучение от церкви.

Такие козыри Антонову-Овсеенко и Сиверсу побить оказалось нечем. Именно благодаря Шавельскому красный командир Миронов первым отважился на такой шаг. Как он заявил в первые минуты встречи: «Не вам доверился, но зараз тому, кого на Великой войне самолично повидать довелось. И повидать, и послухать».

Надо сказать, что с первым красным казачьим командиром агитаторам жутко повезло, причём дважды. Во-первых, Филипп Кузьмич был не просто лучшим из вожаков тех полупартизанских отрядов, кои воевали на стороне Сиверса, но наиболее авторитетным из них. Не случайно именно за его голову атаман Краснов назначил немалое вознаграждение, поначалу в 200 тысяч, а потом и вовсе увеличил до полумиллиона. Именно о нём он говорил в узком кругу: «У меня много хороших боевых командиров, но нет ни одного Миронова».

Во-вторых, тот был верующим человеком, и фотография (притом подлинная, а не газетный снимок) распятого Николая II произвела на него огромное впечатление. Далее, под воздействием увиденного и разговора со свидетелями случившегося – простыми казаками той самой станицы, – стало гораздо легче разговаривать с ним обо всём остальном.

Особенно после того, как ведущий переговоры отец Питирим (да-да, тот самый, вспомнил о нём Виталий, порекомендовав Шавельскому в качестве одного из агитаторов) буквально припечатал его напоминанием, за кого воюет императорская армия, процитировав триединый лозунг: «За бога, народ и отечество».

– Ну и где тут царь, монархия, самодержавие, сын мой? – осведомился он. – А на паровозах, кои на вокзале стоят, надписи заметили?

Миронов чуть сконфуженно мотнул головой. Мол, не до того ему было.

– Напрасно. На них всех спереди белой краской написано: «Вся власть – народу». Или «Вся власть Советам», – и он подытожил, сам того не подозревая, выдав почти дословно пару строк из ещё не написанной песни ещё не родившимся Тальковым про бывшего подъесаула, то бишь про самого Миронова: – Вот и получается, Филипп Кузьмич, что пошёл ты воевать за народную власть со своим же народом. Что ж ты, сыне? Вроде и умом бог не обидел, а разобраться не возмог.

– Они тоже схожее гутарили, отче, – буркнул тот виновато. – Кубыть даже покрасивше твоего.

– Само собой, покрасивше, – согласился священник.

– Ибо император несбыточного не обещает, вот и ограничивается тем, что на самом деле даёт. А для вранья границ нет. Мели, Емеля, твоя неделя.

– Вот-вот. И поди разберись.

– А голова зачем? Ты не слушай, чего гутарят. Лучше на дела смотри, как они поступают, когда удаётся в свои руки власть заполучить. И сразу поймёшь: на первом месте у этих сладкоголосых не народ, а интересы своей партии. Не избрали в какой-нибудь Совет ихних людишек – разогнать его немедля, не по-большевистски атаман поступает – к стенке этого атамана, вопреки их советам люди на казачьем Кругу решили – долой Круг!

– Думаешь, сам того не вижу?! – вскинулся Миронов. – Чай, гляделки имею, не ослеп ишшо. Потому и гостюю у тебя. Лучше скажи, у вас самих-то как, отче?

– Иначе. Вот у меня в селе Дегтяном Совет выбрали, а кой-кто из них мне не по душе. Но куда деваться? Народ так решил. И уездная власть помалкивает. Коль выбрали, пусть сидят, пока сами избиратели не поймут, что промашку дали. Но, по счастью, ныне мало таких наверх пробирается.

– А большевики с левыми эсерами и анархистами? С ими твой император крутёхонек.

– И тут не спорю. Но… справедлив. Ты ж верующий, верно? Вот и государь согласно святого писания норовит поступать. А в Библии как создателем сказано? Воздам каждому по делам его. Они ж столько крови пролить успели, что по-другому с ними нельзя. Про них ещё баснописец Крылов сказал: «С волками иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой». Да и не со всеми членами оных партий царь суров. Коль вина человека лишь в том, что он в одной из них состоял, его в тюрьму никто не посадит. Не говоря о верёвке на шею. Просто выгонят из страны, чтоб народ не мутил, и всё. Однако соловья баснями не кормят, – свернул священник беседу, решив, что клиент дозрел. – Давай-ка совет, кой я тебе дал, в деле используем.

– Не понял.

– Да очень просто. Царицын – город вроде прифронтовой, хотя отчасти уже тыловой. Вот походим по нему, да и посмотрим, как люди живут, чем дышат, – благодушно пояснил отец Питирим. – И не куда я тебя поведу, но куда сам выберешь. Чтоб не подумал, будто мы для тебя заранее благолепие показное приготовили, а на самом деле всё инако.

И они походили, точнее, поездили, поскольку мест, куда хотел заглянуть Миронов, оказалось много. Разумеется, первыми на очереди были Советы. Очень хотелось Кузьмичу посмотреть на истинно народных избранников.

Затем гимназии, кадетский корпус, пара больниц. Заехали и в сиротский приют. В последнем отец Питирим обратил особое внимание атамана на биографии бывших беспризорников. Причём кое у кого в графе об отце было написано: член РСДРП(б). Реже: анархист или левый эсер. Ниже указан партийный стаж и… за что расстрелян, либо посажен.

– Врагов, стало быть тоже… привечаете? – поразился Миронов.

– Эва, сколь у тебя душа озлобилась, сыне, – печально покачал головой священник. – Ну какие из них враги? Покамест они – дети. Сын или дочь за отца не в ответе. Так в Библии написано, а мы – христиане, и крест не на груди – в душе носим. Вырастут, сами поймут, что батька неправ был и кару свою по заслугам получил.

– А кубыть не поймут?

– Может и такое случиться – не угадаешь. Тогда иной разговор будет. Но это – их выбор. Осознанный.

– А с хлопцами моими как? Кой-кто из них годами совсем ненамного ентих обогнали. Мальцы совсем.

– Но этим по семь-восемь лет, от силы десять-двенадцать. Твои, сдаётся, чуток постарше…

– Тут да.

– Ну а раз да, сам понимаешь – не время нынче властям сопли распускать. Коль в чём повинны – своё получат. Особенно те, кто над мирными людьми изгалялись. А если просто воевали, дрались, но убивали честно, в боях – разговор иной. И по каждому случаю отдельный. Однако решать не мне – судьям.

– Тройкам, – помрачнев, уточнил Миронов. – Слыхал я про них.

– Чтоб ты знал, Филипп Кузьмич, тройки или военно-полевые суды для тех, кто добровольно сложил оружие, не предусмотрены. Разбираться с ними обычные судьи станут. Само собой, не в двадцать четыре часа, а неспешно и обстоятельно. Это раз. Притом каждый судья наказ имеет: согласно императорскому указу, пришедшим с повинной надлежит от срока половину скостить. Это два.

– Всё одно, думать надо.

– Само собой. Но имей в виду – скидка предусмотрена только в течение одного месяца со дня объявления указа. И осталось у твоих хлопцев, если нынешний день не считать, двадцать пять суток. Это три. Далее же… Словом, ты понял. И уж тогда пощады пусть не просят.

– Ну а мне, ежели, к примеру, с повинной приду, сколь лет каторги дадут? Тока не виляй, а гутарь как на исповеди, – потребовал он, видя замешательство собеседника.

– Не судите, да не судимы будете, – процитировал в ответ отец Питирим. – Вот и я тебе не судья!

– Но тем же судьям, кубыть, и подсказать можно. Дескать, государь мыслит, что ентому прохвосту не менее десяти годков надо бы начислить. Мы зараз тоже ученые стали, на кривой не объедешь! – и он торжествующе погрозил отцу Питириму пальцем. – Али хотишь сказать, не прислушаются?

– Не хочу, – вздохнул священник. – Но здесь, в Царицыне, от имени государя Алексея Николаевича вправе говорить только мы. И влезать в дела мирские, к примеру, с советами к тем же судьям, нам строго-настрого запрещено. А и кто полезет, отвергнут ими будет, ибо об оном наказе всем известно. К тому же нет за тобой, сколь мне ведомо, грехов больших.

– Это верно. Баб не сильничал, огульным казням никого не предавал, пленных в расход не пушшал, – согласился Миронов. – И воопче, мирный люд забижать не дозволял.

– Вот видишь. Тогда за что десять? И даже пять?

– Всё одно – супротив воевал. Да не просто – отрядом командовал. Стало быть, и сам убивал, и прочих за собой убивать в бой вёл.

– И что с того? Да, промашку дал, не на той стороне был. Конь о четырёх ногах, и то спотыкается. К тому же я не понаслышке ведаю, какие сладкие речи прихвостни сатаны говорить умеют. Поневоле заслушаешься. Опять же весь отряд привёл.

– Покамест нет, – торопливо уточнил Миронов.

– Я к примеру, – улыбнувшись, поправился отец Питирим. – За одно это тебе особая скидка положена, помимо половины, как всем прочим, ибо не просто раскаяние получается, но искреннее, делами подкреплённое. К тому же для таких, как ты и твои хлопцы, государь новую кару ввёл – условный срок.

– Это как?

Выслушав пояснения священника Миронов покрутил головой.

– Ишь ты! Ладноть, но всё одно – допрежь ещё раз обдумать надо. К завтрему ещё похожу по городу, загляну кое-куда, но сам, один, а уж опосля решу.

О своих впечатлениях Филипп Кузьмич впоследствии рассказывал перед казаками взахлёб и весьма увлекательно, клянясь и божась, что священник, представляющий императора – вполне свойский. Притом из простецов, до того, как сюда прислали, служил иереем в обычном рязанском сельце. Потому на голытьбу через губу не плюёт, понимая, что не от хорошей жизни народ бучу затеял. Опять же и против Советов у властей никаких возражений не имеется. Кого народ избрал, тот и достоин в них сидеть. Но именно народ, а не кого большевики назначили.

А что вне закона аж три партии объявили, так оно заслуженно. Вот сейчас у него на руках имеется список злодеяний, учиненных их членами там, где они самовольно захватили власть. И отец Питирим ему предлагал, что ежели списку нет веры, послать людей, которые могут для проверки отправиться в те места, где они вершились. Там и узнать доподлинно от непосредственных свидетелей, когда, кого, но главное – как убивали их всякие христопродавцы. В том числе и священников.

Ну а помимо всего прочего, отец Питирим передал ему описание того, что латышские стрелки по наущению этих самых большевиков учинили с бывшим государем. Да не то, о чём им твердили люди Сиверса и Антонова-Овсеенки, но доподлинное. А что оно истинно, в том ему оренбургские казаки, самолично тело царя на кресте видевшие, перед иконами поклялись.

Ну и о льготах для заблуждающихся тоже поведал, вселив тем самым надежду, что, несмотря на учинённую ими бучу, авось обойдётся.

В ожидании решения Филиппа Кузьмича агитаторам скучать не пришлось. Буквально через три дня, едва пронёсся слух, что власть своё слово сдержала, и Миронов благополучно вернулся в отряд, в Царицын приехал следующий командир полупартизанского отряда. И понеслось.

Разумеется, не все поверили, не все явились. Да и слова царских представителей насчёт справедливого суда тоже не всем явившимся пришлись по душе. Видно, имелись кое у кого за душой грехи немалые. Потому и получилось в паре случаев: потолковать потолковали, а продолжения не последовало. Разбежались с концами.

Однако большая часть командиров решила довериться царским властям.

Впрочем, суть не в талантах тех, кто уговаривал. Просто с учётом присланных войск, даже гражданскому человеку становилось понятно, чем всё закончится. И весьма скоро.

Но ежели и получится из сжимающегося кольца вырваться, опять не слава богу: куда податься-то? Или всю жизнь по степи да по лесам скитаться? Одначе казак – не собака, не волк – человек. Рано или поздно придётся склонить буйну головушку перед суровой неизбежностью.

А коль так, лучше рано. Пока действует срок амнистии. Пока обычный суд и половину срока долой за то, что вовремя явился с повинной. Сам. Ну а там, почём знать, глядишь, и впрямь того, в смысле условную каторгу дадут.

И первым спустя десять дней прибыл сдаваться в Царицын почти весь отряд Филиппа Кузьмича. Разоружили казаков раньше, но Миронов потребовал, чтобы их, допрежь того, как отведут в тюрьму, доставили к отцу Питириму. Пусть он сам их примет.

Особо поблагодарил Миронов священника и за своевременное предупреждение не откликаться ни на какие приглашения руководства республики. Что бы те ни сулили. Ибо это – неминуемая смерть.

– А ить прав ты был, отче. Трижды меня Овсеенка с Сиверсом к себе зазывали. Да с какими песнями сладкими. Мол, хотим тебя послухать, об чём ты с ентим попом гутарил, а то зараз сами в раздумьях сидим – поехать повиниться, али как? Ежели бы не твоё упреждение, ей-ей, поехал бы, и… сгинул, навроде Борьки Думенки, упокой господь его душу.

Забегая вперёд, можно сказать, что разбирательство по делу хлопцев из отряда Миронова шло достаточно долго, аж два месяца, но закончилось почти для всех вполне благополучно. Почти, потому что двоим все-таки влепили по три года тюрьмы безо всяких «условно». Ещё троим – по два, и пятерым – по году. Половина остальных, включая и самого Филиппа Кузьмича, тоже не осталась без сроков, но условных.

Серго Орджоникидзе к тому времени погиб смертью храбрых в первом из яростных сражений полков Северо-Кавказской республики с армией Деникина. Сиверс по вполне понятным причинам рассчитывать на милосердие и гуманизм не стал. Антонов-Овсеенко с ним был абсолютно согласен. И Автономов. Да и кое-кто из казаков, имеющих увесистые грехи, не говоря про латышей.

Отползая на запад по оставленному для них коридору, как подраненная гадюка в поисках укромной норы, они попросту оставили Кубань и Дон, а чуть погодя – и Ростов с Новочеркасском, рассчитывая договориться с властями новообразованной Украины. Учитывая прежнюю лояльность, а также наладившуюся торговлю с немцами (продовольствие в обмен на вооружение и боеприпасы), надежда на нормальный приём казалась вполне обоснованной.

Однако гетман Скоропадский, будучи в прошлом генерал-лейтенантом императорской армии, имел несколько иной взгляд на красную сволочь. Встревоженный происходящим, на переговоры с ними он идти отказался, вместо того обратившись к германскому командованию. Те «помогли» разобраться с вооружёнными отрядами, самовольно вторгшимися на территорию новообразованного государства. Помогли по-немецки – жестоко и беспощадно.

Узнав о свершившейся расправе, Голицын лишь хмыкнул, хладнокровно заметив:

– Вот и славно. А то верёвок на всех не напасёшься.

Глава 26

Восстановление империи

Судьбу Германии происходящие изменения в России никак не затронули. Людендорфу за счёт нескольких десятков дополнительных дивизий, прибывших с Восточного фронта, удалось слегка продлить свое наступление на Марне. Немцы даже сумели занять парижские предместья. Но и только, ибо далее на их пути стеной встала Особая бригада. Причем русская. Та, которую отправил в помощь союзникам ещё император Николай II.

Впрочем, французы тоже дрались отчаянно.

И в конечном итоге получилось, что Голицын со своим предсказанием Маркову сам того не подозревая, угодил в самое яблочко. Революция во Втором рейхе произошла почти в те же сроки, как и в предыдущей истории. Разве на неделю-полторы позже, равно как и все последующие за нею события. Так что соглашение о прекращении военных действий неподалёку от городка Компьен немцы подписали девятнадцатого ноября.

Когда Виталий на следующий день на заседании Регентского совета объявил об окончании Великой мясорубки, задержавшийся Марков тихонько шепнул ему:

– Я хотел бы попросить прощения, светлейший князь. Тогда летом я, к стыду своему, усомнился в вашем пророчестве. А ведь ныне именно двадцатое. Браво! И… спасибо.

– Да это… разведке спасибо, – засмущался Голицын. – Они точный прогноз выдали.

– Ну-у, пусть будут они тоже, – скептически хмыкнул Марков. – Но я не за прогноз. Я… от имени всех спасённых вами от смерти русских солдат благодарю. И свечку тому, кто вас… на землю прислал, нынче же поставлю. А наперёд помните, всегда и во всём вас поддержу, даже если сомнения в душе останутся. И ежели сызнова чего затеете и я понадоблюсь, ничего не поясняйте. Просто скажите «надо» – и я за вами след в след, не спрашивая. Когда рядом ангел – бояться нечего.

– Даже если он серый?

– Так вы верно некогда заметили: в такие времена белому здесь не выжить, – парировал он. Хотел было добавить что-то ещё, но помешали нечаянные свидетели – не все покинули зал заседаний. Надев свою неизменную папаху, Марков молча приложил руку к виску, отдавая честь, и вышел.

– Никак осерчал, – удивлённо заметил подошедший Покровский, которого, вместе с Кривошеиным по настоянию Голицына включили в Регентский совет. Равно как и Чернова – но его больше для рекламы перед эсерами.

– Ну что вы, – пожал плечами Виталий. – Совсем иное. Поблагодарил.

А сам в душе порадовался, что вовремя успел завершить совместную с генералом Батюшиным операцию по отлову и призыву в армию всей финансовой шелупони. В том числе и по их запугиванию.

В последнем изрядно помог… Виттельсбах. Окончательно уверившись в честности русского царя и Голицына, он, по просьбе Виталия, регулярно подвергал артиллерийскому обстрелу один из чехословацких полков, куда загнали всю финансовую шушеру.

Разумеется, немцы гвоздили по пустым квадратам, но рядом с полковыми позициями, посему банкирам, биржевым маклерам и прочим аферистам, привыкшим делать деньги из воздуха, было страшно до одури.

Дополнительную жуть на них нагнетал десяток людей, заблаговременно влитых в оную часть.

– Не боись, – покровительственно похлопывал один из них по плечу какого-нибудь Ивана Ивановича или Моисея Самуиловича. – Это что-о. Пустяшное дело. Не пристрелялась ещё немчура, везёт нам покамест. Вот когда по самим окопам гвоздить начнут – иное. Тогда и впрямь небо с овчинку покажется. Ну а про атаку и говорить неча, – и доверительно делился: – Наш-то полк император в первую линию определил. Сам слыхал – полковник Червинка в разговоре кое с кем обмолвился. Стало быть, достанется, когда наступать учнём. Считай, половина поляжет.

– Половина?! – охал бывший банкир.

– А то и поболе. Да ты о том не кручинься. Ежели враз насмерть, вовсе ничего не почуешь. Хлоп, и ты уже на небесах. Куда хужее, коль ногу али руку оторвёт. Да ещё не до конца. Лекари-то уже ныне, как я слыхал, жалуются, что с лекарствами худо. Особливо с морфием. Стало быть, будут наживую отпиливать. Ну рази водки в тебя стакан вольют. Тебе, Самуилыч, как, водку по вере потреблять не зазорно?

– Не-ет, – жалобно блеял тот.

– Тогда ништо. С ней, как ни крути, полегче будет. Хотя всё одно – тяжко придётся. Вот и разумей – всё равно подыхать, дак перед смертью ещё и намучаешься. Я, когда под Перемышлем при лазарете состоял, знаешь, сколь ентих самых ног с руками натаскался. А уж как орал народец – благим матом. Кой-кто и вовсе прикончить просил. А лекари не слушают, знай себе пилят…

А ещё тайные агитаторы угрюмо ворчали на то, что вот, дескать, слыхали они, будто кое-кто из богатых господ даже в таких условиях исхитрились выскользнуть из своих серых шинелей. И приводили пример с каким-нибудь толстяком, который, будучи призван, отписал государю прошение, вызвавшись за свой счёт наладить производство на простаивающем ныне из-за отсутствия денежных средств военном заводе. И что же вы себе думаете: прислушались к нему наверху да и забрали с передовой.

Словом, загодя забрасывали удочки. Надо сказать, срабатывало отменно. Ухватившись за эту идею, чуть ли не три четверти настрочили соответствующие рапорта. А уж когда их после конкретных переговоров с соответствующими представителями стали забирать из окопов, остальные, из числа менее догадливых, тоже взялись за перо. И ровно за три дня до подписания перемирия с Германией из полка укатил поднимать отечественную военную промышленность последний из дельцов.

Да, денежная река, на которую рассчитывал Голицын, не стала полноводной Волгой или хотя бы Окой, но на Клязьму или Яузу могла потянуть запросто.

Вдобавок Виталий исхитрился извлечь из их краткосрочной ратной службы и иную пользу. В письмах от имени императора, отправленных бывшим рабочим-красногвардейцам, которых Голицыну с Алексеем в своё время удалось убедить сложить оружие, помимо прочего говорилось:

«Помнится, во время нашей с вами встречи вы были изрядно возмущены происходящей несправедливостью, метко заметив: „Кому война, а кому мать родна“. Я целиком согласился с вами и пообещал приложить все силы к исправлению.

Спешу вас уведомить, что слово своё я сдержал. Ныне банкиры и прочие финансовые спекулянты, пытавшиеся нажиться на народных страданиях (далее следовал перечень фамилий с указанием занимаемых ими высоких должностей), призваны на службу в армию. Все они отправлены в N-ский полк, занимающий позиции на самом что ни на есть переднем крае. Более того, согласно планам предстоящего наступления на германские позиции, полк должен выступить одним из первых.

Правда, скрывать не стану – всех к сожалению выловить пока не удалось. Некоторые исхитрились скрыться, но они сейчас находятся в розыске, как дезертиры»…

…На самом деле сигнала о наступлении русская армия так и не получила. Не поступил приказ и двадцатого ноября. Согласно одного из условий предварительного перемирия, немецкие войска сами должны были вернуться на территорию Германии на позиции по состоянию на 1 августа 1914 года. Учитывая это, Марков, по рекомендации Виталия, проявил великодушие и дал дивизиям Виттельсбаха неделю на сборы, о чём предупредил германское командование.

Но не больше. И 27-го ноября русские войска неторопливо двинулись вперёд, неспешно занимая на севере Прибалтику с Белоруссией, а на юге – освобождаемую тевтонами территорию Донбасса и Новороссии, то есть Крым и Причерноморье.

На робкие протесты Скоропадского никто не реагировал. Царские войска продолжали неумолимо продвигаться на запад через Мариуполь, Бердянск, Мелитополь, Херсон, Николаев. Не замедлили они хода и когда достигли Одессы, столь же неспешно и основательно продолжив свой путь к Тирасполю, Кишинёву и Бендерам, занимая Бессарабию и далее знаменитый Измаил, прочно встав на левом берегу Дуная.

И вновь сказались ранее распространяемые среди населения агитлистовки с призывом старательно запоминать лица главных изуверов, чтобы ни один из негодяев не скрылся от справедливого возмездия.

На следующий же день после вступления передового полка в Евпаторию была арестована худенькая стриженая учительница Надежда Островская, в одночасье лихо переквалифицировавшаяся и руководившая в январе изощрёнными казнями морских офицеров.

В самом скором времени были арестованы и расстреляны три сестры – Антонина, Юлия и Варвара Немичи. Вся троица входила вместе со своими сожителями в состав судебной комиссии, заседавшей на одном из кораблей и подвергавшей перед смертью «белую кость» лютым пыткам.

Да и прочих негодяев из числа особо отличившихся борцов за счастье всего человечества тоже долго искать не пришлось.

Меж тем власти новоиспечённой Украины, возмущённо покудахтав и отправив куда только возможно свои многочисленные протесты по поводу оттяпанных земель, испуганно притихли, ожидая, что будет дальше. Но севернее, на территорию урезанной до прежних размеров Малороссии[45], императорские войска вторгаться не торопились, вновь застыв в ожидании.

И дождались.

Гетман Скоропадский, в одночасье лишившись германских и австро-венгерских штыков, мгновенно ощутил, как его и без того шаткое кресло правителя затрещало, начав разваливаться. Вынужденный по настоянию уходящих немцев освободить Симона Петлюру из тюрьмы, гетман понимал, что тот не угомонится. Благо, теперь у него имелся весомый повод поднять мятеж: вторжение иноземного государства на «исконные» земли страны, то бишь в Новороссию, на что официальные власти никак не реагируют.

Вышедший из тюрьмы недавний узник развил бешеную деятельность, и буквально через три дня гетман узнал, что на тайном заседании Национального союза оппозиция приняла решение об антигетманском восстании.

Ещё пара суток – и может стать слишком поздно, о чём генерала вежливо предупредили посланцы императора, негласно навестившие Скоропадского в Киеве.

Промедление смерти подобно. Причём не фигуральной, а самой что ни на есть настоящей, физической – Петлюра крут и церемониться с врагами, придя к власти, не станет. Посему через несколько дней обращаться к императору с просьбой о помощи и принятии обратно в состав империи будут уже иные люди.

– А проще нельзя? – поинтересовалась Татьяна Николаевна, услышав от Голицына о его намерении тайно послать надежных людей, дабы поторопить Скоропадского. – Ввести армию, и всё. Ну какая там Украина?! Даже смешно слушать! Обычный кусок Российской империи, возомнивший о себе невесть чего. Или вы наслушались неких господ профессоров, уверяющих, будто… О, господи, такие нелепости даже повторять стыдно.

– Так и не надо повторять. Я осведомлён. Что вы хотите – недалёкие глупые людишки с непомерными амбициями. Случается с нищими духом такое. Внезапно заболевают некими смешными фантазиями, каковые иначе как дикими нелепостями не назовёшь, а самих себя всенепременно считают самой культурной и цивилизованной нацией, достойной величайшей участи, – и Виталий с улыбкой добавил: – Впрочем, сало у них и впрямь отменное, не отнять. Да и горилка тоже. Ах да, ещё вышиванки. Ну и спивают гарно. Словом, есть кое-что, хоть и весьма немного.

– Тогда к чему такие церемонии и реверансы? Не понимаю.

– Можно и проще, – согласился Голицын. – Я даже историческое обоснование помню: горе побеждённым. Но согласитесь, этот вариант более присущ разбойникам-галлам две с половиной тысячи лет назад, а ныне на дворе двадцатый век. Посему лучше соблюсти определённый политес.

– А если Скоропадский не согласится? – деловито осведомился Алексей.

– Сомневаюсь, государь. Не забывайте – он не большевик и не эсер, но боевой генерал императорской армии. Вдобавок георгиевский кавалер. В своё время был флигель-адъютантом в свите вашего батюшки. Я к тому, что он приучен трезво мыслить. Тем более, особой вины за ним нет. Сей обмылок империи провозгласили Украиной иные. Опять-таки, и деваться ему сейчас некуда – земля под ногами горит.

Гетман и сам понимал – горит. Да что там – полыхает. Но тем не менее поначалу пытался выказать гонор, изображал из себя Александра Македонского и надменно заявил, что бывшая Малороссия, а ныне вильна и незалежна Украйна – мирное государство и хочет жить в дружбе со своими соседями, но в случае необходимости в силах пересчитать зубы любому агрессору.

Российские представители недоуменно переглянулись и один с усмешкой осведомился у гетмана:

– Таки и любому?

– Можете не сомневаться! – еще более надменно отрезал Скоропадский.

– Ну и хорошо, – благодушно согласился второй представитель. – Нам же спокойнее.

– А вы что же, не собираетесь оказать нам помощь? – озадачился гетман.

– Так вы ж сами с усами и можете пересчитать зубы любому, в том числе и пану Петлюре. Чего тогда мешаться под ногами у ваших богатырей, – пожал плечами первый и, спохватившись, поправился. – Звиняйте, богатыри на Руси остались. Тогда гарных парубков.

Доверие обычно окрыляет, но вот Скоропадский напротив, отчего-то скис.

– Но если мы сами попросим у вас помощи, то я надеюсь, как водится между добрыми соседями, вы ее…

– Увы, – не дали ему договорить. – В иное время, несомненно, но сейчас России надо хотя бы пару лет, чтобы прочно встать на ноги. Поэтому пока мы в силах позаботится о наведении твердого порядка лишь в своей державе.

– А если мы примкнем к вам… на правах автономии?

– осторожно осведомился гетман, но тут же подчеркнул.

– На время.

– На время только дачу у моря снимают, – усмехнулся второй представитель.

Они и дальше оставались непреклонными, так что в начавшейся дискуссии Скоропадский с каждой минутой уступал одну позицию за другой.

– Да вы выкручиваете мне руки! – взмолился под конец гетман. – Нельзя же так беззастенчиво пользоваться нашими тяжелыми временами. Соседи так не поступают.

– Позвольте за уточнить, – улыбнулся первый представитель. – Таки тяжелые времена у вашей страны или… у вас лично? Если у всей страны, то поясните в чем они, бо я их не вижу, а если у вас лично в связи с паном Петлюрой – за это иной разговор.

Деваться было некуда. И когда царские посланцы твёрдо пообещали сохранить за ним гетманскую булаву, Скоропадский перестал колебаться. В конце концов, коли он по-прежнему остаётся у руля, какая разница, на чьих штыках – немецких или москальских – станет держаться его власть? Главное, она удержится, поскольку на своих, местных, при его-то знании, точнее, незнании украинского, ему не высидеть и недели.

Правда, ради приличия гетман под конец попытался выторговать побольше территорий, напомнив про договор с большевиками и о признании Украины в том расширенном варианте Германией, Австро-Венгрией и многими другими странами. Дескать, не всё ли равно сколько земель войдёт в состав Малороссии, если она сама станет частью России.

Но царские представители в ответ лишь дружно засмеялись. Откровенно, не стесняясь. Однако в предоставлении культурной автономии не отказали – и на том спасибо.

И Скоропадский, посулив на спешно собранном совещании всякие ужасы после прихода Петлюры, благо, подавляющее большинство в его правительстве являлось клятыми москалями, ляхами, а то и вовсе жидами, направил царю официальную телеграмму с просьбой принять его державу обратно в состав Российской империи.

И сам подсуетился, спешно издав «Грамоту о воссоединении». В ней он радостно уведомлял всех громадян о том, что ему наконец-то удалось добиться согласия российского императора на воссоздание единого государства. Причем «Малороссии в нём предстоит занять одно из первых мест, поскольку в её пределах первый раз свободно жили все униженные и угнетённые большевистским деспотизмом граждане бывшей Российской империи».

Таким образом, вскоре бывшая Украина вновь оказалась переименованной, но во главе её остался прежний правитель. Сменились только его звание, должность и… имя. Был гетман и генерал-лейтенант Павло Скоропадский, а стал наместник Малороссии генерал от кавалерии (звание присвоил ему Алексей II) Павел Скоропадский.

Впрочем, нет худа без добра. Зато теперь ему можно было отказаться от политики украинизации, ибо в поддержке националистов он больше не нуждался. В самом деле, разве может быть в Российской империи официальным какой-то другой язык, помимо русского? Самому Скоропадскому, знавшему из малоросской мовы от силы десяток-другой слов, это было как бальзам на сердце. Да и многим из его правительства, вроде министра МВД Игоря Кистяковского, тоже. Не говоря уже о министре торговли и промышленности Сруле Гутнике. Равно как и подавляющему большинству населения, отнюдь не заражённому бациллами украинофильства.

А уж после того, как было объявлено о введении на территории Малороссии тех же законов, что и в России (вся земля отныне принадлежит государству и будет передана в пользование тем, кто на ней трудится), радости миллионов крестьян и вовсе не было предела. Буквально спустя неделю заговорщики из Национального центра остались практически без армии, так что разгонять оказалось некого, разбежались сами.

В финском Сенате большинство принадлежало монархистам. Посему бывшему сослуживцу Скоропадского по кавалергардскому полку Карлу Маннергейму даже не потребовалось прилагать особых усилий – предложение Алексея II вернуться в состав России сейм воспринял с радостью. Тем более к тому времени в Гельсингфорс прикатили из Петрограда озлобленные до предела большевики и левые эсеры из числа чудом уцелевших после народного мятежа. Обстановка в городе мгновенно накалилась. Вскоре начались беспорядки, местами переходящие в вооружённые столкновения, и три русских полка, присланные на помощь местным властям, пришлись как нельзя кстати.

Самого барона, назначенного наместником государя, император возвёл в княжеское достоинство. Первым же указом новоиспеченного князя стала выдача плененных большевиков во главе с Зиновьевым и Свердловым. Позднее всех их по приговору суда повесили в Петропавловской крепости.

Керенского же и выдавать не пришлось. Он прикатил сам из соседней нейтральной Швеции, едва прочитал в одном из интервью, взятом у члена Регентского совета Александра Виленкина, отзыв о своей персоне. Мол, никто за семнадцатый год не сделал больше для страны, чем Александр Фёдорович. Разумеется, прочие, вроде Гучкова, Родзянко и Милюкова тоже немало постарались, но в сравнении с господином Керенским…

Точно такого же мнения придерживаются не только он один, но и светлейшие князья Голицын-Тобольский и Марков-Московский, а также господа Маниковский, Келлер и ряд других. Согласны с ними и все Романовы, включая самого государя.

Жаль, объём газеты ограничен, потому Виленкин не считает нужным вдаваться в подробности. Зато при встрече с Александром Фёдоровичем, которая, как он надеется, состоится в самом скором времени, выскажет ему всё, что думает. И о нём самом, и об его огромном вкладе за столь недолгое время руководства Временным правительством.

Проскочила в интервью и ссылка на эсера Чернова, успешно трудящегося ныне на посту министра земледелия, и лёгкая досада, что многие ключевые посты доселе вакантны, вроде того же министра юстиции. Причина одна: мало достойных людей.

Будучи Хлестаковым от политики (кстати, эту роль в «Ревизоре» он в юности исполнял с особым блеском в любительских спектаклях), Керенский, отсиживающийся в Стокгольме, в своем тщеславии и самолюбовании, прочитав такое, мгновенно впал в эйфорию. В искренности Виленкина он не усомнился ни на минуту, благо сам был филосемитом, а евреям действительно было за что его благодарить.

Уже на следующий день после прочтения Керенский дал телеграмму Александру Абрамовичу и получил короткий, но обнадёживающий ответ: «Приезжайте, ждём с нетерпением. В достойной встрече с учетом ваших заслуг перед страной можете не сомневаться». После чего Александр Фёдорович на всех парах немедленно устремился в Россию, разумеется, постаравшись предварительно оповестить как о полученной телеграмме, так и о своём возвращении все газеты. Дескать, настоятельно зовут вернуться, потому как трудные времена для страны ещё не закончились, а потому без него никуда. Да он и сам это явственно видит, действительно нуждаются в мудрых советах истинных вождей, ибо им самим ни за что не справиться.

Узнав об его отъезде из Стокгольма, поспешили вернуться и прочие «временщики». На делёж наград, как и добычи, опаздывать чревато, не то лучшие куски не достанутся. Последнего из них, господина Милюкова, встречал на отчего-то пустующем перроне Николаевского[46] вокзала сам Голицын.

– Ба-а, а вот и господин Арамис, последний из мушкетёров, – приветствовал он его. – Теперь все в сборе, – и, сделав шаг в сторону, предложил стоящему за его спиной человеку в форме жандармского генерала:

– Прошу, Константин Иванович. Действуйте.

Тот коротко кивнул Голицыну и сухо заявил приехавшему:

– Господин Милюков. Согласно указа императора Алексея Николаевича вы арестованы. Вот ордер. Извольте ознакомиться.

– Как?! – оторопел тот от неожиданности. – Но… за что?! Здесь какая-то ошибка! Чудовищное недоразумение!

– Увы, никакой ошибки, – невозмутимо поправил его Глобачёв, – поскольку точно установлено, что на протяжении ряда лет ваши выступления в Думе приносили весьма существенный вред Российской империи. Равно как и ваша деятельность в составе Временного правительства. Следовательно, по законам военного времени…

– Позвольте, но господин Виленкин в своём интервью заявил, что никто за семнадцатый год не сделал больше для страны, нежели Александр Фёдорович? – возмущенно обратился Милюков к Голицыну. – После чего заметил, что и мы, дескать, тоже изрядно потрудились.

– Ах, во-от в чем дело, – протянул тот. – Увы, в текст по вине некоего журналиста, – и он покосился на стоящего рядом невысокого светловолосого человека в круглых очках, – вкралась маленькая неточность. Любезнейший Иван Лукьянович, хоть и профессионал каких мало, тут сплоховал и упустил одно слово. На самом деле господин Виленкин сказал, что никто в семнадцатом году не сделал больше для развала Российской империи, нежели Александр Фёдорович. Ну а далее упомянул и про ваш вклад в сей развал. Поэтому… – развёл он руками.

– Вы хотите сказать, будто Керенского тоже…

– Само собой, причём самым первым. Сразу по приезде. Ведь его вклад в постигшую страну катастрофу наибольший. Но с ним всё понятно. За один лишь призыв совершить в России то, что совершил Брут во времена Древнего Рима, то есть прямое подстрекательство к цареубийству[47], приговор можно предсказать загодя: верёвка. К тому же, так сказать, в довесок к прочему, Александр Фёдорович обвиняется в организации покушения и убийства генерала Крымова.

– Он же застрелился…

– Ныне гражданин Керенский, припёртый к стенке, уже сознался, что выстрел в Крымова произвел его порученец. Якобы в ответ на пощечину Александру Федоровичу. Однако бывший министр-председатель по своему обыкновению и тут солгал, ибо следствие располагает иными данными. Впрочем, как бы там ни было, на окончательный приговор в отношении гражданина Керенского это мало повлияет.

– Это подло и бесчеловечно! – с жаром выпалил Милюков.

– Подло и бесчеловечно родину свою ради дешёвой популярности предавать, – невозмутимо поправил Голицын, пояснив. – Это я про «Декларацию прав солдата» говорю.

– Он не понимал, к чему это приведёт.

– А если туп как дерево в военных делах, кто ему мешал предварительно со специалистами побеседовать? – лениво осведомился Голицын. – Об одном жалею, что мы, увы, не в люто демократичной Англии пребываем, потому будем вынуждены ограничиться лишь одной казнью[48]. Однако это касаемо его участи. А вот чем вызваны ваши действия: глупостью или изменой, – с ироничной улыбкой процитировал он знаменитую милюковскую фразу о царском правительстве, – пока непонятно, – и «успокоил»: – Да вы не волнуйтесь. Следствие никуда торопиться не станет и детально разберётся в мотивах вашего предательства, можете быть уверены. Бог даст, вас признают просто глупым, и отделаетесь тюремной камерой. Говорят, она ума прибавляет.

– Разумеется, не сразу, а лет эдак через двадцать-тридцать, – ядовито добавил светловолосый человек в круглых очках. – Но в вашем распоряжении столько времени будет, так что перспектива поумнеть имеется.

…Генерал-губернатором Прибалтики Алексей II по рекомендации Голицына назначил новоиспечённого генерал-майора Бредиса. Помимо вручения ему генеральских погон, император наградил Бредиса орденом Андрея Первозванного с присвоением ему княжеского титула.

Савинков за выдающийся вклад в дело освобождения России согласился принять из рук государя орден Александра Невского. Однако от генеральских погон отказался, равно как и от должности министра по партиям, пока, впрочем, ещё не существующим.

Надменно вскинув голову, он, в ответ на предложение Голицына, заявил, что намерен отойти от политики и заняться исключительно литературной деятельностью. Герой его следующего романа будет величайшим в истории человечества проходимцем и авантюристом, который, обманывая всех, в том числе и товарищей по борьбе, принялся решать свои сугубо эгоистические задачи.

– Я даже знаю, кого взять в качестве прототипа своего персонажа, – многозначительно пообещал он.

Понимая, в чей огород запущен камень, Голицын тем не менее обижаться не стал. Сделав вид, что не принимает подковырку бывшего террориста на свой счёт, он невозмутимо посоветовал:

– Но гораздо лучше, если главный герой попадёт в сей мир из далёкого будущего. Представляете, насколько легче ему будет действовать, зная главных персонажей и основные события ближайших лет?! Кстати, рекомендую закинуть его куда-нибудь подальше. Ну-у, скажем, в начало семнадцатого века, где он примется спасать семью Годунова, а заодно и страну от грядущей смуты. Разумеется, вам придётся изрядно покопаться в архивах, зато книга получится на загляденье, и коммерческий успех будет гарантирован.

– Считаете? – озадаченно посмотрел на него явно опешивший от столь неожиданного ответа Савинков.

– Убеждён. Господин Уэллс себе все локти до самых плеч обгрызёт, глядя на то, сколь ловко вы перехватили у него мировую славу фантаста номер один. Сам-то он до такого не додумался.

– А «Машина времени»?

– Там его герой путешествует в будущее, причём ни во что не вмешиваясь. Ваш же – в прошлое, и меняет его. Тем самым вы станете уникальным и непревзойдённым террористом всех времён и народов.

– То есть?

– Ну как же. Спасая Годуновых, вы тем самым изничтожите ныне существующую династию Романовых, даже не дав ей зародиться. Представляете, всю целиком!

Савинков неуверенно пожал плечами, но затем спохватился, кто перед ним стоит, и вальяжно, словно граф холопу, бросил:

– Я подумаю.

Глава 27

Восток – дело тонкое, или кое-что о тенденциях

Что касается южных окраин империи, значительного сопротивления сепаратистов там не последовало. Так называемые младобухарцы, жаждущие самостоятельности, мгновенно притихли. Сам же бухарский эмир Сейид Алим-хан, донельзя напуганный весенней агрессией со стороны Туркестанской Советской республики, с превеликой радостью согласился принять прежний статус вассала Российской империи. Более того, он охотно предоставил российскому императору из своей казны займ в размере тридцати пяти миллионов золотых рублей.

Аналогичная ситуация сложилась и у их западных соседей в Хивинском ханстве. Саид Абдулла-хан, свергнувший своего старшего брата, не имел ничего против вассалитета со стороны Российской империи. Был рад вступлению русских войск на территорию Хивы и реально правивший ханством Джунаид-хан.

Вбитый таким образом мощный клин в Туркестанскую республику (по сути Бухарское и Хивинское ханства разрезали её территорию на две части) сыграл немалую роль в дальнейшей ликвидации большевиков. Притом, почти мирной.

Главную роль в этом сыграл назначенный главой Туркестанского края генерал-лейтенант Александр Иванович Гиппиус, случайно встретившийся Голицыну в Петрограде.

Кстати отметить, в очередной раз сработал господин Случай, который, как известно, является псевдонимом господа бога. Дело в том, что генерал приходился родственником, хотя и весьма отдаленным, знаменитой поэтессе. Та и попросила государя во время очередной встречи императора с творческой интеллигенцией, принять заслуженного генерала, а ныне безвинно оклеветанного старика, коему не на что жить, ибо пенсию ему при увольнении отчего-то не начислили.

Виталий, памятуя знаменитую сталинскую фразу «Кадры решают всё», ни на миг не выпускал из головы слова Иосифа Виссарионовича. И на людей, встречающихся ему, в том числе и совершенно случайно, старался смотреть как снайпер, прицельно выискивая, кто на что более всего способен.

Случались и промашки, но в целом такая тактика себя оправдывала.

Не оставил Голицын без внимания и Гиппиуса. Казалось бы, почти старик, отставник, чего с ним возиться? Отдать распоряжение о начислении пенсии, восстановив тем самым справедливость, и точка. Но уж больно интересную историю о своём увольнении он рассказал.

Оказалось, последний десяток лет генерал прослужил в южных краях, в том числе шесть из них – военным губернатором Ферганской области. Увольнение же его было непосредственно связано с царским указом летом шестнадцатого года, повелевающим призвать на тыловые работы часть местного населения. Указ сей вызвал массовые беспорядки, в том числе и в Фергане, являющейся чуть ли не главным рассадником «исламизма». Дело в том, что среди неграмотного простонародья пошли слухи, будто те, кто поедет на работы в прифронтовую полосу, станет неверным (кяфиром). Для пущей солидности добавлялось, что так сказано в Коране.

Желая предотвратить развитие беспорядков, Гиппиус проявил любопытную инициативу, решив прибегнуть… к тому же Корану, который хорошо знал. Он смело вышел к собранной во дворе Джума-мечети в Намангане огромной толпе местных жителей и обратился к ним с речью, призвав к покорности властям. А в доказательство того, что решившие отправиться на работу на самом деле следуют велению Корана, Гиппиус намеревался зачитать им соответствующие аяты.

Однако в последний момент муллы коварно заявили, что нельзя читать святую книгу, не надев халата и чалмы. Они рассчитывали, что русский «сардар» посчитает ниже своего достоинства нарядиться в «туземную» одежду. Однако это не стало препятствием для генерала, и тот, преспокойно всё надев, прочёл выдержки из Корана и растолковал их на местном наречии.

В результате число недовольных резко пошло на спад. За что Гиппиус и… пострадал. Происходящее в Фергане чересчур сильно контрастировало с соседними областями, где власти сделали ставку на силовое решение проблемы и уничтожали целые кишлаки, пытаясь запугать «туземцев» и привести их к «покорности». Меж тем волнения всё равно не утихали.

А в Фергане, которая по праву считалась оплотом исламизма, царил полный порядок. Более того, первые партии добровольцев во исполнение царского указа уже укатили на тыловые работы.

Посему вместо благодарности Туркестанский военный губернатор обвинил генерала в превышении полномочий и дискредитации власти. А так как тот не унимался и, пытаясь доказать свою правоту, бомбардировал своими депешами Петроград, строптивого Гиппиуса вынудили подать прошение об отставке.

Впрочем, нет худа без добра. Отставка случилась буквально за несколько дней до Февральской революции, благодаря чему он, как пострадавший от царского режима, избежал большевистских репрессий.

Голицын по достоинству оценил нетривиальное поведение Александра Ивановича на посту руководителя Ферганской губернии. Разумеется, пенсию за полтора последних года ему выплатили буквально в считаные дни. Но помимо того, Виталий предложил Гиппиусу восстановиться на службе, притом с изрядным повышением, став генерал-губернатором всего Туркестанского края.

И не прогадал. Обладавший изрядными дипломатическими способностями и многолетним опытом, Александр Иванович спустя всего неделю после прибытия в Туркестан сумел обратить на свою сторону практически все слои населения, но в первую очередь – мусульманское духовенство, помнившее его речь в Намангане. Они-то и призвали всех местных националистов поддержать русского «сардара».

Таким образом, в считанные дни на сторону императорских войск встали джадиды и кадимисты, Шура-и-ислам и Шура-и-улема, Алаш и прочие партии. Большевики, по сути, оказались в изоляции и вынуждены были сложить оружие. Несколько кровопролитных стычек с особо непримиримыми, произошедшие в двух-трёх городах, включая столицу Туркестана Ташкент, можно не считать.

Про восток и говорить нечего. Ярый монархист барон Унгерн, подняв вместе с атаманом Семёновым восстание против большевиков чуть ли не раньше венчания Алексея на царство, был крут и даже жесток. Именно поэтому в ответ на его верноподданническую телеграмму с поздравлениями, присланную ещё в Москву, с обещаниями в кратчайшие сроки навести железный порядок, он получил в ответ не только высочайшее одобрение, но вдобавок к нему инструкцию, слегка ограничивающую его деятельность. А заодно и распределяющую их с атаманом полномочия.

«Не то они разгуляются не на шутку», – заметил Виталий, предоставляя на утверждение Регентскому совету рекомендательный текст.

А когда произошло взятие Петрограда, барон Унгерн, ставший к тому времени генералом, по настоянию Виталия был отправлен наместником на Северный Кавказ.

– Не похоже на тебя, князь, – удивленно заметил Марков, подписав приказ о переводе. – Помнится, ты всегда любил говорить, что доброе слово и кошке приятно. Тут же… Барон, исходя из донесений, на слова скуп, зато на верёвки с пулями куда как щедр. Да и ваша рекомендация патронов и снарядов не жалеть как-то не того-с. Там народ суровый, не так поймут.

– Народ суровый, это верно, – подтвердил Виталий. – Их злить все равно, что тигра за хвост дергать.

– Но тогда отчего Унгерна? Он тамошних людишек не просто за хвосты дергать начнет, но и вовсе их оторвет.

– И правильно сделает, – пожал плечами Голицын.

– Чтоб воду никто не мутил. Другого если поставить, он попробует увещеваниями для начала обойтись, и получится куда хуже. Поверьте, Сергей Леонидович, иные из тамошних дикарей, особенно из числа иноверцев, понимают только такой язык. Посему им и нужен крутой парень вроде Унгерна.

И тот не подвёл, сумев проявить, помимо потрясающей запредельной жестокости в отношении непокорных, ещё и снисходительность к смирившимся. Как ни удивительно, но такая работа на контрасте принесла первые успехи уже спустя две недели после его появления на берегах Терека.

В немалой степени сказалось и то, что Унгерн превосходно сыграл на особенностях их веры, распорядившись хоронить погибших мятежников-мусульман, завернув их вместо полотна в… свиные шкуры. Да ещё вложив в рот и в руки свиные кости, пятачок или уши. Это означало, что отправившиеся на тот свет, как бы храбро они ни сражались, вместо полногрудых гурий увидят шайтанов с вилами, которые станут их окунать не в источники с вином, а в фонтаны кипящей смолы. А как иначе, если они прибывают туда в шкуре нечистого животного, да ещё прижимая к груди недоеденное свиное ухо.

Уже одно это резко сократило число бандитов, ушедших в горы. А ещё через неделю по приказу барона артиллеристы прямой наводкой даже не расстреляли, но безжалостно стёрли с лица земли сразу семь мятежных селений неподалёку от Грозного. После этого старейшины прочих с униженными поклонами прибыли к шайтан-генералу с изъявлениями почтения и покорности. А куда деваться?

Ещё южнее, в Закавказье, дела шли куда легче. Да и бескровнее. Особенно в Грузии, успевшей к тому времени не просто напрочь рассориться со всеми близлежащими соседями, но и подраться с ними.

Первой, как водится, стала Южная Осетия. Ещё в марте глава «цхинвальского участка» Коста Казишвили заявил, что «Россия вот уже 118 лет как покорила и лишила Грузию свободы. Это столетнее мучение и терзание Грузия перенесла по вине осетин, которые тогда, как и теперь, помогали русским покорить Кавказ… Осетины – пришельцы, мы их приютили на нашей земле, но они вместо благодарности в любую минуту готовы нанести нам рану в спину».

После чего грузинские власти, по личному приказу главы правительства Ноя Жордания, двинули в Южную Осетию, успев перекрестить её в Шида Картли[49], более двух тысяч солдат регулярных войск.

Однако победоносный поход не удался. В ходе пятидневных боёв осетинские ополченцы вдребезги разбили пришельцев. Более половины были взяты в плен, остальные бежали обратно в Грузию или погибли.

Получив по сопатке, грузинские власти не угомонились. Быстренько выйдя из состава Закавказского комиссариата, они, видя, кто берёт верх в России, поспешили заключить договор с Германией. Обеспечив таким образом, как им показалось, свои тылы, грузины, жадно оглядываясь по сторонам в намерении незамедлительно хоть чего-нибудь от кого-нибудь урвать, в начале лета вторглись в Абхазию. На сей раз успех был полный.

Ну а затем – аппетит приходит во время еды – армия генерала Мазниева, успевшего заблаговременно переименовать себя в Мазниашвили, продолжила наступление, прихапав Сочи, Гагры, Туапсе и прочие причерноморские города. Официально – по их же просьбе, поскольку, собрав каких-то бродяг, генерал, недолго думая, окрестил их «Объединённым советом социалистических партий», и те живенько подмахнули высокопарное обращение к Грузинской демократической республике.

В нём говорилось, что единственною частью бывшего Российского государства, где добытый кровью народа республиканский строй не только признан, но и закреплён в его основных законах, является Грузинская Республика. Именно потому граждане Сочинского округа, сознавая, что полная свобода классовой борьбы пролетариата и крестьянства за свои конечные идеалы возможны лишь при условии присоединения округа к Грузии, просят её правительство немедленно, особым декретом, оформить их присоединение к этому подлинно демократическому государству.

И понеслось. Грузия, как добрая мать, незамедлительно распахнула свои объятия новым гражданам и принялась торопливо шарить по их карманам, обдирая донага. Их действия напоминали нашествие саранчи или огромного числа Плюшкиных, жадно хапающих всё, что возможно, вплоть до рельсов, крестовин и шпал с железной дороги.

Но самое весёлое было, когда царская армия двинулась в те края, ведь Голицын дал слово Виттельсбаху не нападать только в отношении Малороссии. Деваться было некуда и генерал-фельдмаршал, избегая конфликта и выполняя указания Берлина, приказал вывести из республики единственную немецкую дивизию. Обомлевшие от ужаса грузины уныло проводили взглядами отплывающие германские суда, затем воинственно заявили, что и сами отобьются от любых узурпаторов, после чего… дружно подались сдаваться в плен.

Для овладения всей республикой хватило одного русского полка, да и шествие его скорее походило на загородную прогулку. За всё время – лишь семеро убитых.

Это своих. Погибших врагов оказалось гораздо больше – целых восемьдесят. Разумеется, из числа рядовых. Остальные успели героически убежать. Большинство в горы, а верхушка, возглавляемая Гегечкори, Церетели и Жорданией, чуть подальше, дабы впоследствии отважно возглавить полную смертельных опасностей борьбу против тирании России, храбро руководя ею из Лондона.

Кстати, касаемо тирании. Очевидно, малые народы, освобождённые от тяжкого русского ига грузинами и принятые ими в своё государство, впали в мазохизм. Иного объяснения не найти, поскольку встречали они будущих тиранов с небывалым радушием. Уже через пару дней пребывания в Цхинвали командир одного из батальонов понял, что главная опасность для него самого, равно как и для его подчинённых, одна – как бы не спиться.

Позже, когда Голицын ознакомился с подробными отчётами об «освободительном походе», это бросилось ему в глаза в первую очередь. «Вот уж не ожидал, что это дерьмо успеет всего за год так всех достать», – удивлённо пробормотал он себе под нос.

В Азербайджане у российских полков тоже особых проблем не возникло. Националисты, поняв, что от Турции помощи ждать бесполезно, сама на последнем издыхании, как воды в рот набрали. Местный пролетариат тоже вёл себя вполне лояльно. Уж больно голодно ему стало в связи с революционными событиями. Опять же, и нефтепромыслы закрыты. Зато теперь, благодаря Маниковскому, вновь наладилась работа транспорта. Как следствие, предприятия оказались запущенными, и пошли заработки.

Армения встречала русских радушно. Особенно когда Россия принялась обратно прибирать к рукам захваченные было Османской империей земли, включая города Карс, Ардаган и Батум. Турки попробовали было возмутиться, но руководство Антанты словно воды в рот набрало – ни ответа, ни привета. Правда, строго предупредило Россию: отторгнутое забирайте, спору нет, но захваченное в годы войны и добровольно отданное Временным правительством в семнадцатом, трогать не рекомендуем.

Покорный ответ, последовавший незамедлительно, гласил, что «государь император и его Регентский совет всегда готовы охотно последовать любому справедливому пожеланию нашей доблестной союзницы».

Однако две недели спустя последовало стремительное продолжение вторжения русских войск на территорию Османской империи, подкреплённое высадкой десанта на побережье. В считанные дни они, под руководством многоопытного генерала от инфантерии Юденича, вновь захватили причерноморский город-порт Трапезунд, а также города Эрзерум, Битлис, Муш, Ван и Эрзинджан.

В ответ же на возмущение Лондона относительно нарушения российских недавних обещаний было сказано, что ничего подобного. Далее последовало повторение прежнего текста. Вот только слово справедливому на сей раз оказалось многозначительно выделенным.

Вдобавок Регентский совет напомнил о неком англо-французском соглашении шестнадцатого года по разделу азиатской части Турции. В обмен за присоединение к нему союзники отдавали Российской империи армянские вилайеты Турции и Северный Курдистан[50]. А далее следовал невинный вопрос: «Соглашение, судя по тому, как Англия и Франция бодро занимают свои зоны оккупации, действует. Тогда отчего Россия не имеет права занять принадлежащие ей территории?»

Кроме того, как следовало ниже, в отличие от своих союзниц у России цель куда благороднее. Правительство султана Мехмеда V Решада за три последних года зарекомендовало себя стадом безумных в своей ярости диких свиней, пожирающих ни в чём не повинных людей определённых национальностей. Речь идёт о геноциде греков, армян и ассирийцев. Учитывая это, император и Регентский совет считают необходимым взять проживающие на данной территории нации под свою временную охрану.

Она будет осуществляться ровно до тех пор, пока все виновники геноцида не будут найдены, не предстанут перед судом и не понесут справедливое наказание. Но как только правительство Турции полностью выплатит установленную тем же судом достойную компенсацию родственникам погибших, Англия вправе вновь поднять вопрос о выводе российских войск, ежели к тому времени выведет и свои.

– И что, люди так и будут жить под постоянной угрозой того, что мы уйдём, а они останутся без защиты? – недовольно осведомилась Татьяна.

С некоторых пор Голицын предпочитал выносить особо важные вопросы на предварительное обсуждение, в котором участвовали лишь Алексей, две его старшие сестры и Мария Фёдоровна.

Так было лучше для дела. Тоже своего рода игра, только на сей раз для всей троицы и особенно для сестёр, как потенциальных императриц. Уж больно скромно они себя вели на заседаниях Регентского совета. Лишний раз взять слово мешала застенчивость.

А то, что вдовствующая императрица, ссылаясь на нездоровье, не всегда присутствовала на подобных совещаниях, как, к примеру, сегодня, оно и к лучшему. Своей бабушки сёстры тоже немного смущались. Зато к Виталию они уже относились как к члену семьи. Да, официально он еще не стал их зятем. Свадьба по настоянию Татьяны и Ольги должна была состояться не ранее окончания годового траура по родителям. Но помешать его бракосочетанию могло только чудо.

– А кто сказал, что мы уйдём? – удивился Голицын. – Во-первых, – загнул он палец, – мерзавцы, повинные в геноциде, давно разбежались по укромным норам, и поди их найди. А ведь в тексте ясно сказано: всех. Во-вторых, всегда можно возмутиться вынесенным им приговором, заявив, что он несправедлив. Уже этих двух пунктов вполне достаточно, чтобы при желании навечно оставить за Россией те края. А есть еще и в-третьих… Впрочем, попробуйте догадаться сами. Ну-ка, кто быстрее?

– Я понял! – просиял Алексей и, торжествующе покосившись на сестёр, выпалил: – Достойная компенсация! То есть её размеры – раз, и она должна быть выплачена полностью – два.

– Точно! – довольно улыбнулся Голицын. – Два выстрела и два попадания. Причём в самое яблочко угодили, государь, по снайперски. Мы заломим такую сумму, что их новому султану, как бишь его, Мехмеду VI, придётся потратить на выплаты весь бюджет на ближайшие сто лет. А пожелает расплатиться пораньше – останется без последних штанов, впору у жён с наложницами шальвары клянчить. Или танцу живота срочно обучаться, чтоб себе на плов и кофе заработать.

– Те же англичане могут помочь. Например, кредит дадут, – неуверенно предположила Ольга.

– Это вряд ли, – загадочно улыбнулся Голицын. – Поверьте, у них с деньгами тоже не густо. Особенно сейчас. Но если найдут деньжат, я буду лишь рад.

– Рады?!

– Конечно. Поскольку сразу после осуществления выплат мы во всеуслышание в очередной раз процитируем господина Вильсона, напомнив о праве любой нации на самоопределение. После чего быстренько проведём референдум и… примем местный народец в состав империи. Разумеется, вместе с их землями.

– А если они пожелают остаться в составе Турции? – осведомилась Ольга.

– Армяне с ассирийцами?! Это даже не смешно.

– Однако турки тоже проживают на этих территориях.

– Пока… – многозначительно уточнил Виталий. – Но как вы думаете, много ли турок останется в тех краях ко времени проведения референдума?

– Вы полагаете, их…

– Нет, конечно. В смысле… не всех, – зловеще улыбнулся Голицын. – Умные выживут, поскольку… успеют покинуть те края.

– Порою я вам удивляюсь, – вздохнула Ольга. – Их же будут убивать, а вы так хладнокровно об этом говорите, – попрекнула она. – Как-то оно не по ангельски.

Виталий невесело усмехнулся.

– Не забывайте, я ж Серый, а они, помимо прочего, являются ангелами возмездия.

– Разве есть и такие? – усомнилась Татьяна.

– Разумеется. О них даже в Библии написано. Вспомните тех, кто в своё время, выполняя волю всевышнего, посетил с инспекторской проверкой города Содом и Гоморру. Так там жители хотя и занимались всякого рода непотребствами, но по крайней мере никого не убивали. И то им досталось по самое не балуй.

– А как же иначе, – резонно заметила Татьяна и, чуть зарумянившись, с видимым смущением процитировав. – Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них.

– Вот, вот, – кивнул Голицын. – А что уж говорить про этих, которые учинили резню всех армян. Да впридачу ещё ассирийцев. Заодно и грекам понтийским перепало будь здоров. В общей сложности не меньше пары миллионов угробили. И вы мне предлагаете пожалеть убийц?

– Вы не преувеличиваете?! – охнула Татьяна. – Неужто два миллиона?!

– Ничуть. Точное число жертв, разумеется, пока не подсчитано, но что оно примерно таково, могу поручиться. Да и как иначе, если это зверьё действовало практически как монголы во времена Батыя – мужчин уничтожали всех поголовно, вплоть до мальчиков старше девяти лет, женщин же… Да, их оставляли в живых, однако зачастую подрезали сухожилие на ноге, чтобы хромота напоминала о происшедшем. До конца жизни. Так что в отношении ответного геноцида турок это станет тем редким случаем, когда возмездие будет шагать нога в ногу с элементарной справедливостью.

– А отчего мы вообще даём англичанам такой уклончивый ответ? Ведь по имеющемуся договору мы вправе остаться там навсегда безо всяких на то оправданий? – недовольно поджала губы Татьяна.

– Дабы избежать преждевременного конфликта с Лондоном.

Еще месяц назад ссылаться на подлые происки наглов было бы безумием.

«Как?! Вы в своём уме, князь?! Ведь король Георг – кузен нашего папá и наш дядя! А сама Англия – наш верный союзник! Вон и денег дали! И вообще!»

Сейчас иное. Не зря Виталий весьма настоятельно рекомендовал всем троим прочесть обе книги Вандама. И даже посулил своеобразный приз. Мол, тот, кто их одолеет, поймёт очень многое. Кто – друзья России, а кто – истинные враги, в какие бы личины не рядились.

О самом генерале сказал кратко:

– По сути это пророк, не просто предсказавший Великую войну, но и как она начнётся. Равно как и ход событий. У вас после прочтения возникнут вопросы, и тогда придёт время личного с ним общения. Будьте уверены, он ответит на все ваши вопросы и сможет растолковать всё, что вам покажется непонятным в его книгах.

Девушки оказались сообразительными. Про юного императора и говорить нечего, в кое-какие вопросы вникал самым первым. Лишь поначалу все трое немного «тупили», но по иной причине – мозг отказывался принимать обилие грязи, именуемое большой мировой политикой.

Действительно, понимание её тайных пружин радости нормальному человеку принести не может. Скорее опечалит. В точности по Екклесиасту: «…и многие познания лишь умножают скорбь».

Оно и понятно – весь мир, оказывается, базируется исключительно на выгоде и чтобы её извлечь, готов на любую подлость. А самые преуспевающие страны как раз те, где политику вершат наиболее подлые люди. И кто у нас в Европе самая-самая-самая? Далее делайте вывод. В том числе и про своего двоюродного дядюшку.

Они сделали. Правда, со слезами на глазах. Зато с тех пор никаких наивных вопросов. Точнее, они имелись, но в иной плоскости: кому выгодно то или иное и насколько. Вот как сейчас.

– Полагаете, возможен конфликт? Вот уж не думаю, что нашему дяде так важны какие-то армянские вилайеты. Другое дело, если бы мы попытались захватить… – Татьяна осеклась, не став озвучивать вслух название некоего города, но всем присутствующим и без того было понятно, о чём идет речь.

– Потому я и сказал о нежелательности преждевременного конфликта, – с особым нажимом произнес Виталий предпоследнее слово. – Нельзя спугнуть Лондон раньше времени. Чревато. Напротив, господ англичан сейчас следует всячески убаюкивать. Пока не пробьёт нужный час, который должен оказаться для них полной неожиданностью. Знаете, как выстрел снайпера из засады. Чтобы они при всём желании ничего не успели предпринять в ответ.

– Я правильно поняла, куда именно вы хотите выстрелить? – прищурилась Ольга.

– Абсолютно.

– А отчего бы нам сразу не занять все территории, причитающиеся России по договорам? – недоуменно осведомилась она.

– Знаете, врачи-диетологи в один голос рекомендуют тщательно пережёвывать пищу. Иначе чревато. И чрезмерно большие куски тоже в рот не заталкивать – можно поперхнуться. Так что давайте для начала прожуем уже откушенные нами армянские вилайеты, кои достаточно велики. У нас же до сих пор численность войск далеко не блещет. Да и Черноморский флот слишком слаб. Недавно прибывший адмирал Колчак только-только начал приводить его в чувство. Десант в Трапезунд лишь проба сил, дабы придать морякам уверенности. На самом же деле… – Голицын, не договорив, красноречиво поморщился.

– Жаль, – разочарованно произнес юный царь. – Но вы сказали «для начала»?

«Ишь, орёл! В самый корень зрит!» – одобрил Голицын, а вслух многозначительно произнес:

– Именно так, ваше императорское величество. Посему в самом скором времени мы непременно вернёмся к этой теме и… гораздо обстоятельнее обсудим её. Более того, полагаю мы вместе с вами в ближайшие пару лет непременно помолимся в бывшей мечети Айя-София, коя к тому времени вновь превратится в православный собор святой Софии.

Виталий и впрямь рассчитывал организовать вторжение русских войск в Стамбул в ближайшее время, пока, согласно условиям Мудросского перемирия, город оставался беззащитным. Но не сейчас, а через несколько месяцев, ибо пока время для решительных действий, согласно уверениям двух тайных советников Голицына: небезызвестного Вандама и Александра Андреевича Свечина, действительно еще не пришло. А Виталий им безоговорочно верил, успев мысленно присвоить обоим генералам негласный титул «военных пророков».

Да и как иначе, если предсказанные ими внутриполитические события в той же Турции в точности совпадали с тем, о чем в общих чертах по учебникам истории было известно Голицыну.

К примеру о том, что местному населению столь бесцеремонное расчленение страны придётся весьма не по душе. Да настолько, что непременно произойдёт вспышка народного гнева, густо замешанная на национализме, на который в своё время делала ставку партия младотурков. Разумеется, появятся и вожди. И тогда неизбежно грядёт переворот, в результате которого политические события в стране в немалой степени примут схожий с Россией характер. Но в силу специфики государства (откуда бы им столько интеллигентных болтунов набрать, азия-с) власть возьмут не дерьмократы-либерасты, что было бы не в пример лучше для России, а военные. Кто конкретно придёт к власти, Виталий точно не помнил. Вроде бы некий Муса Кефаль[51], но за точность имени он бы не поручился.

Так что слабовольному султану Мехмеду VI, трезво осознающего своё безнадёжное положение, править осталось недолго, а жаль. В настоящее время именно он со своим первым визирем – наиболее уступчивая сила, готовая отдать победителям всё, что от них требуют.

А коли, пускай в самых общих чертах, известно развитие грядущих событий, отчего бы не выработать упреждающую стратегию? Неблагоприятные для России тенденции ослабить и притормозить, а то и вовсе им воспрепятствовать, противоположные же напротив, всячески ускорить.

То же самое с людьми. Кефаля кофием со стрихнином напоить или мухоморами ядрёными угостить. В конце концов чем мы хуже англичанишек? Найдутся люди, отработают говоруна, уконтрапупят самым кардинальным образом. Чтоб не вякал слишком много.

Зато позиции людей, готовых согласиться со всеми требованиями России, того же султана с визирем, по возможности усилить, укрепить, популярности добавить. Вплоть до того, что кое в чём и подыграть им. Например, подкинуть идейку насчет требования возврата Северного Курдистана, и пойти им навстречу, отдать обратно это барахло. Зачем России территория, состоящая сплошь из гор, да вдобавок заселённых буйным и диким местным народцем, к тому же мусульманами по вероисповеданию? У нас и без того похожих диких племён на Северном Кавказе в избытке, так к чему ещё одно?

А помимо Турции, Свечин и Вандам рекомендовали наиболее грамотный с их точки зрения путь выстраивания принципиально новых отношений с Англией, как, впрочем, и с основными членами Антанты. Вкупе с продолжением вежливо-сочувственных реверансов и многообещающих жестов в сторону поверженной Германии. Не излиха, а так, в меру.

Но, разумеется, в первую голову правильное построение разборок с туманным Альбионом. И одним из шагов в этом направлении должно было стать русское посольство, уже отправленное в Афганистан. Пока оно не успело добраться туда, не говоря уж об их встрече с Хабибуллой-ханом. Цель: привлечение к себе пристального внимания англичан, вызвав у них очередной приступ тревоги за Индию.

Тогда-то и наступит черёд исполнения вековой мечты русских царей.

Причем за три дня до высадки русских войск в Константинополе, то есть когда русский десант будет уже в пути (часть по морю, вторая – по суше), английскому королю Георгу V придет некое послание от двоюродного племянника. Текст был в общих чертах уже готов.

Дорогой дядя! Недавно я повелел снять стоящие в Турецкой Армении дивизии, заменив их иными, и согласно вашего с моим батюшкой договора направил их в Константинополь.

Однако меня продолжают терзать некие сомнения, потому я и хотел бы посоветоваться с вами. Всё-таки это не простые дивизии, но Особые горно-стрелковые. Да и личный состав весьма закалённый, не раз испытанный в боях и всегда с честью выполнявший самые ответственные задачи.

Нет, я не страшусь случайностей, кои могут с ними произойти. Сопровождающая моих солдат эскадра адмирала Колчака надежно защитит их от происков какого-либо турецкого капитана, каковой в своём безумии решится напасть на них. Равно как и капитулировавшая Болгария не посмеет воспротивиться транзитной перевозке русских войск через их территорию. Более же им опасаться некого, верно?

Однако может мне следовало поступить иначе, последовав рекомендациям светлейшего князя Голицына-Тобольского. Он советует отправить их в Туркестанский край, разместив в Ошском уезде, неподалёку от границы с Афганистаном. Дескать, его тревожат последние сообщения из Индии, где неспокойно, а союзнический долг обязывает нашу страну прийти в случае чего на помощь Англии.

Так как вы мне посоветуете, дражайший дядюшка, оставить всё как есть и пусть российская эскадра с солдатами следует далее к Константинополю, дабы вступить во владение оным городом, каковой согласно нашего договора ныне является российским? Либо и впрямь стоит повернуть их к Алайско-Памирскому нагорью, дабы иметь возможность в случае необходимости спешно направить их в Индию, тем самым хотя бы отчасти расплатившись с вами за всё то добро, что вы сделали для нашей семьи?

Уверяю вас, что я непременно выберу тот из двух вариантов, каковой вы мне посоветуете.

С уважением к вам, император всероссийский, но для вас как и прежде горячо любящий вас племянник Алексей.

Таким образом намеков в тексте окажется более чем предостаточно, чтобы Георг V ясно понял: перед ним очередной ультиматум. Воспротивишься высадке русских войск в Константинополе, наплевав на договор от пятнадцатого года, получишь неминуемое вторжение в Индию. Третий вариант, согласно предпоследней фразе, исключён вовсе: или-или.

Выбирай… Жорик. Причём быстро, ибо эскадра уже в пути.

И не придерёшься, ибо действия юного царя отменно вписываются в рамки последних устных договоренностей. Помнится, когда Бьюкенен передал текст кредитного соглашения Голицыну, посол осведомился: «Теперь, как я полагаю, моему королю можно не беспокоиться ни о сохранности неких нелепых тайнах, ни о… безопасности Индии».

На что Виталий утвердительно кивнул, но, не без некоторой доли отчетливо прозвучавшей в голосе иронии, уточнил:

– Россия – не Англия, а потому никогда не нарушает своих обещаний… первой. Она может лишь адекватно поступить с нарушителем оных. Так что вашему королю не надо беспокоиться об Индии ровно до тех пор, пока у моего императора не возникнет недоумённых вопросов по… иным договорам.

Порядок в коренной России наводился на удивление просто. В губернский город приезжала рота солдат, усиленная казачьим взводом. Они сопровождали государева уполномоченного. Тот собирал прежнюю городскую Думу и ставил в известность, что её полномочия возобновляются. Однако упоминал, что отныне действовать им надлежит совместно с Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, избранных народом.

Новость мигом разносилась по городу, успокоенные представители Советской власти собирались на заседание, после которого их и брали. Нет-нет, никакой подлости, никакого коварства. Крестьян, рабочих или просто местных обывателей, действительно избранных народом, как и было обещано, никто не трогал. Зато с прибывшими из Петрограда или назначенными большевиками поступали бесцеремонно, благо, тюрьмы пустовали и мест в них хватало.

Ну а далее по каждому человеку проводилось отдельное разбирательство: не был ли замешан в расправах над тиранами, в смысле убийствах, в реквизициях, сиречь в грабежах, в освобождении женщин, то бишь в изнасилованиях, и прочем.

Если да – судили по законам военного времени, быстро и безжалостно приводя в исполнение приговоры. За что-то помельче – каторга. Ничего не успел сотворить, но является членом партии, объявленной вне закона, – высылка за пределы империи. Если очень просил не изгонять, шли навстречу, оставляя, но взяв письменное обязательство не бороться против новых властей.

О том, какая кара ждет борца за народное счастье в случае малейших попыток словом или делом расшатать устои государства, не предупреждали. Он сам знал о ней. Более того, сам о том просил. Да-да. В последнем предложении подписанного им обязательства говорилось: «…а в случае нарушения данных мною добровольных обещаний, перечисленных выше, прошу судей приговорить меня к смертной казни через повешение как изменника родины».

С прочими разговор был короткий. Вы здесь власть, вам виднее. Но в первую очередь вы обязаны навести порядок, запустить неработающие фабрики, обеспечить народ продовольствием, ликвидировать преступность. В смысле крупную – банды, шайки. Вот вам вооруженная сила для вящего авторитета, действуйте.

В качестве практической помощи уполномоченный выкладывал мешки с приятно позвякивающим содержимым. Блестящие золотые империалы и серебряные рубли, полтинники, двугривенные, пятиалтынные и гривенники для обмена старых бумажных денег должны были обеспечить на первое время лояльность населения к новой-старой власти.

Разумеется, ненадолго. Но дальнейшее зависело от них самих. Сумеют наладить, запустить, ликвидировать, накормить, обезвредить – им же лучше. Перевыборы через год, и если будет что предъявить избирателям, местное руководство и далее останется у руля. А нет… Люди – не дураки, поймут за кого голосовать.

Но ждать целый год центральная власть не собиралась. Время для выполнения первоочередных задач устанавливалось жёсткое – не до реверансов. Уже через месяц-два должны быть результаты. Разумеется, полностью всё разрушенное и разваленное за столь короткий срок не восстановить, да и с бандами не покончить – нереально. Однако можно оценить объём сделанного. И принимать решение, не дожидаясь выборов.

Касаемо распределения новых земель в центральных губерниях европейской части России получалось и вовсе забавно. С одной стороны, государь чётко объявил: «Кто трудится на ней, тот и владелец», тем самым узаконив повсеместные самовольные захваты. Но технически, на бумаге, ничего не было оформлено из-за катастрофической нехватки землемеров, а потому среди деревенских жителей неизбежно возникали споры. Но на сей раз не с помещиком, а между соседними сёлами и деревнями – что кому отходит из барских владений.

Далее получалось двояко. Либо они шли с дрекольем друг на дружку, после чего обиженные взывали к тем же властям с просьбой их рассудить, либо, благоразумно миновав первый этап, сразу обращались к ним.

И постепенно губерния за губернией, край за краем вновь возвращались к относительно нормальной жизни. Да, жизнь эта отставала, и весьма сильно, от уровня той, довоенной, видевшейся сейчас многим райской. Однако тенденция, господа, тенденция, вот что важно.

И люди её чувствовали.

Глава 28

Пошли вон, пся крев!

В конечном итоге империя лишилась лишь «царства Польского». Выступая на заседании Регентского совета, Виталий без околичностей заявил:

– Вынужден сообщить, что полученные в последнее время сообщения от наших представителей при Совете Антанты весьма тревожны. Страны «большой тройки» твёрдо намерены предоставить полякам самостоятельность, соединив огрызки былой Речи Посполитой в одно целое. Разумеется, к кускам, входившим в состав Австро-Венгрии и Германии, они предполагают присоединить и тот, что входил до войны в состав нашего государства.

– Так ведь мы ранее уже обсуждали оное и большинство присутствующих проголосовало за отказ, – напомнил Маниковский. – Или светлейший князь забыл?

Голицын вздохнул. Увы, он прекрасно о нём помнил. И о том, как почти все господа регенты, неожиданно для него, встали на дыбки, – тоже.

Пришлось смириться. Но на время. Притом не потраченное понапрасну. Хорошо помня, так сказать, официальную историю и сознавая, что придётся уступить, он принялся выжимать из бывших союзников различного рода преференции.

А как же иначе? За всё требуется платить. Вам, господа, нужна свобода Польши, вот и спонсируйте Россию, поскольку на территории Привисленских губерний расположена чуть ли не треть русской промышленности. Иначе что же получается? Мы строили, строили, как говорил Чебурашка, а теперь пришёл какой-то английский Абдулла и говорит польскому Махмуду: «Поджигай».

Чичас! Потому Регентский совет вам и отказал. А чтобы его уговорить, надо раскошелиться как следует.

И он бомбардировал личными депешами представителя России в образованном Совете Антанты, коим назначили бывшего министра иностранных дел Извольского. Если кратко, их содержание сводилось к следующему: «Ни в коем случае не соглашаться, ссылаясь на огромные убытки. О предложениях компенсировать их сообщать немедленно. Самому же всякий раз отвечать: „Маловато будет!“».

Извольский, надеющийся остаться на тёпленьком местечке, чётко следовал полученным инструкциям и давил, давил, давил, как на англичан, так и на французов. За прошедшее время ему удалось добиться весьма многого. В частности, существенного увеличения в пользу России процента от общей суммы репараций, кои надлежало выплатить Германии странам-победительницам в качестве компенсаций за причинённый ущерб.

Благо, в этом вопросе русского представителя благосклонно поддерживали англичане – Георг V не забыл о тайных обязательствах юного императора по выплате кредита. В конечном итоге удалось довести сей процент от первоначальной пятой части до трети. Разумеется, за счёт уменьшения долей той же Англии, Франции и Бельгии. Английский король и тут помалкивал. Пусть его страна получит меньше, зато сам он – больше, в смысле, быстрее.

Но главное, чего достиг Извольский: права беспрепятственного и бесконтрольного хозяйничанья на территориях поверженных врагов. В смысле, вывоза станков и прочего оборудования с промышленных предприятий оборонного значения. Ну и соответствующей технической документации.

Да, получалось, что бывшие союзники норовят откупиться исключительно шкурами побеждённых, но какая разница России, кто именно ей платит?

Разумеется, пришлось келейно договариваться с новыми правительствами бывших врагов, чтоб не мешали. И вновь помог Виттельсбах. Памятуя, насколько добросовестно светлейший князь держит слово, он выступил посредником в этих переговорах и поручился за русских перед правительством Макса Баденского.

Дескать, если царь и Регентский совет обещают взамен всячески пытаться смягчить тяжёлые условия, кои Германии собираются предъявить представители Антанты, слово непременно сдержат. И как знать, возможно их голос урезонит особо наглые требования той же Англии.

Однако пришёл день, когда стало ясно – шкуры врагов закончились, а делиться своими собственными те же англичане не согласятся ни в какую. Разве предоставили право на безвозмездное пользование патентами, да и то всего на десять лет.

Стало быть, надо вторично ставить вопрос о предоставлении Польше независимости на рассмотрение Регентского совета. А он как и в первый раз, Голицын был в том уверен, весьма негативно воспримет известие о предстоящей потере российских территорий.

И дело вовсе не в промышленных предприятиях. Тут принцип. Отдавать свои земли Российская империя не привыкла.

К тому же раз отдала, значит, вроде как признала своё поражение в войне, хотя и продолжая числиться в списке победителей. И не просто числясь, но на вполне законных основаниях. Да, за последний с лишним год, считая с лета семнадцатого, Россия не предпринимала никаких серьёзных операций. Но в силу весьма объективных причин. Так ведь и Франция с Англией в пятнадцатом году бездействовали, позволяя кайзеру без опаски вцепиться в загривок русскому медведю. Причем им-то оправданий нет – просто не хотели, сберегая собственные силы.

А уж сейчас, на волне военных успехов, достигнутых не только в борьбе против большевиков, но и в краткосрочной войне с теми же поляками, убедить господ регентов, что надо «отпустить» Привисленские губернии, как официально именовалось Царство Польское, задачка ещё та.

Но зато если в первый раз Виталий действовал прямолинейно, в лоб, то теперь, принимая во внимание печальный опыт, он подошел к делу иначе. Для начала Голицын завёл разговор с генералом Нечволодовым – других историков не знал. Тот свёл его с Иловайским и прочими, кого сумел разыскать. Особо таиться было ни к чему, и Виталий, собрав их, честно выдал на-гора проблему.

Главное, что ему от них требовалось, – подобрать соответствующие обоснования из истории. Кто сказал, что мы ничего ни разу не возвращали обратно?! А вот, пожалуйста, факты, говорящие об ином.

Надо сказать, историки не подвели, выдав уйму подсказок. К примеру, о том же Измаиле, который, оказывается, кто только не брал помимо Суворова, оказавшегося лишь вторым по счёту, овладевшим им. Всего же наши войска захватывали его аж семь или восемь раз. Эдакая русская национальная забава: коль война с турками, надо непременно оттяпать у них оную крепость. А потом отдать обратно. Наверное, чтоб в следующий раз было что штурмовать.

Чем не пример?

Но затем тот же Иловайский вспомнил о неком весьма любопытном документе, касающемся непосредственно Польши, пообещав завтра поутру предоставить его.

Получив пожелтевшие от времени листы и бегло пробежавшись по ним глазами, Голицын понял – самое то. В голове моментально созрела идея, как лучше всё обыграть в стратегическом плане, включая отвлекающую атаку, а затем основную. Теперь можно собирать Совет.

После услышанного от Виталия предложения все, как он и предполагал, разом возмущённо загомонили, не в силах сдержать негодования. Ну да, победители они или кто? Держава или где?

На общем фоне разительно выделялось лишь хладнокровие Марии Фёдоровны, сестёр императора и его самого. Дело в том, что Голицын, как и обычно, предварительно обговорил с ними, о чём пойдёт завтра речь, почему придётся выполнять требования союзников, что из них уже удалось выжать взамен и что предполагается выкачать в перспективе. То есть они были готовы ко всему происходящему, поскольку согласились с ним. Да, не сразу, но удалось убедить.

Выждав, пока утихнет возмущение, Виталий продолжил, заодно отвечая на последний из прозвучавших вопросов:

– Увы, избежать этого вряд ли получится. Разумеется, можно упираться до последнего, но конечный итог останется неизменным, – и он развёл руками. – Россия пока не в том положении, господа, чтобы вступать в открытую конфронтацию с кем бы то ни было, – он глубоко вздохнул и твёрдо заявил. – Посему проще и разумнее сохранить лицо, сработав на упреждение и сделав это чуть раньше самим. Так сказать, проявив инициативу и вручив союзникам подарок.

– Девять с половиной миллионов народу, ежели по переписи судить, более ста тысяч квадратных вёрст земли. Не пробросаемся, начав такими гостинцами швыряться? – мрачно заметил Герарди.

– Мы ж не во все стороны их, направо и налево. Это первое. Большая часть территорий – леса и болота, то есть мало на что годятся. Это второе. Промышленный потенциал? Тут сложнее, но обещаю – сдерём компенсацию с союзников. Причём гораздо больше, чем оставим. Да что я – уже сдираем. Так сказать, в качестве аванса. Это третье. Ну и четвёртое – после похозяйничавших в тех краях тевтонов, там сейчас так всё разорено, что придётся затратить на восстановление куда больше, чем на строительство таких же заводов на исконно русских землях. Наконец пятое, хотя по своей важности претендующее на первое – население там не в меру буйное.

– Всё равно не дело земли имперские раздавать. Сдаётся, покойный император навряд ли одобрил бы такое, – медленно произнёс генерал Маниковский.

– И не он один. Многие пращуры нынешнего государя, мягко говоря, неодобрение бы выказали, – вторил Деникин.

Голицын покосился на Татьяну Николаевну. Ишь как зарумянилась. Не иначе, собственные слова вспомнила, произнесённые накануне. Причём схожие с деникинскими чуть ли не один в один.

– Что ж, я предвидел подобного рода возражения, – кивнул Виталий. – Но мне тут господин Иловайский, который всем, обучавшимся в гимназии, весьма хорошо известен по своему замечательному учебнику истории, вручил некий прелюбопытнейший текст. Автор: государь Николай Павлович. Да-да, именно Павлович, то бишь Николай I. Это к слову о пращурах, – улыбнулся он Деникину. – Адресована записка генералу Паскевичу, назначенному главнокомандующим русскими войсками в Польше, и касается именно ляхов. Язык, увы, несколько архаичный, в стиле того времени, но суть, я думаю, будет вполне понятна.

– Любопытно. Отчего бы не послушать, – протянул прищурившийся Марков.

Обычную резкость в суждениях и ехидное остроумие он теперь решительно отставлял в сторону, едва дело касалось Голицына. Более того, с некоторых пор он неизменно вставал на его сторону. С каких именно? Да с 20-го ноября.

Вот и сейчас он поддержал его, во всеуслышание заявив, что к мнению Николая Павловича грех не прислушаться. И, незаметно для всех прочих скрестил большие пальцы рук, легонько помахав остальными пальцами. Явный ободряющий намек: «Я с тобой, Серый ангел».

На душе потеплело, но Виталий сдержал улыбку, приступив к оглашению выдержки из письма, начало которой гласило: «Эта страна ничего не приносит империи, напротив, она не может существовать иначе, как посредством постоянных жертв со стороны империи, чтобы дать ей возможность содержать своё собственное управление…»

И закономерный вывод: «Таким образом ясно, что выгоды от этого беспокойного владения ничтожны, между тем как неудобства велики и даже опасны».

Тут Голицыну пришлось сделать паузу, дабы не надрывать понапрасну голос. Текст оказался столь неожиданным, что перекричать начавших обмениваться мнениями с соседями было бы тяжко. Однако стоило ему замолчать, как все прочие также стали затихать – всех интересовало продолжение. Неужто…

Удовлетворённо кивнув, Виталий продолжил чтение: «Остаётся решить, как пособить этому. Я тут не вижу другого средства, кроме следующего. Объявить, что честь России получила полное удовлетворение завоеванием Царства Польского, что Россия не имеет никакого интереса владеть провинциями, неблагодарность которых была так очевидна, что истинные её интересы требуют установить и утвердить свою границу по Висле и Нареву, что она предоставляет остальное, как недостойное принадлежать ей, своим союзникам, которые могут сделать из него всё, что им покажется нужным».

– Но ведь сия идея так и осталась нереализованной, – возразил Маниковский.

– Верно, – согласился Голицын и, припомнив, как получил отлуп в первый раз, ехидно предположил: – Возможно, причиной тому стало, что император поддался на уговоры Государственного совета, которому мнимый престиж затмил практическую выгоду от этого мероприятия.

Намёк был очевиден, заставив кое-кого смущённо потупиться.

Затянувшееся молчание прервал Марков.

– Если таково мнение государя Николая Павловича, то это в корне меняет дело. Но каким образом вы предлагаете выполнить его заветы?

– Согласно рекомендациям, кои он написал, – пожал плечами Виталий. – Разве отступить назад чуть подальше и провести границу по Западному Бугу. После чего передать, или, лучше сказать, подарить все Привисленские губернии своим союзникам, позволяя учинить с оными всё, что угодно.

– Сдаётся, сей подарок окажется весьма схож с троянским конём, – ехидно вставил Марков.

– Именно, – подтвердил Виталий. – Со временем Англия с Францией разберутся, какое сокровище мы им всучили, но будет поздно.

Собравшиеся загудели, но отчасти уже одобрительно. Меткое сравнение с троянским конём пришлось многим по сердцу. Потому и злорадно заулыбались от перспективы подложить псевдосоюзникам эдакую свинью.

Опять же в строгом соответствии с волей императора. Да, пращура нынешнего, написавшего это чуть ли не сто лет назад, но с тех пор в поведении поляков в основном ничегошеньки не изменилось. Тогда отчего бы и нет?

– Одно плохо. Стоит представить, как ляхи на всю Европу станут горланить о своей свободе, героически вырванной с помощью англичан и французов из когтей клятых москалей, не по себе становится, – поморщившись, кисло заметил Деникин.

– Такое возможно, – согласился Голицын и, решив, что пора переходить к основному наступлению, выдвинул второе предложение. – Но тогда имеется иной вариант. Можно не дарить их союзникам. Изобразим наш добровольно-вынужденный шаг в виде… наказания тех же поляков, благо, есть за что. Только отпетые дураки, лишившиеся даже избушки, будут годами сидеть на пепелище и во всё горло орать, расписывая прелести трёхэтажного терема, который у них когда-то имелся. Так и ляхи до сих пор грезят прежней державой «от можа до можа»[52], и их чванливость с годами не уменьшилась. Вывод: на кой чёрт нам в империи нужен столь буйный народ, разительно напоминающий сбежавших из лечебницы параноиков?! Посему мы решили избавиться от этой паршивой овцы, выгнав её пинками из общего стада. Дабы не перепортила всех остальных. Да, с одной стороны в любом приличном доме на кухне должно стоять эдакое помойное ведро. Но с другой стороны – уж больно из него воняет. И отмыть его, зная шляхетский гонор, не представляется возможным. Тем более, именно сейчас мы оное ведро не выкинем, а его у нас выкупят.

– Вот как? – деланно оживилась Ольга Николаевна, уже отчасти знавшая кто и что готов заплатить за «помои».

– Именно так, великая княжна. И поверьте, господин Вильсон, который упрямо норовит сдержать данное избирателям при выборах это обещание, достаточно щедр. Он уже дал нашему представителю в Париже письменное обязательство, подробно перечислив, что Россия получит взамен Привисленских губерний. Да, плата не впрямую, но денежные вливания в виде долевого участия в крупномасштабном строительстве новых заводов по производству сельскохозяйственной техники, огромны. Плюс многомиллионный беспроцентный кредит сроком на десять лет, плюс… Словом, много чего. Поверьте, столь удачной сделки нам никогда более не совершить и большей цены за сей бросовый по сути товар, нам не получить, так что надо ловить момент.

– Так-то оно так, – печально вздохнул Деникин. – Но ведь тут ещё и вопрос принципа. К тому же, с другой стороны поступать таким образом именно сейчас, на волне наших военных успехов…

– Смею напомнить, Антон Иванович, что на волне наших военных успехов мы как раз не отдаём, но приобретаем. К примеру, бывший Лемберг и всю Галичину, равно как Буковину. Ведь Западно-Украинская Народная республика, то бишь ЗУНР, образовавшаяся на этих территориях, не просто пожелала, но уже принята нами по её просьбе в состав Российской империи. А коли так, то ляхам об этих территориях следует забыть раз и навсегда.

– Вынужденной просьбе, – бросил скептическую реплику Коковцев.

– Согласен. Деваться им было некуда, поскольку их правительство поначалу выгнали из Львова, затем выкинули из Станислава[53], после чего поляки вместе с румынами захватили практически все их земли. Но главное остаётся неизменным: народ пожелал. А мы его приняли. Следовательно, мы не завоевали эти земли, но освободили их на самых что ни на есть законных основаниях. И ещё одно касаемо нынешних военных успехов.

Виталий перевёл дыхание…

Действительно, они были неоспоримы. Армия Каппеля дошла до Варшавы, овладев не только Прагой[54], расположенной на восточном берегу Вислы, но успев переправиться через реку и захватив Арсенал, стоящий на западном берегу реки. В этой ситуации предоставлять независимость Привисленским губерниям действительно выглядело как нонсенс.

Но в том-то и заключался парадокс.

Голицын не стал говорить о том, что само стремительное наступление было осуществлено в первую очередь для наглядной демонстрации крепких бицепсов России. Следовало показать кое-кому из собравшихся в Париже, что семнадцатый год навсегда остался в прошлом. Равно как и разваленная трудами господ демократов и лично Керенского армия. Ныне наступили иные времена. И армия ныне тоже иная.

Сказал он о том лишь Каппелю в приватной беседе. Дескать, так и так, Владимир Оскарович, надо расстараться. Дабы сделать новоявленного «Начальника Республики Польша» господина Пилсудского посговорчивее, а вместе с ним, что куда важнее, и представителей союзников, следует не просто одержать над поляками пару-тройку побед, пускай и убедительных. Маловато. Желательно учинить им оглушительный разгром.

И Каппель, забрав у Маркова для разработки детального плана генерал-майора Шапошникова, не подвёл, несмотря на то, что сил под его началом насчитывалось не так много – всего шесть дивизий. Правда, отборных, причём две из них кавалерийские. Плюс несколько отдельных артполков. Тем не менее, всё равно не ахти. Для сравнения: у ляхов тех же дивизий было аж девять, в полтора раза больше.

Нет, нет, Каппель мог бы выставить и гораздо больше. Но тогда прощай эффект неожиданности и Пилсудский несомненно насторожился бы, принял соответствующие меры. Потому и пришлось ограничиться таким количеством.

Зато у Владимира Оскаровича, помимо блистательного спланировавшего операцию Шапошникова, имелся Слащёв и его диверсионный полк Особого корпуса. Да ещё действенная поддержка из числа местных жителей, которые за двое суток до начала основных боевых действий тайно провели по укромным тропкам в тылы армии Пилсудского хлопцев Якова Александровича.

Именно слащёвцы, согласно четко разработанного плана, и внесли в ночь перед утренним общим наступлением первый и весьма существенный вклад в будущий разгром поляков. Им удалось захватить ряд крупных складов с продовольствием и боеприпасами, а диверсии, устроенные на железных дорогах, лишили поляков возможности прислать подкрепления. И надолго. Вдобавок дивизии Пилсудского лишились связи как с тылом, так и с соседями.

А затем в бой вступили все четыре пехотные дивизии, к тому времени скрытно подойдя чуть ли не вплотную к неприятелю. Последние вёрсты преодолевали ночью, чтобы на рассвете вывести пушки на прямую наводку.

Артобстрел вражеских позиций начали по схеме Брусилова. Вначале огненный вал, после чего стрелки поднимались в атаку, преодолевали половину расстояния до врага, а орудийный огонь меж тем переносился чуть далее. Снарядов не жалели.

Вдобавок ляхи в какой-то мере отчасти сами поспособствовали собственному разгрому. Пилсудский распорядился подвести практически все боеспособные части Войска Польского вплотную к новым границам, рассчитывая успеть оттяпать на западе Малороссии ещё пару-тройку кусков пожирнее. И тут им с флангов в слабо защищённое подбрюшье нанесли стремительные удары оренбуржцы и уральцы, благо, что на второй линии стояли куда хуже вооружённые и до конца не сформированные отряды.

Следовавшие за казаками десять пехотных полков ЗУНР, возглавляемые генералом-четарем Мироном Тарнавским, закрепили окружение, образовав котёл, в который угодили все лучшие дивизии свежеиспечённой Польши.

В какой-то мере этому разгрому поспособствовали три обстоятельства. Поляки в силу своей безмерной жадности, повели борьбу с соседями сразу аж на трёх фронтах. Первый был на северо-западе, где генерал-лейтенант Российской республики (звание присвоено Временным правительством) Довбор-Мусницкий вёл упорные бои с Германией за спорную территорию Померании, стремясь выйти к Балтийскому морю.

Второй располагался на северо-востоке, где бывший фельдмаршал-лейтенант Австро-Венгрии Йордан-Розвадовский захапал чуть ли не всю Белоруссию, а заодно подчистил и Литву, захватив Вильно.

Ну и третье, Галичина и Волынь. Здесь успешно надвигался на Малороссию бригадный генерал Эдвард Рыдз-Смиглы. Однако его успехи были вызваны прежде всего не его талантливым руководством войсковой группы «Восток», но слабостью его противников. Меж тем убаюканный ими, генерал допустил несколько крупных просчётов, слишком рискованно оголив свои фланги.

Во-вторых сказался шляхетский гонор самого Пилсудского. Ни во что не ставящий большевиков (в военном отношении), он посчитал, что императорская армии немногим сильнее их, поскольку добиралась из Саратова до Москвы аж два с лишним месяца.

В-третьих же сработала «система светомаскировки», как её назвал Голицын. Пилсудский попросту не ожидал столь быстрого нападения. И не мудрено. Российские газеты, рассказавшие о прибытии в Москву делегации Западно-Украинской Народной республики, реакцию Регентского совета на просьбу ЗУНР принять их в состав Российской империи осветили невнятно и туманно. К возглавлявшим делегацию ЗУНР Левицкому и Петрушевичу журналисты вообще не сумели пробраться.

Вдобавок спустя неделю было опубликовано небольшое интервью с Голицыным. В нем светлейший князь ясно заявил, что «предварительное обсуждение вопроса о принятии ЗУНР в состав Российской империи состоится через два дня на очередном заседании Регентского совета. Когда будет принято окончательное решение, пока неизвестно. Однако в любом случае цивилизованные страны во избежание излишнего кровопролития поначалу предпочитают прибегнуть к дипломатии. Только если она не даёт положительных результатов, следует воздействовать силовыми методами».

Учитывая, что сказал это один из сопредседателей Регентского совета, то бишь немалая величина, следовало полагать, что раскачиваться Россия будет долго. И даже в случае положительного решения о принятии под своё крыло ЗУНР были сомнения, рискнёт ли она вообще пойти на конфликт с Польшей. Помнится, к взятию какого-то Петрограда с несколькими прилегающими к нему губерниями императорская армия тщательно готовилась чуть ли не два месяца, явно опасаясь поражения. Так там перед ними стояли большевики, а здесь куда более могучая сила. Но даже если и рискнёт, всё равно следовало ожидать её наступления не ранее чем месяца через три-четыре, а то и через полгода.

Поэтому ничего не подозревающий Пилсудский преспокойно ждал, когда Россия примет окончательное решение относительно ЗУНР и готовясь к будущим переговорам, буде оно окажется положительным. Но не просто готовясь, а намереваясь к их началу успеть захватить как можно больше территорий, дабы было чем торговаться и кое-что из захваченного уступить.

Потому и Рыдз-Смигла был проинструктирован соответствующим образом. То есть генерал рисковал не сам по себе, но побуждаемый к тому настоятельными рекомендациями Пилсудского.

Но вместо переговоров всего через три дня после интервью последовал «гром среди ясного неба», то бишь неожиданный мощный удар дивизий Каппеля.

После разгрома польской группировки, неугомонные журналисты поинтересовались у Виталия, отчего его слова в очередной раз столь резко разошлись с действительностью. Уверенные, что припрут Голицына к стенке и заставят признаться в собственной лжи, они уже радостно потирали руки. Но увы. Тот оказался невозмутим, дав вполне логичный ответ.

Дескать, вот факты. Откуда ему было знать, что уже на следующий день после предварительного рассмотрения вопроса, Регентский совет примет окончательное решение включить ЗУНР в состав Российской империи. То есть никакого обмана.

Что же касается дипломатических путей разрешения конфликта, то к ним прибегают государства, но никак не деревни, не сёла, не города, и даже не губернии. Меж тем Польша, как таковая, чтобы они сами о себе ни говорили, какие бы высокопарные резолюции не принимали, государством отнюдь не является. Официально она – лишь три куска территорий, принадлежащих трём разным странам, одной из которых является именно Россия.

Отсюда непреложный вывод: произошедшее является сугубо внутренним делом империи, поскольку ЗУНР вошла в её состав, а кусок, напавший на неё, и вовсе более века принадлежит России. Просто ныне проживающие там жители излишне много возомнили о себе и поэтому император решил немного поучить своих давних подданных приличному поведению…

«Урок», что и говорить, получился отменным: почти тридцать тысяч одних пленных. Иными словами, четыре пятых всей польской армии. Это не считая трофейного оружия, тысяч пулемётов и сотен пушек.

Уже через несколько дней вся Галичина оказалась освобождена. А так как заткнуть образовавшуюся дыру Пилсудскому было некем, ещё через пару суток стремительно продвинувшиеся вглубь Польши казаки Дутова оказались чуть ли не в Варшаве, вызвав панику у местных жителей…

С румынами и вовсе не пришлось воевать. Те, перепугавшись, сами успели убраться из Буковины, справедливо полагая, что моське со слоном тягаться неразумно…

– Полагаю, как оно ни парадоксально звучит, лучше всего решить давно назревший вопрос с предоставлением независимости полякам именно сейчас, на волне наших военных успехов, – твердо произнес Голицын. – Благодаря Каппелю, Дутову и Слащёву ныне такая передача станет выглядеть в глазах всего мира ни в коем случае не унизительным шагом, но эдаким великодушным жестом со стороны России. К тому же Владимир Оскарович оттяпал у них немало лишнего, есть что вернуть из занятого нашими войсками. Получится вроде жалования драной и побитой молью шубы с барского плеча. Нам ведь Варшава без надобности, да и взятый Люблин ни к чему.

– Но отчего мы вообще должны проявлять подобное великодушие? – сварливо осведомился князь Долгорукий.

– Оттого, что иное чревато затяжной кровопролитной войной, – отчеканил Виталий. – Это сейчас Пилсудскому нечего нам противопоставить. Но пройдёт всего несколько дней и подоспеют польские войска Довбор-Мусницкого из Померании. Плюс начнёт прорыв из Белоруссии и Литвы блокированная там группировка Йордан-Розвадовского. Мало того, Падеревский и Дмовский, представляющие ляхов во Франции, ссылаясь на упрямство России, уже добились в Париже согласия по отправке в Польшу так называемой Голубой армии Юзефа Халлера. Напомню, что помимо семидесяти тысяч личного состава она вооружена французскими танками и самолётами.

– Но не откажется ли господин Вильсон от своих обещаний, узнав, что Галичина останется у нас? – поинтересовался Маниковский.

– Ни в коем случае, поскольку речь велась исключительно об предоставлении независимости Привисленским губерниям, входящих в состав России.

– А что нам скажут прочие господа союзники, радеющие за объединение всех польских земель в составе одного государства? – неуверенно протянул Коковцев.

– Они придут в изумление и… промолчат, – твердо заявил Виталий. – Да, да, поверьте. Хотя бы потому, что каким-то образом воздействовать на нас им ныне нечем. Армии у них по сути демобилизованы, солдаты устали и заставить их вновь отправляться на войну, которая вроде бы закончилась, задачка ещё та. Да и ради кого? Какой-то Польши, о которой они доселе слыхом не слыхивали. Опять-таки зачем, если упрямица Россия, до недавнего времени игнорирующая все увещевания, вдруг принимает решение по доброй воле расстаться со всеми Привисленскими губерниями.

– Взамен взяв себе иные территории.

– Но в строгом соответствии с духом времени и лозунгами господина Вильсона, о праве наций на самоопределение. Скорее, они в пляс пустятся в своём Версале от радости, что всё так удачно завершилось.

– Вильсон может и пустится, коль добился своего, а остальные?

– Тоже. Поскольку непомерные претензии ляхов на Силезию, Литву, Восточную Белоруссию, включая Полесье и Подолье, не говоря уж про малоросскую Житомирщину, возмутили даже англосаксов. С учётом этого и благодаря недавнему еврейскому погрому, учинённому поляками в захваченном ими Львове[55], убеждён, что нас непременно поддержат как советники Клемансо, так и Ллойд-Джорджа.

– Тогда и впрямь есть смысл избавиться от ляхов именно сейчас, – веско подытожил Марков.

– А я о чём толкую, – развел руками Виталий.

Однако настроение присутствующих по-прежнему оставалось не ахти, и дабы подсластить горькую пилюлю, Голицын вкрадчиво добавил:

– К тому же сей отчасти вынужденный шаг весьма выгоден нам в военно-стратегическом аспекте.

– Вот как?! – не удержался от изумлённого восклицания Деникин. – Любопытно! И каким образом?

– Самым простым. Ведь будущая Польша окажется рубежной страной между нами и немцами, а это весьма важно. Англосаксы, по своему обыкновению, меры не ведают и решили выдвинуть тевтонам не просто тяжелейшие, но и крайне унизительные условия. Выполнять их Германии придётся, горе побеждённым, но возмущение немцев будет копиться, и с годами они обязательно решат восстановить справедливость. Причём на свой манер. Когда именно – лишь вопрос времени, но полагаю, лет через двадцать – двадцать пять.

Напоровшись на пытливый прищур Маркова, Голицын вновь заметил сложенную им «бабочку». Судя по взгляду, это был вопрос: «Ты говоришь такое как Серый ангел?»

Виталий еле заметно кивнул, подтверждая, и продолжил:

– И тогда, имея Польшу в качестве буфера, пускай и чахленького, наша страна получит запас во времени. Да, небольшой, от силы на неделю, максимум на две, дольше эти полудохлики сопротивляться Германии не смогут. Как минимум ещё столько же понадобится тевтонам для переваривания добычи. То есть месяц нам гарантирован. А скорее и два. Полагаю, их окажется вполне достаточно для достойной встречи немецкого бронепоезда, дабы тот безнадёжно забуксовал на русских рельсах.

Деникин скептически кашлянул, явно усомнившись в предсказанной Голицыным попытке немецкого реванша. Но сидевший подле Марков негромко шепнул ему на ухо:

– Не спорьте, Антон Иванович. Уж коли Серый ангел сказал, так оно и будет. И с нападением тевтонов, и со сроками захвата Польши.

– Полагаете? – скептически уставился на него Деникин.

– Нет, – поправил Марков. – Я убеждён. Поверьте, имею весомые на то основания, проверенные на практике. Да-с.

В конечном итоге Регентский совет решил отказаться от первоначального предложения, прозвучавшего в письме императора Николая I. Когда ещё союзники поймут про троянского коня, а влепить звонкую пощёчину полякам хотелось немедля. Именно поэтому большинством голосов собравшиеся одобрили второе предложение Голицына.

Предварительный текст, который Виталий, дабы закончить заседание на оптимистической ноте, предложил подготовить нынче же, составляли все вместе, и мало-помалу настроение присутствующих действительно поднялось. Уж очень забавные формулировки предлагал Голицын, пытаясь ликвидировать остатки уныния у членов Совета. Под конец обсуждение стало напоминать картину Репина. Да-да, ту самую, где казаки пишут письмо турецкому султану.

Сравнение с нею пришло на ум не одному Виталию. Всё тот же Марков вскоре озвучил его вслух. Для вящего сходства он даже предложил включить в текст один из казачьих пассажей того письма, разумеется, слегка переиначив фразу: «А які ж ви шляхтичі, якщо голим задом їжака розчавити не можете». Тут и вовсе никто не смог удержаться от смеха.

Конечный вариант, разумеется, выглядел гораздо серьёзнее. О требованиях союзников – ни слова. Ещё чего! Разве надменный намёк в преамбуле Указа, где говорилось, что Россию никто и никогда не мог и впредь не сможет вынудить расстаться со своими исконными территориями с помощью силы.

Словом, кто к нам с мечом придёт, того обратно по частям вынесут.

Далее следовала основная часть. Для начала небольшое пояснение агрессивности России. Дескать, мы не нападали, но напротив – защищали новообразованную страну (ЗУНР), население которой само приняло решение войти в состав империи.

Это для привлечения на свою сторону президента САСШ Вильсона с его кудахтаньем о праве народов на самоопределение. После таких слов он вынужден будет поддержать Россию.

Ниже следовало пояснение касающееся выбора населения, кое в подавляющем большинстве состояло из русинов[56] и евреев. Дескать, все они очень опасаются ляхов, особенно в силу недавних событий. Ну да, недвусмысленный намек на еврейский погром, учинённый во Львове доблестной шляхтой. Учитывая, сколь влиятельна диаспора этого беспокойного народца в той же Франции и Англии, оно тоже не лишне.

После чего следовала часть Указа, непосредственно касающаяся самой Польши. В смысле её куска, пока принадлежащего России.

«Однако устав от кичливой надменности и неуживчивости жителей Привисленских губерний, кои они совсем недавно в очередной раз продемонстрировали всему миру, мы приняли решение изгнать сих недостойных подданных из дружной семьи народов Российской империи. Повелеваем отсечь оные губернии, подобно тому, как врач отсекает смердящую гангренозную опухоль с целью оздоровления всего организма…» – гласил высочайший указ Алексея II.

Переводя с дипломатического на язык родных осин: «Пошли вон, быдло, из приличного общества!»

Попутно, дабы подчеркнуть своё миролюбие, говорилось, что Россия, чьи дивизии ныне находятся подле Варшавы, разумеется могла бы оставить за собой гораздо большую территорию, но… брезгует. Уж больно много вони от этого протухшего добра.

Разумеется, слова были иные, зато смысл…

А в заключение подробно расписывалось, где государь проводит новую границу Российской империи. Причем излагалось таким тоном, что становилось ясно: это не намерение, но окончательное решение, принятое в одностороннем порядке. И обсуждению оно не подлежит.

Точка.

Пощёчина, что и говорить, получилась отменная.

Разумеется, просто промолчать Пилсудский не мог. Ещё чего! Польский гонор того никак не дозволял. Крику было много, в том числе и в Версале. Урезонивали возмущённых ляшских представителей все участники Парижской конференции, за исключением… представителя российского императора Извольского.

Как ни распалялись поляки, брызгавшие пеной изо рта, он продолжал молчать, глядя на них с равнодушием титана, взирающего на кучку корявых пигмеев. Лишь когда к концу дня председательствующий на конференции бывший французский посол в Берлине Жюль Камбон обратился непосредственно к нему, Извольский хладнокровно ответил:

– Мы уже определили свои западные границы и добавить к тому мне более нечего. Пока позиция моего государя остаётся прежней, потому я и помалкиваю. Но уверяю, едва придет извещение из Москвы, что Алексей II и Регентский совет, пересмотрев своё решение, вознамерились дополнительно присовокупить к заявленным ранее территориям ряд западных уездов и губерний, я немедленно извещу о том всех присутствующих.

– Каких ещё губерний?! – сгоряча взвыл один из поляков.

– Привисленских разумеется, – невозмутимо ответил Извольский. – Благо, время позволяет, ведь и вы господа, как я вижу, пока не пришли к решению согласиться с нынешними условиями России.

– А если придём? – вкрадчиво осведомился Камбон.

– Тогда мне не останется ничего иного, как от имени государя подписать совместную договорённость о восточных границах Польши.

– Но император и его Регентский совет впоследствии уже не передумают о… присовокуплении дополнительных территорий?

Извольский усмехнулся и отчеканил:

– Хотя Алексею Николаевичу и идет всего пятнадцатый год, однако он всецело сознает возложенную на него величайшую ответственность. В том числе и за каждое даденое им кому бы то ни было слово, кое, как сказано в русской пословице – серебро. А, как известно, вполне заслуженное прозвище, полученное им в народе, именно Серебряный. Про Регентский совет и вовсе умалчиваю. Разумеется, впоследствии они могут пожалеть о поспешности подписания, решив, что из жажды скорейшего мира отказались от слишком многого, но они никогда не пойдут на нарушение своих обязательств.

Камбон многозначительно посмотрел на разом умолкших поляков. О чём он говорил с ними тем же вечером, осталось в тайне, хотя догадаться несложно, но на следующий день все они с кислыми лицами подписали согласие с восточными границами своей страны, указанными Россией.

Рассказывали, что Домбовский после того целый вечер плакал. Оно и понятно, что с музыканта возьмёшь.

Глава 29

Галопом по европам, и не только по ним

Прочие международные дела также продвигались вполне успешно. Извольский, вдохновлённый тем, что оказался нужен новому государю, со своими задачами отстаивания интересов страны справлялся на совесть, попутно исподтишка сея раздоры среди бывших союзников. Благо, спорных вопросов хватало.

Да и за саму Германию, как и обещал Голицын её премьер-министру Максу Баденскому, Извольский вступался неоднократно, настаивая на смягчении ряда особо жёстких условий, связанных с её территориальным разделом. То он предлагал оставить немцам ряд колоний в Африке и Океании, то ратовал не отнимать у них столь грубо земли в самой Европе, раздаривая тем, кто того вовсе не заслужил. К примеру, той же новоиспечённой Польше. Дескать, кинули ей Варшаву с царского стола, вот и пусть радуется. А немецкая Силезия ей ни к чему, жирно будет. Как бы заворот кишок не приключился.

Именно по инициативе Извольского Версальский договор и был заключён гораздо раньше, чем тот, что в официальной истории. Дескать, давайте официально объявим всему миру об окончании великой мясорубки, чтобы народы могли облегчённо вздохнуть, а ряд недоработанных вопросов решим по ходу конференции.

Едва же состоялось его подписание, как представитель России во Франции граф Игнатьев, бывший ответственным по военным закупкам, по повелению императора спешно занялся вывозом технической документации с военных кайзеровских заводов. Новейшие изобретения немецких инженеров и учёных, включая опытные образцы, один за другим отправлялись на восток. И зачастую – в сопровождении самих изобретателей, приглашённых для продолжения своих работ в России.

Особое внимание, как указывалось в полученной графом инструкции из Москвы, уделялось работникам оружейной и авиационной промышленности. Отказавшихся от выгодных предложений практически не имелось. Патриотизм – хорошо, но всем хотелось кушать, а сказать, будто в бывшей империи кайзера царил голод, всё равно, что ничего не сказать.

Кроме того, всем было понятно, что хотя условия договора до конца не уточнены, от жёстких ограничений в отношении армии, флота и производства вооружения Германию не спасёт никто, в том числе и заступничество русских. Ни Лондон, ни Париж от этих пунктов ни за что не отступятся. Тогда кому нужны их фирмы и они сами? А тут вполне приличные контракты, хватит и на хлеб, и даже на масло.

В числе прочих в одном из вагонов ехал в Петроград и двадцативосьмилетний Антуан Фоккер. Рядом находился пионер планеризма Фридрих Харт. Тут же сидел его помощник, совсем юный двадцатилетний Вильгельм Мессершмитт. По соседству с ними, через стенку, скучающе смотрел в окно тридцатилетний Эрнст Хейнкель. Ему, как главному конструктору, успевшему создать за годы войны более тридцати типов самолётов, предоставили отдельное купе.

А русскому инженеру-конструктору барону Борису Слуцкому, помимо индивидуального купе, вдобавок выделили и медицинскую сестру. Очень уж исхудал знаменитый изобретатель за время тюремного заключения в Шпандау, куда он угодил сразу после начала войны за отказ работать на немцев против своей страны.

В соседнем вагоне катили на восток оружейники, включая Хуго Шмайсера, его брата Ханса и работников компании «Маузер» – братьев Фиделя, Фридриха и Йозефа Федерле. А неподалеку, через два купе, ехал Хуго Борхардт, один из авторов парабеллума.

По сути, Игнатьев вывозил чуть ли не весь военно-инженерный цвет немецкой нации. Отказников можно было пересчитать по пальцам рук. Кто-то банально испугался медведей, бродящих по улицам русских городов, в ином взыграло чувство патриотизма, а у одного из создателей парабеллума, Георга Люггера, два с лишним года назад в боях в Галиции погиб его сын Юлиус Вильгельм. Тоже можно понять человека.

Не нашлось в вагонах места лишь для создателей танков. Им Голицын не больно-то доверял, исходя из простого факта: немецкая бронетехника начала 41-го года в подмётки не годилась Т-34 и КВ-2. Иное дело – как использовать эти танки. Но если бездарно, подобно советским военачальникам в 41-м[57], тогда и самые современные машины начала следующего века окажутся бесполезными.

Нет, если бы в России танкостроение отсутствовало напрочь, то для первоначального толчка вполне годились бы даже германские инженеры. Но в том-то и дело, что имелись свои, о которых Голицын к тому времени знал.

Правда, модели у них были не ахти. У одного, сводного брата жены Блока, за которого перед Голицыным ходатайствовала в Петрограде сама Любовь Дмитриевна, урождённая Менделеева, танк вышел сверхтяжёлым, аж под сто восемьдесят тонн. Немудрено: лобовая броня – 150 мм, бока и корма немного худее, но всё равно сотня, то есть обеспечена надёжная защита даже от шестидюймового снаряда. Из вооружения – 120-мм пушка «Канэ». Словом, КВ-2 смотрелся бы в сравнении с ним карликом. Дело в том, что по своей основной профессии Василий Менделеев был корабельным инженером, потому и состряпал могучую машину, исходя из привычных флотских мерок.

У второго «танкиста», по фамилии Пороховщиков, также вышедшего на Голицына в Петрограде, танк выглядел куда приличнее. Правда, недостатки прямо противоположные – и броня хлипкая, всего 8 мм, и из вооружения – только пулемёты. Зато «броневая рубка» состояла из трёх независимо вращающихся поясов с пулемётом «Максим» в каждом. Ну и вес – менее четырёх тонн.

Опять же, скорее всего сказалась основная профессия изобретателя – лётчик плюс авиаконструктор. Вот и танк состряпал сверхлёгкий.

Но, в отличие от Менделеева, Пороховщиков успел проработать разные модели. Имелся у него и гусенично-колёсный, со скоростью во время испытаний аж сорок вёрст в час. А помимо него ещё и готовый проект лохани (так переводили в русской печати слово «tank») с водонепроницаемым корпусом, то есть, по сути, плавающий. Куда там английским или французским «гробам».

Оставалось соединить двух русских самородков, подкинув им парочку идей (гусеницы сделать пошире, поменять движок с карбюраторного на дизельный, и т. д.). А коль изобретатели не сойдутся характерами, тоже не беда. Каждому по КБ дать. Пускай в двух разных направлениях действуют – один над лёгкими танками продолжает трудиться, другой – над тяжелыми. В войне и те, и другие нужны.

Словом, перспективы вырисовывались самые грандиозные. Лет эдак через десять, да пусть пятнадцать, не горит, есть смысл рассчитывать на появление в России аналогов как Т-34, так и КВ. Да как бы не получше…

Не забыл Виталий и про сельхозтехнику. С вывозом этих немецких фабрик было тяжелее. Чай, не военные. Приходилось действовать более тонко, рисуя перед владельцами в случае переезда в Россию колоссальный рынок сбыта и, как следствие, заоблачные сверхдоходы. А чтоб вселить уверенность, обещали, что гарантируют поддержку государства и его паевое участие.

После согласия, кое следовало не всегда, но часто, оборудование со станками чуть ли не до последнего винтика демонтировалось и отправлялось в Россию. Разумеется, вместе с инженерами и рабочими.

И вскоре неподалёку от Мытищ уже возводили фабричные корпуса для бывшей немецкой фирмы «Ганомаг», выпускавшей тракторы ВД-50. Точно такие же строительные площадки для будущих заводов по производству американских тракторов «Фордзон» спешно готовили на окраинах Владимира, Рязани, Тамбова, Калуги и т. д.

…Лишь один человек из едущих в Россию при всём желании не мог прислушаться к неумолчному стуку колёс. Впрочем, он игнорировал и возможность любоваться бескрайними океанскими просторами. Направляющийся из Сан-Франциско во Владивосток знаменитый изобретатель Никола Тесла с первого дня путешествия приступил к работе, внимательно изучая техническую документацию на американские трактора, везомые в качестве первой партии на том же корабле. Цель: найти возможность их усовершенствования и максимально упростить производство после строительства соответствующих заводов по их выпуску в России.

Отдыхать он себе позволял лишь перед сном, в очередной раз с блаженной улыбкой на лице перечитывая письмо русского императора, адресованное лично ему. Привёз ему послание некто Григорий Абрамович Виленкин. Как ни удивительно, оно было не напечатано, но полностью написано от руки, притом на английском языке.

Внизу же стояла короткая подпись: «император Алексей», а ниже, в качестве постскриптума, пояснение: «Не представляюсь полным титулом, ибо государей в мире предостаточно, а Тесла – единственный». Именно эта последняя строка и побудила знаменитого изобретателя немедленно подписать контракт.

Впрочем, своё согласие он всё равно бы дал. Ведь на вопрос, чем конкретно предстоит заниматься его лаборатории в России, Виленкин заявил, что царь не намерен искусственно сужать рамки для деятельности гения такого масштаба, ни в коей мере не сопоставимого с каким-то Эдисоном. Одно это пролило бальзам на сердце Теслы, не раз обманутого при денежных расчетах тем же Эдисоном.

А вдобавок последовало продолжение.

– Именно потому лаборатория, которую вы возглавите, – твёрдо сказал Виленкин, – будет именоваться не «электротехническая» или какая-то ещё, а куда более звучно: «Лаборатория Николы Теслы».

Сам Григорий Абрамович, плывущий вместе с ним на том же корабле и сидящий в удобном кресле-шезлонге, с улыбкой наблюдал за неугомонным изобретателем. В отличие от Теслы, он мог позволить себе расслабиться, наслаждаясь морским путешествием, ибо имел на это полное право, с блеском выполнив все поручения Регентского совета.

Во-первых, организация отгрузки русского золота из канадских банков. Несмотря на скрытое противодействие англичан, слитки сейчас, по всей видимости, уже разгружают во Владивостоке.

Во-вторых, договор с Теслой. Впрочем, по времени, оно, скорее, в-третьих, поскольку ещё до разговора с ним и вручения письма царя Виленкин занялся американскими банкирами. Для заключения льготных договоров с рядом фирм по закупке сельхозмашин, а также строительству заводов по их производству на территории России, кровь из носа требовались надёжные гарантии. Ну и кредиты. Либо долевое участие, которое по ряду причин российские экономисты и финансисты сочли наиболее выгодным вариантом – у России было и без того слишком много долгов.

Казалось бы к чему всё это, коль президент Вильсон в обмен за независимость Привисленских губерний посулил уйму всяческих благ, дав соответствующее письменное обязательство. Однако вмешался Сенат, посчитав, что слишком жирно кидаться такими суммами и отказался его ратифицировать.

Узнав о том, Голицын мысленно поклялся обязательно отомстить пиндосам, столь цинично кинувших Россию. Он даже прикинул каким именно образом. Проще некуда. Надо лишь дождаться так называемой Великой депрессии, соответственно подготовивившись к ней и за бесценок скупать, скупать, скупать. Но до неё, как он смутно помнил, еще лет десять, а что делать сейчас, поскольку стране такой объём строительства в в одиночку не потянуть?

Потому и возникла у него, благодаря подсказке Александра Виленкина, идея подключить его старшего брата Григория Абрамовича. Первые его переговоры с видными финансистами прошли неудачно. Рокфеллер, Морган, Дюпон и прочие отнеслись к предложению поучаствовать в гигантском проекте весьма настороженно. Предполагаемые доходы и впрямь казались весьма велики, но слишком велики были их опасения относительно неустойчивости нынешней власти. А если вновь придут какие-нибудь безумцы, вроде шайки большевиков и очередной Ленин опять заявит о всеобщей национализации, бесцеремонно отказавшись выплачивать долги государства? Словом, риск зашкаливал.

Оставалась надежда лишь на родственные связи, ведь его тестем был лондонский банкир Зелигман, родной брат которого и видный финансист преуспевал за океаном, входя в весьма авторитетную группу Якоба Шиффа.

Учитывая, что последний был лютым врагом Российской империи из-за антисемитизма предыдущего царя, разговор с Шиффом получился тяжёлым. Но Виленкин приступил к беседе во всеоружии. Понимая, что делового человека не интересуют эмоции, он решил основываться только и исключительно на фактах.

В ход пошли выдержки из декларации государя, следом за ними – сообщение о введении его младшего брата и самого Григория Абрамовича (соответствующие бумаги были присланы Виленкину в Лондон) в состав Регентского совета. Последним документом стали выдержки из одного протокола. Речь в нём шла, в общем-то, о делах незначительных, но сухие строки гласили, что вёл заседание сопредседатель Регентского Совета Александр Абрамович Виленкин.

Более того, он же возглавлял царскую делегацию на переговорах с петроградскими большевиками. Да, они закончились ничем, но суть в ином. Виленкину на них были предоставлены самые широкие полномочия, вплоть до права подписания от имени императора любых согласительных документов.

А когда Шифф брюзгливо проворчал, что доверять русским – всё равно, что гладить медведя, который неизвестно когда может взбеситься и тяпнуть гладящего, – Виленкин выложил на стол фотоснимки.

Нет, не с распятым отцом императора. Они тоже из разряда эмоций. Да и не произвели бы они на банкира особого впечатления. Подумаешь, царя-антисемита распяли. Поделом ему.

Однако перед Шиффом лежали иные, более поздние, снятые во время визита Алексея II в освобождённый от большевиков Санкт-Петербург. А конкретно – посещение императором могил павших в неравном сражении с большевиками российских юнкеров. И негромкая фраза Виленкина-старшего:

– Это особый участок Преображенского кладбища в Петрограде, отведённый для захоронения евреев.

– А почему ваш царь приложил руку к головному убору?

– Дело в том, что в конце семнадцатого года силами юнкеров в Петрограде был поднят мятеж. Большевики беспощадно расправились с восставшими. В числе погибших были и те, кто принадлежал, – Виленкин сделал многозначительную паузу, – к еврейскому народу. Как видите, стоящий перед могилами Шлемы Дубицкого, Моисея Калька, Самуила Темкина и остальных император со своей свитой отдаёт павшим за свободу России евреям-юнкерам последние почести.

– Шмуэль бар Моше Темкин. Погиб во дни юности своей 27 дня месяца Хевшана 5678 года[58], – приглядевшись, прочел банкир надпись на иврите.

– На мой взгляд, такой демонстративный поступок со стороны царя стоит куда дороже, нежели то, что он предлагает вам, – негромко произнёс Виленкин.

– Просит, – сердито поправил Шифф.

– Предлагает, – жёстко повторил Григорий Абрамович. – Причём исключительно из уважения… ко мне, зная, что мой тесть Зелигман входит в вашу финансовую группу. Поскольку, стоит вам дать окончательный отказ, как желающих вложиться в столь перспективный проект по финансированию строительства десятка огромных заводов, сыщется масса.

– Так уж и масса, – недоверчиво хмыкнул Шифф, пытливо уставившись на Виленкина.

– Именно, начиная с Рокфеллера, Моргана и Дюпона, – невозмутимо подтвердил тот, отчаянно блефуя.

– А у меня несколько иные сведения касаемо их намерений в отношении России, – сообщил банкир, буравя Виленкина взглядом. Однако тот лишь снисходительно усмехнулся, сообщив:

– Увы, но они несколько устарели. Выяснив, что европейский клан Ротшильдов заинтересовался этим вопросом, кое-кто из этих господ не далее как вчера резко пошёл на попятную. И немудрено. В сравнении с доходами от этого проекта Клондайк не более, чем дрянная помойка. Теперь подлинное Эльдорадо там, в России, – и Виленкин, без малейшего перехода, учтиво осведомился. – Стало быть, вы не намерены принять моё предложение?

Шифф примирительно буркнул:

– Вы неверно меня поняли. У меня были некоторые сомнения…, – он еще раз покосился на фотографию царя, стоящего перед надгробьем, изображающем «древо жизни» с обрубленными ветвями, крякнул и махнул рукой.

– Впрочем, они теперь позади… – и удивлённо посетовал. – Вот уж никогда бы не подумал, что я на старости лет не только заключу мир с Романовыми, но даже войду в некий союз с ними.

Уже на следующий день Шифф дал официальное согласие на участие в русском проекте. Мгновенно закрутилось колесо с подписанием соответствующих договоров, а также отгрузкой и отправкой закупленных в кредит под ручательство и гарантии американских финансистов сельхозмашин. Тогда-то тайный советник Российской империи Григорий Абрамович Виленкин, облегчённо вздохнув, занялся Теслой…

Касаемо Чехословакии всё произошло в точности как было ранее обещано солдатам и офицерам корпуса. Правда, поначалу Масарик и прочие социалисты, не считаясь с народным мнением, с одобрения французов и англичан самозванно провозгласили республику.

Однако она просуществовала всего пару недель. Вернувшийся на родину чехословацкий корпус, которым успел полюбиться великий князь, не согласился с ними, потребовав провести всенародный референдум. После чего, исходя из его результатов, в стране установилась конституционная монархия. Королём избрали Константина I Константиновича. Желающих возразить отчего-то не нашлось, а потому помощь, предложенная русским императором, оказалась не нужна.

Эпилог

О новых праздниках и… некоем венчании

Подводя краткий итог, можно сказать, что толком повоевать у новой армии России не вышло. По сути, одним из наиболее кровопролитных и грандиозных сражений за всё время оказался бой с красногвардейцами под Верхнеуральском. Нет, впоследствии происходили схожие с ним по масштабу, а то и покруче, но он вдобавок ко всему был самым первым. Потому сей день Регентский совет по настоянию Голицына и объявил Днём защитника отечества.

По иронии судьбы, случилось оное сражение двадцать третьего февраля. Но это по старому стилю. А когда был принят новый, дату соответственно перенесли на тринадцать дней вперед, и праздновать его надлежало восьмого марта. Впрочем, улыбнулись этому забавному совпадению лишь трое наших героев – светлейший князь Голицын-Тобольский, графиня Ульманис и баронесса Петрова.

Кстати, последняя недолго носила эту фамилию, поменяв её к следующей зиме на более звучную, став после бракосочетания Огарёвой. Церемония проходила в Москве, в храме Христа Спасителя, и венчал их лично патриарх Московский и всея Руси Николай I, некогда, до принятия пострига, бывший отцом Георгием, а в миру носивший фамилию Шавельский. Новое имя он взял в честь распятого великомученика, при жизни едва не погубившего страну, но своей трагической смертью спасшего её и ставшего, наряду с апостолом Андреем Первозванным, новым покровителем России.

Удостоил свадебную церемонию своим посещением и российский император Алексей II Серебряный. Недавно в результате всенародного референдума он подавляющим большинством голосов был избран правителем страны. Избран, несмотря на отчаянную агитацию эсеров, меньшевиков и прочих социалистов, ратующих за республику. Причем голоса за монархию и за саму кандидатуру царя были в немалой степени получены благодаря предложенному в своё время баронессой Ульманис хитроумному ходу с заменой денег.

«Ишь чего удумали! – твёрдо отвечали агитаторам за республику российские мужики. – Нет уж! Будя! Довольно вы нам головы дурили! Таперича ума поприбавилось, с панталыку не собьёте».

И напрочь отвергали все сладкоречивые обещания сторонников республики, выставляя вполне обоснованные практические аргументы. Мол, это вы ныне такие сладкоголосые, ибо на словах и луну с неба посулить можно, а когда до дела дойдёт, совсем иными станете, нагляделись вдосталь.

И вообще вы, господа хорошие, лучше бы поначалу нам деньгу вернули, кою вы и ваши дружки-большевички в бумажки превратили. Не могёте? То-то же! А вот Алексей Николаевич первым делом за батюшку своего с нами рассчитался. Золотом. Да не токмо сполна, а ещё и с лихвой, нам при обмене супротив горожан льготу дав. Стало быть понимает, хоша и лет ему немного, на чьих плечах Русь держится.

К удивлению многих репортёров, оное венчание удостоили своим присутствием и другие весьма высокопоставленные особы. Помимо российского императора в храме Христа Спасителя, где проходило венчание, находились король Чехословакии Константин I и три сестры русского государя.

Впрочем, причины, побудившие сих последних посетить церемонию, выглядели вполне понятными. Великая княгиня Мария Николаевна сопровождала своего супруга – товарища председателя Регентского совета светлейшего князя Голицына-Тобольского, исполнявшего (можно сказать традиционно, как и год назад) обязанности шафера жениха.

Касаемо Ольги Николаевны тоже долго гадать не приходилось. Уж очень красноречиво она и чешский король Константин I поглядывали друг на друга.

Да и причина, побудившая присутствовать Анастасию Николаевну, лежала на поверхности. Бесёнок – он и есть бесёнок. Как же ей такое веселье упустить? И, стоя в храме, она его уже предвкушала.

Правда, занемогшая пару дней назад сестрица Татьяна Николаевна, отпуская её, строго-настрого предупредила о том, чтоб не сильно резвилась, И наказ дала соответствующий двум старшим сестрицам, чтоб приглядывали за младшенькой.

Впрочем, и сама Анастасия с лёгкой грустью понимала, что навряд ли свадебка получится такой же бесшабашно весёлой, как предыдущие, на пути из Тобольска. Хотя главные действующие лица те же самые, но зато прочие…

Вселял надежду лишь один господин Виленкин. Уж он-то ни за что не даст ей заскучать. Да и танцор из него отменный. А что сейчас его в храме нет – не беда. Он же неподалёку находится, подле собора. Когда церемония закончится, Александр Абрамович непременно присоединится к гостям, и уж тогда…

Однако если здесь разгадки найти несложно, то внятных пояснений иным странностям не имелось.

Нет, речь шла не о присутствии на церемонии венчания капитана Александра Андреевича Степанковского, причем явно не как коллеги невесты по работе. Точнее, не только. Во всяком случае его взгляд, в котором можно было прочесть весьма многое, гораздо чаще был обращен в сторону Лаймы Адамовны, исполняющей обязанности воспреемницы, а если по простому – подружки новобрачной.

Зато кое-что другое…

К примеру, некие злопыхатели из числа присутствовавших на церемонии венчания впоследствии перешёптывались меж собой, будто улыбка невесты, когда она искоса поглядывала на своего жениха, была скорее… сочувственная. Да и в её взгляде, обращённом в сторону Артамона Огарёва, помимо любви явственно читалось ещё одно чувство. И оно, по их мнению, сильно напоминало… жалость.

Но, с другой стороны, мало ли чего в народе говорят. Особенно завистники, коим чужое счастье покоя не даёт. Иной раз наплетут такого, чего и вовсе никогда не бывало. И что теперь, всему верить прикажете?

К тому же любовь-то в её взгляде тоже наличествовала, верно? А это, пожалуй, самое главное…

Примечания

1

В Русской армии термин «командир» употреблялся в отношении лиц, которые возглавляли максимум полк или бригаду. Дивизией командовал «начальник дивизии». Выше – «командующий».

2

Действительно нелепое, поскольку осенью 1917 года генерал мирно проживал в Москве. Однако во время октябрьских боёв влетевший в окно его квартиры артиллерийский снаряд раздробил осколками ногу генерала. Он перенес две операции и восемь месяцев провел в лечебнице.

3

В титуле ошибки нет. Так именовали в России не только царя и его супругу, но и вдовствующую императрицу.

4

О мёртвых или хорошо, или ничего (лат.).

5

На самом деле Мария Фёдоровна родилась в ноябре 1847 года, так что ей шёл восьмой десяток.

6

Имеются в виду жёны Николая Николаевича и Петра Николаевича Стана и Милица. Обе они, являясь родными сёстрами, в девичестве были черногорскими принцессами.

7

Названия из того времени, а ныне они больше известны как Таганка, Матросская Тишина, Бутырка и Лефортово.

8

Имеется в виду обмен сторублёвых кредитных билетов, прозванных так в народе из-за изображения на них императрицы Екатерины II, на золотую десятку.

9

Дюйм равнялся 2,54 см. Соответственно калибр 6-дюймовок в переводе на современный язык составлял 152 мм, 8-дюймовок – 203 мм, 10-ти – 254 мм, 11-ти – 279 мм, 12-ти – 305 мм.

10

Так именовались звания генерала от кавалерии, от инфантерии (пехотный), от артиллерии и т. д. Выше было лишь звание генерала-фельдмаршала, но в XX веке в Российской империи его никому не присваивали.

11

Стойкий в верности (нем.).

12

Неслыханно (нем.).

13

Генерал-квартирмейстер в русской армии, помимо прочих обязанностей, отвечал за разведку.

14

Имеется в виду звание генерал-фельдмаршала – у него на погонах были не звёзды, а скрещенные жезлы.

15

История с письмом и его отправкой не вымышлена автором, поскольку Гиббс сохранил его копию. А вот оригинал, который, вне всякого сомнения, был получен королём в Букингемском дворце, якобы пропал.

16

Мать короля Великобритании Георга V (1865–1936) – датская принцесса Александра. Её родная сестра Дагмара (в православии Мария) – мать Николая II, то есть русский и английский правители действительно настоящие кузены, то есть двоюродные братья.

17

Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку (лат.).

18

Букв. одно вместо другого (лат.). Здесь: услуга за услугу.

19

Фартинг – самая мелкая английская монета. В одном фунте стерлингов содержалось двадцать шиллингов, в каждом шиллинге – двенадцать пенсов, в пенсе – четыре фартинга. Итого в фунте было 960 фартингов.

20

Слова из Первого послания апостола Павла к коринфянам. Стали нарицательным выражением, когда хотят сказать о пышных торжественных, но пустопорожних речах.

21

Это действительно так. Кайзер Вильгельм II был сыном сестры отца Георга V.

22

Наследник практически не допускался к государственным делам, и считалось, что королева Виктория испытывала к своему старшему сыну ненависть, виня его в смерти отца – принца Альберта.

23

Ныне это Пакистан.

24

Германская Восточная Африка – германская колония в Африке на территории современных Танзании, Бурунди и Руанды, а также северной части Мозамбика. Общая площадь почти 1 млн км².

25

Английский центнер вдвое легче русского, составляет примерно 50 кг.

26

Локаут – массовое увольнение рабочих в силу каких-либо обстоятельств.

27

Так называли в народе стенокардию.

28

Нынешний Хельсинки.

29

Каждая рота Алексеевского училища носила своё прозвище. Очевидно, его братья были из первой: служившие в ней отчего-то именовались «крокодилами».

30

Имеется ввиду 7,7 метра и более двух метров.

31

О «помощи» Дзержинского см. в предыдущей книге «Последняя гвардия императора».

32

Так в то время зачастую называли «испанку», поскольку с развитием болезни цвет кожи у пациентов, особенно ближе к смерти, приобретал синий оттенок, ибо разлагающиеся легкие человека не могли нормально функционировать и насыщать кровь необходимым количеством кислорода.

33

Здесь и выше приводятся имена муз древней Греции, являющихся покровительницами: Мельпомена – трагедии, Талия – комедии, Каллиопа – эпической поэзии, Эвтерпа – лирической поэзии и музыки, Эрато – любовной поэзии.

34

Подлинные цитаты из статей Меньшикова.

35

З. Н. Гиппиус «На поле чести».

36

З. Н. Гиппиус «Родине».

37

Во времена царской каторги на спину одежды самых жестоких преступников-рецидивистов нашивали лоскут в виде ромба, чтобы в заключенного было легче целиться в случае побега. Он-то из-за схожести формы и был назван бубновым тузом.

38

Цитируется (практически дословно) из дневников поэта.

39

Через несколько лет она покончила жизнь самоубийством.

40

Здесь и далее описываются подлинные действия великого князя Кирилла Владимировича в марте 1917 года.

41

Имеется в виду Луи Филипп Жозеф, герцог Орлеанский, который во времена Великой французской революции примкнул к революционерам, отказался от титула, стал «гражданином» и принял фамилию Эгалитэ («Равенство»). Позже голосовал в Конвенте за казнь своего родственника короля Людовика XVI. Однако в том же году сам кончил жизнь на гильотине.

42

Мария Александровна, мать Виктории – будущей жены Кирилла Владимировича, и Владимир Александрович, отец самого Кирилла, были детьми императора Александра II. Православные каноны запрещали браки между двоюродными братом и сестрой (до 4-й степени родства включительно). Вдобавок Виктория была разведенной и, выходя замуж за Кирилла, так и не приняла православной веры, оставшись в протестантской. Православной она стала много позже, за три дня до рождения старшей дочери, став Викторией Фёдоровной.

43

Титул великих князей звучал: «ваше императорское высочество», а у князей императорской крови слово «императорское» отсутствовало.

44

Ныне Донецк.

45

В её состав входило шесть губерний: Волынская, Киевская, Подольская, Харьковская, Полтавская и Черниговская.

46

Имеется ввиду нынешний Ленинградский.

47

Сказано Керенским ещё 14 (27) февраля 1917 года в его речи в Думе.

48

В Англии за особо тяжкие преступления зачастую приговаривали сразу к нескольким видам казней. Например, к повешению, потрошению и четвертованию. Причём такое практиковалось в отношении не только простолюдинов, но и высокопоставленных дворян. И не в одни лишь Средние века. В ходе реформы британской правовой системы, длившейся бо́льшую часть XIX века, вышеупомянутая «тройная» казнь была не отменена, но заменена такой же сложной: волочением лошадьми, повешением до смерти, посмертным обезглавливанием и четвертованием. Что и говорить, самая «демократичная», «либеральная» и «гуманная» нация в Европе, не то, что русские варвары.

49

Переводится как Внутренняя Картли.

50

Имеется ввиду секретное соглашение «Сайкс – Пико».

51

Здесь память Голицына подвела. На самом деле его звали Мустафа-Кемаль-паша, впоследствии прозванный благодарными турками Ататюрком (Отцом нации).

52

От моря до моря (польск.).

53

Название Ивано-Франковска в то время.

54

Так называлось одно из предместий Варшавы.

55

Подлинный факт.

56

Именно так называли себя жители Галичины, по причине отсталости понятия не имевшие, что они на самом деле вроде как украинцы.

57

Достаточно вспомнить погубленные в конце июня пять танковых механизированных корпусов Юго-Западного фронта, брошенных в гибельное контрнаступление во исполнение нелепой Директивы № 3 генерала армии Г. К. Жукова. Тогда мощнейшая группировка СССР, насчитывающая около 3700 танков (в состав входило более двухсот КВ-1 и свыше 350-ти Т-34), потерпела сокрушительный разгром, не взирая на четырехкратное превосходство по своей численности. Наши безвозвратные потери в сражениях с 1-й танковой группой генерала Клейста, составили 2 648 танков. У немцев же – 85, и ещё 200 отправлены на долгосрочный ремонт.

58

11 ноября 1917 года.

Content

Валерий Иванович Елманов
Серый ангел

Пролог Голицын. Окончание затишья

Глава 1 Делёж чужого пирога

Глава 2 Строевой смотр, или коней на переправе не меняют

Глава 3 Битва двух партий

Глава 4 Тайная союзница

Глава 5 Почти победа

Глава 6 Именины, или окончательный разгром

Глава 7 Переход к колхозам, или замкнутый круг

Глава 8 Ход конём

Глава 9 К чёрту на рога, или случайный попутчик

Глава 10 Игра на упреждение

Глава 11 Прогноз серого ангела

Глава 12 Мухи – отдельно, котлеты – отдельно

Глава 13 Сон в руку, или неслыханная подлость

Глава 14 Разговор джентльмена с варваром

Глава 15 Штраф с Каина

Глава 16 Кому хлеб с маслом…

Глава 17 …а кому винтовку в руки

Глава 18 Извлечь пользу из поражения

Глава 19 «И повторится всё как встарь…»

Глава 20 Щастный

Глава 21 Даже Керенский может пригодиться

Глава 22 Царь-меценат

Глава 23 На чистую воду

Глава 24 Голицын. Не было бы счастья…

Глава 25 Первая ласточка, или красный командир миронов

Глава 26 Восстановление империи

Глава 27 Восток – дело тонкое, или кое-что о тенденциях

Глава 28 Пошли вон, пся крев!

Глава 29 Галопом по европам, и не только по ним

Эпилог О новых праздниках и… некоем венчании

Примечания