Ольга Владимировна Голотвина

Видали мы ваши чудеса!

Ольге Костржицкой – с благодарностью

© Голотвина О. В., 2024

© Копченов П. Н., карта на форзаце, 2024

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2024

Пролог

Дева-лебедь

За свои двадцать лет не видывал князь Даримир ни такого дива, ни такой красы. И знал, что больше не увидит, сколько бы лет ни отпустили ему Доля и Недоля, прядущие нити жизней человеческих.

Ки́пень-озеро и впрямь словно кипело, сверкало в солнечных лучах. Но еще ярче, еще блистательнее было то, что возникало в этих лучах и плавно опускалось на берег.

Огромные белоснежные птицы слетали на песок в солнечном потоке и превращались в статных женщин в длинных белых накидках из перьев.

Даримир забыл об охоте, забыл о свите, которая сейчас ищет заблудившегося князя. Да что там, он имя-то свое забыл!

Девы-лебеди! Прекрасные чародейки, о которых поют песни и слагают сказки!

Еще одна! И еще!.. Сколько их? Восемь? Десять?

Двенадцать?

Девы-птицы небрежно сбрасывали накидки на песок и, оставшись в длинных рубахах, бежали к воде. Счастливое Кипень-озеро принимало их в ореоле брызг. Волшебницы, словно деревенские девчонки, плескались и радостно вскрикивали.

До этого Даримир стоял, замерев и не дыша, в прибрежном орешнике, чуть разведя руками гибкие ветви. Но тут и сам не заметил, как выпустил бесшумно ветки из рук и шагнул на песок.

Что-то сверкнуло перед глазами – как молнией ударило снизу вверх! Невольно князь опустил взгляд.

У его ног, словно снежный холмик, лежала белоснежная накидка. Каждое перышко было словно сделано из сияющего серебра, но складки были мягкие, плавные.

Не удержавшись, князь нагнулся и поднял невесомую прохладную ткань…

И будто гром грянул!

Ударил порыв ветра. Взвихрился песок у ног Даримира. Скрылось за тучей солнце. Тревожно зашумел орешник.

А девы-птицы с гневными гортанными криками ринулись к берегу. Яростной стаей неслись они на князя. Тот стоял не шевелясь, а в памяти вдруг всплыли слова старого ловчего Бражки: «Лебедь – птица сильная. Ударом крыла может убить человека…»

Но прекрасные чародейки не обращали внимания на стоящего столбом князя. Каждая подхватывала с песка накидку, набрасывала себе на плечи – и тут же в небо взмывала огромная снежно-белая птица!

Этот неистовый ураган продолжался недолго, лебеди растаяли в небесах. Теперь перед Даримиром стояла последняя из женщин-птиц – высокая красавица с нежно-белой кожей и с пышными светлыми волосами, такими длинными, что струились по рубахе и окутывали волшебницу с головы до ног, как плащ.

Она властно протянула руку к Даримиру:

– У тебя моя одежда. Верни ее мне.

До этого мгновения князь стоял как зачарованный, прижимая к груди накидку из перьев и, кажется, не дыша. Но красивый повелительный голос разом заставил его очнуться.

Она приказывает?! Да ему, Даримиру, за всю жизнь только один человек и приказывал – отец, пока жив был!

Ухмыльнувшись, Даримир спросил:

– А если не верну – что сделаешь?

Лебедь гневно сдвинула брови (и стала при этом еще прекраснее):

– Сейчас же отдай! Без одеяния я не смогу улететь!

– Так я и не хочу, чтоб ты улетала! – объяснил Даримир. Глянул в глубокие, большие глаза – и вдруг сказал без тени сомнения, как о чем-то давно решенном: – Хочу в жены тебя взять. Люба ты мне.

Ух, каким презрением полыхнули в ответ эти синие глаза!

– Я? Замуж за тебя?! Опомнись, человек!

– Зря гневаешься. Я тебе не случайный встречный. Я князь Даримир. И зову тебя в княгини.

– А хоть бы в царицы… Да я же тебя в жабу превращу!

А вот угроз Даримир и в детстве не боялся.

К тому же он вспомнил слышанную в детстве от нянек-мамок сказку о царевиче, который забрал у девы-лебеди ее перышки – и без них она не смогла колдовать. Правда, та сказка плохо кончалась: глупый царевич, желая навсегда удержать лебедушку на земле, кинул перья в огонь – и тем погубил и любимую, и себя…

Князю захотелось проверить свою догадку. Он обеими руками взялся за накидку:

– А ежели пополам порву? Пока ты меня еще в жабу не превратила, а?

И увидел, как ужас исказил прекрасные черты.

– Нет! – воскликнула дева-лебедь. – Осторожнее! Мы… мы договоримся!

– Договоримся? – прищурился князь. – Я многого хочу. Мне нужно, чтобы ты была со мной рядом всю мою жизнь.

Он ожидал негодования… а красавица откинула голову и мелодично рассмеялась:

– Всего-то? Ну, это недолго!

И смел был князь, а при этих словах похолодел. Вспомнил, что лебединых дев называют вещими сестрами. Спросил хрипло:

– Ты прорицаешь будущее? Видишь людские судьбы?

Женщина приподняла высокие ровные брови, но тут же сообразила, почему князь задал этот вопрос.

– В одиночку будущее не увидишь, только всей стаей. Трудно это… Но ты не бойся. Мы, лебединые девы, живем такой долгий век, что с человеческим не сравнить. Для меня пробыть с людьми несколько десятков лет – это… это приключение. Неприятное, но приключение.

Князь устыдился своего мгновенного испуга, но постарался не показать виду. Сказал небрежно:

– Так оставайся со мною, покуда я жив. А как умру – получишь назад свои крылья, я заранее прикажу…

– Или покуда ты жив, – уточнила красавица, – или покуда я не верну свои крылья как-нибудь иначе.

Князь усмехнулся: мол, попробуй!.. Держа сверкающую накидку левой рукой, правой дернул застежку на своем плече, подхватил падающий на песок тяжелый плащ и протянул деве:

– Накинь, а то скоро тут будет моя свита. Незачем им на княжью невесту таращиться… Как тебя звать-то, душенька?

– Имя мое тебе ни к чему. Зови Лебедью…

Часть первая

Клад

1. Шишига

– Пусти переночевать, хозяин добрый! – поклонилась путница крепкому седовласому мельнику. – Семья покойного мужа меня выгнала, чтоб наследством не делиться. Иду к своей родне, а тут – гроза…

Собравшиеся вокруг мельника родичи и батраки разглядывали странницу: повязанный по самые глаза темный вдовий плат, серый сарафан, вдрызг разбитые лапоточки.

– Гроза и впрямь скоро грянет, – откликнулся мельник. – Грех гостью с порога гнать.

– Спасибо, хозяин ласковый, – снова поклонилась женщина и смелее подняла глаза на людей.

Молода была вдова. Лет, поди, двадцати пяти.

Статная, крепкая, сильная. Волосы темно-русые, глаза темные, взгляд умный, цепкий, живой.

– Хозяин? Это кто здесь хозяин? – раздался вдруг тихий страшный голос, похожий на змеиное шипение. – Здесь только одна хозяйка. Мельница моя. И хозяйство всё – мое. Мне и решать, кто тут ночует, а кто – нет!

Люди в тревоге расступились, и перед путницей оказалась старуха поразительного вида. Кика шита речным жемчугом, белая льняная рубаха, юбка из дорогого привозного аксамита. А сама старуха – длинная, тощая, высохшая, как рыбья кость. Горящие злые глаза глубоко запали в глазницы.

– Не серчай, бабушка, Гордея свет Выша́тична, – поклонился старухе мельник.

«Бабушка? – удивилась про себя путница. – Этот седой человек ей не сын, а внук?»

Гордея Вышатична продолжала гневаться:

– Смерти моей ждете? Я вас еще всех переживу. Я трех сынов схоронила, да пятерых внуков, да двоих правнуков! И вас всех схороню!

Гостья глядела на хозяйку и вспоминала старых до белизны змей, переживших свой яд.

Эта старуха свой яд не пережила. Она им просто сочилась.

Обернувшись к путнице, Гордея холодно бросила:

– Я такого обета не давала, чтоб со всей Славии бродяжек привечать. Ни к чему ты здесь. Пришла незвана, уйди негнана!

– Дозволь сказать, бабушка, – тихо вмешался мельник. – Человека в грозу в дом не пустить – богов прогневить. Перун-Громовник и покарать может. Молнией в крышу…

За лесом откликнулся дальний гром.

Старуха с прищуром глянула на подходящие из-за леса тучи, словно увидела за ними грозного великана с молнией в руке.

– Ну… будь по-твоему, пусть приблуда остается. Только чтоб в доме не ночевала, еще стянет чего… Пусть ночует в амбаре, что над мельничным прудом.

Кто-то из батраков ахнул.

– Бабушка, – попытался заступиться за гостью мельник, – может, хоть на сеновале? Что она там украдет – охапку сена прошлогоднего?

– Вот дождешься моей смерти – тогда командуй… И чтоб еды ей не давать! Моего добра не хватит – нищих угощать… – Гордея обернулась к путнице: – Как звать-то тебя, гостьюшка дорогая?

На последних словах голос ее задрожал от ненависти.

Странница ответила кротко и спокойно, с глубоким поклоном:

– Ты, Гордея свет Вышатична, мое имя угадала. Сказала ты: «Пришла незвана…» Незваной меня люди зовут…

* * *

Незвану отвели в амбар, покосившийся над прудом так, что вот-вот был готов рухнуть в воду, и оставили одну. В амбаре был свален всякий хлам: сломанная прялка, груда протертой до дыр обуви, какую не взялся бы чинить ни один сапожник, и облезлый кожух из овчин, на который путница тут же уселась.

Со скрипом приоткрылась дверь, в амбар заглянула светловолосая, голубоглазая девчушка лет двенадцати. Заговорила веселым шепотом:

– Эй, гостьюшка… Незвана, да? Я тебе поесть принесла. Только тихо!

И протянула путнице ломоть хлеба с горсткой каши на нем.

– Спасибо, девонька, – протянула Незвана руку за угощением. – Как тебя зовут-то, добрая душа?

– Дарёной кличут.

– Родня хозяйская? – поинтересовалась Незвана, делая вид, что не заметила потрепанной одежонки на девочке.

– Нет, батрачу. Да всё равно уйду скоро. Плохое место. А скажи-ка, добрая женщина, пока ты странствовала, не встречался ли тебе человек: по виду бродячий торговец, при нем лошадка навьюченная, а на правой щеке у него – красное пятно от ожога, большое такое, во всю щеку?

– Не встречала. Да я по свету недавно брожу, только как овдовела… А кого ты ищешь, девонька? Родич он тебе?

Дарёна отмахнулась:

– Коль не встречала, так и говорить не о чем… Ты ешь на доброе здоровье!

Пока путница ела, девчушка, стоя в дверях, рассказывала про дела, что творились на мельнице.

Оказалось, Гордея в юности чем-то угодила черту и за то попросила у него долгой-предолгой жизни. А долгой-предолгой молодости попросить, дура, не догадалась. Вот и живет второй век да злобствует на весь свет. Младший правнук, Прибыша, любит батрачку Милану, но старуха запрещает им пожениться. А когда Прибыша с Миланой захотели вдвоем уйти с мельницы – пригрозила проклясть правнука. Проклятие старшего в роду – страшная сила…

– А скажи-ка, девонька, – спросила Незвана, – отчего все испугались, когда хозяйка мне велела ночевать в амбаре?

– Сюда по ночам из тростников шишига таскается, – шепотом ответила Дарёнка. – Задавить может…

И прочь убежала. Незвана с улыбкой поглядела ей вслед: шустрая девчонка ей понравилась.

Затем женщина поудобнее устроилась на кожухе, развязала платок и стала вслушиваться в звуки за стеной – там на пруду сонно вскрикивали дикие утки.

Но шаги раздались не оттуда, откуда ждала их Незвана.

Открылась дверь. На пороге встала Гордея Вышатична.

– Зашла я поглядеть, не взяли ли тебя в дом супротив воли моей… А почему они тебя снаружи на щеколду не заперли, недотепы?.. Эй, чего ты на меня уставилась?

Легко поднявшись на ноги, Незвана ответила:

– Прости, Гордея свет Вышатична, твоя кика нарядная набок сбилась. Дозволь, я поправлю…

– Ой! Больно! – крикнула старуха. – Убери лапы, медведица!

Сама поправила жемчужную кику и ушла. Снаружи стукнула щеколда: заперла-таки гостью, гадюка…

И тут ударила гроза, рухнул на крышу дождь.

Незвана передвинула кожух, чтобы на него не лили струйки с потолка, и принялась переплетать русую косу.

И не услышала за дождем, как зашлепали за стеной по грязи ноги – широкие, не человечьи. Сквозь дверь, не тронув щеколды, прошла-просочилась в амбар шишига.

Была шишига ростом мала, горбата, волочила по полу огромное брюхо. Руки – словно ветки суховатые, ладошки – как у лягушки, а зеленые волосы закручены пучком-шишом. Личико с кулачок, а глаза острые, словно шилья.

– Человечьим духом пахнет, теплой кровушкой, – проквакала она, усаживаясь под текущими с потолка струйками.

– То от меня пахнет, – почтительно откликнулась женщина. – Здрава будь, шишига, шишова сестрица.

– Ишь ты, – удивилась пришелица. – А как же твое имя?

Гостья ответила без запинки:

– Имя мое – Гордея, по отцу величают Вышатичной.

– Смела ты, Гордея Вышатична… – Шишига повторила имя, словно пробуя на вкус. – Смела, да больно проста, доверчива… Что ж, за почтительные речи не задавлю тебя. Заберу к себе. У меня в тине дворец из тростника. Будешь там мне прислуживать.

– Я бы, шишига-госпожа, за тобой бегом побежала. Да куда же в тину в этаких лапоточках! – Женщина приподняла ногу, покачала ступней на весу. – Они же развалятся! Вот были бы у меня сапожки…

– Принести сапожки – невелик труд, – снисходительно откликнулась шишига.

Поползла к двери… но вдруг остановилась. Уселась на прежнее место. Уставилась на гостью глазами-шильцами.

– Ага! Попрошу я знакомого беса, достанет он сапожки. А ты примеришь и скажешь: малы. Я за другими сапогами беса пошлю. Ты скажешь: эти хороши, да к сарафану не идут. Сапожки красные, а сарафан серый. Пошлю я беса за красным сарафаном. Ты к сарафану расшитый пояс потребуешь, потом – цветастый платок, потом – монисто… Протянешь время до петухов. С петухами я уйду, а тебе останутся наряды.

Незвана расхохоталась задорно, звонко:

– Ой, догадлива ты, шишига-хозяюшка!

– Меня в старые времена этак провела одна девица, – с досадой хмыкнула шишига. И вдруг вскинулась, прислушалась: – Что там, на крыше, зашуршало?

– Так дождь стучит, – удивилась путница.

– Нет, вроде бы еще что-то…

– А ты вскарабкайся да проверь, – безмятежно посоветовала Незвана.

– Время тянешь до рассвета? – остро глянула на нее шишига.

– Тяну, – не стала отпираться гостья.

– Боишься меня, стало быть? – во весь свой губастый лягушачий рот разулыбалась шишига.

– Ничего не боятся только дураки, а я не дура! – откликнулась женщина, и вдруг весело предложила: – Я смекалистая, ты смекалистая – а давай загадки загадывать! Коли проиграю – пойду к тебе в тростниковый дворец, в тинные покои. А ты что поставишь?

– Скажу, где горшок с золотом зарыт. Только, чур, мне начинать. Ну-ка, что это такое: брат брата трет, белая кровь течет?

– При мельнице живешь, про мельницу загадываешь? Жернова и мука. А это что: седые кабаны всё поле облегли?

– Туман, – блаженно откликнулась шишига. – Люблю туман… А вот эту отгадай. Кто ее ладит – тот ей не рад, а для кого ее ладят – тот о ней и не знает.

– Ты про домовину-гроб? Кто ее для покойника сколачивает, тот не радуется, а сам покойник про нее не знает…

– Угадала, – с досадой бросила шишига. – Давай свою.

– Сами не светят, а без них темно.

Шишига думала долго, но все-таки сказала:

– Глаза. А вот о ком я сейчас скажу? Пошли двое на дорогу. Первый рукой махнул, второй убил. Обоих люди взяли. Первого казнили, второму рады были.

Путница ответила с неожиданной горечью:

– Это разбойник и его топор. Уж знаю, что топору люди рады, в хозяйстве сгодится. А разбойничья жизнь медяка не стоит…

– Загадывай! – приказала шишига, глядя в упор на женщину.

Незвана так же пристально поглядела на противницу.

«А ежели спрошу про такое, о чем тебе, шишига, и думать противно, не то что говорить?»

И загадала простенькую загадку, какую любой с малолетства знает:

– Конь скачет, жаром пышет. Весь мир обежит, а никто его не оседлает.

Долго думала шишига. Очень долго. Уже и отгремела гроза, и дождь перестал хлестать по крыше… Наконец сказала неуверенно:

– Ветер?

– Ветер редко жаром пышет. Не угадала ты. Это солнце.

– Тьфу! Где ты загадки такие мерзкие берешь?

– В лесу на пенечке нашла, – дерзко ответила гостья.

– Твоя взяла. Но просто так золото отдать не могу, такой уж у меня норов. Должна ты мне, баба, дать взамен что-то свое.

– Что у меня своего-то? Лапти рваные?

– Кому нужны твои лапти? Глаз отдай.

– Жаль мне очей моих ясных. Не отдам тебе, шишига, глаз.

– Так зуб отдай.

– Жаль мне зубов моих жемчужных. Не отдам тебе, шишига, зуб.

– Так каплю крови отдай.

– Жаль мне крови моей горячей. Не отдам тебе, шишига, ни капли.

– Так и оставайся без золота, коли жадная такая.

– Проиграла, шишига, так плати. Могу дать волосок свой.

– Давай!

В тот же миг молодица увидела перед глазами лес, овраг, старый дуб. Земля под дубом стала прозрачной, виден в ней был печной горшок, светящийся изнутри. Чего только не было в горшке – и серебро, и золото, и каменья самоцветные…

– На какой зарок клад положен? – деловито осведомилась молодица. – А не то буду его брать, а он глубоко в землю уйдет.

– Разбираешься! – оценила шишига. – Зарок – сплясать под дубом. Да чтоб одна нога босая была, а вторая – обутая. Тогда клад в руки дастся… Давай волос! – Шишига потянулась к голове гостьи лягушачьими лапами.

Та отпрянула:

– Сама вырву!

Расплела косу, протянула шишиге волосок.

Та глянула с подозрением:

– Косы у тебя русые, а волос седой!

– Я как тебя, шишига, увидала, так от страха седина в волосах пробилась.

Довольная шишига пошлепала прочь. У двери обернулась:

– Думаешь, умна ты? Ан не умна! Сама мне имя свое дала, отца своего назвала, волос свой подарила! Через волос да через имя власть я над тобой возьму, Гордея Вышатична. Не будет тебе ни сна, ни покоя, пока не придешь ко мне в глубокий пруд, в топкую тину, в тростниковый дворец. И станешь ты там мне верной рабой. Еще не ляжет первый снег, как заплачут твои родные, искать тебя начнут, да ты не откликнешься…

Незвана вскрикнула, закрыла лицо руками, плечи ее затряслись.

– То-то же! – сказала шишига и прошла сквозь запертую дверь.

Женщина отняла от лица руки – она беззвучно смеялась.

Запели петухи. Что-то прошумело в тростниках, хлюпнуло в тине – и стихло…

* * *

Утром девчонка Дарёнка отворила дверь амбара, обрадовалась, что гостья жива, и посоветовала уходить, пока Гордея ее не заставила ночлег отрабатывать.

Уходя, путница обернулась на мельницу и вспомнила слова шишиги.

– Еще не ляжет первый снег, – нараспев сказала она, – как придешь ты, Гордея Вышатична, в глубокий пруд, в топкую тину, в тростниковый дворец. И станешь ты там шишиге верной рабой. Но не станут плакать по тебе твои родичи. Радоваться будут. Пожила ты на белом свете – и довольно… А имя ты мне дала неплохое – Незвана! Оно мне удачу принесло. Оставлю его пока себе, а там погляжу!

* * *

Пока Незвана брела извилистой лесной тропой, она глядела больше не по сторонам, а вниз, чтоб хитрая ель не подставила ей под ноги корень. Но чуткий слух улавливал легкий хруст сучьев позади. Кто-то шел следом за женщиной, не догоняя и не отставая.

Только выйдя на проезжую дорогу, узкую, с накатанной тележной колеей, Незвана увидела, кто же плетется позади.

Женщина остановилась, поджидая, когда с нею поравняется худенькая девчушка со старой сумой на плече, в истрепанной по подолу юбке поверх длинной рубахи и в ветхом темном платке.

– Ну и куда ж тебя ноги несут, Дарёнушка?

Девочка степенно отвесила ей поясной поклон:

– Дозволь с тобой идти, тетенька Незвана!

– Со мной? – удивилась путница. – И куда ж ты хочешь дойти?

Не отвечая на вопрос, девчонка затараторила:

– Я в обузу не буду. Кормить меня не надо, лес прокормит, я еще полковриги хлеба взяла. Я хожу быстро, от усталости не ною, я бывалая, с осени странствую. На мельнице только застряла, потому что зима…

Незвана прищурилась, подозрительно оглядела девчонку с головы до ног:

– А ты не украла ли чего на мельнице? А то нагонят тебя – а отвечать двоим придется.

– Чего я украла-то? – возмутилась Дарёна и тряхнула тощей сумой. – Вот, погляди, коли не веришь! А что хлеба кусок взяла, так я ж за еду батрачила!

– До того куска хлеба мне дела нет, а вот почему ты за мной увязаться решила? На мельницу крестьяне зерно возят?

– Возят.

– Вот и попросилась бы на подводу. Идти бы не пришлось – довезли бы до деревни.

– Мне не надо до деревни.

– А куда ж тебе надо?

– Туда же, куда и тебе!

– С чего это вдруг мне такая честь неслыханная?

Девчонка повозила в дорожной грязи носком ноги в лапоточке и решилась:

– Потому что ты шишигу перехитрила. Ты и волос ей подсунула не свой, а Гордеи Вышатичны, да? Выдернула, когда ей кику поправляла?

Вот тут Незвана изумилась всерьез:

– Откуда знаешь?

– Подслушала, – шепотом созналась Дарёна.

Незвана всплеснула руками. В памяти ее зазвучал чавкающий, хлюпающий голос: «Что там, на крыше, зашуршало?..»

– Ты сидела на крыше?

– Угу… – уныло созналась девчонка.

– Ночью? В дождь?

– Так ведь днем шишига не приползает… А дождь – ерунда, я рогожкой накрылась…

– Рогожкой она накрылась, храни меня чуры-предки! Рогожкой!.. Вот залезла бы шишига на крышу… Так. Ладно. И что ты там вынюхивала, в рогожку завернувшись?

– Я ищу человека, который бы нежить перехитрил.

– Нежить бы перехитрил? – Незвана подумала про клад, о котором слышала несносная девчонка (хорошо еще, шишига не сказала вслух, где этот клад спрятан). – И зачем тебе такой человек, горе ты горькое?

– Я… мне… Осенью, по дороге в город Дубнец, я повстречала гадальщика. Он слепой был, его мальчишка водил… Я ему последнюю лепешку отдала, чтоб погадал. Он раскинул камни с вырезанными черточками, каждый камешек пальцами ощупал. И сказал, что передо мной сотни дорог, но все ведут к беде и погибели. Как ни ходи, что ни делай, а выходит, что мне пропадать. И только одна у меня есть надежда: встретить женщину, которая сумеет нежить обхитрить, и идти за этой женщиной. Это тоже будет опасная дорога, но она все-таки может и привести к счастью.

– Верно говорят: к голове ума не пришьешь! – расхохоталась Незвана. – Овца ты доверчивая! А тот гадальщик совсем совесть потерял. Мог бы за лепешку и повеселее чего насказать. Хочешь, я за полковриги, что в твоей суме, тебе судьбу напророчу лучше любого волхва?

Женщина сделала солидное, серьезное лицо, глянула властно, заговорила низким голосом:

– А ждет тебя, девица, жизнь богатая да сладкая. Есть будешь на серебре, спать на пуховых перинах, жить в высоком тереме. Княгиней будешь…

И замолчала, увидев, каким ужасом исказилось лицо девочки.

– Нет! – крикнула Дарёна и вскинула руку, словно защищаясь. – Не надо! Не говори так!..

Незвана махнула рукой:

– Надоела ты мне со своими причудами. У тебя своя дорога, у меня своя. И не таскайся за мною, поняла?

Повернулась и пошла прочь.

Уже отойдя довольно далеко, не удержалась, оглянулась.

Настырная девчонка упорно брела за нею следом.

* * *

Постоялый двор «Добрый путь», куда к полудню добрела Незвана, явно знавал лучшие времена. Опытный взгляд странницы подмечал: забор покосился, ставни на единственном окне повисли криво, колодезный журавль вот-вот завалится наземь. Тут не просто денег нехватка, тут явно нет мужской заботливой руки. Овдовела, видать, хозяйка…

На крыльцо вышла высокая, худощавая женщина, степенно поздоровалась. Но путница всё же заметила внимательный взгляд, которым хозяйка быстро окинула ее с головы до ног. Оценила, стало быть, бедный вид гостьи.

– Здравствуй, свет хозяюшка, – поклонилась ей Незвана. – Дозволь у тебя отобедать. Заплачу чин чином, как положено. Не смотри, что выгляжу нищенкой. Найдется немного меди.

Лицо хозяйки прояснилось:

– Заходи, сделай милость. В дороге мало кто наряжается в аксамит да в шелк, чего уж там…

Задержавшись у крыльца, Незвана обернулась и увидела, как из-за поворота дороги появилась маленькая фигурка. Девочка шла медленно, утомленно.

«Упрямая!» – подумала Незвана и быстро сказала хозяйке:

– Видишь бродяжку? Я добавлю к своей плате пару медяков, а ты ей плесни похлебки или каши положи. И дозволь ей переночевать. Только не говори, что я заплатила, а не то привяжется ко мне, не отцепишь…

2. Навьи

Д арёна плелась, едва переставляя ноги от усталости. Если бы она шла одна, сама по себе, то уже не раз отдохнула бы у обочины на пенечке или на поваленном дереве. В полдень у ручья съела бы кусочек хлеба да водицей запила – вот и сыта.

А к вечеру неспешно добрела бы до постоялого двора – про него девочка знала от крестьян, привозивших на мельницу зерно. Дарёна всерьез собиралась уйти с постылой мельницы, заранее вызнавала всё про дорогу.

Но сейчас отдыхать было нельзя. Незвана шла без устали. Сильная такая! Наверное, хотела от Дарёнки отвязаться. А вот не выйдет!..

И ведь почти не отстала Дарёна! Даже сил у нее прибавилось, когда издали увидела она Незвану на крыльце. Та сразу в дом вошла… Ну, теперь-то никуда не денется!

И дальше пошла Дарёне удача. Хозяйка постоялого двора оказалась очень доброй женщиной. Заахала: мол, как такая маленькая совсем одна по дорогам скитается? В дом повела, за стол усадила, посоветовала здесь же остаться и заночевать, не то темнота застанет в дороге.

Дарёна робко пискнула:

– Тетенька, денег нет, можно ли хоть в сарае приткнуться на ночь? Я отработаю… по хозяйству чего-нибудь…

Хозяйка только руками всплеснула:

– Да неужто я не вижу, что дитё намаялось? За стол садись! У меня похлебка только-только из печи – да с репой, да с грибами, да с лучком, да еще я мучицы туда для сытности добавила… А про ночлег и спору нет! Ночью по нашим местам бродить опасно. Можно нарваться на волков, на разбойников, а то и на отряд вар́ варцев – прошлой осенью шлялись в здешних краях, окаянные, соседнюю деревню сожгли, а жителей угнали в рабство, в свою Вар́ варию проклятую…

Ну, Дарёну уговаривать не надо. Раз уж она так удачно зашла…

Незвана, между прочим, тоже рядом сидела, неспешно ела похлебку и делала вид, что никакую Дарёну знать не знает.

«Ничего! Еще поглядим, кто кого переупрямит!»

Хозяйка собрала на стол не «по-деревенски» (одна большая миска на всех), а «по-княжески» (каждому по дешевенькой глиняной миске). Обычно так делают трактирщики, которые гостей кормят по-разному – кто больше заплатит, тому и еда сытнее да вкуснее… Но тогда почему Дарёнке-бродяжке плеснули похлебки щедро, густо, от души?

Да ладно, чего там разбираться, есть надо, пока дают!

Только девочка начала уплетать неимоверно вкусную похлебку, как со двора донесся шум, звон струн, голоса веселые:

– Эй, хозяюшка, Калина свет Баженовна! Рада не рада, а встречай гостей, не жалей объедков да костей! Привечай тумаками, провожай пинками!

Хозяйка проворно вскочила с лавки:

– Ой! Скоморохи пришли!

И выбежала из комнаты.

Девочка услышала из-за неплотно прикрытой двери:

– Поздорову ли, Горыня?.. Рада тебе и твоей ватаге. Только, сделайте милость, не галдите в доме. У меня дитё всю ночь плакало, только сейчас заснуло.

Дарёна скосила глаза в угол, на люльку, где спал хилый, болезненного вида младенец.

Скоморохи послушно прекратили галдеж и музыку, чинно вошли в дом. Было их немного: двое мужиков да баба – здоровенная, выше своих спутников, да и в плечах пошире. А вот вожак ватаги, Горыня, оказался низеньким, тощим, неказистым. Третьим был осанистый старик с балалайкой.

Дарёне доводилось уже видеть скоморохов, но всегда они были или ярко нарумянены свеклой, или раскрашены цветной глиной. А сейчас за стол садились усталые люди без краски на лице.

– Что-то мало вас на этот раз, – учтиво заметила хозяйка, ставя перед каждым новым гостем по глиняной миске. (Скоморохи, бывалые странники, ложки достали из мешков свои.)

– Уж такую ватагу удалось набрать, – развел руками Горыня. – В Звене́ц идем, на ярмарку.

– Звенец – скоморохам отец, – солидно поддержал разговор старик. – Каждое лето – ярмарка, каждую зиму – снова ярмарка. Богатый город. И жители щедры к веселым людям. Жаль, сейчас ватага и впрямь маловата…

– С нами еще Нерад, – тихим низким голосом вмешалась здоровенная женщина. – Отстал он от нас, захворал в Заозерье. Договорились, что, если быстро на ноги встанет, то здесь встретимся, в «Добром пути». А пока мы по окрестным селам прошлись…

– А ты, красавица, у меня впервые, – сказала хозяйка, приглядываясь к гостье. – Ты пляшешь или поешь?

– Я медведь, – смущенным баском призналась женщина.

Все рассмеялись было, но тут же притихли, виновато оглядываясь на колыбель.

– Зверя у нас нет, – пояснил Горыня хозяйке и Незване, – зато шкура есть. Матрёна шкуру натягивает и до того похоже медведем пляшет! Ходит – косолапит, а если рявкнет – народ шарахается, у всадников кони на дыбы встают.

– У меня муж горшечником был, – вздохнула Матрёна. – Как помер – четверо детишек остались. Мне-то гончарное дело не по рукам. Что ни вылеплю – сомну, что ни обожгу – перебью. Может, старший сынок, как подрастет, ремеслом займется, он уже пробует садиться за гончарный круг. А я прошлой весной оставила детей на деда с бабкой и ушла с ватагой скоморохов. Осенью вернулась, денег принесла, всей семьей зиму кое-как протянули. Этим летом решила тоже побродить, заработать…

– Это ты славно придумала, – впервые вмешалась в разговор Незвана.

Горыня бросил на нее быстрый заинтересованный взгляд:

– А ты, добрая женщина, не хотела бы малость заработать? У меня есть маска козы. Надела ее – пляши да мемекай по-козьи. У меня ватага и впрямь маловата…

– Только маску? – с легкой насмешкой спросила женщина. – В шкуру залезать не надо?

– Ты без козьей шкуры больше деньжат заработаешь, – ухмыльнулся вожак скоморохов.

– Подумаю, – спокойно кивнула Незвана.

Дарёна опустила взгляд на миску, чтобы не выдать свою отчаянную надежду:

«Вот бы она согласилась! Я бы тогда тоже напросилась в ватагу. Что я, плясать да петь не умею? И бродяжили бы мы вместе… Эх, не согласится она! Ей же клад искать…»

И тут разом накатила усталость. Дарёна была сильной, выносливой девочкой, но вчера у нее был тяжелый трудовой день на мельнице: Гордея Вышатична не давала батракам рассиживаться. Потом – бессонная ночь: в грозу на крыше Дарёна выслеживала шишигу. И сегодняшний день до полудня: утомительная, мучительная погоня за Незваной…

Девочка откинулась спиной к бревенчатой стене и закрыла глаза.

«Надо помочь хозяйке посуду перемыть, – подумала она. – Сейчас… только чуть-чуть посижу…»

И навалился сон, тяжелый, как душная перина.

* * *

Когда Дарёна проснулась, за маленьким оконцем уже стояли сумерки.

Девочка тихо охнула (столько проспать!) и заозиралась, ища глазами Незвану. Но увидела только двоих скоморохов, женщину и старика, которые шепотом беседовали в углу.

Вошла хозяйка, поставила на стол кувшин.

– Козье молоко, – пояснила она. – Не хочешь, маленькая?

– Калина Баженовна, а где та женщина, что сразу передо мною пришла?

– А как пришла, так и ушла, не стала и ночи дожидаться.

– Ох… Давно?

– Да как отобедала, так сразу и ушла.

– А не сказала – куда?

– В том-то и дело, что сказала, – нахмурилась хозяйка. – Я ее уговаривала здесь заночевать, чтоб тьма в пути не застала. А она говорит, что заночует в деревушке Горелая Падь. Я говорю: далеко это, не успеешь до темноты! А она: ничего, спрямлю по старой дороге. Знает, стало быть, здешние края. А я ее у себя в «Добром пути» что-то не припомню… Но всё равно смелая: старая-то дорога заросла уже. Не дорога – так, тропа. Заплутать легко…

Тут лицо хозяйки прояснилось (должно быть, сказала себе, что причуды путников – не ее дело):

– А ты пей молочко, маленькая, не бойся, за тебя заплачено, я тебя и ужином покормлю…

– Заплачено? Кем?

– Ох, она же говорить не велела… Ну да не беда, она же всё равно ушла…

Дарёна поблагодарила хозяйку, стараясь не выдать своего смятения. И сдержалась, не стала выспрашивать, где эта старая дорога, откуда надо на нее свернуть…

Поздно. Глупо. Уже темнеет. Если на той старой дороге и днем заплутать легко, то уж вечером-то…

«Думай, голова бестолковая, думай!» – в отчаянии приказала девочка.

Первое, что на ум приходит, это дождаться утра и идти искать эту самую Горелую Падь. Скорее всего, окажется, что оттуда Незвана уже ушла и не оставила даже зацепки, где ее искать.

А что второе на ум приходит?

Незвана ищет клад. В самой ли Горелой Пади или дальше где-то – не так уж важно. А вот куда она с этим кладом денется? В лесу жить не останется, чтоб у белок орехи покупать за золото и серебро. И в деревнях тоже золотом звенеть глупо, а Незвана не дура. Значит, надо ей в город выходить, а ближайший – Звенец. С какой стороны ни глянь, а город подходящий. Если в том кладе найдутся украшения или прочие дорогие вещи, так там их и продать можно…

А если она решит сразу в Град-Столицу идти и там деньги тратить, так дорога опять-таки через Звенец лежит. Никак город миновать нельзя…

А значит, надо идти в Звенец. Сразу, с рассветом, чтобы успеть как можно раньше. И ждать, караулить, искать Незвану. А раз вечером в путь не пустишься, надо отдохнуть как следует… Да, и главное не забыть узнать!

– Калина Баженовна, не останавливался ли здесь торговец с большим ожогом на правой щеке? Он странствует с лошадкой, навьюченной мешками…

– Не припоминаю такого. А кого ты ищешь, маленькая?

Тут скрипнула дверь, избавила Дарёну от ответа.

На пороге оказалась старуха в темной юбке, синей рубахе и суконной черной безрукавке, с дорожным посохом в руках и с сумой за плечами. На нищую бродяжку она не походила: одёжа добротная, сапоги не сбиты. Но почему пожилая женщина странствует одна?

Негромко, но властно новая гостья сказала:

– Мне нужен ужин и приют до утра.

И без приглашения уселась на лавку, прислонив посох рядом с собой к стене.

Хозяйка бросила на пришелицу быстрый взгляд (наверняка сразу оценив одежду и уверенный вид) и сказала приветливо:

– Добро пожаловать, матушка. Меня люди кличут Калиной, во крещении я Катерина. А тебя как величают?

– А меня как вчера величали, так и сегодня зовут, – резко ответила старуха.

Хозяйка пожала плечами: мол, твое дело, голубушка, не хочешь называть своего имени – не называй. Спросила холодно:

– В печке утрешняя похлебка с грибами – будешь ли?

Старуха молча кивнула.

Хозяйка отвернулась к печи, загремела ухватом.

Дарёна постаралась скрыть усмешку. А скоморохи, которые с приходом новой гостьи прервали свою беседу, – те ухмылялись в открытую. Еще бы! Несколько услышанных слов много сказали об обеих женщинах.

У хозяйки два имени: то, что ей дали при рождении, и крестильное. Назвала она оба. Видно, она из тех, о ком говорится: «На праздник два пирога пекут: один – попу, другой – волхву». Ничего удивительного. Таких – половина Славии, если не больше. Не хотят люди ссориться ни с новым богом, ни со старыми богами. По всей стране стоят и церкви, и капища. Для серьезной битвы у старых богов уже нет силы, а у нового бога – еще нет. Да и царь Дорофей, говорят, гневается, если попы с волхвами затевают серьезные свары.

А вот гостья старых правил держится: опасно свое имя чужим людям называть, особенно в дороге. Можно на спор идти, что крестильного имени у нее нет…

Не понравилась Дарёне эта старуха! Ой, не понравилась! Лицо бледное, как непропеченный блин, пальцы длинные – и она их всё время потирает. А неприятнее всего глаза. Тусклые, почти что слепыми кажутся… но Дарёна кожей почувствовала брошенный на нее взгляд. Ой, всё-то она видит!..

А старуха отвлеклась от еды, спросила:

– Для меня найдется какая-никакая каморка – или тут спать придется?

– Я бы тебе, матушка, свою светелку уступила, – вздохнула хозяйка. – Да ночью гроза была такая, что крыша протекла. Крепко так… Я даже люльку с ребенком сюда перенесла, пока крышу не починят. Этой ночью все будем спать здесь, на лавках. Хочешь на печь, на лежанку?

Гостья чуть подумала и отказалась:

– Не полезу наверх. На лавке лягу.

– Как скажешь, – кивнула хозяйка и обернулась к Дарёне: – А ты, маленькая, не хочешь на печь?

Дарёна с радостью согласилась.

Поужинав всё той же похлебкой, она взобралась наверх, на лежанку, за пестренькую занавесочку. Предлагать хозяйке помощь по хозяйству девочка не стала, раз за ее ночлег, оказывается, заплатила Не-звана. Лучше отдохнуть как следует. А Незвана-то, оказывается, не такая бессердечная, какой показалась ей сначала…

Но сразу уснуть не получилось.

Внизу хлопнула дверь. Послышался голос Горыни:

– Матрёна, Деян – повезло нам. Я прошелся до берега Блестянки. Там как раз остановились плотогоны. Заночуют и завтра утром в путь тронутся. За плату согласились нас взять на плоты и подвезти до Плешивой косы. А дальше берегом дойдем до перевоза на Звенец.

– А почему до косы, а не сразу до перевоза? – поинтересовался старик Деян.

– Так ведь плот – не лодка. Плотогоны от реки зависят, а реку они знают. Где их течение к берегу прибьет, там они либо шестами отталкиваются, либо высаживаются и ночуют. Здесь заночевали, а следующий раз их к берегу прижмет у Плешивой косы. Там нам и спрыгивать на берег. Это ладно, путь оттуда недолог. Хуже другое: высадиться придется не на том берегу, где Звенец. Потом платить перевозчику…

«Надо будет к ним попроситься на рассвете, – подумала Дарёна. – На плоту, чай, быстрее, чем пешком! Не проспать бы…»

– А задержаться на денек никак нельзя? – жалобно попросила Матрёна. – Вдруг Нерад нас все-таки догонит…

– Так тебе плотогоны и согласятся время терять, – хмыкнул Деян.

– Не согласятся, – подтвердил вожак. – Если к рассвету опоздаем, уйдут без нас, так что встаем затемно. Нам тоже горячие денечки терять ни к чему. А жаль. С Нерадом бы дело веселее пошло…

И тут снова скрипнула дверь и от входа донесся веселый голос:

– Про волка помолвка, а волк и в избу! Кто тут Нерада поминает? Я из-за двери услыхал. Потеха начинается – я пришел!

Как обрадовались скоморохи, как загалдели! На этот раз на них никто не зашикал: хозяйский ребенок не спал.

Дарёна лениво потянулась к занавеске – поглядеть сверху на этого Нерада. Но занавеска была так прилажена, что из-за откинутого уголка видны было только кадка с водой, окно, люлька под ним да склонившаяся над люлькой хозяйка.

Слезть да поглядеть на нового гостя? Но всё тело болело, словно Дарёну избили палками. Все-таки слишком быстро она шла… Не стала девочка спускаться с печи. Лежала и слушала. Голос Нерада ей понравился. Не старый, но и не мальчишеский – пожалуй, средних лет человек этот Нерад. Говорливый, веселый, бодрый…

– Хорошо, что ты успел, – сказал Горыня. – Еще немного – и не застал бы нас.

Вот тут голос Нерада вдруг утратил веселость, в нем плеснулся страх:

– Да, могли бы и никогда не увидеться.

– Почему? – не поняла Матрёна. – Догнал бы нас в Звенце…

– Никого бы я не догнал, – мрачно откликнулся Нерад. – Такое со мной случилось, что еле жив остался. Из зубов смерти выдрался, как мышонок из лисьей пасти. Рассказал бы вам, а толку-то?.. Всё равно не поверите!

Все закричали, что поверят. Хозяйка от люльки обернулась к рассказчику – тоже заинтересовалась. А уж Дарёна на печи уши насторожила, как белка в дупле, не собираясь пропустить ни словечка.

О ЧЕМ ПОВЕДАЛ НЕРАД

– Люди добрые, пустите переночевать живую душу! Я не вор, не тать лихой, я всего лишь скоморох, балабол да пустобрех! Приютите, не оставьте в лесу на радость зверью!..

А про себя Нерад тоскливо подумал: «Ой, не отворят!»

Да было ли тут кому отворить? Деревня, что вынырнула из лесной мглы, казалась нежилой. И не потому даже, что из крайней избы, под окном которой сейчас надрывался Нерад, не доносилось ни звука да не мелькал сквозь ставни огонек. Это ладно, ночь ведь… а вот почему собаки не брешут? Сейчас бы катился лай со двора на двор: чужак пришел!

«Мертвая деревня, брошена людьми! – стиснул зубы Нерад. – А всё ж лучше, чем под кустом спать. Выбрать дом, где окна не заколочены да крыша цела…»

Но тут дверь, тихо скрипнув, отворилась.

Высокая баба в серой кофте, черной юбке и низко повязанном платке отступила, пропуская незваного гостя в темные сени. Молча распахнула перед ним дверь в горницу.

– Уж простите, честные́ хозяева, что разбудил вас… – начал было Нерад – и осекся.

Хозяева не спали.

У стены за столом сидел здоровенный мужик, такой плечистый, что и в дверь, видать, боком проходит. Рожа утонула в густой черной бороде.

А разглядел это скоморох не потому, что в горнице горела лучина или свеча. Не было ни огонька! Зато настежь распахнуты были ставни. И когда только хозяева успели открыть окно? Пока Нерад поднимался на крыльцо?

– Ты, что ль, живая душа? – негромко, с насмешкой спросил хозяин дома. – Ну, входи, коль ноги сюда принесли. Садись вон на лавку.

Нерад сел на лавку, положил у ног свой узелок.

Лунный свет плыл по горнице, как болотный туман. Не помогал разглядеть хозяев. Прятал их, окутывал, играл с тенями.

Баба ушла в угол, к печи, тихо там завозилась.

А мужик спросил придирчиво:

– А что ж ты, балабол да пустобрех, один шляешься? Ваш веселый народец ватагами бродяжит.

– Отстал я от ватаги, – вздохнул Нерад. – Заболел, а мои ждать меня не могли. Договорились на постоялом дворе встретиться, вместе идти в Звенец… А сейчас от Кистеневки топаю. Мне там посоветовали, чтоб путь спрямить, старой просекой пойти. Вот я и того… спрямил… эх!

– Заблудился, стало быть… А имя у тебя есть, живая душа?

Вот тут бы и сказать напрямик: мол, мать Не-радом назвала, во крещении Никита… Но словно за плечо кто-то тронул, предупреждая: не смей! И парень, почти не запнувшись, затараторил:

– У меня их столько, имен-то… Назвался Ермилом, так дали по рылу. Сказал, что Демьян, так порвали кафтан. Сказал, что Антип, так чуть не погиб… А тебя, хозяин, как величать прикажешь?

– А ты уже повеличал. Назвал хозяином – так и впредь зови. А жену мою – хозяюшкой…

– Буду, – покладисто отозвался Нерад. – А ежели у вас с хозяюшкой осталось от ужина чего-ничего для прохожего человека, так я вас хоть князем со княгинюшкою назову. Поздно зашел в гости, так хоть поглодать кости…

– А мы с женой еще не ужинали, – ухмыльнулся хозяин. – Только сейчас собираемся. Да не обессудь, скоморох, тебя к столу не посадим. На незваного гостя не запасена ложка.

«Только сейчас садятся есть? – толкнулась в сердце тревога. – Среди ночи? Да что за люди такие? Куда я попал?»

Нерад бросил взгляд на окно. Мимо пролетела ночная птица, взбаламутила своей тенью лунные полосы.

– Не страшно тебе, хозяин ласковый, среди ночи окно открытым держать? Твоя изба с краю, в лес глядит, забора нету…

– Леший в гости не зайдет, не дрожи. Он деревню стороной обходит.

Нерад уже и сам жалел, что не обошел это недоброе место стороною. Но виду не показал:

– А ежели я тебе, хозяин, на дудке сыграю али песню спою? Может, подобреешь?

– Я не князь, чтоб застольными песнями меня тешить… – начал хозяин… но вдруг замолчал. А потом продолжил другим голосом, помягче: – Когда-то я сказки уж больно любил. Умеешь сказки сказывать?

– Скомороху – да не уметь?

– Тогда так сделаем. Расскажешь ты мне три сказки-небывальщины. Да так соври, чтоб я не поверил. Коль все три раза я тебе поверю, то мы с женой трапезничать начнем, а ты…

Он замолчал, и на это короткое мгновение сердце скомороха замерло, пропустило два удара.

– А ты уляжешься, – договорил наконец хозяин. – Пора тебе уже, пора… А, жена?

Баба не ответила мужу, даже не обернулась. Так и стояла у печи серым пятном – не вглядеться в полумраке.

– А коль не поверю я сказке, – закончил хозяин, – то для тебя получше дело обернется… Ну, начинай, не тяни время.

– Давненько дело было, – затараторил Нерад, – еще мои отец с матерью на свет не родились. Пошел я в те поры ловить рыбу. Вышел в чисто поле, где клюква колосилась, да и вспомнил, что сеть-то я дома забыл! А я и тогда уж догадлив был. Снял сапоги, зачерпнул ими в клюквенных зарослях, где погуще. Правым сапогом щуку вытащил, левым – сома. Дай, думаю, еще раз попробую! Левым зачерпнул – корову вытащил с золотыми рогами, правым – свинью с серебряным рылом. Ай, думаю, молодец! Хороша пошла рыбалка! Сызнова левым сапогом зачерпнул – вытащил раскрасавицу, щеки свекольные, уста сахарные. Правым зачерпнул – вытащил мужика с батогом. Как заорет он: «Ты чего это мою жену и скотину утащил?» Да как пойдет меня батогом охаживать! Я – бежать, а босиком далеко ли убежишь? Хорошо еще, смекнул: сел верхом на щуку, щука вскачь пошла – так я от беды и спасся…

– Это тебе повезло, – степенно кивнул хозяин. – Слыхал я про этот случай. Тот мужик – брат мой родной. Он мне и батог показывал, каким тебя лупил… Но я же тебе велел небывальщину сказывать! Не угодил ты мне… Жена, ставь на стол две миски!

Баба тихим, скользящим движением шагнула от печи к столу, бесшумно поставила на стол две широкие глиняные миски и вернулась к печи.

Нерад тоскливо скосил глаз на миску. В лунном свете видно было, что она покрыта темными потеками.

– А что твоя хозяюшка печь не затопила, коли ужин стряпает?

– А нам наше кушанье греть не надо, оно и так тепленькое… Ты сказывай давай!

У Нерада от страха в животе кишки скрутились. Но язык, длинный скомороший язык не подвел, исправно замолотил:

– Было у меня поле, по наследству от правнука досталось. Хорошее поле, большое, аж с шапку величиной. Посеял я там пшеницу. Выросла рожь, скосили мы ее. Хороша уродилась: от скирды до скирды – две недели езды. А только заметил я, что кто-то мой урожай ворует. Решил всю ночь караулить. Как только солнце да луна рядышком на небе встали, гляжу я: едет баба на козе верхом. Схватила скирду под мышку, козу пятками пришпорила и поскакала прочь. Я за ней бегом! А коза вверх прыгнула, на облако заскочила, по тучам вприпрыжку пошла. Ну, думаю, не поймать мне воровку! Но тут из тучи дождь пошел. Схватил я струи, сплел веревку да полез вверх. Совсем до тучи добрался… а вдруг дождь кончился! Моя веревка исчезла в руках, полетел я вниз да в болото шлепнулся – вот такая со мной беда приключилась!

– Ишь ты! – посочувствовал ему хозяин. – А ведь та баба – моя теща! Шустрая такая, на проказы горазда. А козу ту Зорькой звать… Но я тебе велел небылицу сказывать! Не угодил ты мне! Точи нож, жена!

Из угла послышалось размеренное шарканье стали по точильному камню. Звук этот пробрал Нерада до костей. Он тоскливо, без скоморошьей улыбочки взглянул на хозяина и зло спросил:

– Ты, дядя, всех гостей заставляешь сказки сказывать? С княжьего старосты тоже сказку спросишь?

– С какого еще старосты? – не понял хозяин.

– С какого, с какого… с Ощеры Толстомясого.

Князь Мстивой Всеславич повелел ему объехать княжьи деревеньки и собрать с крестьян подушную деньгу. Как раз я был в Кистеневке, когда он туда нагрянул. Кто заплатить не смог, тех Ощера на правеж поставил, батогами бить велел. А завтра к вам нагрянуть собирается.

В углу прекратились мерзкие звуки: хозяйка тоже слушала Нерада.

– Какой еще староста, чего ты врешь? – вознегодовал хозяин. – Какая с нас подушная деньга, мы давно уже…

И замолчал.

Понял.

Хлопнул себя ладонью по бороде, словно хотел рот запечатать… но поздно уже, поздно, вырвалось словечко!

– Вру, дяденька, – счастливым, нежным голосом выговорил скоморох. – Это ты верно сказал, вру!

В углу раздался стук: баба выронила нож.

Лицо мужика страшно исказилось. Опершись обеими руками о столешницу, он поднялся из-за стола.

Нерад в ужасе шарахнулся, ткнулся лопатками в стену. В глазах потемнело…

Когда скоморох пришел в себя, было светло. Утреннее солнце лило лучи в проломы крыши, в окно с оборванными ставнями, в щели меж бревен.

Нерад, сам не понимая, что делает, подобрал с пола свой узелок, прижал к груди, словно искал защиты.

Он был один в заброшенной, полуразвалившейся избе. На столе стояли две щербатые миски, густо покрытые пылью. Грязные сухие листья устилали пол.

Парень осторожно, стараясь не шуметь, пошел к двери. Проходя мимо печи, увидел на полу большой нож с изъеденным ржавчиной лезвием. А рядом на рассыпанной золе – крупные птичьи следы.

«Навьи! Мертвецы! – взвыл про себя парень. – Это от них такие следы… птичьи…»

Нерад вылетел на крыльцо, едва не провалился на прогнивших досках. Ошалело огляделся. Из-за избы виднелась крыша другого развалившегося дома. Деревня была мертва.

Скоморох дернулся было бежать, но вовремя вспомнил: нельзя! Навьи ночью по следу пойдут, сыщут!..

Повернулся, пошел спиной вперед. Шел, пока не свалился в ручей. Обрадовался: теперь уже всё! За текучую воду навьям дороги нет! Теперь можно и бегом…

Уже к полудню Нерад вышел к дороге. К этому времени он успокоился, сказал себе, что уснул в брошенной людьми избе и увидел жуткий сон.

А следы… что следы? Залетала в избу лесная птица, искала зерен да крошек…

Вскоре Нерада нагнала телега.

– Эй, добрый человек! – окликнул парень возчика. – Не подвезешь скомороха?

Возчик, румяный мужичонка с русой курчавой бородкой, приветливо глянул на путника.

– Так-то я пеших не подбираю, нечего лошадь зря маять. Но скоморохи – народ веселый. С тобой дорога короче будет. Давай я тебя подвезу, а ты мне до самой деревни будешь сказки сказывать… Эй, парень, ты куда-а?!

* * *

Рассказ Нерада был выслушан при всеобщем молчании. Когда он закончил, Дарёна от страха сжалась в комочек на печи, хозяйка мелко закрестилась и тихо забормотала молитву, а Горыня сказал задумчиво:

– И почему-то мне кажется, что ты, Нерад, врешь – как помелом метешь…

– Этот и семерых до смерти заврет, – поддержал вожака Деян, но всё же голос старика подрагивал от испуга.

– И верно, – с облегчением пробасила Матрёна. – Ему черт лыко дерет, а он нам лапти плетет…

– Еще наскажи про зайца в неводе и щуку в капкане, – подхватила хозяйка.

Но тут негромко и злорадно подала голос безымянная старуха:

– Зря вы ему не верите, зря. Слыхала я про ту деревеньку. Называлась она Гнилушки. Ее выкосила черная лихорадка, ни ребенка не пощадила, ни старика, ни добра молодца. Соседи не сразу осмелились туда наведаться, а когда пришли – хотели дома спалить вместе с мертвецами. Да хлынул ливень небывалый, загасил огонь. Испугались люди, разбежались. С тех пор гнилушкинским мертвецам в Нави и не живется, в загробном-то мире – не проводили их ни по какой вере.

И добавила с непонятным злым удовольствием:

– Вот они и бродят по земле. То в человеческом облике, то в образе огромных птиц. Кто знает, может, и через этот порог перешагнут?

Дарёна ойкнула.

А хозяйка рассердилась:

– Хватит мне тут мякину молотить! Все ложатся спать! Я ребенка убаюкиваю, а вы – живо по лавкам!

Впервые она повысила голос на постояльцев. И те подчинились без единого слова. Дарёна слышала, как они внизу шуршат и возятся, укладываясь на широкие лавки.

Вскоре всё стихло. Лишь негромко всхрапывал кто-то из скоморохов да еле слышно напевала над люлькой Калина:

Ходит-бродит серый кот,

Спать Демьяше не дает.

Ты, котище, не броди,

Ты Демьяшу не буди…

Но вот и она стихла.

Девочка глядела сквозь краешек откинутой занавески на окно, в которое заглядывала луна, и прикидывала, сколько времени займет путь до Звенца, если ее не возьмут на плот. И еще думала: а ведь Нерад тоже обманул нежить! Жаль, что гадальщик говорил про женщину, а то чего бы лучше – увязаться за скоморохами…

И тут луну в окне закрыла черная фигура.

«Мертвец! – взвыла про себя Дарёна. – Пришел!»

Она не закричала только потому, что язык отнялся от ужаса.

Но тут стукнула глиняная кружка о край жбана, хлюпнула вода – и Дарёна поняла, что один из мужчин захотел пить, вот и встал…

Кто же это? Горыня ниже ростом, дед Деян шире в плечах… стало быть, это Нерад!

Ага, поставил кружку на место, возвращается к лавке… его уже не видно…

И тут Дарёну словно кто-то в бок толкнул!

Вечером она не заговаривала со скоморохами, что-то ее останавливало. Но сейчас ночная тьма и память о только что пережитом страхе придали девочке смелости.

– Дяденька Нерад! – тихо окликнула она.

Из темноты послышался удивленный шепот:

– Что там за пичуга защебетала?

– Я Дарёна, я тоже здесь ночую… Дяденька Не-рад, вы по всей Славии бродите. Не попадался ли вам бродячий торговец с вьючной лошадкой? У него примета есть: ожог во всю правую щеку.

Темнота молчала.

Наконец Нерад ответил:

– Доводилось видеть одного с обожженными руками. Еще одного – у которого на пожаре волосы обгорели и расти перестали. Но на щеке – нет, не видал. А что это за человек?

– Коль ты его не встречал, так не о чем и говорить, – вздохнула Дарёна. – Прости, дядя Нерад, что побеспокоила. Спокойной ночи!

Свернулась калачиком и приказала себе заснуть.

3. Банник

О пасно бабе одной скитаться по дорогам. А ежели баба молода и собой недурна – опасно вдвое.

Может, и лучше бы Незване прибиться к ватаге скоморохов, благо с ними по пути. А что? Нацепить на себя козью маску, плясать да мемекать… Так нет же, не понравилось, как глядит на нее главарь ватаги, Горыня этот самый. Ну его к болотным бесам, Незвана и сама до цели дойдет.

Раньше-то не было у нее цели. Шла наугад, сама не зная, куда и зачем. Сперва ее гнали горе и страх (не припомнил бы кто, что в побитой разбойничьей шайке еще и баба была!). А потом… потом… просто надо же куда-то брести…

Так было до ночевки в сарае над мельничным прудом.

Тогда ночью, под шум дождя, в сарай из пруда притащилась шишига: скользкие лапы, отвислое брюхо, жабьи глаза. Проиграла, тварь чешуйчатая, Незване в загадки – и за то показала сопернице, где клад зарыт. Как наяву увидала Незвана опушку леса и дуб-богатырь. А краем глаза углядела берег реки, крутую излучину…

Вспомнилось: два года назад поднимался по Блестянке разбойничий струг… нет, забыть, всё забыть, помнить только то, что сейчас нужнее всего: крутой изгиб берега, лес на берегу, а на опушке – громадный дуб, такой могучий, прямо боярин!

Вот к нему-то и держит путь Незвана.

Не надо ей было сворачивать в лес, на старую дорогу. Да, так можно спрямить путь, а главное – отделаться от девчушки, что следом увязалась. Только не подумала Незвана, что давно здесь быть не доводилось ей. С тех пор тут уже и не дорога, а тропа полузаросшая, да и та вскоре из-под ног пропала.

Попробовала Незвана вернуться на проезжий тракт, да, видно, леший решил позабавиться, поводить ее по чаще.

Не впервой ей было по лесу ходить, да на этот раз словно чувствовала она чью-то злую волю, что сбивала ее с пути. Уже и кофту наизнанку вывернула – верное средство, чтоб леший отстал. А дорогу всё не найти.

До сумерек женщина кружила буераками да частым ельником. К темноте так умаялась, что засыпала на ходу. Казалось ей, что рядом идет старуха Чернава, ведунья, что подобрала когда-то девочку-сироту и учила тому, что сама знала. Путница брела – и не удивлялась, слыша скрипучий голос наставницы:

«Потаенные жильцы – народец вредный. Всё-то им угождать надо, всё-то ублажать. Ежели, скажем, домовой мастью рыжий, так и скотину ему подавай только рыжую. А ежели черный, то заводить надо черную скотину, не то не приживется. И блюдце с молоком на ночь ставить, не то примется домовой пакостить хозяйке, стряпню портить. Кикимора – только не болотная, а домовая – та у девок ночью пряжу путает. А хуже всех банник. Если ему не оставлять в ушате воду и обмылок, так он рассердится, хозяина варом ошпарит, а то и угару в баню напустит, тем угаром человека задушит насмерть…»

Тут Незвана разом очнулась, стряхнула с себя сонную оторопь, потому что деревья впереди поредели. И сквозь закатное зарево женщина четко увидела впереди крышу дома.

Человеческое жилье!

Усталость куда-то делась. Незвана прибавила шагу и вышла на берег лесного озера.

Эх… рано она обрадовалась. Да, стоит на берегу дом, при доме – сарай да баня. Вот только заброшено подворье, давно тут люди не живут.

А над деревьями сошлись тучи – быть дождю!

Стемнело. В лесу провыл волк.

Надо здесь ночь переждать. Да вот беда: в доме крыша провалилась, у сарая одна стена повалена.

А вот баня – та цела.

Знала Незвана, что баня – место нечистое, а уж от брошенной бани и вовсе добра не жди.

И что? Ждать на берегу, пока тут постоялый двор построят?

Взялась путница за дверь – а та мхом покрылась, в землю вросла. Пришлось потрудиться, пока хоть немного приоткрылась. Протиснулась Незвана в щель, в пахнущую плесенью темноту. Поклонилась в пояс:

– Банник-батюшка, хозяин здешний, дозволь путнице под твоей крышей переночевать!

Никто ей, понятное дело, не ответил. Закрыла Не-звана за собой дверь, в темноте осторожно по баньке прошла, на полок взобралась, легла там, притихла.

Лежит Незвана, не спится ей. Слушает, как по крыше дождь хлещет, как мокрые ветви под ветром шумят.

И вдруг… померещилось ей что-то? Нет. В шуме дождя различила она шаги под маленьким оконцем.

Да шаги разные. То вроде бы «топ-топ», а то «хлюп-хлюп». Словно двое вокруг бани бродят.

А потом шаги стихли – и голос такой страшный послышался, словно зверь рычит:

– Эй, банник-хозяин, выходи на порог, выдавай мне свою гостью!

А рычащему голосу другой отвечает, хлюпает да причмокивает:

– Выходи, банник, да гостью выдавай! Только не ему, а мне! Не дело тебе с озером ссориться!

– А с лесом тебе и вовсе не с руки тягаться! – возражает первый голос. – Отворяй дверь, выводи гостью! Моя добыча! Я ее весь день по лесу водил!

– А привел ко мне, расстарался! – хихикает второй. – Выводи гостью, банник!

Обмерла Незвана от страха. «Ой, храни меня чуры-предки!»

Но слышит – отвечает недобрым гостям третий голос. Человеческий вроде. Старческий, надтреснутый, злой:

– Не отворю я вам дверь, не выдам вам гостью. Она ко мне на ночлег чин чином попросилась. Да и давно я людей не видал. Так что ты, мешок с тиной, ползи к себе в озеро. А ты, морда в репьях, в лес проваливай. Не вы баню строили, не вы над нею крышу крыли, не вы печь складывали, не вы под порогом черную курицу зарыли. За моими стенами вашей власти нет.

– Власти нет? – взрычал грозный голос. – А ежели я сейчас твою баньку по бревнышку раскатаю?

А хлюпающий голос подхватил:

– А ежели я берег подмою да баню в озеро уроню?

Настала тишина. Незвана в комок сжалась, дышать боялась. Только в голове одна мысль назойливо крутилась: «Это не шишига да не леший, это кто-то пострашнее…»

А старческий голос сказал негромко, раздумчиво:

– Невелика банька, да хозяин в ней только я…

«Он меня не выдаст, – поняла женщина. – Но с двоими не справится… Эх, ежели так и этак пропадать, то надо рискнуть!»

И она подала голос – сильно, звонко. Так, чтоб за дверью слышно было:

– Ни к чему соседям из-за меня ссориться. Сделай, хозяин добрый, то, что они велят. Только одна просьба у меня есть. Чтоб урону моей чести-гордости не было, выдай меня, банник, тому, кто сильнее.

Умница банник подхватил:

– Это можно. Да только как знать, кто сильнее-то? Вы ж, соседушки, на моей памяти ни разу не дрались…

И только прозвучали эти слова – с неба гром ударил, молния сверкнула, через оконце баню осветила. А сразу за тем громовым ударом за окном пошел шум да треск. Поняла Незвана, что началась там драка, да такая свирепая, что кусты ломаются, деревья трещат.

Лежала Незвана на полке, прислушивалась. Битва то приближалась к самой стене бани, то откатывалась далеко.

Всё закончилось, когда в оконце рассветные лучи закрались. И гроза стихла. А знакомый старческий голос за оконцем кому-то принялся выговаривать:

– Дурни вы, дурни бестолковые! До чего друг дружку-то отделали! Сколько силушек потратили! Я же любого из вас теперь могу за шкирку взять да пополам порвать! Да и утро настало, а солнце вас не любит. Уходите-ка к себе да не ссорьтесь больше со мною!

И тишина настала.

Ждала-ждала Незвана, прислушивалась, но ведь до старости на полке не просидишь! Тихонько слезла, высунула нос за дверь. Никого не увидела – только дерн вокруг взрыт да кусты переломаны, словно там бешеное стадо промчалось.

Обернулась Незвана, в банный сумрак земной поклон отвесила:

– Спасибо тебе, банник-батюшка, век твою доброту помнить буду!

А потом побрела от озера куда глаза глядят.

По пути гадала:

«Кто же ночью ходил под дверью бани? Из озера, надо думать, водяной притащился. А второй? Не иначе как боровик – родич лешего, только хищный да кровожадный. Он в медвежьем облике ходит, от обычного медведя только тем и отличается, что хвоста нет. Человека встретит – заломает без жалости…»

Повезло путнице. К полудню услыхала стук топоров, выбрела к просеке. Лесорубы ей дорогу до Блестянки указали.

Шла Незвана и думала:

«Коль доведется клад взять – выстрою себе дом. Будет при нем и баня, и никогда не забуду я оставить баннику черный хлеб, мыло да воду. Но главное – дом. Чтоб была я в нем такой же хозяйкой, как банник – в бане своей. Чтоб так же за свое жилье стояла, никого не боясь…»

4. Ночница

В то самое время, когда Незвана вслушивалась в шум битвы за стеной бани, Дарёна вдруг проснулась, словно от резкого толчка.

В окно светила луна. Спали все, кроме хозяйки, склонившейся над колыбелью. И Дарёне бы спать, но страшно вдруг стало, так страшно, как вечером, когда слушала она байку Нерада о навьях.

Может, тихонько окликнуть хозяйку, раз она не спит? Хоть парой слов с нею обменяться – тогда уйдет тревога…

Ох, да хозяйка ли это? Лица не видно, но Калина Баженовна ссутулена, словно несет тяжкий груз. А у этой узкие плечи расправлены гордо, как у княгини!

Может, это сродственница Калины? Пришла тихо, когда Дарёна уже спала?

Словно прочитав мысли девочки (или услышав бешеный стук ее сердечка), женщина обернулась и попала в полосу лунного света.

Нет, это была не Калина! Худое серое лицо женщины казалось неживым, вообще каким-то нечеловеческим, словно отлитым из воска. Огромные глаза занимали пол-лица, и такая была в них злоба, что Дарёна вздрогнула, как от удара.

Недобрая пришелица встретилась с девочкой взглядом – и поднесла палец к губам.

Нет, не просьба молчать была в этом жесте, а повеление, даже угроза: мол, только пискни – и плохо тебе придется!

Промолчала бы Дарёнка, кабы не стояла та злая женщина возле люльки. Она же хотела что-то сделать с ребенком!

И Дарёна, глотнув воздуха, завопила так, что занавеска на печи трепыхнулась!

Женщина поспешно шагнула в поток лунного света и исчезла. Ребенок в люльке истошно заголосил.

Повскакали с лавок все разом – и гости, и хозяйка.

Дарёна, не слезая с печки, сбивчиво рассказала о страшной гостье.

– Да тебе это, небось, приснилось… – начал было вожак скоморохов.

Но его перебила «медведица» Матрёна:

– Ты, Горыня, чего не видел, про то не говори! Была чужая баба! Я только сморгнула – а она исчезла.

Подала голос безымянная старуха-постоялица:

– Еще бы ей не исчезнуть от такого шума-гама! Слышь, Калина, а ведь это к тебе ночница заявилась!

Хозяйка, которая достала из люльки орущего ребенка и укачивала его на руках, при этих словах горестно охнула.

А старуха продолжила напористо:

– Ты пеленки стирала, на дворе развешивала для просушки, а снять до заката забывала – было такое?

– Ну… – растерялась Калина. – За делами замотаешься, бывает, что и забудешь снять. В темноте уже выбежишь да снимешь.

– А пустую колыбель качала?

– Да зачем мне это надо… – начала было Калина. Но вдруг замолчала, вспоминая – и сказала огорченно: – Было и такое. Проезжал тут купец, вез жену с дочкой в Град-Столицу. Дочке шестой годик шел. Я Демьяшку из люльки вынула и села грудью кормить, а девчушка у люльки пристроилась играть: качает да колыбельную поет, будто дитё убаюкивает.

– Вот и доигрались, – с непонятной радостью заявила старуха. – Приманили ночницу, а с нею криксы пришли, по ночам ребенка будят, спать не дают. А сама ночница кормит ребенка грудью – а молоко-то у нее горькое, ядовитое…

– И что ж теперь делать? – Калина прижала к себе кричащего ребенка, словно боялась, что сейчас кто-то его отнимет.

– Можно заговорить от ночницы. Да и дитё твое горластое утихло бы, дало бы нам всем выспаться. Только с чего это я буду стараться посреди ночи? Мне завтра в путь идти, так я, пожалуй, лягу…

Хозяйка метнула на старуху укоризненный взгляд:

– И сможешь уснуть, зная, что рядом дитё малое мается?

– На весь мир не угодишь, только себя уморишь. Какой мне прок с тех хлопот? Люди – они неблагодарные. Ты разорвись хоть надвое, а они спросят: почему не нач́ етверо?

– Ясно, – вздохнула хозяйка. – Ложитесь-ка спать, люди добрые, а мы тут вдвоем еще посудачим…

Скоморохи без единого слова улеглись по лавкам. А Калина со старухой сели рядышком возле люльки. Они негромко переговаривались, но их голоса заглушал рев младенца. Дарёна прислушивалась, но разобрала только горький вскрик хозяйки: «Может, еще последнюю рубаху тебе отдать?!»

Наконец женщины договорились. Старуха встала, распорядилась:

– Заверни сына в свой плат, я его вокруг дома обнесу с заговором.

Дарёна юркнула за занавеску – пусть не видят женщины, что она подслушивает.

Хлопнула дверь, за нею стих детский плач.

Вскоре от открытого окна донесся неясный старушечий голос:

– Сестры-зарницы, красные девицы, вы обороните младенца Демьяна от ночницы, от криксы, от страха ночного. Гоните ночницу за быстрые реки, за глухие леса, за глубокие моря…

Словам старухи вторил сорочий стрекот. Дарёнка удивилась: ночь же! Сорока-то – дневная птица…

Голос старухи пропал за углом дома. Ребенок уже молчал.

«Вот теперь я точно не усну», – подумала Дарёна.

И соскользнула в глубокий сон.

* * *

Проснулась Дарёна от бодрого, властного голоса Горыни:

– А я говорю, дедко Деян: крась рожу сейчас! На плотах споем, плотогонов позабавим – они говорили, этот кусок пути легкий. Когда людей потешаешь, в правильном виде надобно быть! А к вечеру высадят нас у Плешивой косы. Дойдем до Сбитеневки, там поработаем за ужин и ночлег, так что изволь быть размалеванным. Ранним утром двинемся к перевозу – и к обеду будем в Звенце… Я раскрасился, Нерад раскрасился, один ты капризничаешь, как боярышня перед смотринами!

– Может, еще и Матрёну в шкуру прямо здесь упихаем? – строптиво возразил старый Деян.

– Матрёна нарядится перед Сбитеневкой, ей на плоту в медвежьей шкуре не плясать… Живо крась харю, не то опоздаем, уйдут плотогоны!

Дарёна проворно скатилась с печки и кинулась в ноги вожаку скоморохов:

– Дяденька Горыня, сделай доброе дело, возьми меня с собою на плот! Скажи плотогонам, что я из ватаги! Очень надо мне поскорее в Звенец!

Горыня чуть подумал и ответил:

– Ежели бы я плотогонам платил за каждого скомороха, с головы, то я бы тебя, милая, не взял. Я деньги на ветер не бросаю. И колодец до дна вычерпывается, не то что наш тощий кошель… Но раз я уговорился о плате за ватагу, то человеком больше, человеком меньше… Только имей в виду: ты с нами лишь до перевоза. Перевозчик-то как раз с головы берет плату.

– Спасибо, дяденька Горыня! Авось уговорю перевозчика меня даром перевезти!

– И еще: как придем в деревню, что по пути лежит, ты там с нами будешь петь и плясать. Сумеешь?

– Расстараюсь, дяденька Горыня!

Только теперь она подняла глаза на скоморохов.

Они и впрямь были забавно размалеваны. У Горыни одна щека была в красной глине, другая – в синей. А гибкий невысокий Нерад обе щеки сделал желтыми, вокруг губ нарисовал алую широченную улыбку, а на правой щеке изобразил синюю большую слезу.

Подошла хозяйка, протянула Дарёне сверток из чистой холстинки:

– Ты, маленькая, вчера ночницу спугнула. Я тебе за это кусок окорока на дорожку отрезала, возьми!

– Ой, спасибо, Калина Баженовна! А Демьяша остаток ночи спокойно проспал?

– И сейчас спит, да еще во сне улыбается!

– А та… старуха… где она?

Калина посерьезнела:

– Ушла почти что затемно… Знаешь, маленькая, она напоследок странные слова сказала. Остановилась возле печки, глянула на занавеску, за которой ты лежала, и негромко так сказала: «Ну, спи, спи. Увидимся еще…» Вот ты понимаешь, про что это она? Я бы тебе, маленькая, такой встречи не пожелала!

Побледневшая Дарёна медленно кивнула. Она тоже не пожелала бы себе такой встречи.

5. Кладовик

Труднее всего Незване было раздобыть лопату.

Нет, объяснить в крошечной деревушке (всего-то три двора), куда путь случайно вывел Незвану, откуда она здесь взялась – в лесу, на правом берегу Блестянки! – тоже было непросто. Ведь дорога-то ведет по левому берегу Блестянки. Именно на левом берегу, ниже по течению, стоит городок Звенец. А на правом – только лес.

И вдруг выходит из лесу в деревеньку путница!

Наврать-то, конечно, Незвана наврала. Поведала про то, как по Медвежьему тракту ехала к родне с небольшим купеческим обозом. Про то, как налетели на обоз разбойники, как пришлось спасаться в лесу, как заблудилась… ух ты, это она до Блестянки дошла, да? Ну и поплутала!

Ладно, поверили. Пообещали на лодке переправить на левый берег: от Звенца куда угодно добраться можно. И не стала им говорить Незвана, что не надо ей пока на левый берег.

Удрать от добрых людей – это легко. А вот лопата…

А что – лопата? Вон сарай открыт, лопата валяется. Стянуть – дело нехитрое…

Эх, нельзя! Хватятся хозяева, поймут, что приютили воровку, примутся сбежавшую гостью крыть последними словами. Хоть и говорится в народе, что брань на вороту́ не виснет, но Незвана знает: порой виснет, да еще как! Худое слово, сказанное вдогонку, может ей всё дело испортить. А дело-то задумано ой какое опасное!

Ну, брехать – не пахать, спина не переломится… Пошушукалась Незвана с молодой хозяйкой. Рассказала, что не просто так она в лесу заблудилась. То ли леший, то ли лесной колдун, то ли боровик, морда медвежья, ее к себе зазывал, в уши речи прельстительные шептал незримо. А чтоб отвязался он (старухи так бают), надобно прядь своих волос срезать да в лесу зарыть поглубже. Для того лопата надобна, а в залог Незвана последнюю серебряную монету оставит…

* * *

Вот он, дуб на опушке, на крутом берегу. От реки его отделяет густой ивняк, внизу, под обрывом. А дальше, словно свита при боярине, стеной стоит орешник…

Но когда женщина проломилась сквозь кусты к дубу, она ахнула. От корней тянулось пятно голой земли, даже трава не росла на нем.

Незвана перебирала в памяти слышанные когда-то байки о кладах. Ни в одной не говорилось, чтоб клад так выдавал себя!

Но нельзя было стоять и ждать. Солнце уже низко, а для ночлега – хоть бы и в лесу – хотелось найти более уютное место. От непонятного пятна тянуло жутью.

Сама виновата. Играла с нечистью в загадки? Играла. Выиграла? Выиграла. Вот и забирай свой выигрыш.

Хорошо еще, зарок на клад положен не такой уж строгий. Мог бы хозяин клада заклясть его, скажем, на десять человеческих голов… Нет, не надо Незване никого убивать. Надо только сплясать под дубом. Да так сплясать, чтоб одна нога была обутая, а другая – босая…

Незвана нагнулась, развязала опорки левого лаптя, сняла онучу. Тронула босой ступней бурую землю – и отдернула ногу. Словно в сугроб ступила!

Ох, как не хотелось плясать! Казалось женщине, что каждая травинка, каждый лист на дубе, каждая ветка орешника настороженно следит за нею, ждет: что будет дальше.

И почему так тихо? Птицы не перекликаются… ветер залег в кустах, подглядывает сквозь ветви…

Ждут, когда пришелица пустится наутек?

Не дождутся!

Незвана дерзко улыбнулась и шагнула в бурый круг. Громко, голосисто завела небывальщину, пошла в пляс под свою песню:

Как во нашей во деревне случилось,

Что корова поросенком отелилась.

Поросеночек-то на ноги встал

Да на всё село по-конски заржал.

Тут-то куры, что совы, заухали,

Тут-то гуси, что свиньи, захрюкали.

А Любавушка, Буслаева жена,

Говорит: «Я нынче вроде не пьяна,

А взлетел ко мне наш кочет на окно,

Говорит: пойдем, Любавушка, со мной!

Я-де, кочет, во боярских сапогах,

У меня-де златы шпоры на пятах,

Уж как я тебя, Любаву, улещу,

Уж как я тебя крылом защекочу…»

Как плясала Незвана! Ах, как же она плясала! Забыла про холод под ногами – сама горела костром!

Песня гнала прочь страх, рвала в клочья недобрую тишину, отзывалась эхом в лесу и птицей летела над Блестянкой!

Наконец женщина умолкла. Вернулась на траву (какой теплой показалась живая земля под ногами!). Намотала на левую ногу онучу, сунула ногу в лапоть, завязала опорки, разогнулась… и только сейчас поняла, что уже сгустились сумерки, на небо взошла полная серебристая луна.

А вроде бы недолго плясала…

Огляделась, чувствуя сердцем какой-то подвох, и взялась за лопату. Даже не начала копать – так, краешком вонзила железо в землю.

И не удивилась, когда сзади послышался свирепый лай. Казалось, сейчас в дерзкую гостью вцепится злобный пес.

Незвана стиснула рукоять лопаты, не обернулась, четко сказала:

– Цыц, Лаюн!

За ее спиной пес удивленно взвизгнул – и замолк.

Зато воздух вокруг наполнился сорочьим стрекотом-щекотом, хлопаньем крыльев – словно птичья стая закружилась вокруг чужачки. Сейчас набросятся, вцепятся когтями, забьют клювами…

– Улетай прочь, Щекотун! – твердо проговорила Незвана.

И стих щекот. Незвана не шевелилась, не поворачивалась. Но и землю копать не продолжала. Ждала.

И раздался сзади мягкий старческий голос:

– Не сладили с тобой мои подручные, так я сам потолкую…

Вот тут Незвана оглянулась. Вгляделась в густые тени, залегшие в орешнике. Поклонилась на голос:

– Здрав будь, кладовик-дедушка! Стережешь то, чего не закапывал?

– Так и ты, красавица, не свое добывать пришла. Как тебя зовут-то?

– Я, дедушка кладовик, столько имен поменяла, что уж и не помню, как меня батюшка с матушкой величали.

– Осторожная… А откуда знаешь, как моих подручных кликать? Или и этого не скажешь?

– Отчего ж не сказать? От старых людей слыхала, они много знают… – Незвана чуть поколебалась, но всё же добавила: – Как была я малолетней сиротой, меня к себе ведунья в названые дочки взяла. Она мне кое-что рассказывала.

– Вот оно как… – Голос незримого кладовика посерьезнел. – Стало быть, толковая… А про клад откуда знаешь?

– У шишиги выспорила.

– Шишиги – они хитрые. Расплатилась с тобой чужим добром… А скажи-ка, смелая: что тебе твоя ведунья баяла про чистые и нечистые клады?

– Тут и ведунья не нужна, это все знают. Бывает, спрятал человек свое добро от разбоя или пожара, а забрать не сумел, погиб. Такой клад называют чистым, его легко взять. А бывает, золото грабители зарывают или другие худые люди. Это нечистые клады, на них-то зароки кладутся. И охрана при них.

– Стало быть, понимаешь, какой клад брать пришла?

– Ты меня, кладовик, не пугай. Я за разбойничьим атаманом замужем была. Ела-пила награбленное, наряжалась в награбленное…

– И люба тебе была такая жизнь?

– Атаман был люб.

– Ну так слушай, что я тебе скажу. Клад, что у тебя под ногами лежит, куда грязнее, чем ваши наворованные да награбленные денежки.

– Да ну? – искренне удивилась Незвана. – Разве бывает добыча грязнее, чем та, что разбоем взята?

– Бывает, бабонька, бывает… Ты оставь лопату, она тебе не понадобится. Я тебе клад сам из-под земли подниму. Сядь вон на корень дуба да послушай меня…

– Если беседа надолго, так можно мне костерок развести? Темно уже.

– Нельзя. – Голос кладовика стал строгим. – Сиди и слушай.

Незвана послушно опустилась на могучий корень дуба, пытаясь разглядеть в лунном свете своего собеседника. Не получалось. А голос звучал – словно рядом:

– Ниже по течению Блестянки, ближе к морю, стоял когда-то город. Он давно разрушен…

– А! – не удержалась Незвана. – Ты о Проклятом Месте? Знаю! Говорят, там в стародавние времена варварцы разрушили город. А потом какой-то князь хотел снова там строиться, да весь город великий пожар пожег…

Ей бы помалкивать да слушать. Но давила на душу враждебная ночь, тревожил лунный свет – словно круглое серебряное лицо с неба заглядывало через плечо Незваны, перемигивалось с кладовиком.

– Шибко умная! – осерчал кладовик. – Всё-то ты знаешь… Вот бери свою лопату да тыркай в землю. А я полюбуюсь…

– Прости, дедушка кладовик! – быстренько покаялась Незвана. – Ты рассказывай!

– Ну то-то же… Город назывался Яснец. Никто уже про то не помнит, кроме меня… Когда к стенам подошли варварцы, яснечане отправили гонцов к соседнему князю и затворили ворота. И дождались бы помощи: были в городе колодцы, была еда, были крепкие руки, чтоб врага со стен сбрасывать. Да только нашелся предатель. Звали его Моргун. Варварцы под стенами кричали, награду обещали. Моргун на награду позарился, ночью ворота открыл. Варварцы город врасплох взяли, разграбили да пожгли. Жителей – кого не убили, тех в рабство угнали в свою Варварию, ни живой души на развалинах не оставили.

Незвана зябко передернула плечами.

– Моргуну обещано было столько добычи, сколько он унесет. И враги слово сдержали. Моргун вместе с варварцами разбивал в теремах сундуки, срывал кольца с мертвых пальцев, выдирал серьги из ушей. И нагреб полный печной горшок золота. Другому бы и не поднять, а Моргун силен был – зашагал с горшком к воротам. Мимо него гнали пленников. Те начали его проклинать, а одна женщина пожелала: «Пусть твоя совесть проснется и загрызет тебя!»

Кладовик замолчал.

– А потом что? – шепотом спросила Незвана.

– Моргун зарыл горшок под дубом, положил зарок, чтоб случайному человеку клад не дался, а сам ушел странствовать. А я стерег клад и ждал… Дождался. Вернулся Моргун – худой, седой, в рванине. Долго сидел под дубом, думал. А потом снял опояску да повесился – во-он на том суку, что над твоим плечом.

Незвана встрепенулась, как вспугнутая птица. Обернулась.

Длинный сухой сук, словно протянутая за помощью рука, чернел даже в ночи, а над ним нависла круглая недобрая луна.

– Тело его расклевали птицы и сожрали звери, а я всё караулю клад… – продолжал тихий голос.

Незвана выпрямилась и сказала себе:

«Не трусь! Чернава тебе в детстве и не про такие страхи баяла!»

Мелькнувшее в памяти имя потянуло за собой и другое воспоминание. Незвана сунула руку в дорожную суму и нащупала вещь, с которой не расставалась никогда. Единственный подарок Чернавы – круглое зеркальце. Бронзовое, посеребренное.

Старуха говорила, что зеркальцем можно поднимать из могил упырей, чтоб наслать на своих врагов. Сперва надо было зеркальце завернуть в смертный плат – платок, которым было накрыто лицо покойника. Потом в полнолуние прийти на могилу самоубийцы, навести зеркальце на луну и пойти прочь. А за твоей спиной зашевелится земля, встанет упырь и пойдет за тобой следом…

«Тогда веди его к дому своего врага, – тихо говорила Чернава. – Да помни: если дрогнет твоя рука, перестанет в зеркальце отражаться луна… если облачко луну закроет… если в зеркале хоть на миг промелькнут ветки деревьев, ночная птица или летучая мышь… тогда тебе конец. Набросится на тебя упырь!»

Никогда Незвана этого не делала и сейчас делать не собиралась. Да и кого тут поднимать? Ни могилы, ни тела: звери потрапезничали. Но луна так упорно таращилась сзади, словно звала обернуться…

Не удержавшись, женщина достала из сумы зеркальце и поглядела в него через плечо, поймав на посеребренный диск луну, черную ветку дуба… и длинную безжизненную фигуру под этой веткой. Черная тень удавленника вытянулась в ночном воздухе, бессильно опустив длинные руки.

«Ох, храни меня чуры-предки!»

Незвана знала: когда говоришь с нечистью, нельзя показывать страх.

– Что ж ты, дедушка кладовик, не один караулишь, а с приятелем? – спросила она учтиво.

– С приятелем? – не сразу понял тот. – С каким еще… А! Ты про Моргуна? Он не караулит. Маячит там, под веткой, да молчит. Скучный сосед. Сам не знаю, почему он до сих пор не ушел…

– Ладно, – твердо сказала Незвана. – Не ушел – его дело, пусть себе болтается. А ты мне, дед кладовик, зубы не заговаривай. Обещал поднять сюда клад? Так поднимай.

И тут она разглядела кладовика. Словно из лунного света соткался – невысокий бородатый старичок в долгополом кафтане. Глаза острые, внимательные:

– Не побоишься, что будет тебе беда от проклятого золота?

– От золота, дядя, беды не бывает. Все беды или от других людей, или от нашей собственной глупости. Доставай горшок из-под земли!

Она ожидала спора, какой-то хитрости… но кладовик сказал покладисто:

– Как скажешь. Я тебя предупредил.

В лунном свете, струящемся к ногам Незваны, земля вспучилась пузырем, словно снизу пробивался огромный крот. Поднялась – и опала, оставив на виду черный печной горшок.

Когда-то горшок был завернут в рогожу, но за века рогожа истлела. И Незвана, склонившись над добычей, разглядывала поблескивающие в лунном свете монеты и украшения. Они казались холодными – и невыносимо, до томления в душе прекрасными.

Видела раньше разбойничья жена и серьги золотые, и браслеты, и очелья, и височные кольца. Не только видела, но и носила на радость мужу. Да не держались у них дорогие вещи. Легко добытые, легко и уходили – и ни слезинки по ним не пролила беспечная женщина.

А этот клад заставил ее вдохнуть – и задержать дыхание от алчного восторга. Золотое сияние влилось ей в жилы, вместе с кровью заскользило к сердцу.

Сколько золота – и сразу! Какие крупные алмазы! Да ей никогда и не снилось… В богатых каменных палатах она жить будет, шубы собольи носить, толпе слуг приказы отдавать… Как боярыня заживет… нет, как княгиня! А что? С таким приданым ее князь за себя возьмет!

– Унесешь ли такую тяжесть? – с легкой насмешкой поинтересовался кладовик.

– Волокушу из веток сделаю! – огрызнулась Не-звана. – Волоком утащу! Своя ноша не тянет!

Она оторвала глаза от золота, бросила на кладовика быстрый взгляд: не задумал ли отнять ее сокровище?

И вздрогнула, успев заметить на лице старика ехидную улыбочку. Тут же лицо его вновь стало серьезным и сочувственным, но ведь видела Незвана, видела!.. И говорила та поганая ухмылка: мол, всё идет как надо!

Женщину словно ведром холодной воды окатили. Отпустил ее звонкий, сияющий морок. Вновь подняла она зеркальце, глянула на луну за плечом, на черный сук – последний приют самоубийцы.

И увидела Незвана, как тень удавленника дрогнула, простерла перед собой длинные руки, они удлинились еще больше… Тень потянулась к горшку, обняла его бестелесными руками.

Незвана поняла: предатель отправится за нею вместе с кладом. Всегда за ее плечом будет стоять истлевший мертвец. Навь. Упырь. За свое золото высосет жизнь…

В ушах зазвучал голос Чернавы:

«Не сладит с нечистью тот, кто с собой не сладит!»

– Да, матушка названая, – беззвучным шепотом, одними губами ответила ей Незвана.

Всё вдруг стало понятно, просто и легко. Незвана широко, искренне улыбнулась в лицо опешившему кладовику:

– А может, и волокуша не понадобится. Много ли мне надо?

– Что ты говоришь, бабонька? Не пойму я тебя.

– А чего тут не понять? Пока я шла сюда – поняла, чего мне от всей души хочется. Дом хочется. Свой. Сроду у меня своего дома не было. А чтоб дом поставить, не нужен горшок с золотом да ценными украшениями. Возьму сколько надо, а весь клад пусть остается тому, кто его зарыл.

– Вот оно как? Удивила ты меня. А ну как поставишь ты себе дом, глянешь на него да скажешь себе: эх, дура я, не пожелала высокие хоромы, каменные палаты! Не прибежишь ли снова сюда за золотишком?

И тут очи его засветились, вспыхнули расплавленным золотом. Кладовик почти перестал походить на человека. Незвана вспомнила, что иногда в пустынных местах люди видят золотой свет, словно глаза сияют. И говорят друг другу: «Дедка горит. Клад где-то близко, да разве найдешь…»

В этом золотом сиянии женщина вновь почувствовала приступ алчности, но усилием воли справилась с собой и твердо ответила:

– Не прибегу, дедушка кладовик. Ни к чему мне каменные палаты. А коли понадобятся – сама добра наживу да поставлю!

– Ух ты! Наживешь? Что ж ты не пошла сразу наживать деньжат на новый дом, а сидишь тут над чужим кладом?

Незвана хихикнула: все-таки поддел ее вредный старик! Но ответила честь честью:

– Я, дедушка, этот клад не на дороге нашла, а выиграла. И ставкой в той игре была не медная монетка, а жизнь моя. За своим-то выигрышем – да не прийти? Сроду бы я себе такого не простила!

– Хм… Ну бери… если сумеешь!

Последние слова кладовика прозвучали негромкой угрозой.

Незвана склонилась над горшком, понимая, что предстоит непростая задача. Заговорила вслух:

– Могу взять чужое добро, могу – чужое горе на свою хребтину. Как же мне выбрать-то? Вот очелье с рубинами. Больших денег стоит. Богатая женщина его носила – может, боярыня? Муж ей очелье подарил, чтоб перед людьми красовалась, богатством гордилась? Давно тебя нет в живых, боярыня, не один век уже. Не серчай на чужую бабу, что берет твое очелье. Не буду я в нем красоваться, я на него дом себе построю. Будет у меня крыша над головой – вспомяну тебя добрым словом…

Закусив губу, взяла очелье с рубинами. Вытащила из сумы старенький платок, расстелила на траве, положила на него очелье.

– Может не хватить денег. Скупщики-то хитрые да подлые, как щуки речные. Правильной цены не дадут. Придется еще малость добавить. Вот монеты.

Кто их наживал, копил да хранил – простите меня, люди добрые. Не пожалейте вдовице на жилье. Много не возьму, а хозяину денег пусть легче станет там, в Нави, за последнею рекой…

Осторожно отсчитала три золотые монеты, завязала добычу в узел, убрала в суму. Потом взяла из горшка серебряную монету, тоже положила в суму – отдельно.

– Серебро-то зачем берешь? – не удержался кладовик. – Вон же сколько золота!

– Мне на постоялом дворе пить-есть придется, – деловито, буднично объяснила женщина. – Чего я там золотом светить буду? Разменяю серебро…

Глянула через плечо в зеркальце. Луна казалась прозрачной на предрассветном небе (это уже и ночь прошла?!), а тень удавленника смирно чернела под дубовым суком.

– У клада хозяин есть – вот пусть с ним и остается, – поклонилась Незвана кладовику. – А ты, дедушка, стереги клад в оба глаза…

Она не договорила: кладовик исчез в тенях, среди ветвей орешника…

* * *

Когда над Блестянкой встало солнце, Незвана ушла уже далеко от памятного дуба.

А ближе к полудню увидела она с крутого берега вдали, на пологом левом берегу, дорогу, хижину перевозчика и причаленную к берегу лодку.

Только тогда Незвана вздохнула облегченно, до конца поверив, что лес, кладовик и черный призрак отпустили ее.

– Спасибо за науку, Чернава, матушка названая, – сказала женщина вслух. – Без твоей мудрости пропала бы я там, под дубом. Была б ты жива – взяла бы я тебя к себе, до смерти бы холила и лелеяла. А раз тебя нет в живых… – Незвана запнулась, мгновение подумала и продолжила твердо: – Как заживу своим хозяйством – возьму в дом сироту, как ты меня когда-то взяла!

И с легким сердцем пошла по берегу к перевозу.

6. Бродница

Уж до того славно было спускаться на плоту по Блестянке! Сидела Дарёнушка бок о бок с Матрёной. Они то пели песенки (а плотогоны им подпевали), то молча смотрели на свешивающиеся в воду ветви плакучих ив, на заросли камыша у берега, на летающих над крутым правым берегом ласточек и стрижей. Один раз к берегу вышла медведица с медвежатами и проводила плоты настороженным взглядом.

Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Река принесла плоты к вытянувшемуся далеко в воду земляному «языку». – Шевелись! – крикнул старший из плотогонов. – Мы тут долго торчать не будем!

Скоморохи быстро попрыгали на покрытую высохшими водорослями Плешивую косу. Дед Деян оступился, ухнул по колени в воду. Дарёнка тоже оступилась, но ее поймал за руку Нерад, не дал упасть в реку.

Плотогоны еще работали шестами, отталкиваясь от берега, когда скоморохи и Дарёна уже поднялись по торчащим из земли корням на высокий берег и двинулись дальше своим путем.

Деревня Сбитеневка лежала чуть дальше по реке.

Скоморохи вошли туда с музыкой – под гудок и балалайку. Нерад завопил сбежавшимся мужикам и бабам:

– Потеха начинается – мы пришли!

Негромко, подрагивающим от азарта голосом сказал оробевшей Дарёне:

– До чего ж я люблю, когда на меня этак глаза пялят!

И заверещал пронзительно:

– Пошел я на Кудыкину гору лыко драть, кафтан плести. Гляжу – озеро на утках плавает! Полез я на осину, нарвал на ней яблок и давай ими в уток бросать! Озеро вспорхнуло и улетело, а утки остались…

Дарёна сразу сбросила робость. Она еще по пути попросила у Горыни козью маску – и теперь с удовольствием прыгала, мемекала и угрожала рогами хохочущим мужикам и бабам.

На ночь рассыпались по избам. Дарёну пустила на сеновал старушка. Перед сном она накормила девочку гороховым киселем – так густо уваренным, что его пришлось резать ножом. Добрая старуха еще и полила кисель топленым маслом. Так что уснула девочка на сене сытая и счастливая, жалея лишь об одном: ей нельзя насовсем остаться с ватагой.

А рано поутру скоморохи двинулись к перевозу.

Идти пришлось недолго. Вскоре вышли на узкую проселочную дорогу, которая вывела их к спуску к реке. А на том берегу стояла хижина перевозчика.

На крики перевозчик вышел из хижины, отвязал от колышка большую лодку и заработал веслами.

Этот плечистый пожилой дядька был суров, неразговорчив и безжалостен. Везти бесплатно на другой берег девочку он отказался наотрез. Его не убедили уговоры Матрёны: мол, куда же ребенку деваться? Он только махнул рукой: мол, пусть идет по проселочной дороге в деревню Зимники. Далековато, но дойдет. А там, глядишь, найдется работа и еда.

– Но мне обязательно нужно в Звенец! – вскинула руки к груди Дарёна.

– А коли нужно в Звенец, – то ли шутя, то ли всерьез сказал перевозчик, – так бродом иди. Во-он в той стороне – горелая сосна на берегу, молнией разбитая. Там брод и есть.

– Сдурел? – возмутилась Матрёна. – Какой дитю брод? Где взрослому по плечи, ей с головой будет! И теченьем ее унесет!

– Может, и унесет, – равнодушно отозвался перевозчик, отталкивая от берега тяжело осевшую в воде лодку. – Лучше ей и впрямь в деревню идти.

* * *

Разбитая молнией сосна на берегу была только одна, не ошибешься. А когда Дарёна спустилась с обрыва к самой воде, к прибрежным зарослям орешника, то увидела сквозь пронизанную светом толщу воды замечательное песчаное дно, наверняка надежное. Водорослей тут не было совсем, только ходила стайка мальков, играла в прозрачных струях.

Течением Дарёну унесет? Вот еще! Она прекрасно плавает. Да, Блестянка – широкая река, а брод наверняка годится лишь для взрослых людей. Но всё же она пройдет по дну хотя бы часть пути до другого берега, меньше придется плыть. А если течение отнесет ее далеко от дороги – подумаешь, потом берегом вернется. Покажет язык вредному перевозчику и пойдет в Звенец…

Девочка развязала и сбросила лапти, скинула онучи. Сняла платок и юбку, оставшись в длинной рубахе. Сложила одежду в суму, накинула суму так, чтобы она оказалась за спиной. И, держась за ветки орешника, ступила на твердое песчаное дно.

Даже здесь, у самого берега, вода была такой холодной, что Дарёна невольно взвизгнула.

Сделала шаг… другой…

И тут случилось странное, страшное.

Песок, только что надежный и плотный, вдруг стал вязким, втянул в себя ноги девочки. Дарёна в ужасе поняла, что прямо здесь, на мели, она уходит под воду. Девочка забарахталась, пытаясь вырваться из плена, но уходила всё глубже – и вот вода уже накрыла ее с головой!

Но тут Дарёна почувствовала, что кто-то тянет ее за косу. Песок отпустил ноги, девочка глотнула воздуха пополам с водой, отчаянно закашлялась…

Что-то понимать она начала, уже лежа грудью на берегу, а ногами в воде. Тело ее сотрясалось от кашля, но Дарёна уже сообразила: кто-то ее вытащил.

– Жива, глупая? – ласково спросил женский голос.

Дарёна справилась с кашлем, подняла голову – и встретилась взглядом с ясным зеленым взором.

Какая странная женщина склонилась над Дарён-кой! Прекрасное бледное лицо, волосы цвета ветвей орешника, в них вплетены листья. То ли орешник окружает незнакомку и прячет от глаз, то ли она сама вырастает из зеленых зарослей. И разглядеть ее в листве трудно: сморгнешь – и расплылось лицо, словно отражение на воде. Снова сморгнешь – опять красавица рядом, смотрит насмешливо, но не зло.

– Кто ты? – спросила Дарёна.

– Я бродница. Мы с сестрами храним броды по всей Блестянке – и ниже по реке Гремячей, от того места, где Блестянка в нее впадает.

О бродницах Дарёна уже слышала. Вроде не злые…

Опираясь на руки, девочка с трудом села и хрипло сказала:

– Плохо ты броды хранишь, раз тут люди тонут…

– А ты не вовремя в воду сунулась, – не смутилась бродница. – Мы незваных гостей ждем, нарочно все броды перепутали, дно топким сделали. Чтоб каждая вражина, которая попробует перейти на левый берег, об этом сильно пожалела. Ступил в брод – да по самый рот!

Дарёна хотела было сказать, что никому она не вражина. Но тут девочка сообразила:

– Ой! Варварцы?

– Они самые. Птицы и ветер принесли весть об отряде. На город не нападут, мало их, а вот в здешних деревнях жители уже детей спрятали в глуши. Заметили, стало быть, варварцев… А мы с сестрами на всякий случай превратили броды в топь. – Тут лицо бродницы исказилось, словно от боли. – Мы очень не любим, когда в речную воду льется человеческая кровь. А в прошлую войну эти пришлые негодяи вволю напоили нас кровушкой… Этот-то набег – не война, невелик отряд. Пошастают по берегу да уйдут. Но на тот берег им трудно будет перебраться.

– Ой, а мне-то как быть? Бродница, светлая госпожа, хоть меня-то пропусти!

– Не могу! Думаешь, легко превратить песчаное дно в топь? А я еще омутов там нарыла… Дня три оно так продержится, а потом снова всё станет по-прежнему. Мой тебе совет, девочка: пока не поздно, беги по тропке в деревню Зимники. Птицы говорят, что там мужики уже готовы уйти в чащу да в болото. Они-то здесь каждый куст знают. Если не опоздаешь, возьмут тебя с собой.

Ветви орешника сомкнулись, закачались под ветром. За ними больше не видно было лица речной девы.

Слабость разом отхлынула от Дарёны. Девочка поднялась на ноги, быстро оделась и обулась, легко вскарабкалась по обрыву наверх.

Да, бродница дала верный совет. Надо спешить в Зимники, пока деревня не опустела, пока не скрылись в лесу последние, самые неосторожные крестьяне…

Дарёна вернулась к дороге, уже видна была сверху хижина перевозчика…

И тут девочка увидела то, что заставило ее забыть даже о вражеском отряде, который рыскал поблизости.

Навстречу ей по берегу к перевозу шла Незвана!

Дарёнка с криком кинулась ей навстречу и, глядя прямо в изумленно округлившиеся глаза женщины, затараторила про варварцев, про опасность, про то, что к броду нельзя…

Незвана поняла всё сразу и не стала задавать глупых вопросов. Она повернулась к реке, поднесла руки «лодочкой» ко рту, чтоб голос звучал громче, и заорала так, что из-под берега в панике взлетела стая уток:

– Перево-о-оз!!

– Перево-оз! – во всё горло подхватила и Дарёна.

Перевозчик неспешно вышел за порог – и, завидев его, Незвана завопила еще пронзительнее:

– Варварцы!

Перевозчик быстро оглядел противоположный берег, убедился, что прямо сейчас врага рядом нет, быстро столкнул на воду лодку и проворно замахал веслами. Незвана и Дарёна, не теряя времени, спустились к самой воде. Едва лодка приблизилась к берегу, женщина и девочка зашли в воду по пояс и вскарабкались на борт.

– Лодку не опрокиньте, – сурово сказал перевозчик. Узнал Дарёну и спросил: – Ты, пичуга, не сочинила про варварцев, чтоб бесплатно на тот берег перебраться?

Вопрос-то он задал – но уже греб обратно. Не хотел рисковать.

– Я заплачу за нас обеих, – сквозь зубы процедила Незвана.

А Дарёна, обернувшись, вскрикнула и указала рукой на оставленный берег.

Перевозчик поднял глаза – и во всю мочь навалился на весла.

– Храни нас чуры-предки! – истово выдохнула Незвана.

На крутом берегу стояли два всадника и смотрели вслед лодке.

– Варварцы! – взвыл перевозчик. – Расстреляют из луков, чтоб мы тревогу не подняли!

Один из всадников неспешно поднял лук.

– Греби! – рявкнула на перевозчика Незвана. – Бросишь весла – глаза выдеру!

И, сдвинувшись в лодке, закрыла собой Дарёну.

Но тут второй всадник тронул соседа за плечо, указал рукой куда-то на левый берег.

Рука первого всадника дрогнула, спуская тетиву. Стрела, чуть сбившись со своего незримого пути, вонзилась в корму лодки.

Варварец, держа лук в левой руке, поднес кулак правой к своему лбу – и сделал резкое движение, словно отшвырнул что-то прочь от своего лица. Второй всадник повторил его жест. При этом оба не сводили глаз с левого берега.

И тут же оба всадника повернули коней и ускакали прочь, скрывшись из вида.

Люди в лодке разом поглядели туда, куда только что указал варварец.

Над вершинами деревьев поднимался столб черного дыма.

– Княжьи караульные дали знать в Звенец, – просипел перевозчик.

– Значит, теперь им на нас стрелы тратить не расчет, – неожиданно твердым голосом откликнулась Незвана. – Раз их приход уже не тайна…

Перевозчик, продолжая грести и приходя в себя, спросил почти нормальным голосом:

– А чего это он кулаком перед своей рожей махал?

– Я слыхала, они так беду отгоняют, – напряженно откликнулась Незвана. – Вроде как христиане крестятся.

Лодка ткнулась в берег. Перевозчик выбрался на берег и трясущимися руками привязал лодку к колышку. Незвана вытащила серебряную монету. Несмотря на пережитый страх, оба внимательно пересчитали медь, которую перевозчик дал на сдачу.

– Не уйдешь отсюда? – спросила женщина, увязывая медь в тряпочку. – Тут же опасно стало…

– Было опасно, – успокоился перевозчик. К нему вернулся прежний голос. – А теперь вороги уже удирают. Понимают, что тут скоро будет княжья дружина. По ту сторону реки – земли князя Мстивоя Всеславича, а по эту – нашего князя, Светозара. Но князья промеж себя договорились, что ежели надо варварцев гонять, то можно с дружиной на чужую землю заходить, из-за того ссоры не выйдет…

Дарёну еще не отпустил ужас, ей хотелось поскорее уйти от опасной реки – в город, под защиту высоких стен и крепких ворот. Но Незвана не унималась, продолжала любопытствовать:

– А что ж ты чужого князя по отчеству повеличал, а своего – только по имени?

– Да куда его по отчеству, годами не вышел. Как осиротел, так по малолетству за него вдовая княгиня да бояре правят, а дружиной командует воевода Буйтур Мечеславич. Вот этот – матерый боец!.. Слышишь, красавица, а ты смелая! Не хочешь со мной остаться на перевозе? Не пожалеешь!

– А ты даже не спросил – может, у меня муж есть? – ухмыльнулась Незвана.

– Был бы у тебя муж – не отпустил бы одну по дорогам бродить. Но и в девках такие не засиживаются. Вдова, так?

– Угадал. Но если захочу нового мужа сыскать, то не тут поищу, а в Звенце. Князь, говоришь, еще ребенок? Так надо присмотреться к боярам да к воеводе.

Оба рассмеялись – и Незвана двинулась по дороге от реки. Дарёна поспешила следом.

Идя рядом с Незваной, девочка тараторила о пережитом – рассказывала про скоморохов, про ночницу, про плоты, про встречу с бродницей. Так выходил из души девчушки страх. Вскоре Дарёна успокоилась, но продолжала рассказывать, надеясь втянуть Незвану в разговор. Но женщина шла молча, и не понять было, слушает ли она свою маленькую спутницу – или думает о своем.

Когда за поворотом дороги открылась городская стена, Дарёна предложила:

– Тетя Незвана, а давайте поедим? Я с голоду умираю. Мне в дорогу Калина Баженовна дала кусочек окорока, и хлеб есть, только черствый уже. Вот там дерево поваленное, сядем да поедим.

Незвана остановилась, глянула на девочку так, словно только сейчас заметила ее присутствие.

– Я хотела поесть в городе, но… давай. Меня в деревне вчера добрые люди покормили да отрезали на дорогу полпирога со щавелем да медом. А мне в пути не до еды было.

Обе свернули с дороги, сели на поваленный грозой ствол старой березы. Каждая достала свой нож, обе поделили свои запасы и принялись за еду. У запасливой Незваны в суме обнаружилась еще и маленькая глиняная баклажка с водой.

Ели неспешно, стараясь не ронять крошки, и ни о чем не разговаривали, хотя у Дарёны вертелся на языке вопрос: что будет дальше?

Наконец исчез последний кусочек пирога. Не спеша вставать, Незвана устремила на девочку строгий взгляд. Та подобралась, понимая, что начинается важная беседа.

– Так и собираешься за мною хвостом таскаться? – строго спросила женщина.

– Собираюсь, – твердо ответила Дарёна. – А теперь и подавно. Ты меня собой от стрелы загородила!

– Это у меня оплошка вышла. Да чтоб жизнь прожить и ни одной глупости не сделать – такого не бывает!

– Говори что хочешь, а хороший ты человек.

Правильно мне гадальщик велел тебя держаться. Хоть ты весь свет обойди – я следом!

– Побила бы я твоего гадальщика… – вздохнула Незвана. – Только я не собираюсь весь свет обходить. Думаю в Звенце остаться, если всё хорошо сложится.

Дарёна явно погрустнела, но не отступила:

– Значит, и я в Звенце останусь. Меня все дороги без тебя ведут в глухую погибель.

– Так ведь людей всегда дороги ведут в погибель, – рассудила Незвана. – Вечно живут только боги… А ты же вроде человека разыскиваешь – не знаю, кем он тебе приходится… этот, с ожогом на щеке… Если в Звенце останешься – найдешь ли?

– Ищу, – с вызовом ответила Дарёна. – Если судьба ко мне добра будет, так и у крылечка найду, не понадобится в дальние края ходить. И ты, тетя Незвана, зря топорщишься, как еж. Я упрямая, не отвяжусь от тебя!

– Пожелаю, так отвяжешься! Я не кобыла в хомуте, а у тебя не вожжи в руках! Тебе хочется, а мне хохочется! – взвилась было Незвана, даже с бревна поднялась… но тут же успокоилась, снова села. – Знаешь, девонька, если бы я захотела – ты бы от меня с визгом летела! Но я сегодня сама себе обет дала. А как дала – так сразу тебя увидала. Это для меня не пустяк, обет исполнять надо. Только, Дарёнушка, я живу, как заяц на опушке – ушки на макушке. Прежде чем решу, как нам с тобою дальше быть, ты мне всё расскажешь по правде истинной: какого ты роду-племени, где прежде жила, почему из дому ушла и кого разыскиваешь!

Девочка чуть подумала, а затем решительно кивнула:

– Всё как есть выложу, до самого донышка. Ничего не утаю.

О ЧЕМ ПОВЕДАЛА ДАРЁНА

Было дело на Кипень-озере: охотился молодой князь Даримир – да и отбился от свиты. И довелось ему увидеть чудо чудное, диво дивное: как слетела на берег лебединая стая. Побросали лебеди крылья на песок, обернулись прекрасными девами и побежали в воду – купаться. Князь хоть и молод был, а смел да хитер: подобрался поближе и подобрал крылышки самой красивой из тех дев. Остальные на берег вышли, надели свои крылья, снова в птиц превратились да улетели. А та лебедушка осталась. Просила-молила она князя отдать ей крылья, но тот не согласился. Осталась Лебедь жить среди людей и стала князю женой…

Так рассказывала старая нянька маленькой Дарёне. И девочка знала, что это не сказка, так было на самом деле. Ведь прекрасная Лебедь – ее мама…

Знала она и то, что ее дивную мать люди не любят. Конечно, в глаза маленькой княжне ничего худого про княгиню не сказали бы. Но разве ребенку запретишь подслушивать?

Когда привел князь в город невесту, все ахнули от ее красы невиданной. Но ахнули с опаской. Конечно, лебединая дева, вещая чародейка – это вам не какая-нибудь кикимора или русалка, а все-таки – не человек. Оборотень, как ни крути. Не было бы княжеству беды от такой хозяюшки…

Почти ни с кем не разговаривает. Глядит на человека – словно сквозь него. Что в доме делается – ей не интересно. Спросишь о чем-нибудь – ответит коротко да холодно. Одним и занята – сидит целыми днями да вышивает на пяльцах цветными шелками. Правда, вышивает так красиво, что заглядеться можно: цветы невиданные, птицы диковинные… Но мастерицей ее не назовешь, потому что работает уж очень медленно. Иной раз и трех стежков за день не сделает – заглядится в окно на облака…

Как родила она князю дочку, по отцу Даримирой названную, челядь обрадовалась: может, заживет княгиня, как прочие люди живут! Так нет же, ничего не изменилось. Бросила маленькую Дарён-ку на нянек да кормилиц и снова села с пяльцами у оконца…

Дарёна тем злым речам не верила. Ее мать лучше всех на свете! А что печальная всегда, так это она грустит по небесам. Она ведь сама так девочке сказала!

Да-да, с Дарёной – единственной во всём княжьем тереме – Лебедь все-таки иногда беседовала. Чаще, правда, отсылала прочь липнувшую к ней малышку: иди, мол, поиграй! Но иногда рассказывала про дальние страны, про странных людей, невиданных зверей – и о том, как прекрасна земля сверху, из-под облаков… Мало что могла понять кроха из этих рассказов, но слушала их, как слушают песни.

А когда девочка подросла, попросила Лебедь у мужа, чтоб отпускал их вдвоем с дочерью иногда погулять за городской стеной, на лесной опушке. Князь всегда радовался редким просьбам жены: хоть чего-то она захотела, а не только в небо глядеть! Дозволил. Но чтоб не совсем уж в одиночку. Стражу приставил – от лихих людей защитить в случае чего. Но велел стражникам близко не подходить, издали оберегать княгиню и княжну.

Женщина и девочка сидели на мягкой мураве, поставив рядом корзинку с едой. Дарёна плела венки себе и матери, а Лебедь говорила о том, как ей тяжело жить без крыльев, как она устала быть прикованной к земле. Нет счастья без полета, говорила она, глядя в небо. Ни разу не проронила ни слезинки, но дочь знала: в глубине души мать плачет.

Дарёна мечтала: вот опомнится отец, подобреет, вернет матери крылья – и впервые она улыбнется!

Будет летать по поднебесью, а потом возвращаться домой и рассказывать дочери о чудесных землях, увиденных сверху…

Когда княжне исполнилось семь лет, она решилась на страшное: украсть у отца лебединые крылья и вернуть их матери.

Где лежат крылья – девочка знала, да и весь терем знал. В дубовом сундучке, у отца под постелью.

А ключ от того сундучка у отца всегда на поясе привязан.

Задал как-то отец пир для приезжих гостей – соседних князей да бояр. Сама Дарёна по малолетству на пирах еще не сиживала, но знала, что после пиров гостям и отцу спать хочется. Крепко так спать, прямо в одежде.

Вот Дарёна и выждала момент, когда отец заснул.

Стараясь, чтоб никто не увидел, отвязала с пояса ключ. Сбегала к заветному сундуку, повернула ключ в замке, но открывать замок не стала. Приладила замок на место так, чтоб дужка в замке самым краешком держалась. Со стороны кажется, что заперт сундук, а на деле – отперт. Потом вернулась к отцу, снова привязала ключ к поясу.

На следующий день мать и дочь отправились гулять на опушку. Кухарка собрала княжне корзинку с пирожками и яблоками. А девочка улучила минуту, когда осталась одна, добралась до сундука, сдернула замок…

Она ожидала, что крылья будут большими, и не знала, как их спрятать, как вынести со двора. Но сверкающая белоснежная накидка оказалась невероятно тонкой, она легко смялась в маленький ком.

Дарёна сунула ее под яблоки и поспешила к матери. Девочка умирала от страха, но, к счастью, взрослые не заметили ее бледности.

Когда они оказались на опушке, а стражник, шедший за ними следом, отстал, Дарёна достала накидку и протянула матери. Девочка хотела многое сказать… но взглянула Лебеди в глаза – и растеряла все слова.

Лицо женщины исказилось, стало незнакомым, злобным. Она молча выхватила накидку из рук дочери, одним взмахом расправила ее и накинула себе на плечи.

Огромная белая птица с клекотом ушла в небо.

Как бежала ей вслед Дарёнка! Ах, как же она бежала! Изо всех своих детских силенок, не глядя под ноги, не сводя глаз с исчезающего в вышине белого пятнышка!

С трудом собрав в груди воздух, она закричала:

– Матушка, матушка! Хоть перышко мне скинь!

Разве докричаться ребенку до холодных облаков?

Но появилось из ниоткуда, блеснуло перед глазами белое перо, легло в протянутые руки, прямо в ладошки.

И остановилась Дарёна, почувствовав, что бежать уже не надо, что всё кончено…

Как завороженная, глядела девочка на сияющую белизну в руке. Не услышала, как простучали за спиной копыта, как спрыгнул с седла подскакавший князь.

Очнулась лишь в тот миг, когда сильная рука отца выхватила у нее перо.

– Улетела, да? – севшим, незнакомым, чужим голосом сказал Даримир. – Что ж, может, оно и к лучшему. Чужая она. Я-то надеялся – привыкнет…

Такой тоски на его лице Дарёна еще никогда не видела. Но сейчас ей было не до того, чтобы пожалеть отца.

– Батюшка, – воскликнула она, – отдай перышко! Это мне его матушка сбросила!

Даримир глянул на дочь так, словно впервые ее заметил.

– Тебе сбросила, вот как? Что ж, пожалуй, и отдам. Только не сейчас, а как подрастешь. К прочему приданому добавим, в дом мужа заберешь перышко… Пока пускай в сокровищнице полежит. А то как бы с того подарка тебе беды не вышло, лебеденок мой.

Спрятал перо в шапку, посадил девочку в седло и повел коня в поводу. Пока домой возвращались, пока на двоих одно горе горевали – близки были отец с дочерью, как ни разу до этого и ни разу потом…

В тереме все от страха притихли. Боялись: вот начнет князь разбираться, кто крылья похитил, тогда всей челяди достанется – Даримир в гневе грозен… Но князь только рукой махнул. То ли догадался и простил, то ли ему уже всё равно было…

А после пошла новая жизнь. Заслал Даримир сватов к боярину Буривою, посватал его дочь Ладиславу. Буривой хоть и рад тому был, а всё же спросил:

«А где ж твоя прошлая княгиня летает? Не воротится ли?» Но Даримир ответил, что Лебедь с ним отказалась свадьбу играть, хоть он и звал ее замуж честь по чести. И выходит, что он, князь, холост – и желает молодую княгиню в терем ввести.

Княгиня Ладислава пришлась ко двору, за порядком следила, челядь в ежовых рукавицах держала, Дарёну не обижала, а через год князю сына родила. При ней все облегченно вздохнули: кончилась постылая сказка, заживем по-людски…

Через три года беда случилась: залезли в княжью сокровищницу воры. Утащили, что поценнее да помельче, чтоб нести полегче было. И прихватили маленький серебряный ларчик, в котором князь держал лебединое перо.

Как узнала про то Дарёна – плакать принялась, да так, что заболела, слегла, пить-есть отказывалась. Князь ее успокоил тем, что рассказал: он сразу после кражи послал ловких слуг по городам узнать, не продает ли кто-то волшебное перо. Вещь приметная, такие покупают для похвальбы. Должна найтись.

Успокоилась Дарёна. Стала жить надеждой.

А как исполнилось ей одиннадцать лет, сказал князь, что растет Дарёна красавицей. Пора, мол, ее сговорить замуж, а свадьбу можно года через три сыграть.

Дарёнка думала, что отец шутит. Ответила и сама полушутя: ты, мол, обещал мне в приданое дать лебединое перышко, а доселе его не сыскал. Приданое не готово, а мужа уже ищут, да?

Отец ответил:

– Слово я держу, поиски идут – и след перышка сыскался. А про то не сказывал, потому что след – еще не добыча.

Девочка загорелась:

– Скажи, батюшка, скажи!

Отец и рассказал:

– По ту сторону Брынских гор, далеко отсюда, есть маленькое княжество. Правит там князь Судимир. Ходит молва про него, что очень любит он и балует жену свою, прекрасную княгиню Всеславу. Часто дарит ей подарки, да не то, что городские мастера сработают, а диковинки из дальних земель. И недавно привез он домой ларчик серебряный…

– Ой… – сказала Дарёна тихо.

Отец вздохнул и продолжил:

– Княгине до того не терпелось взглянуть на подарок, что прямо во дворе, при слугах и дружинниках, открыла она ларчик, вынула белоснежное перо и заахала: «Из чего такое чудо сделано? Не серебро, не ткань…» Судимир отвечает: «То настоящее перо лебединой девы». Тут Всеслава осерчала, при всех закричала: «Видно, разлюбил ты меня, если птичьи перья даришь вместо злата-серебра!»

– Она такая дура? – удивилась Дарёна.

– Дура, – кивнул отец. – Кричит, пером машет… А тут налетел ветер, выхватил у княгини перо и понес в небо, через тын, к реке. Тут княгиня испугалась. Капризы капризами, а свое-то потерять обидно. Закричала: «Догнать! Найти!» Слуги побежали за пером. Там за княжьим теремом река бежала – неширокая, но очень быстрая, не всякий переплывет. Ветер перышко на ту сторону перенес. А по тому берегу идет человек, по виду бродячий торговец. Лошадка при нем с вьюками на седле. Взял он да поймал перышко. Ему кричат: «Княжье это, верни!» А он перышко себе в шапку воткнул, да и прочь пошел…

– И не нашли его? – огорчилась Дарёна.

– Не нашли. И запомнили только одну примету: пятно от ожога на всю правую щеку… Так что придется тебе, Даримира, довольствоваться приданым без перышка, когда пойдешь за князя Грозислава… Помолвку на днях сыграем, по рукам ударим, о приданом договоримся, а свадьба будет, когда тебе пятнадцатый год пойдет…

И вот тут Дарёна поняла, что шутки кончились.

* * *

– Уж я молила его, в ноги падала, – рассказывала Дарёна. – Не губи, говорила, батюшка, мою молодую жизнь… Но он уперся: Грозислав – сильный сосед, вдвоем мы еще сильнее будем… А я про Грозислава столько худого слышала!

– Про Грозислава и мне слыхать довелось, – задумчиво сказала Незвана. – За такого не то что дочь выдать – собаку ему не продашь… Правда ли, что он прежнюю свою княгиню в сердцах с лестницы столкнул, да так, что насмерть?

– Отец говорил: она сама на лестнице оступилась…

– Ну да, ну да, – покивала Незвана. – Люди же каждый день на лестницах оступаются и насмерть убиваются… А ты, выходит, сбежала?

– Сбежала, – виновато кивнула Дарёна. – Прошлым летом. Платок и сапожки на берегу реки кинула, там омут. Авось да поверят, что утопилась.

– А торговца зачем ищешь?

– Не торговца, а перышко. Думается мне, не зря матушка его мне подарила. Я сказку в детстве слыхала про мальчика, которого злая колдунья украла, съесть хотела. Он от колдуньи убежал, а она за ним в погоню бросилась. А тут летит гусиная стая. Мальчик закричал: «Гуси-гуси, сбросьте мне по перышку, я с вами улечу!» Гуси сбросили ему по перышку. Мальчик сделал себе крылья да улетел от колдуньи… – Дарёна с вызовом глянула на Незвану. – Смешно, да?

– Да вроде не хохочу до упад́ у, – серьезно ответила Незвана и поднялась с бревна. – Поели, отдохнули – и пойдем дальше, пока ворота не закрыли, темнеет уже. А что дальше будет – увидим, как доживем.

Часть вторая

«Мирный очаг»

1. Домовой

На вывеске постоялого двора красовался котел над огнем и надпись: «Мирный очаг».

Но сейчас в «Мирном очаге» было шумно.

– У-у-убью татя поганого!!!

Женский вопль пронесся над двором, заставив вздрогнуть постояльцев, соседей и прохожих.

Коробейник Лутоня, сидя на лавке, втянул голову в плечи, со страхом подумав: неужто хозяйка уже хватилась красивой резной солонки? Остальные постояльцы отпихивали друг друга от оконца, глядя, что происходит на дворе. С кем там развоевалась Незвана-хозяюшка?

А по двору вихрем пронесся огромный рыжий кот Смутьян, который совершенно точно знал, на кого и за что гневается Незвана.

Вслед коту, как копье, пролетел ухват – и ударился в забор.

В калитку вошла Дарёна. Глянула вслед взвившемуся на забор коту. Вылила в бочку, стоявшую у калитки, принесенное ведро воды, подобрала ухват и пошла к крыльцу, на котором грозно возвышалась хозяйка постоялого двора.

– Держи ухват, тетенька Незвана. Что опять Смутьянка натворил?

– Ворюга! Тать! Вот возьму мерзавца за шкирку да из шкуры вытряхну! А шкуру скорняку продам, хоть будет прок от лиходея!

Дарёна сочувственно вздохнула.

Девочка знала, что плохое настроение хозяйки – не от кота. Причина была куда серьезнее.

Всем хорош был постоялый двор, которым уже год как владела Незвана, да жаль – стоял в стороне от проезжей дороги. И потому самых денежных гостей, что приезжали в Звенец, норовила перехватить соперница Курлычиха.

Когда-то хозяйством заправлял ее супруг, за тощие ноги и долгий нос прозванный Курлыком Курлыковичем. А как он помер – дело взяла в руки хозяйка, дородная Курлычиха. Не пожалела денег, расписала ворота и забор разноцветными птицами и назвала свое заведение «Дивный сад».

Незвана встретила этот удар тем, что обозвала вражий двор «Курятником» – и кличка эта прижилась.

В ответ Курлычиха назвала «Мирный очаг» – с котелком над огнем на вывеске – «Горелой кашей» и принялась распускать сплетни про Незвану.

А Незвана подкупила одного из батраков Курлычихи – тот в ботвинью, приготовленную для постояльцев, запустил пару лягушек. Ох, шуму было…

Сейчас война двух вдовушек была в разгаре. Ярмарка – дело славное, денежное, и Курлычиха перехватывала чуть ли не на самой дороге торговые обозы, зазывала к себе купцов побогаче. До Незваны добредали разве что разносчики-коробейники, а конюшня и вовсе пустовала. Коробейники – они же на своих двоих странствуют…

– Ты на берегу была – а наших гусей пересчитала? – обрушилась Незвана на девочку.

– Пересчитала, тетенька Незвана, все восемь на берегу, – ответила Дарёна приветливо и спокойно. Она не боялась криков хозяйки.

– То-то! Сейчас по Звенцу много пришлой голытьбы бродит. Свернут гусю шею, ощиплют – да на костер. За добром, девонька, смотреть надо в оба. И ахнуть не успеешь, как мошна вся изошла! Монетка – она круглая, ее держать надо, чтоб не укатилась…

Тут Незвана глянула в сторону калитки, разом сбросила с лица сердитое выражение, заулыбалась:

– Яр! Ярушко! Проходи, свет мой, всегда тебе рада!

Она и впрямь рада была постояльцам, которые приходили не в первый раз и не пытались удрать не заплатив. А Яр однажды помог Незване утихомирить пьяного буяна.

Яр, рослый, крепкий молодец в кожаной куртке и с мечом у пояса, улыбнулся в ответ так, что стал виднее шрам на левой щеке, полускрытый бородой:

– Здрава будь, хозяюшка. Примешь ли обозников на постой? Десятка два их, я в охрану к ним нанялся. Товарищу своему, Радиму, я велел Курлы-чиху не слушать, если притащится зазывать. А сам вперед поспешил – узнать, есть ли у тебя место для всей ватаги.

Глаза Незваны вспыхнули хищным, охотничьим блеском.

– Ярушко! – ахнула она, радостно всплеснув руками. – Да как же не найдется места-то? Да кабы места не нашлось, я б сама в подпол спать ушла или в дровянике легла, а гостей дорогих бы пристроила. И лошадок обиходим…

Она обернулась к девочке:

– Дарёна! Бегом беги за дедом Карасем, скажи: работа есть. И бабку свою пусть ведет, мне одной на кухне не управиться. Чай, не на десяток гостей стряпать, а поболе! А сама потом – скорёхонько назад, нам еще баню топить! Гости с дороги в баньку захотят!

Дарёна закивала. Она сочувствовала соседям, одиноким бедным старикам, которым в радость было подзаработать немного деньжат у Незваны.

Сам Карась знал толк в лошадях и охотно за ними ухаживал, а его жена Карасиха могла подменить у печи Незвану, у той сейчас хватало хлопот…

И закрутилась веселая карусель: резали гусей, взбивали перины для самых богатых гостей, снимали с чердака дубовые и березовые веники и запаривали их в ушатах. Коробейника Лутоню, сунувшегося было в баньку, в первый жар, Незвана резко осадила:

– Оно, конечно, гость не кость, за ворота не выкинешь. А только хватает едоков и без пришлых дураков. С вами не густо, да и без вас не пусто. Перебирайся-ка со своим коробом на сеновал, освобождай место для тех, кто не медью платит…

А когда Лутоня попробовал возмутиться, добавила душевно:

– И радуйся, касатик, что мне сейчас недосуг разбираться, куда моя резная солонка пропала!..

Но тут зазвенела балалайка, загудел рожок – и прибавилось во дворе веселой суматохи!

Скоморохи, что с музыкой шли по Звенцу, завернули на постоялый двор – потешить хозяев и постояльцев.

Один из скоморохов играл на балалайке, другой левой рукой приставил ко рту гудок, а правой держал цепь. На цепи вышагивал на задних лапах степенный облезлый медведь. Третий скоморох шел на руках, что не мешало ему пронзительно вопить:

– Потеха начинается! Эй, честные мужики, развяжите кошельки! Бабоньки-красавицы, вам песенки понравятся! Не жалейте медяков для веселых дураков!

Заслышав знакомый голос, с крыльца птицей слетела Дарёна, радостно закричала:

– Нерад! Горыня! Дедушка Деян! – Дарёнка покосилась на медведя и шепотом спросила Горыню: – Матрёна?

– Нет, Потап, – тоже тихо ответил Горыня. – Матрёна этим летом с нами не пошла. У нее старики заболели, детей не на кого оставить. А мы настоящего медведя купили. Старый, но послушный.

Дарёна метнулась к подошедшей Незване, зашептала горячо:

– Тетенька Незвана, это же те самые скоморохи, которые меня выручили, на плотах по реке подвезли! Я же тебе рассказывала! Если б не они, я бы тебя, может, и не встретила! Давай им чего-нибудь дадим!

– На голодного коня травы в поле много… – огрызнулась было Незвана, которая не любила зря разбрасывать свое добро. Но оглядела двор, увидела веселые, довольные лица постояльцев, уже развязывающих кошели, и решила тоже не жадничать. – Ладно. Сбегай на кухню, там в печи миска со вчерашними пирогами из гороховой муки, полотенцем накрыта. Принеси пару пирогов.

Довольная девочка убежала в дом, а хозяйка без опаски подошла к вожаку медведя и спросила:

– Вы где остановились-то, веселые люди?

Если бы скоморох ответил: «На подворье у Курлычихи», не дождаться бы ему пирогов, да и со двора бы выметаться вместе с медведем. Но Горыня сказал:

– У старого Булыги.

Незвана снисходительно кивнула. Слыхала она про Булыгу. Тот в молодости был скоморохом, бродяжил по всей Славии. Потом унаследовал от родителей дом со всем хозяйством, образумился, зажил как люди. Ремеслом занялся: режет из дерева ложки, гребни и другие нужные вещи. Но прошлое не забыл и бесплатно пускает на свое подворье всяких бродяг.

На Булыгу Незвана не злилась. Это не Курлычиха!

Тем временем дед Деян пошел по двору и звонко, молодо запел под балалайку:

Уж как взял я за себя жену,

Взял богатую, нарядную:

Не босая – лапоточки на ногах,

Не раздетая – в обносочках!

Уж как взял я за себя жену,

Взял с высокими хоромами:

У ней в доме три плетеные стены,

А четвертая повалена!

Уж как взял я за себя жену,

Взял такую раскрасавицу:

У ней левый глаз маленечко косит,

Зато правый глаз бельмом закрыт…

Незвана сказала Горыне доброжелательно:

– У меня не только постоялый двор, но и маленький трактир. Как сумерки сгустятся, соберутся соседи пропустить по чарочке меда. Народ солидный, с деньгами. Заходите и вы, только без медведя. Споете чего или байку расскажете посмешнее – вот вам и денежка зазвенит, а я медку поднесу.

– Придем! – обрадовался Горыня и приказал медведю: – А ну, Потапушка, покажи, как девки грибы собирают!

Тут подбежала Дарёна с пирогами-гороховиками. Подошла к Нераду – отдать угощение. Ей понравилось, что Нерад раскрасился, как и в прошлом году: желтые щеки, на одной щеке синяя слеза – и при этом ярко-алая улыбка до ушей.

Скоморох воспользовался тем, что все смотрели на медведя, попросил негромко:

– Птичка-невеличка, выручи старого знакомца! Помнишь, я прошлым летом хворал? С тех пор привязалась ко мне лихоманка. – Нерад криво усмехнулся. – Чую, скоро снова… потеха начнется… А живет тут у вас бабка-травница, прозывается – Теребиха. У нее хорошие травки есть, полезные. Я ей уже дал знать, какая у меня болезнь, она обещала собрать для меня узелок с целебным снадобьем. Надо к ней забежать, забрать узелок, да сейчас самая работа, не отпустит меня Горыня. Сбегай, девонька! А я вечером сюда приду, заберу узелок.

– Я-то сбегаю, мне нетрудно. Только про Теребиху доброго не говорят…

– Летела сорока над городом, рассыпала сплетен три короба! – отмахнулся Нерад. – А хоть бы и за дело ту бабку люди ругают, так мне ж ее не замуж брать! Даст травку – и пусть хоть помирает, я не разревусь. Держи серебряную монетку, заплатишь за снадобье. Сейчас расскажу, как ее избу найти. Это сразу за городскими воротами…

И вновь, словно в воду, нырнул в веселую скоморошью болтовню:

– Эй, Деян, чего хромаешь?

– Мне комар ногу отдавил. А ты чего грустишь?

– Кафтан прожег…

– Так зашить надо!

– Никак иглы не найду. Разве что дверным засовом попробовать…

– А велика ль дыра?

– Да один ворот остался…

Дарёнка поглядела, посмеялась – да и побежала куда велено.

* * *

Избушку старой Теребихи не разглядеть было в буйных зарослях черемухи и дикой смородины.

Дарёна еще ни разу здесь не была, а саму Теребиху в глаза не видела. И не больно-то хотела с нею встречаться, потому что доводилось слышать, как люди, заведя меж собой речь о старой травнице, невольно понижали голос, словно говорили о чем-то скверном…

Избушка была даже не старой, а древней, она вросла в землю, крыльцо замшело, а дверь была заметно перекошена. Девочка подумала, что в холодное время в дверную щель сквозит ветер – может, хозяйка тряпками ее затыкает?

Дарёна поднялась на крыльцо, взялась за дверную ручку и только хотела потянуть дверь, как изнутри донесся пронзительный мужской голос. И столько в этом голосе было гнева и отчаяния, что Дарёна вздрогнула.

– Ты на что меня толкаешь, гадюка?! – возмущался мужчина. – Ты понимаешь, что мне за такое будет?!

Что-то неразборчиво ответил второй голос – вроде бы женский.

– Какие же это шутки?! – закричал мужчина. – И разве можно с ним шутить, с Буйтуром Мечиславичем? Он же меня на месте убьет за это! Да ноги моей здесь больше не будет!

«Ой! – испугалась Дарёнка. – Он сейчас в гневе выскочит – и решит, что я подслушивала! Еще прибьет сгоряча!»

Как ласка, юркнула она в заросли смородины, припала к земле, затаилась.

На перильца крыльца села сорока, покосилась глазом-бусиной на куст, где укрылась Дарёна. Нехороший был вид у сороки – вот сейчас поднимет крик, выдаст… Девочке хотелось сказать: «Кыш…»

Но она не издала ни звука.

Дверь распахнулась, на крыльцо вылетел человек, спугнув сороку. Из своего убежища Дарёна его хорошо разглядела. Одет хорошо, на ногах не лапти, а сапоги. Молодой еще, безусый да безбородый. А лицо смешное: нос – словно утиный клюв!

Человек пробежал, не оборачиваясь, по тропке, ведущей от избы, и выбежал на дорогу.

А вслед ему от крыльца прозвучали твердые, властные, жесткие слова:

– Еще вернешься!

Вроде слова как слова, а у Дарёны холодок по спине пробежал. Да и голос ей показался знакомым…

Женщину на крыльце (надо думать, Теребиху) закрывала от девочки приоткрытая дверь. Дарёна подождала, пока дверь закроется, тихонько вылезла из кустов, поправила волосы, отряхнула сарафан, чинно взошла на крыльцо, постучалась и, не дожидаясь хозяйского дозволения, отворила дверь.

– Бабушка Теребиха, – заговорила она, – меня к тебе послал…

И замерла, оборвав учтивую речь.

Не забыла, не забыла девочка эти тусклые глаза на бледном круглом лице – словно непропеченная лепешка! Как и год назад, испугал Дарёну взгляд:

по виду старуху можно принять за слепую, а чудится, что этим слепым взглядом она тебя всю обшарила…

Та незнакомка с постоялого двора «Добрый путь».

– Пришла? – с легкой насмешкой сказала старуха, потирая тонкие сухие пальцы. – Год бродила, наконец-то добрела…

И шагнула навстречу девочке на крыльцо.

Та отступила и едва не упала с верхней ступеньки. Но тут же устыдилась своей трусости и бойко затараторила:

– Долго здравствовать тебе, бабушка. А прислал меня с поклоном скоморох Нерад за снадобьем от лихоманки, которое ты ему обещала приготовить.

– Скоморох, да? Я-то помню плясуна, а вот он не забыл ли, что я задаром свои травы не раздаю?

– Нет, бабушка, он плату со мной прислал…

Дарёна протянула старухе тяжелую, большую серебряную монету.

Длинные пальцы старухи выхватили монету из рук девочки. Теребиха подняла серебряный кругляш на ладони – так, чтоб на него получше падал свет. Осмотрела монету и кивнула:

– Жди тут. Сейчас вынесу снадобье.

Ожидая возвращения хозяйки, Дарёна – уже не в первый раз – подивилась тому, как дорого платит Нерад за целебное зелье. Не медью – серебром! Да еще и монета странная такая, со скрещенными топорами на одной стороне и диковинным деревом на другой. Дарёна росла не в хижине углежога, а в княжьем тереме. К князю Даримиру часто приезжали купцы из дальних стран, отец показывал дочке разные необычные монеты. Но такой видеть не довелось. Не славийская, не варварийская, не из Североморья… Впрочем, серебро есть серебро. Когда в Славию забредает чужеземная монетка, золотая и серебряная, ее принимают на вес…

С ветки черемухи на девочку звонко бранилась сорока. Вот скверная птица, а?..

Вернулась травница. Сунула Дарёне холщовый узелок, буркнула:

– Вот корешки. Он сам знает, как их заваривать…

Девочка ожидала, что Теребиха отсыплет медь на сдачу, но старуха об этом и не заикнулась.

На обратном пути девочка не удержалась, прощупала узелок сквозь ткань. Да, вроде бы сухие корешки…

* * *

Когда Дарёна вернулась в «Мирный очаг», уже начинали сгущаться сумерки. Напарившиеся, размякшие купцы вели негромкую, ленивую беседу, неспешно уплетая кашу с гусятиной, приправленную душистыми травами. С устатку да после бани выпитое вино тянуло не буянить, а спать.

А Незвана, намотавшаяся, но довольная, прикинула, что надо бы Яра приветить за то, что привел гостей на ее двор – авось, не в последний раз. А потому, усевшись рядом с ним в уголке, поставила перед ним, кроме миски с кашей, еще и сковороду яичницы с кусочками медвежьего окорока. Да налила, не скупясь, винца дорогого, чужеземного.

– Ешь да пей, Ярушко, это в счет не поставлю, это от души угощенье. Рассказывай, сокол, как тебе по свету леталось, как живется-можется…

– Налетался, – степенно ответил Яр. – Хватит по свету мотаться, пора своим домом жить. Слыхала про деревеньку Березовку?

– Которая повыше по реке? За Черным ручьем?

– Во-во, она самая… Родич у меня там помер, дядя по матери. Дом мне остался. Вот и думаю там осесть. Охотой займусь, огород заведу. На первое время деньги есть. В деревне я уже побывал, забор поправил, над колодцем навес починил…

И вдруг помрачнел, словно вспомнил что-то неприятное. Продолжил негромко, осторожно:

– А скажи-ка, Незвана… вот у тебя на постоялом дворе есть домовой?

– Да как же без него в хозяйстве-то?

– А он тут жил, когда ты двор покупала? Или потом завелся?

Незвана даже руками всплеснула:

– Ох, Ярушко, да я ж потому и постоялый двор-то этот задешево купила! У меня денег было – только-только дом поставить, а взяла большое хозяйство!

– Это как? – удивился гость.

– Сказали мне, что «Мирный очаг» продается, хозяин не дорожится. Я не поверила, но все-таки забежала, начала прицениваться. А хозяин не торгуется: мол, забирай скорее! Я говорит, деньги возьму да к дочери в деревню уеду, внуков нянчить! Но я тоже не вчера из яйца вылупилась. Прижала его: или ищи другую дуру, или рассказывай, почему цену малую просишь да уехать торопишься! Он только рукой махнул. Говорит: это ты, мол, пришлая, а в Звенце про мою беду знают, никто мое хозяйство не купит. И рассказал, что хозяйничает на его подворье какая-то нечисть. Ведра с водой опрокидывает, горшки разбивает, сено с сеновала охапками по двору пускает на ветер. На чердаке низки с сушеными грибами кто-то сорвал и на грязный пол побросал, а ведь никто на чердак не поднимался! На конюшне беда творится: кони поутру в мыле, усталые, гривы спутаны…

Хозяюшка глотнула вина, улыбнулась воспоминаниям:

– А я из упрямства взяла и купила постоялый двор! Очень уж мне в Звенце понравилось! И своим домом пора зажить, хватит, побродяжила…

Тут она спохватилась, что лишнее говорит. Посерьезнела, продолжила чинно:

– В первый-то день, как мы с Дарёной в дом перебрались, чуть не пожалела о покупке. Дарёнке-то ничего, а мне… Зашла на кухню – а там на полу масло разлито! Ноги по маслу заскользили, чуть в печку головой не врезалась. Замахала руками, как утка крыльями, только и удержалась. Села на лавку отдышаться. А над головой сито на гвозде висело. Так сито это мне на голову упало. Была я русая, а от мучной пыли враз поседела! А как спать легла, только глаза закрыла – кто-то меня за косу дернул! Я вскочила… никого! Сызнова легла, а сон не идет. Дай, думаю, осмотрюсь как надо. Накинула платок поверх рубахи, прокралась тихонько к двери… вдруг слышу тихий плач. Приоткрыла я дверь, чтоб не скрипнула, да и слышу…

Незвана твердо глянула в глаза собеседника:

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, а слышу за печью тихий голос, жалобный такой: «Ох, зубы мои, зубы… Ох, невмочь мне, разнесчастному…» Ага, смекнула я, это у домового зубы болят, он и злится! Ребенка не трогает, а за меня взялся… До света досидела на скамье, а как рассвело – побежала к травнику Мирославу. Зубы, говорю, болят, дай снадобья. Мирослав мне заварил травок в горшочек. Я бегом домой, пока отвар теплый. Сунула горшочек за печку и говорю: «Дедушка-хозяин, попробуй зубы пополоскать, авось поможет…» Видать, помогло. С тех пор в доме порядок, в хозяйстве никакого урону, даже мыши не водятся… ай, нет, мышей, может, вывел Смутьян, рыжая разбойная морда. Кот, конечно, вороват, но свое ловчее дело хорошо знает, даже крыс давит.

Хозяйка глянула вниз, где под столом мелькнул пышный рыжий хвост, кинула на пол кусочек гусятины из каши, сказала нежно:

– Лопай, зараза… небось, не подавишься.

И вернулась к рассказу:

– В доме-то порядок, а на конюшне продолжалась кутерьма и всякие безобразия. А у меня кони, чай, не свои! Мне за них перед гостями отвечать, храни меня чуры-предки! Но тут я и сама дело ведаю. Коли повадится домовой по ночам на конях ездить, против этого лишь одно средство есть. Купила я козла да в конюшню поставила. Домовой, чай, маленький, ему на козле скакать удобнее. Козла Злыднем зовут, норов у него – не подходи без ухвата или кочерги! Зато домовому этот скот приглянулся. С тех пор дедушка лошадей не трогает.

Яр уважительно кивнул, оценив рассказ. А затем огляделся: не прислушивается ли кто к их беседе? Но купцы были заняты своим степенным, неспешным разговором. И Яр негромко признался:

– А в том доме, что я в наследство взял… там домового-то нет! Когда распутица, купцы по дорогам не ездят, для охранника работы мало, вот я и пожил почти всю весну в Березовке. Скверно жил! Печь плохо топится, дымит. От стен плесенью пахнет, холодом тянет, хоть дом вроде крепкий да не старый. Что ни начну себе стряпать, всё подгорает или сырое выходит, хоть я сам себя много лет кормлю. А старушка-соседка мне сказала, что прежний хозяин дома, дядя мой, был таким буйным и сварливым, что от него даже домовой сбежал…

– Ох-хо-хо, – пригорюнилась Незвана, подперев подбородок рукой. – Не зря от дедов-прадедов говорится: без домового дом не дом – сарай, двор не двор – пустырь… А ты не пробовал приманить домового, что без крыши остался? Есть ли у тебя в деревне пожарище, с которого люди разбрелись прочь, а новый дом не ставили?

Яр покачал головой: мол, нет такого…

– Плохо! – вздохнула Незвана… и тут же оживилась: – А вот у нас как раз есть! У реки… Дарён-ка, а ты чего тут крутишься? Поела, так беги спать.

– Не поздно еще, тетушка Незвана! Я помогу со стола прибрать.

– Гости допоздна засидятся. Я сама приберу, а ты ступай. Только вот возьми горшочек из-под сметаны, отнеси на кухню, я потом помою. И спать ложись.

Когда девочка вышла за дверь, Незвана продолжила:

– Между Курлычихиным «Курятником» и старым погостом прежде дом стоял, вдова жила с дочкой. Уж не знаю, с чего там пожар начался, а только хозяйка успела сама выскочить да дочку вытащить. Всё остальное костром занялось да золой по ветру пошло. Вдова с дочкой к родне в деревню уехала, а на том месте никто дом не поставил, потому что это на самом берегу Гремячей. Речка подмывает берег. Глядишь – постройка в воду и съедет. Да и погост неподалеку, это тоже не радует. Так я к чему речи веду: может, там домовой остался без приюта? Проверил бы ты! Ярмарка – дело долгое. Тут твоим купцам охрана не так уж и нужна. Звенец – место людное. Вызнай: не пойдет ли за тобой дедушка? Если пойдет, так отпросись у купцов да сгоняй верхом в деревню да обратно. Успеешь к концу ярмарки?

Глаза Яра стали острыми, внимательными:

– Успеть-то успею, а только как узнать, ждет ли до сих пор на пожаре домовой? А если ждет, то как его позвать с собой? На пепелище-то я – хоть сейчас…

– Нет, сейчас идти не надо, вечер светлый. Это – в полночь. Прийти тихонько, затаиться в кустах и слушать – не плачет ли кто… Ой, главное-то я забыла! Лапоть!

Увлекшись беседой, она не заметила, как выговорила последнее слово слишком громко. Почти выкрикнула.

Купцы рядом прервали ленивую беседу, обернулись.

– Это кого ж ты, Незвана, лаптем обзываешь? – пьяненько обиделся щуплый седой купчик.

– Да так, Твердята Могутич, рассказываю Яру про дурня, который ко мне приходил в сторожа наниматься, а я не взяла… – без запинки соврала трактирщица.

Успокоенный купчик вернулся к беседе, а Незвана продолжила тише:

– Лапоть с собой надобно взять, привязать к нему веревочку. И ежели услышишь тоненький плач да тихие жалобы, скажи: «Дедушка домовой, вот тебе сани, поезжай с нами на новое место, на иное счастье…» Взять с пепелища горсточку золы да щепочку какую, положить в лапоть и тащить его за собой на веревочке… А дома золу из лаптя высыпать в запечье…

– И что мне, до Березовки лапоть за собой тащить?

– Вот еще! – фыркнула Незвана. – Дам тебе туесок. Довезешь лапоть до «Мирного очага», вместе с золой положишь его в туесок. И скачи себе в Березовку, как стража ворота откроет.

Глянула в заинтересованное лицо Яра – и добавила:

– Это несложно. Беда в другом. Как проверить, что это и впрямь домовой плачет? А если тебя бес морочит? А вдруг какая злая нечисть замыслила в твоем доме поселиться?

Судя по выражению лица Яра, эта мысль ему в голову не приходила.

– А как же мне это узнать, хозяюшка?

– Да взглянуть на домового.

– А разве же его можно увидеть?

– Мне не доводилось. А вот был тут один старик, – задумчиво протянула Незвана. – Голованы-чем звали… ну да, Братила Голованыч. Этим летом помер. Так он за год до смерти хвастался, что сумел увидеть домового. Вызнал, мол, секрет у одной знахарки. Зашел, говорит, с вечера на конюшню, надел на себя хомут, бороной накрылся. Долго сидел. А потом вдруг вроде как неяркий свет засиял. И увидал Голованыч старичка – маленького, с полешко ростом. Весь, говорит, в сивой шерсти, даже ладошки волосатые, и пыльный такой. Заметил старичок, что Голованыч на него глядит, осерчал да махнул коню рукой. Конь начал копытами бить, чуть хозяина не зашиб. Еле Голованыч ноги унес…

Тут на другом краю стола постояльцы поднялись со скамей – закончили ужин.

Незвана потеряла интерес к беседе и закончила скороговоркой:

– Так он этим до смерти и хвастался… Хотите, гости дорогие, пораньше спать лечь? Сейчас, сейчас провожу до постелей, только свечу возьму…

* * *

Дарёна не собиралась идти спать. Скоро в трактир соберутся постоянные гости. Скоморохи придут, чтобы гостей позабавить. Тогда и надо отдать Не-раду узелок.

Девочка отнесла на кухню горшочек. Прежде чем поставить его в лохань с грязной посудой, Дарёнка пальцем сгребла со стенок остатки сметаны и аккуратно намазала себе щеки.

– Что это ты делаешь, внученька? – послышался сзади ласковый голос.

Дарёна обернулась.

На лавке, сложив на коленях руки, сидела старая Карасиха. Такая она была тихая, старая, усталая, что казалась частью этой кухни, частью рабочей утвари. Притомилась старушка, присела отдохнуть…

– Щеки сметаной мажу, – смущенно призналась Дарёна. – Веснушки свести хочу…

Карасиха неуверенно улыбнулась, словно пытаясь понять, не шутит ли девочка. Затем встала, взяла Дарёну за плечи, повернула к оконцу, откуда лился вечерний свет. Кончиком своего передника стерла сметану со щек девочки.

– Глупая ты, глупая! Веснушки сводить? Ты хоть в ушат с водой глянь – до чего они тебе к лицу!

– Да ну… Вон у Светаны, воеводиной дочери, кожа белая-белая…

– Знаю. Светана от солнца прячется. А ты с веснушками сама – как солнышко, словно лучами насквозь пронизана! А ты хоть знаешь, как появились веснушки?

– Нет…

– Не рассказывала я тебе?.. Ну, так сейчас расскажу!

О ЧЕМ ПОВЕДАЛА КАРАСИХА

В давние-предавние времена жил в одной деревне парень. И собой был хорош, и в пляске удалец, и в работе молодец. Все девицы в селе по нему сохли, а крепче всех извелась одна. И добрая была девка, и работящая, да вот беда – некрасивая, рябая. Парень на нее и не смотрел.

Пошла как-то девка в дальнее поле рожь жать. А день жаркий выдался. Работала она, устала – да и прилегла спать прямо на меже. Забыла, что опасно это! Можно рассердить и полевика, и межевика, и полудницу… Деревенские-то всех духов хлебных полей наперечет знают, да и нам, хоть в городе живем, их помнить надо, чтобы невзначай не обидеть.

Проснулась девка оттого, что кто-то за плечо ее тронул.

Открыла глаза, видит: стоит над нею красавица в белом сарафане, по подолу расшитом золотыми колосьями. И волосы тоже золотые, в косу не заплетены, по плечам рассыпаны.

– Что ты, – говорит, – жница, спать улеглась? Давай лучше со мной в пляс иди. Становись насупротив – кто кого?

Испугалась девка. Слыхала она, что полудницы любят девушек в пляс заманивать, да только не бывало еще такого, чтоб кто-то душу хлебного поля переплясал!

Хотела она учтиво отказаться, а полудница говорит:

– Коли меня перепляшешь, награжу тебя таким приданым, какого в ваших краях и не видывали!

От этих слов загорелось сердце девичье. Показалось ей, что встал рядом парень-красавец, в упор глянул: ну, что ты сделаешь, чтоб за меня замуж выйти?

Подбоченилась девка, тряхнула головой, притопнула ногой. В пляс пошла.

Полудница рукавами взмахнула, завертелась вихрем, песенку веселую затянула. Так порхает, что под ней колосья не гнутся!

А девка топчет межу, старается не отстать от соперницы. Да только куда ей! Она ж до полудня работала, устала, какие тут пляски! А все-таки не сдается, держится, о парне любимом думает.

У полудницы ноги проворные, руки легкие, взгляд насмешливый. Знай себе пляшет да поет.

А девка вымоталась, ногой за ногу цепляет, вот-вот упадет.

И когда не осталось уже силушки, взмолилась она Ладе, богине любви:

«Лада-матушка, всем верным сердцам заступница! Не из корысти я в пляс пошла! Любовью моя душа полна так, что вот-вот разорвется! Помоги, Лада, своей дочери!»

Молча, про себя так воскликнула – и упала на межу.

А над нею встала другая девка. Тот же сарафанишко, тот же платок голубенький, те же ря́бины на лице. И пошла та, другая, в такой лихой пляс, что птицы с небес опустились, звери из леса на опушку вышли, рыбы из речушки выскакивать стали – всем полюбоваться охота!

Поняла девка, что богиня Лада приняла ее облик и подменила в пляске.

Старается полудница, кружится, руками машет, но куда ей до богини! Вьется Лада, хохочет Лада, с песней теснит Лада соперницу с поля, к лесу!

На опушке остановилась полудница. Поклонилась смиренно:

– Твоя взяла. Не могу больше…

Ничего не сказала Лада. Молча вернулась туда, где лежала обессиленная девка… и исчезла.

Подошла полудница. Сказала тихо:

– Никогда не видала, чтоб смертный человек этак плясал… Что ж, я слово сдержу. Какое приданое хочешь? Сундук золота? Стадо скота? Наряды дорогие, драгоценными камнями расшитые?

Вздохнула девка: ни золотом, ни нарядами ей любви не добыть! И попросила:

– Не надо мне богатства. Коли можешь, дай мне красу несказанную.

Взмахнула полудница рукавом – и исчезла. А девке показалось, что лицо ей жаром опалило, словно солнце ее приласкало. Потрогала девка свои щеки – гладкие! Исчезли рябины!

Глянула девушка в небо – а уже и вечер, солнце садится! Пора домой…

Как вернулась девица в деревню – все сбежались на нее полюбоваться. Красавица идет – как лебедушка плывет, а лицо золотыми искрами обрызгано. Улыбнется – словно солнечные зайчики на щеках заиграют. Вечер уже, а от нее словно свет идет.

Парень, которого она любила, как раз с дневной работы вернулся, присел на завалинке отдохнуть. Как девица мимо прошла, он и имя свое позабыл. Проводил ее глазами, а потом встал и следом пошел.

Так до поздней осени и ходил за нею хвостом. А под зиму свадьбу сыграли.

А девушки с тех пор стали подставлять солнышку лица да просить, чтоб приласкало оно и их, подарило веснушки…

А ты, внучка, этакую красу сводить вздумала!

* * *

– Ну и зачем ей такой парень? – задрала носик Дарёна. – Клюнул на красоту, как ерш на уду!

– Клюнул-то он на красоту, – возразила Карасиха, – да ходил за девицей до зимы. На красоту многие парни клюют, но чтоб их удержать – одной красы мало. Тут и ум нужен, и добрый нрав, и руки работящие…

Призадумалась Дарёна – и за теми мыслями вылетела у нее из головы избушка Теребихи вместе с ее неприятной хозяйкой.

Впрочем, встретить Нерада у ворот и отдать ему узелок девочка все-таки не забыла.

* * *

Уж коли Яр за что-то брался, так не отступал до самого конца. Хоть и на ночь глядя, а договорился он с хозяином-купцом о недолгой отлучке и достал всё нужное для похода на пепелище.

Потолковал с дедом Карасем, тот сбегал к кузнецу и взял у него на время борону, принесенную в починку кем-то из окрестных мужиков. Старый лапоть и веревочку дал тот же Карась – за медяк. Хозяйка, оторвавшись от вечерних хлопот, одолжила старый хомут и дала обещанный туесок.

А тем временем, по густым сумеркам уже, собрались к Незване трактирные завсегдатаи.

Нет, это не были жалкие пропойцы, спустившие на зелено вино всё свое добро и теперь пропивающие всякую мелочь, что доведется стянуть у соседей. Таких Незвана не привечала, от них доходу мало, а неприятностей много. Такие шли в ночлежный дом у торговой площади или в дешевые кабаки. Вот там за худые сапоги, тут же снятые с ног, или за краденую с шеста для просушки тряпку хозяева наливали глиняную чарку мутной жидкости, которую сами гнали невесть из чего.

Нет, трактир Незваны считался заведением солидным и приличным. (Замужние соседки говорили иначе, ну да бес с ними, мало ли чего от ревности наплетут.) Именно из-за солидности и приличия сюда днем за выпивкой не ходили. Порядочным жителям Звенца днем других дел хватало. А к вечеру, перед сном, собирались звенчане у Не-званы, пили мед, вино или пиво (как кошелек позволял: в долг Незвана не поила даже давних знакомцев), толковали о городских новостях, посмеивались друг над другом – но чинно и спокойно. А уже по глухой тьме расходились по домам с факелами в руках.

Но сегодняшний вечер мог пройти и не так спокойно.

Незвана ходила вокруг стола, шутила с гостями, подливала вино – а украдкой покусывала губы от досады.

Потому что сошлись сегодня в ее трактире два парня – Томила и Соколик.

Обычно они старались не встречаться. Если один сидит у Незваны – другой идет еще куда-нибудь. Скажем, в трактир к Крому Горбатому. Парни и сами понимали, что были они – как кремень да огниво. Как сойдутся, так искра меж ними проскочит. И дело кончалось обычно дракой. Так лучше держаться друг от друга подальше.

И так благоразумно они себя вели, пока не прошла меж ними кузнецова дочь Рассвета, пока не глянула голубыми очами на одного и на другого. Всё, пропали Томила и Соколик, ничего не видят, кроме ее пшеничной косы. Ради красотки Рассветы, за одно ее доброе словцо готовы друг другу кости переломать.

Незване-то что? Пусть ломают, лишь бы не у нее в доме.

Пока-то всё мирно. Все скоморохов слушают. Двое пришли: Горыня и Нерад. Размалеванные, в нелепых цветных шапках – всё как положено. Сказали, что дед Деян устал, пораньше спать лег.

Горыня уже спел веселую песенку про то, как три вора друг у друга добычу воровали. А теперь Нерад бойко рассказывает сказку про то, как лиса, волк и медведь вместе на охоте добыли дикую свинью и принялись мясо делить.

– Решили они годами считаться: мол, самый большой кусок достанется самому старшему… – Не-рад изменил голос, сделал его женским, лукавым: – Лиса запела: «Когда Адама с Евой выгнали из рая, уже в ту пору я была совсем седая!» Тогда и волк запел: «Еще и не был создан свет, а я уже тогда был сед…»

Горыня на гудке подыграл тягучей волчьей песне.

А Нерад закончил:

– А медведь встал да как рявкнет: «А у меня ни сединки, а вам не будет свининки!» Сгреб свинью да унес…

Гости слушали, посмеивались, подталкивали друг друга в бока.

Незвана тоже посмеялась, а про себя вздохнула. Всё бы хорошо, но вот Томила с Соколиком…

Вон, сидят, вино тянут… поглядывают друг на друга, словно волки лютые…

Как бы их повежливее из трактира выставить?

* * *

В полночь Яр стоял над речным обрывом, глядя на скользящую по небу луну.

Старое пожарище почему-то не заросло травой. (Не из-за того ли, что живет тут домовой?) От жилища вдовы осталась только печная труба.

Страшно Яру не было, хоть и был рядом старый погост, о котором по Звенцу ходили нехорошие слухи. На сердце скребло из-за другого: а вдруг все, что он затеял, просто дурость? Мало ли чего мог выдумать незнакомый Голованыч! Если Яр просидит над рекой до утра и вернется на постоялый двор дурак дураком, он себе потом этого век не забудет и не простит.

Но решился – делай!

Скрипнув зубами, Яр взгромоздил на шею хомут, а на спину – борону зубьями вверх. Сел на землю и начал вслушиваться в тихие ночные звуки: треск кузнечиков, шелест в кустах, сонный плеск рыбы в реке…

* * *

А в трактире у Незваны тем временем назревала драка.

Как-то само собой и место для нее расчистилось: завсегдатаи со своими кружками незаметно, словно случайно, перебрались на одну сторону длинного стола, туда же пересели и догадливые скоморохи. А по другую сторону остались лишь двое парней, молодых, безбородых еще, но плечистых, крепких. Оба то краснели, то бледнели, старались друг на друга не глядеть.

В любой миг могла вспыхнуть драка. Как говорится, дурень – не кочет, а подраться хочет…

Оно бы и ничего – любая трактирщица столько потасовок видала, что у ежа столько иголок не наберется. Но трактирные схватки – так, потеха. Нос расквасят или ребро сломают… невелика беда. А эти паршивцы, которым задурила голову смазливая Рассвета, готовы друг другу всерьез шеи посворачивать.

Ну и ладно, их дело дурное! Пускай сворачивают. Но почему в трактире у Незваны? Нужны ей потом хлопоты со стражей, а?

И хорошо еще, если десятника Чурилу пришлют разбираться, он умный и не вредный. А то есть другой… вроде Бажаном звать, но имя никто не поминает, все зовут по кличке – Хорь Несытый… этот всю душу вынет. Так дело повернет, что Незвана виноватой окажется, храни ее чуры-предки. Придется сунуть псу кусок, чтоб не лаял. Да не медью сунуть, а серебром. На то ему, Несытому, руки и привешены, чтоб брать.

Незвана судорожно вздохнула, предчувствуя будущие расходы. В юности была она беспечной, швыряла деньги направо и налево. Может, потому, зажив своим домом, стала скуповата и прижимиста, вела счет каждому медяку.

А скоморох Нерад, видно, что-то почуял, догадался – или уже слыхал про эту парочку задир. И старался, шебутная душа, подначивал соперников:

– Эх, ноне девки пошли разборчивые! Подавай им такого жениха, чтоб шла про него окрест слава: мол, смел да силен, никому не кланяется, обидчикам спуску не дает, а уж коль вдарит, так медведя свалит!

Незвана еле сдержалась, не шарахнула Нерада по дурной башке ковшом с вином. Скучно ему! На драку поглядеть хочется! То он развлекал народ, а теперь ему самому развлечься захотелось!

И ведь его поганое подзуживание прямо в цель угодило.

– А иная рожа так кулака и просит… – негромко, тяжело уронил Томила, не глядя на Соколика.

– Вольно собаке на свой хвост брехать, – тут же отозвался Соколик – тоже в сторону.

Незвана поняла, что медлить нельзя.

– Девки любят смелых, – весело, звонко подтвердила она. – А только для драки много ли смелости нужно? И мальцы-огольцы дерутся, в грязи валяются… А вот была я в одном селе – так там парень всерьез своей девке доказал, что не трус! Девка после к нему льнула, как шелковая ленточка!

Соперники отлепили взгляды от столешницы и заинтересованно обернулись к хозяйке.

– Село большое было, а за околицей, в лесу – погост, – продолжила трактирщица в полной тишине. – Старый, давно там не хоронили. Вот вроде нашего, что на берегу. И ходили про то место слухи разные – вроде как про здешний погост ходят, сами знаете… Туда люди днем боялись лишний раз пойти. А тот смельчак ночью пошел. Не струсил.

Парни-соперники замерли. Затем Томила, опершись обеими руками о столешницу, начал медленно подниматься со скамьи.

Но Соколик успел первым.

– А и пойду! – крикнул он на весь трактир. – Прямо сейчас и пойду! Я любого беса в узел завяжу – одни лапы наружу торчать будут!

Скоморох Нерад недовольно покрутил головой: пропадала потеха.

– А чем докажешь, что на кладбище побывал, а не под забором отсиделся? – спросил он придирчиво.

Соколик растерялся. Томила хмыкнул вредным голосом.

Но тут вмешался старик-швец, до сих пор тихо сидевший в уголке с кружкой пива:

– На дальнем краю погоста есть могила купца Лобана Третьяковича. Шесть лет как помер, а Лобаниха, вдова его, по сию пору могилку обихаживает.

Она ту могилку поверху речными раковинами выложила. Тебе, Соколик, среди ночи негде раковину взять, кроме как с той могилки, не в речку же полезешь! А луна ноне светлая, найдешь могилу. Вот и принеси одну раковинку.

– С кладбища ничего уносить нельзя! – вскинулась Незвана. – Покойник за своим добром придет!

– Не успеет, – возразил старик. – Соколик ранним утречком раковину на место вернет да перед покойным Лобаном повинится… Что, парень, так – гоже?

Соколик не ответил. Он молча, с поднятой головой, пошел к двери. На лице его было написано, что любая нечисть и нежить должна бежать от него на все четыре стороны.

Когда за Соколиком хлопнула дверь, Незвана выждала немного, чтоб гости вернулись к своей беседе, и, склонившись над плечом поникшего Томилы, шепнула заговорщически:

– Эх, жаль, что я не парень! Вот сейчас бы Соколика догнать в темноте и так пугнуть, чтоб порты потерял!

Томила вскинулся, бросил на трактирщицу быстрый благодарный взгляд и так ринулся к двери, что едва скамью не опрокинул.

* * *

Сон не взял Яра: бывалому наемнику не впервой было стоять в ночном карауле. И не упустил он миг, когда из темноты донеслись тихие всхлипы и неясное бормотанье.

Встрепенулся Яр, вскинулся. Разобрать смог лишь «тоска» да «одиноко»…

И увидел он в лунном свете маленького старичка, заросшего длинными волосами. На мгновение разглядел – и исчезло видение.

– Дедушка домовой! – окликнул Яр.

Всхлипывания смолкли.

– Дедушка домовой, – поспешно зачастил Яр, – вот тебе сани, поезжай с нами на новое место, на иное счастье…

Ответом была тишина.

– Дедушка домовой, в деревне дом без тебя горюет, словно сирота! Хороший, крепкий дом, а некому его обиходить, некому за ним приглядеть. А уж я тебя не обижу, не забуду молочка поставить, для того нарочно козу куплю. Кота заведу, чтоб тебе скучно не было! Поезжай со мной! Сейчас я тебя в туесок посажу, туесок тот к седлу приторочу – и поедем мы в Березовку. Со всем уважением!

Золы на бывшем пепелище не было, давно разнес золу ветер, но Яр взял щепоть земли возле разрушенной печки, насыпал в лапоть, сунул туда же небольшой камешек…

И тут закружил его голову морок, ласковый и радостный. Показалось, что сидит он на лавке в своем доме в Березовке, распаренный после бани, пьет отвар смородинового листа с медом. В доме тепло да уютно, на сундуке мурлычет серый кот, под окном во дворе лениво побрехивает на кого-то собака.

Тут же видение исчезло, но Яр без тени сомнения понял: всё у него получилось! Поедет с ним домовой!

Теперь снять хомут и проклятое железо да спешить на постоялый двор, волоча за собой на веревке лапоть…

Ох, а если этим он всё дело испортит? Если чары разрушит? Нет уж, так и пойдет – с хомутом да с бороной! Невелика тяжесть, не такое таскать доводилось! Вот только хомут окаянный шею успел натереть… как только его лошади терпят? Пожалуй, надо сократить путь, пойти напрямик через неогороженный погост.

Покойников Яр не боялся.

* * *

Соколик тоже не был трусом. Не дрожал он на кладбище, не трясся, не прикидывал, в какую сторону удрать. Если и холодело в груди, словно парень проглотил ледышку, так это лишь оттого, что в голову настырно лезли жуткие байки про старый погост.

И все же Соколик упорно брел к могиле Лобана Третьяковича.

До тех пор шел, пока луна не высветила среди могил, прямо перед парнем, черную фигуру.

Выходец из домовины медленно шагал, ссутулившись и опустив руки. Спина его была покрыта страшными шипами. Шею что-то тянуло вниз… какой-то груз…

Соколик молча растянулся на земле, пропуская чудовище мимо себя. Тот протопал дальше… не заметил, хвала Пресветлой, не заметил!

Но едва парень успел обрадоваться, как с ужасом увидел: за мертвой тварью тянется не то веревка, не то…

Хвост! Да хвост же!..

Так это чёрт? Значит, вот это, похожее на хомут, – опущенные вниз длинные рога?!

Все молитвы, знакомые с детства, сбились в памяти в ком. И этот ком застрял у парня в горле.

Соколик, словно в кошмарном сне, бесшумно поднялся на ноги и, не сводя глаз с удаляющейся фигуры, поспешно принялся отступать задом наперед. Он не мог заставить себя обернуться, не мог приказать себе стоять на месте. Он пятился, пока не налетел на что-то живое.

Вот тут-то Соколик и заорал…

* * *

Томила тоже увидел чудище с зубами на спине. Он окаменел и не шевелился до тех пор, пока из мрака на него не налетело что-то без лица. Вместо лица были длинные темные волосы, словно тварь затылком вперед напала на беднягу Томилу. И тут же раздался жуткий вопль, раздирающий душу. Этот вопль вдребезги разбил храбрость Томилы. Парень тоже взвыл и кинулся прочь, не разбирая дороги.

Вылетел на берег. Покатился под откос, в холодную воду. Вынырнул, забился под корни старой ивы. Трясясь, бормотал вслух начало какого-то заговора. Дальше первых слов заговор не читался. А наверху, в ветвях, возилось что-то крупное, явно готовилось напасть – и только отрывок заговора, без конца повторяемый Томилой, удерживал нечисть…

Парень не подозревал, что Соколик тоже выбежал на берег, в ужасе вскарабкался на иву – а слезть боялся, потому что внизу, под корнями, что-то ворочалось и неразборчиво бормотало…

* * *

Яр слышал за спиной вопли, топот, возню под берегом и треск ветвей. Но не оглянулся: знал, что опасно глядеть на забавы нечисти. Даже шагу не прибавил: боялся, что лапоть опрокинется.

На улице ему никто не встретился (особая удача, что не нарвался на стражу – вот бы пришлось объясняться!). Незвана, как и обещала, оставила калитку незапертой. Яр оставил хомут и борону у сарая, положил драгоценный лапоть в туесок и на рассвете, едва выглянуло солнце, отправился в недальний путь – в Березовку. Он спешил: ему надо было успеть вернуться к хозяину-купцу, пока ярмарка не кончилась. На душе было легко: он чувствовал, что задуманное ему удастся.

* * *

Томила барахтался в воде, пока небо не посветлело перед рассветом. Тогда он набрался храбрости, выполз на берег и напролом двинулся сквозь прибрежные кусты.

А Соколик с ужасом прислушивался к хрусту ветвей – но понемногу понял, что хруст-то удаляется! Поняло чудище, что не сожрать ему храброго парня! Пожалуй, можно и спуститься… ну, выждать малость, до первых рассветных лучей, а потом уже спуститься!

* * *

И не знали пока оба парня, что утром их рассказ об ужасах старого погоста будет встречен насмешками приятелей. Оскорбленные Томила и Соколик будут доказывать свою правоту кулаками – вдвоем против целой ватаги. И драка эта положит начало их крепкой дружбе. Тем более что кузнецова дочь Рассвета, их зазноба, вскоре выскочит замуж за толстого соседа-лавочника.

* * *

А Незвана услышит разговоры о ночном переполохе на следующий день, на ярмарке, куда пойдет вместе с Дарёной, оставив дом на Карася с Караси-хой. И когда лавочник, только что продавший для девочки (в приданое!) нарядные яшмовые бусы, расскажет – со слов людей, живущих неподалеку от Гремячей – о том, что на старом погосте бушевала нечисть, умница Дарёнка скажет звонко, на весь торговый ряд:

– Ой, тетя Незвана, это ж, наверно, на подворье старой Курлычихи бесы шли…

Незвана тут же подхватит:

– Ох, дитятко, и мне слыхать доводилось, что в «Курятнике» неладные дела творятся, храни нас чуры-предки! Неужто и впрямь Курлычиха нечисть приваживает, чтоб ей удача во двор валила?

Люди вокруг начнут взволнованно переговариваться, а Незвана на радостях купит девочке еще и платок, расшитый красными маками…

2. Баюн

В етер и дождь, словно сговорившись, пытались разделаться с вывеской постоялого двора «Мирный очаг». Ветер старался сорвать деревянную доску, струи дождя хлестали по нарисованному огню и котелку над ним.

По закрытым ставням тоже били струи, словно хотели ворваться в дом и загасить в печи настоящее, не нарисованное пламя. Но надежны были ставни, не впускали непогоду, берегли покой двоих человек.

Да-да, на всём постоялом дворе были лишь двое.

Дороги размыло, никто в эту пору не пускался в путь, никто не стучался в ворота. И даже соседи, привыкшие по вечерам, после трудового дня, пропустить чарочку-другую в «Мирном очаге», сегодня сидели по домам.

Незвана не огорчалась. Вот ударят морозы, встанет санный путь, пойдут по тракту купеческие обозы. На зимней ярмарке Незвана свое возьмет. Хорошие ярмарки в Звенце, людные.

А пока гостей нет, можно неспешно заниматься рукодельем. Вот сейчас горел возле лавки светец с лучиной, и при свете той лучины на лавке сидели с прялками Незвана и Дарёна. Обе пряли и болтали.

– Ты, девонька, не жалеешь, что в Звенце осела? Я заметила, ты расспрашиваешь заезжих купцов про того торговца с ожогом на щеке. Ищешь, стало быть… Не раскаялась, что перестала по белу свету бродить?

– Ко мне весь белый свет сам теперь приходит. Я же не на дальней пасеке живу, не в охотничьем домике лесном! На постоялый дом слухи сами сбегаются, знай слушай. И город хороший, ярмарочный. А жить тут спокойнее, чем по дорогам скитаться. Помнишь, прошлым летом мы на варварцев наткнулись? Страх какой!

– Лишь бы они к нам сюда не пожаловали, храни нас чуры-предки, – задумчиво откликнулась Незвана.

– А могут?! – охнула девочка, подняла к собеседнице встревоженное лицо.

Незвана чуть помолчала: сначала хотела успокоить девочку, но потом решила не лгать ей.

– Вообще-то могут, – проговорила она неохотно. – Десятник Чурила сказывал: осенью кто-то пытался поджечь амбар, в котором хранились припасы на случай осады. Татя спугнули, огонь вовремя потушили. Но ведь была же тварь!.. А сегодня утром, как раз перед бурей, я на рынок бегала.

Видела Анфимью, ключницу из воеводского дома.

Так она говорит: у воеводы в тереме всё вверх дном пошло. Воевода Буйтур Мечеславич грозит слугам страшными карами. Второй раз у себя чуть ли не в постели находит подметные грамотки.

– От варварцев?!

– От них, девочка, от кого же еще! Не от нашего же кота!

Из темноты сверкнули зеленые глаза и раздалось протестующее:

– Мя-ау!

Дарёна невольно фыркнула, но тут же вновь посерьезнела, потому что Незвана продолжала:

– Анфимья говорила: в первом письме воеводе большие деньги сулили, а во втором его семье грозят, если воевода на вражью сторону не переметнется. Первое письмо воевода в княжий терем отнес.

Надо думать, и второе отнесет… Ты, девонька, не бойся. В Звенце стены крепкие, дружина сильная, воевода храбрый и непродажный, припасы для осады приготовлены. Варварцы пока просто пробуют город на зубок – да сами понимают, что клыки обломают!

Тут Незвана заметила, что девочка, увлеченная разговором, перестала прясть. И сказала назидательно:

– Ты, Дарёна, про веретено не забывай, ты старайся. Чай, не на чужого дядю работаешь, а себе приданое собираешь. Вот придешь ты к мужу в дом, скажет тебе свекровь: «Ну, красавица, показывай, что с собой принесла». Ты сундук-то и откроешь. Вся семья ахнет, а ты этак скромно: «Уж что сама напряла, наткала да нашила… Чем богаты, тем и рады…» А у непряхи – ни юбки, ни рубахи!

– Я, тетенька Незвана, ткать еще не умею, – откликнулась Дарёна.

– Так и замуж еще не завтра. Не нашли мы еще тебе ясна сокола. Успеешь, всему научишься. Как ручки скроят, так спинка сносит.

– Ну да, – огорченно шмыгнула носом девочка, – соберешь тут приданое… Вчера вон тоже пряла, а утром гляжу – пряжа порвана да спутана.

– Что ж ты мне не сказала?

– С утра забегалась, сейчас говорю… Небось Смутьянка ночью озоровал.

– Мя-ау! – гневно возразил кот.

– Смутьян? – медленно проговорила хозяйка. – Нет, я его на прошлую ночь в сарае заперла, чтоб мышам острастку дал… Похоже, девонька, что завелась у нас в доме кикимора, храни нас чуры-предки. Эх, наше счастье – что решето дырявое! Прибудет теперь хлопот…

– Ох ты! – испугалась Дарёна. – Из болота притащилась? Я слышала, люди говорят: кикимора болотная…

– Мало ли что люди болтают! – хмыкнула Не-звана. – Рот – не огород, не запрешь ворот́. В болоте – болотницы. С чего бы они к себе домашнюю тварюшку пустили?

– А какова она собой, тетенька Незвана? Вдруг увижу… – Дарёна сердито сжала кулачок.

– Ты пряди-пряди, работу не бросай, разговор рукоделью не помеха… Лучше бы тебе ее не видеть: примета дурная. А кто видел, те по-разному говорят. Кто рассказывает про старушку, скрюченную и тощую, кто – про девчонку с длинным носом и растрепанными волосами. Говорят, руки у нее длинные, а ноги короткие. Прясть любит, это да, порой и другую домашнюю работу делает, да только редко из этого выходит прок. Чаще хозяйкам приходится всё за нею переделывать.

– А как ее из дому выгнать?

– Есть способы. Да только опасно это. Если с первого разу выгнать не получится, кикимора обозлится. Начнет вещи швырять да ломать, людей по ночам душить, у домашней птицы перья повыдергает…

– Ух, злыдня! А откуда такие берутся?

– Говорят, если мать дочку в лес занесет, чтобы от нее избавиться, то девочка после смерти кикиморой станет. А еще говорят: то дочери огненного змея. Летает тот змей к одиноким бабам. Нырнет в трубу, из печи выскользнет, добрым молодцем обернется. Начнет бабенку ласковыми словами улещать. Которая дура ему поверит, та долго не проживет.

Дарёна опасливо покосилась на печь, в которой догорали угли:

– Ой, тетя Незвана, а к нам не залетит?

– Пусть только попробует! Кочергой промеж ушей приласкаю!.. А ежели какая баба от змея дитё родит, то мальчик быстро умрет, а девочка кикиморой станет.

Дарёна призадумалась, ловкими пальчиками вращая веретено.

– Тетя Незвана, – заговорила она наконец, – а жалко кикимору! Одинокая ведь… Тетя, а нечисть – она ведь разная бывает. Да?

– Разная, – подтвердила Незвана. – И с нею тоже надо – по-разному… Вот расскажу я тебе сказку…

Дарёна разом повеселела. Сказки она любила.

О ЧЕМ ПОВЕДАЛА НЕЗВАНА

Жила-была в одном селе старуха по имени Чернава. Много знала Чернава такого, что прочим и не снилось, а за то люди ее не любили и сторонились, ведьмой звали.

Как-то постучалась к ней девчонка, бродяжка и нищенка. Как ее звали-то?.. Вроде Ивой. Попросилась эта Ива к Чернаве в работницы.

Чернава ответила:

– Работница мне ни к чему, а вот ученицу бы я взяла. Глаза у тебя смышленые, язык бойкий. Могу травницу из тебя сделать, могу еще кой о чем рассказать… Вот только жизнь в моем доме нелегкая, а порой и опасная.

Ива ей в ответ:

– А то сейчас у меня жизнь легкая да сытная?

И зажили они вдвоем. Ива по хозяйству хлопочет, Чернава ей про травы рассказывает, и не только про травы.

Но однажды заприметила Ива: как-то странно хозяйка на нее нынче смотрит. И хмуро, и горько, и жадно – будто хочет наглядеться напоследок.

– Чего таращишься, как сова из дупла? – спросила Ива. – Или я чего-то натворила, да сама и не заметила?

– Не больше натворила, чем каждый день, – угрюмо откликнулась старуха. – Бестолковая ты у меня.

– От умного научишься, от глупого разучишься, – огрызнулась нахальная девчонка, предусмотрительно держась поодаль – чтоб хозяйка не дотянулась до ее косы.

К слову сказать, и дерзкая Ива, и скорая на руку Чернава – обе искренне считали, что живут душа в душу.

Но сейчас старуха не сунулась дать девчонке подзатыльника. Сказала тихо:

– Да, немногому ты от меня научилась. А теперь – успеешь ли?

– Выгнать меня задумала? – вскинулась Ива.

– Зря ты и пришла ко мне, – выдохнула Чернава с болью.

Ива сразу сбросила свою ершистость. Подошла к старухе, тронула за плечо:

– Что стряслось-то?

Чернава тряхнула головой и сказала с привычной твердостью:

– Девчонки, что у ведуний в ученицах живут, должны раз в году проходить испытание. Первое – самое опасное. Справится – будет дальше учиться. Не справится – погибнет. Сегодня я сон видела. Этой ночью тебе пора…

– Во как! И что ты для меня придумала, хозяйка?

– Что во сне видела, то и будешь делать. Не забыла, какая нынче ночь?

– Вестимо, не забыла! Купальская! От костров светлая!

Еще бы не помнить! С утра девочка мечтала о том, как хозяйка уснет – а она, Ивушка, побежит на берег реки. Туда, где парни и девки до рассвета водят хороводы, прыгают через костры, гадают на венках. Этой ночью Ива хотела тоже сплести венок – чай, не маленькая уже! Что-то случится с ее веночком? Поплывет по течению или ко дну пойдет?..

– Помнишь тропку, что ведет мимо «дома за околицей»? – перебила Чернава девичьи мечтания. – Ту, что в лопухах да крапиве почти утонула?

– Помню.

– Там еще старый дуб, молнией разбитый…

– Да помню!

– Я днем туда ходила. На нижнюю ветку повязала свою шаль – ту, что лавочник подарил, когда я у его жены роды принимала. Синюю, с цветами. Сходишь к дубу, принесешь шаль – твоя будет.

– Ух ты! – возликовала девчонка. – Взаправду? Так я сейчас сбегаю, не то какой бродяга наткнется и унесет…

– Стой! Дождись темноты! Сбегает она… шустрая какая! Ночь-то сегодня страшная.

– Страшного-то что? Три села у реки сойдутся, весело будет…

– Всё бы тебе веселиться… В эту ночь размываются границы меж Явью и Навью, Жизнью и Смертью. К людям выходят те, о ком в сказках сказывается. Лесные мавки в чужих обличьях у костров пляшут. Иной простофиля и не поймет: отчего у скромницы-соседки глаза блестят, как у проказливой козы?.. Впрочем, нам о тебе подумать надобно. В опасное место я тебя посылаю.

– Не горюй, Чернавушка-хозяюшка! За синей шалью с цветами я – хоть в огонь!

– Смелая-то смелая, а вот как у тебя с умом? Если русалок повстречаешь – что сделаешь?

– Я в дорогу полыни нарву. Они меня спросят: «Полынь или петрушка?» Я крикну: «Полынь!» А они: «Сама ты сгинь!» И разбегутся.

– Ладно, а если болотницы звать в гости будут?

– Мимо пройду. Да еще и подразню, что ноги у них гусиные.

– Лучше не дразни, а то еще погонятся…

– О-ой! Из болота?

– Из болота. Ты, паршивка, и гнилой чурбан доведешь до того, что он за тобой в погоню покатится… А если, храни тебя древние силы, встретишь кота Баюна?

– Скажу: «Прощай, синяя шаль, не увидимся мы с тобой, меня сейчас есть будут…»

– Не кривляйся, чай, не скоморох! От Баюна мало кто живым уходил, но я встречала двоих. Один говорит, что кота можно переорать. Кот начнет песню мурлыкать, тебя убаюкивать, а ты плясовые припевки заводи, да погромче, да голосом противным… впрочем, он у тебя всегда противный. А второй бывалый человек сказал, что залаял на Баюна – и тот удрал.

– А не врут твои бывалые люди?

– Пожалуй, что и врут… Ладно, ступай, стемнело уже. А я квашню поставлю. Завтра заведем с тобою пироги. С капустою, как ты любишь…

Не впервые Ива была в ночном лесу. Но впервые ей было так страшно.

Позади остался веселый берег, полный хохота, криков, искр, взмывающих над кострами. Ива проскользнула сквозь веселую толпу, словно лунный луч. Никто ее не заметил, не окликнул.

Новым и жутким был знакомый лес. Не черным, нет. Полная луна склонилась низко-низко, белесым шатром укрыла лес, высветила каждую ветку. Но это не помогало девочке идти быстрее. Иве казалось, что луна – огромный паук, свет – паутина, а сама она – несчастная муха, угодившая в эту паутину.

Песни и смех слышались за деревьями, совсем близко. Вроде бы сверни с полузаросшей тропки – выйдешь к веселым людям, к безопасности. Но Ива помнила, что идет к развалинам, которые в деревне с опаской называли «дом за околицей» – чтоб не поминать вслух его покойного хозяина.

Жил когда-то здесь, над рекой, колдун, бегали к нему тайком люди за недобрыми делами: кому от нежеланного ребенка избавиться, кому соседа со свету сжить, кому на красавицу напустить злую, неотвязную любовь.

Любил колдун злые шутки. Едет, скажем, свадьба на санях – жених с невестой, родня, гости… А колдун к дороге выйдет, рукой махнет – и встанут сани! Кони бесятся, пляшут, а вперед не идут, пока родители жениха не умилостивят колдуна подарком. Тогда только он свадьбу дальше пропустит…

Давно это было. Задолго до того, как в этой деревне поселилась Чернава.

Помирал колдун тяжело. Кричал, звал сельчан на помощь, просил хоть воды подать. Но те, кто издали слышали эти крики, и близко подойти не посмели. Знали: хочет старый злыдень передать кому-нибудь свою черную силу.

Так и остался колдун лежать в доме, никто его не хоронил. Хотели сельчане спалить избу вместе с мертвым хозяином, но и на это у них смелости не хватило.

А теперь здесь место нехорошее. Говорят, то водяной выплывает в лунную ночь верхом на громадном соме, то русалки пляшут, то бродит седой волкодлак с горящими глазами.

Днем-то Ива бегала сюда по малину с другими девчонками, хоть взрослые им и запрещали. Нигде нет такой крупной малины, как здесь! И так славно было визжать, друг дружку пугать! Но то днем…

А вот и развалины. Крыша внутрь провалилась, ставни наземь упали, мертвый дом глядит черными дырами на девочку. Дверь распахнута, висит на одной петле. А на крыльце…

Ива задохнулась от ужаса. На крыльце стоял старик в длинной белой рубахе. Седые волосы рассыпались по плечам, тощие руки лежали на дверном косяке.

Нет. Показалось. Никого нет. Это лунный свет полосой струится сквозь пролом в дощатом навесе над крыльцом.

Моргнула – снова старика увидела.

Глянул старик мимо девочки и сказал негромко, мягко:

– Добрый человек, ты мимо не проходи. Я за жизнь кое-что скопил, тебе сгодится. Поставишь свечу за мою грешную душу, а остальное себе оставишь.

До этого мгновения Иве казалось, что у нее разорвется сердце. Но едва старик заговорил, страх словно отодвинулся, перестал путать мысли.

«Угу, вот сейчас побегу! – зло подумала девочка. – Заманит в дом, а потом…»

Что «потом» – Иве и думать не хотелось.

«Он меня не видит, только чует. Как бы мимо незаметно пройти?»

Бежать домой Ива не собиралась. И вовсе не потому, что на ветке расколотого дуба ее ждала самая красивая вещь, какую ей довелось увидеть за свою жизнь: синяя шаль с алыми цветами и серебряными кистями. Нет, девочка поняла: то, что с нею сейчас происходит – настоящее испытание. Или умри, или сделай.

– Молчишь, добрый человек? – донеслось с крыльца. – Или не нужно тебе золото, червонное, звонкое? Достанется оно тому, кто смелее тебя?

«Другим дурам обещай золото, дедушка, а наши дуры ученые!» – подумала Ива и осторожно сделала несколько шагов мимо крыльца.

Девочка ожидала, что старик спрыгнет наземь и погонится за нею. Но он лишь вертел головою, как сыч, и не видел, не видел, не видел ее!

Тихо пошла Ива по еле заметной тропке. Теперь шуршание подола по высокой траве могло бы ее выдать, но каким-то новым, неведомым чувством девочка поняла: здесь мертвец ее уже не достанет.

А вслед неслось негромкое:

– Измельчал народишко, смельчаки повывелись… Эка беда! И котик мой куда-то делся… Котик, где ты? Беги сюда! Кис-кис-кис…

От этого слабого, удаляющегося «кис-кис-кис» мороз пробежал меж лопаток девочки. Она прибавила шагу – и вскоре вышла на небольшую полянку, посреди которой вскидывал к небу сухие ветви старый дуб, расколотый молнией.

Девочка не обрадовалась, увидев на нижней ветке печально обвисшую шаль. Сейчас для нее это была просто тряпка. Но эту тряпку необходимо было принести домой.

Развязав шаль, Ива накинула ее на плечи, чтобы руки остались свободными.

Шагнула к тропинке, по которой только что пришла на поляну… и остановилась.

Под лопухом сидел тощий котенок, серый, полосатый. И глядел на Иву огромными зелеными глазами.

«Кис-кис-кис», – вспомнился Иве невесомый голос мертвеца.

А котенок поднялся на четыре лапки. Зевнул, показав розовый рот и белые зубы. И на глазах начал расти.

Девочка и охнуть не успела, как перед нею уже стоял огромный, крупнее рыси, зверь. Сейчас он не выглядел тощим: под шкурой бугрились мышцы, шерсть серебрилась в лунном свете.

«Баюн! – в отчаянии поняла девочка. – Сожрет!»

Бежать бы прочь со всех ног… да кот уже запел.

Что это было? Мурлыканье? Человечий голос? Неразборчивая песенка лишала силы, звала прилечь прямо здесь, на траве, и уснуть, уснуть…

В памяти зазвучал безнадежный голос Чернавы:

«Делай что-нибудь! Кричи, ругайся, пой! Хотя бы лай на него!»

Девочка молча глядела на зверя. Он стал еще больше, теперь глядел на нее сверху вниз своими немыслимыми полуночными глазищами.

Так грозен, так опасен… но как же красив! Хоть перед смертью на такую красу наглядеться!

Ива сама не поняла, как это случилось: она подалась вперед, вскинула руки к груди и заговорила истово, от всей души:

– Это кто ж у нас такой красавец несказанный? Да это же Баюн Котофеевич! У кого очи звездные, с искрами? У Баюна Котофеевича! У кого бархатные ушки с кисточками? У Баюна Котофеевича!

Девочка не кричала, но ее жаркий голос перекрыл низкое мурлыканье кота.

Баюн подался вперед, приподнял лапу. Девочка не дрогнула. Продолжала всё нежнее, всё сердечнее:

– У кого шуба барская-боярская, всему свету на зависть? У Баюна Котофеевича! У кого усы для красы, пышные да длинные? У Баюна Котофеевича! У кого хвост серый да кольчатый, мягче куницы да соболя? У Баюна Котофеевича!

Кот растерянно попятился. А девочка, обмирая от погибельного восторга, подняла руку и погладила чудовище по белой грудке.

Кот сипло мявкнул, на глазах стал мельче, отступил в высокие лопухи и растворился в лунных тенях.

«Куда же ты?..» – чуть не крикнула ему вслед Ива. Ойкнула – и опомнилась.

«Ну и дура я! Как он мне руку-то не отхватил?! Небось побрезговал есть сумасшедшую…»

Но тут вспомнила девочка, как хозяйская кошка Царапка играла с пойманным мышонком. Выпустит, даст добежать почти до норки – а потом ловит одним прыжком.

А ведь Баюн, похоже, с нею так забавляется…

Надо уходить или прятаться.

Уходить – догонит. Прятаться – так он тут каждый камешек знает лучше Ивы…

Девочка огляделась – и обомлела.

Не было тут раньше этого горбатого мостика! Не журчала под ним речушка, резко пахнув́ шая тиной!

Куда угодила Ива? А главное – как ей отсюда выбраться?

Может, дождаться рассвета, а потом влезть на дерево и осмотреться, раз знакомые места так странно изменились?

Ива вспомнила слова Чернавы о том, что сегодня размыты границы меж Явью и Навью, и зябко поежилась.

И тут девочка увидела, что к мостику, прихрамывая, идет старуха в грязной серой юбке и рваной рубахе.

Не по лицу – по юбке и походке узнала Ива старую нищенку, что ходила из деревни в деревню. Никто не помнил ее имени, все звали Лоскутихой. А серую юбку ей когда-то отдала Чернава.

Вот это удача! Кому знать в здешних краях каждую кочку, как не старой бродяжке! Она и выведет Иву к людям!

– Бабушка Лоскутиха! – закричала девочка. – Погоди, я с тобой!

Старуха остановилась у самого мостика.

Ива подбежала ближе. Да, она не ошиблась, это Лоскутиха!

Девочка протянула старухе руку…

И тут сбоку вылетело что-то большое, тяжелое, сбило девочку с ног. Острые когти впились в грудь и плечи.

Не шевелясь, лежала Ива лицом вверх, а Баюн, навалившись, держал ее, словно мышонка.

Над Ивой склонились две женщины… да-да, две, как же она сразу не заметила вторую!

У старой Лоскутихи лицо было усталым, равнодушным. Вторая, что глядела из-за плеча нищенки, была сумрачна и прекрасна. Молода ли, стара ли – Ива не заметила. Взор незнакомки, словно меч, вонзился в распахнутые глаза девочки. Ива вскрикнула и потеряла сознание…

Очнулась она на рассвете, под разбитым дубом. Ни речки, ни мостика рядом не было. Ива с трудом поднялась, кутаясь в обрывки синей шали. Плечи ее были в глубоких кровавых царапинах.

* * *

– Когда девочка вернулась домой, – закончила сказку Незвана, – Чернава рассказала, что этой ночью веселящиеся парни и девки наткнулись на тело нищенки Лоскутихи – видать, от старости умерла.

А Ива поведала хозяйке, как Морана-Смерть уводила Лоскутиху в Навь, за реку Смородину, из-за которой пути нет. И о том, как кот Баюн ее, Иву, от смерти спас, удержал. А Чернава велела о том людям не болтать… Так что нечисть, девонька, бывает разная. И надобно с нею – по-разному.

Некоторое время обе пряхи молчали. Только в полумраке вертелись в пальцах веретена.

– А потом Ива сама стала ведуньей? – спросила Дарёна.

– Нет, – ухмыльнулась Незвана. – Немного подросла, влюбилась в заезжего молодца да сбежала с ним из дому. Ничему толком не научилась. Так, нахваталась по верхам́.

Дарёна от волнения даже с лавки вскочила:

– Ой, дура! Из-за какого-то молодца… А ведь могла бы от Чернавы узнать такое… такое…

Незвана перебила ее жестко:

– Очень помогли Чернаве ее знания, когда толпа деревенских мужиков ночью пришла с факелами, подперла кольями дверь да дом подожгла… Ладно, заболтались мы. Хватит глаза портить. Что напряли, то и наше. Да и в печи угли прогорели. Закрой вьюшку, а я дом обойду, проверю, всё ли заперто.

Хозяйка зажгла от догорающей лучины маленький глиняный светильник-коптилку. Быстро обежала большой дом, проверила двери и ставни. Уже собралась идти в свою каморку-опочивальню, как вдруг встревожилась: «А ну как Дарёна не загасила огонек? Выпадет из светца недогоревший кончик лучины – быть пожару, храни нас чуры-предки!»

Поспешила в горницу, где они только что с девочкой пряли.

Дверь горницы приоткрыта, огня за нею не видно, зато слышится неразборчивый голосок Дарёнки. С кем она в темноте разговаривает?

Прикрыв ладонью коптилку, Незвана бесшумно подошла ближе.

Из горницы доносилось:

– Кикимора, сестренка, да ты меня не бойся! Разве ж я не понимаю? Ты сирота, я… почти сирота. На улице дождь и ветер, а будет и вовсе зима. А тут тепло, хорошо. Я у тети Незваны выспрошу, что кикиморы едят. Она вон домовому молочко ставит, а я тебе что-нибудь буду ставить. Ты живи, ты грейся… Учишься прясть, да? Ну и правильно. Без дела сидеть – это же такая тоска! А что не получается, так ты не горюй, я тоже сначала нитки рвала. Научишься! Только ты мою пряжу бери, а не хозяйкину. Я-то нитки распутаю, а она рассердится… А что про тебя говорят – мол, некрасивая… так ты не слушай дураков, сами они такие! Вот я из косы ленту выплету, на лавку положу – забирай! Завтра на свету ́ посмотришь – новая, красная, как огонь горит! Заплети в волосы – краше станешь… А я побегу, не то тетя Незвана меня хватится!

Женщина поспешно шагнула за приоткрытую дверь. Дарёна выскочила из горницы и поспешила прочь, не заметив хозяйки.

Незвана зашла в горницу, убрала ладонь от огонька коптилки – и в слабом свете успела разглядеть, как уползает под лавку кончик ярко-красной ленты.

3. Кикимора

Ах, какая зима упала с неба на Звенец! Снежная, пушистая, легкая, мягкая. Может быть, Карачун, грозный повелитель морозов и вьюг, свирепствовал у себя в лесах, но в городе он оставил людей в покое.

Погодка была – в самый раз для зимней ярмарки!

И собирались в город по санному пути купеческие обозы, и шумела, пела и галдела веселая ярмарка. Оба постоялых двора – «Мирный очаг» и «Райский сад» – были набиты битком, на радость хозяйкам.

И Незвана, и Курлычиха до того были довольны свалившимися на них радостными хлопотами, что, встретившись на днях на торгу, не наговорили друг другу злых слов. Наоборот, учтиво поклонились одна другой, пожелали веселых зимних праздников.

Обе знали, что близится самая длинная ночь в году. Ночь, после которой год повернет на весну.

Чтобы не поддаться темной, ледяной власти Карачуна, молодежь в смешных масках будет всю ночь бегать по улицам, петь под окнами веселые песни во славу Коляды, поворачивающего год. А люди постарше будут выносить певцам пироги, калачи и прочую снедь. И лучше в преддверии этой ночи не разводить ссоры да свары…

А в тот день, когда начались забавные и страшные события, Незвана не смогла выбраться на торг и послала за покупками Дарёну.

– У гончара купишь две миски, – деловито говорила Незвана, отсчитывая деньги. – Твоя кикимора ночью разбила.

– Ой, не сердись на нее, тетенька Незвана! Она учится мыть посуду, да пока не получается… Не гневайся и не зови попа со святой водой! Не гони бедную кикимору на мороз!

– Руки бы ей обломать, твоей кикиморе! Этак мы с тобой по миру пойдем, под окнами будем хлебушка просить, храни нас чуры-предки…

– Ой, тетя Незвана!..

– Ну ладно, ладно, не позову попа святить «Мирный очаг». Я уже купила у травника Мирослава настой корня горького папоротника. Сегодня ты перемоешь этим настоем все горшки и миски. Мирослав сказал, что кикимора этот запах любит. Подобреет, с посудой бережнее будет…

– Конечно, перемою! Ой, спасибо!

– А сейчас купишь миски у гончара Ломейки. Нет, не две, а три, чтоб с запасом… Да поторгуйся, а то он, глиняна душа, просит за свой товар, как будто не гончар, а золотых дел мастер! Смотри, не дай ему себя задурить! А то он как начнет… – Не-звана изменила голос, заговорила басом, подражая гончару Ломейке: – «Мои миски не в лесу на кустах росли, чтоб я их даром раздавал! За хороший товар и цена такова! Дорого, да любо, дешево, да грубо…»

Дарёна, подхватив игру, ответила «гончару»:

– Я, дяденька, твои миски не браню, хотя такие на ярмарке на каждом шагу продают. Товар неплох, да цена невеселая. А наша медь не любит зря звенеть!

Незвана заулыбалась, но тут же посерьезнела и продолжила:

– У молочницы Смеяны возьмешь сметаны – вон чистая крынка…

Тут женщина чуть поколебалась, а потом добавила к кучке меди три серебряные монеты.

«Ого! – удивилась Дарёна. – Это что ж такое дорогое я должна купить?»

– Скоро праздник, – тем же равнодушно-деловитым тоном сказала Незвана. – Купишь себе шаль. Не платок, а шаль. Хорошую, большую, дорогую, чтоб в приданое пошла. Выбери, какая тебе самой понравится.

– Ой, спасибо, тетя Незвана!

– Ладно, беги!

– Я постараюсь побыстрее обернуться, чтоб тебе тут одной с гостями не крутиться! – пообещала благодарная Дарёна.

– Да гостей-то почти и нет, – усмехнулась Не-звана. – Все к воеводе на подворье подались.

Дарёна кивнула. Она тоже знала, что творится сейчас на подворье у воеводы. Да что там – весь город знал, что воевода Буйтур Мечеславич закатил пир в честь рождения первого внука. В «Мирный очаг» еще вчера прибегали слуги воеводы, кланялись самым уважаемым постояльцам, просили пожаловать на пир. Так что теперь почти все гости гуляли в тереме у воеводы, а на постоялом дворе осталась только мелочь, не удостоенная приглашения.

Тоже вспомнив об оставшихся немногочисленных жильцах, Незвана сказала:

– Коробейник Лутоня вроде бы собирается уходить. Скатертью дорожка, конечно. Уж таких-то гостей много. Одна ворона с тына – десять на тын.

Только надо приглядеть, чтоб не сбежал, забыв заплатить за постой.

* * *

А коробейник Лутоня и в самом деле собирался уходить. Но здесь, на постоялом дворе, у него оставались еще два дельца.

Одно дельце он не искал. Оно само к нему заявилось.

Кем он был, тот юнец в добротной, даже нарядной одежке? Руки без мозолей, но на сынка из зажиточной семьи не похож. Или приказчик у зажиточного купца, или слуга в богатом доме. Смешной такой: нос – как утиный клюв… Волновался, боялся, как бы его разговор с Лутоней кто-нибудь не услышал. И сулил хорошие деньги, если Лутоня его выведет сегодня из города, причем не дорогой, а лесными тропами.

Почему просил – догадаться легко. Должно быть, собирается обокрасть хозяина. Что ж, на доброе здоровьице! Лутоня и сам порой этим промышляет.

Нет-нет, он не вор, он коробейник! Таскает при себе короб со всякой мелкой дрянью на продажу. И всегда готов показать этот короб любому стражнику, которому захочется выяснить, чем Лутоня на жизнь зарабатывает. Но если что-то подворачивается под руку, то почему бы не протянуть эту самую руку и не взять то, что плохо лежит?

И да, этого юнца Лутоня может из города вывести. И тропки знает, на которых ни одна погоня не найдет беглеца. Зимой, конечно, труднее будет, но и тут можно исхитриться. А если раньше времени поднимется шум и стража закроет ворота, то есть знакомый, который за небольшие денежки разрешит пересидеть нехорошее время у себя в подполе. За это, конечно, пускай юнец платит – из-за него же поднялся переполох, верно?

Но пока этот молокосос с утиным носом добывает себе или деньги, или беду, Лутоня тоже не будет сидеть сложа руки. Второй год подряд он останавливается в «Мирном очаге» – и второй год мучает его загадка: где Незвана прячет свои богатства?

Что богатства у бабы есть, в том Лутоня не сомневался. Заявилась невесть откуда, сразу купила постоялый двор… И что, выложила последнее, что было за душой? Ой, вряд ли! Да и сам «Мирный очаг» – золотое дно!

Так где же вредная баба прячет от Лутони деньги?

В комнату хозяйки Лутоня уже один раз тайком забрался – и ничего не нашел. В сарае и на конюшне тоже искал.

В комнатах постояльцев Незвана ничего бы и не стала прятать, не дура же она! В подпол она не только сама лазает, но и посылает то девчонку белобрысую, то старую Карасиху. Если бы там лежало сокровище, не пускала бы туда хозяйка чужих людей.

Оставался чердак. Там Лутоня еще не побывал.

Чердак не запирался, на него вела лестница с крепкими ступеньками. И пусть Лутоню волки в лесу съедят, если он прямо сейчас, пока хозяйка делами занята, не полезет наверх!

* * *

Вороватый коробейник не спешил бы так на чердак, если бы знал, что происходило там, наверху, под самой крышей…

На чердаке было темно. Маленькое оконце было заколочено на зиму, в узкие щели падало немного света, позволяя кое-как разглядеть множество низок сушеных грибов и яблок. Густой бахромой свешивались они чуть ли не до самого пола – Дарёна расстаралась, летом бегала за грибами в лес, потом чистила их, резала, сушила… В углу черной громадой возвышался большущий сундук, а над ним двумя зелеными лунами светились глаза: кот Смутьян свернулся на сундуке, но не спал.

Больше никого не видно было на чердаке. Зато звучали два голоса.

Мужской басок катился по чердаку бойкой скороговоркой:

– Уж я ли, домовой, не богат! У меня хоромы крепкие да высокие, не боятся ни мороза, ни дождя! Есть стол да лавки, печка да на двор крылечко! А на дворе конюшня да сарай – любуйся да выбирай! Иди ко мне за печку жить – не будешь тужить! Две шубы – тепло, двое в доме – добро. Выходи, красавица кикимора, за меня замуж!

Кот на сундуке одобрительно мявкнул.

Домовому ответил женский голос: с ленцой, неспешно, распевно:

– Я ль, кикимора, девица молода! У меня ли красна лента в волосах! У меня ль коса соломенная, ручки дол́ ги, ножки кор́ отки! Уж я думаю-подумаю: а идти ли, домовой, мне за тебя?

Кот насмешливо фыркнул. Он явно не верил женскому кокетству.

Домового тоже не смутили сомнения кикиморы, наверняка притворные. Он продолжил неунывающе:

– Я в доме сам себе голова! У меня в чулане мука, в сарае дрова, в подполе капуста, не будет в доме пусто! Хоть и богато живу, а семейная каша гуще кипит. Одна головня и в поле гаснет, а две – дымятся! Выходи, кикимора, замуж за меня!

Ответом было короткое молчание: видно, соблазн был силен. Но всё же кикимора ответила тем же своенравным распевом:

– Я ль, кикимора, хозяйка хоть куда! Пряжа в ниточку струится, как вода! Уж как встану рано-рано поутру, в доме чисто всё намою-приберу! Уж я думаю-подумаю: а идти ли, домовой, мне за тебя?

Кот выгнул спину и зашипел. Он сочувствовал другу и не одобрял такие уговоры. В кошачьем племени ухаживания проходили куда проще.

А домовому, похоже, нравилось нахваливать себя и уламывать кикимору:

– У меня на конюшне черный козел – хоть самому князю под седло. По ночам летает, как птица! Не хочешь ли по морозцу прокатиться? Выходи за меня, кикимора!

– Ух! – не выдержала кикимора. – А прокати!

И тут внизу заскрипели ступеньки.

* * *

А в хоромах воеводы Буйтура Мечеславича пир только начинался.

Много времени заняло рассаживание гостей по местам – дело серьезное. Самых важных гостей воевода встречал на крыльце, сам провожал к главному столу, усаживал по знатности. Гости, как предписывал обычай, учтиво отказывались, уверяя, что недостойны такой чести. Воевода их уговаривал, рассаживание затягивалось. Разумеется, на самом почетном месте за главным столом сидел пятнадцатилетний князь. Ниже сидела дружина, а еще ближе к дверям – приглашенные звенчане и купцы из тех, что поважнее. Для бедноты было выставлено угощение во дворе.

В конце концов гости заняли места без обид. Слуги понесли первую перемену блюд – закуски: крупных и жирных соленых сельдей, икру с нарезанным луком, вяленую осетрину и белужину, жареную и паровую стерлядь и севрюгу. Не еда еще – так, чрево раздразнить…

Именно сейчас, пока гости еще были трезвы, пока их не закружил веселый хмель, настало время скоморохов.

Над просторной трапезной пронесся залихватский свист и пронзительный голос Нерада:

– Потеха начинается – мы пришли!

И грянули гудок и балалайка!

Старый Деян запел:

Ой, играй-ка, балалайка, струны звончаты,

Всё про свадебку веселую да ладную.

Как во омуте плясали стерлядь с окунем:

Выходила замуж щука-раскрасавица.

Женихом был сом-боярин, брюхо толстое,

А усов таких в округе больше нетути.

Никому он, сом-боярин, не поклонится,

Ни пред кем он, сом, с пути не поворачивает.

А под вечер приплыла рыбачья лодочка,

Зачерпнул рыбак сетями да всю свадебку…

Нерад не прошелся – пролетел по трапезной! То кувырком, то на руках, то в пляске!

Сегодня он был раскрашен не так, как обычно: по переносице глиной была изображена коричневая ветка, от этой ветки по лбу разбегались два зеленых листика, а щеки изображали два румяных яблока, причем из левого выглядывал черный червяк. Но пирующие толком не могли разглядеть рисунок – так лихо крутился скоморох.

Гостям пришелся по душе верткий плясун. Они подбадривали его одобрительными выкриками. А тут еще вокруг столов забеѓ али чашники, наполняя кубки гостей.

Нерад отбежал к двери, уступая место Горыне с медведем. Глаза Нерада счастливо блестели: он действительно любил быть на виду, любил покрасоваться!

Старик Деян оборвал мелодию, которую он вызванивал на балалайке, и тоже отошел к двери.

– А ну, Потапушка, поклонись господам! – весело приказал Горыня.

Медведь неспешно отвесил поклоны на все четыре стороны.

Гости шумно одобрили учтивость умного зверя.

– А теперь, Потапушка, покажи нам варварца! – велел Горыня.

Медведь поднялся на задние лапы, поднес правую лапу к голове – и резко отмахнулся, словно оторвал и отбросил от лба что-то скверное. Гости понимающе загудели: все знали жест, которым варварцы отгоняли от себя невезение и беду.

Горыня хотел еще что-то приказать медведю, но старый слуга, проходящий мимо, небрежно бросил:

– Обождите. Воевода хозяйское слово скажет.

Горыня понимающе закивал и за цепь потянул медведя к дверям, к Нераду и Деяну.

Скоморохи не слушали, что там, в дальнем конце трапезной, говорит поднявшийся на ноги воевода. И так понятно: поблагодарит гостей за честь, оказанную и ему, недостойному, и его убогому жилищу… Убогое жилище по величине и богатству уступало только княжескому, но надо же обычай соблюсти и положенные речи сказать!

– Я договорился, что нас накормят на кухне, – тихо сказал Горыня. – И Потапу дадут поесть.

– Сначала еще попрыгать придется, – откликнулся Деян. – И побренчать. Скоро уже. Когда все перестанут говорить вежливые слова и займутся едой и выпивкой.

Говор за столами становился громче. По этому признаку скоморохи определили, что хозяин кончил свою речь и выпил первую чашу – за гостей. И теперь гости отвечают ему тем же.

– Начинаем понемногу? – спросил Деян и начал было вызванивать что-то веселое.

– А погоди-ка… – напряженно оборвал его Нерад, вглядываясь в дальний конец трапезной.

А там и впрямь творилось что-то неладное.

Воеводы уже не было видно над головами гостей. Но оттуда, где он только что возвышался над всеми, катились возгласы смятения.

Гости встали с мест, подались вперед, чтоб лучше разглядеть происходящее. Теперь из-за их спин скоморохам и вовсе ничего не было видно.

– Что там? – тревожно спросил один из гостей, стоящий дальше остальных.

– Воевода упал! – испуганно ответил другой гость, не оборачиваясь к спросившему.

Сидевший до этого почти у самой двери травник Мирослав вскочил и принялся, расталкивая гостей, пробиваться вперед.

– Да пустите же! – восклицал он. – Я попробую помочь!

Гости сердито оборачивались, но, узнав Мирослава, давали ему пройти.

– Что-то худое случилось, – озабоченно пробормотал Деян. – Не уйти ли, пока не поздно?

– Стой, где стоишь, – сухо ответил Нерад. – Мы тут ни при чем. А если удерем, про нас подумают…

Его прервал чей-то грозный голос:

– Запереть двери! Никого не выпускать! И ворота, ворота тоже!..

* * *

Приказ запереть двери запоздал.

Воевода Буйтур еще говорил свое приветственное слово гостям, а его чашник уже переодевался в маленьком чулане. Очень поспешно переодевался, прислушиваясь, не поднялся ли в трапезной шум.

Молодой парень, которого все называли Селезнем за нос, похожий на утиный клюв, знал, что у него очень мало времени. Поэтому он заранее приготовил полушубок, женскую юбку и ярко-красный платок. Юбку и платок Селезень украл у ключницы из сундука. Баба до сих пор не хватилась пропажи. Добрая примета! Всё получится, всё должно получиться!

Селезень скинул кафтан, оставшись в штанах и рубахе. Через голову натянул юбку. Только бы не запутаться в ней! Как только бабы это носят? Теперь полушубок…

Труднее всего оказалось повязать платок. Он сползал на лицо, а когда Селезень пробовал его поправить, падал на плечи.

Зачем, зачем он ввязался в это проклятое дело! Сначала всё казалось таким простым: подбросить в покои воеводы пару-тройку подметных писем! Никто и не узнает, а деньги за это заплатили большие…

Селезень так рванул проклятый платок, что узел скользнул на горло и чуть не задушил парня.

Вот! Вот так же и его теперь душат… и не вырваться…

Ему сказали: надо подбросить кое-что в чашу воеводе. А иначе, мол, Буйтур узнает, откуда в покоях появлялись подметные письма.

А у воеводы рука тяжелая… убьет и не охнет…

Он тогда жалобно заскулил: мол, чашником у воеводы не он, Селезень, а Свирята. А ему ответили: не твоя, дескать, забота.

И надо же… как раз вечером перед пиром Свирята, человек степенный и серьезный, вдруг с какой-то радости напился в кабаке, ввязался в драку – и ему сломали руку! И пришлось на пиру за плечом воеводы встать Селезню…

Ага, в трапезной поднялся шум!

От волнения Селезень даже не заметил, как ему удалось удачно повязать платок. Только подумал: хорошо, что у него ни бороды, ни усов…

Теперь скорее бежать в «Мирный очаг». Прохвост Лутоня обещал безопасно вывести Селезня из города…

Когда беглец проходил через двор, он услышал крик:

– Заприте ворота! Никого не выпускайте!

Селезень бегом кинулся в ворота. За спиной кто-то надрывался:

– Вон ту бабу держите! В красном платке!

Селезень юркнул в проулок, вывернулся на соседнюю улицу, заставил себя идти медленно (а то еще примут за воровку, погонятся толпой!) и направился к ярмарочной площади, чтоб затеряться в толпе – а потом уже можно и в «Мирный очаг»…

Угу, затеряешься тут… Вон сколько баб вокруг – и ни одной в красном платке! Да его же изловят, как карася в вершу! И не снимешь платок, который виден издали! Что же делать?..

* * *

Никто не заметил Лутоню, когда тот поднимался на чердак. И даже удалось по дороге прихватить лучину и зажечь ее. Везет, везет, везет!

Но когда он поднимал над головой крышку, послышались ему два голоса – мужской и женский…

Нет. Послышалось. Наверное, это сквозняк в щелях свистел.

Но почему, когда крышка тихо легла на место, Лутоне стало так страшно? На пустом-то чердаке…

От лучины света было мало. В темноте низки сушеных грибов и яблок колыхались, словно вокруг медленно танцевали девицы в длинных нарядах. В двух шагах ничего было не разглядеть.

Вот как тут прикажете искать спрятанные деньги?

Лутоня левой рукой развел перед собой длинные нитки с нанизанными на них грибами, правой повыше поднял лучину…

И перед ним возникло лицо. Только лицо – ни шеи, ни плеч, ни туловища…

Вроде женское лицо, а… не людское. Как у куклы, которую матери дочкам шьют. Волосы – как торчащая во все стороны солома, глаза круглые, рот в ухмылке до ушей.

– Добро пожаловать, – сказало лицо. Вытянуло губы трубочкой и дунуло на лучину.

Лучина погасла сразу. Даже кончик, который обычно долго тлеет, тут же почернел.

И на чердак обрушилась непроглядная темнота!

Перепуганный Лутоня заметался по чердаку, путаясь в нитях, как муха в паутине.

Что-то живое, тяжелое прыгнуло ему на плечи, заставило пригнуться, взвизгнуть и выронить лучину.

– Что ж ты хозяюшке здешней на привет не ответил? – рявкнул сзади в самое ухо злой мужской голос. – Она к тебе – с уважением, а ты ей ни поклона не отдал, ни о здоровье не справился, ни красы не похвалил!

– Я-а… да… мнэ-э… – заблеял перепуганный Лутоня.

– До чего разговорчив-то! – восхитился тот, кто сидел у Лутони на плечах. – Так бы и слушал с утра до вечера!

– А к чему вороне людские разговоры? – отозвался сердитый женский голос. – Знай, ворона, свое «кар»!

– Вот как? – недоверчиво спросил невидимый мужчина. – Думаешь, залетела ворона в наши хоромы?

– Вороватая ворона! – убежденно подтвердила женщина. – Наглая ворона! Глупая ворона!

– Ну и быть по сему! – азартно воскликнул мужчина.

И тут рухнули вокруг Лутони стены, в глаза ударил свет, а далеко внизу расстелилась земля…

Внизу?!

Лутоня в ужасе взмахнул руками… нет, крыльями… и закувыркался в воздухе. Заорал, но из горла вырвалось хриплое карканье.

Земля приближалась, то вставая на дыбы, то вдруг оказываясь над Лутоней, то возвращаясь вниз. Отчаянно размахивая крыльями, летучий коробейник кое-как задержал падение и смог разглядеть, что же творилось внизу.

А внизу были люди, которые указывали пальцами на нелепо барахтающуюся в воздухе ворону и хохотали. И в этой толпе были мальчишки с рогатками! И они целились в Лутоню! Каррраул!

– Где вороне ни летать, а всё навоз клевать! – съехидничал рядом женский голос.

– Да это не ворона! – хмыкнул мужской голос. – Это к нам лиса забежала. Та самая, что спит, а во сне кур считает.

И тут же земля резко приблизилась к Лутоне, он утонул в снегу всеми четырьмя рыжими лапами, коротко тявкнул – и сразу помчался прочь, потому что сзади загремел собачий лай.

– Лиса, лиса, во всю зиму боса,́ – дразнился над головой женский голос.

Лай приближался. Пытаясь сбить погоню со следа, Лутоня метался из стороны в сторону. Чтобы удержать равновесие, он резко взмахивал пышным хвостом.

– В нору! В нору беги, не то разорвут! – надрывался сверху мужской голос. – В норе спасешься! У хитрой лисы в норе по три отнорка!

Да где она, нора-то?!

А вот же она! На заснеженном берегу лежит поваленная сосна, а между корнями чернеет пятно! Отличный лаз! Спасение!

А собаки уже вот-вот схватят за хвост…

Лутоня юркнул в лаз, провалился в черную бездну – и упал на что-то мягкое, лохматое…

Да чтоб Лутоне иссохнуть до макового зернышка! Это же берлога! Он угодил прямо на медведя!..

Лутоня застыл от ужаса, забыв, что надо дышать. Медведь тоже не шевелился… да это не медведь, это шкура… или шуба… А рядом – что-то ровное, твердое… И вроде бы вверху – тоже…

Лутоня ощупал доски над собой, не сообразив даже, что делает это не лапами, а руками – так поразила его страшная мысль: «Домовина? Гроб? Меня заживо закопали?»

Но бедолага не успел даже заорать – почувствовал на щеке дуновение воздуха. В досках были щели, он мог дышать!

– Выпустите меня! – заорал Лутоня и застучал в крышку.

– Ась? – издевательски переспросил сверху мужской голос. – Не слышу! Или мышь у нас в сундуке завелась, пищит да шуршит…

Лутоня испуганно замолчал: еще превратят его в мышь!

– Вот так-то! – строго заявил мужской голос. – Ты в моей воле. Захочу – выпущу, захочу – тут и будешь жить, в сундуке. Лежи и не шебуршись!

И тут же голос неведомого чердачного хозяина стал ласковым:

– Красавица моя, иди сюда, сядь рядышком на сундук! Посидим рядком, поговорим ладком, вместе песенку споем…

И два голоса – мужской и женский – весело и дружно затянули песенку, которую прошлым летом распевал весь Звенец:

То ли ветер, то ли птица к нам на двор,

То ли парень лезет к нам через забор.

Две уклейки, две селедки, два ерша,

Это парень лезет к нам через забор.

Он заранее собаку прикормил.

Видно, парню в нашем доме кто-то мил.

Две уклейки, две селедки, два ерша,

Видно, парню в нашем доме кто-то мил.

А я плеточку витую закручу,

Парня лазать по заборам отучу.

Две уклейки, две селедки, два ерша,

Парня лазать по заборам отучу.

* * *

Дарёна любила ярмарки. Как и многие в Звенце, она с нетерпением ждала их начала. Кубарем летела спокойная и размеренная жизнь, город наполнялся чужими людьми, многие из которых носили странные одежды и говорили на непонятных языках. По улицам бродили скоморохи, на площадях кипел торг за необычные товары. Тут же стояли карусели и качели, играла музыка, звенели песни, меж толпы ходили гадалки в пестрых платьях и сулили за медную монетку предсказать любому прохожему его будущее. (Правда, Незвана велела девочке не слушать таких гадалок, все они мошенницы!)

В дни ярмарок каждому хотелось быть богатым: протяни руку – и к твоим услугам чудеса всего мира! Но и те, у кого в кошельке звенела лишь медь, чувствовали себя князьями да боярами! А те, у кого и меди не водилось, распахивали пошире глаза и впитывали общее веселье.

Дарёнке было хорошо. Но всё же она не забывала время от времени вскидывать глаза и привычно бросать быстрый взгляд на лица заезжих торговцев. Разумеется, она старалась делать это незаметно: девочке не пристало пялиться на мужчин. И все-таки она упорно продолжала искать человека с пятном от ожога на правой щеке…

Перышко, мамино перышко… где оно, у кого?

Но грусть была легкой, мимолетной, не портила ярмарочного настроения.

Дарёна купила у добродушной молочницы полную крынку сметаны. Азартно, с удовольствием поторговалась с гончаром за миски, довольная, уложила их в свою корзинку. И с замирающей от восторга душой принялась выбирать шаль.

Она знала, с кем лучше всего иметь дело: с одним из чернобородых южных торговцев. Лучшие в мире ковры и шали привозили с юга.

Даже просто выбирать было приятно. Встряхивать одну шаль за другой, поворачивать так, чтобы на ткань падали лучи неяркого зимнего солнышка, и знать при этом, что можешь купить любую из этих заморских красавиц. И вон ту, зеленую, с желтыми цветами. И вон ту, коричневую, с оранжевыми листьями. И вон ту, золотистую, которая и без рисунка хороша…

Перебирала Дарёна шали – а сама зорко поглядывала на ярко-голубую красавицу с серебряными кистями, расшитую белым узором в виде перышек. Кому и носить такую шаль, как не ей, дочери Девы-Лебеди! Да, выбор она уже сделала, но как же не повертеть в руках другие красивые вещи?

Как ни старалась Дарёна скрыть интерес к голубой шали, но торговец (не старый, но явно опытный) в обман не дался. И когда Дарёна с истинно княжеским равнодушием поинтересовалась, почем у него шали, ответил любезно:

– О прелестное дитя северных снегов, каждая из моих шалей стоит четыре серебряные монеты… кроме вот этой, голубой. Она стоит пять монет, не будь я Джафар, сын знаменитого Синдбада-Морехода.

Дарёна всплеснула руками:

– Да что ты говоришь, Джафар Синдбадыч! Да я на четыре серебрушки двух коз куплю!

Торговец белозубо улыбнулся:

– О юная пери, вряд ли самая дорогая коза будет смотреться на твоих плечах лучше, чем эти шали.

– Джафар Синдбадыч, у нас в Славии говорят: «Кто дорожится, у того товар залежится…» Уж сделай милость, сбрось цену!

– О цветок Славии, мысль о том, как ты украсишь себя голубой шалью, греет меня, и лишь поэтому я согласен взять за несравненную голубую, как за прочие шали, четыре серебряные монеты!

– Серебрушку даю, Джафар Синдбадыч!

– О красавица, одни серебряные кисти стоят дороже!

Дарёна фыркнула, подняла стоящую у ног корзинку и пошла прочь.

Торговец глядел ей вслед с добродушной улыбкой. Он знал: покупательница вернется. Они только начали торговаться…

Дарёна возвращалась дважды, набавляла медяк за медяком. Джафар сбавлял по медяку. Девочка рассказывала о том, как боги посылают торговую удачу людям щедрым и не жадным. Джафар расписывал, каким восторгом озарится лицо счастливца, в дом которого войдет Дарёна, когда тот увидит свою возлюбленную в шали с серебряными кистями. Да-рёнка припоминала случаи, когда скупые и несправедливые люди разорялись и вынуждены были идти побираться. Джафар напоминал о том, что к светлым волосам и голубым глазам безупречно подходят именно голубые шали.

Сошлись на том, что Дарёна платит три серебряные монеты, а торговец добавляет к шали еще узкий поясок.

Дарёне хотелось прямо тут, посреди ярмарочной толпы, пуститься в пляс. Но она сдержалась: не дитё малое, к весне четырнадцать стукнет! Она степенно поклонилась Джафару Синдбадовичу, пожелала ему удачной торговли, выслушала ворох цветистых добрых пожеланий, аккуратно свернула бесценную шаль и положила поверх покупок в корзинку.

Пора спешить домой, а то Незвана там одна крутится…

Девочка шла сквозь толпу, время от времени на ходу трогая плотную ткань в корзинке. Просто так, чтоб поддержать радость в душе. И думала: развернуть шаль перед Незваной – или сразу, на подходе к постоялому двору, повязать прекрасную покупку на голову и в таком виде явиться в «Мирный очаг»?

И тут на Дарёнку налетела долговязая баба в красном платке. Крепко толкнула, что-то буркнула (то ли извинилась, то ли выбранилась) и поспешила дальше.

– Корова дурная! – бросила ей вслед Дарёна.

Хотела уже идти своим путем. Чтобы вернуть хорошее настроение, потянулась погладить шаль. И застыла: пальцы коснулись глиняной миски.

Опустила глаза… В корзинке не было шали. Крынка, миски, свернутый в колечко поясок…

Взгляд заметался по снегу, утоптанному множеством ног… Нигде нет шали, нигде!

В ужасе девочка огляделась. Вдали мелькнул красный платок.

Та, с носом, словно утиный клюв! Она и украла!..

Из горла Дарёны чуть не вырвалось: «Держи воровку!»

Почему же девочка промолчала?

Потому что в тот же миг встало перед нею воспоминание: толпа на ярмарке люто бьет пойманного на воровстве паренька. Тощий, оборванный, он скорчился под ногами разъяренных людей, которые только что весело болтали друг с другом, приценивались к товарам – а теперь готовы были убить… При словах «держи вора!» толпа звереет, это Дарёна уже знала. А вдруг она ошиблась? Вдруг натравит всю ярмарку на бабу, ни в чем не повинную?

«Догоню ее и сама спрошу», – решила девочка и устремилась за красным платком, который издали был заметен в ярмарочной сутолоке.

Дарёна миновала гончарный ряд, кузнечный ряд, прилавки торговцев теплыми пирогами и прочей снедью. Толпа вокруг редела. Похоже, баба уходила с ярмарки.

Легкая на ногу девочка почти догнала незнакомку в красном платке. И вдруг та обернулась.

Вот тут Дарёна допустила ошибку: окликнула бабу:

– Эй, постой-ка!

Баба тут же юркнула в проулок. Дарёна кинулась следом.

Проулок был почти пуст. Только баба бежала по нему во весь дух. Девочка кинулась за ней. Уже ясно было, что баба – воровка. Но орать «держи вора» было поздно. Вот если бы встречные прохожие попались…

Легкая на ногу Дарёна почти догнала похитительницу. Но слева был чей-то тын с отломанной верхней жердью. Баба оперлась рукой на вторую жердь и по-мужски перемахнула через тын. И юбка ей не помешала!

От Дарёны уходила шаль-мечта, и допустить этого девочка не могла.

«Она смогла – а я чем хуже?.. Ох, только бы никто не увидел!»

Дарёнка ухватила в зубы ручку своей корзинки и устремилась на штурм тына. Перемахнуть его девочка даже не пробовала, полезла по перекладинам, левой рукой придерживая юбку. Сверху увидела двор, дом, сарай и мелькнувший за углом сарая красный платок. Это возмутительное зрелище придало девочке силы, она перевалилась через тын во двор. Ушибла колено, почти не заметила боли и бросилась через двор к сараю.

Откуда-то вывернулась мелкая собачонка, кинулась следом за непрошеной гостьей. Напасть боялась – прыгала вокруг, лаяла.

За сараем Дарёна увидела под легким навесом поленницу. Навес был скособочен, часть поленьев рассыпалась. Ясно же, что тут выбиралась со двора воровка в красном платке!

От дома донесся мужской голос – старческий, с хрипотцой:

– Кто там озорует? Сейчас выйду с вилами!

Ух, как взлетела Дарёна вверх по дровам! Ободрала руки, не заметила этого и, не успев испугаться, спрыгнула по ту сторону забора в проулок. Какая-то старуха, шарахнувшись в сторону, поспешила прочь. Хорошо еще, шуму не подняла…

Воровка исчезла – и уже не угадаешь, в какую сторону проулка за нею бежать…

На Дарёну обрушились тоска и боль в ободранных руках, в ушибленном колене. Слезы тихо и беззвучно потекли по лицу. Шаль пропала, сметана разлилась по корзинке. Целы ли миски – проверить не было сил.

Дарёна взяла под забором чистого снега, приложила к самой большой ссадине на руке. Снег окрасился кровью.

Девочка прихрамывала и беззвучно скулила. Она не соображала, куда бредет, но шла правильно: в «Мирный очаг», который успел стать ее домом.

* * *

Незвана начинала сердиться. Что-то долго Дарёнка с ярмарки не возвращается! Хорошо, бабка Карасиха забежала, спросила, не надо ли чем помочь. Они с дедом Карасем бедно живут, им всё в радость – хоть медяк, хоть еды немного…

Незвана послала старуху на чердак: снять пару низок сушеных грибов да замочить в горшке. Можно на вечер похлебку с грибами сварить.

А сама хозяйка взялась дрова колоть. Но много не наколола: выбежала из дома перепуганная Карасиха, едва с крыльца кубарем не свалилась:

– Ой, Незвана! Ой, касатка! Что у тебя там завелось на чердаке? Воет! Не поймешь, то ли зверь, то ли человек, то ли нечисть какая…

Незвана удивилась, но поняла, что бабка не шутки с нею шутит. Вон какая бледная, не померла бы с перепугу…

– Сейчас погляжу, – кивнула она и, не выпуская из рук топора, пошла в дом.

Поднялась по лестнице, но не открыла над своей головой люк: и так были слышны странные звуки, и впрямь похожие на вой.

Женщина чуть помешкала, затем обернулась к Карасихе:

– Не пойду одна. Мужиков кликну на помощь.

Карасиха закивала, не в силах выговорить ни слова…

В трапезной сейчас было лишь двое постояльцев – заканчивали обедать. Оба из деревни Березовки, приехали прикупить на ярмарке разное добро, что в хозяйстве надобно. И очень удачно, что один из этих двоих – Яр, старый знакомый, прежде охранник при купеческих обозах, а теперь – деревенский охотник. Когда-то Незвана подсказала Яру способ приманить в свой деревенский дом осиротевшего, бездомного домового. Уж Яр-то не подведет в опасности и не бросит Незвану в беде.

Яр глянул на вошедшую женщину и спросил с усмешкой:

– Что ж ты с топором-то, хозяюшка? Или нас с Куденей на завтрашние щи покрошить задумала?

Пожилой приземистый Куденя хохотнул.

– Странное что-то завелось на чердаке, – с досадой повела плечом Незвана. – То ли зверь забрался, то ли нечисть озорует, храни нас чуры-предки… Поглядеть хочу. Вы со мной?

Яр молча встал из-за стола – даже отвечать не стал на такой глупый вопрос. Куденя чуть помедлил, но тоже поднялся со скамьи, затоптался позади Яра.

Незвана зажгла свечу от углей в печи и повела своих защитников к чердачной лестнице.

Дойдя до лестницы, Яр решительно отодвинул Незвану за свое плечо и поднялся первым. У люка остановился, прислушался:

– И впрямь… Кто ж так старается? Незвана, а не могут у твоего домового снова зубы заболеть? Помнишь, ты рассказывала…

– Он тихонько плакал, а не выл… А твой что – воет?

Яр невольно улыбнулся:

– Нет, мой поет иногда. Тихонько так, одну и ту же песню – как бегал лис под кустом, зацепил звезду хвостом… А так он тихий, добрый да работящий.

Сверху снова донесся вой. Яр посерьезнел, откинул люк, взял у Незваны свечу и поднялся на чердак.

Оттуда послышался его недовольный голос:

– Ох, и навешала ты тут всякого – заблудиться можно…

Незвана тут же взбежала за Яром на чердак, оставив Куденю на лестнице.

– Подумаешь, в сушеных яблоках заблудился! Откуда воет-то?

Яр не успел ответить хозяйке. Ответом стал заунывный вопль совсем рядом.

Незвана побледнела, но не отступила:

– У меня там сундук стоит… Пошли!

Оба, раздвинув «бахрому» из нитей с сушеными грибами и яблоками, склонились над сундуком.

– Там старая шуба лежит, облезлая, от прежнего хозяина осталась, – деловито сказала Незвана. – Выбросить жаль.

– А почему замок на полу валяется? – удивился Яр, опустив свечу пониже.

Незвана охнула. Нет, ей не жаль было облезлой шубы, но мысль о том, что на ее чердаке кто-то залез в ее сундук, оказалась весьма неприятной.

Женщина откинула крышку – и отшатнулась от сундука.

Навстречу ей поднялась чья-то голова. Черная, как в первый миг показалось Незване и Яру.

– Спасите! – провыла голова.

Незвана узнала не лицо, а голос.

– Лутоня, это ты?! Что ты делаешь в моем сундуке?

– Меня собаками сюда загнали, – заскулил Лу-тоня, вылезая из сундука. – Я лечу себе по небу, лечу, никого не трогаю… а они – собаками…

И он завел унылый рассказ, ни слову из которого не поверили ни Незвана, ни Яр, ни преодолевший робость и влезший на чердак Куденя.

– Ладно, – оборвала хозяйка Лутоню на полуслове (на описании норы, которая оказалась медвежьей берлогой). – Будь на твоем месте кто другой, я бы решила, что он с ума съехал. Но тебя я уже ловила на воровстве. А потому, Лутоня, гость дорогой, отдам я тебя стражникам, пусть разбираются, кто ты – лиса или ворона.

Лутоню (который не отводил глаз от топора в руке Незваны) вывели с чердака во двор, втолкнули в дровяник и подперли снаружи дверь колом.

– Не удерет, – хмуро сказала хозяйка. – Там окошко маленькое… А теперь… Карасиха, бабушка, ты где?.. А, здесь… Не бойся больше, это был всего-навсего Лутоня-воришка… На тебя, бабушка, двор оставлю, сама за стражей сбегаю…

– Долго же тебе придется бегать! – отозвался от ворот голос, такой мрачный, что показался незнакомым. Не сразу поняли хозяйка и постояльцы, что с ними заговорил вошедший во двор Нерад.

Ни веселых припевок, ни бойких прибауток, ни приветственного клича: «Потеха начинается – я пришел!» Скоморохи молча шли друг за другом, и даже медведь вид имел такой, словно с него завтра сдерут шкуру – и он с этим заранее смирился.

Горыня поклонился Незване:

– Нам бы сейчас выпить, хозяюшка, да расплатиться нечем. Не поднесешь за невеселые новости? Что своими глазами видели, о том и расскажем.

Незвана кивнула:

– Заходите в трапезную, гости дорогие.

Бражка – невелика цена за возможность из первых уст узнать что-то важное. Скоро по Звенцу покатятся слухи, разрастаясь и становясь всё невероятнее, и под ворохом слухов погибнет правда…

В трапезной медведь растянулся на полу, напугав Смутьяна. Кот рыжей молнией взмыл на печь и оттуда зашипел на вторгшегося в дом зверя: мол, посмей только здесь хозяйничать, на лоскутки тебя порву! Но Потап даже не повернул голову в сторону кота.

Скоморохи степенно сели за стол. Яр и Куденя, сгорая от любопытства, присели тут же. Скоморохи выпили, закусили поставленными хозяйкой на стол остатками вчерашнего пирога – и старик Деян принялся рассказывать про пир в доме воеводы, про его чинное начало и суматошный конец.

– Вроде воевода и сейчас жив, – закончил Деян свой рассказ. – Там на пиру был звенецкий травник. Про него говорят: просто кудесник!

Незвана и Яр переглянулись и хором сказали:

– Мирослав!

– Точно, так и говорили! – кивнул Деян.

– На Мирослава можно надеяться, – сурово подтвердила Незвана. – Храни нас чуры-предки, без воеводы нам всем – беда неминучая. Хоть бы земля поглотила ту гадину, что ему яду насыпала!

– Варварцы, – глухо уронил Яр. И остальные негромко подтвердили: варварцы, кому же еще…

– А стража уже вовсю трясет тех, кто был на пиру, – вздохнул Горыня. – К нам, скоморохам, стража всегда рада прицепиться, как репей к собачьему боку. Могли бы нас сунуть в подземелье и забыть про нас до лучших времен. Повезло еще, что с нами говорил этот… как его… ну, которому прозвание – Хорь Несытый.

– Повезло? – удивился Куденя.

– Еще как повезло! С этой сволочью проще договориться. Посулили ему почти всё, что на ярмарке собрать удалось… Он и сказал: «Проваливайте на подворье к Булыге и сидите там, носа не высовывайте. Из города не уходите… да вы и не уйдете, к воротам уже люди посланы, никого не выпустят…»

– Вот мы к Булыге и возвращаемся, – вздохнул Нерад. – Только к тебе зашли – горло промочить…

Незвана налила еще по чарке бражки, бросила взгляд в окно – и забыла даже о потрясающих новостях, которые только что услышала. В раскрытую калитку во двор вошла какая-то женщина. Что ей нужно? Новая постоялица? Или ищет кого?

Незвана быстро извинилась перед гостями, вышла на крыльцо. Одним взглядом оценила одежду пришелицы. Тулупчик старенький, юбка дешевая, зато шаль такая, что хоть княгине впору – голубая, с серебряными кистями. Только повязана кое-как, словно женщина одевалась впопыхах.

– Что тебе угодно, голубушка? – учтиво спросила с крыльца Незвана.

Женщина шарахнулась в сторону, словно ее не вежливо окликнули, а собаку на нее спустили. Шмыгнула некрасивым носом, похожим на утиный клюв, и ответила ломким баском:

– Мне бы коробейника одного повидать… Лутоней зовут…

С лица Незваны исчезла улыбка. Она хотела сказать что-то неприветливое – но замолчала, увидев, что во двор вошла Дарёна. Девочка прихрамывала, глядела себе под ноги, а корзинку держала так, словно вот-вот выронит ее.

Но вот Дарёнка подняла глаза, увидела незнакомую гостью – и вскинулась, как рысь перед прыжком. Тоскливое выражение исчезло с лица девочки. Она бросила корзинку и закричала:

– Держи ее! Это воровка! Мою шаль украла!

Лицо чужой бабы исказилось, она метнулась мимо Дарёны к воротам. Девочка кинулась наперерез, схватила воровку за рукав. Баба с такой силой и яростью отшвырнула Дарёну, что та не устояла на ногах, упала в снег.

Разъяренная Незвана не стала тратить время на то, чтобы сойти с крыльца. Она нагнулась, подхватила стоявшую у крыльца лопату, которой недавно расчищала снег, и метнула ее вслед чужой бабе, словно копье.

Попала! Как раз в спину негодяйке! Та на бегу споткнулась, припала на колено, потеряла мгновение… и спрыгнувшая с крыльца Незвана настигла ее, как коршун – курицу. Незвана обрушилась на спину чужой бабе, а на шум уже бежали Яр, Горыня и Деян.

Подоспела заплаканная Дарёна, вцепилась в шаль, сорвала ее…

Вот тут-то ахнули и Незвана, и Дарёна, и Яр, и скоморохи, потому что поняли они, что держат не бабу, а парня в женском наряде.

Тот даже не пытался ничего объяснить, только ныл что-то неразборчиво.

Дарёна скороговоркой рассказала, почему гналась за этой… за этим… ну, за воровской мордой!

– Отпусти-и-ите! – взвыл парень.

– Я бы за такое и раньше не отпустила, – жестко ответила Незвана, – а сегодня и подавно. Не такой сегодня день выдался в Звенце, чтоб подозрительных людей на все четыре стороны отпускать…

А волоките-ка его, люди добрые, в тот же самый дровяник – да сызнова дверь подоприте. А я все-таки поищу стражу… Яр, ты со мной. Что-то на сердце у меня неспокойно.

* * *

– Сейчас нам не до обычных воров, – вздохнул десятник Чурила, шагая рядом с Незваной. – Сама знаешь, что в городе творится! Но… говоришь, твой вор был переодет в юбку и бабий платок?

– Сверху шаль, у моей Дарёнки украденная, а под нею красный платок. А под всем этим добром – башка, стриженная «под горшок». Безусый вор, безбородый. Молодой совсем.

– Челядь воеводская говорит: как тревога поднялась, так со двора баба выскочила. Что за баба, никто не разглядел. Но видели, что в красном платке… Ладно, поглядим, что там у тебя за находка.

– А с воеводой-то что? Живой? – хмуро спросил Яр.

– Жив пока, храни его боги. Там Мирослав хлопочет, а он такой, что без боя человека в Навь не отпустит. И жена воеводы в молодости травницей была, тоже помогать взялась…

Подходя к «Мирному очагу», Чурила, Яр и Не-звана издали увидали, что возле калитки мечется туда-сюда старая Карасиха, вглядывается вдаль. Не иначе как хозяйку поджидает.

Как заметила старуха хозяйку – всплеснула руками, навстречу кинулась:

– Ой, Незванушка, вовремя ты как! И ты, Чурила… хорошо, что ты подоспел! Воет! Сызнова воет!

– На чердаке? – охнула Незвана. – В сундуке? Да что там – медом, что ли, намазано?

– Нет, не на чердаке, а в дровянике. Где ворюги заперты. Не воет даже, а скулит, тихо так… А гости и скоморохи без тебя боятся открывать дверь. Вдруг тати какую-то хитрость придумали?

– А что с Дарёной? – тревожно спросила Не-звана.

– Я своему старику велела, чтоб он нашу ласточку в дом увел и успокоил…

Посуровевший Чурила переглянулся с Яром, прибавил шагу и, обогнув старуху, вошел во двор.

У двери дровяника стояли скоморохи и Куденя. Они тревожно вслушивались в тихий скулеж из-за двери. Заметили Чурилу, с явным облегчением расступились, дали стражнику подойти к дровянику.

Чурила пинком выбил кол, которым была подперта дверь, зашел внутрь и тут же выглянул наружу:

– Незвана, ступай-ка в дом. Негоже бабе на это глядеть.

* * *

О том, что произошло в дровянике, Чурила позже рассказал Незване и Дарёне. Сначала-то не до того было: он послал за стражей, сам сотник Хвалибой прибежал глянуть на то, что творилось в «Мирном очаге».

Причитающего Лутоню увели – Незване из окна было видно, как он с надеждой цеплялся за стражников и испуганно оглядывался по сторонам. Утащили в мешке тело того незнакомого парня. Один из стражников прошелся по всему дому, заглянул в подвал и на чердак. Еще двое стражников внимательно осматривали двор. А Чурила и Хвалибой задержались, расспросили каждого из тех, кто был сегодня в «Мирном очаге». Что, мол, делалось тут после того, как Незвана и Яр побежали за стражей?

Оказывается, Горыня сказал Карасихе, что платит за всех – пусть, мол, нальют еще бражки. Сейчас, когда хозяйки нет рядом и не надо рассказывать ей про пустой карман, можно признаться: не все скоморошьи денежки ушли Хорю в пасть! Куденя гордо заявил, что тоже не нищий, готов новых друзей угостить. Карасиха бодро притащила брагу – и пошла попойка! В окно не глядели, а хоть бы и глядели – дровяник оттуда не виден… Калитка? Калитка видна, но как-то не до нее было: пили за здоровье воеводы и за погибель варварийских лазутчиков.

Выходили ли из комнаты? Да вроде нет. Или кто-то выскакивал? И не вспомнишь такую ерунду… пили же… Была ли открыта калитка? Обязательно была! Нараспашку! Это же постоялый двор, здесь калитка запирается только на ночь!

Незвана сидела на скамье, кутаясь в платок. А десятник негромко рассказывал ей о том, что произошло в дровянике.

– Этого парня кличут Селезнем… то есть кликали. Был он слугой в доме воеводы, а на нынешнем пиру – чашником… Тоже еще надо разобраться, почему чашник Свирята не смог свое дело править. Руку ему вчера в драке сломали. Любопытно бы знать, с кем он дрался и с какой стати… Заменил его Селезень. И не будь я звенецким стражником, если не этот самый Селезень бросил яд в чашу воеводе.

– Ясно, что он, – кивнула Незвана. – А то с чего бы ему убегать, да еще в бабьих тряпках? Но вот почему его понесло в мой «Мирный очаг»?

– А про то Лутоня рассказал сам, без нашего приказу. Он так был перепуган, что языком молотил без передышки. Ему Селезень обещал денег, если Лутоня его из Звенца выведет. Заранее сговорились, прохвосты… А как изловили вы их да обоих в один дровяник заперли, они ни о чем не толковали: Селезень на Лутоню цыкнул, велел к нему не лезть. Молча сидели, свои думы думали. А тут, как сказал Лутоня, донесся от оконца шепот. Окликнул кто-то Селезня. «Я, – говорит, – тебя в беде не брошу. Подойди ближе – расскажу, как на волю выбраться». Лутоня уши насторожил, а Селезень к оконцу бросился – и словно споткнулся, захрипел, упал… Кто-то ему сквозь оконце в самое горло ткнул острым лезвием.

Незвана зябко передернула плечами. Спросила:

– А не могло такого быть, чтоб сам Лутоня дружка порешил, а вам наврал про шепот из-за окна?

– Нет. Из горла кровь хлынула, а на Лутоне ни пятнышка, он в стороне сидел. Упал Селезень лицом к окну – так и должно быть, если оттуда ударили, из оконца. Да и не нашли мы в дровянике оружия, хоть и искали… Пойду гляну, как там мои бездельники подворье обшаривают.

Чурила вышел на крыльцо, крикнул стражникам:

– За сараем еще малая калиточка, к реке ведет. Тоже проверьте!

– Уже проверили, – басом отозвался седой стражник, подходя к крыльцу. – Глянь, десятник, что у той калиточки валялось.

И протянул Чуриле кинжал с длинным тонким лезвием и с приметной рукоятью в форме рыбки.

– Сходится! – хищно глянул десятник на кинжал. – У того дурака рана была на горле – именно такая.

– Варварийское «шило», – зло сказал седой стражник. – Наши с этакими узкими ножами не ходят. А этакие обычно парными делают – два одинаковых кинжала у одного хозяина. Видать, торопился убийца, раз свою пару разрознил.

На крыльцо вышли Незвана и Дарёна (девочка не усидела в доме, несмотря на все уговоры Карасихи: любопытство оказалось сильнее). Обе глянули из-за его плеча на кинжал.

Незвана, которая из-за двери слышала беседу стражников, сказала удивленно:

– Задняя калитка? Так она же у нас всегда на щеколду закрыта. Открываем, когда по воду ходим.

– Сегодня точно была закрыта? – обернулся к ней десятник.

– Если заднюю калитку не закрывать, ее ветром мотает, там ветер от реки. Она об забор стучит, громко так… Была закрыта, не сомневайтесь.

Седой стражник хохотнул:

– Закрыта? Да там такая щель… и такая щеколда, что с другой стороны запросто откинуть можно, если лезвие просунуть в щель.

– Да?! – Незвана была неприятно удивлена. – Сегодня же плотнику закажу хороший засов.

– Давно бы тебе это сделать, – строго сказал женщине десятник и обернулся к стражнику: – По следам можно убийцу сыскать? Снег же!..

– Здешняя хозяюшка по всему двору снег расчистила, – ответил стражник так хмуро, словно подозревал Незвану в пособничестве убийце. – А от калитки тропка к речке протоптана. Похоже, все соседи по ней к реке ходят.

– Ходим! – подтвердила Карасиха, высунув нос из сеней (бабка явно подслушивала). – И мы с моим стариком ходим, и соседи с той стороны…

– Словом, упустили мы гада, – мрачно подытожил Чурила. – Так сотнику сейчас и доложу…

Дарёна еще раз глянула на кинжал и вздрогнула:

– Как подумаю, что убийца по городу ходит…

– А ну, ступай в дом! – всполошилась Незвана. – Нечего тебе такие речи слушать!

* * *

Незвана с уважительными поклонами проводила сотника Хвалибоя, приятельски простилась с десятником Чурилой и кивнула стражникам: «Как сменитесь, парни, заходите бражки выпить».

Скоморохи поблагодарили Незвану за гостеприимство и отправились на подворье к Булыге. Яр и Куденя застряли у дровяника – заглядывали в оконце да спорили: как стоял Селезень, как ударил его неведомый вражина. Незвана их там и оставила. Не до них ей было.

Хозяйке «Мирного очага» предстояло много работы. Пора готовить ужин. Сейчас вернутся те постояльцы, что были званы на пир к воеводе. Их расспросят и отпустят, а поесть у них вряд ли получилось, не до того им было. Шумный будет вечер на постоялом дворе…

Незвана вернулась в трапезную. В уголке на скамье, прислонившись к стене, сидела Дарёна и спала. Голубую шаль с серебряными кистями она даже во сне не выпускала из рук.

Поволновалась и уснула? Или старая Караси-ха пожалела девочку и заварила ей сонных травок? Улыбается во сне… Жалко будить, а придется. Сейчас тут будет много народу, надо отвести Дарёнку в ее каморку. Заодно и колено посмотреть – она же говорила, что ушиблась… да, и хромала…

Наверное, от пристального взгляда девочка проснулась. Улыбка не исчезла с ее лица.

– Ой, тетечка Незвана, какой мне сон хороший снился! Будто весна настала – вот совсем ранняя, только-только из-под сугробов ручьи побежали. А у нас на дворе будто бы – свадьба!

– И кто же к тебе посватался? – усмехнулась Незвана.

– Да что ты, это не ко мне! Это на нашем заднем дворе кикимора за домового выходила! Стол стоял длинный, а гости были – друг друга чуднее, я таких смешных и не видала никогда! Домовой в синей рубахе с красным поясом, борода расчесана, гордый такой…

– Не в шапке ли? – встревоженно перебила ее Незвана. – Худой это знак – увидеть домового в шапке!

– Нет, тетенька, простоволосый, лохматый… И босой! Даже на своей свадьбе – босой! А кикимора сидит веселая, нарядная, а в косу алая лента вплетена!

Часть третья

«Человеком-то лучше!..»

1. Волкодлак

Волчий вой, тяжелый и суровый, не взмывал в сумеречное небо, а полз, припадая к земле, по окраине Звенца. Низко пластался он, словно сам был зверем, который что-то вынюхивает у крайних домов города.

Заслышав этот жуткий вой, трезвели расходившиеся по домам из кабака пьянчужки. Вздрагивали загулявшиеся парочки. Не одна девица невольно, не понимая, что делает, припала в тот миг к груди своего парня. А парни – все, до единого! – не обняли подруг, а коснулись рукоятей своих ножей.

Страшно, страшно было бы заслышать этот вой под открытым небом, в сумерках, в лесу. Но и здесь, в городе, под защитой крепких стен вселял он в души тревогу. Стены не казались такими уж прочными, когда доходил до ушей горожан мрачный голос зверя. Спешили люди захлопнуть ставни и набросить на них железный крюк, хоть и был за окнами ранний вечер начала лета…

Вот и хозяйка постоялого двора «Мирный очаг» взялась обеими руками за ставни – и замерла, вслушиваясь в полумрак.

– Тетенька Незвана, – с опаской заговорила у нее за спиной Дарёнка, – уж очень он близко воет… Словно не за стеной голосит, а прямо в городе!

Не оборачиваясь, Незвана ответила:

– Может, и в городе. Видала зимой лис на мусорных кучах? Если еды не хватает, они в город приходят, под стеной подкапываются. Может, волк лисьим лазом пробрался…

– А чего это он летом в Звенец забрел охотиться? Не зима же…

– Не охотится он, Дарёна. И стаю не скликает. Ищет что-то. И сильно тоскует.

Дарёнка промолчала. Не стала спрашивать, с чего тетя Незвана это взяла – не сам же волк ей сказал, верно?

А не спросила потому, что Незвана и впрямь знала больше, чем прочие женщины в Звенце.

Много ведала Незвана про повадки нечисти и нежити. Иной раз казалась Дарёнке, что хозяйка «Мирного очага» понимает язык зверей и птиц. Вот недавно, например, шла она по двору – и на ходу устало бросила громко каркающей вороне: «Да врешь ты всё, дура старая!..»

А сейчас внимательно вслушивалась в удаляющийся волчий вой. Наконец выпустила ставни из рук, так и не закрыв окно:

– В лес ушел. Что искал – не нашел… Ну и ладно, у него свои дела, у нас – свои. Ты мне, голуба, вот что скажи: почему эти вечера тебя дома не бывает?

– Так я с утра побольше дел переделаю, а вечером с девушками купаться бегаю… – зачастила Дарёна, но Незвана остановила ее взмахом руки:

– Последние дни ты и с утра пропадала, хотя время самое горячее, гостей полон двор, моих рук не хватает… Да не делай такую рожицу виноватую, я не очень-то сержусь. Понимаю же – ярмарка! Тебе охота на площади покрутиться, пряников или лент купить… Я тебе даже медяков на это дело отсыпала, верно?

– Спасибо, тетя Незвана. Я отработаю…

– Отработает она! Вот кончится ярмарка, разъедутся гости, опустеет «Мирный очаг», дел почти не будет – тогда она и отработает, да? Слышали, люди добрые?

Никакие «люди добрые» на вопрос не ответили, потому что немногочисленные постояльцы, что еще не отправились в путь, пораньше улеглись и сейчас наверху мирно отсыпались перед дальней дорогой. А внизу, у окна, стояли только Незвана с Дарёной.

Девочку не напугали сердитые слова. Тетя Незвана ее никогда не обижала. Пошумит да перестанет! Вот уже и утихает помаленьку:

– Впрочем, и ладно, всегда есть работа, была бы охота… А твое дело молодое, хочется и людей поглядеть, и себя показать. Правда, не купаться ты вечерами бегала, а хороводы водила с парнями да девицами, рассказали мне. Но ведь и годы твои такие – четырнадцать уже. Самое время с парнями плясать. Это мне, старой, о таком думать поздно…

Хоть и старалась Дарёна напустить на себя смиренный вид, а не выдержала, хихикнула.

Старая! Это же надо такое про себя сказать! Да все бабы в округе своих мужей к Незване ревнуют! Как пройдет она по улице – мужики шеи, как совы, выворачивают, чтоб на нее взглянуть! Хоть и одевается молодая вдовушка скромно, косы под платок прячет, но как поведет глазами – мужиков точно огнем обжигает! Об этом Дарёна от мужиков и знает – слыхала, как постояльцы сплетничают о хозяйке «Мирного очага».

– Пляски-то плясками, чего же не поплясать. А вот другое нехорошо – подарки у парней брать. Вот это мне, девонька, не по сердцу!

– Да я и не…

– Рукав закатай, – перебила Дарёну хозяйка. – Да не этот, левый…

Покраснев до ушей, Дарёна закатала рукав, открыв узенькое обручье с бирюзой.

Надо, надо было спрятать его подальше… Но так не хотелось расставаться с украшеньем даже ненадолго!

Незвана, кажется, хотела сказать что-то насмешливое. Но вдруг встрепенулась, посерьезнела, глянула жестко:

– А ну, в лицо мне смотри, правду говори, как есть! Не Сомёнок ли тебе подарки дарит?

Вопрос так поразил Дарёну, что у нее даже румянец со щек сошел:

– Сомёнок?! Да что ты такое сказала, тетя Не-звана?! Да попробовал бы он только… Я бы ему сказала: «Нацепи это обручье себе на нос и так ходи!»

Незвана облегченно вздохнула:

– Тогда это не беда, а полбеды… Ты, девонька, поосторожнее с Сомёнком. Он только выглядит добродушным недотепой. За любой свой подарок он сполна спросит.

– Я знаю. Сомёнок – он подлый. Вон Берёзка от него всего-то ленточку взяла, да и ту потом ей пришлось ему при всех обратно кинуть, чтоб отвязался.

– Во-во, он просто так не подарит… А ты всё равно не путем себя ведешь. Мне вон сказывали, что ты с парнями пляшешь и подарки от них берешь.

– Вот как? – вскинула голову Дарёна. – И что же это за люди такие, мудрые да прозорливые, про меня сплетни распускают?

– Ну, люди не люди, а так – Теребиха старая.

Дарёна озадаченно и встревоженно примолкла.

Откуда Теребихе было знать про Званко? Что она вообще могла ведать про Дарёну, сорочья душа? Дарёна до сих пор не могла забыть их первую встречу – ночлег у Калины Баженовны и странные слова, что старуха сказала перед уходом. Откуда Теребихе было знать, что они с Дарёной еще встретятся? Однако встретились! И свой приход в избушку за городскими воротами Дарёна тоже не могла выбросить из памяти, хотя ничего там страшного вроде бы не случилось…

– Подошла ко мне на улице, – подтвердила Не-звана, заметив растерянность девочки. – А о чем бы нам с нею беседовать? Я-то от нее в стороне держусь. Про таких говорят: старая лиса рыльцем роет, а хвостом след заметает. Опасаюсь я с нею откровенничать. Так она ни с того ни с сего давай про тебя толковать! Еще и брякнула: мне, мол, недолго осталось с тобой нянчиться… это про замужество, что ли? Я, понятное дело, пообещала ей язык поганый оторвать и на заборе на просушку повесить.

Но ты, девонька, изволь рассказать, что за царевич-королевич тебя драгоценными подарками осыпает.

* * *

Рассказать про Званко? Но рассказ начнется как раз с мерзкого Сомёнка.

Его отца, богатого купца, прозвали люди Сомом за круглую рожу, выпуклые глаза и обвислые усы. А Сомёнок весь в отца, только усами пока не обзавелся.

Прицепился к Дарёне на ярмарке в самый первый день, когда торг начался: пойдем, мол, на качелях качаться!

А Дарёна в ответ: так же, как Беляна с тобой качалась?

Сомёнок запыхтел, как самовар: сколько, мол, его будут тем давним случаем попрекать? Сорвалась девка с качелей, бывает. Не удержалась. Сама ногу и сломала.

Но Беляна про то иначе рассказывала. Нарочно, дескать, для потехи столкнул ее Сомёнок с доски. Засмеялся и спихнул. Тогда он младше был – и глупее, чем сейчас.

Вот Дарёна ему и говорит: пускай с тобой леший качается!

А Сомёнок обиделся – и за косу ее хвать!..

А Вторак, дружок Сомёнка, ржать начал!

И тут рядом раздалось:

– А ну, отпусти косу! Чай, не ботва морковная!

Сомёнок так растерялся, что выпустил косу. Тут бы девочке наутек пуститься или разреветься, да только много чести Сомёнку, чтоб его, паршивца, бояться! Как Незвана учила: «Гляди страху в глаза, так страх первым смигнет!» Дарёнка только волосы растрепанные пригладила. Даже в первый миг не глянула на того, кто за нее заступился.

А когда все-таки глянула…

Решила – парню лет семнадцать, а то и восемнадцать. Не знала, что ему еще только шестнадцатый год, ненамного старше самой Дарёнки. А старше выглядит не потому даже, что ростом высок, а потому, что крепко сбит. Плечистый, жилистый такой… Волосы темные, а взгляд до того бесстрашный, жесткий, соколиный, что Сомёнок попятился. Но тут же опомнился, вознегодовал:

– Это еще кто тут мне приказывает?! А ну, Вторуша, вдарь ему.

– Ага! – обрадовался дружок Сомёнка.

Втораку двадцать скоро, он балбес и бездельник. Ему бы в кузне с отцом работать, а он от отца удирает да за Сомёнком таскается. Тот его плюшками да ватрушками прикормил, а за то Вторак лупит всех, кто приятелю не по нраву пришелся.

Во всю рожу Вторак заухмылялся, шагнул к Дарёнкиному заступнику, на ходу замахиваясь…

Девочка не поняла, как оно получилось, что здоровенный дурень Вторак споткнулся, коротко всхлипнул, упал на колени, согнулся.

– Ничего-ничего, продышишься, – строго сказал незнакомый паренек. – Не покалечил я тебя, только воздух вышиб… Встанешь – продолжим?

Видно, из Вторака вместе с воздухом вышибло и храбрость. Ответить он не мог, но замотал головой так, что любому стало бы ясно: драки не будет, он вообще случайно мимо проходил! Вот встанет и дальше пойдет своей дорогой! И оборачиваться не будет!

– Тогда ты? – деловито спросил паренек Сомёнка.

Тот отступил на безопасное расстояние и зло прошипел:

– Попадешься ты мне еще…

– Так я уже попался, – удивился паренек. – Чего меня вдругорядь-то ловить? Поди ближе и вдарь!

Сомёнок сплюнул и пошел прочь. Даже не задержался, чтоб помочь своему дружку встать на ноги.

А победитель повернулся к Дарёне:

– Ты на качели только с ним не хотела – или боишься? Если только с ним, то пошли, покачаемся! А если боишься, то просто так по ярмарке погуляем, на торг посмотрим, пряников пожуем…

Дарёна задрала носик и заявила, что качелей только дети малые боятся.

Но как встала она на доску рядом со своим новым знакомцем – поняла, что поспешила храбриться. Паренек, который прозывался Званко, раскачал доску на длинных веревках так, что у Дарёнки сердце оборвалось и в глазах всё смешалось. Визжала она или нет – того девочка не помнит. Но если и не визжала, то не из храбрости, а потому, что у нее, как у того Вторака, воздуха в груди не осталось.

Когда качели остановились и Дарёна слезла с доски, оказалось, что она и шагу сделать не может. Пришлось опереться на руку Званко – и это оказалось очень приятно.

Никуда не делся торг, никуда не делись пряники, но слаще было просто разговаривать. Рассказывать друг другу о себе.

Дарёна о себе много не говорила – только то, что в одиннадцать лет пришлось родной дом покинуть, а через год ее приютила Незвана. А Званко был сиротой – и, похоже, успел горя хлебнуть. Сам он не плакался, но девочке много сказал его вопрос: «Она тебя бьет?» Это про Незвану-то!

Но потом и у Званко жизнь наладилась. Его взял к себе дядька Молчан. Дарёна не поняла, приходится ли он пареньку родней – или чужой человек о сироте позаботился. Но Званко уверял, что Молчан Гораздыч – человек бывалый, смелый, умелый. Многому научил своего приемыша. А в Звенец оба прибыли с купеческим обозом – их торговец в охрану нанял.

– А где вы остановились? Неужели у Курлычихи? – ревниво спросила Дарёнка. – Жаль, что не у нас…

И на миг представила себе, как сидит Званко у них за столом, а она, Дарёна, ставит перед ним миску густой лапши с гусятиной…

– И мне жаль, – кивнул Званко. – Но у дядьки Молчана вдовушка знакомая в Гончарном конце, у нее и остановились…

– А драться тоже Молчан тебя научил? Вон как ловко ты Вторака стукнул!

– Нет, – заулыбался парнишка, – это раньше… Я в большом селе жил. Каждый праздник мужики с двух концов ходили стенка на стенку… дрались, стало быть. Старшие не сразу в бой шли, мальцов вперед пускали, чтоб те старших раззадорили. А мальцы уж так стараются, так друг друга лупят… Я с пяти лет в таких драках не последний был. И к большим мужикам приглядывался, уловки перенимал. Молчан Гораздыч как раз в праздник проезжал через наше село, поглядел забавы ради на драку – и приметил меня…

* * *

– И что, в первую же встречу он тебе обручье подарил? – с легкой насмешкой спросила Незвана.

– Ой, что ты! Как это можно, чтоб в первую встречу?.. – смиренно опустила глазки Дарёна. – От незнакомого совсем – да подарки брать? Во вторую встречу и подарил, мы тогда уже знакомы были.

Незвана коротко хохотнула:

– Эк ты рассудила… Ну да ладно, украшенье не из дорогих, большой беды нет в том, что ты его взяла. Меня другое тревожит.

– Что, тетенька Незвана?

– Учила я тебя, что чужим людям, которых впервой видишь, лучше свое имя не называть?

– Учила. Чтоб порчу не навели. И другое разное бывает…

– Если чужой человек спросит, как тебя зовут, что надо отвечать?

– «Зовут зовуткой, величают уткой», – бойко от-тарабанила девчонка. – Или «как вчера звали, так и сегодня зовут». Или «как зовут, так и прозывают»…

Ой! Ты не про то ли, что я ему Дарёной назвалась?

Но он же… он же не чужой, тетя Незвана! Совсем-совсем не чужой! Мне и в голову не пришло…

Незвана посмотрела на нее с жалостью:

– Парни, если у них имя спросишь, тоже могут прибауткой ответить. Например: «Зовут Званом, величают Величаном…» Вот я и думаю: а знаешь ли ты, девонька, настоящее имя твоего дружка?

Дарёна задохнулась: поняла!

Званко…

Неужто он не доверяет ей, Дарёне? Боится порчи или… еще чего похуже?

– Ладно, – вздохнула Незвана. – Утро вечера мудренее. Пора нам спать ложиться. Только поставим на ночь в печь репу париться. Почисть репу, девонька, да порежь…

Дарёна кивнула, думая о своем.

Незвана рассеянно взяла нож, принялась скоблить и без того чистую столешницу. Потом опомнилась, посмотрела на нож в своих руках, перевела взгляд на девочку.

Дарёна сидела на лавке и задумчиво чистила круглую крепенькую репку. Вторым ножом.

– Это откуда у нас такой взялся? – удивилась хозяйка.

Девочка вздрогнула, не сразу поняла, о чем речь, а потом заулыбалась:

– Ой, совсем из головы вылетело! Это ж моя сегодняшняя находка! Я его в лесу нашла, когда с девчатами утром по грибы ходила. Домой вернулась хоть и без грибов, а все-таки с прибылью. А тут козел из хлева вырвался и деда Карася по двору гонял. Я кинулась козла за рога ловить – да и забыла про нож. Он так в корзинке лежать и остался. А теперь руки за него сами взялись…

– Покажи-ка! – Незвана повертела нож в руках. – Хороший какой! В хозяйстве сгодится. Всё добро, что в дом пришло.

Дарёна рада была отвлечься от невеселых дум:

– Я немного заплутала, отстала от девчат. Не иначе как леший меня водить начал. Выбрела туда, где в речку Гремячую впадает Черный ручей… Там еще, люди сказывают, лет пять назад нашли девицу зарезанную.

– Да, слыхала и я про такое.

– Вот я узнала место, обрадовалась, пошла вниз по берегу Гремячей – и вскоре услыхала, как девчата перекликаются…

– А я тебя чему учила? Если водит тебя леший – сядь да переобуйся. С правой ноги на левую. И одежу можно наизнанку вывернуть… Нож на берегу нашла?

– Нет, немного выше, по Черному ручью. Там дерево поваленное лежит, а в пень этот нож был воткнут…

Нож, выпав из пальцев Незваны, с глухим стуком упал на пол.

– Воткнут? – севшим голосом переспросила женщина. – В пень?

Дарёна вместо ответа широко распахнула глаза.

Она за два года видела Незвану всякой. И веселой, и грустной, и до полусмерти уставшей, и рассерженной – хоть в драку! Но впервые она увидала ее испуганной.

Женщина резко побледнела, вскинула к вискам ладони, словно хотела унять головокружение. Затем обеими руками ухватила девочку за плечи, резко подняла со скамьи, прижала к себе, словно хотела убедиться, что Дарёнка тут, не пропала никуда. Потом оттолкнула Дарёну на скамью, кинулась к еще открытому окну, со стуком захлопнула ставни и накинула железный крюк в петлю. Тяжело дыша, вновь обернулась к Дарёне.

– Что ж ты натворила, приемыш мой дорогой! – сказала она с тоской. – Какую же ты беду к себе приманила, храни нас чуры-предки! Могла бы догадаться, что просто так среди леса ножи из пней не торчат. Слышала вой по окраинам? По твою душу тот вой!..

Усилием воли Незвана заставила себя успокоиться и продолжила почти обычным голосом:

– Про волкодлаков, людей-волков, слыхала?

А как они волками оборачиваются – знаешь? Через нож, воткнутый в пень, слева направо перекидываются. А как набегаются всласть по лесу, так через тот же нож справа налево перемахнут – и вновь человеком становятся. А ты нож выдернула! Не может волк человеком стать, вот и воет… и до Звенца добрался…

Дарёна охнула.

Но Незвана уже стала прежней – сильной, бесстрашной, насмешливой.

– Не робей, девка, мы с тобой в любой реке брод сыщем и любого волка на тулуп пустим. Но запомни крепко-накрепко: с этой поры для тебя со двора путь закрыт. Ни на рынок, ни к подружке, ни на речку искупаться, пока не разберемся мы с тем клятым волкодлаком. А если сам наберется наглости да на двор пожалует, так встречу его я. От забора до сарая свои зубы собирать будет…

Ой, как хотелось Дарёнке поверить и успокоиться! Но никак не получалось. Ответила дерзко, с кривой улыбкой:

– Прямо-таки зубы собирать будет? Ой, высоко летаешь, звонко поешь, да где-то сядешь? В доме-то, за запертыми дверями смелых много, а как из дому выйти – где смелости взять?

– Ничего не бойся, Дарёна. Не на то я за два года тебе столько хлеба да каши скормила, чтоб теперь взять да выдать тебя зверю поганому… Сейчас ступай спать. Репу я сама в печь поставлю. А завтра с утра задам тебе столько работы, что ты у меня забудешь про всех волков на свете! Работа страх из души гонит…

* * *

Оставшись одна в своей каморке, Дарёна всплакнула было… Может, это и стало бы самым лучшим для нее: всласть наплакаться и уснуть без сновидений. Но сквозь страх и смятение всплыла одна мысль – и заслонила всё собой.

Ведь завтра уедут Званко и его дядька Молчан!

Про это она не сказала хозяйке. Промолчала и о том, что условились они со Званко встретиться на рассвете на берегу, под старой ивой. И тогда скажет Званко то, чего вчера еще сам не знал: куда они с дядькой Молчаном уезжают и когда собираются воротиться в Звенец.

А теперь, выходит, Дарёна не придет под иву. Не простится с таким хорошим парнем. Не скажет, что будет его ждать. И Званко подумает, что ей всё равно… что она нарочно не пришла…

А вот это будет ужаснее любой передряги с волкодлаками и с колдовскими ножами!

Сразу просохли слезы.

Ей велено сидеть дома? Она и будет сидеть. Ни на шаг за порог не ступит, ни на самый маленький шажочек! Но – когда Званко уедет. А на встречу под ивой прийти надо. Обязательно. Тут и раздумывать не о чем.

Но тетя Незвана встает очень рано – и теперь мимо нее не проскользнешь. Это раньше можно было убежать, а с завтрашнего дня не выйдет.

Впервые за два года у девочки промелькнуло в душе недоброе чувство к хозяйке «Мирного очага»: ведь в оба глаза будет караулить!

Значит, единственный выход – убежать сейчас, когда ее не стерегут. Ночью. И ждать до утра под ивой. Просто показаться Званко, просто сказать ему пару слов, всего-навсего… А потом сразу вернуться домой, покаяться перед хозяйкой в непослушании и, наверное, получить первую в жизни трепку. Заслужила, чего уж…

В дверь не выйдешь: это надо идти мимо комнаты Незваны. А пол скрипит. А Незвана спит чутко. Дверь на крыльцо тоже скрипит… знала б заранее, масла бы не пожалела, смазала бы петли!

Но есть и другой путь. Проверенный. В окно. А в заборе доска отодвигается, можно пролезть.

И плевать, кто там ходит по ночному Звенцу: волкодлак ли, упырь ли, сама ли Морана-Смерть. У Дарёны просто нет выбора, так что пусть ей лучше никто не попадается на пути. Только надо прихватить нож. Небось, ножом в глаз – это и волкодлаку не понравится…

И не знала Дарёна, что была она в этот миг очень похожа на Незвану – такая же спокойная, жесткая, бесстрашная.

* * *

Храбрости Дарёне хватило почти на полдороги.

Почему-то особенно страшила ее тишина. Даже собаки из-за глухих заборов не лаяли на позднюю одинокую путницу. Видно, чуяли своим собачьим умишком, что ночь на двор пришла особая, страшная. Коли хочешь дожить до рассвета, лучше забиться в будку да помалкивать…

До окраинных домов Дарёна старалась не ступать в потоки лунного света, залившие спящий Звенец, жалась во тьму к заборам и напоминала себе, что утром уедет Званко. Это удерживало ее на пути, не давало бегом кинуться назад, в такой привычный и надежный «Мирный очаг».

А когда дома кончились и вокруг зашелестели прибрежные кусты («Чего они, подлые, шелестят, если ветра нет?»), девочка сказала себе: «До ивы ближе, чем до дома». Она и сама не понимала, почему ива казалась ей безопасным местом, где ее никто не обидит.

Но когда добежала до склонившегося над водой старого дерева – не почувствовала облегчения. Спустилась к самой воде, села на вылезший из земли корень и принялась ждать, тоскливо вслушиваясь в плеск играющей в реке рыбы и в шорох ветвей, ожидая жуткого воя.

Дарёна гнала от себя мысли о том, что волкодлак может подойти и молча. И еще старательно не думала о том, что место для встречи они со Званко выбрали плохое: выше по берегу, совсем рядом – старый погост. Про тот погост люди рассказывали страшные байки, над которыми хорошо смеяться ясным солнечным днем – мол, чего только болтуны не выдумают! А по ночам эти байки имеют подлую привычку припоминаться – и уже не кажутся смешными…

И когда лунный свет закрыла черная фигура, девочка чуть в воду не кинулась от ужаса. Но не успела даже вскрикнуть – услышала знакомый голос:

– Дарёнушка! Пришла, умница?

– Званко!..

Парень ловко спрыгнул на корни ивы, положил руки Дарёне на плечи:

– Я не мог уснуть. Дай, думаю, приду пораньше, чтоб ни одного мига нашей встречи не упустить…

Тут-то и послышался где-то неподалеку тот вой – тоскливый, угрожающий, леденящий душу…

Дарёна сама не поняла, как кинулась парню на грудь, вцепилась обеими руками в рубаху.

Званко обернулся на вой и сказал негромко:

– Ничего не бойся. Никому не дам тебя обидеть.

Дарёна всхлипнула и принялась рассказывать…

* * *

– Да, – вздохнул Званко. – Угодила ты, бусинка моя хрустальная, в беду, словно лиса в капкан…

«Хрустальная бусинка» тоскливо молчала.

Только сейчас Дарёна до конца поняла, в какую глубокую яму свалилась. В «Мирном очаге», рядом с Незваной всё казалось не так безнадежно. Придется посидеть дома, а потом Незвана что-нибудь придумает…

Но что тут придумаешь?

– Слыхал я кое-что про волкодлаков, – глядя в темноту мимо головы девушки, продолжил Зван-ко. – С простым-то волком я бы управился, а этих, говорят, не всякое оружие возьмет… Но и на них можно найти управу, если знать – как…

Дарёна и тут промолчала – да и что ответишь?

Ей хотелось сказать:

«Уходи, Званко, покуда жив. Если уж погибать, так мне одной… Тебе-то зачем пропадать? Тебе нельзя!»

– Покажи нож, – мрачно попросил Званко.

Дарёна молча протянула ему рукоятью вперед свою опасную находку.

Званко повертел нож в руках, вернул девушке и сказал:

– Было бы зло от простого человека, я бы тебя за советом к дядьке Молчану отвел, он головастый и много в жизни повидал. Но раз тут не человек, а нечисть… У вас в Звенце живет одна старуха. Все ее зовут Теребихой. Молчан Гораздыч говорит, что она крепко разбирается в нежити и нечисти. Я знаю, где она живет. Вот кто нам расскажет, как справиться с волкодлаком.

– Теребиху я знаю. Она же просто старая дура! Да еще вредная такая…

– Знаем сами, что кривы сани, да ехать-то надо… – невесело усмехнулся Званко. – Может, и вредная, да не к кому больше за советом сунуться. К тому же Молчан Гораздыч зря говорить не будет. Он вроде бы у этой старой росомахи что-то вызнавал несколько лет назад. И то, что он хотел узнать, Теребиха ему растолковала. Правда, и денег хорошо взяла, не постеснялась. Но деньги у меня есть, заплатим, не поскупимся. Пойдем прямо сейчас!

– Постой, – спохватилась Дарёна, – Теребиха ведь не в самом Звенце живет, а за стеной. А ворота уже закрыты! Не получится – прямо сейчас…

– Получится, – ухмыльнулся Званко. – Из города не только воротами можно выйти. Река – чем тебе не ворота? У меня в ивняке, чуть подальше, лодочка привязана. Вот тихонько на ней вниз по реке и спустимся. Будет луна в облаках – прекрасно, удача с нами! Выглянет луна из облаков – мы на дно лодки ляжем, грести не будем, пусть течение нас несет. Со стены и не разглядят, что там плывет – лодка или коряга?

– Так течение в другую сторону унесет.

– Ничего, выйдем за городом и обогнем Звенец… Но ты глянь, какие облака идут! Не выдадут они нас, не потратим зря времени, на веслах вверх по течению дойдем.

– Но сейчас же ночь, Теребиха спит…

– А нам что, до утра сидеть у реки да песенки слушать, какие волкодлак на опушке распевает?.. Идем. Вытащим бабку из постели. Чай, не помрет!

* * *

Незвана не спала. Не легла в постель, даже не начала на ночь раздеваться.

Это перед девочкой она храбрилась. А оставшись одна, ходила по комнате, словно зверь по клетке. И думала, думала, думала…

Сперва вспоминала всё, что когда-то слыхала про волкодлаков. Мало слыхала! Знать бы заранее – всё бы у Чернавы вызнала! И у всех старых людей, с кем судьба сводила, спрашивала бы: мол, ты долго живешь, дедушка, так не узнал ли чего про волкодлаков? Чем можно извести злую тварь?

Потом начала перебирать своих знакомых на Гончарном конце: к кому завтра в гости наведаться, расспросить про вдовушку, у которой двое постояльцев остановились, молодой да постарше… Сама Незвана такую вдовушку припомнить не могла, хотя неплохо знала баб с Гончарного конца. Вот и надо сходить да вызнать: что это за мальчишка явился кружить голову Дарёнке, с каким-таким Молчаном Гораздычем он по белу свету шляется и не будет ли от них обоих беды девочке?

Потом из памяти вылезли слова Теребихи: мол, недолго Незване осталось нянчиться с Дарёной… полно, о замужестве ли это она, храни нас чуры-предки?.. Может, о чем-то худом? Надо бы тряхнуть Теребиху так, чтоб из нее все тайны высыпались…

Но было еще что-то, не дававшее покоя, как песчинка в глазу…

Незвана расслабилась. Заставила лишние думы уйти прочь.

Растаяли воспоминания о волкодлаках.

Исчезло желтое лицо Теребихи.

Ушли мысли о Гончарном конце, ушло злое недоверие к чужому мальчишке, свалившемуся неведомо откуда и задурившему голову приемной дочери.

И осталось только одно. То, что в разговоре проскользнуло незамеченным, а сейчас встало во весь рост – жесткое, резкое, страшное.

Голос Дарёны:

«Выбрела туда, где в речку Гремячку впадает Черный ручей… Там еще, люди сказывают, лет пять назад нашли девицу зарезанную…»

Словно кто-то откинул завесу с глаз женщины – поняла она, поняла…

Птицей вылетела Незвана из комнаты, кинулась к каморке Дарёны.

И не вскрикнула, не потеряла сознание от ужаса, увидев, что каморка пуста.

* * *

Теребиху не пришлось вытаскивать из постели.

Теребиха встретила гостей, стоя у распахнутой калитки. Вся в черном, в лунном свете, была она страшна, как сама Морана-Смерть.

Дарёна даже отступила на шаг, но тут же устыдилась своей внезапной робости. Еще не хватало от старухи шарахаться! Ей сейчас и так есть чего бояться!

– Знала, что придете, – сказала Теребиха, не поздоровавшись, – и знала, что с бедой. Вот только не знала, с какой. Рассказывай, девица!

Дарёна с благодарностью коснулась локтя Званко: он оказался прав, Теребиха-то и впрямь из тех, кто сквозь камень видит!

А затем девочка принялась рассказывать про лес, пень, нож и вой, что летит теперь над Звенцом. Она старалась говорить не сбивчиво, понятно и без слез.

– Вой-то и я слыхала, – спокойно кивнула Теребиха. – Только не знала, что это ты, деваха, всему виною.

Дарёна всхлипнула.

– Не она виновата, а такая судьба выпала, – поспешил заступиться за подружку Званко.

– Что-то я сроду не слыхала, чтоб судьба по лесу бродила и подбирала то, что не ею положено, – ехидно возразила парню Теребиха и обернулась к девочке: – Что ж, девица, ты пряжу спряла, тебе и полотно ткать. Если сегодня до рассвета не воротить нож на место, до полудня ты не доживешь.

– А Незвана говорила… – начала Дарёна, но Теребиха перебила ее:

– Незвана? Так и ступай к своей Незване, прячься за ее юбку. До полудня время у тебя есть.

Званко предупреждающе сжал плечо подруги – дескать, помалкивай! – и сказал:

– Тогда надо не болтать, а дело делать. Летние ночи короткие. Я сбегаю, отнесу нож на место.

– Не выйдет, – твердо возразила старуха. – Не ты нож из лесу забрал, не тебе его и назад нести.

Дарёна строго, сдержанно поклонилась старухе:

– За науку спасибо, бабушка Теребиха. Никто меня под руку не толкал, никто советов не шептал, сама глупостей наделала. Что откусила, то и проглочу. Сейчас же и пойду в лес.

– Одна не пойдешь! – жестко заявил Званко. – И не спорь даже, я с тобой…

– А как нож на место ставить, какие слова при том говорить, что делать – это ты знаешь? – хмыкнула Теребиха. – Эх, молодые, бестолковые.

– А ты научи, бабушка…

– Ты мне не ученица, чтоб я тебе тайные слова говорила… Э-эх, гадала я сегодня на рассыпанных бобах, и выпала мне дорога – недальняя, но опасная. Может, как раз с тобой в лес? Толька стара я для этаких прогулок, ноги совсем плохи, каждая косточка болит…

– За хлопоты да за беспокойство, бабушка, я тебе заплачу, как только вернемся, – догадалась Дарёна.

В лунном свете видно было, каким ястребиным взглядом впилась старуха в ее лицо.

– Да, девушка, – подтвердила Теребиха, – за мои хлопоты ты мне заплатишь.

* * *

Ставни распахнуты – в окно удрала негодная девчонка! И нож исчез, тот самый… О чем только Незвана с вечера думала?! Этот проклятый нож надо бы получше спрятать… да кто же знал, что паршивку Дарёну ночью из дому понесет? Или ее тот вой выманил? Пошла за ним против своей воли…

Незвана взяла стоявший у печи топор для колки дров. Хороший топор. Тяжелый, но по руке. Говорят, оборотней не всякое оружие берет? Вот она сегодня и проверит, что тверже: полено или башка волкодлака…

Что еще бы с собой прихватить?..

Взгляд метнулся к печи. Может, угли еще не прогорели? Хотя люди говорят, что двуликим тварям и огонь нипочем…

Незвана отложила топор, взяла небольшой глиняный горшочек, распахнула печную дверцу. Глянула на сизо-багровые угли, над которыми уже давно не плясали язычки пламени.

И вдруг показалось женщине, что услыхала она беззвучный вопрос печи: «Чего тебе, хозяйка? Зачем меня тревожишь?»

– Сварожич, хранитель моего очага, прости, что зову тебя на бой, – заговорила истово. – Твое дело – дом согревать, пищу нам готовить, в кузнице помогать кузнецу. Знаю, что худо это – с огнем на ворога идти. Но и ты пойми – там дитё малое гибнет! Доченька моя родимая!

Горшочком зачерпнула углей и легко поднялась на ноги. Вскользь сама себе подивилась:

«Чего это я сейчас сказала? Что на меня нашло? Непонятное дело…»

Не тому удивлялась женщина, что говорила она с печью. Многие хозяйки шепчутся с домашним огнем, сыном бога Сварога, просят помочь в своих немудреных делах, выполнить свои простые желания, поддержать в своих ежедневных испытаниях…

Странным было другое.

Никогда Незвана не считала, что идти с огнем на врага – это худо. Если бы к ее лесному костру ночью вышел зверь или тать, он получил бы горящей головней по башке. Но угли, обогревавшие избу, вдруг показались женщине такими добрыми! Репу на них парить всю ночь – это в самый раз. А вот убить ими кого-то…

«И что я несла про Дарёну? – размышляла Незвана, поспешно повязывая платок. – Дитё малое… Да девке уже замуж пора! Четырнадцать, самое времечко приспело… Ан нет, не приспело! Вот верну девку домой, а отдавать-то погожу. Зелена́ ягодка! Фигурой уже вышла, а мозгам бы еще малость созреть…»

Мысли о возможном замужестве Дарёнки слегка успокоили женщину. Какие там волкодлаки! Дарён-ка еще под венец встанет, детей родит…

И только идя по улице, с топором в правой руке и с закутанным в платок горшком – в левой, вспомнила Незвана и другие свои слова непонятные:

«Это ж я Дарёну доченькой родимой назвала? Неужто я к ней сердцем приросла? Худо, если так. Положила же я себе зарок, как овдовела, ни к кому сердечно не привязываться… Да и то сказать: жила бы тихо, да накатило лихо! Лежала бы сейчас в постели да мирно спала, кабы не было мне ни до кого дела, кроме как до себя самой. Так нет же: иду одна в темный лес с топором наперевес, с волкодлака шкуру спускать… Аника-воин в юбке, храни меня чуры-предки! Вот оно, сердце-то глупое, до какой дурости людей доводит!»

* * *

Вглядевшись в неспешно идущую вдоль стены мужскую фигуру с факелом, Незвана коротко вздохнула.

Чурила-десятник! Это хорошо или плохо?

Вроде бы он знает ее не первый день, должен понять ее беду и помочь.

Но… Верно зимой сказал Горыня-скоморох: проще иметь дело со сволочью. Если точно знаешь, что нужный человек берет взятки, так сунь ему деньги – и всё.

Чурила денег не возьмет…

Встала Незвана на пути у десятника, поклонилась с уважением:

– Доброго тебе вечера, Чурила Тихорадыч!

– Незвана? Вот встреча нежданная! С чего ты по темноте ходишь? Да еще и с топором!

– Беда у меня, Чурила Тихорадыч! Выручай, выведи за ворота! Очень нужно!

– И куда тебя ночью понесло?

– Дарёнка моя в лес пошла по грибы – и не вернулась. Я не сразу хватилась, а потом подумала: она до темноты не успела воротиться, так, видать, в деревеньку завернула, в Тишковку. У нее подружка там… Поди, там и заночевать решила…

– Ну да, может такое быть, а тебя-то куда понесло?

– А как стемнело, так услыхала я волчий вой. Сам знаешь, я не из робких, а тут от страха ноги отнялись. Так и кажется мне, что заблудилась моя Дарёна в лесу, а по следу ее этот зверь идет.

– Не кличь беду, баба глупая! Придет утром твоя девчонка, никуда не денется.

– А если ее сейчас убивать будут? Каково мне потом дальше жить и думать: могла, мол, спасти, да не спасла…

– Если она в лесу, как ты ее сыщешь?

– То не твоя печаль. Сыщу. На вой пойду. Или сердце подскажет.

– На вой пойдешь? Это чтоб волкам больше жратвы досталось?

– Подавятся. У меня топор. И вот, глянь – горшок с углями.

– Да ты рехнулась…

– Рехнулась, – кивнула Незвана. – Как есть рехнулась. Выпусти за ворота сумасшедшую бабу, Чурила!

– Да нельзя! Времена нехорошие! Сама помнишь, зимой кто-то воеводу отравить пытался, да боги спасли? А после кто-то пробовал поджечь амбар с зерном, что на случай осады хранится. Хорошо еще, помешали тому гаду… Говорят, шайки варварцев за Блестянку перебираются, по окрестностям шарят…

– Да что мне дело до варварцев, волки их сожри! У меня девчонка пропала! Выпусти!

– Кликнуть, что ли, стражников, чтоб они тебя до утра в караулке заперли? К утру, может, в себя придешь…

– Кликни, – с холодной яростью ответила женщина. – Всех зови, потому что я отбиваться буду. Топором… Чурила, у тебя же свои две дочки подрастают, храни их чуры-предки! Если бы они в беду попали, ты стал бы утра ждать, чтоб их выручить? Сколько стражников бы понадобилось, чтоб тебя связать?

Вот тут она угодила в цель. Дочерей своих десятник любил. Если до этого мгновения он был уверен, что помутившуюся разумом женщину надо и впрямь запереть, то сейчас он заколебался.

– Если ты погибнешь в том ночном лесу, на мне вина будет до последнего вздоха, – сказал он наконец. – Что не удержал…

– Если удержишь, а Дарёнушка погибнет, – негромко отозвалась Незвана, – мне тоже не жить. И в последний свой миг я тебя прокляну.

В свете факела стражник вгляделся в бездонный, безнадежный, полный несказанной горечи взгляд женщины. Чуриле вспомнились шепотки, слухи, что ходили по Звенцу о Незване… про ее тайные знания и умения… Может, то простые бабьи сплетни, но…

– Выпущу, – решился он. – И если бы не в карауле я был, так и сам бы с тобою пошел!

* * *

Дарёна тревожилась, что дряхлая Теребиха поневоле будет задерживать их в нелегком пути по ночному лесу. Но старуха словно помолодела – шла так шустро, что парень с девушкой за ней не поспевали, да еще ни разу не обернулась, словно ей всё равно было, идут ли следом ее спутники или заблудились. Черная фигура Теребихи смутным пятном маячила впереди в лунном свете.

А вот сама Дарёна отставала. Да и каково же было девочке в ночном лесу, где смешались лунный свет и тьма! Юбка мешала перелезать через поваленные деревья, перешагивать коряги, ломиться сквозь высокий, по грудь, папоротник.

Хорошо еще, Званко рядом шел, шаг в шаг, держал под руку, не давал упасть.

– Почему так тихо, Званко? Даже ночные птицы не перекликаются!

– Да разве тихо? От тебя какой хруст стоит… И птицы не молчат. Вот за рекой филин ухнул.

– А ты и расслышал? Какой у тебя острый слух, Званко…

– Иди, не болтай… Правее возьми, не то в колючий шиповник влетишь.

– Просто черное пятно… Откуда ты знаешь, что это шиповник, Званко?

– Не отцвел он еще, вот и пахнет.

– А ты и почуял? Какое у тебя острое чутье, Званко…

– Иди, не болтай… Все-таки ветка за подол тебя поймала, отцепи…

– А ты и увидел? Как ты зорко видишь ночью, Званко…

– Иди, не болтай… Вот мы и вышли к Черному ручью.

– Почему у тебя так странно светятся глаза, Званко?.. Званко?!

* * *

Громадный темно-серый волк стоял на маленькой поляне. По-хозяйски стоял, не прячась и не нападая, положив одну лапу на пень от большого поваленного дерева. Над пнем редкой сеткой, ажурным сводом сплелись ветки соседних деревьев, сквозь сетку эту дождем проливался лунный свет, и глаза волка отсвечивали зеленым огнем.

Дарёна в пояс поклонилась чудовищу. Сказала смело и твердо, словно обращалась не к зверю, а к соседу:

– Уж ты прости меня, грозный хозяин лесной. По недоумию взяла я твой нож. Принесла я его назад. Признаю свою вину. Дозволь ее исправить, нож в пень воткнуть, как было…

Позади раздался смех – молодой, звонкий и до того недобрый, что Дарёна, до того мига не сводившая глаз со страшного волка, не выдержала и обернулась к новой опасности.

Хохотала Теребиха.

Она стояла на краю поляны, ветви сливались с ее черной фигурой – то ли обнимали женщину, то ли пытались ее удержать.

Лица было не разглядеть, но голос изменился – стал таким же молодым и звонким, как смех:

– Ой, не могу! Ой, позабавила! И как Незвана такую дурочку в доме терпит! Она и впрямь думает, что воткнет нож в пень – и на том дело кончится! Нет, голубка, сначала этот нож в твоем горле побывает!

– Эй, такого уговору не было! – Званко сделал шаг вперед и заслонил собой Дарёну.

– А уговору вообще никакого не было, – нагло возразила Теребиха. – Тебе, я вижу, Молчан Гораздыч не сказывал, как он впервой-то этот нож в пень втыкал?

Слова не требовали ответа, но Званко так растерялся, что мотнул головой:

– Не сказывал.

От пня донеслось раскатистое рычание – волк начинал сердиться. Но ни Дарёна, ни Званко на него не оглянулись: они глядели на Теребиху. Им обоим она сейчас казалась опаснее волка.

Теребиха тоже не испугалась рычания. Продолжила весело, явно получая удовольствия от каждого слова:

– Не сказывал, стало быть, как завел в лес влюбленную дуреху Веснянку? Не сказывал, с кем ее кровью расплатился за помощь?..

Вдруг оборвала веселую речь – и продолжила серьезно, даже мрачно, причем голос опять стал хриплым, старческим:

– Дураки думают, что стать волкодлаком просто! Воткнул нож в пень, перекинулся через него – и можно рыскать себе волком по лесу! Да ежели бы так было, все бы волками бегали! Нет, облик не сменишь без дозволения хозяина… Не лешего я сейчас поминаю, нет, не лешего! Я о древнем боге, что повелевает дикими зверями… о том, чье имя не посмею назвать… да, о том самом, с медвежьей головой! Он своей волей сделал нож колдовским и подвластным Молчану – до тех пор, пока не коснется ножа чужая рука. Но этот бог не берет другой жертвы, кроме жизни…

Тут Теребиха насторожилась, заозиралась:

– Кто тут?.. Здесь кто-то есть! Я чую!

Дарёна онемела от ужаса: не тот ли, с медвежьей головой?..

Волк прекратил рычать, вскинулся, принюхался.

– Да нет тут никого! – гневно воскликнул Зван-ко. – Я бы услышал… учуял бы…

– Вы с твоим дядькой Молчаном чары не чуете, – напряженно отозвалась Теребиха. – А вот я сейчас…

И яростно, пронзительно выкрикнула несколько неразборчивых слов.

До сих пор видна она была черной расплывчатой фигурой. Но теперь лунный свет разом высветил Теребиху четко, показал каждую морщину, и Дарёне показалось даже, что меж оскаленных зубов старухи мелькнул раздвоенный змеиный язык.

– Вот она! – с ненавистью завопила Теребиха.

Все обернулись туда, куда указал повелительный взмах ее руки.

Посреди поляны лунный свет сгустился столбом – и вновь рассеялся, открыв людским и волчьим глазам женщину с топором в руке и с какой-то небольшой ношей – в левой.

Дарёна ахнула.

А Незвана не смутилась.

– Всем доброго вечера, – сказала она без тени страха. – Люди добрые, не припозднилась ли моя Дарёнка с прогулкой? Не пора ли ей домой вернуться?

– Явилась, недоучка? – грозно вопросила Теребиха. – И даже не понимаешь, что Хозяин-с-медвежьей-головой сегодня две жертвы получит?

– Ах, вот вы здесь какие хороводы водите? – посерьезнел голос Незваны. – А ты, злыдня старая, не подумала, что жертвы приносить не-скажу-кому тебе будет трудно – с моим топором во лбу? Не нужно много знаний, чтоб тебя топором по башке хряснуть!

Волк подобрался для прыжка, но Незвана успела обернуться к нему:

– Только прыгни, добрая душа, только пасть раскрой! У меня тут полный горшок печного жара – прямо в глотку и получишь, досыта наешься!

Волк замер.

– Волкодлака огонь не возьмет! – завопила Теребиха.

– Да ну? – с насмешкой откликнулась Незвана, глядя волку в глаза. – Ежели ты в том уверен, волчья морда, то иди сюда. Мне самой занятно поглядеть, что получится!

Волк попятился.

– Отпусти их обеих, Молчан Гораздыч! – прорезался голос у паренька.

Волк грозно рявкнул в ответ.

– А ты не Званко ли? – не поворачиваясь к парнишке, спросила Незвана. – Хорошие места выбираешь, чтоб девушку на прогулку сводить!

Не ответив на издевку, юноша поклонился волку:

– Молчан Гораздыч, ты мне много добра сделал. Если тебе кровь нужна, чтоб вновь человеком стать, возьми мою!

– Или кровь Теребихи, – злобно подсказала Дарёна из-за его локтя.

– Э-эй, – встревожилась старуха, – ежели меня убьете, кто обряд проведет? Не эта же недоучка! Нож-то девчонка выдернула, только ее жизнь и поправит ошибку.

– Не старайся, паренек, – сочувственно вздохнула Незвана. – Хоть три обряда проведите, хоть всех древних богов сюда соберите, чтоб на поляне от них тесно стало… Всё равно твоему дядьке Молчану человеком не бывать!

– Почему? – осторожно спросил Званко.

– Да, почему? – сердито подхватила Теребиха.

Волк подался вперед – но не было в этом движении угрозы. Кажется, он тоже был удивлен.

– Он давно уже не человек, – спокойно разъяснила Незвана. – Он не тогда зверем стал, когда впервой через нож перекинулся, а тогда, когда этим ножом девичье горло перерезал. С той самой поры и нет ему обратного пути в люди. И тебе обратного пути не будет, ежели свою девушку убьешь. Или другим позволишь убить.

– Я Дарёну зарезать не дам, – твердо сказал Званко.

– А коли так, – воскликнула Незвана, – то уводи ее отсюда, я зверюгу задержу!.. Иди сюда, шуба драная!

И таким боевым азартом полыхало ее лицо, что волк вновь попятился.

– Я без тебя не уйду… – пискнула Дарёнка.

– Тащи ее силой, Зван! На руках уноси! – Не-звана шагнула к самому пню.

Волк и Званко глядели на неистовую Незвану, а вот Дарёна, словно ее кто-то толкнул, обернулась на забытую всеми Теребиху. И увидела, что старуха, вскинув перед собой руки, шевелит пальцами, словно прядет незримую нить.

Дарёна не успела вскрикнуть, не успела предупредить Незвану…

Старуха резко цокнула языком – словно бичом щелкнула!

И по этому звуку сверху, из сплетающихся над поляной ветвей, на голову и плечи Незваны, словно снег, посыпались огромные пауки. Несколько мгновений – и женщина уже была, словно коконом, окутана белесыми нитями. Незвана выронила топор в тщетных попытках вырваться, он упал возле пня. Левая рука с горшком была примотана паутиной к туловищу. На лице были видны только глаза, что сверкали яростью, да нос. Рот был скрыт под паутиной.

Всё произошло так быстро, что ни Дарёна, ни Званко не успели прийти на помощь. Не успели даже понять, что происходит.

– Тетя Незвана! – горестно вскрикнула Дарёна и бросилась к застывшей женщине.

Но тут на плечи девочке, словно рысь, обрушилась Теребиха.

Откуда в дряхлой старушонке взялась такая могучая, мужская силища? Теребиха повалила девочку наземь, вжала в траву, почти не давала пошевелиться.

– Званко… – пискнула девочка. С трудом повернула голову, чтобы хоть увидеть поляну… и поняла, что Званко не придет на помощь.

По поляне катился ком – сплелись в схватке зверь и человек.

В ужасе девочка поняла, что победил волк, прижал человека к земле. Оскаленные клыки были у шеи Званко.

– Погоди! – крикнула Теребиха. Голос ее снова был молодым. – Не убивай его! Дай мне поговорить с парнем, Молчан Гораздыч… Эй, Званко! Выслушай меня, не то задавлю твою девку! Будешь слушать?

– Буду… – с трудом отозвался придушенный Званко.

– Пусти его, Молчан Гораздыч. Пусть встанет. Он глупостей не натворит. Я только потолкую с ним немного, а там он сделает всё, как сам захочет.

Парень с трудом поднялся на ноги. Дарёна едва шею себе не свернула, пытаясь взглянуть ему в лицо, но снизу видела его только до пояса. Руки Званко были сжаты в кулаки.

Теребиха заговорила с неожиданной мягкостью, с сочувствием:

– Ты, Званко, парень бесстрашный. За свою девушку жизнь отдашь – не задумаешься. Так?

– Так, – со злым недоверием откликнулся Званко.

– А глаза? Глаза свои за нее отдать согласишься? А слух? Каково тебе будет – век доживать калекой-то? Вокруг мир такой широкий да красивый, а ты его не видишь да не слышишь…

– Это что еще вы с дядькой Молчаном выдумали? Какую гадость?

– Да что ты, сынок, что ты…

– Хоть сынком-то меня не зови, злыдня старая! Был бы я тебе и впрямь родичем, пошел бы да утопился с позора!

– Как прикажешь, Зван, не буду… Я тебе только напомнить хочу. Когда ты впервой через нож перекинулся, тебе страшно стало. Не того ты испугался, что руки-ноги в лапы превратились, а того, каким огромным стал мир вокруг! Видишь – вдаль! Слышишь – вдаль! Чуешь – вдаль! Так?

– Ну… так.

– Расскажи мне, – еще мягче попросила Теребиха. – Прошу тебя, расскажи. Я-то этого никогда не узнаю́, разве что с чужих слов.

Дарёна, всё еще распластанная на земле, увидела, что кулаки Званко разжались. Парень развел ладони в беспомощном, недоуменном жесте:

– Да разве такое расскажешь? Кто не пережил, не поймет. Мир-то стал большим, но и я словно вырос: вершины деревьев ко мне придвинулись. Вдали по Гремячей плоты плывут, плотогоны переговариваются, а я каждое словечко слышу! Но главное – запахи! Я и не думал, что их на свете столько… волной нахлынули… сначала я чуть без чувств не свалился. А потом чую: каждый запах – отдельно… не мешают друг другу… и каждый про что-то рассказывает. И главное… – Званко вдруг оживился: нашел верные слова. – Всё это было мое! Я в тот миг всему был хозяин, вот!

Дарёна сдержала тоскливое рыдание. Чего бы ни добивалась подлая Теребиха, она была на верном пути. Вот у Званко голос уже не злой. Даже вроде радостный…

– А когда вновь человеком обернулся, – вкрадчиво спросила старуха, – враз всё потерял, чему был господином? Тошно было, а?

– И не говори, – выдохнул с горечью Званко. – Вроде как ослеп и оглох разом! И до того стало жить постыло, что хоть камень на шею – да в Гремячую с берега! Хорошо еще, дядька Молчан посулил: «Обожди, парень, скоро и в человечьем обличье всё так будешь видеть, слышать да чуять!»

– Так и сбылось, как он сказал?

– Почти. Лучше вижу, чем прежде. Слышу – тоже. С чутьем малость похуже, а всё же с человечьим не сравнишь.

– А! – вскинулась Теребиха. – Это не я, это ты сам сказал: с человечьим не сравнишь! Не человек ты уже, Званко! Не чета тебе людишки, жалкие калеки! Никогда им не взглянуть на мир так, как ты смотришь! Вы с Молчаном Гораздычем этому миру – господа! Скоро в полную силу войдешь, тогда узнают человечишки, кто выше них стоит! И такое ты хочешь сменять на пустяк? Стать калекой, как прочие, ради зеленой девчонки, каких в дюжине тринадцать? Где ты ее нашел, на ярмарке? Да у тебя, Зван, в жизни еще будет таких ярмарок… и таких девок…

А Зван молчал! Храни Дарёну чуры-предки, Зван молчал!

Девушка хотела крикнуть: «Не слушай злыдню, Званко, ты человек!..» Но рука Теребихи лежала на горле Дарёны, и девушка понимала: стоит ей хоть пискнуть, старуха ее придушит.

– Тебе надо через это переступить, – тепло посоветовала старуха. – Да, погорюешь, а потом забудется. Другую девку найдешь, втрое краше. Зато силы колдовские при тебе останутся. А и делать почти ничего не надо. Просто два раза шагни – и возле пня окажешься…

И со смертной тоской, с черным отчаянием увидела Дарёна, что Зван сделал два шага в сторону и остановился у пня.

Хоть бы в лицо его проклятое взглянуть!.. Казалось девушке, что встреться они глазами – и рассыплются в прах чары проклятой Теребихи.

– Вот и хорошо, – участливо продолжала старая гадина. – А теперь возьми в руку нож, он перед тобой на пне лежит.

И ведь протянул руку! И ведь взял нож!

Сердце Дарёны рвалось пополам. Ей разом хотелось и выцарапать проклятому парню его бесстыжие глаза – и умереть прямо здесь, сейчас, у Звана на ноже! Всё равно с сего часа Дарёне жизни нет – так пусть уж он сам, своею рукой…

Теребиха легко, не обидно попеняла парню:

– Что ж ты его в левую руку взял, неловко же будет! В правую переложи… Сейчас я нужные слова скажу. Кому надо – услышит и придет. И тогда мы с тобой… А-а-а!.. Не смей!.. Не-е-ет!!!

Да, не видела Дарёна лица Званко. Зато видела, как парень, левой рукой положив нож на пень, правой подхватил лежащий рядом топор Незваны и обрушил лезвие топора на нож! От тяжелого удара нож раскололся, рукоять упала с пня на землю.

От вопля Теребихи застрекотала в ветвях дневная птица сорока – должно быть, шум потревожил ее в гнезде.

Волк, коротко взвыв, кинулся на Званко. Парень ударом сбоку сбил обухом прыжок зверя и тут же развернулся к промахнувшемуся врагу с топором наготове:

– Ты меня многому учил, Молчан Гораздыч! Вот и иди сюда – поглядим, чему я выучился!

Потрясенная Теребиха ослабила хватку. Дарёна не стала терять случай – крепкими зубами вцепилась в сухое запястье старухи. Та взвыла, а Дарёна вырвалась из ее рук.

Нет, девушка не бросилась к Званко, не стала ему мешать. Она подбежала к Незване, вцепилась в паутину, что оплетала женщину.

Дарёна ожидала, что паутина будет очень прочной, ее придется рвать изо всех сил. Но от первого же рывка путы, спеленавшие Незвану, разом осыпались к ногам белесой пылью.

Освобожденная Незвана, обеими руками подняв перед собой горшок с углями, шагнула туда, где застыли друг против друга Молчан и Званко. Крикнула со злым весельем:

– А ну, мужики, пустите бабу поперед! Сперва выверну весь жар на серую башку, в клыкастую пасть – а потом деритесь, забавляйте друг друга!

Молчан и впрямь был воякой бывалым, зря на рожон не лез. Злобно зарычал и отступил в кусты.

И тут Дарёна не выдержала. Плюхнулась на пень и горько разревелась.

Званко подбежал, обнял ее за плечи, начал тихо утешать.

Чуть прихрамывая, подошла Теребиха. Сказала устало:

– Ох, дурак ты, дурак. Даже не знаешь, каково теперь тебе придется. Хуже, чем горькому пьянице без вина, ой, хуже! Изведет тебя тоска.

– Потерплю, – огрызнулся Званко.

– Вот и терпи, терпи. А как невмоготу станет – разыщи меня. Что-нибудь да придумаем. На том ноже белый свет клином не сошелся…

У Дарёны разом высохли слезы.

– Тетенька Незвана, – ласково пропела она, – дай-ка мне твой горшок с углями. Не зря ж ты его в лес тащила! Я сейчас кой-кого отучу моего парня на худое подбивать.

– А ты, дуреха, знаешь, что́ бывает с теми, кто ведьму убьет? – поспешно спросила Теребиха.

– Не знаю, – ответила Дарёна. – Но очень хочу узнать. Дай горшочек, тетя Незвана.

Теребиха тут же сорвала с головы черный платок, взмахнула им – и исчезла с глаз, словно растворилась в лесных тенях.

– А ведь она дело говорила, ворона старая, – мрачно опустил голову Званко. – Для меня ничего не кончилось. Волкодлак я, милая. Не человек. Будет меня лес звать, пока не рехнусь. Не боишься, что разум потеряю и тебя загрызу?

– Ты человек! – топнула ножкой Дарёна. – И не смей про себя худое говорить!

– Ты человек, – подтвердила Незвана. – Но не такой, как все. Чутье, слух, глаза волчьи при тебе остались, верно?

Званко угрюмо кивнул.

– И Теребиха верно сказала всё же, что тебе придется туго, – продолжила Незвана. – Волчья порода в тебе играть будет, наружу рваться. Я хоть и недоучка, как меня эта гадюка назвала, а кое-чем тебе помочь смогла бы. Но это если ты в Звенце останешься. А если уйдешь… – Незвана развела руками.

– Так я и хотел остаться, – глянул Званко на Дарёну. – Сегодня же пойду работу искать.

– Ой, тетя Незвана, – всплеснула руками девушка. – От нас же как по весне охранник ушел, так мы нового не нашли! Званко, пойдешь к нам постоялый двор охранять?

– Да с радостью, – откликнулся парень.

– Ох, и прост же ты! – махнула рукой Не-звана. – Не спросил, какую плату я тебе положу. Не разузнал, с чего от нас прежний охранник ушел.

Званко напустил на себя строгий вид:

– А и впрямь… С чего от вас прежний охранник ушел?

– А он, как отвернусь, все норовил к моему бочонку с бражкой присоседиться, – с усмешкой объяснила женщина. – Я пообещала за кочергу взяться, а он обиделся и ушел… – Она глянула в светлеющее небо. – О деньгах дома поговорим, а пока спешить пора. Проснутся гости, а хозяек в доме нет…

* * *

Когда они уже шли берегом Гремячей, Дарёна спросила задумчиво:

– Тетя Незвана, а кому меня в жертву хотели принести?

Сейчас, когда лес остался позади и издали уже видна была краешком стена Звенца, страх отпустил девочку. Она заговорила о том, о чем немыслимо было спрашивать в чаще, у того проклятого пня.

– А ты не поняла? – удивилась Незвана. – Неужто не знаешь, что за бог такой – с медвежьей головой?

– Знаю, конечно. Это Велес. Но он же добрый! Его же называют «скотий бог», он домашнюю скотину бережет! Кто хочет разбогатеть – идет в его капище, ему молится. И никто не режет людей ему в жертву!

– Это сейчас, – вздохнула Незвана. – Боги – они, как и люди, с возрастом меняются. Чаще всего умнеют и добреют. Этот… он не всегда был добрым богом достатка и хозяйской мудрости.

Дарёна отметила про себя, что Незвана даже здесь не называет Велеса по имени. Может, так и впрямь безопаснее.

– Когда-то наши пращуры-охотники звали его «богом мертвого зверя». Молили его о добыче, поили кровью в лесных капищах. Сейчас мир изменился – и бог изменился. Добрее стал, отводит хищников от домашнего скота, помогает разбогатеть тем, кто трудится или торгует. А Теребихе, стало быть, это не по нраву… Она опаснее, чем я думала. Не просто травница, даже не просто колдунья – жрица она, жрица древнего божества. Прочие люди его уже забыли – таким. Жестоким, кровожадным… А она такого – помнит. И такому – служит.

Дарёна опасливо оглянулась.

Званко заметил ее взгляд и спросил деловито:

– А если эта гадюка от Дарёнки не отвяжется? Что мы с нею тогда сделаем?

Незвана одобрительно глянула на паренька. Ей понравилось, что он не спросил: «А что она с нами тогда сделает?»

– Схожу к ней, потолкую, – ответила она. – Да, мы не хотим ссориться с… с тем, у кого медвежья голова. Но если Теребиха к Дарёне протянет лапы, я на нее священников натравлю. И князя. Царь Дорофей накрепко запретил приносить в жертву людей, и князь Светозар с ним согласен.

– Вместе пойдем к змеюке, – уточнил Званко.

– Нет. Пойду я. А ты с Дарёнки глаз не спускай. Хотя бы первое время будем держать ее дома. На всякий случай. Так оно надежнее.

Званко расправил плечи, приосанился.

А Незвана, нарочно поотстав от парня, шепнула Дарёне:

– Но ты у меня, девка, смотри, чтоб без глупостей! Я ж понимаю, что пускаю волка в овчарню… Но следить за вами буду в оба глаза, уж не обижайся!

Дарёна напустила на себя серьезный и строгий вид, ответила чинно:

– Я, тетя Незвана, даже не понимаю, про что ты про такое говоришь!

Званко, идущий впереди, обернулся и усмехнулся.

Тут и Незвана, и Дарёна разом вспомнили про его острый слух – и расхохотались.

Рассмеялся и Званко. Так шли они, легко и весело, а впереди уже встали городские стены, и Незвана в оба глаза выглядывала – не стоит ли на стене или у ворот Чурила-десятник? Небось человек переживает за них с Дарёнкой, так его Незвана ночью напугала…

2. Болотник и болотница

П очти ничего не изменилось на постоялом дворе «Мирный очаг».

Всё так же приветливо встречала гостей бойкая красавица хозяюшка, так же легко и весело хлопотала она по дому, так же ядовито пересказывала сплетни о сопернице-соседке Курлычихе.

Всё так же летала-спешила по двору Дарёна, светловолосая девочка – словно радостный солнечный лучик; так же улыбалась она старым знакомым (и не забывала тихонько спросить вновь прибывших постояльцев, не встречался ли им торговец с большим ожогом на правой щеке).

Всё так же старательно помогала Незване Карасиха, весьма довольная тем, что может немного заработать. Да и веселее было старушке на постоялом дворе, чем в убогой избушке, где коротала она век вдвоем с дедом Карасем.

А сам Карась в охотку крутился на конюшне, ухаживал за лошадьми и гордился тем, что его знания и умения еще кому-то нужны.

Но кое-что всё же изменилось: в «Мирном очаге» появился охранник. Молоденький парнишка по имени Званко.

Усердный такой паренек. Без дела по двору не слоняется: то дрова колет, то привезенное сено на сеновал вилами забрасывает, то к забору оторванную доску приколачивает. И при этом не забывает каждого нового гостя взглядом незаметно окинуть: не будет ли, мил-человек, от тебя лишних хлопот?

Всем на постоялом дворе Званко пришелся по душе… ну, почти всем. Кот Смутьян сразу невзлюбил нового охранника. Обходил паренька десятой дорогой, а если случайно оказывались оба рядом, выгибал дугой спину, дыбил шерсть и угрожающе фырчал: «Не смей гладить! И не подходи! Порву!..»

И лошади постояльцев не любили Званко. Не то чтобы боялись, но тревожились, когда он входил в конюшню, вскидывали головы, недобро всхрапывали. Дед Карась посоветовал парню на конюшню не ходить, не беспокоить лошадок.

Зато Дарёна, проходя мимо Званко, чуть замедляла шаг. Походка ее становилась плавной, голова была высоко поднята, а глаза скромно глядели в землю.

А у Званко тогда на губах появлялось что-то вроде улыбки. Обычно-то у него лицо было спокойным, серьезным…

Никто из немногочисленных постояльцев, оставшихся еще в «Мирном очаге», не догадывался, как заботливо и тревожно следит хозяйка за пареньком. Вот сейчас – заметила, что зашел он в дровяник и что-то не выходит. И стука топора изнутри не слышно. Догадывалась женщина, в чем дело…

Подойдя к двери дровяного сарая, спросила негромко:

– Званко, тебе плохо?

В ответ послышалось ровное:

– Да ничего, сейчас выйду…

Не поверив слишком спокойному голосу, Незвана приоткрыла дверь.

Так она и думала! У мальчишки лицо серое, кулаки стиснуты, губа закушена…

Встретился глазами с Незваной. Усмехнулся криво, виновато:

– Гони меня отсюда, хозяюшка. В шею гони. Опасен я.

– Приснилось, что кого-то загрыз? – спокойно, деловито спросила Незвана, входя в дровяник.

– Ох, что ты! – Званко был так поражен, что разжал кулаки и выпрямился. – Вот уж чего не было, того не было! Снится, что по лесу бегу, по чьему-то следу, а по чьему – утром не помню. След горячий, добыча близко… Я просыпаюсь – и такую досаду чувствую, что не успел! И потом днем вроде всё хорошо, работа ладится, на душе спокойно… и вдруг накатывает такая тоска, что хоть бросай всё и беги из города в лес. Ни для чего – просто в траву броситься и пить лесные запахи, пока не захлебнешься…

Незвана слушала парня серьезно и сочувственно.

А когда замолчал – сказала:

– Худо дело. Слыхала я про этакое. Ночь за ночью будешь идти по следу, добыча будет всё ближе, по утрам всё сильнее будет тоска, что упустил…

А однажды ночью ты настигнешь того, кто бежит впереди, и прыгнешь ему на плечи. И это окажусь я, храни меня чуры-предки. Может, даже Дарёна…

Званко с всхлипом вздохнул. И не спросил: что будет потом, наяву. О другом заговорил:

– Когда я уже умел оборачиваться… еще когда с Молчаном обозы охранял… я подолгу ходил в человечьем облике. Но такого со мною не было – чтоб в лес тянуло. И спал хорошо.

– Это потому, что ты знал: всегда можешь волком обернуться. Вот и был спокоен. Знаешь, вот есть у человека ценная вещь – он про нее и забывает. Валяется где-то дома. Понадобится – человек ее возьмет. А если эту вещь у него отобрать – только о ней все мысли будут… Тебе надо год продержаться, потом всё в прошлое уйдет, забудется.

– Рехнусь я за год… Знаешь, иной раз пойду на рынок, приглядываю покупки, торгуюсь… и вдруг накатывает страх. Толпа вокруг – и каждый словно враг, словно убить меня хочет. Так бы и бросился бежать…

– Это оттого, что в тебе живут двое – человек и волк. Волку среди людей страшно – в городе, в толпе… Ты мое снадобье пьешь?

– Пью. Помогает малость…

– Оно – для крепкого сна, чтоб ты у нас на луну по ночам не выл. Тебе нужна не такая помощь. Знаю я…

Незвана осеклась, заметив, как вскинулся Зван-ко, как обернулся он к оконцу.

– Что там? – спросила женщина, но Званко не ответил ей. Глядя на оконце, он сказал ласково:

– Да что ты как маленькая? Я же слышу, как ты дышишь. И как у тебя сердечко бьется. Иди к нам!

Незвана весело хмыкнула.

Дверь скрипнула, в дровяник вошла Дарёна и с ходу начала оправдываться:

– А если ты мне ничего не говоришь!.. А если ты заладил: всё хорошо, всё в порядке!.. А у меня что, глаз нету? Я что, не вижу, как ты бледный и грустный ходишь? Вот мне и приходится подслушивать!

Званко подался вперед, явно намереваясь ей что-то объяснить. Но Незвана остановила его коротким взмахом руки:

– Нам тут, в дровянике, не до вечера торчать! С разговоров сыт не будешь. Работа с руками, а лень с языком… Раз ты, птаха-лазутчица, начало подслушала, так слушай, что я дальше скажу, да и вернемся к делам!.. Знала я старую женщину, к которой приходил человек с такой же бедой, как у нашего Званко…

– Чернава? – с интересом пискнула Дарёна. Но Незвана осадила ее свирепым взглядом и продолжила:

– Та женщина сделала ему оберег и велела год носить на груди – а там, мол, привыкнешь. И оберег уже не нужен будет.

– А ты такой сделать сможешь? – загорелся Званко.

– Смогу. Но нужна плакун-трава, сорванная на рассвете в день Купалы.

– Так ведь Купала на днях будет! – чуть не заплясала Дарёна. – Нарвешь той травы, сделаешь оберег…

– Не нарву, – вздохнула Незвана. – Тогда меня как раз за плакун-травой и посылали, а сейчас не могу. Ее должна собрать незамужняя девица, а я уже вдова…

– Ну да, а в «Мирном очаге» незамужней девицы нет? – подбоченилась Дарёна. – А если поискать да приглядеться?.. Расскажи мне, что это за плакун-трава да где ее ищут. Я за купальский рассвет ее столько надергаю, что можно будет стожок сметать!

– Или она в наших краях не растет? – тревожно догадался Званко, глядя в невеселое лицо Не-званы.

– Растет, – вздохнула Незвана. – Хоть и редкая травка, но можно найти по берегам Блестянки и Гремячей, если поискать. Только не годится она для нас.

– Почему? – растерянно спросила Дарёнка.

Незвана закрыла глаза и заговорила нараспев, явно повторяя заученные чужие слова:

– Вода в реке живая, быстрая, светлая, легкая. И плакун-трава, что по речным берегам растет, хороша для исцеления. Кровь остановит, простуду вылечит, от укуса змеи поможет… А для колдовского дела нужна та плакун-трава, что растет при болоте. Болотная вода – мертвая, стоячая, темная, тяжелая. Плакун-трава черную болотную силу впитывает…

– Поняла, – деловито откликнулась Дарёна. – Которое болото к Звенцу ближе всего?

– Лягвина Мшава, – ответил Званко без раздумий. – За Березовкой.

– Вот! Туда-то мне и надо!

– Тебе? А ты думаешь, я тебя одну куда-то отпущу? – возмутился Званко.

– А ты думаешь, я вас вдвоем куда-то отпущу? – еще грознее спросила парня Незвана. И добавила, успокаиваясь: – Ладно, ступайте работать. Разболтались тут… Торчим в дровянике, как три гриба на пне… Я кое с кем потолкую. Может, что-то и придумается.

* * *

Сейчас на постоялом дворе было мало народа. Лето же! В деревнях самая рабочая пора, а купцы чужеземные приезжают в Звенец только на ярмарки. Незвана не огорчалась: знала, что на осенней ярмарке свое возьмет.

И те, что гостили на днях, понемногу разъехались. Последними собрались в дорогу Яр и Куденя, возвращались в свою Березовку. Думали на следующий день пораньше позавтракать и отправиться в путь. Куденя укладывал последние корзины и кули на телегу, на которой оба прибыли в Звенец, а Яр беседовал с Незваной.

– Ух ты, и навили же вы воз, – с добродушной насмешкой кивнула хозяйка на нагруженную телегу. – Даже детские игрушки брали, я видела…

– На ярмарке быть – да родне подарки не купить? Деньги были, я с зимы шкурок приберег.

А у Кудени телушка подросла, он ее продал, – улыбнулся Яр. – Правда, мы не только со своей казной приехали. Соседи тоже денег дали, велели им кое-чего привезти. Но и мы расстарались, нашим семьям чего только не набрали…

– Семьям?! – приподняла Незвана черные брови. – У тебя, Ярушко, семья имеется? А кто-то прошлой зимой мне жаловался, что одинок, как межевой столб посреди поля. А одному, мол, пло-охо!

Женщина скрыла в голосе легкую досаду. Да, она понимала, что Яр был бы рад видеть ее хозяйкой у себя в Березовке, оттого и ходит вокруг да около. Но замуж после смерти первого мужа не собиралась.

И все-таки было немножко неприятно услышать, что Яр успел обзавестись семьей… Интересно, кто она, его жена?

– Плохо, – кивнул Яр. – А потому в конце зимы я решил навестить замужнюю сестру. Много лет уже ее не видел, далеко жила… Приехал, а встречи не получилось. По осенней грозовой поре беда случилась, молния в крышу ударила. Сгорел дом. Хозяин пытался добро спасать, да сам погиб. Хозяйка, сестра-то моя, спаслась да сын с дочерью, а всё добро пеплом по ветру пошло. Так она после того и до первого снега не дожила, соседи схоронили. Снежанка и Шмель по соседям жили. Соседи вроде и не злые люди, да скупые уж очень. А оттого у них не то что чужим – и своим-то детям худо жилось.

– Это понятно, – сочувственно отозвалась Не-звана. – Не зря говорится: скупой запирает крепко, а потчует редко.

– Верно. Ты бы видела, в чем дети ходили – это зимой-то!.. Словом, я сказал: забираю детей моей сестры с собой. Соседи шум учинили: мол, что я еще за человек, можно ли мне детей доверить! Это понятно: рабочие руки подрастают. Старшая, Снежан-ка, чуть помладше твоей Дарёны, а уже крутилась, как взрослая, да и на семилетнего Шмеля столько работы навалили… Я всё понимаю, в доме бездельников быть не должно, но их же еще и куском попрекали… Короче, увез я детей. И уж так они рады были, что в своем доме очутились, не у чужих! Снежана сразу хозяйничать принялась, заважничала. А Шмель за мной по пятам ходит, хочет тоже охотником стать. Толковый мальчишка. И домовому они глянулись… Эх, жаль, Незвана, что не приедешь ты погостить! Вот что бы тебе пожаловать в Березовку, глянуть, как я славно устроился!

Яр уже не первый раз приглашал Незвану в гости – хоть с Дарёной, хоть всем «Мирным очагом». И каждый раз она отшучивалась.

А теперь откликнулась:

– Ты, Яр Годимирович, сам знаешь обычай: по первому зову в гости не ездят. Но ты меня и моих домашних столько раз в гости звал, что пора тебя на слове поймать.

– Да хоть завтра, с нами! И Дарёну бери, и Звана, и Карася с Карасихой!

– Нет, Карася с его бабкой я за себя оставлю, – деловито прикинула Незвана. – И на пару дней найму кого-нибудь старикам в помощь.

– Да ты всерьез?! – расцвел от радости Яр.

Незвана ответила настолько откровенно и честно, насколько могла:

– Яр, скоро будет Купала. Самое время целебные травы брать. Травы в силе, коренья в соке! А у вас на Лягвиной Мшаве, говорят, травы хороши. Вот я бы Дарёнку поучила. Сделали бы запас, чтоб по всякому случаю не бежать к травникам, деньги зря не тратить.

– Да у нас!.. – распахнул руки Яр, словно хотел показать Незване весь мир вокруг. – Да такое растет!..

– Вот и столковались, – учтиво остановила женщина его восторги. – А сейчас мне бежать пора. Надо сговорить кого-нибудь из соседей на два дня помочь Карасю с Карасихой. И подарков накупить твоим детишкам, чтоб не с пустыми руками в гости заявиться.

* * *

Ночью на чердаке шла тихая беседа. Тоненький голосок кикиморы казался во мраке комариным звоном:

– Чую беду, чую невзгоду! Ой, не ехать бы хозяюшкам никуда, сидеть бы дома! Дом от любых бед защитит, а в чужой-то деревне, в черном-то лесу, средь недобрых сил…

– Не зуди, жена! – ворчливо отозвался домовой. – Не зови беду, не буди лихо, пока оно спит!

– Ох, муженек дорогой, да не спит оно! Как наяву вижу: затаилось лихо вдали, наших хозяюшек поджидает! Ох, горюшко нам всем! Не вернутся хозяюшки наши – кому тогда дом достанется? Что за человек в нем поселится? Будет ли он нам молочко ставить, добрым словом нас привечать? Может, он будет злой да глупый, с ним наше хозяйство по ветру пылью развеется?

Домовой тихо вздохнул: видать, проняли его речи кикиморы:

– Да, жена… Такого горя не разжуешь, а разжуешь, так не проглотишь… Но что делать-то? Я за ними побежать не смогу, мне из дому нельзя ни ногой… и тебе тоже…

– А кому можно-то? – тихо, вроде как самой себе сказала кикимора.

– Кому можно-то? – призадумался домовой. И вдруг повеселел, приободрился: – Смутьян! Смутьянушко, сосед дорогой!

В углу вспыхнули зеленые глаза.

– Смутьянушко, выручай! Не дай в обиду хозяек наших! Присмотри за ними, чтоб в беду не угодили!

– Ми-и-ау! – запротестовал кот.

– Как молочко из миски лакать, так не «ми-и-ау»! – разозлилась кикимора. – Как в мороз на теплой печке дрыхнуть, так не «ми-и-ау»! А как доброе дело для хозяек сделать, так сразу «ми-и-ау», да? Чтоб тебе, лодырю, хвост в мышеловке прищемило! А вот я тебя подкараулю, когда заснешь, и усы твои длинные повыдергаю!

Кот гневно зашипел.

– Уймись, жена, – осадил кикимору домовой. – Смутьян сам не дурак. Понимает, что дом держится хозяйкой. В беде Незвану не оставит.

– Мр-ря! – строптиво возразил кот.

– Парень? – переспросил домовой. – А чем тебе парень-то не нравится? Работящий и не злой. Он тебе хоть раз пинка дал?

В ответном шипенье ясно прозвучало: «Да попробовал бы он…»

– Рано или поздно хозяин на подворье появится, – степенно рассудил домовой. – Я всё думал: лишь бы не лодырь да не пьяница. А тут такой славный парнишка… Не нравится тебе, что от него волком пахнет? Ничего, привыкнем. Зато он нашу младшую хозяюшку любит, а старшую почитает да слушает. Уж ты, Смутьянушко, сделай милость, пригляди и за ним тоже, не дай и ему в беду попасть. Бери ноги в руки… то бишь лапы в лапы… и давай – следом за ними!

– Мяв, – снисходительно согласился кот…

И когда тьма только-только начала редеть перед рассветом, рыжая тень скользнула к тяжело нагруженной телеге, скользнула меж кулями и мешками, затаилась и притихла.

* * *

На рассвете, едва отворились городские ворота, путники впятером покинули Звенец.

Пожилая саврасая лошадка неспешно трусил́ а по лесной дороге. Дорога бежала не по самому берегу Гремячей, а забирала немного севернее, шла лесом. Путники поочередно садились на телегу, чтобы дать отдых ногам и не слишком утруждать лошадь. Они весело беседовали, припоминали забавные истории.

Дарёна незаметно приглядывала за Званом. Иногда замечала, что он засматривается в лес, глубоко вдыхает утренний ветерок, не слушает, о чем говорят его спутники. Тогда девочка ласково окликала его, отвлекала, втягивала в беседу. А когда телега простучала по узкому мостику через Черный ручей, Зван затравленно напрягся, глянул направо – туда, где в лесу прятался разбитый молнией дуб, где когда-то был воткнут в пень нож… Умница Дарёна пошла рядом, тронула рукой ладонь паренька.

До Березовки добрались задолго до полудня.

Дом Яра стоял на краю деревни, у дороги – высокий пятистенок, явно крепкий и надежный. Не-звана подумала: «Как и его хозяин…» А вслух сказала:

– Боярские хоромы!

Яр засиял, как ясно солнышко.

Племянники выбежали к воротам встречать дядю.

Крепенькая белобрысая Снежана держалась важно и солидно, явно стараясь казаться взрослее. При виде Незваны белесые бровки девочки высоко поднялись: мол, что это за птица к нам приехала, не новая ли хозяйка в дом?

– Степанида, – представилась она гостям.

Ее шустрый, бойкий братец назвался:

– Шмель…

Получил от сестрицы толчка в бок, виновато на нее глянул и поспешно поправился:

– Во крещении Мелентий.

Незвана про себя усмехнулась: девчушка явно для себя решила, на чьей стороне быть в споре между старой и новой верой.

Снимая с телеги узел с подарками, Незвана быстро шепнула Дарёне:

– Объясни детишкам, что мы не навсегда приехали. Травки нарвем да уберемся.

Дарёна понимающе кивнула.

Тут из-за большой корзины выскочило рыжее пушистое облако, промелькнуло мимо ошарашенной Снежаны-Степаниды, молча промчалось по двору и скрылось за домом.

– Смутьян! – всплеснула руками Дарёна. – Как же это он за нами увязался?

– Жаль будет, если потеряется, – вздохнула Незвана. – Хоть и ворюга, а мышелов хороший. И крыс давит.

– Он у нас цыплят таскать не начнет? – встрепенулась Степанида.

– Я его потом поймаю, – успокоил всех Шмель.

Пока носили в дом покупки, пока прощались с Куденей, Дарёна крутилась возле Степаниды, болтала с нею негромко. Племянница Яра сперва хмурилась, потом оттаяла, заулыбалась и с удовольствием взяла из рук Незваны подарок – зеленую с алыми розами юбку.

– Такую только по праздникам в божью церковь надевать! – заявила она степенно.

Шмель тоже обрадовался подарку Незваны: кожаным ножнам для ножа, расшитым бусинками.

– Воды-то в баню догадались натаскать? – спросил Яр, вытаскивая из мешка два детских тулупчика. – Не забыли, какой сегодня день?

– Помним! – гордо ответил Шмель. – Сегодня обязательно баню топят! Купальница – лютые коренья!

– А вы знаете, что сегодня веники нужны особенные? – спросила Незвана.

– Тетка Заслава, у которой мы с братом раньше жили, вязала веники из разных веток, – чуть сконфуженно отозвалась Степанида. – Но я все не упомню. Вот, наломала с березы, ивы, липы да калины с рябиной.

– Умница, Стешенька! – восхитилась Незвана. – Еще бы с черемухи да смородины… Ах да, ольха еще…

– Ольха близ болота растет, я наломаю и принесу, – вызвался Шмель, примеряя привезенный дядей тулупчик.

И пошла веселая суета: вязали обрядовые веники из разных ветвей, а заодно запасли надолго обычных, березовых и дубовых, – все же знают, что в этот день в листве самые целебные соки!

Чтобы Стеша совсем успокоилась и повеселела, Незвана при ней вскользь сказала, что вот оставила она хозяйство на чужих людей, так теперь душа болит – скорее бы вернуться!

Так что выпить смородинового отвару с медом все сели в отличном настроении. Только у Шмеля была своя забота:

– Дядя Яр, ты как вдругорядь поедешь в Звенец – меня с собой возьмешь?

– Чего ж не взять, – степенно отозвался Яр. – Вот повезут наши березчане зерно молоть на Блестянку – а мы с ними и присоседимся…

– На Блестянку? – удивилась Незвана. – Так далеко? У вас на Гремячей мельниц нет?

– Ни одной, – кивнул Яр.

– А в Русалочьей роще, на берегу, старая мельница стоит, разваленная совсем, – встрял Шмель. – Далековато, за Черным ручьем…

– Батюшка в церкви говорил, – добавила Стеша, – что на той мельнице бесы водятся. Надо бы ее освятить, да у него всё руки не доходят.

– Нехорошее место, это верно, – согласился Яр. – Не слыхали, что там за история вышла с двумя водяными да двумя мельниками?

– Не слыхали! Расскажи! – загорелся Шмель.

О ЧЕМ ПОВЕДАЛ ЯР

Как-то в давние времена на том месте, где сливаются воды Блестянки и Гремячей, сошлись двое водяных, два речных хозяина. Сошлись и заспорили: какая река в какую впадает? Блестянка – в Гремячую? Или Гремячая – в Блестянку? Которая река главная, а которая – приток?

Спорили-спорили, да так и не договорились. А потому решили к вечеру вернуться на это самое место и сражаться до тех пор, пока не поймут, кто сильнее. Бой должен быть честным – и чтоб на помощь никого не звать!

Но водяной с Гремячей сказал себе: «Правдой не оденешься, честью не подпояшешься!» И пошел себе подмогу искать.

Тогда на Гремячей мельница стояла – да, та самая, у Русалочьей рощи. Как мельника звали – про то никто не помнит. Говорят лишь, что был он косоглазый и черный, как жук.

Вынырнул водяной возле мельницы, звонко хлопнул ладонями по воде и говорит грозным голосом:

– Эй, мельник! Я хозяин этой реки! Захочу – подмою берег, рухнет в воду твоя мельница. Захочу – напущу на тебя чудищ речных. Коль не поможешь мне сегодня – крепко пожалеешь о том!

– Что ж поделать… – вздохнул мельник. – Водой мельница стои́т, да от воды и погибает. Помогу, коль велишь…

– Вот тебе моя чешуйка, – сказал водяной. – Приходи к вечеру туда, где Блестянка и Гремячая сливаются. Я с соседним водяным биться буду. Коль увидишь, что в воде кровь ключом забила, сразу кидай в воду чешуйку.

– Сделаю, – снова вздохнул мельник.

Но слыхала тот разговор малая рыбка плотица. Поплыла она в Блестянку и пересказала всё тамошнему водяному.

Тот засмеялся:

– Да я и не верил, что гремячинский брехун в кои-то веки клятву сдержит! Что ж, коли он по-волчьи завыл, так и мне подвывать! Коль его слово ценой в ломаный грош, так пусть и мое будет не дороже!

И поплыл он туда, где и по сей день на берегу Блестянки мельница стоит. Вот про тамошнего мельника людям запомнилось, что звали его Щерба.

Вынырнул водяной возле мельницы, звонко хлопнул ладонями по воде и говорит приветливо:

– Здравствуй, Щерба? Узнаешь меня, сосед? Помнишь, как я спас твоего старшего сынишку, когда он купался, а ногу судорогой свело? А теперь я в беде. Помоги!

– Доброму соседу – да чтоб не помочь? – развел Щерба руками. – Помогу, раз просишь.

Дал ему водяной чешуйку и рассказал, что с нею делать надобно.

К вечеру, засветло еще, началась битва. Косоглазый мельник и Щерба с берега видели только, как ходили по реке огромные волны, как возникали и исчезали водовороты.

А когда начало темнеть, увидели оба: вода словно вскипела и кровью окрасилась.

Стали оба спускаться по берегу, чешуйки держат наготове, чтоб в воду бросить.

И тут из реки появились огромные раки – каждый крупнее сторожевого пса. Навстречу ползут, клешнями щелкают – угрожают!

Увидел их косоглазый мельник, испугался – да и говорит:

– Меня водяной бедами пугал. Так вот же она, беда, прямо на меня ползет. Бежать надо, не то погибну!

И пустился наутек.

А мельник, которого Щербой звали, сказал:

– За хорошего-то соседа не жаль и в драку влезть!

Поднял с земли корягу да пошел ею махать, пошел раков расшвыривать!

Пробился к реке, швырнул чешуйку в воду и только потом бросился бежать.

Взобрался на обрыв – и оттуда успел увидеть, как из воды вынырнул огромный сом, размером с лодку. А вслед за ним вынырнул сосед-водяной – израненный, измученный. Собрался с силами, взобрался на спину сома и так закричал, что на обоих берегах деревья вздрогнули и кусты к земле приклонились. И с этим боевым кличем снова кинулся в драку.

И увидел Щерба, что пошли волны по Гремячей против течения, вспять погнал воду лихой водяной, заставил противника отступить!..

Вскоре люди уже говорили, что река Гремячая впадает в Блестянку. Почему именно так, а не наоборот, никто объяснить не мог, но все знали, что так оно и есть.

Щерба с тех пор хорошо зажил. Мельница работала исправно. Когда Блестянка весной разливалась – берег не подмывала и колесо не ломала. А если Щерба отправлялся порыбачить, возвращался с полной лодкой рыбы.

А вот косоглазому мельнику с Гремячей пришлось худо. Уж какими страхами пугал его водяной – про то никому не известно, а только пришлось косоглазому с мельницы сбежать. В другое княжество подался, больше его никто не видал. После него другой человек пробовал на Гремячей муку молоть, да только оставил эту затею. Мрачный стал, злой, ни с кем не разговаривал, а потом тоже уехал.

А когда его спросили, почему он даровое, ничейное хозяйство бросает, ответил: «Чтоб в один расчудесный денек на этой мельнице не повеситься!»

* * *

– С тех пор мельница пустая стоит, – закончил Яр свой рассказ. – И про нее до сих пор всякие ужасы рассказывают.

– Ух ты! – восхитился Шмель. – Надо мальчишек подбить, вместе на ту мельницу сбегать да всё там облазать!

– Я тебе покажу «подбить»! – возмутилась старшая сестра. – Я тебе покажу «облазать»! Вот возьму пук крапивы…

– Будет у нас сегодня баня или не будет?! – напустил на себя строгость Яр.

* * *

После бани Незвана еще раз рассказала Дарёне, как выглядит плакун-трава. Заставила девочку повторить: стебель высокий, прямой, четырехгранный, поверху ветвится, по краю болота растет. Листья длинные, как у ивы. Цветы багряные, но их высматривать не надо, рано еще плакун-траве цвести. А главная примета – по листьям слезы-капельки стекают…

– Да найду, – успокаивала ее Дарёна. – И помню, что лопату брать нельзя, только руками…

– Да. Нам корень нужен. Твердый такой, большой…

– Помню. Как только начнет светать – разыщу и добуду.

– А до того будет время повеселиться, – вмешался Зван в женский разговор. – На берегу реки костры раскладывают. Пляски будут, песни…

Это услышала Стеша. Откликнулась со взрослым неодобрением:

– Батюшка в церкви говорил, что ночью плясать да через костры прыгать ни к чему. Только бесов тешить.

– Грех невелик, – улыбнулся Званко. – Вряд ли бог накажет за веселье…

– Мне, что ли, пойти? – притворно вздохнула Незвана. – Ой, не знаю… годы мои уже не те…

Дарёна хихикнула. Не знает она, как же! Можно подумать, просто так Незвана надела в гости красивый белый сарафан, расшитый красными солнышками! Заранее ведь знала, что в Ярилину ночь пойдет к реке – как и почти все и из Березовки, и из окрестных деревень.

– Савраску нашу получше заприте, – озабоченно сказал Яр племянникам. – Не то нечисть ее угонит и всю колдовскую ночь будет на ней кататься.

– А батюшка в церкви говорил… – начала было упрямая Стеша.

Но Яр оборвал ее:

– Ты батюшку-то слушай, а кобылу запирай!

* * *

Ах, как полыхнула кострами купальская ночь, самая короткая ночь в году!

Не от кремня и огнива загорелись костры, не принесли люди в глиняных горшках угли из печи. Нет, добывали живой огонь трое стариков, трением добывали из сухой березовой древесины! И тем живым огнем подожгли груды заранее собранного хвороста.

Сначала парни и девушки просто озоровали у воды, делая вид, что хотят спихнуть друг друга в реку. Но не спихивали. Водяной сейчас в полной силе, утянуть может под воду. Потом, ближе к рассвету, самые смелые все же искупаются – у берега.

А люди постарше готовили всё для праздничного пира – из каждого дома принесли угощение.

А потом пошли меж костров хороводы. Длинные хороводы, многолюдные – не из одной деревни народ собрался на праздник.

Не было музыки – не бренчали балалайки, не свистели дудки. Но мужские голоса выводили красиво и слаженно:

Ой, Купалочка, Купала,

Где ты зиму зимовала?

Им нежно, плавно отвечали женские голоса:

Зимовала я в овраге

Под осиновой корягой…

Затих лес, затихла Гремячая, внимая песням, которые звучали только раз в году. Их не пели девушки на вечеринках, их не пели мужчины за работой. Только в летний солнцеворот, только в купальскую ночь…

Ой, Купалочка, Купала,

Где ты лето летовала?

Званко шел в широком кольце из взявшихся за руки мужчин, пел вместе со всеми и глядел на идущее навстречу второе живое кольцо – из взявшихся за руки женщин. Костер выхватывал из мрака то одну из поющих, то другую. На каждой был большой венок из трав и цветов, и все они сейчас чувствовали себя красавицами – да они и были красавицами в этой колдовской ночи, что смешала свет луны и костров. То одна, то другая возникала рядом с парнем – и снова уходила во мрак. Но Зван волчьим взглядом углядел в хороводе Дарёну – и уже не отпускал взором, следил за нею сквозь темноту.

Летовала я в лесочке

Под малиновым кусточком.

Звана неприятно царапала мысль, что сейчас придется прыгать через костер. Огонь – единственное, чего он всерьез боялся, хотя никогда и никому об этом не говорил. Именно для того, чтобы преодолеть этот страх, он в прошлом году, далеко отсюда, в другом княжестве, пришел на такой же праздник солнцеворота и прыгнул через костер с хорошенькой толстушкой, которая первой протянула ему руку. Как ее звали-то?.. Над огнем она взвизгнула и выпустила руку Звана. Сейчас он понимает, что это было к лучшему. Говорят, если не разожмешь руки над костром – значит, судьба всю жизнь быть вместе…

Ой, Купаленка,

Ночка маленька.

А я не спала,

Золоты ключи брала,

Зарю размыкала,

Росу отпускала…

И вдруг оба живых кольца рассыпались – и лес вздрогнул от хохота, что рассыпался по берегу. Водяницы, которые подслушивали человеческие песни, прячась в ивняке, испугались этого смеха, кинулись прочь, в Гремячую, в самую глубь. Леший в дупле покрутил головой: что за шумное племя эти люди!

Парни кинулись ловить девушек, те весело визжали и делали вид, что уворачиваются и убегают. Или всерьез уворачивались: каждая знала, в чьи руки хочет попасться.

Перед Дарёной вырос кузнец из Березовки, большущий, как медведь, и, хохоча, раскинул руки. Но девушка не успела даже шарахнуться в сторону: между ними встал Званко. Оскалился, тихо зарычал и так глянул в лицо кузнецу, что тот без худого слова отступил и побежал следом за верткой рыженькой красоткой.

А Дарёна протянула Звану руку и тихо призналась:

– Я еще ни разу не прыгала через костер. Боюсь…

Эти слова погасили опаску в душе парня. Он взял твердую ладошку девочки и сказал негромко:

– Со мной никогда ничего не бойся…

А рядом уже прыгали через костер пара за парой – с шумом, с визгом, с веселыми криками. У какой-то девчонки загорелась оборка юбки, ее дружок быстро потушил огонь ладонями.

А вот – глядите-ка! – над пламенем, словно птицы, взлетели Зван с Дарёной. И не дрогнула ладонь в ладони!

Не устояли на ногах, плюхнулись в траву, всё еще не разжимая рук. Со смехом Зван поднялся сам и помог встать Дарёнке.

Девушка подняла свой венок, упавший с головы во время прыжка. Он не разорвался, Дарёна снова надела его.

Званко подумал:

«Пустит ли она этой ночью свой венок по реке? Будет ли она гадать на этом венке, люблю ли я ее?.. Наверное, не будет. Ей же еще рвать плакун-траву…»

А веселье растекалось от реки по лесу. Чаща вздрагивала от голосов и словно светилась.

Колдовская ночь! Сегодня – раз в году – зацветет волшебный папоротник. Кто тот счастливчик, кто увидит огненный цветок, сорвет его и сумеет унести от бегущей по пятам нечисти? Такому смельчаку откроются все земные клады!..

– Пошли папоротник искать! – громко сказала Дарёна и шепотом добавила: – И плакун-траву…

Она шагнула от костра в полумрак. Званко двинулся бы следом, но между ним и девушкой побежал хоровод. Мелькали длинные косы, блестящие в свете пламени глаза, хохочущие рты. Хоровод бежал и не кончался… да сколько же их тут? И люди ли это? Может, лесная нечисть с русалками веселится?

Наконец живой поток с хохотом унесся прочь – но Дарёна уже исчезла.

Зван усмехнулся. Уж он-то свою девушку везде сыщет!

И сосредоточенный, серьезный, двинулся он в лес по неостывшему следу…

* * *

Лес полыхал от светлячков – никогда прежде Званко не видел их столько сразу, да еще таких ярких! Они зажигались в листве и траве, заставляя думать о цветке папоротника – тот тоже искрой плавает над землей. Но парень лишь мельком вспоминал о колдовском цветке.

Иногда, раздвинув листву на пути, он видел парочки, что брели по лесу… да, не все они были людьми, но Звану не было до них дела. Пусть веселятся люди, пусть гуляет нечисть, а ему бы Дарёну сыскать…

И вот же она! В прогалинах меж деревьев на небольшую полянку хлынул лунный свет, а в нем мелькнул знакомый платочек с красными маками!

Званко прибавил шагу, он всегда легко и быстро ходил по лесу. Но и девичья фигурка впереди ускорила шаг… надо же, а ведь Зван помнит, как неуклюже и медленно ломилась она по ночному лесу, когда они вдвоем шли к Черному ручью!

«Ладно, сейчас поглядим, кого из нас больше любит лес…»

Теперь Зван бежал – но не спотыкался о коряги и поваленные деревья, не хлестали его ветви, не царапали сучья – он, словно вода, протекал сквозь чащу. Но платочек с алыми маками маячил впереди, не давая себя догнать, но и не отрываясь далеко.

Лес сменился чахлым ивняком, под ногами хрустели коряги, захлюпала вода. Зван с досадой подумал, что девчонка, забавляясь, забежала слишком быстро к Лягвиной Мшаве.

– Дарёна, стой! – крикнул он.

Беглянка остановилась и оглянулась.

Ивняк здесь был редким, и девушка стояла среди низко опущенных черных ветвей, вся залитая лунным светом. Еще никогда она не казалась Звану такой красивой.

– Не забреди в трясину, – сказал он хрипло. – Ищи то, за чем мы пришли, и снова к речке вернемся.

– То, за чем мы пришли? – переспросила красавица таким дивным голосом, что Званко коротко вздохнул от восхищения. – Цвет папоротника?

Глаза Дарёны, улыбка Дарёны, голос Дарёны… Что же казалось Звану неправильным?

Запах.

Чутье говорило волкодлаку даже больше, чем слух.

Вокруг парнишки незримо переливались запахи, неуловимые для обычного человека. Дух гниющих ивовых ветвей и живой, но вялой листвы. Четкие, навязчивые испарения тины и ряски. Почти уже рассеявшийся аромат водяных лилий, касатика и болотных фиалок, что цвели днем. Нежное благоухание ночных цветков трилистника. И властный чесночный запах медвежьего лука.

Даже лягушки, что поют-разливаются вокруг, пахнут по-своему. Но где же запах Дарёны?

– Нет, – насторожившись, откликнулся Зван на голос девушки. – Мы же не папоротник ищем…

– А, верно, – откликнулась красавица безмятежно. – Одолень-траву, ведь она растет на болоте!

Повела рукой – и в лунном сиянии поднялись вокруг нее водяные белые лилии. Не видывал никогда Званко таких огромных, да и не цвести бы им сейчас, ночью-то…

Зван тяжело молчал. Он уже понял, что за существо с ним разговаривает.

Его молчание удивило болотную тварь.

– Или мы хотели поискать разрыв-траву? Поищем ее вместе. Иди сюда.

– Иду, милая, – откликнулся Зван и осторожно шагнул назад.

Под ногой продавился слой мха, хлюпнула вода. Как же далеко он забрел за болотницей! Какие хитрые чары плетет она, чтобы дурманить людей!

Еще шаг назад… Неподалеку ива – большая, старая. Если добраться до нее, можно спастись…

– Куда же ты? – Голос красавицы зазвенел злостью.

Заметила, гадина!

Уже не таясь, Званко отступил назад – и почти по колено ухнул в просевшее под ногой сплетение болотной травы.

Лягушки заорали громче – словно для того, чтоб заглушить голос человека, как начнет звать на помощь…

* * *

Дарёна стояла на коленях перед высоким четырехгранным стеблем.

Темнота начинала рассеиваться, и, приблизив лицо к самому стеблю, девочка видела, как катятся по длинным листьям капли-слезки.

Глубоко погрузив пальцы в сырую землю, Дарёна тихонько заговорила, как учила ее Незвана:

– Государыня травка, всему миру радость, всей земли украшенье! Я к тебе с добром пришла. Ни мешка с собой не взяла, ни корзины: не из жадности тебя беру, не на продажу, а на доброе дело. Не железом землю рою, не деревом, а руками своими. Выручи, плакун-трава, моего Званко из беды!

Девочка ожидала, что ей придется долго выкапывать толстенький, крепенький корень. Но он словно сам выскользнул из земли в ее испачканные ладони.

Дарёна с сомнением посмотрела на свою добычу. Незвана говорила только про корень. Надо ли его отламывать от длинного стебля? Без ножа тут, похоже, не управишься, а ножа она с собой тоже не взяла, чтобы железом не отпугнуть удачу. Пожалуй, лучше взять плакун-траву целиком, а там пускай Незвана разбирается…

Девочка и впрямь не взяла с собой ни мешка, ни корзины, поэтому она привязала длинный стебель к концу пояса и огляделась.

Здесь еще несколько таких же высоких стеблей плакун-травы. Надо выкопать еще парочку, а то вдруг Незване окажется мало одного корня!

Но девочка не успела даже шагнуть к соседнему растению, как услышала пронзительное мяуканье.

Обернувшись, она увидела, что это орет рыжий Смутьян. Орет во весь голос и мечется среди низкого ивняка, словно зовет куда-то Дарёну.

– Сдурел? – сердито спросила девочка.

Кот отбежал немного, сел и снова замяукал.

И тут девочку словно ледяной водой окатили: она вспомнила, какая ночь идет сейчас к своему завершению.

Летний солнцеворот. Ночь, каждое мгновение которой было пропитано волшебством. Ночь, когда ничего не бывает просто так.

– Ну, веди, – сказала она сквозь зубы коту.

Смутьян повернулся и побежал прочь, не оборачиваясь больше, не проверяя, идет ли хозяйка следом.

Девочка и кот пробирались сквозь чахлый ивняк. Ветви то ли гладили плечи девочки, то ли пытались ее остановить, удержать, отвлечь. Но Дарёна глядела лишь на рыжее пятно, маячившее впереди в легкой рассветной дымке у корней ив. Она боялась потерять Смутьяна и не дойти туда, куда кот ее манит.

А потом кусты расступились, кот действительно исчез. Но Дарёна этого уже не заметила. Она видела только одно: под старой, опасно накренившейся ивой полз по ковру из сплетшейся травы Званко, ее Званко! Ветви склонились очень низко, а травяной ковер под парнем глубоко просел, ноги уже скрылись во взбаламученной тине.

– Держись! – закричала Дарёна. – Я сейчас…

Зван повернул к ней голову и сказал без удивления, громко и властно:

– Не подходи! Не смей! Трясина!

Он что, и впрямь думал, что Дарёна его здесь бросит?!

Конечно, она к нему не побежала – не дура же она! Даже не поползла, хотя так было бы немножко безопаснее.

Ее парень хочет ухватиться за ветви и спастись? Он получит эти ветви. До них не хватает совсем немного? Сейчас хватит!

Дарёна с мальчишеской ловкостью взобралась на иву, перелезла на толстый сук, склонившийся над болотом. Под ее весом ива склонилась к самой трясине – и хлестнула листьями по воде перед Званом. Парень вцепился в ветку обеими руками. Дарёна тут же перебралась ближе к стволу, чтобы ветка не сломалась под двойным весом.

И тут прозвучал красивый женский голос. Он звучал, как песня, но слова были злыми, не песенными:

– Когда-то нам приносили жертвы. Мне, моему отцу, моим сестрам. Бросали в болото коз и кур, чтобы мы не трогали людей. Теперь жертвы больше не приносят. Приходится свое брать самой.

Из листвы Дарёна глянула на прекрасную деву в белом одеянии. Дева чем-то напомнила девочке ее мать Лебедь – наверное, длинными золотыми волосами.

Дарёна ничего не ответила болотнице. Не до того было. Лишь бы Званко сумел подняться на иву… лишь бы ветка выдержала…

А болотница продолжала все злее:

– Глупая девчонка, ты надеешься отобрать мою добычу? Что ж, мне достанутся двое!

Она хлопнула в ладоши – и старая ива рухнула в болото. Дарёна полетела лицом в тину.

– Держись за ствол! – крикнул ей Зван. – Дерево лежит на воде, как плот! Ползи к берегу, только осторожно!

Смех болотницы звонко покатился над трясиной:

– Здесь мы с отцом хозяева! Не велю – не уйдете отсюда!

И Дарёна почувствовала, как шевельнулось под ней упавшее дерево, медленно двинулось от берега.

* * *

Пока сияла кострами и рассыпалась искрами купальская ночь, Незвана вместе со старшими женщинами и мужчинами угощалась кашей и пирогами да глядела на то, как девушки снимали с себя венки и пускали их по течению Гремячей. Гадали девицы: уплывет венок далеко – замуж тебя выдадут в дальнее село. Зацепится за корягу – стало быть, жених недалече живет. А если вода расплетет, растреплет свитые вместе травинки – не скоро девушке замуж идти. Хуже всего примета, если утонет венок. Заплачет тогда девица о скорой своей смерти…

Но доброй выдалась эта волшебная ночь. Ничей венок не утонул. Ничьи причитания и слезы не нарушили праздника.

А потом все с хохотом и с песней скатили с пологого берега в Гремячую горящее тележное колесо. И не колесо то было для торжествующих крестьян, а само солнце, что день за днем и год за годом обходит землю – пусть и впредь не оставит людей без своей жаркой заботы!

Хорошо было Незване. Весело.

Лишь ближе к рассвету, когда мрак вокруг стал чуть рассеиваться, сердце вдруг стиснула тревога.

«Что с Дарёнкой? Не случилось ли чего? Не забрела ли в болото, храни нас чуры-предки?»

Незаметно покинув веселую толпу, Незвана направилась в лес.

Она шла не наугад. Когда-то Чернава научила ее, как найти того, кто тебе дорог. Надо не видеть дороги, представляя себе лицо этого человека. Ты идешь, не спотыкаясь, не налетая на стволы деревьев, не падая через коряги: ноги сами несут тебя вперед, а перед глазами твоими стоит тот, за кого у тебя болит сердце. Именно так Незвана нашла на Черном ручье Дарёну, когда старая гадина Теребиха собиралась принести девочку в жертву Велесу.

И сейчас Незвана шла спокойно, уверенно, твердой походкой. Она раздвигала ветви орешника, склонялась, чтобы пройти под нависшим над ее путем дубовым суком, но не видела ни дуба, ни орешника. Видела Дарёну – ах, что с девочкой?..

И вдруг в ее слепую сосредоточенность ворвался жалобный голос:

– Добрая женщина, помоги мне! Не дай погибнуть старику!

Эти слова разбили чары, и Незвана с досадой остановилась.

Лицо Дарёны исчезло, вместо него появился лес – словно разом вырос. Редкий, чахлый осинник. А на поваленном дереве сидел дедок в лохмотьях. Сквозь прорехи в лохмотьях видны две цепи – на голом теле, под одеждой.

– Я ногу подвернул, – пожаловался дед. – Идти не могу. Добрая женщина, дай опереться на твою руку!

– Далеко ты забрел от деревни, дедушка.

– Ушел я от людей, милая. Отшельник я. Вырыл себе келейку-землянку, спасаюсь от грешного мира.

Вериги вот ношу, – добавил он, коснувшись цепи, выглядывающей из дыры в рубахе.

Незвана слыхала про отшельников – так некоторые сторонники нового бога служат своему небесному господину. Она этого не понимала, но если им нравится так жить, то почему бы нет?

– Мне бы только до келейки дойти, – умоляюще проговорил дед. – Там у меня и травы полезные есть, и чем ногу перетянуть найдется…

Незвана неохотно протянула старику руку. Не бросать же человека в чаще?

Незнакомец поднялся на ноги, опираясь о руку женщины. Пальцы отшельника с неожиданной силой впились в ее кожу, Незвана даже поморщилась, но ничего не сказала – с детства была приучена уважать старость.

Отшельник взмахом свободной руки указал направление – и медленно заковылял по лесу рядом с женщиной. На ходу он продолжал говорить, и речь его была однозвучной и негромкой, как комариный звон. Он рассказывал о том, как славно жить в глуши, вдали от грешного мира, от злых людей…

Незвана не смогла бы объяснить, почему этот тихий старичок будит в ней такую тревогу, но при взгляде на круглое и желтое, как луна, лицо ей хотелось бежать прочь.

– А почему ты, добрый человек, вырыл себе келейку-землянку так близко к Лягвиной Мшаве? – спросила она. – Тут нечистая сила гуляет. Разве не слыхал, как люди говорят: в тихом омуте черти водятся, а в лесном болоте плодятся…

– Нечисть боится моей святости, к келье не подходит, – быстро откликнулся отшельник.

И тут Незвана догадалась, что с ним не так.

Сквозь драную рубаху на груди видны были цепи… а крест где? Христианский отшельник – без креста?

И еще… он ни разу не назвал своего бога по имени!

Поняла Незвана, поняла, кто ковыляет рядом с нею, ведет ее в сторону Лягвиной Мшавы! И еще поняла: если попробует сейчас вырвать руку из цепких пальцев, у нее это не получится. Надо идти как можно медленнее и делать вид, что верит каждому слову своего страшного спутника.

– Мяу! – послышалось вдруг сверху. И с ветки на плечо Незваны спрыгнул рыжий Смутьян. Большой и тяжелый кот вцепился когтями сквозь рубаху и сарафан в плечо женщины, больно ее оцарапав. Но Незвана даже не охнула – так обрадовалась. Сразу на сердце легче стало. Не зря этот шалый кот появился именно сейчас. Подмога пришла!

А старик глянул на Смутьяна с подозрением и опаской:

– Скажи ты мне, красавица, что это за зверь такой невиданный?

«Еще бы! – про себя усмехнулась Незвана. – Где бы тебе, болотнику, увидать кота?»

А вслух сказала важно:

– Ты, добрый человек, такого видеть и не мог. Это зверь не простой. Глянь, какая у него шкура – прямо огонь! А стать какая, а горделивый взгляд! Сам Дажьбог, сын Сварога, солнечный владыка, сотворил его из полуденных лучей!

Смутьян на ее плече фыркнул и приосанился.

Болотник остановился и спросил недоверчиво:

– А тебе откуда это ведомо?

– Так я ведь жрица Дажьбога, – отозвалась Не-звана, даже глазом не моргнув. – Или не видишь – у меня сарафан красными солнышками расшит?

И подумала: «Надо будет наведаться в капище Дажьбога, принести в жертву гуся и попросить прощения за вранье. Да разве совсем-то без вранья проживешь? Прямо только сорока летает…»

Болотник чуть помолчал и неуверенно произнес:

– И что же среди ночи делают в лесу жрица и божественный зверь?

– Идем на Лягвину Мшаву, – вздохнула Незвана. – Ночь-то какая – не забыл? Самая короткая в году!

– Забудешь тут! – желчно отозвался болотник. – Люди по лесу бегают, поют, кричат…

– Вот-вот. Самое время выполнить приказ, что дал Дажьбог мне и этому благородному зверю.

«Благородный зверь» снова фыркнул. Вид у Смутьяна был такой важный и солидный, что хоть воеводой его ставь.

– Задумал Дажьбог все болота в Славии извести, – продолжила Незвана. – Высушить их до дна. Но прочие боги его отговорили – мол, и от болот людям польза бывает…

– Бывает! Ох, бывает! – с жаром вскричал болотник.

– Дажьбог согласился высушить не все болота, а только самые скверные да опасные, где люди погибают. Я вот Лягвину Мшаву проверю. Обычно-то люди сюда редко заходят. Но сегодня праздник, люди всю ночь по лесу бродят, папоротник ищут. Если хоть кто-то в болото забредет и там погибнет, утром огненный зверь поднимется на верхушку высокой сосны и оттуда воззовет к Дажьбогу…

– Ма-ау! – басом подтвердил Смутьян.

– И услышит Дажьбог огненного зверя, и повелит солнцу низко-низко опуститься над болотом и палить его лучами до тех пор, пока не высохнет оно до самого донышка!

– Ох ты! – перепугался болотник. – Да неужто и впрямь у солнца такая власть, что целое болото загубить может? В болоте же сила страшная, мутная, темная…

– На любую силу другая сила сыщется. Не зря люди говорят: коль вырос лес, так выросло и топорище.

Поверил болотник. Так испугался, что даже губы задрожали. Сказал робко:

– Но вроде как в эту ночь никто не утоп?

– Не знаю. Парень с девушкой, совсем еще молоденькие, куда-то подевались…

Болотник заозирался, принюхался. Забыл даже наводить на Незвану морок – и теперь она видела, что под драной рубахой у него не железные вериги, а полосы спутанных водорослей.

Наконец болотник тревожно сказал:

– Бежим! Скорее!

И дернул Незвану за локоть.

Бежать не пришлось. От рывка у Незваны всё поплыло в глазах – и тут же она увидела, что стоит в каком-то другом месте. Перед нею не чахлый ивняк, а огромная зеленая поляна.

Солнце еще не встало, но тьма уже рассеялась настолько, что Незвана разглядела всё перед собой – и поняла, что не поляна это, а зыбун болотный, и в этот зыбун медленно погружаются, держась за что-то большое, Дарёна и Зван.

– Спаси их, – яростно выдохнула Незвана, – или в полдень станешь жареной лягушкой!

– Моя доченька шутит, просто шутит… – быстро забормотал болотник и вдруг заорал, словно гигантская жаба заквакала: – А ну, отпусти их сейчас же!

– С чего это я их отпущу?! – возмущенно отозвался красивый женский голос.

Только сейчас Незвана увидела, что на ненадежном травяном ковре стоит дева в длинной белой рубахе, окруженная огромными водяными лилиями.

– А с того, – осерчал болотник, – что я тебя в лягушку оборочу – и будешь квакать под корягой! Или за косу оттаскаю! Что за дети пошли! Неслухи!

Болотница поняла, что отец не шутит. Она взмахнула руками – и трясина вспучилась, отдавая то, что почти взяла. Теперь было видно, что Зван и Дарёна держатся за поваленную иву.

Ива медленно, но уверенно, как плот, двинулась к берегу. Зван придерживал Дарёну за плечи. Незвана шагнула к берегу, чтобы подать девочке руку.

* * *

И в этот самый миг в Звенце, на чердаке постоялого двора «Мирный очаг» кикимора острым локотком ткнула в бок домового.

– Ух, славно-то как! – радостно проверещала она. – Ушла тревога! Я изводилась, переживала… а теперь чувствую – всё хорошо!

– Ну вот и с чего было ныть всю ночь? – добродушно проворчал домовой. – А я и не ждал худого. С ними же Смутьянка поехал, а Смутьянка никому их в обиду не даст… Лучше ложись и спи. Еще успеем вздремнуть до того, как постояльцы проснутся. Потом-то много работы будет. Надо помочь Карасю с Карасихой, пока хозяева не вернутся. Спи и больше не тараторь!

3. Ведьма

Ч ерная, недобрая ночь окутала заросли черемухи и смородины, в которых прятался домик Теребихи.

И в этих зарослях, в этом мраке, у самого порога раздался волчий вой, тоскливый и протяжный.

Будь в доме другой хозяин – он вспомнил бы, что живет не под надежной охраной городских стен, а чуть ли не в лесу. И проверил бы, прочно ли заперты двери и оконные ставни.

Но Теребиха распахнула дверь и встала на пороге.

Слабый огонь очага освещал старуху сзади, и с крыльца она была видна черным силуэтом. На плече у нее сидела птица.

– Что развылся, Молчан? – спросила она строго. – Помню я про твою беду, помню. Общая она у нас, беда-то. Велес на меня гневается, что пообещала я ему жертву, а слова не сдержала. Но от твоих песенок под дверью наше горе не избудется. Ступай пока, поохоться.

Ответом было довольное звериное ворчание.

– Коня? – удивилась Теребиха. – У путника? Ну, это тебе повезло, надолго хватит. Но ко мне все равно не ходи. Как нужен будешь, я за тобой пошлю.

Она захлопнула дверь и обернулась к гостю, который сидел на лавке возле очага. Гость хоть и слышал, как хозяйка беседовала с волком, но не задал ни одного вопроса. Молчал, словно тень, отброшенная огнем на стену.

Это понравилось Теребихе.

– Раз договорились мы о плате, – сказала она мягко, – так завтра с утра моим делом и займись. Утром я тебе дам нитку заговоренную и половину платы вперед. Вторую половину – когда получу то, что мне надо. Кстати, как ты из Звенца-то выйдешь с моим товаром?

Человек молча развел руками: дескать, мое дело.

– Ну, не хочешь, так не говори… А пока заночуй на чердаке. Городские ворота заперты, а кто бродит вокруг моего дома – ты сам слыхал…

* * *

Дарёна светилась от счастья. Любую работу по дому она делала с улыбкой – и дело спорилось у нее в руках.

Девочку радовало то, что из глаз Званко исчезла тоска. Полотняный мешочек, который он теперь носил на груди, усмирял волка, что жил в душе парнишки. Оберег, сделанный руками Незваны, помог!

Званко сказал Дарёнке по секрету, что ему перестали сниться жуткие сны. И среди людской толпы ему уже не было страшно. Да, его по-прежнему тянуло в лес, но чувство это не было мучительным. А слух и чутье остались волчьими, и это было парню по сердцу.

А коль Звану хорошо, так и Дарёнке славно!..

Принесла она от реки воды, вылила в бочку – и тут ее окликнули от калитки:

– Здравствуй, девонька!

Дарёна узнала голос, обернулась приветливо:

– Дяденька Нерад!

Скоморох был в своем пестром наряде, физиономия размалевана глиной: зеленые щеки, алая улыбка до ушей. А вот в негромком голосе нет веселья:

– Дарёнка, поговорить бы надо… Ты всех расспрашиваешь про торговца с ожогом на щеке. Напомни, на какой? На правой или на левой?

Девочка едва не выронила из рук пустое ведро. Задохнулась от волнения, не сразу ответила:

– На правой…

– Тогда потеха начинается… – ухмыльнулся Не-рад. – К старому Булыге на подворье заявился бродяга. У него как раз на правой щеке ожог. И говорит, что прежде торговцем был…

– Дядя Нерад, мне с ним поговорить надобно!

– Да тихо ты… Услышат! А тут не моя тайна. Сейчас я со двора выйду, а ты выжди малость да следом выскочи. У калитки я тебе доскажу про того бродягу.

Дарёна ничего не поняла, но не встревожилась. Чего на своей улице бояться! Поставила ведро у бочки, послушно выждала немного и вышла за калитку.

На улице ее ждал скоморох.

– Так что про того человека, дяденька Нерад?.. – начала девочка.

Нерад огляделся – нет ли прохожих? – а затем молча поднял руку, в которой была синяя шерстяная нитка. И накинул эту нитку Дарёне на плечо.

– Ну-ка, улыбнись мне, – приказал он строго. – Да стой смирно.

И девочка с недоумением и страхом почувствовала, что губы ее сами собой растягиваются. Дарёне захотелось кинуться наутек, но тело ей не подчинялось.

– Порядок, – деловито кивнул Нерад. – Теперь слушай меня. Нитку не смей снимать! Сейчас пойдешь…

Тут он замолчал. Дарёна не могла повернуть голову, но догадалась, что Нерад пропускает прохожего. Не хочет, чтобы тот его услыхал.

Чуть помолчав, Нерад продолжил сухо:

– Сейчас пойдешь в коптильню, которую старый Догада купил. Там никого нет, но дверь не заперта. Войдешь внутрь, затворишь дверь и будешь ждать меня. По пути ни с кем не разговаривай. Ступай.

И пошел себе прочь по улице.

А Дарёна повернулась и пошла в другую сторону. Ноги сами несли ее туда, куда она не хотела идти, но девочка не могла даже закричать от ужаса, вообще не могла издать ни звука…

* * *

Зван был доволен собой.

Старый рыбак Порывай, человек нелюдимый и неразговорчивый, согласился взять парня с собой на рыбалку. Чем-то Зван ему приглянулся.

«Сегодня у меня спину разломило, – сказал старик. – Завтра отлежусь, а потом пойдем с тобой по Блестянке до Беличьего мыса. Только стерлядь в этот раз не возьмем: водяной с Блестянки своему соседу с Гремячей все косяки стерляди в кости проиграл».

Умный старик этот Порывай. Всё знает про реки, про повадки рыбы, про привычки водяных. Вот Зван у него эту науку переймет, а там, глядишь, обзаведется своей лодкой и своими сетями, будет рыбу домой носить…

Тут парень поймал себя на том, что мысленно произнес слово «домой». Неужели у него и впрямь появился дом, настоящий дом? Впервые в жизни?..

Но додумать эту мысль Зван не успел. Рядом послышался знакомый мерзкий голос:

– А Дарёнка-то твоя на свидание убежала! А я видел – с кем. И знаю – куда, вот!

Сомёнок, поганая рожа! Пучеглазые глаза светятся нехорошей радостью:

– Сам видел! Сам слышал! Знаю, где они встретиться условились!

– Слушай, мякинная душа, – мирно откликнулся Званко, – надоел ты мне, как гвоздь в сапоге. Шел бы отсюда своей волей, чтоб не пришлось тебя гнать в тычки по всей улице!

– Думаешь, вру?! Я сегодня мимо постоялого двора шел, а Дарёна стоит у калитки вместе с… не скажу с кем! И беседуют! Он замолчал, пока я мимо проходил. А я, не будь дурак, за угол свернул – и затаился, слушаю. А он говорит: ступай, мол… не скажу куда. И жди, говорит, меня там. А она и слова поперек не молвила, сразу пошла… А куда пошла – это я тебе скажу, да не даром. Что ты мне за это дашь?

– Что дам? – удивленно переспросил Зван. – В морду дам, конечно. Чего ты еще от меня ждал? Твои поганые слова с Дарёны – как с гуся вода.

Похоже, Сомёнок ждал другого ответа. Он растерялся.

– А… а… а тогда я всему Звенцу расскажу про ее проделки, вот!

– Да? Спасибо, что сказал. Избавил ты, Сомёнок, меня от лишних хлопот. Если про Дарёну по городу хоть одно худое словцо пойдет, мне не надо будет разыскивать, кто сплетню пустил. Сразу к тебе пойду. Возьму дрын потяжелее и объясню, что за дурной язык расплачивается спина… А может, нам время зря не тратить, прямо сейчас начать?

И шагнул в сторону Сомёнка.

Тот понял, что мирные разговоры кончились, развернулся и бросился наутек.

Зван, по-волчьи оскалившись, глянул ему вслед.

Сомёнок, конечно, сплетник и дрянь. Но чему он радовался-то? Может, и впрямь что-то узнал… или перетолковал что-то на свой поганый лад?..

Звану остро захотелось увидеть Дарёну – прямо сейчас! Поговорить с нею, выбросить из головы нелепые мысли!

И вдруг он… нет, живший в нем волк… почуял запах Дарёны. Она была здесь! Она куда-то шла по этой улице! Запах был слабый, почти развеялся, но волк не мог ошибиться!

Почти не раздумывая, Званко повернулся и пошел по следу.

* * *

Никогда в жизни Дарёне не было так страшно.

Даже когда она сидела в лодке под прицелом лучников-варварцев.

Даже той ночью, когда по Звенцу катился вой волка-оборотня – и девочка знала, что он ищет именно ее.

Даже тогда, когда страшная Теребиха держала ее – а на пне лежал нож, которым Дарёну должны были зарезать.

Тогда она была хозяйкой самой себе, своему телу!

А сейчас ноги сами, против воли принесли ее к небольшому прочному сараю на самой окраине Звенца, неподалеку от городской стены. От сарая крепко разило копченой рыбой. Дверь казалась запертой, на ней даже замок висел, но когда Дарёна потянула ручку, дверь открылась – засов был прилажен только для видимости.

Пропахший рыбой сарай был пуст. Дарёна вошла и притворила дверь за собой – руки тоже не слушались ее, делали то, что велел Нерад.

Если бы пришлось ждать долго, она, возможно, сошла бы с ума от ужаса и тоски. Но Нерад появился очень быстро. Вошел, прикрыл дверь, огляделся:

сквозь щели в сарай попадало немного дневного света. Заговорил спокойно, по-приятельски:

– Здесь уже ничего не коптят. Отсюда всё вынесли: и вешала для рыбы, и поддоны… ну, всё. Нам никто не помешает.

«Утешил», – злобно подумала Дарёна. Этот человек был так похож на прежнего, веселого, славного Нерада – и таким чужим, таким недобрым он был, несмотря на привычную скоморошью раскраску!

– Я тебя отсюда уведу, – все так же доброжелательно продолжал Нерад. – Но сначала ты мне расскажешь, зачем ты ищешь того торговца с ожогом на щеке. Правду расскажешь!

Губы Дарёны шевельнулись против ее воли. Девочка словно со стороны услышала свой голос, рассказывающий о Деве-Лебеди, жене князя Даримира, и о перышке, которое она подарила своей дочери.

В полумраке Дарёне плохо видно было лицо Не-рада. Да и что бы она разглядела под слоем цветной глины? Но слушал он внимательно.

– Вот оно как… – протянул он негромко, когда девочка замолчала. – Знаешь, а ведь это многое меняет… для тебя, княжна, наверное, к лучшему. Но сейчас нам пора уходить.

Он нагнулся, пошарил по засыпанному соломой земляному полу и что-то сдвинул. Дарёна поняла, что это сплетенный из ивовой лозы щит, закрывавший черный лаз. Сверху щит был засыпан соломой.

– Не бойся, – сказал Нерад. – Это подземный ход под стену, выйдем в лесу. Темно, но у меня с собою факел, внизу я его зажгу. Я спущусь вниз, а ты – следом за мной. Там ступеньки, будь осторожна.

Задвинешь за собой крышку, ровно, чтоб щели не осталось. Да смотри, нитку не сбрось!

И ящеркой юркнул в лаз.

Дарёна послушно двинулась следом…

Послушно? Ну, нет!

Она не могла убежать. Не могла остаться в сарае. Не могла сбросить с плеча проклятую нитку.

Она сделала то единственное, что могла. Одним быстрым движением выдернула из косы желтую ленточку. И, спускаясь во тьму по земляным ступенькам, задвигая за собой плетеный щит, зажала им ленточку – так, чтоб кончик торчал наружу.

* * *

Незвана была раздосадована. Куда унесло эту девчонку? Надо бежать к молочнице за молоком и сметаной, а Дарёнку хоть с собаками ищи, так не найдешь. И воды мало натаскала, и даже ведро не убрала на место, а так возле бочки и бросила!

Но от сетований работа сама себя не сделает. Не-звана позвала старую Карасиху, попросила приглядеть пока за хозяйством, взяла корзинку и побежала к молочнице.

Но в этот день немногочисленные постояльцы «Мирного очага» не увидели ни молока, ни сметаны, потому что Незване встретилась на улице ее давняя соперница Курлычиха. И сразу, не поздоровавшись, расшумелась:

– До чего твоя девчонка докатилась, приемыш твой! Совсем старших не уважает, вся в тебя!

Незвана даже самому князю не позволила бы бранить Дарёну, не то что Курлычихе! Подбоченилась (даже корзинка этому не помешала) и вопросила грозно:

– Что ты опять про ребенка выдумала? Или сон дурной привиделся? Или встала не с той ноги?

Курлычиха тоже подбоченилась, не обращая внимания на прохожих, что глазели на их ссору:

– Иду сегодня по улице тихо-мирно, никого не трогаю, а навстречу – твоя коза, бесстыжие глаза! Толкнула меня плечом и дальше пошла – не извинилась, не обернулась даже! А глаза не то неживые, не то слепые, будто ее с утра поднять-то подняли, да разбудить забыли.

– Хватит врать, ворона ты в сарафане! Сроду моя Дарёнка эдак себя не вела! Может, она тебя легонечко плечом зацепила и сама того не заметила! Или извинилась, да ты по глухоте своей не расслышала. Вон как ты сейчас орешь! Ну, точно – глухая!

– А я тебе говорю, что…

– Много ты лишнего говоришь, помолчать бы пора! Чего ты вообще этот разговор затеяла? Ждешь, что за обиду твою несмываемую мы с Дарёной тебе воз подарков привезем? Ну так жди! Сиди дома и дожидайся, как меду от мертвых пчел! Как шерсти от стриженого барана! Как от кошки лепешки!

И удалилась с победой под хохот зевак.

«Вот так! – думала она свирепо. – Ни единого словечка худого не спущу! Пусть только тявкнут!.. А коли станешь овцой, так враз волки набегут!..»

И вдруг победный азарт схлынул, потому что в памяти всплыли слова Курлычихи:

«А глаза не то неживые, не то слепые, будто ее с утра поднять-то подняли, да разбудить забыли…»

Дважды в жизни видела Незвана такие глаза.

Первый раз, когда еще жила в ученицах у старой Чернавы.

Второй раз, когда была замужем за разбойничьим атаманом.

Были такие глаза у людей, на которых навели чары.

То-то девочка даже ведро у бочки бросила, не убрала в сарай… Просто ушла, куда повел колдовской приказ…

Сама Незвана такие чары наводить не умела. Тут нужны большие знания и большая сила.

А у кого есть такие знания и такая сила?..

Незвана даже споткнулась на ходу.

Неужели эта мерзавка Теребиха решила свести с Дарёной недавние счеты? Вроде бы Незвана с нею потолковала… и Теребиха всё поняла… Может, она только прикинулась разумной да смирной? А сама решила добраться до девочки?

Ну, коли так, Незвана ее, гадину, выпотрошит да соломой чучело набьет!

Скорее к Теребихе!..

* * *

Дарёна не могла бы сказать, долго ли она шла подземным ходом вслед за факелом безмолвного Нерада. Путь показался ей бесконечным. Тело двигалось само, а в голове билась лишь одна мысль: «Я умерла, я совсем умерла, это уже Навь…»

Только когда Нерад сдвинул второй плетеный щит у себя над головой и, выбравшись наружу, помог подняться Дарёне, девочка поняла, какой тяжелый земляной дух царил внизу. И только тогда она поверила, что всё-таки жива. Возможно, ненадолго, но жива.

Дарёна увидела редкий лесок, а справа – обрывистый берег реки. Должно быть, Гремячая…

– Не бойся, – приветливо сказал Нерад и глянул на ее плечо. Дарёна заметила этот взгляд и догадалась: проверяет, на месте ли колдовская нитка.

– Я должен был отвести тебя… в одно нехорошее место, – продолжил Нерад. – Но передумал. Ты еще мне пригодишься, Дарёна свет Даримировна… Иди за мною. Не говори ни слова. И не снимай нитку.

Он повернулся и пошел берегом. Девочка молча двинулась за ним. В ней пробудилась надежда.

«Дарёна Даримировна… Да, я рассказала ему, чья я дочь… Может быть, он хочет продать меня отцу?»

И тут идущий впереди Нерад споткнулся о корягу. Нет, не упал: с гибкостью скомороха удержал равновесие. И досадливо взмахнул у своего лба кулаком, словно отшвыривал что-то от себя.

С отчаянием Дарёна узнала жест, каким варварцы отгоняют неудачу…

* * *

– Знать не знаю ничего про твою девчонку и ведать не ведаю! – зло сказала Теребиха. – Больше ее искать негде, только у меня? Все дороги возле моей избушки сходятся?

– Ну да, ну да, – ехидным голосом откликнулась Незвана. – На волка поклеп, это зайцы кобылу съели!

– Уйди по-хорошему, дурища недоученная, не зли меня! Сижу себе, ем спокойно пирог – и вдруг ты вваливаешься…

– Никуда не уйду без Дарёны! Буду у твоего порога стоять, пока корнями в пол не прорасту, храни меня чуры-предки!

Незвана держалась неуступчиво, но не бушевала.

Да, она бежала сюда, собираясь свернуть шею мерзкой Теребихе. Но, к счастью, по пути остыла и вспомнила ночной лес, поляну и густое полотнище из паутины, которое окутало ей руки, закрыло рот…

У Теребихи наверняка еще не одна хитрость припрятана. Надо признать: она действительно сильная, матерая ведьма. А Незвана немного нахваталась по верхам, не умеет толком ничего. К тому же Чернава когда-то сказывала, что у себя дома любой колдун сильнее. Не зря говорится: дома и стены помогают.

Поэтому Незвана рук не распускала, да и язык старалась держать на привязи. Но стояла на своем: она пришла за Дарёной! А если Теребиха и впрямь непричастна к пропаже девочки, то пусть поможет ее отыскать.

На самом деле Незвана не верила, что старуха ей поможет. Но она заметила, что Теребиха время от времени кидает взгляды в распахнутое окно. Ждет кого-то? Может, это связано с пропажей Дарёнки?

– Я-то недоучка, но ты-то всё ученье превзошла. Может, хоть погадаешь, в миску с водой глянешь?

– Я не колдунья, я травница.

– Расскажи это моему коту. Или вон той сороке… – Незвана кивнула на птицу, опустившуюся на подоконник. – Может, кто из них и поверит.

Теребиха чуть подумала и кивнула:

– Так и быть. Попробую в воду поглядеть. Но потом ты сразу уйдешь.

«Правду ты, голубушка, мне все равно не скажешь, – подумала Незвана. – Если бы и впрямь решила погадать – потребовала бы плату. А сейчас наврешь мне с три короба и выставишь меня отсюда. Я сделаю вид, что поверю, а сама затаюсь да погляжу, кого ты ждешь…»

Старуха отвернулась к полке, чтобы снять с нее небольшой глиняный таз.

Наглая сорока, воспользовавшись этим, влетела в комнату и села на край стола, выглядывая маленькими черными глазками, чего бы стащить. На стоящую неподвижно Незвану сорока не глядела – или делала вид, что не глядит.

Незвана, как многие, не любила сорок. Трещотки и воровки. Может, и правду о них говорят, что они воруют младенцев из колыбели и любят клевать человечину… И, пожалуй, не зря один из подручных кладовика, охраняющий спрятанные сокровища, зовется Щекотуном и стрекочет по-сорочьи.

Но Незвана лишь мельком вспомнила о том, как добывала клад, как пугали ее Лаюн и Щекотун. Сейчас она глядела на большую пеструю птицу, которая бочком, вприпрыжку, подбиралась к недоеденной краюхе пирога. Женщина вспоминала о том, что ей рассказывала Чернава: сильный, умелый колдун может глядеть глазами зверя или птицы. Прыгает белка по веткам или бежит собака по городу, а ее глазами смотрит колдун.

И еще припомнилось Незване, как в ту ночь на Черном ручье, когда Теребиха собиралась принести Дарёну в жертву Велесу, из мрака кричала дневная птица сорока – словно предупреждала старуху об опасности.

Неспроста это! Ох, неспроста!

Незвана осторожно поднесла руки к шее и развязала узел платка.

Теребиха тем временем налила в таз воды из ковша, склонилась над тазом и забормотала заговор.

Птица нагло цапнула краюху пирога, но взлететь с добычей не успела. Незвана, словно кошка, метнулась вперед, хлестнула по столу сорванным с себя платком – и сорока забилась в накрывшей ее ткани.

Теребиха обернулась на шум – и лицо ее исказилось от ужаса.

– Ты что делаешь?!

– Птицу поймала, – ответила Незвана, поудобнее перехватывая свою спеленатую добычу.

Сорока заорала во всё свое птичье горло.

– Отпусти сейчас же!

– С чего бы это? – зло ухмыльнулась Незвана. – Я этой птичке хочу шею свернуть.

– Не смей!

– Она тебе нужна, эта сорока? А мне нужна Дарёна. Жизнь за жизнь. Помоги найти мою девочку.

Старуха с явным усилием взяла себя в руки и сказала почти спокойно:

– Если помогу – отпустишь птицу?

– Да отпущу, не похлебку же из нее варить… Ты успела что-то увидеть в воде?

– Успела, – мрачно ответила колдунья. – Реку увидела, берег Гремячей. Да не просто берег, а развалины старой мельницы. Слыхала про такую?

– Доводилось слышать.

– Либо твоя девчонка туда идет, либо уже там. Беги, перехватывай.

– Я-то побегу, да не одна, а вместе с тобою. Ты обещала мне помогать? Вот и пойдем.

– Сдурела? Зачем мне это надо?

– Не тебе, а мне. Почему Дарёна ни с того ни с сего пошла в это проклятое место? Что ей там, медом намазано? Баба, которая Дарёну видела на улице, говорит, что у девочки глаза вроде как слепые. Или мертвые. Тут без колдовства не обошлось, а я чары снимать не умею. Вот ты мне и поможешь.

– Да никуда я не пойду.

– Пойдешь, – жестко и властно сказала Незвана и вытянула перед собой замотанную в платок птицу. Сорока притихла.

– Да нельзя мне к реке, – призналась Теребиха. – Я гремяченского водяного обидела.

И поведала о том, как два дня назад, в сильный ливень, постучался в ее дом какой-то мужичонка.

– Неказистый такой, невидный. Стал говорить: мол, жена у него рожает, нужна повитуха, а в город идти далеко… Я, если надо, могу ребенка принять, про то вся округа знает, но в такой-то ливень выходить из дому и куда-то тащиться… Если ему, думаю, до города далеко, стало быть, он из-за Черного ручья: то ли из Березовки, то ли из Зеленянки. И я туда пойду по ливню?! Словом, выгнала его. А потом уже узнала, что это был гремячинский водяной.

Незвана так растерялась, что чуть не выпустила сороку:

– Вот квашня глупая! А еще колдунья! Или у тебя ум сам по себе, а голова сама по себе? Даже я, недоучка, знаю, как водяного от человека отличить! У него же с левой полы вода капает!

– Ливень же был! – закричала старуха. – Он с ливня в дом вошел! Отовсюду с него капало!.. – Теребиха заставила себя успокоиться, продолжила тихо. – А теперь водяной на меня зло держит, поклялся отомстить. Пока Гремячая льдом не встанет, мне на берег ходу нет. Сама знаешь, что люди говорят: «Леший пошутит – домой не пустит; водяной пошутит – утопит».

– У водяного свои шутки, у меня – свои! – непримиримо отозвалась Незвана. – Пока дочь не найдется, мне твои беды – с просяное зернышко! Собирайся и пошли со мной. Водяной тебя, может, и не заметит, а я в оба глаза на тебя гляжу. Не поможешь найти Дарёну – начну с сороки, потом займусь тобой! Всю черную науку из тебя вытряхну, как из дырявого мешка!

Хоть Теребиха и дала промашку с водяным, но дурой она вовсе не была. Глянула в глаза Незване – и поняла, что против такой ярости может не выстоять и колдовская сила.

– Будь по-твоему, – сказала она неохотно. – А только не пожалеть бы тебе потом…

* * *

До старой коптильни Зван дошел по следу легко. А вот потом ему пришлось призадуматься.

Парень готов был биться об заклад, что Дарёна вошла в коптильню и не выходила из нее. Но где же она? Не на крыше ведь сидит, право слово!

Дверь не заперта. В коптильне пусто. Все запахи перебиты застаревшей рыбной вонью.

Зван вышел, обошел сарай по кругу… нет, нигде больше нет запаха девушки, только у двери! Там же, у двери, есть запахи еще нескольких человек. Должно быть, люди, которые выносили из сарая вешала и прочее, что нужно для копчения. Парень, как и все в Звенце, знал, что богатый купец Догада купил коптильню и собирается устроить в сарае что-то другое. Что именно, Зван не знал, да ему и неинтересно было.

Из чужих мужских запахов знакомым показался только запах скомороха Нерада. Скоморох-то что здесь делал?.. Может, вместе с работягами решил раздобыть малость деньжат, пляски-то плохо кормят… Впрочем, куда важнее был другой вопрос: где Дарёнка? Не улетела же!

Но тут Зван вспомнил, что рассказала ему Дарёна про свою мать, волшебницу Лебедь. А если Дарёнка тоже обернулась белой птицей и улетела, не оставив ему даже пера на память?

От этой мысли Званко чуть не взвыл. Остаться без Дарёны?! Да он тогда убежит в лес, в самую глухомань, и начнет медленно превращаться в двуногого зверя!

Парень вернулся в сарай и, опустившись на четвереньки, принялся медленно изучать каждый кусочек пола, устланного грязной соломой.

И не пропустил, разглядел-таки краешек желтой ленточки, исчезающей в полу.

Знает Званко, чья это ленточка! Дарёна оставила знак! Ему оставила, кому же еще! Ах, умница!

А раз оставила знак – стало быть, не убежала. Ее увели куда-то против воли.

Зван ощупал пол вокруг ленточки, нашарил и сдвинул плетеный щит и, тихо зарычав по-волчьи, скользнул в открывшийся черный провал.

* * *

Дарёна шла за Нерадом по редкому осиннику над обрывистым берегом. Девочка не могла ни остановиться, ни убежать, ни закричать, позвать на помощь.

Она делала единственное, что могла: брела сквозь осинник, не сводя глаз со спины Нерада и не стараясь уклониться от ветвей. Если бы шла по своей воле, то придерживала бы ветки руками, пригибалась, чтоб сучья не задели ее. Но сейчас она не мешала ветвям хлестать себя по плечам и лицу. Может, какая-нибудь добрая осинка сбросит с ее плеча нитку?

Так и случилось! Заговоренная нить зацепилась за тонкий сучок и осталась висеть на нем – до поры, пока какая-нибудь птица не захочет укрепить ею свое гнездо.

Дарёна сразу почувствовала свободу, даже задохнулась на миг от счастья, но не выдала себя ни звуком, продолжила идти за Нерадом.

Нельзя броситься наутек, нельзя! Нерад легок на ногу, он ее догонит. Вот если…

Как раз в этот миг негодяй оказался на самом краю обрыва, внизу несла воды Гремячая. Не раздумывая, Дарёна кинулась вперед и обеими руками толкнула врага в спину.

Нерад взмахнул руками, развернулся и, чтобы удержать равновесие, вцепился в плечи Дарёны. Девочка пошатнулась – и оба полетели с обрыва в реку.

Холодная сильная вода оглушила их, разорвала злые объятья, течение понесло их вдоль берега. Дарёна плавала, как рыбка, но Нерад в несколько сильных гребков настиг ее, поймал за косу и потащил к берегу.

На мелководье началась потасовка. Дарёна дралась, кусалась, дала вражине подножку, чуть не утопила его. Но сильный и злой враг так и не выпустил косу – и вытащил девочку на берег.

– Вот глупая! Устроила потеху! – сказал он сердито, свободной левой рукой стирая с лица песок и остатки глины. – Утонуть же могла! А ведь я тебя убивать не собираюсь, ты мне живая нужна!

Дарёна не отвечала. Потрясенно распахнутыми глазами она глядела в лицо Нераду. В лицо, которое впервые увидела без раскраски.

Зеленая глина слоем отвалилась со щек, и теперь девочка видела большой, во всю правую щеку, старый ожог.

* * *

Громадный серый зверь, тихо раздвинув мордой придорожные заросли орешника, внимательно глядел, как Теребиха рвет у обочины высокую полынь. Рядом со старой колдуньей стояла Незвана с ярким свертком в руках.

– Слышь, сорви и мне пару стеблей, – мирно попросила Незвана. – Мне одной рукой несподручно!

– Батрачку нашла… Сама рви, хоть зубами!

– Ох, Теребиха, умная бы ты была баба, кабы не дура… Ведь если в одну беду попадем – вместе выкручиваться придется.

– И то верно… Ладно, сорву… На, держи! Чтоб тебе до смерти вся еда той полынью казалась!

– Твой наговор – да тебе же на двор, – быстро, не задумываясь отвела Незвана проклятье.

Волк глядел на женщин, не упуская ни одного слова, ни одного движения.

Молчан не верил Теребихе и хотел знать, что она задумала. Она куда-то собралась? Он пойдет следом.

4. Блазня

Звану казалось, что весь мир вокруг пропах копченой рыбой.

С той минуты, как он сдвинул над своей головой второй плетеный щит и выбрался из подземного хода, ненавистный запах никак не желал от него отвязаться.

Зато идти по следу было легко. Не то что волк (пусть даже в человечьей шкуре) – даже ребенок с насморком мог бы учуять окаянную рыбу, которой пропахли эти двое.

Негодяй шел впереди, Дарёна – за ним: Зван увидел мужской след, на который наступила носком башмачка девушка. Должно быть, вражина запугал Дарёнку и заставил слушаться себя… ничего-ничего, Зван с ним об этом потолкует, как только догонит!

След читался так легко, что Званко отвлекся на посторонние мысли: а откуда взялся подземный ход в старой коптильне? Знает ли о нем купец Догада, который купил сарай? Надо будет обязательно рассказать про коптильню воеводе: не шутки ли это варварцев? Если вражье войско осадит Звенец, такой лаз может решить исход войны!

А может, воевода и сам это знает? Может, этот ход – на случай, если из осажденного Звенца понадобится послать гонцов за подмогой к соседним князьям?..

И тут след оборвался на краю обрыва.

Званко пал на четвереньки, разглядывая отпечатки ног. Ясно, что здесь была короткая схватка. Дарёна попыталась кинуться в реку, а похититель пытался ее удержать? Или девушка пыталась столкнуть вражину с берега? Ясно одно: оба свалились в реку.

Выплыли? Или… или утонули?

Мысль о том, что Дарёна могла погибнуть, оказалась невыносимой. Стоящий на четвереньках Званко вскинул голову и коротко провыл по-волчьи в такой тоске, что из-под обрыва в тревоге вспорхнули два испуганных чирка.

Но тут же парень взял себя в руки.

Что за вздор? Конечно, Дарёна жива. Как же на свете – без нее?

Надо спуститься с обрыва и идти вдоль воды по течению. Дарёна умеет плавать, но течение обязательно утащит ее хоть немного ниже. А уж Зван не пропустит место, где она выбралась на берег!

* * *

Чтобы отогнать страх, Дарёна заставляла себя внимательно глядеть по сторонам. Хорошенько разглядеть место, куда приволок ее коварный Нерад.

Забор, когда-то окружавший мельницу, давно рухнул и лежал в крапиве. Но сам мельничный двор почему-то почти не зарос травой. И крапива, и бурьян словно боялись проникнуть на недобрую, опасную землю.

«Как и люди», – подумала Дарёна.

Мельница покосилась над рекой, чудом удерживаясь, не сползая в воду. Без колеса, которого ее давно лишил гремячинский водяной, она и на мельницу-то была не похожа.

Нерад повел Дарёну не к самой мельнице, а к пристройке, где, похоже, и жил мельник. Во всяком случае, над нею была печная труба. А дверь, скособочившись, висела на одной петле.

«Как же люди боятся сюда ходить! – подумала Дарёна. – В других развалинах выдрали бы и петли, и все гвозди – железо ведь денег стои́ т! Да и сами развалины растащили бы на дрова – и доски, и бревна. А отсюда опасаются брать хоть что-то. И впрямь скверное место!»

Дверь заклинило, она не открывалась, но щель была широкая, Нерад и его пленница смогли войти внутрь.

А внутри уцелели и широкая скамья, и сундук, и длинный стол. И на всё это добро тоже не нашлось нового хозяина. Крепко в округе уважают водяного!

И кирпичную печь не разобрали. Правда, белая глина, которой когда-то была обмазана печь, давно осыпалась с кирпичей…

Зато деревянный пол был ужасен. На него и ступить было страшно. А щели, какие щели-то!

– Хорошее место, верно? – дружески подмигнул Нерад Дарёне. – Заходи, не бойся. Пол хоть и обветшал, но не провалится. Я здесь иногда живу.

Никто не беспокоит, даже дикие звери почти не заглядывают. Жаль, печь не затопить, обрушилась внутри. Но оно и к лучшему, дым меня не выдаст…

Садись, девонька, на скамью. Устала?

Ничего не ответив, Дарёна села.

Нерад опустился на край стола, заболтал ногами.

«Всё еще скомороха из себя корчит, вот-вот колесом пройдется!» – зло подумала Дарёна.

Нет, сейчас Нерад не походил на скомороха.

И не только потому, что остался с нераскрашенным лицом.

«Молчит. Ждет, когда я начну вопросы задавать, – подумала девушка. – А вот не дождется!»

И опустила глаза, разглядывая широченную щель меж досками пола. Ничего себе щель – рука пройдет.

Не дождавшись вопросов и просьб, Нерад заговорил сам:

– Эта мерзкая Теребиха хочет до тебя добраться.

Не знаю, зачем ты ей нужна, но вряд ли на что-то хорошее. Она проболталась про какое-то жертвоприношение…

Он замолчал ненадолго, ожидая, что Дарёна что-нибудь скажет. Но та молчала, не сводя глаз с досок пола.

– Не знаю, кому она хотела принести жертву, – продолжил Нерад, – но про тебя ей придется забыть. У меня другие задумки… Молчишь? Делаешь вид, что тебе до этого дела нету? Ничего, вот я кое-что покажу… тебе любопытно будет…

Нерад обеими руками взялся за сундук и легко сдвинул его с места. Затем встал на четвереньки и попытался поднять одну из досок пола. Но это ему никак не удавалось. Ругнувшись, Нерад вытащил из-за голенища сапога нож, подцепил им край доски и приподнял ее. Держать доску одной рукой было неудобно, нож теперь мешал, и Нерад небрежно бросил его на стол рядом с собой.

Вот тут уж Дарёна обернулась: нельзя ли дотянуться до ножа?

Нельзя. Стол длинный. Дарёна сидит у одного его конца, нож лежит на другом. Ей не достать, а Нераду – только руку протянуть…

И тут Дарёнка чуть не вскрикнула! Она узнала этот нож!

Точно такой же держал в руках десятник Чурила в тот день, когда убили Селезня… или как там звали того дурака, что пытался отравить воеводу? Тонкий кинжал… Чурила еще сказал, что такие называют «варварийским шилом». А седой стражник, имени которого Дарёна не знала, сказал, что такие кинжалы часто делают парными…

Так это Нерад убил Селезня? Ну да, мог… Пока все хлестали брагу, вышел ненадолго, никто и внимания не обратил. Подозвал сообщника к окну, убил ударом в горло. Открыл заднюю калитку. Бросил в снег кинжал, чтобы навести стражу на ложный след. И вернулся к остальным – пить брагу…

Всё сходится!

Тем временем Нерад вытащил доску, открыв под полом тайник, и достал оттуда деревянную шкатулку. Встал по другую сторону стола – так, чтобы Дарёне не дотянуться. И открыл шкатулку.

Вот тут Дарёна забыла про все на свете кинжалы и убийства, потому что в шкатулке мягким белым светом сияло лебединое перо!

Девочка вскочила с места.

– Я же говорил, что тебе будет любопытно! – обрадовался Нерад и закрыл шкатулку.

– Дай его мне!

– Вот и заговорила, умница! Слушайся дядю Нерада!

– Это мое!..

– Нет, девонька, это мое. Само мне в руки прилетело. Я тогда не скоморохом был, а бродячим торговцем…

«Тоже хорошая личина для варварийского лазутчика», – с ненавистью подумала Дарёна.

– Когда ветер бросил мне в руки перышко, я подумал, что продам его кому-нибудь. Хорошо, что не сделал глупости. Поговорил со знающими людьми – и решил не торопиться с продажей. Оказывается, в руках случайного человека это просто редкое украшение. А в руках настоящего хозяина оно становится волшебным. Ты – настоящая хозяйка, ты дочь Лебеди, тебе это перышко подарила мать. Вместе вы бесценны, ты и перо. Так что ты, Дарёна, товар не для какой-то Теребихи, хоть она мне и заплатила вперед. Я знаю одного могучего колдуна… это не в здешних землях… который за тебя и перо даст такие деньги, что мне всю жизнь можно будет разбрасывать их направо и налево.

«Наверное, колдун тоже варварийский», – в отчаянии подумала девочка.

– Жаль, что ты потеряла нитку. Мы бы уже были в пути. Ты была бы славной, послушной девочкой… Ничего, я навещу Теребиху, навру ей чего-нибудь и попрошу заговорить еще одну нитку. А пока, уж не обессудь, придется тебя связать…

* * *

Да что творится со Званом? Кто водит его туда-сюда вдоль берега, не дает уйти от той скалы, с которой сорвались в реку Дарёна и ее враг?

Вроде бы только что Званко шел вниз по течению, держа путь на изогнутую сосну, что впереди склонилась над обрывом. И вдруг он снова под острым утесом, что вытянулся над водой, словно вороний клюв!

Раз, другой…

Парень решил нарочно пойти в другую сторону. Вон там, выше по течению, на середине обрыва чудом удерживается куст, кое-как вцепился корнями за склон. Вот к нему Званко и пойдет…

И снова над головой каменный клюв утеса.

А голова все тяжелее, и клонит в сон… это еще с какой стати?

Званко нагнулся над рекой, чтобы плеснуть воды себе в лицо.

На поверхности воды появилось отражение – и вдруг превратилось в волчью морду. Светло-серый волк спокойно глядел на парня снизу вверх.

Стало быть, Зван все-таки заснул… Нашел время! Ему Дарёну надо спасать!

Парень тряхнул головой. Ну уж нет! Не заснул бы он, когда Дарёнушка в беде.

Он обеими руками зачерпнул холодную речную воду, плеснул себе в лицо.

Отражение пошло крупной рябью, рассыпалось – и снова сложилось в картинку. На этот раз это было человеческое лицо. Его, Звана лицо.

Но парень не успел даже облегченно вздохнуть: рожа на воде скорчила гримасу и показала Звану язык.

Вот тут Зван рассердился. Да, он не спит! Его морочит неведомая и невидимая дрянь!

Когда-то дядька Молчан говорил ему: самая опасная нежить – незримая. Всегда лучше видеть врага, даже если он так ужасен, что хочется отвести глаза.

Званко быстро и негромко проговорил слова, которым научил его Молчан:

– Хоть в узел завяжись, а мне покажись! Хоть плачь, хоть пой, а говори со мной!

И громче спросил:

– Кто ты?

По отражению снова пробежала рябь, а потом его губы зашевелились. Раздался еле слышный шепот, похожий на шелест:

– Я – блазня. Я – морок. Я – мана. Я маню, соблазняю и морочу, помрачаю разум. Видение, наваждение…

– Как от тебя отвязаться?

– Подари подарок – отпущу.

– Я кошелек с собой не взял, – с досадой отозвался Зван.

На поверхности воды показалось лицо Дарёны. Но шепот был всё тот же – шелестящий, безликий:

– На что мне твой кошелек? Я попрошу самую для тебя дорогую вещь. Ту, с которой ты семь лет не расстаешься. Брось в воду нож. Скажу, где искать твою невесту.

Лишь мгновение помедлил Званко. Не потому даже, что нож был давним подарком дядьки Молчана, а еще и потому, что больше не было у него с собою ничего железного, а железо – первая оборона почти от всякой нежити.

А затем парень выхватил из ножен нож и швырнул в воду.

– Так нужна тебе девушка, что ради нее ты без защиты остался? Что ж, тогда ищи ее на заброшенной мельнице, – шепнула блазня. И лицо Дарёны на воде растаяло.

Зван не стал глядеть, что появится вместо девичьего личика. Он принялся карабкаться вверх по склону. Поверху он дойдет быстрее.

5. Водяницы

Т еребиха вела Незвану лесом, стараясь пока держаться как можно дальше от Гремячей.

– Лес видит, поле слышит, а река на сто языков болтает, – сухо объяснила старуха. – Дальше пойдем – ближе выйдем.

Незвана не спорила. Конечно, она торопилась к Дарёне, но наверняка старая травница знала эти места лучше, чем Незвана, которая редко выбиралась за стену Звенца. К заброшенной мельнице старуха ее выведет. Пусть только попробует не вывести!

Но если Теребиха боится водяного – что ж, правильно осторожничает. Голова – не ставень, на место не приставишь!

– Уже начинает смеркаться, скоро стемнеет…

Если услышишь, что кто-то тебя окликает, не вздумай отзываться, – напомнила колдунья. – Знаешь ведь сама, какие сейчас дни…

«Русальная неделя», – сказала себе Незвана, но вслух этого не произнесла. Незачем среди леса говорить о тех, кому скоро уходить на речное дно – а сейчас им недолгая воля бегать по лесу, карабкаться по деревьям, мять в полях пшеницу, заглядывать по ночам в деревни. И губить случайных путников…

Говорить нельзя, но думать-то можно?

Можно или нельзя, а в голову упорно лезет рассказ заморского купца – дескать, в их землях у морских русалок вместо ног хвосты. Странно как-то… выходит, тамошние водяницы и на берег не выходят, только в волнах барахтаются? Стало быть, они страшны только для корабельщиков?..

То ли мысли тоже слышны всякой нежити, то ли просто такой неудачный вечер выпал, но только услышали Теребиха и Незвана звонкий смех неподалеку. И тут же с другой стороны ему откликнулся такой же веселый смех.

Путницы переглянулись, покрепче перехватили стебли полыни.

Раздвинулись кусты шиповника. Путницы сначала увидели две тощие белые руки, которые легко развели колючие ветви, и только потом – лицо, тоже серовато-белое, в обрамлении грязно-зеленых распущенных волос.

Незвана левой рукой прижала к груди сверток с птицей, чтоб та не вырвалась. Сорока, вывернув голову, больно клюнула женщину в подбородок. Не-звана не вскрикнула, не дрогнула – смотрела на ту, кого называли еще водяницей, омутницей, навкой…

Незване доводилось слышать, что русалки – красавицы с дивным голосом, которые соблазняют парней, заманивают их в воду и топят. Может быть, на парней водяницы наводили морок? Та, что глянула из колючих зарослей на Незвану, красавицей не была.

Легко выскользнула из кустов, встала перед Теребихой. Долговязая, босоногая, в длинной белой рубахе, с мертвыми пустыми глазами. А вот голос и впрямь оказался красивым, молодым:

– Ой, что это у тебя в руках? Полынь или петрушка?

– Полынь! – разом вскрикнули путницы.

– Сама ты сгинь! – взвизгнула водяница.

Лицо ее исказилось. Она проворно отскочила в сторону, но не обратилась в бегство – зашипела, как змея, протянула в сторону путниц руки с длинными когтистыми пальцами:

– Поиграем? Ой, защекочу!..

– Ступай в свой омут, гадина речная! – бесстрашно ответила Теребиха и сделала шаг к водянице. Та попятилась.

– Сзади! – крикнула Незвана, уловив движение за стволом старой березы.

– Прикрой мне спину! – не оборачиваясь, ответила Теребиха.

В это время с ветки березы свесилась, вытянулась длинная когтистая рука, притянулась к волосам старой колдуньи. Незвана хлестнула по ней полынью. Из листвы послышался вой, лапа отдернулась – но тут же из кроны спрыгнула еще одна водяница и набросилась на Теребиху. Из-за ствола старой березы выскользнула третья и сунулась к Незване.

И закипел бой. Теребиха яростно отбивалась от двух омутниц, грозно бросала им слова заговора:

– Земное – от земли, водяное – от воды. Ты не тронь, вода, земное! Не ходи, вода, за мною! Уходи, вода, в воду, за гнилую колоду, за крапиву, за полынь – сгинь, нежить, сгинь!

Незвана заговора не знала. Она просто отмахивалась пучком полыни от третьей водяницы и вовсю бранилась:

– Дрянь моченая! Уклейка бесхвостая! Чтоб тебе колючим ершом подавиться! Чтоб тебя раки под корягой сожрали! Ступай к себе в тину, не то патлы твои зеленые повыдергаю!

Наконец водяницы поняли, что нарвались на слишком опасную добычу, и отступили, почти беззвучно исчезли в шиповнике.

Теребиха села наземь, отдышалась и сказала:

– Это они не просто так… Обычно им полынь покажешь – враз убегут, а сейчас… Это им речной хозяин велел!

Она глянула на Незвану и нахмурилась:

– Что у тебя с лицом?

– А что?

– Подбородок в крови… Когтями достали?

– Нет, твоя птаха клюнула.

– А-а… это хорошо. Жаль, что не в глаз. Может, вырвалась бы она – а я бы тогда домой вернулась.

– Вот я вам обеим вернусь… – устало пригрозила Незвана. – Вставай, пошли…

– Ох, связалась я с тобой…

– Сам карась на уду попал, никто его не пихал. Нечего было мою Дарёнку в лес заманивать, чтоб на пне зарезать. Давай-давай, вставай!

За этим разговором тайком наблюдал волк Молчан. Он и драку видел, да не стал вмешиваться. Не волчье это дело – нежить гонять. Для него главное – чтоб Теребиха его не предала, помогла вернуть человечий облик.

6. Велес и водяной

Дарёна усвоила, что она – ценная добыча, а потому убивать ее Нерад не собирается. Стало быть, можно покапризничать и выбить себе кое-какие послабления.

Да, варварийский лазутчик связал ее по рукам и ногам. Аккуратно связал, умело. Крепко, но совсем не больно. И все же Дарёна принялась хныкать, что ручек-ноженек не чувствует, на всю жизнь калекой останется… Так ныла, что самой себя жалко стало.

А Нерад, негодяй, знай похохатывал:

– Если б я тебя первый день знал, я бы и поверил… Есть хочешь?

Есть Дарёнка хотела. Но даже если бы не хотела, всё равно бы согласилась. Ведь чтобы ее покормить, ей развяжут руки, верно?

Ну да, размечталась. Нерад открыл сундук, достал початый окорок, сел рядом с пленницей на скамью, принялся кинжалом нарезат́ ь мясо на маленькие кусочки и кормить девочку с рук.

Дарёна подчинилась. А меж кусочками вопросы задавала. Всегда полезно узнать побольше о враге. И всегда полезно представить себя доверчивой, робкой дурочкой.

– Нерад, ты варварец?

– Нет, я славиец. Меня мальчишкой в Варварию угнали, в рабство.

Дарёна хотела спросить: «Что ж ты против своих лазутчиком сделался?» Но вовремя сдержалась и зубами сняла с кинжала кусочек окорока.

Нерад спокойно продолжал:

– Варварцы – народ сильный, но их всегда можно обхитрить. И платят они хорошо, если знать, как к ним подойти. Вот сама увидишь…

«Раз со мной откровенничаешь – стало быть, уверен, что я отсюда не сбегу…» – прикинула Дарёна и, захлопав глазками, приготовилась слушать дальше.

Но ни поговорить, ни толком поесть не удалось.

Нерад вдруг посерьезнел, вскочил на ноги:

– Птицы раскричались… Кто-то идет?

Повернулся к окну… А кинжал оставил на столе.

Дарёна дернулась к столу. Раз кто-то идет, то варварийского гада лучше оставить без оружия! Она навалилась на стол, плечом спихнула кинжал на пол и связанными ногами подтолкнула его к широкой щели меж досками. Кинжал рыбкой ушел под пол.

Нерад обернулся на стук, сразу всё понял – и лицо его заледенело.

– Ладно, потом достану, – сказал он. – А теперь слушай очень внимательно. Да, ты нужна мне живой. Но не обязательно целой. С одним глазом тебя всё равно купят. Если ты сейчас издашь хоть один звук… если только пискнешь… я вернусь и выдавлю тебе глаз. Поняла?

Дарёна испуганно закивала. Да-да, она будет молчать… она уже молчит, только губы дрожат…

Нерад вышел во двор. А Дарёна, насколько смогла, приподнялась, чтобы в окно увидеть, кто же там подходит к мельнице.

Удалось. Увидела. И разом забыла свой страх.

Этот гад грозится выдавить ей глаз? Да хоть оба!..

Она набрала в грудь побольше воздуха и закричала так громко, как в жизни не кричала:

– Зва-анко! Нерад убить тебя хочет!

* * *

Когда навстречу Звану на заброшенный мельничный двор шагнул невысокий человек с ожогом во всю правую щеку, Зван не признал в нем Нерада. Он, как и Дарёна, ни разу не видел скомороха с нераскрашенным лицом. Успел парнишка подумать, что искала Дарёна мужика с ожогом – и, видать, доискалась…

Но тут на весь двор прозвучал крик Дарёны:

– Зва-анко! Нерад убить тебя хочет!

И сразу всё стало понятно.

Дарёна жива. Вон тот тип – Нерад и враг. Убить его хочет? Размечтался! Не он первый. Сейчас будет драка!

Жизнь снова становилась хорошей.

А Нерад покосился на пристройку, откуда донесся крик, хмыкнул:

– Ладно…

И воскликнул звонко, по-скоморошьи:

– Потеха начинается!

Противники взглянули друг другу в глаза – и этого было достаточно. Оба понимали, что не нужны никакие слова – и пощады не будет, в живых останется один.

Видно было, что скоморох рад схватке – кровожадной, беспощадной радостью. Вон как глаза засияли!

В памяти Звана зазвучал голос Молчана: «Если драки не избежать – бей первым!»

Зван ударил – умело, крепко, метко…

Нет. Не метко. Скоморох оказался на волосок в стороне от кулака. И расхохотался:

– Аль мое темя – наковальня, что всяк по нему бьет?

Зван не огрызнулся, не ответил. Он уже понял, что противник ему достался опасный. Быстрый какой! А сам в ответ не ударил – отпрыгнул, смеется…

Званко подался к врагу, попытался схватить его за плечо. Тот чуть шевельнулся – и словно вытек из руки! И запел издевательски:

– Уйду навсегда, хоть туда, хоть сюда! Уйду в никуда, как вода в невода!..

Близко встал, гад! Неосторожно!

Званко шагнул к противнику, попытался его обхватить.

Нерад резко присел, цапнул Званко за плечо, рванул за одежду, швырнул через себя.

Другой бы шмякнулся оземь, словно куль. А Зван ушел в кувырок, легко вскочил, развернулся.

Нерад глядел на него жестко, без улыбки.

– Шустрый… – сказал он тихо и хрипло. – Ладно, поиграли…

И легким движением что-то бросил в сторону Званко.

Парня спасла быстрота движений – и привычка. Он перехватил летящий в него дротик – словно из воздуха взял. И швырнул во врага. Не раздумывал, рука сама дернулась. Они с Молчаном так играли – перебрасывались всем, что подвернется под руку, ловили на лету, кидали обратно…

Дротик легко клюнул Нерада в шею. Не вонзился даже, упал к ногам. Но лицо Нерада исказилось от ненависти и ужаса. Он выдохнул длинное шипящее слово – и Званко, постранствовавший по свету, узнал черное варварийское ругательство. Нерад вскинул ко лбу кулак, словно пытаясь отвести беду заветным жестом варварцев… Но тут ноги его подкосились, он рухнул наземь.

Званко застыл над мертвым врагом, не в силах поверить увиденному. Яд?! Отравленный дротик?.. В поединке? Да как же такое возможно?..

Но тут же Зван опомнился. Раз Нерад – такая сволочь, то собаке собачья и смерть, а вот где Дарёна? Сейчас про Дарёну думать нужно!

Он кинулся в пристройку – и увидел связанную девушку. Она сползла со скамьи и пыталась ползком добраться до двери, но у нее это не получалось.

Зван охнул, упал на колени рядом с девушкой, принялся распутывать узел… эх, нож бы сейчас!

– Где он? – с ненавистью выдохнула Дарёна.

– Я его убил.

– Хорошо… Сам цел?

– Да.

– Еще лучше. Я люблю тебя.

И в этот миг в пристройку ворвалась Незвана.

* * *

Крик приемной дочери Незвана услышала, выйдя на берег Гремячей. Слов не разобрала, кроме «Зван-ко», но голос узнала – и кинулась бежать со всех ног.

Теребиха устремилась следом, причитая:

– Осторожно, сороку не задави!

Незвана вбежала в мельничный двор, бросила взгляд на тело Нерада, услышала в пристройке голоса – и кинулась туда.

Увидев связанную Дарёну, женщина вскрикнула и всплеснула руками, забыв про пленную сороку. Птица воспользовалась этим – вырвалась, с криком заметалась под потолком и вылетела в окно.

Незвана даже не посмотрела на нее – склонилась над связанной Дарёной, принялась помогать Званко развязывать узлы.

Тем временем Дарёна рассказывала им про свои невеселые приключения.

– Легко отделалась, – сквозь зубы процедила Незвана, помогая освобожденной девушке встать. – Если Нерад был варварийским лазутчиком, то это и впрямь опасная сволочь. Земной поклон тебе, Зван, что такого коршуна подбил.

– Уходим отсюда, – скомандовал чуть смущенный Званко.

Все трое вышли на двор – и поняли, что с уходом они опоздали.

Двор кишел змеями. Ползучие гады свивались клубками, ползали, поднимали головы, высовывали раздвоенные языки.

А посреди этого змеиного царства стояла Тереби-ха и роняла тяжелые неразборчивые слова. Незвана поняла лишь «приди на кровь»…

– Не думай, щука, как в сеть попасть – думай, как из сети выбраться… – мрачно сказала Незвана. – Где она столько змей-то взяла?

– Может, морок навела? – спросил Званко. – Я тут с блазней разговаривал…

– Может, и блазнится нам это, – кивнула Не-звана. – А проверить не хочешь?

Званко замотал головой.

А Теребиха тем временем завершила свой призыв.

Зашумели кроны сосен вокруг развалин мельницы. Хлестнул короткий порыв ветра. Разом исчезли змеи – видно, и впрямь старая ведьма навела морок.

В сумерках завился посреди двора вихрь – и шагнул из него… человек не человек… страшный кто-то, огромного роста, в белой длинной рубахе, а на плечах – медвежья голова.

Во двор тихо проскользнул волк Молчан, прижался к стене пристройки, затих. На волка никто не глянул. Все не сводили глаз с древнего божества, явившегося им воочию.

Медвежья пасть открылась, дохнула жаром на людей. Хриплый бас рявкнул:

– Для чего беспокоишь меня, старая? Или должок решила вернуть, обещанное исполнить?

– Да, повелитель! Вот она, девчонка, которая должна была лечь под нож!

Дарёна пискнула. Незвана, не отрывая взгляда от божества, подняла руку, стиснула плечо девочки, успокаивая.

И только сейчас Незвана поняла, что глядит на Велеса из-за мужского плеча: Званко шагнул вперед, заслонив собой их с Дарёной.

– Прольется ее кровь – молодая, горячая, – продолжала Теребиха страстно. – Будешь доволен, хозяин мертвого зверя, – человечина-то слаще дичины. Всё будет как в старые добрые времена! Милостивый взор обратишь на меня, свою рабыню, и пожалуешь мне…

– Рога от дохлого зайца он тебе пожалует, – раскатился над мельничным двором красивый, звучный голос. – Велес, ты уж не серчай, но эту скверную бабу я заберу.

Все взгляды устремились к реке.

На ее темнеющей поверхности замер гигантский сом – неподвижно, словно и не боролся с течением. А на спине сома восседал мужчина с зелеными волосами и пышной зеленой бородой. На голове у него была плетеная шапка из листьев рогоза. Другой одежды не разглядеть было под потоком длинных волос.

Теребиха завизжала, упала на колени.

– Не-ет! – провыла она. – Прости меня, водяной господин! Не забирай меня!

– Ты что это, сосед, мою жрицу уволочь вздумал? – прорычал медведь. Глаза его запылали красным огнем.

– Обидела она меня! – с достоинством ответил водяной. – У меня жена рожала, а ты же знаешь, лучшие повитухи – на земле… Уж я бы ее щедро наградил! А она отказалась, не пошла со мной!

– Не признала я тебя! – закричала Теребиха. – Не признала! А не то бегом бы побежала!..

– Вот ты сейчас бегом и побежишь! Будешь моему младшему сыну люльку качать, раз уж не помогала ему родиться! Я это жене пообещал, она тоже в обиде!

Пока шла эта свара, Незвана быстро огляделась, прикидывая: в какую сторону удирать. Случайно взгляд ее скользнул по земле – и женщина увидела свой платок, лежащий на пороге. В этот платок была завернута сорока. Птица вырвалась, платок упал наземь…

На миг Незвана даже забыла о том, в какую беду угодила. До этого мгновения она не думала о том, что ходит простоволосая – а ведь это позор для честной вдовы! Без платка нельзя показаться людям!

Очень осторожно, чтобы не привлечь ничьего внимания, Незвана нагнулась, подняла платок, поспешно его повязала – и тут же почувствовала себя смелее, увереннее.

Велес поцапался с водяным? Вот и славно! Двое дерутся – третий радуется…

Тем временем Велес прорычал грозно:

– Не тебе, мокрая борода, моими слугами распоряжаться! Что бы эта баба ни сделала, она к тебе на дно не пойдет.

Водяной оскорбленно вскинул голову:

– Может, хочешь, чтоб моя водяная челядь с твоими лешими на берегу войну затеяла?

– А войну так войну! Слыхал небось, как люди говорят: чужое добро страхом огорожено!

И тут Незвана звонко, на весь двор, произнесла с насмешкой:

– Ой, не могу, умора! Буря с грозой поссорились из-за мышиного коготка!

Медвежья голова медленно, с угрозой повернулась к дерзкой женщине:

– Это кто ж тут такая веселая? Выйди, скажи: что тебя насмешило? Или тебе в забаву, что я стою за жрицу, которая мне служит?

Незвана спокойно вышла на середину двора. Краем глаза успела заметить, как дернулся вперед Званко и как Дарёна схватила его за локоть, удержала. Это придало Незване силы: названая дочь доверяет ей. Верит, что Незвана кого угодно уболтает.

Женщина запрокинула голову, бесстрашно встретила взгляд маленьких красных глаз бога-медведя и спокойно объяснила:

– Цену твоей жрице назвал водяной: рога от дохлого зайца. Верно назвал. Больше она и не стоит. Плохо она служит тебе, Велес, неправильно!

От возмущения Теребиха даже страх забыла:

– Да что ты мелешь, недоучка!

– Плохо служит? Почему? – Велес не обернулся на крик Теребихи, так и глядел на Незвану тяжелым взглядом.

– Дозволь, мудрый Велес, тебе притчу сказать.

– Сказывай.

– Жил-был княжич. Во младенчестве его нянька кормила тюрей на молоке да жидкой кашкой – правильно кормила, добрая еда для малыша. Вырос ребенок в мужчину. Не княжич уже – князь. Окреп, возмужал. А нянька всё норовит ему подсунуть жидкую кашку, молочную тюрю да пережеванный мякиш. Угодно ли это будет князю?

Яростный огонь погас в медвежьих глазах. Он обернулся к реке:

– Обожди малость, сосед-водяной. Мне хочется эту бабу дослушать.

– Да мне и самому интересно, к чему она этого князя приплела, – без гнева откликнулся водяной.

– Не слушай ее, господин мой, это хитрая дрянь, изворотливая… – начала было Теребиха. Но Велес коротко рыкнул – и она замолчала.

– Правда ли, нет ли, но предания говорят, – начала Незвана, – что когда-то люди хлеб не сеяли, железо не ковали, а только охотились да собирали, что им лес пошлет. Не знаю, было ли и впрямь такое время…

– Было, – подтвердил Велес. – Я его помню.

– А раз было такое… раз люди жили по-звериному… кому им тогда было молиться? Зверю.

Самому грозному, самому сильному. Медведю, конечно. И жертвы они давали кровавые – чтоб добычу им щедрую посылал. Вон Теребиха тебя назвала богом мертвого зверя – это тогда тебя так прозвали?

– Тогда.

– Но ведь то время прошло! Люди изменились.

Сильнее стали, умнее. Больше скот пасут, чем охотятся. Торгуют. Ремеслом разным овладели – кузнецы, гончары, плотники, ткачи… Нужен ли им бог из лесу, который домашний скот режет? Нет, они ставят капища Велесу, который их стада охраняет!

И называют скотьим богом! Да ведь и ты изменился вместе с людьми! Сильнее стал, мудрее. К тебе торговцы на поклон идут, просят помощи, чтоб в мошне денежка звенела! Ты на себя глянь, бог богатства! Вон к реке пойди да глянь! Много ли в тебе звериного-то осталось? Да я об заклад готова биться, что у тебя и другой облик есть. Совсем уж человеческий!

Снова закружился посреди двора вихрь. Исчез в нем великан с медвежьей головой – и возник человек огромного роста, с твердыми, резкими чертами умного лица и с бурой, как медвежья шерсть, бородой.

– Угадала, – сказал он негромко. – И таким я могу быть.

– Вот! Человеком-то лучше, верно? А дура Теребиха с тобой, как с лесной зверюгой!.. Манит тебя назад, в берлогу! Чего стоит такая служба?

– Человеком среди людей сподручнее быть, это ты верно сказала, – задумчиво отозвался Велес. – Этот новый бог… которому ставят капища с крестом на крыше… он, говорят, вообще зверем не был, сразу человеком родился. Может, потому так и силен?

– А он силен, ой, силен… – горестно откликнулся от реки водяной.

Велес очнулся от раздумий:

– Права ты, баба… Эй, водяной, ни к чему добрым соседям из-за пустяков ссориться. Забирай Теребиху, служанку мою нерадивую. Дозволяю.

Старуха в ужасе заголосила, но ее вопли перекрыл хохот водяного. Тот взмахнул рукой. От берега пролетела зеленая сеть, сплетенная из водорослей, накрыла Теребиху и утащила в реку. Следом за нею нырнул и водяной.

– А теперь, – посуровел Велес, – с вами разговор будет. Теребиха права: эта девчонка мне обещана, а значит – моя. Хорош я буду бог, если стану отдавать то, что мне принадлежит! Кровавых жертв мне и впрямь не надо, мне от них сны снятся… древние, звериные. Но девчонку я с собою в лес заберу, в рабство вечное, в служение мне. Если не дадите мне взамен что-то очень ценное. То, чего девчонка стоит.

Незвана хотела крикнуть, что пусть проклятый медведь забирает ее вместо дочери. Но не успела. Вперед шагнул Званко:

– Это моя невеста, Велес, мне и ответ держать. Если кого в лес, в вечное рабство и заберешь, так меня. Предлагаю себя вместо нее.

Девочка горестно вскрикнула. Не оборачиваясь, Зван властно приказал:

– Молчи, Дарёна!

– Себя предлагаешь? – вдруг развеселился Велес. – А которого – себя?

Званко озадаченно промолчал.

– В тебе две сущности, – пояснил Велес. – Две души. Человеческая и волчья. Мне в лесу волк нужнее человека. Могу взять волка взамен Дарёны. Согласен?

– Конечно, – сразу ответил Зван.

– А ты подумай. Потеряешь звериный слух, звериное чутье, звериное острое зрение…

– Да что там думать? За Дарёну-то?.. Забирай!

Велес взмахнул рукой.

Звана словно облако окутало. А когда рассеялось, во дворе стояли рядом парень и светло-серый, почти серебристый волк.

Волк тронул носом ладонь парня, словно прощаясь, и легко побежал сквозь поваленные ворота к лесу.

А Званко пошатнулся, вскинул руки к глазам.

Дарёна метнулась к нему.

Зван убрал ладони от лица и заставил себя улыбнуться:

– Ничего… жил ведь я так раньше, просто отвык…

Но в этот миг вмешался тот, о ком все забыли.

Еще один волк, громадный, темно-серый, кинулся к Велесу, припал к его ногам, отчаянно заскулил.

– Дядька Молчан! – воскликнул Званко.

Велес склонился над скулящим волком:

– Что, надоело зверем-то быть? Тоже решил, что человеком – лучше?

Волк тявкнул по-собачьи.

– Коль хочешь человеком стать, так говори человечьей речью, дозволяю.

Волк поднялся на четыре лапы. С трудом вытолкнул из пасти:

– Не могу… больше…

Званко поклонился Велесу в пояс:

– Дозволь мне за Молчана просить! Я от него много добра видел. Он меня мальчишкой-сиротой подобрал, жизни учил…

– В волки сманил… – подсказал Велес.

– Тоже хорошего мне хотел, только ошибся!

– А у Черного ручья, на поляне, он на тебя дважды бросался, мог загрызть.

– Это он от отчаяния!

– А девушку Веснянку он убил, чтоб нож зачаровать, так это тоже от отчаяния?

– Теребиха уговорила… – произнес волк. Он говорил все разборчивее.

«Ну да, ну да, ищи виноватых, – зло подумала Незвана, которая Молчану не верила и не жалела его. – Сам на себя плеть свил».

Велес словно прочел мысли Незваны. Строго сказал волку:

– Теребиха, конечно, баба хитрая. Но твоего приемыша она не уговорила убить Дарёнку.

Волк промолчал.

– Когда раз за разом в волка превращался – не говорил, мол, «не могу больше»? – продолжал Велес всё строже.

– Тогда знал, что в любой миг могу человеком стать, – ответил волк уже совсем чисто и легко. – А как не стало обратного пути, так и взяла тоска…

Он уныло повесил морду.

– Кровь Веснянки – на тебе, – призадумался Велес. – Был бы я богом справедливости – и слушать бы не стал, что там твой мальчишка говорит. Но я не бог справедливости, да и убита Веснянка всё-таки мне в жертву, не другому кому…. А сегодня у меня жрицу отняли, девчонку в рабство не дали… так я хоть позабавлюсь. Слушай меня, Молчан. Из дальнего царства прибыл к нам в Славию царевич, зовут его Иваном. Он держит дальний путь – в царство Афрана. Хочет добыть для своего батюшки жар-птицу. Мне любопытно, как он это проделает и что с ним по пути случится. Но вчера у него стряслась беда – волк загрыз коня. Не ты ли это постарался, Молчан?

– Я, – мрачно признался волк.

– Вот. Всё развлеченье мне испортил. Куда царевичу без коня?.. Словом, коли хочешь вернуть человеческий облик – найди того царевича и служи ему вместо коня, вон ты какой здоровенный! Помогай ему во всем. Речь человеческую я тебе оставлю, даже позволю кое-какие чары плести – на время. Если царевич вернется домой с жар-птицей, я подумаю-подумаю – может, и сделаю тебя снова человеком. И поспеши, пока царевич домой пешком не поплелся!

Не сказав ни слова, волк умчался прочь.

– А и мне пора уходить, – вздохнул Велес, – пока у меня еще что-нибудь не выпросили!

Зашумел вокруг лес, закрутился по двору вихрь – и исчез Велес. Остались на дворе три человека, потрясенно глядящие вокруг.

И тут у Незваны подкосились ноги, она без сил опустилась наземь.

7. И снова Дева-Лебедь

– Темнеет уже, – тревожно сказал Званко. – В Звенце скоро ворота закроют, не успеем дойти. Может, успеем до темноты добраться до Березовки? Дядя Яр пустит заночевать.

– Ближе есть деревня Тишковка, у меня там подруга, – отозвалась Дарёна, хлопотавшая возле обессилевшей Незваны.

– Вот только этот… которого я убил… Его же похоронить надо?

– Вот еще! – жестко ответила Дарёна. – Он предатель, лазутчик и гад. Пусть его вороны расклюют. Нет предателю честного погребения!

И тут девушка вдруг вскинулась, вспомнила:

– Ох, да как же я!.. Здесь же перышко, перышко мое!

И кинулась в пристройку.

Званко побежал следом за нею. Незвана, забыв про свою слабость, тоже подошла к двери, но внутрь входить не стала. Она стояла у порога, смотрела, как в полутьме Зван и Дарёна оттаскивают сундук и ломают половицу, под которой был тайник. Незва-на не помогала и не мешала им, просто глядела, и в душе ее нарастало предчувствие близкой страшной потери.

Что они там вытащили из тайника? Шкатулку?

– Пойдем во двор, – сказала Дарёна. – Там светлее.

Незвана посторонилась, пропуская девочку и Звана. Дарёнка распахнула шкатулку и вынула из нее белоснежное перо.

Шкатулка упала на землю, а девичья ручка подняла перо над головой – и оно вспыхнуло, засветилось! Да так засветилось, словно само солнце, почти коснувшееся краешком дальнего берега Гремячей, показалось блеклым.

Воздух наполнился лебедиными кликами. Огромные птицы, сияющие, как перо в руке Дарёны, опускались на реку и застывали на воде, словно белые водяные лилии. Это было настолько прекрасно, что захватывало дыхание.

И только одна птица не опустилась на воду. Снизилась на край обрывистого берега и обернулась женщиной сказочной красоты – белокожей, златовласой, синеглазой.

И в тот же миг перо в руке девочки рассыпалось искрами и исчезло.

– Мама, мамочка! – вскрикнула Дарёна и кинулась навстречу женщине.

А у Незваны сердце словно ледяная игла пронзила.

Но почему девочка не обняла мать, не прижалась к ней? Почему замерла в двух шагах?

Может быть, ее остановил взгляд Лебеди – спокойный, ласково-снисходительный?

Дарёна молчала. Незвана поняла: девочка задохнулась от волнения. Не находит слов…

А вот Лебедь слова нашла:

– Здравствуй, дочь. Ты выросла, похорошела… Но почему ты позвала меня сюда? Разве ты живешь не в отцовском доме?

Она глядела только на Дарёну, больше никого не замечала, словно они с дочерью были вдвоем на берегу.

– Мне пришлось уйти из дому, матушка. Отец хотел выдать меня за князя Грозислава…

«Ах, гусыня глупая! – с ненавистью подумала Незвана. – За столько лет не собралась хоть раз дочь родную проведать… узнать, как живет… не попала ли в беду, не нужно ли чем помочь…»

Тем временем Дарёна сбивчиво, взволнованно пыталась объяснить, чем так плох князь Грозислав и почему ей пришлось сбежать от отца.

– Хорошо, хорошо, – небрежно перебила ее Лебедь, не дослушав. – Теперь я здесь, мы снова вместе.

Вокруг Незваны словно рушился мир. Она беспомощно оглянулась на Званко – и поняла, что здесь поддержки не найти. Лицо парнишки было серым от отчаяния, он в кровь прикусил губу. Но ни словом, ни жестом не пытался привлечь внимания Дарёны.

А ведь и сама Незвана не окликнула девочку…

Незвана взяла парня за руку и почувствовала, как вздрогнула его твердая ладонь в ее пальцах.

А Лебедь продолжала приветливо и ровно:

– Главное, ты повзрослела и сберегла мое перо…

– Не совсем… его похитили, тут столько всякого было…

– Ладно, это неважно, это прошлое… – Лебедь изящно вскинула голову. – Ты хороша собой, а станешь еще красивее, в тебе заметна моя кровь. Пожалуй, я могу взять тебя в стаю и обучить волшебству. Тебя ждет удивительная жизнь, девочка, тебе выпало счастье. Ты станешь лебединой девой, узнаешь, что такое полет, что такое сила и чары.

Музыкальный, звучный голос Лебеди обжигал слух Незваны.

А Дарёна? Дарёна молчит.

Но вот вскинула голову материнским, лебединым движением и заговорила негромко и твердо:

– Спасибо за честь, матушка, но только не полечу я с твоей стаей. Не гожусь я для нее!

– Как – не годишься? – не поняла Лебедь. – Ты же моя дочь!

– Любому человеку мать нужна…

– Ну так у тебя же есть…

Теперь уже Дарёна перебила прекрасную чародейку:

– Да! Человеку нужна мать – и она у меня есть. Растила меня, учила, заботилась, жизнью рисковала, когда надо было меня спасти. Вот, познакомься – ее Незваной зовут!

Хоть Незвана и была потрясена, но все же расправила плечи и твердо встретила взгляд лебединой девы – ах, какой гневный взгляд!

– Но ты же звала меня… – Лебедь еще не приняла своего поражения.

– Я тебя звала не для того, чтоб о милости просить и в стаю навязываться, а чтоб узнать, как ты жила все эти годы и не нужна ли тебе моя помощь. Вижу, у тебя все благополучно. Желаю тебе и впредь летать на воле и больше людям не попадаться!

Волшебница была явно задета словами дочери, хоть и пыталась этого не показать:

– Глупая девчонка, ты сама не знаешь, от чего отказываешься. Я и мои сестры – мы показали бы тебе с небес весь мир с его чудесами!

Голос Дарёны, повеселел, наполнился дерзким азартом:

– Видали мы с Незваной ваши чудеса – да не с небес, а вблизи, только руку протянуть!.. Так что счастливого пути, матушка, легкой воздушной дороги тебе и сестрам твоим!

На миг лицо Лебеди исказилось от гнева, но тут же вновь стало спокойным, безупречно прекрасным и равнодушным.

– Что ж, прощай, дочь, – сказала она холодно и, отвернувшись от Дарёны, кинулась с обрыва, на лету расправляя белоснежные крылья.

Огромная птица взмыла в небеса – и за нею с криками снялась вся стая, исчезла, растаяла в подступающих сумерках.

Дарёна бросилась на шею Незване, спрятала лицо у ней на груди и заплакала.

И Незвана, давно забывшая, что такое слезы, обняла девочку и тоже разрыдалась.

Так стояли они, вцепившись друг в друга, и ревели на два голоса. А счастливый и растерянный Званко топтался рядом, не зная, как их успокоить, и бессвязно бормотал про то, что им пора идти, что уже темнеет, что до Березовки надо скорее дойти… Понимал ли он сам, что́ сейчас говорит?

Дарёна повернула к парню залитое слезами лицо и сказала дрожащим, но радостным голосом:

– А что я тебе говорила, Званко? Человеком-то – оно всегда лучше, верно?

И при этих ее словах словно эхо раздалось – тихое, еле слышное. Будто и русалки, и водяной, и звери, и птицы, и река, и лес с завистью прошептали: «Человеком-то лучше… лучше… лучше…»

Конец

Подмосковье, Талдомский район,

деревня Айбутово

Content

Ольга Владимировна Голотвина
Видали мы ваши чудеса!

Пролог Дева-лебедь

Часть первая Клад

1. Шишига

2. Навьи

3. Банник

4. Ночница

5. Кладовик

6. Бродница

Часть вторая «Мирный очаг»

1. Домовой

2. Баюн

3. Кикимора

Часть третья «Человеком-то лучше!..»

1. Волкодлак

2. Болотник и болотница

3. Ведьма

4. Блазня

5. Водяницы

6. Велес и водяной

7. И снова Дева-Лебедь