Григорий Казакевич

Развилки истории. Развилки судеб

(Сборник)

© Г. И. Казакевич, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Предисловие

Собирать свои произведения разных лет — преинтереснейшее занятие! Вспоминать позабытое, видеть, что меняется, что постоянно, дописывать недописанное, но так ждущее завершения!.. Не подведение итогов — есть ещё многое и многое, не вошедшее в сборник, сделанное и несделанное — так что, надеюсь, не конец, а начало!.. Было бы время дано…

Название сборника. Выбор непрост. Хочется, чтобы оно придавало книге единство, цементировало её. Объединяющие идеи разные. Одна из них — ключевые моменты, определяющие судьбу — мира, народа, человека — и принятие основополагающего решения в эти моменты. Соответственно, название — «Развилки истории. Развилки судеб». В качестве развилки названия можно указать вариант, отражающий другую объединяющую идею. «Титаны и Тартар». От борьбы титанов с богами в открывающем книгу рассказе — к другим персонажам, несогласным с установленным миропорядком, проявляющим титанические усилия для его изменения. Чаще — терпящих поражение, но иногда побеждающих.

Метод — во многих случаях — доведение до предела. Математика достигла успеха, перейдя к бесконечно малым и бесконечно большим, — и я стараюсь исследовать предельные случаи… Проблема жизни и смерти. Что с большим основанием можно назвать предельным?.. И другие проблемы предельны. Выбор — с осознанием минусов каждого варианта — и с принятием кары — внешней и внутренней… Стремление к невозможному — то ли поднимающее выше небес, то ли швыряющее в пропасть. И неведом итог… Путь — достойный, но осуждаемый многими, а частично — и самим собой! — и готовность идти сквозь бросаемые камни. Милосердие — но выходящее за принятые обществом границы. Любовь и уважение, встающие на защиту, невзирая на внутреннюю боль. Возмездие — и отказ от возмездия. Познание — и цена познания.

Произведения перекликаются между собой — по героям, по темам. Ну что же: многосторонний анализ проблем, хор, где разные голоса то вторят друг другу, то вступают в борьбу. В этом — плюсы и минусы сборника: можно заметить взаимную связь, усиление — а можно сказать: «Повторяется автор». Но ведь и жизнь повторяется. Разные эпохи, страны — а река времён-то одна!.. Хотя с этим можно поспорить. Но страх смерти — один. И стремление к невозможному. И проблема выбора. И не случайно из эпохи в эпоху — о чём в сборнике тоже написано — многие властители, стремясь к расширению держав, стремились к достижению бессмертия.

Сборник. Разные персонажи: Александр Македонский — и медсестра Великой Отечественной войны; кот, рвущийся к возлюбленной через все преграды, — и человек, рисующий ёжиков на готовом растаять снегу; флотоводец Чжэн Хэ — и улитка, ползущая через асфальтовую дорогу; кентавр Хирон — и мастер-кукольник, в разорённом городе дарящий детям сказку; человек, борющийся с Богом и пытающийся создать Бога, — и человек, наблюдающий, как уничтожают статую бога… И другие персонажи. Желающий прочтёт.

Река времён… Плывущий меняется. Восприятие, стиль… При чтении старого возникает искушение изменить. Где-то ему поддаёшься, где-то нет. Чаще — нет. Интересно опубликовать вместе старый вариант и новый. Но это — для будущих изданий.

Составление сборника — и синтез, и анализ. В связи с этим — замечание об эссе про Печорина. На первый взгляд, оно чужеродно сборнику и попало в него по случайной причине. Но по сути — органичная часть. С одной стороны — интересен опыт разбора чужого творчества одновременно с написанием своих произведений и сведения их воедино. Происходит совмещение исследователя и объекта исследования. В результате возникает стереоскопическое изображение, становятся различимей внутренние механизмы, связь случайности и закономерности — и трудность их выявления. Видишь, как то, что со стороны может показаться чётко продуманным замыслом, на деле слагается из ряда случайностей, — и как единая воля сплавляет их в новую неразделимую сущность. И понимаешь, как можешь заблуждаться, ища исходные слагаемые, — и как много интересного можно узнать в результате поиска.

С другой стороны, рассматриваемый персонаж соответствует обоим вариантам названия сборника — со своими силой и страхом, со своею борьбой, хоть, увы, направленной на разрушение и зло — и тем, что рассматриваются эпизоды, становящиеся решающими — и в его, и в чужих жизнях. И опять — тема рока и смерти. И ещё — перекличка идей: лермонтовский герой размышляет о ничтожности людей перед небом — и о поддерживавшей их в отдалённые времена вере в участие неба к их жалким делам. А мои персонажи в ряде рассказов и сознают свою малость, и пытаются повлиять на весь мир. И, хоть, конечно, абсолютных целей им не добиться, — но порой удаётся достичь невозможного!

Мощь и мука

Волшебная музыка

Двум титанам — Я. Э. Голосовкеру и А. Н. Скрябину посвящается[1]

Мальчик был маленький и смуглый. Чёрные глаза его внимательно смотрели на старика, но порой, когда тот отворачивался, выражение скуки проступало на лице слушающего, тут же вновь сменяясь заинтересованным и почтительным. И старческая рука касалась порой его плеча — тоже смуглая, но не настолько — скорей, загорелая, выдубленная солнцем и ветром. Жилистая, натруженная рука. Они сидели, в жалких лохмотьях, старик и мальчик, и лучи заходящего солнца озаряли их лица. День закончился. Ещё один день их жизни. Хотя можно ли назвать это жизнью? Старик поднял голову, и багровым стало лицо его в лучах заката, и замер мальчик: величием и мощью дышал облик старца — страшной, невиданной мощью. Воплощением Разрушителя, Шивы казался старик, и рухнул малыш перед ним на колени, и в страхе ждал смерти — для себя — и для мира. И когда коснулась его рука, подумал он: «Всё», — и покорно склонил голову. Но рука подняла его с колен — старческая рука, но сильная, и с насмешкой — печальной и усталой — взглянул на него старик. «Да, вот кому приходится рассказывать это. А, впрочем, и я-то чем лучше? Я, жалкий раб, выполняющий грязную работу, которой тут гнушаются все — кроме таких же презренных рабов, как и я — тех, кого за людей не считают. Я раб — и живу. Живу — к стыду своему. Я, Хранитель Пещеры. Последний. Бывший — ибо нет храма, и нет хранителя — есть лишь жалкий раб, носящий то же имя. Носивший. Теперь — лишь кличку. И всё же! Когда вспомнил я о Пещере — сам Гелиос содрогнулся и поглядел мне в глаза — Гелиос, сын которого чуть не сжёг мир — но что это перед тем, кто в Пещере? Гелиос, потерявший сына — и не только со страхом — с пониманьем взглянул на меня — потерявшего храм. Не спасли они храм, эти боги! Давно уж забыли людские дела и не вмешиваются в них. И про Пещеру забыли. Лишь иногда вспоминают — как Гелиос сейчас — но лишь потому, что я вспомнил! Я — тот, кто помнит. Последний. Нет — есть ещё тот, кто в Пещере!» — Последний луч солнца ударил в лицо старика — страшного цвета. Цвета крови богов — если есть такой цвет. И закричал мальчик — пронзительно и неудержимо, но рука встряхнула его, и он затих. Взглянул вновь в лицо старика — с опаской, но и с любопытством — он не мог удержаться! — ну что же, лицо как лицо, лишь глаза одобрительно улыбаются. А вокруг шумели. Разбуженные рабы недовольно поднимали головы и ругались — на разных языках. Свист! Плеть обрушилась на плечо мальчика, ещё удар — и спина старика обагрилась кровью. Надсмотрщик пробормотал что-то недовольное, и, позёвывая, побрёл обратно в палатку. Вскоре рабы затихли. Тьма опустилась на землю, и в звёздных лучах поблёскивали лишь глаза — старика и мальчика. Говорящего и слушающего. И эллинская речь зазвучала под небом — чужим и недобрым.

«Было так: Крона низвергнули в Тартар, и Зевс-Громовержец поднялся над миром. С ним — боги Крониды. И титанов губили они — силой… и подлостью. Низвергая их в Тартар, превращая в чудовищ. И видело Небо, и видела Земля — но молчали. Но когда был погублен Хирон — мудрейший из мудрых — волею Зевса — подлостью Зевса — содрогнулось небо, сотряслась земля, и вышел титан — новый, могучий — в громе и молниях, в свете багрового солнца, закрытого пылью. Он вышел — громадный и страшный — из чрева Земли, и в земле было тело его, и стряхнул он с себя эту землю, и предстал перед Небом — во всей мощи своей и величии. Величии смерти — ибо смертью дышал его облик — в гневе рождён он Землёю и в скорби, сыном Гнева был он, порождением Скорби. Разрушителем. И окутала туча Олимп. А в туче той — боги. Как дети, столпились они вокруг Зевса, дрожащие и бессильные, и жались к нему, и шептали: „Спаси нас, великий, спаси!“ И молнии Зевса ударили в тело титана — разящие, страшные, неотвратимые. И огонь их ожёг его тело. Не ожёг — лишь коснулся. И засмеялся титан — торжествующим смехом, и от смеха того содрогнулся Олимп, затрещали чертоги Зевса. И схватил титан молнии, и сломал их, как палки, и швырнул их обломки в богов — в страхе сжались бессмертные боги — лишь Афина спасла их эгидой — не страшны той и молнии Зевса.

Он стоял, и казалось, плечами упирается в небо — лишь казалось — высоко оно, небо Кронидов, лишь у края Земли, где висит оно низко, держит Атлас его — могучий Атлант — но куда и ему до титана, порождённого Геей от гнева! И стоял тот, громадный и мощный, и казалось — схватил бы он гору и швырнул её в тёмное небо — раскололось бы вдребезги небо, и осколки б истыкали Землю страшным градом — хрустальным и жгучим, распоров её плоть до Аида — до скопления теней безгласных — и помчались бы тени на землю, и кружились бы в вихре безмолвном. И упёрся руками он в гору, и схватил, и вознёс над собою — страшный треск раздираемой плоти взрезал воздух — страдающей плоти — плоти Геи. Разверстая рана наполнялася кровью земною — раскалённой кипящею лавой, и кричала Земля, содрогаясь, и кричали могучие боги, с лютым страхом смотря на титана. И титан засмеялся, громадный — торжествующим смехом титанским — и ударил горою об землю — и до неба взлетели осколки, и пробили его, и умчались — в бездну мрака, в неведомый Хаос. От удара Земля раскололась — чёрной ямой, и трещиной узкой добежала до Тартара яма, и титаны увидели Солнце — тонкий луч, заструившийся в Тартар. Он смеялся — громадный и мощный — смехом смерти и смехом расплаты, и из Тартара хохот титанов раздавался, могучему вторя!»

Старик замер. Он увлёкся. Ритм речи захватил его, и величьем дышали рождённые образы — его мыслью. Его памятью. И увлёкся он — на мгновение, но повысил он голос — стал рассказывать так, как должно это рассказывать. И услышал звук своего голоса — и испугался. Он оглядывался вокруг — боязливо и жалко — но на этот раз всё обошлось. Лишь один раб недовольно поднял голову, и вновь опустил, и забылся в тяжёлом сне. Рабском сне. Старик успокоился и поглядел на мальчика. И увидел его внимательные глаза — тот вовремя сбросил дремоту, навеянную ритмичной речью, и сейчас всем видом своим выказывал интерес и внимание. Старик был единственный защитник его в этом мире — старый, но ещё крепкий и обученный бою — и не хотел он лишиться защитника, и слушал речь на почти непонятном ему языке.

И в небо взглянул старик. Тёмным было оно, это небо. Но были участки темнее. Несколько тучек висело на небе — небольших, но чернее угля они были. Чернее сажи. И казалось, что небо пробито, и это дыры — в Хаос. А за ними — далеко, на горизонте — мгла. Беспросветная мгла. Пристально посмотрел туда старик, потом повернулся к мальчику и продолжил рассказ — тихо, почти шепотом.

«И снова ударили молнии Зевса, и огненный вихрь охватил тело титана. Охватил — и погас. И даже не обернулся титан. К небу поднял он голову, и лучи Гелиоса-Солнца отразились в глазах его — и погасли. Устрашённое Солнце укрылось за тучей. Но ярче Солнца сияли глаза титана — светом смерти. Последним светом. Укрыться бы от него — но некуда. Рука. Поднялась она — медленно, страшно — и застыла над миром, казалось, готовая рухнуть и смять — всё. Навсегда. И замер мир. И боги застыли. И Гея. И даже титаны замолкли — в Тартаре, в мраке. И тогда он сказал. Одно слово. Простое. Обычное. Доброе. Но страшнее всего было то слово — в его устах. „Музыка!“ — так сказал он и засмеялся, и от смеха того задрожала Земля. И Океан — древний, великий. И волна ударила в берег — горою — в гору — и увлекла её за собою. Две горы возвышались над морем — каменная и водяная — ни одной не осталось, лишь рана заполнялась кипящею лавой. Но никто не заметил этого — даже Гея. Все смотрели на титана и ждали. Смерти. Бессмертные. Они знали. Это слово — их смерть. Гибель мира. Разрушитель он был, дитя Скорби и Гнева, и музыка его — музыка смерти. Да, бессмертные знали. В музыке мир возник из Хаоса — в музыке канет туда. Снова. Навеки. Вновь послышался голос титана — громовыми раскатами с неба — без молний, но страшнее, чем молнии Зевса. „Небо, слышишь меня? Земля, слышишь? Я рождён для погибели мира. Гея в скорби родила и муках моё тело, а Гнев дал мне душу. Я Великую Музыку знаю, от которой обрушатся своды — своды неба, и в тело земное погрузятся, и чёрную пылью всё развеется в Хаос бездонный. Мать-Земля! Мои братья — титаны! Вы — согласны ли с гибелью мира? Вы — титаны, что сброшены в Тартар, ты, Земля, что лишилась Хирона, величайшего мудростью мужа? Жить ли миру, объятому злобой, или кануть во прах — говорите! Коль ударю по струнам я лиры — той, чьим остовом Липа Филюра, чьими струнами — жилы титанов, заточённых во Тартаре, станут — зазвучит тогда музыка смерти, всё погибнет — лишь тени умерших, что в Аиде скитаются глухо, будут в Хаосе в вихрях метаться, не имея ни жизни, ни смерти. Ну, решайтесь, титаны, скорее, говорите титаново слово! Коли „да“ — мир расстанется с жизнью, коли „нет“ — тогда я буду думать“.

Он стоял, нависая над миром всей громадой титанова тела — угрожающей, страшной, смертельной — и дрожала Земля, но сказала: „Да“ — хоть голос её прерывался — содрогалося тело земное — но сказала, потом повторила: „Да“ — и в страхе заплакали боги. И к титанам титан обратился, и услышал он голос титанов — „Да“ — сказали титаны, и небо сотряслось в ожидании смерти.

„Нет“ — не голос — тень голоса. Точней — голос тени. Тихий был голос, неслышный — но услышали боги. И Земля. И титаны. И взглянули — в Аид. Мрак, и холод, и тени — кружатся в бессмысленной пляске. А в центре — пятно. Тень. Неподвижная глыба — мрака. Четыре ноги — но голова человечья. Золотилось тело Хирона под лучами Гелия-Солнца — раньше. Теперь глыбой мрака возвышалось оно под землёю — в Аиде — черней, чем Аид. И вновь повторил Хирон: „Нет“. И тогда содрогнулся Олимп, и титан взглянул на богов, и Гея — а так уж забыли они о богах — перед гибелью мира. На коленях стояли боги, и головы их были склонённы, и смотрел в Аид Зевс — на Хирона. И прощенья просил. Так познали боги раскаянье.

Кто слышит голос тени? Никто. Но этот голос услышали все. И склонился титан перед тенью, Разрушитель, он встал на колени и почтил он поклоном Хирона. И сказал он, печально и твёрдо: „Ты прощаешь, но я не прощаю. Мать-Земля не прощает, титаны, Крон великий — и я не прощаю. И за это молю о прощенье — у тебя, добровольно ушедший, у тебя, подаривший бессмертье и сошедший в Аид — но не мстящий — я, сын Гнева, молю о прощенье — я, лишённый прощения дара, пред тобою, мудрейший, склоняюсь — но твою я не выполню просьбу. И за это я буду наказан — сам себя покараю я смертью, и не жду от тебя я прощенья, и умру непрощённый — вовеки“. Так сказал он, и снова над миром он вознёсся громадою тела и простёр свои мощные руки. Треск раздался внезапно и скрежет — заскрипели громадные корни и могучая старая липа стала медленно двигаться с места. И не липа то — Липа Филюра — мать кентавра Хирона. Титана.

Да, так оно было, — старик вытер пот со лба и продолжал. — Камни и комья земли осыпались с корней, и трещало её старое тело, но шагнула она к исполину, и легла у его ног, и гнуться стала её деревянная плоть — силой скорби и гнева — ей, бессмертной, потерявшей бессмертного сына — не нужна больше жизнь — ни своя, ни мира, где властвуют боги — беспощадные боги Крониды. И согнулась она в виде лиры, и громадный схватил её в руки, и поднял её к небу Кронидов — содрогнулось в отчаяньи небо. „Струны! — крикнул титан. — Дайте струны!“ — и услышал из Тартара отклик: „Наши жилы тебе будут струны!“ — заточённые в Тартар титаны, плоть свою раздирая руками, вырывали титановы жилы. Боль терзала тела их, и в муках содрогались громадные мышцы, искажённые ж лица титанов тьма, собой заполнявшая Тартар, милосердно скрывала от мира. Так рождались волшебные струны — в содроганье титановой плоти — струны смерти для гибельной лиры — и кричали титаны от боли, кровь стекала по коже бессмертных, клочья мяса висели на жилах, а из глаз их струилися слёзы — хоть не плакали раньше титаны. А могучий кричал: „Дайте струны!“ — грохотал его голос под небом, и расширилась трещина в Тартар. Не расширилась — страшным усильем, напрягая огромные мышцы, Крон — отец и богов, и титанов — эту трещину в Тартар раздвинул и вскричал: „Ну, скорей же, бросайте!“ — не вскричал — прохрипел — вздулись жилы, что-то хрустнуло в теле титана, и багровою пенистой лавой кровь помчалась из Кронова горла, но держал он, доколе тяжёлый, весь из жил окровавленных свитый, весь усеянный клочьями мяса, шар не бросили в небо титаны — в небо Тартара — в трещину в небе. Шар понёсся, подхваченный вихрем, и взлетел над поверхностью Геи, и распался на жилы — на струны, и легли эти струны на лиру — на могучую Липу Филюру. И тогда Крон обмяк и сомкнулись своды Тартара с треском и гулом — и зажали титановы руки! — и повис Крон над Тартара бездной — в темноте, истекающий кровью».

Старик стоял, и ветер развевал его волосы. Он стоял, вдохновенный и мощный, и голос его разносился под небом — звучный голос, такой, каким до́лжно читать о великом. И слушало Небо, и слушала Земля, и слушали боги. Он читал, и звёздный свет озарял его тело. И лицо — титана. Не титана — творца титанов. Озарял. Но не свет — половина света. Туча — тяжёлая, низкая — медленно ползла по небу, заглатывая его, а за ней — мрак. Кромешный. Бездонный. Беспощадный. Но старик говорил. Он не видел ни тучи, ни неба — ни людей. А люди были. Да, не только боги слушали его речь — боги, застывшие в молчании — но и люди. Рабы. Они столпились вокруг, разбуженные и недовольные, и злобой дышали их лица. А перед ними — старик, кричащий бессмысленные слова — кто здесь знал язык эллинов? И они стояли, толпой, плотной и мрачной, и всё туже сжималось кольцо, а в центре — старик. Не видящий ничего. Говорящий с тайнами мира. А вокруг — толпа. Тяжёлое, нечистое дыхание. Сопенье и злоба. К этому старику, разбудившему их, стоящему здесь, как свободный, как жрец — он, такой же раб, как и они. На землю — сбить, и ногами — в содрогающееся тело, в живот, в глаза, с хрустом и кровью! Ну! Но они не смели. Многие знали тяжёлые кулаки старика, и следы их хранили на лицах и ребрах. И они стояли. Но вдруг — движенье. Толпа зашевелилась. Какое-то тело проходило через неё — круглое, на коротких ножках. И перед ним расступались — и снова смыкались сзади. Удар! Второй! Третий! Хлыст впивался в лицо и плечи, рассекал кожу и со свистом впивался опять, и вновь поднимался, а за ним — следы. Крови. Рабства. А надсмотрщик стервенел — всё больше и больше. Его разбудил — этот старый козёл — его, страдавшего от бессонницы и только сумевшего задремать! — и он бил, вымещая всё зло, и отбросил хлыст, и кулаками — в живот, в лицо. Точнее, нет — лица он не доставал, и короткие ручки его били в воздух — но старик сам нагнулся к нему, а потом опустился на землю — сам — чтоб тому было удобней. Хрясть! Хрясть! Крепкие сапоги били в ребра, и жирненькое тело надсмотрщика колыхалось в такт ударам. Хрясть! Надсмотрщик выругался — он задел мозоль на пальце, и, прихрамывая, побрёл обратно — в палатку, но перед этим склонился к лицу старика и плюнул — густо и липко — прямо в глаза. И ушёл — вновь пытаться заснуть. Старик медленно приподнялся, вытер лицо. Обвёл взглядом рабов. Те злорадно хихикали, но, уловив его взгляд, быстро, скрывая лица, стали расходиться. Нехороший был взгляд, запоминающий. Они разошлись. Остался лишь мальчик, но и он сидел в стороне, не решаясь приблизиться. И тогда старик заплакал. Не от боли. Беззвучно и горько — и незаметно. Незачем людям видеть его слёзы. И люди не видели. Лишь небо видело. И земля. И туча.

…И время. И мальчик почувствовал время — то, когда надо подойти. Время слёз кончилось, и он подошёл к старику и ласково коснулся его плеча. Старик обернулся, благодарно взглянул на него, пробормотал: «Вот так-то, мой мальчик. И сила покоряется власти. И становится жалкой, ничтожной. Ненужной — никому. Но историю всё-таки я тебе дорасскажу! Слушай же — самую великую историю, которую рассказывает самый презренный раб. Слушай. Исполин оглядел свою лиру — и ударил рукою по струнам — по титановым жилам кровавым, и мир замер, захваченный звуком — звуком музыки грозной, последней.

Но нет, не от страха мир застыл — от восторга. Нежной была эта музыка и прекрасной — кто мог думать, что жилы, в муках вырванные из живого тела, жилы, сами живые и плачущие — кровью — способны издавать эти звуки? Кто? Кто мог так думать? А звуки лились — звуки рождения мира, звуки света и радости — и вся жизнь на Земле слушала эти звуки. Выползали звери из нор, и птицы — застывали на лету и не падали, заворожённые звуками чуда — чудо-звуками. Всё нежнее играла лира, и мир живой раскрывался ей — как цветок перед солнцем. И деревья качали ветвями, и зелёные листья их шелестели в такт музыке, а на ветках — дриады. В сладостных звуках купались они, и девичьи тела их, казалось, струились лучами — нежными и прекрасными, как мечты. И затихла Земля — мать живого, даже о боли своей позабыла она, о ранах — всем телом своим отдалась она звукам — звукам жизни и света. Но она знала. И бессмертные знали. Боги. Титаны. Это — знанье бессмертных — о музыке смерти. И они, внимая сладостным звукам, ждали — конца. Но, даже зная, — забыли о нём — захватили их звуки. И внимали им боги, внимали титаны, забывая о смерти. И казалось им, что бессмертье своё они б отдали за мгновения эти.

„Нет!“ — и вновь голос тени — чуть слышный — перекрыл на мгновенье все звуки. Чёрной глыбой возвышался Хирон здесь, в Аиде, средь восторженных теней — да, даже на лицах теней был восторг, хоть лиц-то и не было. Но лик Хирона словно чей-то резец высек из мрака — лик горя и скорби. По миру. Миру, в котором он больше не жил — он, тень в Аиде. Миру, который хотел он спасти — но не мог, ибо кто слушает голос тени? И слёзы стекали из глаз Хирона, и не стыдился он их, этих слёз — не за себя они были — за мир.

И на мгновенье умолкла лира, и все глаза устремились в Аид — на Хирона. Но лишь на мгновенье. Вновь ударил по струнам титан, и, захвачены звуком, отвернулись глаза от Хирона, и прекрасная музыка снова разлилась по Земле обречённой. И вот — сменился ритм, угрожающим стал и тревожным. И в норы забились звери, и завывание львов и волков — тоскливое, безнадёжное — вторглось в музыку. И уже не качались на ветках дриады — в древесные тела забивались они, в самую глубь, и дрожали от страха. И камнем падали птицы с небес — птичий град бил о землю — и плакали птицы.

А титан возвышался, могучий, и гудели титановы жилы — всё грозней и грозней били звуки, и Земля сотрясалась от боли, и кричала, и страшные вихри вырывались из бездны глубокой — Бездны Вихрей под Тартаром тёмным — бездны той, где скрываются корни всего сущего — мощные корни. И Аид сотрясался, и Тартар, и, смешавшись в кровавую массу, извивались во мраке титаны, и кричали, и вихри кружили, и сквозь щели ударили в небо — прямо в ноздри коней Гелиоса. Задрожали могучие кони, повернули — и Солнце помчалось вспять, а вихри во мраке хлестали — по богам, по земле, по титанам — всё кружилось и билось, а лира всё грозней и грознее звучала, и Земля, содрогаясь, рыдала. „Нет!“ — кричали титаны, и Гея „Нет“ кричала — но их он не слушал — он играл, и титановы жилы, извиваясь от боли, кричали: „Нет!“ — и всё же играли послушно — все кричали — один был безмолвен.

Да. Один. Хирон. Вихри били во мраке Аида, и метались несчастные тени — среди тьмы и сплетения вихрей. Но недвижная глыба стояла во мраке — чернее, чем мрак. Хирон. Он стоял — неподвижно и молча. Всё было сказано. Теперь — лишь ждать. Конца. Смерти. Не было горя в его лице, не было скорби. Лишь спокойствие и достоинство. Величие — перед смертью. Он стоял — чёрной глыбой. Тень. Всего лишь тень. Но вихри не смели коснуться его. Не смели. Пока — не смели.

Чем всё кончилось, спрашиваешь ты?» — хотя мальчик ни о чём не спрашивал. «Чем кончилось? Предательством, разумеется. Гее захотелось жить. И она предала своего сына — как предавала и Урана, и Крона. Мать-Земля! И разверзлась пещера в её недрах — поглубже, чем Тартар — и туда провалился могучий, и сомкнулись тяжёлые своды. Он играл — и во мраке подземном, и гудели титановы жилы — он играл, он играл — но напрасно. Злые мхи покрывали пещеру — злые мхи, пожиравшие звуки — и играл он, и струны гудели — но тонули все звуки в пещере — в моховом, безнадёжном покрове.

На Земле ж всё затихло, и Солнце вновь вернулось, и боги обратно на Олимп поднялись, и закрылись дыры в небе и чёрные вихри возвратились в кипящую бездну, и расщелины в Гее закрылись — всё вернулось обратно на круги, по которым течёт и поныне. Всё вернулось, и тени в Аиде вновь кружились толпою безгласной — лишь одна не кружилась — стояла — чёрной тени склонённое тело возвышалось во мраке Аида. То склонился Хирон непреклонный, долг последний воздав исполину.

Вот так-то, мой мальчик. Предательство. Вот чем спасён наш мир. Вот почему мы живы. И это — благо. Но всё же, это — предательство! Вот почему мир таков, как он есть — мир, спасённый предательством. Пока — спасённый. Ибо есть та Пещера, в которой, в вечном мраке подземного мира, держат лиру могучие руки. Бьёт по струнам титан заточённый, порождение Геи и Гнева, и рождают титановы жилы звуки смерти, последние звуки — но глотают их своды Пещеры своим губчатым мховым покровом. И голодные мхи просят звуков, и впиваются в звуки губами — мириадами губ, жадно пьющих силу звука — и музыка гаснет, а титан всё играет во мраке, он играет, и струны трепещут, он играет веками — неслышный — никому — ни богам, ни титанам — только мхам, только мхам многогубым. Вот так. И всё вернулось на круги своя. И всё забыто — ибо боги хотели забыть. И осталась лишь бездна. Бездна Тартара, а над ней — Крон, висящий на руках, сжатых тяжестью сводов — сводов Тартара. Крон, истекающий кровью — навечно. Бездна. Бездна Пещеры, и титан, играющий смерть. Бездна Аида. И Хирон. Тень Хирона. И я — помнящий. Ибо мхам нужна пища. Пища памяти. И потому был создан храм. Кем — не знаю. Никто не знает. Быть может, самою Геей — рождён, как титаны. Храм, где помнят. Нет, не роскошный храм. Так, небольшое святилище, жрец, пара учеников. Говорят, первый жрец был рождён вместе с храмом — но не бессмертным, а смертным. Не рождала больше Гея бессмертных. И он умер. Остальные ж жрецы — просто люди. Носители памяти. Я — последний. Ты — вряд ли, — старик усмехнулся, — ведь ты ж вряд ли понимаешь то, что я рассказал — чужд для тебя язык эллинов, а только на нём можно это сказать. Я пытался тебя научить — что-то ты знаешь — но так мало! Да и зачем тебе это? Рабу — такому же, как и я. Ты слушаешь — тебе одиноко, и нужен защитник. А ведь скучно, наверно, слушать рассказ на чужом, непонятном тебе языке? Ой, как скучно! Ну-ну, не смущайся, я всё понимаю. И всё же — есть в тебе жажда познанья — небольшая, но есть. Вот почему я выбрал тебя, и что-то тебе говорю. Ты расскажешь другим — что-то, что поймёшь и запомнишь. Память. Искажённая, но память — пища мхам. Вот что останется. Мхи. Не пускают они в мир звуки смерти. Но ослабнут они — что же будет? Да-а… Но и сейчас — думаю я, порой рождается человек, способный услышать — не звуки эти — тень звуков, и, быть может, непослушными руками пытается он внести их в мир — зачем? — не знаю — повинуясь красе их и мощи? И его губят боги — ибо тогда они вспоминают — боги, те, что оставили мир, оставили храм. В Фивах он был, этот храм — вернее, Фивы были построены неподалёку от него. А потом пришёл Александр. И нет Фив. И нет храма. А я — я не умер, как дриада со смертью дерева. Я — стал рабом». И опять усмехнулся старик — горько и жалко: «Да, не правда ль, забавно, мой мальчик: я, раб, дошёл туда, куда не сумел дойти Великий Александр. Как там говорил какой-то из ваших мудрецов — „не стремящийся достигнет больше стремящегося“. Вот я и достиг. Ему б так достигнуть!»

Старик замолчал. Он сидел, глядя непонятно куда. Молчал и мальчик. И не блестели глаза их при свете звёзд — ибо света не было. Туча закрыла всё небо — от края до края — и не было неба — лишь туча. Не туча — мрак. Беспросветный. Кромешный. И был ли старик, был ли мальчик — кто знает? Лишь тьма. Но не скажет. Ибо некому.

21.6.1993,14–29.4.1995

Опубликовано: «Книжное обозрение», № 32, 12 августа 1997 г., с. 16–17.

Распятие

Крест стоял над землёй. Полированный чёрный гранит, и распятый — на нём. Крест. Надгробный. Последний. Но не был он мрачен, тот крест. Отражалось в нём солнце, и распятый — страдающий, но покорный, предавшийся Божьей воле, — казалось, давал надежду — на то, что есть что-то за гробом, что смерть — не конец. И надпись: «Да будет воля твоя» — и вера в доброту этой воли. И я, атеист, смотрел на распятье — и светлела душа моя здесь, на кладбище, среди человечьих останков, придавленных глыбами камня, — надежда вселялась в неё. На жизнь вечную. Я смотрел, и, наверное, лицо моё приняло блаженное и светлое — столь несвойственное ему выражение — но ненадолго. Слова прервали его — чужие слова. «Вера и надежда, не так ли?» — голос принадлежал человеку, вставшему рядом со мной и тоже смотревшему на распятие. Кладбище — не место для разговоров. Здесь нужно ходить и молчать, и думать о вечном. Я хотел буркнуть что-то в ответ и уйти, но в облике этого человека было что-то значительное, что-то, удержавшее меня от ухода. «Я видел, как вы ходили меж мёртвыми, и видел лицо ваше здесь, у распятия. Да, скульптор сумел. И имя его, наверно, забыто, и ничего он, быть может, больше не создал — так, рядовой резчик гранита — но здесь он сумел. Смиренно принять Божью волю, не так ли? Не роптать, как Иов? Красиво, конечно, всё это, но вы, как я вижу, не очень-то склонны к такому. Я тоже. Вот что! Расскажу я вам одну историю. Мы встретились, сейчас разойдёмся и вряд ли когда-нибудь увидимся, а история — останется. И она того стоит. Давайте, присядем на скамейку и побеседуем, если у вас есть время». Не выношу я бродячих проповедников, пристающих к людям, — вежливые они, но назойливые — не отвяжешься. Я уж привык отказывать им — необидно, но твёрдо. Но этот человек не походил на проповедника, и я решил его выслушать. Будет неинтересно — всегда можно взглянуть на часы и уйти. Часы? Забыл я о них — скоро, совсем скоро. И ночью казался мне день — мрачнее, чем ночь. Вот что он говорил:

— В Греции это было. Несколько лет назад. Я там служил переводчиком, и меня срочно вызвали для участия в каких-то переговорах. Ночь, непогода, горный перевал. Мотор заглох. Тьма, молнии, ливень — в лицо, вокруг — никого. Ни огонька, ни луча — только блеск молний и свет фар моего автомобиля. Других — нет. Кто поедет в подобную погоду, кроме такого идиота, как я? Я ждал и смотрел в темноту. Не смотреть надо было — слушать. Звуки обрушились на меня, перекрывая шум ливня и ветра, — звуки боли и муки, страданья и мощи — мощи духа — такой, что я вышел из машины, и стоял, и всем телом их впитывал — телом, промокшим, продрогшим, но не замечавшим этого. Всё сильней и сильней они били, те звуки — словно горы кричали от боли, словно небу грозили они — а в ответ били громы, заглушая те звуки, — но не в силах их заглушить. И сошлись они в битве — земля и небо, и стоял я меж ними — один — человек — неважно, кто и откуда, — человек — тот, кто слышал их битву, кто стоял, не склонившись пред ними.

Вдруг кто-то тронул меня за локоть. Честно скажу вам — ощущение было не из приятных. Ночь, тьма, пустая дорога — и музыка, страшная и захватывающая, — и вдруг — прикосновенье. Я обернулся — мгновенно и резко — и, видимо, ужас и злоба исказили моё лицо — но тут же исчезли, едва я увидел коснувшегося. В капюшоне он был, с зонтом, не защищавшим от ливня, и луч фонаря освещал его лик — да, не лицо, а лик. Нет, не благость была в нём, а мудрость — и мука. Где-то там, в глубине его глаз — и отнюдь не легко различимая — я бы не понял, если б не музыка, если бы не испуг, обостривший моё восприятие. Мука — и не была она человечьей. Казалось, всё человечье пред ней — ничто, рябь на поверхности лужи, игры детей — несмышлёных и малых. Лишь на мгновение взоры наши соприкоснулись — и ещё сильней навалилась на меня музыка — ибо взгляд его был ею наполнен — и более чем наполнен. Он знал — её суть. И был её сутью. Он жестом пригласил меня за собой — и мы пошли. Автомобиль — на дороге — жалкая жестяная коробка среди схватки стихий. Мы шли в темноте неизвестно куда — лишь фонарик в его руке был путеводной звездой. Мы шли, а холодная тьма сотрясалась от звуков — всё мощней они были и громче — видимо, мы подходили к источнику их. Внезапно он остановился и отодвинул дверь, с виду неотличимую от камня. Мы вошли. Свет разливался вокруг, и тепло охватило меня. Но не тишина. Звуки били, давя своей мощью, всё грознее — и безысходней. Не знаю, но думаю — так должны плакать титаны, заточённые в Тартар, — могучие, но бессильные — на века. Навеки. Не зря ведь всё это — в Греции. А звуки гремели — грозней и грозней — и нельзя было их выносить — на колени, и сжаться, и плакать — но стоял я — пока. И в тот миг, когда достигли они предела, когда, казалось, вот-вот столкнутся Земля и небо — и я готов был упасть и кататься по полу, — звуки прервались. Внезапно. Мгновенно. Были — исчезли. Я сел, вытер пот со лба. Человек — теперь я видел, что это священник, — внимательно смотрел на меня. Бесстрастно, но испытующе. И кажется, я ему понравился. Не скрою, мне это было приятно, хотя вроде бы — какой-то провинциальный священник, сегодня увидел — завтра уеду и никогда и не вспомню о нём. Но не был он обычным священником! И эти звуки — ведь музыка шла отсюда, из храма — а здесь был храм — похоже, всё это было монастырём. Я люблю музыку и неплохо знаю — но такой не встречал. Ни по мощи, ни по страданию, ни по глубине. А теперь — было тихо. Лишь шум за стеной — ливень. Гроза — но слабенькая. Не с кем ей состязаться по силе — умолкла музыка, и затихла гроза — одинокая — до скончания своего, уж совсем недалёкого.

Отдышавшись, я спросил у священника — чья это музыка? «Одного неизвестного композитора», — ответил он, и, не выказывая желания продолжить беседу, стал греть мне чай, нашёл сухую одежду. В тепле меня разморило, и я бы, пожалуй, уснул, но мысль терзала меня — не мысль — музыка. Та, что я слышал, та, подобной какой — не бывает. Не может быть. Но она была, и я её слышал, и должен узнать, чья она, откуда, почему! Должен! Услышать её ещё — не знаю. Не сейчас. Но знать, что могу ещё раз услышать! Что не исчезнет бесследно она для меня! И, наверное, лицо моё отразило те мысли — и священник увидел. Он смотрел на меня, спокойно и испытующе, потом встал, зажёг фонарь и пригласил меня за собой. В дверь. В темноту. Мрак был за дверью — подземный, кромешный — но луч разгонял этот мрак — впереди. Сзади — смыкалось пространство, и мрак надвигался на плечи — всею тяжестью каменных сводов, давил, выжимая все силы, — хоть ничто не касалось плоти моей, — но давил этот мрак — необычный, тяжёлый — и лишь луч впереди оставлял мне надежду. И вдруг он исчез. Тьма, своды, камень — сырой и покрытый плесенью — я метался, кричал, а тьма била эхом, и эхо кричало — моим голосом, искажённым, усиленным, страшным — голосом тьмы и отчаянья, голосом мрака и смерти — и метался я среди эха — и в стены! В стены! В стены! Выхода не было. Стены вокруг и тьма. Замуровали! Зачем, почему — непонятно, но сгнию я здесь, среди мрака, и мокрицы будут ползать по моему лицу — столь же холодному и склизкому, как они. Вечность или мгновенье — не знаю, сколько то длилось — не знаю! Если мгновение — то для меня оно стало вечностью. Луч! Он ударил из тьмы, и ужас исчез. Скрылся — во мраке, затаился, выжидая. Извиняющийся голос священника: «Простите, я не подумал, что поворот закроет свет. Простите великодушно, прошу вас!» Не было насмешки в его лице, и голос — искренен и заботлив: «Я понимаю, каково это — очутиться во мраке, под землёй, в неизвестном монастыре. Надеюсь, с вами ничего не случилось?» — он хотел померить мне пульс — но это уж слишком. Я — здоровый и, вроде, не очень трусливый мужчина — и мне было стыдно за крик.

От стыда и от злости я что-то резко ответил ему. Он промолчал, повернулся и пошёл дальше — вниз. Да…а, а если б обиделся и исчез? Так вот — огонёк. Вниз он плыл, над ступенями — вниз, всё глубже и глубже, и руки сжимали светильник, и чёрною тенью шёл он — тот, кто знает дорогу — куда? В ад? — куда ещё может вести этот путь — лестница мрака! И тот, впереди, — Вергилий иль сам Сатана? И мрак, всё темней и темнее, и стены, готовые рухнуть, сомкнуться — навеки. И я между ними — раздавленный, мёртвый. Или живой, ждущий смерти, молящий о ней. Но свет впереди был страшнее, чем мрак, — не знаю, почему я так думал, но шёл я за ним — ибо некуда больше. Мы шли, а за нами — два чёрных. Тени. Изгибаясь, ползли по ступеням, реальней, чем мы, — ибо их это царство — теней.

Дверь. Кольцо из металла, рука — на него. Луч — вперёд, в пространство, во тьму, в крик и скрежет зубовный! Нет, в тишину — но кричали они и стонали — эти рты, эти лица — беззвучно и страшно, и плач тишины — громче любого крика. Лица. Каменные — ибо плоти не выдержать муки — такой. Невозможной. Безумной. Кто был их создатель? Кто? Кто обрёк их на муку? Ад был в душе его, и в аду этом корчились люди — тела их и лица — веками, во тьме, каменной плотью, тяжёлой и прочной — но рвущейся в клочья, в куски — от боли — рвущейся — но неподвижной. Луч — в глаза! Застывшие в муке, залитые влагой — слезами? — иль мне показалось? Свет метался по стенам, и стены кричали — разверстыми ртами, и крик их врубался мне в череп, и в стену вжимался я — в стену, а крик всё давил, и не было выхода! Не было! Не было! Вдруг тварь проскользнула в луче фонаря — жаба, мокрица — не знаю, но по глазу она проползала — по глазу, вылезшему из орбиты, глазу, застывшему в муке, — на лице, искажённом отчаяньем. И тогда меня вывернуло. Да, стыдно, да, грязно — но представьте — по глазу — и лапками, склизкими, холодными. И казалось мне, каменный глаз вздрогнул — гадливо, от омерзения, и капля скатилась с него — ну конечно, жаба смахнула. Нет! Слеза то была! Слеза! Я стоял, согнувшись, и гнусная масса лилась из меня, оскверняя храм — или ад. Если б священник убил меня — я б не сопротивлялся. Он был бы прав. Но он не убил.

Луч света лежал на лице его — удивленном лице. Не думал я, что можно его удивить. «Объясните», — сказал он, и я объяснил. Удивление сменилось пониманием. Он подтолкнул меня к двери — ещё одной. Я задержался, обернулся. Он понял. «Там уберут». Дверь повернулась. Чёрная ниша открылась в стене и снова закрылась — за нами. Чиркнула спичка. Мгновение — и колеблющееся пламя светильников озарило небольшую келью. Он выключил фонарь. Мы сидели — друг перед другом. Толща земли — над нами, толща времени — вокруг нас. Время. Текло оно здесь иль застыло? Я взглянул на часы — они стояли. Влага блестела на них — на стекле и, наверно, внутри. Время. Стены хранили его, и здесь оно было недвижно. И мы сидели — друг против друга — в свете живого огня — вне времени. Сейчас — или сто, двести, тысячу лет назад — я не знал, когда был основан монастырь, когда создана эта келья. Голос прервал мои мысли — голос того, кто напротив. «Ты слышал звуки. Ты видел лица. Что скажешь?» Что мог я сказать? Не было слов, достойных такого. Музыки. Ада. А может, и были, но знал их лишь тот, кто придумал всё это. Чьею мыслью и мукой рождены были звуки, рождены были лица — чтобы выразить малую долю той муки. И мысли. Но кто это мог быть? Кто? И я сказал то, что думал. Точнее, спросил: «Кто создал всё это? В чьих силах такое — ведь не в человечьих, и — простите, что я говорю это в храме, — не в Божьих. А в чьих — я не знаю».

«Вот в чьих, — рука священника протянулась к стене, и палец указал на плиту — перед дверью — ещё одной дверью! — Здесь он лежит. Имя — стёрто. Забыто, стёрто — и с камня, и из памяти. Что осталось — ты видел. Не всё, но видел. И слышал — но тоже не всё. Я расскажу остальное — что знаю. Почему? Ты слушал музыку — так, как должно, — и потому я показал тебе это. И расскажу. Иначе бы — ты бы согрелся, переночевал здесь — и, уехав — ничего не увидев, ничего не узнав, — вскоре забыл бы об этом — ибо нечего было бы помнить. Теперь — не забудешь. Думаю — никогда. Увидевший это — не сможет забыть. Услышавший — тем более. Слушай. И пусть он ещё раз услышит», — он махнул рукой в сторону захоронения — или двери?

«Когда это было — не знаю. Но уже после гонений диоклетиановых, и после того, как Константин признал Церковь. Признать-то признал — да только какую Церковь? Они ж сами не могли разобраться, кому поклоняться и как, — ариане, несториане, монофизиты — кого там только не было!» Я, разумеется, подумал: «Сам чёрт тут ногу сломит», — и, конечно же, покраснел за подобную мысль в храме — но священник ничего не заметил — слава Богу, здесь было довольно темно — хотя Бога ли славят они в этом храме? И как бы в ответ мне он продолжал: «Были ереси и не ереси: кого признавали — становились отцами церкви, остальные — еретиками. А кого и почему признавали? Политика, личные интересы, корысть, тщеславие — много причин. И учение, признанное в силу этих причин свыше тысячелетия назад истинным, считается таковым и по сей день. Или с добавлениями, возникшими из тех же побуждений», — испытующий взгляд его упёрся в меня, а за взглядом — вопрос: «Ты не удивлён? Такие слова — и в храме?» — «Нет. После слышанного и виденного — нет».

«Споры. Жестокие. Страшные. Беспощадные. Как поступали с противниками в те времена — думаю, уточнять не надо. Но споры шли. О соотношении божественного и человеческого в Христе. Спорили. Убивали друг друга. Что-то решили. Но от постановления собора домысел вряд ли становится истиной. И то, что я расскажу, — тоже не знаю, истина ли. Не знаю. Слышал ли ты о ереси Маркиона, что Бог Ветхого Завета — зол, Бог Нового — добр? Что разные это Боги? Не слышал — ну так я тебе сказал. Но тот, кто лежит под камнем, — рука его ткнула в плиту, за нею — тень, — тот говорил другое. Зло. Почему мир зол? Как спастись в этом мире? Есть ли спасение? Есть ли спаситель? Многие пытались ответить — разное. Но вот что ответил он — тихий, спокойный человек, не лезший в церковные дрязги, не лезший в политику — сидевший себе мирно и думавший.

По образу и подобию своему создал Бог человека. По образу и подобию. А в чём главное свойство Бога? Что он — творец, создатель мира. И человек — творец — мира — внутри себя. И он — подобный Богу — хотел познать то, что создано Богом, — и творить подобное. И за это наказан. Смертью. Представляешь: бессмертный — смертью! И это — зло. Главное. Оправдывать Творца? Можно. Но знаете ли, — почему-то он порой переходил с „ты“ на „вы“ — ведь это просто подгонка под ответ. Вы знаете — точнее, хотите знать, что Бог добр, — и пытаетесь это доказать, даже исходя из злых его поступков, а когда не удаётся — ссылаетесь на непознаваемость Божьего промысла. А может, он и действительно непознаваем — но откуда ж вы знаете, что добр? Непознаваем? И за познание — смерть? Самому и потомкам — всем людям?

Да, так вот — пришёл Человек — так говорил тот, кто под камнем, — и сказал: „За познание — смерть? Нет! Познанием добуду я жизнь вечную — себе. И другим“. Так он решил. И так сделал. Мудрый был человек — быть может, равный Творцу — и нашёл тайну смерти. И воскресил мёртвого. Своей мыслью. Своим знанием. И люди пошли за ним. Бог дал им жизнь. И смерть. Тот же — бессмертие. Вернее — надежду. Вы ж помните миф — греческий, местный, можно сказать, — о богине, полюбившей смертного и выпросившей у богов для него бессмертие — но забывшей про молодость. И остался он — вечно стареющий — не человек — живая старость, ходячие — вернее, давно уж не ходячие — останки. Так вот — старость он ещё не сумел победить. Но хотел. И смог бы! Своей мыслью. Своим духом. И смерть — один раз воскресил он мёртвого — но это значит — нашёл он путь. Хотя бы начало пути. И вернул бы он людям бессмертие — то, что отнял у них Творец».

«Послушай, — почему-то я тоже перешёл на „ты“ — не от недостатка уважения — скорее наоборот; просто это соответствовало духу беседы — ведь даже к Богу в молитвах обращаются на „ты“ — послушай, ведь это какая-то искажённая трактовка Христа?» — «Да, это другая трактовка. Какая из них искажена — не знаю. Ту ты слышал. Дослушай и эту. Он нарушил волю Творца. Тот дал людям смерть. Этот — бессмертие. Пытался дать. Творение восстало против творца. Против творца, убивающего это творение. О нет, тут тебе не Иов, бессильно жалующийся и ругающий Бога. Этот — борец. Тот, кто против воли Бога поставил — свою. Человек, по образу и подобию созданный, — и стал он подобен Богу. И Бог предстал перед ним — во всей мощи своей и величии, в вихрях и пламени, и гневен был облик его. Кто бы не дрогнул? Кто? Но этот стоял. Не склонившись. Страх был в сердце его, но стоял Человек — не склонившись перед Творцом».

Я слушал, и, конечно, всё это было очень торжественно и возвышенно, — но один естественный вопрос вертелся у меня на языке — и я его задал: «А почему нельзя проще? При могуществе-то Бога? Камень, упавший на голову; тяжёлая и непродолжительная болезнь с — увы, летальным исходом — мало ли, что можно сделать? Зачем эти дешёвые мелодраматические эффекты?» — «Убить может и зверь. Убить — не значит победить». И стоял Бог перед своим творением. И восхищался им. И видел Бог, что это хорошо. Но ненавидел его. Творение выше творца? Нет! И стояли они друг против друга — творение и творец, Бог и человек — Человек! Да, жалкий кусок плоти — перед Богом. Живым и могучим. Ты слышал музыку, видел грозу — и достойно стоял перед ними. Но что это всё перед Богом? Мощь неба, мощь грома, мощь музыки — пред Божьей мощью? И стоял Бог, в огне и величии — создатель, владыка, — но не пал Человек на колени. Человек — сын Человечий. И смотрел на Творца. Нет, не прямо — ярче солнца был облик владыки — и отводил он глаза. В силу слабости плоти — не духа! И Бог понимал. Что мог он сделать? Убить? Мы уже говорили, что нет. Но путь был. Искушения. Властью. Славой. Могуществом. — Ты слышал о них. Но тот сказал: «Нет!» — «Ещё бы, что это всё перед бессмертием?» — «Ты не понял — точнее, я не сказал. И при этом — бессмертие. Ему. Только ему. Реальное, а не то, что он, быть может, найдёт. Вот какой был выбор. И тот его сделал.

И вновь смотрел Бог на творение и восхищался им — вновь. И собой восхищался. По образу и подобию был человек — и значит, в Творце есть такое величие. В нём, в Боге. И понял Бог своё восхищение, и ужаснулся ему. Он, Бог, — восхищается творением больше, чем собой, — и собою — через творение! Он ставит творение выше себя! Гневом вспыхнули Божии очи — мгновенье — и испепелил бы он человека. Но нет! Не убить — победить он хотел, и ослабил он пламя очей, и вновь загремел его голос. Словом. Последним. Страшным. Выбор — вот что давал он. Тому. Человеку. Бессмертье — иль смерть — в муках — сколь долгих — неведомо — быть может, и бесконечных — но знать он об этом не будет! Такой был выбор». — «Но простите, где же тут выбор? Зачем ему выбирать смерть и муки?» — «Ты не дал мне закончить. Плата за муки — бессмертие людям. Всем — кроме него. Вот такой выбор».

«Простите, всё это опять очень красиво и возвышенно, но всё-таки — можно же проще. Соблазнить его женщиной — ведь здесь нет никакого насилия — просто найти — или сотворить — такую, чтоб он не устоял, — это его свободный выбор! А дальше — размножится — детей кормить надо — когда он ещё научится воскрешать своих мертвецов, а кормить-то надо сейчас! Вот и всё искушение — и не надо никаких грандиозных картин, сверкания очами». — «Да. Искушение бытом — страшная вещь, тем более, что и не воспринимается, как искушение. Просто затягивает — незаметно, тихо — глядь — и не выбраться. Не знаю — история об этом умалчивает — но думаю, что подобные искушения были. И он их преодолел. И стоял теперь перед Богом, и решал. За себя и за мир. …И за Бога — да, и за Бога, как сейчас ты услышишь. И Бог дал ему время. Дал ночь — чтоб решить. Чтоб познал тот страх. И тот познал. Но выбор сделал — смерть! Да, он — Человек — отказался от вечности — ради смерти и муки — ради спасенья других. И Бог дал ему смерть — и муку — на кресте. И ждал мольбы о пощаде — но мольбы не было. Гвозди впивались в руки, и не было тела — лишь боль — и не давал ему Бог забытья! Не давал! Только боль — сгусток боли, раздирающей плоть, раздирающей мозг — безнадёжной, жестокой, лютой. И Бог смотрел на него. И восхищался им. И завидовал. Да, завидовал! Человек превзошел Бога! Тварь превзошла Творца! Он, всемогущий, бессмертный — отдал бы своё бессмертье? Сумел бы? Но Богом был он — могучим и гордым — и не мог допустить, чтоб творение превзошло его. И решил он принять смерть. И муку. Чтоб стать выше творенья! И его — в человеческом облике — водрузили на крест. И гвоздями — к кресту! Бога — казнью раба! И страдал он, и умер. И содрогнулся мир. И рухнул бы — в хаос и мрак — но нет!

Могуч был Творец, и на славу он создал творенье. И не зря говорил он, что это хорошо. Мир не рухнул — лишь рушился. Начал рушиться. Незаметно, тихо — но начал. Три дня это длилось — три дня смерти Бога. И вползали в мир силы хаоса, силы тьмы, и ангелы с огненными мечами отступали пред ними. Он умер — и всё же воскрес. Не волей своей — жаждой жизни. Сильнее она, чем воля. И стала она словом, а слово — Богом. Осмотрел он свой мир — Воскресший — и увидел распятого. Человека — того. И предстал перед ним в своей мощи — перед ним, обречённым на муку и страдающим — на кресте. И снова — вопрос, и вновь — „нет“.

И устыдился Бог. Он умер из зависти — он, всемогущий, обрёкший мир на погибель — а этот — жалкий комок плоти, скопище боли — пошёл на муку и смерть ради других. И стал выше Бога. Но признав, позавидовал Бог. Ещё сильнее! Он, прошедший сквозь смерть — жаждал славы. И получил её — взял. У того — распятого, беззащитного. Славу страдания. Славу смерти — за человечество. За людей. И люди славят Бога, искупившего смертью своей их грехи. А тот? Ввергнут во мрак, в скрежет зубовный, и висит там, распятый — годы, столетья. Вечность? — быть может. Не смеет Бог дать ему смерть. Не смеет!» — «Ну а сдержал Бог слово? Дал людям бессмертие?» — «Сам смотри. Хочешь — верь, как верят многие». — «Ну а тот что сказал?» — я указал пальцем на плиту. «Тот? Что бессмертие будет — не по воле Бога. Против воли Его. Волей того, кто распят. Во мраке и муке стоит он, прибитый, и корчится тело его — если может. Но растёт его сила — сила духа. И сойдёт он однажды с креста, вырвет гвозди из рук, и зазвучит его голос во мраке: „Бог, держи своё слово!“ И не посмеет Бог отказаться. Так оно будет. Так должно быть и должно». — «А ты веришь в это?» — Странным был взгляд священника: «Не знаю. Но тот, — и вновь указал он на плиту, — верил. Тот, чья мощь духа была беспредельна, верил в другого — ещё более мощного. И, быть может, вера создала его — того, в кого верил».

«Вы простите, — вновь задал я скептический вопрос — уж такой я человек — всё чрезмерно возвышенное вызывает у меня некоторый скептицизм, и порой — даже несколько нездоровый юмор, — я ничего плохого не хочу сказать о покойном — он действительно выдвинул весьма оригинальную концепцию, и образ этого распятого довольно мощен — быть может, тут влияние мифа о Прометее — не зря же всё это — в Греции — но это ещё не говорит о беспредельной мощи духа автора. И слабые люди создают порой мощные образы, грандиозные сцены — а потом ноют — от царапины или мелкой обиды». — «От царапины, говоришь? Тихий он был человек, сидел и писал. И думал. И говорил — если спрашивали. Сам он не лез с разговорами. Но мыслей своих не скрывал! Опасно то было. Очень опасно. Но он не скрывал! Скрыть истину от тех, кто ищет? Нет! А говорить другим — необязательно. Но и среди ищущих есть доносчики — или их засылают под видом ищущих. На него донесли. Не сразу его схватили. Он был из известной семьи, и его просто попросили замолчать. Но молчать он не мог. И вопрошающим — говорил истину — как понимал ее. И тогда его взяли. Времена были жестокие, и с ним поступили ещё довольно гуманно». — «Как же?» — «Сослали сюда, в эту обитель, правда, предварительно выколов глаза и отрезав язык». — «Ничего себе, гуманно!» — «По тем временам — да. И представьте себе: мрак. Вы мгновение были во мраке — но сумели прочувствовать страх, ощутили всей кожей и сутью своей. А ему мрак — навек». Тут я пристально взглянул на священника. Неужели специально оставил во тьме? Испытать? Подготовить?.. И уж что-то рвалось с языка — но заткнул себе рот. Здесь важны не священник, не я, а гигант, живший много столетий назад… А священник ответил на взгляд. Словно искра сверкнула в глазах — чёрно-красная искра — и слова показались ещё тяжелей. «Он во мраке. Его дух. Не смирённый! Говорить он не мог. Писать запретили — да и нечем. И сказано было: будет писать — отрубят и руки. Мрак. Сырость. Подземная келья. Не келья — пещера. Ты видел её». — «Та, с лицами?» — «Да. И келья — вот эта. Здесь — жил. Там — творил. Это ему разрешили. И он, резца не державший в руках, — стал творцом. Мрак был в душе его, мрак был в глазах — и из мрака рождались фигуры — образы мрака. И рвались они, исполины, из тьмы, и страдание было в их лицах — тень страданья — его страданья. Они рвались, а тьма давила, и своды сжимали их плоть, и сырость впивалась в их лица — но рвались они в муке и ярости, и камень, казалось, поддавался их мощи. Но только казалось. И творил он, во тьме и безмолвии, не видя людей и не слыша их, — лишь чьи-то руки ставили хлеб и воду пред ним — но голоса не было. Всё мрачней и мрачней были эти фигуры, всё живей и живей становились они под резцом заточённого — страшной, неведомой силой дышали их лица — и мукой — ещё более страшной. И когда новый настоятель вошёл в пещеру — в страхе и гневе он вышел наружу — и велел отнять у него резец. И замуровал пещеру. Но уничтожить — не посмел! А тот — уже старец. Что делать ему, лишённому жизни — того, что было жизнью его? Что? Лишённому света и речи, лишённому друга — резца, помогавшего творить. Остался лишь разум, лишь мысль, бьющаяся во тьме, — мысль — и мука. Но не впал он в безумие! Он творил! Он, никогда не писавший музыку, создал — ту, что ты слышал. Вернее — ты слышал лишь жалкую тень. Мрак был в душе его, мрак был в глазах, и руки лишились силы — но он творил, и мысль, заточённая в мраке, кричала, и крик — безнадёжный, беззвучный — сотрясал эти своды».

Я невольно взглянул вверх — и казалось мне — своды дрожали, словно чья-то душа, заточённая в камень, рвётся из твёрдой плоти его, рвётся — не вырвется. Никогда. Вот что почувствовал я, человек, не склонный к возвышенному. — «Да, он создал. И записал — ему позволили перед смертью. Никто не играл эту музыку — не осмеливался. Но я посмел! Не сам — я не музыкант, но однажды пришёл я к известному — очень известному! — органисту, и показал ему эти листы. Он читал — знал старинную запись, — и лицо его искажалось — да, я видел, — и страшно смотреть, как лицо человека — живого человека — становилось похожим на лица в пещере. Он прочитал — и без слов пошёл к органу и начал играть. Ты слышал музыку — но не ту, что я. Он играл, и орган содрогался от боли, и кричал, как кричат, верно, души в аду — не одна — все кричат и рыдают, и мрак был и скрежет зубовный, и тело моё содрогалось и плакало — каждой мышцею, каждой косточкой — и жизнь моя уходила слезами, и пытался прижаться я к стенам собора — прочным, незыблемым — но дрожали соборные стены! — и казалось, что камни рыдают — и их слёзы сливались с моими — и точили соборные своды! И громадная глыба собора, на века возведённая зодчим, сотрясаясь, стонала от боли и кричала, готовая рухнуть — вниз, бесформенной грудою камня! И рухнула бы, и меня б погребла под собою — верней, моё тело — ибо раньше б я умер, не в силах терпеть этой муки — а ведь негромкой была музыка — да, не в силе звука тут дело. Вот так». — Он замолк и о чём-то задумался. И блики света метались по его лицу, и казалось, не свет то, а музыка — её тень. Я ждал, но понял, что могу не дождаться — забыл он про меня, вновь захваченный звуками, и погружался он в них, и, казалось, тонул — и тогда я дотронулся до его плеча и спросил: «А дальше?» — Мгновенье — непонимающий взгляд — глазами, в которых — бездна. Но тут же он вспомнил, и понял. «Хорошо, что ты тронул меня — хорошо, когда есть, кому тронуть. Бездна затягивает, и однажды, наверно, я не выйду. Да, так о чём ты спросил?» Я напомнил, и вновь полилась его речь: «Да, всё должно было рухнуть — и рухнуло бы — если б не музыкант. Он рухнул первым. Мгновенье — и всё прервалось. Органист — а он был здоровый мужчина — лежал без дыхания. Врачей! Я вызвал — его привели в сознание — ненадолго. Лишь одно прошептал он мне: „Я не смог сыграть так, как должно. И, наверно, никто не сможет“, — слёзы стояли в глазах его, он слегка сжал мне руку — и умер. Я забрал партитуру и больше не показывал никому. Нас было двое — тех, кто слышал. Я и он. Теперь — я один». — «А откуда же эта музыка? Та, что играла во мраке? Та, что боролась с грозой? Та, пред которой я замер, с которой я слился — откуда она? Откуда?» — «Увы, всё очень прозаично. Просто тогда я включил магнитофон. И то, что ты слышал, — лишь запись, тень музыки. Точнее — тень тени — ведь то, что играл органист, — лишь тень мысли творца. Творца, погребённого здесь. Но эта музыка — не последнее его творение! Последнее — здесь, — он ткнул пальцем в дверь над плитой. — Он был старый и чувствовал смерть. И велел привести настоятеля. Да, велел — и тот не посмел отказаться. И пришёл. И вернул резец. И творил тот, и камни кричали, и резец вырывался из рук — но творил он — во мраке — и в предчувствии вечного мрака! Он творил. Надгробье. Себе. Вот оно». — Рывок.

Дверь распахнулась. Тьма. А во тьме — крест. Да, крест был во тьме. Крест. Из гранита — чёрного, крепкого, несокрушимого. На века, на тысячелетия был он воздвигнут, и должен стоять был — веками — прямой и надменный — орудие казни, предмет поклонения. Не воздвигнут — рождён. Из земли он, казалось, поднялся — раздвигая пласты её мощью гранита, — и встал, и земля облетела с него, и стоял он, гранитный и чёрный, и от гладкой поверхности камня отражался лишь мрак. Мрак, столь же чёрный, как он. А во мраке — распятый. Мощь и мука всех лиц, что в пещере, были жалки пред ликом его, искажённым и страшным. И он рвался с креста, яростно и неудержимо, и, казалось, трещит гранит, и крик — каменный и застывший — висит в чёрном воздухе. И яростен лик был его, и тело изогнуто в муке — и в напряженье — таком, что и крест был изогнут. Да, изогнут. Прямой — вначале, когда был создан, — и священник мне это подтвердил — он был изогнут — неведомой силой — мощью распятого — и мощью творца его — и рвался распятый, и крик раздирал мне уши — беззвучный и страшный — его крик. Я вышел — выскочил — за дверь, и священник закрыл её. Больше мы особо не разговаривали. Наутро я уехал — машина, слава Богу — не так ли? — оказалась цела. А изогнутый крест — сырость, внутренние напряжения в камне — много можно найти объяснений. Да, а здесь, — он ещё раз взглянул на распятие, — скульптор сумел. Но то ли, что нужно? То ли, что истинно?

6–27.5.1995

Опубликовано: «Книжное обозрение», № 12, 25 марта 1997 г., с. 16–17

Святая повесть

Краски орали. Беззастенчиво, нагло, навязчиво. Не с желаньем сказать что-то важное, тронуть сердце и душу, подарить красоту, устремить за пределы себя, укрепить и возвысить — иль растрогать до слёз; не с надеждой погладить, помочь, поддержать, если мука внутри, — иль создать эту муку, коль дух зажирел, позабыл свою суть, растворился в быту — и заставить его через муку взлететь над собой — и дать силу и волю для взлёта. Очень многое может искусство. Подарить рай и ад, боль и нежность… Но здесь! В искорёженных формах, резко, грубо, почти непристойно орущих мазках выражалось одно: «Ощутите, как я нестандартен! Как свободомыслящ и смел! Кто посмеет швырнуть в меня камень, признаться в отсталости и ретроградстве?.. Не осмелится! Косо посмотрят, не примут в свои. Не нравится полузапретное? Значит, не наш — по разряду сантехника или тётки из очереди — будь хоть трижды профессор!» И проходящие не смотрели — взирали — с понимающим и глубокомысленным видом. Крикни кто: «Король голый!» — брезгливо поморщились бы, как аристократы на издавшего неприличный звук простолюдина, — а то и вообще записали б — в стукачи — не стукачи — но в серые и малоприятные личности, поддерживающие официальную, осточертевшую всем линию… Как будто демонстративное несогласие — это уже Искусство.

Я жалел о потерянном времени. Но, уж если попал, — осмотрю до конца. Всё ж — итог человеческой жизни. И друзья молодцы — как ни трудно, но выбили зал — захудалого клуба, но — зал! Через год после смерти. На месяц всего. Одолели преграды. Смогли. Молодцы! Мне таких бы друзей!.. И любому — таких бы друзей!

Я случайно попал. Попытаюсь войти в его мир. Здесь — обрывки бесед посетителей, лист с портретом и краткой историей жизни, фотографии — детство, война — капитан рядом с пушкой — и слова «На Берлин!». Дальше — мирное время — художник в картинном берете, им расписанный клуб — скучновато, безлико, стандартно. И, наверно, картины на стенах — попытка прорваться сквозь эту безликость, возгласить своё слово, сверкнуть — и как жалко, что нечем! Яркость красок, крикливость? Да смешай павиана с павлином — тут и ор, и узор — только глупо и скучно — лишь режет глаза… Не брюзжанье, не ненависть к жанру. У другого — с талантом и вкусом — может быть необычно, феерично, блестяще — или страшно до дрожи. Может душу задеть, — в обобщённой, лишённой детальной конкретности форме, выбить — словно резцом на граните — суть эмоций, влить её в аксиомы, обнажить арматуру, скелет — и с неистовой силой обрушить на нас, с хирургической точностью — в нерв — чтоб до боли, до крика! И, наверно, художник хотел. Но — никак. Подражанье, натужность. Не на мой, может, вкус?.. Для себя я решил, а учить никого не хочу. Только жаль, что на это — вся жизнь. Невольно меряешь на себя. Мой же возраст — не пенсия, но уж мысли о ней. Мне — недавний инфаркт, ему — гроб. И осталась лишь эта мазня… Хоть бы что-то живое! Ну хотя бы с войны — там, где всё обострённо, на грани… Неужели и там — эта ложь пред собой, нарочитость и красок, и форм? Нет. В каком-то углу робко прятались десять — пятнадцать рисунков тех лет — небольших, без изысков — и, увы, никаких. Хотя, конечно, для фронтовых условий и не профессионала — нормально, а людям, изображённым на портретах, — приятно. Но как произведения искусства… Без таланта, хоть лоб расшиби, ничего не создашь. Жаль беднягу… Понимал ли он сам?

Я прощально скользнул невнимательным взглядом по портретам — не знаю, живых до сих пор иль истлевших людей, и вдруг — резко и хлёстко, как пощёчина, — несколько слов, словно рвота, извергнутых рядом. «У, солдатская шлюха!» Нет, звучало грубее, да к тому же сквозь зубы, плевком. Он — спиною ко мне — одногодок, пожалуй, — только выглядит браво — хоть сейчас на ковёр или ринг. А в блевотине слов, диссонируя с видом, — застарело-бессильная злоба — и какая-то мерзко-крысиная… Я с гадливостью дёрнул плечом, хоть слова — не ко мне. Просто выпустил злобу — в никуда, никому — и негромко притом: не зевакам — себе. Я услышал случайно — и слегка покраснел, словно влез ненароком в чужой, дурно пахнущий мир — и неловко вдвойне: и, что влез, и от вони. А потом — словно вспышка внутри: это он, тыловая, наверное, крыса, о нас, о прошедших войну? Да, хреновый художник — за это ругай! А за «шлюху солдатскую» — горло порву! И — движенье уже! Но кольнуло в груди — и прислушался к телу в испуге — и исчез, не свершившись в ударе, замах. Эх, ещё б лет пятнадцать назад!.. Даже десять… А сейчас — или стал поумней, или силы не те — но подумал: «Может, он не о том? И „солдатская“ — просто со зла. Тоже, видно, художник. Конкурент, или друг — иль в едином лице? Вышиб лбом все преграды, пробил этот зал — может, даже отнял у себя! А теперь — исступлённая зависть — хоть к трупу: „Получил, пусть посмертно — а мне не дают!“ И достойная помощь — и жестокая зависть. Да — прорвётся гнойник — и забрызгает всё. Здесь же — только меня, да и то невзначай. Нужно выплеснуть боль — где не слышит никто! А иначе б — кондратий хватил!.. Или, может, он — враг? Зажимал, закрывал все пути, перекрыл кислород. А сейчас искупает свой грех — не к художнику — к человеку — или к близким его. Искупает — сквозь скрежет зубовный и стон. А слова эти выплюнул здесь — чтоб не лопнуть от них!.. Да, непрост человек… Эк напридумывал — лишь бы в драку не лезть! Впрочем, лучше подумать, чем бессмысленно лезть… Побуждения тоже важны: здесь — не разум, а страх. Ну, а может, назвать словом „мудрость“ и заткнуться в беседе с собой?.. И вообще: буркнул что-то под нос человек — это, словно бы, мысли подслушать. А за мысли не бьют. И, отбросив „солдатская“, сказано точно. Верх абсурда — лезть в драку, защищая мазню». Так, шагая по залу, успокаивал душу — чтоб не думать: «В штаны наложил!» А картины глумились со стен — и из сердца рвалось злое, смачное слово — про себя и про них — и непросто его удержать.

Круг по залу, второй — хоть давно собирался уйти — только боль набухала в висках, и сильнее кололо в груди. К чёрту! Сунул таблетку скорей под язык, постоял, успокоился. Безразлично зрачками скользнул по мазне, повернулся к дверям — и внезапно — как искра в глаза! Я не видел подобного взгляда — взгляда мимо меня, на какой-то предмет за спиной. В этом взгляде — и счастье, и боль — и какой-то отчаянный крик — из глубин, мне незримых — но так явственно видимых в ней — в незаметной, неброско одетой женщине моих лет. Очень стало неловко смотреть на неё — хотя что ей за дело до взглядов зевак? Как застывшему в храме пред образом Бога — что за дело до взглядов людей? Но на что она смотрит?.. Поворот головы, всего тела — и души за ним вслед.

Карандашный портрет, не замеченный сразу. Рассечённое саблей лицо… Нет, не саблей. Просто порван и склеен листок, но разрыв — словно шрам. И, наверно, не зря… А какое лицо! Боже мой! Я застыл, я не в силах был глаз оторвать. Все мадонны — ничто перед ней, все иконы с всемирным страданьем в глазах! Я входил в её боль, в её свет, обращённый на нас. Я припал к её жалости, как к роднику, — утомлённый, больной, прошагавший нелёгкую жизнь человек. Отшагавший почти свою жизнь — но забывший о том и, как малый ребёнок, прижавшийся к всезащищающей нежной руке… И стремящийся сам защитить. Боль была в ней не только за нас. Словно в шрам на листке влезло что-то, сквернящее душу, словно стыд её грыз, хоть она не могла совершить ничего, что порочит её, — это видел я, знал — и, скажи кто иное, — разорвал бы на месте! «Это ты б разорвал?» Я очнулся, я снова увидел себя. Только что перетрусил, утёрся — и опять потянуло к красивым словам! Сам себе плюнул в морду, развернулся, шагнул — и едва не сбил с ног ту, глядящую в душу портрета. Извинился, не глядя почти, сделал шаг — и вдруг что-то швырнуло назад, и я встал перед ней: «Это вы?» Объясненья?.. Зачем? Она просто кивнула, а потом, словно что-то в душе прорвалось, вдруг моляще шепнула: «Отойдёмте. Я вам расскажу. Я устала молчать. Не могу!» Мы куда-то пошли. Приоткрытая дверь, закуток — для вахтёров бытовка или что-то ещё — но есть стулья, есть стол — и мы сели напротив друг друга — и слова потекли — и сиял в постаревшем, оплывшем, не очень красивом лице тот же свет, и жила та же боль — и сидел я и слушал — и настольная лампа горела лампадой, а откуда-то слышался дьявольский смех — это кошка в углу шелестела газетой.

«Я не сразу попала на фронт — только в сорок втором. Говорили — ещё молодая, успеешь. Только ждать не могла, не хотела! Там людей убивают, там раны и кровь — кто спасёт, перевяжет, воды поднесёт? Нет, врачом не могла — тут годами учиться — и не очень, наверно, способна, — и пошла я на курсы сестёр, а потом — по ухабам, по грязи, по снегу — многих я дотащила до жизни. Но не всех. Скольких мне приходилось не брать… Выбирать, кого можно спасти. И лежали они, и пытались ползти — и кровища хлестала, и тащились кишки — а я — мимо, не в силах помочь. Не дай бог выбирать, кому жить, кому нет!» И я сжал кулаки, вспоминая такую сестру и наставленный мной на неё автомат: «Не возьмёшь — застрелю!» — и потом мат старлея-врача: «Ты кого притащила! Не жилец!» Оказалось — жилец, — хоть врачам поработать пришлось — и, быть может, десяток солдат не успели спасти… Чёрт! И водки здесь нет — за них выпить — за солдат, за врачей, за себя, что живой, — и прощенья просить! Впрочем, рядом стоит — но не брать же чужую!.. А она положила ладонь на мой сжатый кулак: «Вижу, тоже досталось?» И такое тепло в ней, участие, женская боль, что впервые за многие годы я уткнулся лицом в грязный, пыльный, неубранный стол и пролил даже пару слезинок — и не пьяных причём. А рука, словно в детстве, касалась волос, тихо гладила, словно во сне, и слова доносились: «Не плачь! Бедный, милый, хороший — не плачь! Всё прошло. Вспомним тех, кого нет, и поплачем о них!» Да, слова нелогичны — но какая тут логика! — жалость, добро — и забыться бы в них — и уйти, не проснувшись!.. Ладно, расквасился!.. Я встряхнул головой, посмотрел на неё. «Извините!» — «Ну что вы! Всем нам хочется плакать, и всех жалко, и ничем не помочь. А пыталась. Хотела!» И она теперь плакала — горько, по-бабьи — и я гладил седые, ещё где-то русые пряди и шептал: «Всё прошло. Надо жить», — хоть не очень-то верил, что надо.

Она вытерла слёзы рукой, приложила платок к покрасневшим глазам, отвернулась на миг — нет, без всяких там пудр и помад — просто всхлипнуть ещё раз — последний, что-то сделать с платком. Я слегка отвёл взгляд — не смущать, а потом повернулся — и лампада горела опять — и с ожившего лика вновь глядели глаза, и слова вновь звучали, вырастая судьбой — житием. Или тяжким грехом? Я не знаю. Да и мне ли судить?

«Так я их выносила — с октября по январь. Задевало порой. Перевяжешь — и снова за дело. Не раненья — царапины. Надо ль о них говорить! А потом — уже святки кончались — снег неровный, комками — тащить тяжело — а он грузный, немолод, кряхтит — хочет матом — но не может — стыдится меня — и от этого вдвое больней!» — «Или легче чуть-чуть — отвлекает от боли?» Благодарный кивок: «Может, так. Только, знаете: раз — лишь один — не сдержался — видно, сильно тряхнуло. А потом — виноватейшим тоном — мне, девчонке: „Прости, дочка!“ Он прощенья просил у меня!.. И не знаю, спасла или нет. Кровь текла, несмотря на повязку — выбивалась из сил, чтоб успеть, дотащить, пока жив. Рядом взрыв. И я как-то не чувствую боли — просто стало ещё тяжелей, и намокла нога, а потом подломилась — и под ней увидала краснеющий снег. Наложила повязку — спеша, чертыхаясь — уж простите, что так говорю! Может, вам неприятно? Может, верите в Бога?» Почему-то у многих в беседе со мной возникает подобный вопрос. А ответ не найти. Как хотел бы уверовать я, ощутить высший смысл, милосердье, любовь от того, кто способен спасти, дать бессмертье! Как порой по ночам ощущаю: «Умру!», мелкой дрожью дрожу, начинаю метаться в холодном поту, отвлекаюсь на скучную книгу, засыпаю к рассвету прерывистым сном, поднимаюсь разбитым и еле живым! Как взываю к кому-то: «Спаси! Помоги!», как стенаю: «Помилуй меня!» И порою при взгляде на лики с икон, при прочтении строк о молящихся в храме — а особенно страшных страниц в исторических книгах, где штурмуют враги белоснежный собор, а там женщины молятся Богу — а уже обложили поленьями храм, злое пламя впивается в стены — и молитвы, и души взвиваются ввысь — сам взвиваешься с ними и чувствуешь: «Есть! Любит, примет, спасёт! Ведь недаром так истово верят в Него — перед смертью, когда уж не лгут». А потом понимаю: перед смертью поверишь хоть в чёрта, хоть в идола, хоть в амулет — даже проблеск надежды светлей, чем пустое ничто. Вот и силишься верить в бессмысленный проблеск, холодея от страха, что за ним — пустота. Сколько видел на фронте идущих на смерть — и не верящих в Бога — и к тому же хранящих мораль — что бы там ни твердили философы о невозможности этики без воздаянья за гробом!

Я не стал объяснять ей деталей. Просто грустно ответил: «Хотел бы. Но никак не могу. Да и если бы верил — в абстрактного бога, без каких-то священных писаний. Так что можно при мне чертыхаться. Ну а сами-то вы? Вот про святки сказали». — «Святки, Пасха, блины, куличи — для меня лишь традиции — как Новый год. Веселей с ними жить. Что ж касается веры — слава богу, что нет у меня! А не то б — не простила б Ему!» И так гневно сверкнули глаза!.. И так гнев не вязался с её добротой, чудным светом из глаз — несмотря на морщины, усталость, душевную боль, — что я даже испуганно вздрогнул. А она помягчевшим, смущённым, почти что просящим прощения тоном шепнула: «Да, мне стыдно и страшно за такие слова. Не хотела бы их говорить. Но нельзя мне молчать — здесь, сегодня, сейчас! Хоть раз в жизни скажу!» Да, крик шёпотом — страшная вещь. Здесь не тело кричит, а душа. Не дай бог никому услыхать такой крик! Мне пришлось. Один раз. И не мать над разорванным сыном — хотя тоже слыхал. Молодой лейтенант над любимой с головою, раздавленной танком… На войне все грубеют — но средь тысяч смертей от одной вдруг захочется выть: хоть убили чужого — но сейчас он роднее родных — и вжимаешь ладони в лицо, чтоб не видели слёз. И потом, в мирной жизни… Там ведь тоже хватает смертей. Но сегодняшний крик! И сильней, чем себя, стало жалко её — и, коснувшись руки, — утешающе, мягко — я шепнул: «Мы не знаем, есть Бог или нет — но, коль он милосерден и добр — хоть частично — этой частью сейчас были вы. Это сам он себя не прощал. И простите себя за такие слова!» И она наклонилась ко мне и сказала: «Спасибо!» — и дороже его не слыхал в жизни слов — и едва ли возможно услышать.

Миг молчанья — и вновь — от небесных материй — к земным — но горящим сиянием ада и рая.

«После раны, горячки — и ведь ногу хотели отнять! — не отняли — на добро иль на грех? — я уже не могла волочить здоровенных мужчин по изрытому полю. Помогала хирургу за кровавым столом, бинтовала, меняла повязки. Не хромала, но бегать тогда не могла — но добилась не тыла — всё же госпиталь полевой. А ещё, — побледнела, замялась, — вы — мужчина — неловко мне вам говорить — но вы свой — я же чувствую — свой! — и спасибо за ваши слова… И я всё же скажу. Надо было б подруге — с общим плачем — но нету подруг! Медсанбатских убили, с госпитальными дружбы не вышло, в мирной жизни на дружбу уж не было сил… День, когда говорила с врачом, когда рявкнул он резко, командно: „Ампутировать к чёрту! Хочешь сдохнуть? Не дам! Без ноги будешь жить“. И, не слушая, двинулся дальше. Слишком много работы, чтобы праздно болтать. Ночь, последняя ночь, когда я — человек — не обрубок! Когда я ещё женщина — знаю: буду любить, будут дети. Но не быть ничему. Впереди — пустота. Я — калека — кому я нужна? Сколько их, молодых и красивых — женщин, девушек, баб — а мужчин почти нет. А оставшимся — выбор. И костыль с деревянной ногой никого не прельстит. И я мучилась ночь, а кричать не могла. Тут от боли кричат, раздирающей тело. У меня такой нет — и мне стыдно кричать. Лишь в какой-то момент, как представила мрак, пустоту и брезгливо глядящих на жалкий обрубок мужчин — и средь них человека, жить с которым бы жизнь и уйти в один день! Нет, ни с кем не рассталась, никого не ждала — и меня было некому ждать. Просто — девичьи грёзы. И, когда закричала — подбежала сестра — я, краснея, врала, что в ноге вдруг ударила боль — и сестра, не подумав, утешила: „Завтра отрежут, не плачь!“ — и, поняв, что сказала, со слезами припала ко мне, прошептала: „Прости!“, из кармана достала, что было — грубо сделанный чьей-то неловкой рукой из бумаги цветок — очень ей дорогой — так сжимала его напоследок, — драгоценные полшоколадки — и, погладив меня, как дитя, побежала к другим — кому помощь нужна. А наутро — налёт. И её, и хирурга, кричавшего: „Резать!“ — на куски. Вместе с рабочим столом. Боже мой! Я ведь ночью молила незнамо кого о спасенье ноги. Не такой же ценой! Не хотела я смерти врача! Может, где-то с досады в мелькание мыслей грязным комом швырнулись слова: „Чтоб ты сдох!“ Это ж так, фигурально, как ругань, без буквального смысла — просто выкрик души. А его — на куски!.. Уберите платок. Понимаю, что я ни при чём. Если б каждое „к чёрту!“ отправляло туда, все бы были в аду. Невиновна… Но просто хотелось — нет, не сдохнуть — не быть никогда. И когда капитанша-хирург, матерясь, вдруг шагнула ко мне и, по-бабьи всплеснувши руками, прокричала: „Не бойся, спасём! — и добавила: …доченька“ — так, чтоб не слышал никто, — я, как мёртвая, даже глазами никак не ответила ей. Не могла. А спасенье пришло. Есть, как видите, обе ноги. А потом санитарка с языком, словно два помела, говорила другой: „Из-за этой, — и смачное слово! — три часа наша врач потеряла — а скольких бы спасла! Схлопотала взысканье — только Тихон Сергеевич тоже ведь врач — понимает, жалеет — да и мне её жаль, дуру малую! Девка — и без ноги!“ Понимаете вы: из-за этой проклятой ноги чью-то жизнь не спасли! И поэтому — сразу — на фронт! Как поджило чуть-чуть — заявления, просьбы, мольбы — отнимала и силы, и время у многих, пока кто-то один — однорукий, с медалями — не припечатал: „Уймись!“ Тихо, веско, без ругани. Втолковал: „Хочешь камнем на шее висеть? Шкандыбать, когда надо бежать? Чтоб, спасая тебя, кто-то лёг? А ведь будут спасать. Девка ладная. Влюбится молодой дурак — и полезет под пули. Вот приказ: поезжаешь на месяц домой, поправляешь здоровье. Дальше — в госпиталь. В тыловой. Там работы с избытком“.

И пошла. Не на месяц — на пару недель. И вернулась не в тыл. Не окопы — но всё-таки фронт. Не таскать с поля боя — лечить. Тут нога не мешала. Впрочем, боль донимала порою — но можно терпеть. А потом, хоть нескоро, прошла… И таскать приходилось: не хватало людей — иногда и врачи помогали носить!.. Но всё ж меньше, не так.

Угодила в разгар наступленья. Немцы дрались, как черти. И волна захлестнула — без рук и без ног, с животами и лицами всмятку, с кишками наружу — и все силы — для них, и на сон только пару часов — и опять, и опять. Не до плача над каждым обрубком — успевай только резать, колоть, перевязывать. Не людей видеть — раны — кровь и гной. Ликовать, коль спасли, — сквозь усталость — но всё ж — ликовать! — и беспомощно плакать, если всё напряженье, усилия — прахом — и живое становится мёртвым. Да, всё ж плакать, хоть времени нет. Только плакать в душе, не теряя секунд в промокании слёз, — и, забыв об ушедшем, заниматься другим — чтобы всё ж не ушёл. И ночные провалы — сон без снов — и работа опять. А потом фронт застыл. Голос в сводках гремел про другие бои — и другие медсёстры валились без сил, чтобы снова вставать и работать. Нет, у нас не курорт — но в сравнении с прежним… И вот тут накатило. Отупенье прошло — и боль каждого стала моей. Есть защитная корка у врачей, у сестёр — а иначе работать нельзя. Если с каждым страдать, умирать — кто же будет лечить? Но когда парень ночью — с лицом под бинтами, и без ног, и с оторванной кистью — вдруг заплакал так горько и страшно: „Ну кому же я нужен теперь!“ — я свалилась в свою безнадёжную ночь — когда знала, что ногу — под нож — и судьбу мою с нею — под нож. И шагнула к нему, и шептала: „Не плачь! Будет, будет тебе — и любовь, и судьба!“ Он же только рыдал: „Кому нужен такой!“ И тогда я ответила: „Мне“. И наутро — а завтра его увозили — я ушла с ним в кладовку — унесла на руках: он худющий, да к тому же без ног! — и был ключ — и средь всякого хлама отдала ему душу и тело своё, не увидев лица…» И удар вдруг глазами — с болью, с вызовом — но, увидев, что вызов напрасен, — нет во мне ни смешка, ни упрёка — продолжала: «Чтобы знал он, что нужен, любим. И любила его, чтобы завтра забыть — и запомнить навек. Как других обречённых на скудную жизнь человечьих обрубков. Я давала им жизнь и тепло — и им было, что помнить. Я давала не блуд, а любовь. Он был первым, единственным — и каждый последующий — тоже. Один раз — на всю жизнь. Потому что потом — пустота. Чем сильнее изранен — тем сильнее любила, тем больней отпускать в никуда. Всех их вскорости — в тыл, но какие-то дольше лежали у нас — и уже были силы. Им — и душу, и тело. А другим — только душу: еле живы, нельзя им пока». И вот тут у меня — недоверье в глазах: «Извините, но знаю: таких долго не держат. Их по-скорому — в тыл. Не хватает ни мест, ни врачей, все усилия — только на тех, кому снова на фронт». — «Разумеется, так. И тяжёлые — в санэшелонах — по эвакогоспиталям. Ну а сколько из них по дороге помрёт? Их не очень-то можно возить. Но — война… И вот наши старались: кого можно — задержат подольше — в дни затишья, пока мы на месте, пока не раздастся приказ наступать. А ещё — по окрестным домам, будь то город, село. На постой, так сказать. Не задаром, конечно: от себя отрывали кусок — и продукты, и деньги. И могли получить нагоняй. Получали, бывало. И — плевать! Вот такие врачи — хоть, конечно, не все». О себе промолчала. Но я думаю, тоже делилась. «А бывало такое — и сейчас даже сердце щемит: принимала старушка калеку, как родного — нет, даже не так — как погибшего сына. Как молитву за сына живого — не словами, а делом. Оставляла потом у себя… И спасибо таким!.. А медсёстры, врачи — выбирали минуты — из немногих свободных минут. Отрывали от отдыха, сна. Навещали, лечили. А потом — кого в тыл, а кого — у приёмной семьи… А старушка одна! С инвалидом таким. Обнимала меня, как родную, как дочь, как взвалившую крест на себя из любви иль из жалости — и прощалась, и знала: вернусь!.. Если буду живой. А я знала, что нет, не вернусь. Боже мой!.. И ещё…» — и хотела мне что-то сказать, но запнулась и добавила просто: «Вот так». — «Ну а замуж? За любого из них?» — «А другие куда? Мне их бросить, предать? Молодых, нецелованных: как белопенные вишни, их срубили под корень. Нет, срубили страшнее — не дав расцвести, не позволив раскрыться навстречу весне. Я дарила им радость и жизнь, красоту белоснежных цветов — и, хоть срок им — лишь день, — но они расцвели! И их помнят и стылой зимой, и гниющей проклятой болотистой осенью, когда слизь облепляет обрубки стволов, когда росшая в небо в охряном сиянье сосна, затрещав, повергается наземь, превращаясь в погано чернеющей остов с прыщами грибов. А прекрасного лета израненным людям не знать. И давала я всё, что могла, — и любила, как только могла!» И с надрывом: «А ведь грязные сплетни ходили!.. Я любила — а любимые видели… — не могу так сказать о себе! Неправда! Я не такая! А они видели именно это. Только я пробивала барьер, только я добивалась иного — и какое же счастье, когда посетитель, — тут замялась она — но с усилием выжала — резко, почти что плевком: — Да, публичного дома! — и — с ожесточеньем — ещё раз: — Да, публичного дома! — вдруг увидел любовь — и прощался со мной, как с любимой. Здесь мой фронт, и, покуда война, мне — ни шагу назад! И учтите: при этом — работа. Как у всех». И взгляд с вызовом — словно я что-то пытался сказать, оскорбить… Только я не пытался. Лишь вопрос: «А прощанье? Ведь, наверное, каждый писал? Каждый думал, что ждёшь?» Не хотел о своём — только что-то внутри засвербило, а она, не заметив, ответила: «Да! Первый раз… Как просил он, взывал: „Напишу — ты ответишь? Не забудешь меня? Будешь ждать?“ — хотя, собственно, ждать-то ему: я на фронте — не он! Всё равно: „Будешь ждать?“ И он прав. Не окопы здесь, смерть не лютует — хоть погибнуть есть шанс. А ему — без просвета и выхода. И понятны слова: „Будешь ждать?“ — из затверженных намертво строк, ставших жизнью. И в ответ я шептала: „Приду! Вот закончим войну — и приду. Только жди!“ И я знала, я верила: „Так!“ …А потом появился второй. Так же плачет, стыдясь своих слёз — и не может их вытереть сам. И, когда вытирала их — стон: „Кому нужен такой!“ И как жалко его!.. И вот тут проняло. Осознала свой путь. А ведь мчались — письмо за письмом. И мой первый, любимый — как и пятый потом, и десятый — написал — и ведь как написал! — будет ждать, любит, только мною живёт — и письмо долетело ко мне — стало первым из стаи — словно белые лебеди, мчались они, но куда? Высох пруд, и на дне только камни и грязь. И тогда я своею рукой схоронила себя. Написала: „Убита при воздушном налёте“. Подписалась — капитан медицинской службы такая-то — хоть по званью — сержант. „Капитан“ — чтоб звучало весомей… Или в память о спасшей мне ногу!» Почему-то с надрывом — и в глазах, и в словах. А потом, застеснявшись, добавила: «Разорвала. Написала опять, подписавшись сержантом. Малограмотна я для капитана!» Я удивился, но не стал прерывать. «А потом ещё раз порвала. Не жалела бумаги, хоть мало её — и достать тяжело. Написала опять. От соседа его по палате. К тому времени — трупа. И послала свою похоронку — не с печатью, конечно, а просто письмо. Чтобы больше не ждал. Чтоб пытался кого-то найти. Сколько баб без мужчин! Может, даже безногий найдёт. А коль будут писать мне — и один, и другой, и десятый — то ответит им кто-то, всё загадив, залив нечистотами. Мир у нас не без добрых людей… А как страшно себя хоронить! И не знаю, права ль, — может, надо оставить несчастным хоть лучик надежды, веры в то, что их ждут… Оставляла я несколько раз. Посылала слова про пропавшую без вести… Чаще всё ж похоронки. У кого вы отыщете столько могил?» — «Да, досталось тебе! Ой, простите — на „ты“!» — «Да какое „простите!“ Ты же свой — ты единственный свой… да, теперь уж единственный свой, кому можно сказать, кто поймёт — и не очень осудит. Ведь так?» И глядела в глаза мне, и слёзы лились — и я гладил ей голову, плача над ней и над всеми. «Спасибо, что понял, простил. А майорша, которая ногу спасла…» — «Капитанша?» — «Нет — время промчалось, чины наросли, — так проездом зачем-то заглянула к нам в госпиталь — и наверно, ей что-то шепнули, — как глазищами зыркнет — и брезгливо, плевком: „Надо было и вторую оттяпать — по самое это!.. Эх, ты!“ — и махнувши рукой, прошла мимо, задела меня — и платком тёрла руку, словно гадость стирала, отшвырнула платок и быстрее пошла. Я — за ней — но она уж садилась в машину — и захлопнула дверь перед носом — и всё. Унеслась. И я ей не смогла объяснить».

«А медсёстры, врачи? Неужели не знали?» — «Ну конечно же, слухи ходили. Только Фёдор Семёнович спас. Ой, какой человек!.. И как же всё плохо!» И рыдала, уткнувшись в поверхность стола — и опять утешал. А потом прошептала: «Ты же видел его. Портрет. Рядом с моим…» Да, действительно, был там какой-то портрет. Карандашный набросок. Цыганского типа красавец с резким, властным лицом и с неистовым пламенем глаз — словно пекло внутри. Тут художник сумел. Выдал мощь. Выдал боль — непонятно, за что. За страданья людей? За жестокость войны? За наш мир — иль за внутренний ад? Но контрастность страшна. Мощь и боль. Не врождённая боль, не своя. Он не создан для боли — но принял её. Почему? Впившись в женский портрет, краем глаза заметил мужской, оценил — но смотрел на другое, и отвлечься не мог.

«Он — наш главный хирург. Царь и бог в хирургии. Безнадёжных спасал. А уж скольких оставил с руками, с ногами! На меня сразу глаз положил. Мне же — нет и никак. Да, красавец, талантище, женщины сохнут — а вот мне безразличен. В дни наступления — не до любви — я уж вам говорила. А как стало потише, — нет, не бросился сразу в атаку. Он — решительный, резкий во всём — тут стеснялся. То влюблённо посмотрит — и взгляд отведёт, то вдруг даст томик Блока иль неведомо где раздобытый цветок. И внезапно потом вызывает к себе. С мёртвым серым лицом — лишь глаза, словно угли — и как гаркнет: „Это что тут за…!“ — уж простите, сказать не могу. Я на фронте слышала многое — но в подобной развёрнутой форме… И тогда я, как вам, объяснила ему. Он менялся в лице, он краснел и бледнел, а потом — кулаком по столу: „Я беру тебя в жёны. Пальцем не трону — но поганые глотки заткну. Выполняйте приказ!“» — «Неужели же вы согласились?» — «Нет! Конечно же, нет. Так и крикнула прямо в лицо. Это ж подло и мерзко — на чужого взвалить свою тяжесть!» На «чужого» иль просто «другого»? Мысль исчезла, мелькнув, не прервав её речи. «Я хотела идти — только он закричал: „Стой, сержант!“ А потом резко бросил мне: „Дура!“ Крепче, злее рвалось изо рта — но сдержался — аж скрипнули зубы. „Я сегодня чуть в грех не вошёл. От мужчины б услышал — прибил бы! А потом подтвердили другие. А ведь будет страшней. Каждый взгляд, каждый рот. И во всех — непристойное слово. Не сдержусь и ударю. Или даже убью. А врача или фельдшера жалко — многих могут спасти. Да и я здесь нужней, чем в штрафбате. А к тому же — прибью ни за что — ведь, что видят, о том говорят. А чего им стесняться — ведь правда! И не вникнешь в сокрытую суть. Про жену же мою — не посмеют и вякнуть! Христом-богом молю — соглашайся!“ — хоть не верил в Христа. „В другой госпиталь, в тыл? Всё равно ведь узнаю: тебя оскорбляют — найду способ, приеду, убью. Не вводи же во грех!“ Что же делать?.. Он прав. И я сделала так. Он закрыл меня грудью, принял всё на себя. Ну, его уважали, боялись — в лицо не решались сказать — но шептались в углах, замолкая, когда обернусь. Но, чуть взгляд отведёшь — шепчут в спину… И решил на меня похоронки писать — без печати, как я на себя. Хоронить каждый раз. Каково — хоронить? И темнел бы лицом — но писал. Или думал порой: „Чтоб ты сдохла!“? …Я не ведаю, что говорю! Вы простите — и Фёдор — прости!

…Боже мой! Первый раз, когда шла — уже мужней женой. Отвернулась уже — выходить. Вдруг рванулся ко мне, взял за плечи — и ладони — железо — бьют и жаром, и током. Неужели обман? Не желает пустить? Не позволю, не дам! И сюда — ни ногой! И презрительным взглядом и словом ожгу, как хлыстом! И ногтями, зубами!

Развернул. Поглядел мне в глаза. Отпустил. Напряжением воли сделал очень спокойным лицо. Капли пота на лбу. Медсестре — мне б — стереть! Отступил на полшага. Взял за руку с движеньем — склониться к руке. Но отбросил движенье — и прямой, с напряженьем струны — прикоснулся губами ко лбу — словно к мёртвой. Отвернулся. „Иди“. И пошла.

…Мужа вызвали вскоре в санупр. Возвратился старлеем, а был — капитан. Мне потом уже, годы спустя, в мирной жизни, рассказал офицер, бывший там. Медицинский мир тесен. Оказались в одном институте. Только рот тот держал на замке. Знал: муж скор на расправу. Ну а мне рассказал… Только не в институте…» Сжались зубы, лицо побледнело — но взяла себя в руки и продолжила, может, слегка хрипловато — но потом хрип прошёл: «В кабинете втроём — и полковник — начальник санупра — мужа стал распекать, заорал: „Повышенье дадим — только брось эту“, — а закончить не смог — подавился зубами. Тут — дорога в штрафбат — а полковник был злой и обид не прощал. И припомнил потом, чёрт возьми!.. Только здесь — чудо вдруг — как в бульварном романе. Дверь — наружу — и входит командующий. Он любил появляться внезапно — видеть правду, а не лакировку. „Доложить!“ Доложили. „Вы двое — за дверь — ждать“. Через пару минут дверь раскрылась. „Входите!“ Почему-то полковник — ещё с очень красной распухшей щекой. Почему — неизвестно. Но рука у командующего — как медвежья лапа. „За жену заступился — хвалю. А за побои, нанесённые старшему по званию, — звёздочку с плеч“ …Мне Фёдор Семёнович ничего не сказал. Объяснил, что придрались к работе, что кого-то не спас. Лишь потом поняла, как напрасно и страшно себя обвинил, — он, спасавший уже не жильцов. Позже звёзды вернулись. Крупней. Только дело не в них. Да хоть маршалом стань, академиком стань — если та, кого любишь, жена — отдаётся такому служенью — и ты сам отпускаешь к другим, ни полраза её не обняв! Мог запить — но не запил. Ибо тоже служенье. Больным. Только весь исхудавший и чёрный. Но спасал даже тех, кого б раньше не спас. И я с ним за столом помогала спасать. Да — служенье и здесь. И старалась, училась. И меня, как сестру, уважали. А вот как человека… Говорят, что строчили доносы. Только Фёдор — отличный хирург — и не тронули нас» …Не сказал, но подумал: «Не позволил командующий».

«Санитарки, медсёстры — смотрели брезгливо — даже те, кто крутили романы. Объяснить бы им всё! Ведь хорошие девки — поймут! И стремились сюда, чтоб помочь, исцелить — и не только уменьем своим, но и женским теплом… Я не это имела в виду!» — «Понимаю — не это. Неужели совсем несмышлёный?» — «И ведь сами жалеют и любят — даже замуж выходят за тех, кто без ног! Глаша Зотова вместо красавца-майора — за сержанта — почти самовара — лишь с одною рукой. И жалели её, восхищались — с содроганьем порой. На меня ж — как на грязь под ногами. Мне бы в ноги упасть, зарыдать, как пред миром, покаяться!.. Нет! Не в чем каяться мне! Просто всё рассказать. И в слезах бы они обнимали меня. И жалели б, любили не меньше, чем Глашу. Ей уехать, мне с ними работать и жить — и уже не изгоем! Но нет! Не могу открывать свою душу. Вам сумела… И Феде смогла — на войне». И простое лицо становилось отнюдь не простым. Мощь и строгость. Может, с ликом таким сами шли на костёр. И откуда-то мысль: может, так же, стесняясь, Бог не может сказать, почему мир, им созданный, зол? Потому не прощают его. Атеисту — подобные мысли? Так, забава ума, отвлеченье на миг от душевных терзаний, превысивших силы, — чтобы тут же войти в них опять. Я отвлёкся на миг от рассказа, и включился на фразе: «Подаянья не просим. И не лезем в друзья». Я не понял, кто «мы» — и неважно. Риторический образ. Чего понимать? «А другие искали с руками, с ногами — и мой выбор — им в души плевок. Извращеньем считали. Глашин тоже — но попробуй скажи! А здесь можно — втихаря, чтобы Фёдор не слышал. За него ненавидели тоже. Хоть не лезли в постель — но всё чуяли бабьим чутьём… Может, Глаше сказала б — но она от меня, как от грязи! В общем, плохо мне было. Одна. Если б просто одна!.. Да, скажу: говорить — так уж всё! Да, был грех — не прощаю себе и вовек не прощу! Лиза Гольдберг — моложе меня, с виду — пальцем перешибёшь — но пахала, как вол — да ещё и читала стихи — так таинственно, странно звучащие, не из нашего — из волшебного мира, — среди крови и стонов — и тонула я в них — и не я лишь одна. Чьи — девчонки не знали. У врачей, кто постарше, были странные искры в глазах — но не спросишь. И она — тоже замуж — за „без рук и без ног“!.. И до Глаши ещё — та попозже пришла. Утончённая книжная девочка — и, наверное, умственный выбор. Только жизни не знала — и уж выбрала — не желаю злословить — но калечит судьба и мерзавцев!.. А иначе б совсем было подло!.. А она слишком книжная. И подобных людей не встречала… Нет, печальней ещё: заподозрить боится, оскорбить человека — даже в мыслях своих!.. А такого мерзавцем назвать — похвала!.. Есть слова поточней. Воздержусь… Что — решили: обидел меня? Нет! Разговор через стенку — он-то думал, не слышит никто — и соседа учил — шепотком: „Ты на жалость дави! Баба, если размякнет — вей верёвки, ногами топчи — даже если их нет! Выжимай всё, что можешь, — да ещё, чтобы всё отдала и считала себя виноватой!“ А в ответ — лишь мычанье: тот — немой — с искорёженным ртом. Знает, сволочь, кому говорить — кто не выдаст — даже если б хотел! Как попутчик в вагоне… Не как вы! Вам — как другу, как брату, как Богу — как совести, чёрт побери!.. А ему он, пожалуй, — ну, не то что желая добра — просто жизни уча, как старик молодого, — хотя старше всего-то на несколько лет — и на целую гнусную жизнь! И не верю, что смог научить, — хоть немому бы жить помогло — только жить, как мерзавец! Нет, не смог научить!.. А обычно умильный какой! Каждой — сладкое слово — прямо сахарной ватой задушит! Ложь слышна в каждой фразе, в неумеренной массе восторгов. Верит: бабы сожрут. И ведь многие жрали. Мне противен был сразу — хоть ругала себя: „Как же можно огульно клеймить человека! Каждой хочет приятное сделать — иль хотя бы сказать“. Оказалось — права. Даже более чем. С Лизой — тоньше сработал. Ведь отнюдь не дурак. И подходцы имеет.

И, закончив работу, уложив инструменты, чтобы завтра всё — в должном порядке, — я шагнула к нему и сказала, что слышала всё. А в ответ: „Ты, подстилка, ещё вякаешь что-то!“ Врезал прямо по ране. Убежала в слезах… Про „подстилку“ он дальше — молчок. Да и здесь — шепотком. Понимал: Фёдор пальцем не тронет его — пользуется, гад, своей беспомощностью! — но с начальством лучше не ссориться; а я жаловаться не буду. А услышат соседи — до начальства дойдёт. В общем, лучше молчать… И соседа учить перестал. Осторожничал, гад! Вдруг подслушает кто? И теперь — только льстивый поток. Горы сахарной ваты. И сквозь них не пройти.

Мне бы — к Лизе — решиться, сказать — и спасла б и себя, и её! Чёрт возьми! — и её, и себя — лучше так!.. И меня б поняла — в моей боли, любви и тоске. Вот такая бы книжная и поняла. Только как подойти?.. Вот и не подошла. И ещё: говорила тогда я попроще. Вот потом…» А и вправду — я чувствовал книжность, необычное построение фраз — из каких-то забытых времён, из каких-то немногими читанных книг. Почему? А она продолжала: «И куда с деревенскою речью — к такой? К городской, образованной, умной! И ещё — понимаете: чистая. И считала меня — сами знаете, кем! — и с такой дрожью в голосе сказано. — Как же к ней подойти? Отшатнётся, как от шелудивой собаки!.. А собаку-то шелудивую пожалела б, отмыла, спасла! Я же хуже собаки — испражненье, плевок!.. Вот так мучилась — и не подошла. Лишь потом, когда поздно, дошло: одолела б барьер — и душа говорила б с душой… Молодая была — и не сделала шаг. И жалею. Она б поняла. И её бы спасла! И имела б подругу сейчас. И всё было б не так!» Как-то вскрикнула резко, по-бабьи — но так искренне, с болью такой! «…Да… Подругу сейчас… А жива ли она? И вообще — кто остался живой?» И склонился я к ней, и шепнул: «Мы остались. Мы живы. И живём за себя и за тех, кого нет. Вот ты вспомнила Лизу — и жива она, даже если…», — я не стал добавлять. И не верю я в это, хоть хотелось бы верить! И, наверно, не верит она. Но утешить-то чем? А в словах — веры нет — но надежды хоть малая кроха. И в том чувстве, что вызвало их. И какая в ней жалость ко всем, несмотря на свой внутренний ужас! И — внезапная мысль: «Ну хоть чем-то сумею помочь! Сниму грех». И сказал: «Не терзайте себя! Чтоб вы ей ни сказали — описали б его, хоть как чёрта с рогами, — всё равно бы пошла. Убедили бы мужа разлучить их, услать инвалида — всё равно бы нашла. Из рассказа понятно. Нет греха на душе. Не терзайте себя!» Миг раздумья — и я видел, как сбросила что-то с души. «Не спасла бы. Вы правы. Свежий взгляд — и, что мучило долгие годы, ушло. Только всё ж не совсем, — как-то с горечью в голосе. — Я должна была сделать попытку, сделать всё, что могла. Ведь немой-то сказал! Да, немой — но умеет писать! И потребовал знаками лист. Написал. Сунул Лизе. Я сама не видала — но потом санитарка взахлёб верещала, как та побледнела, сказала: „Неправда!“ — очень сдержанно, тихо, — а затем — и немого ей жалко! — наклонилась к нему и добавила ласково: „Не ревнуй! Ты хороший. Тебя тоже полюбят“ — и поцеловала в щеку. А потом обернулась к мерзавцу — и тот очень душевно ей что-то сказал — и санитарка прочувствованно добавила: „Хороший человек!“ …Проклятый тартюф!.. Я тогда о Тартюфе не знала — но всё ханжество видела. И слова все слыхала — как в театре злодей говорит сам с собой — а зал слышит. И случайности нет. Я работала там регулярно, да и он разглагольствовать, я полагаю, любил. Не сегодня, так завтра, не в таких выраженьях — в других — но услышала б всё ж». — «И, конечно же, вы пожалели немого?» — «Не могла. Был другой. В одно время — один. Только так! Чтоб без ревностей всяких, ненужных страстей. Не хватало им только измены! Потому промежутки такие, чтоб все, знавшие прежнего — в тыл, иль на фронт… А бывало, и в гроб. Чтоб никто из соседей не мог подтвердить, что подряд я — с двумя. На вопрос: „А ты видел? Может, свечку держал?“ — чтоб заткнул свою пасть — да ещё покраснел под бинтами. А слова санитарок, сестёр — бабьи сплетни — и им можно не верить. А тем более знали: я в работе строга. За небрежность обидеть могу, и порою — сплеча! Слишком дорого стоит больным. А обиженный может и сплетню пустить. Сам не пустит — чужую разносит… Так-то так — только верили всё ж — и трудней, и трудней убедить, доказать, что не блуд, а любовь!.. Убеждала. Хоть порой — как разведчик — на грани провала… Обошлось. А мир всё же широк — и, надеюсь, друг друга не встретили. И немного ведь их. Посчитайте — поймёте… А вот после войны, когда их собирали — говорят, где-то есть для таких инвалидов дома — и вот там они вместе!.. Не могу! Не хочу! Страшно думать!» И опять я её утешал — и спросил, отвлекая: «А что с Лизой?» Она вытерла слёзы: «А ведь знаете, Лиза могла и поверить немому. Усомниться в мерзавце слегка. И себя ж за сомненья корить! И — вперёд — сквозь душевную боль — в брак — как милость больному, и как кару себе! Так что, чем я могла помешать? Но я всё же решилась сказать! Показанья мои и немого совпали б — говорю языком детектива — и она бы поверила нам!.. Только я прочитала листок. Лиза где-то его обронила — тоже, знаете, нервы! Санитарка нашла. А там просто написано: „Он — плохой человек. Он Вам лжёт“. А устраивать очную ставку, издеваться над раненым Лиза б не стала. И мне б не дала. Для спасенья другого — пожалуй. Но не ради себя!.. Потому — не спасла. А посмела б я всё же, сказала — так сочла б, что завидую ей, что желаю нагадить!.. И немому — губами к щеке. Мне б — ладонью!.. А написано было б подробно — решила б, что я прочитала. Так и так — отвращенье, брезгливость — и ладонь по щеке. И гадливо бы вытерла руку… Всё равно я должна была сделать! Чем преграды страшней, тем достойнее шаг!.. Не смогла. А вот Лиза смогла. Тем красивей, отчаянней шаг!» О других может думать: «красивей», «отчаянней». О себе — без возвышенных слов. «И она не отправилась в тыл. „Жди меня!“ — ему было даровано ей. Выгрыз, сволочь, чужое!.. Ведь какой лейтенант заходил! Появился потом, после свадьбы. Прямо создан для Лизы. От неё же — внимания — ноль — хоть такие ловила я Лизины взгляды в лейтенантскую спину, когда он — не понуро — держал марку! — но всё ж уходил! И я знала, что — нет! Никогда… Раза три за всё время появлялся всего — на какой-нибудь час — и обратно в окопы. Но, я знаю — писал. Попыталась одна подшутить — но такой получила ответ, что уж больше никто не шутил». И хотел я сказать: «Что за гад! У калеки жену отбивать!» — но сдержал осужденье: тот — калека, но жив. А его, может, завтра убьют. И она — в унисон, почти в тех же словах — и ещё: «Он и сам ощущал, что неправ — но не мог прекратить… Мои домыслы? Нет. По обрывкам бесед, разговоров на общие темы, бабьих сплетен. Вы ведь знаете: были такие — из зрачков аж кричало: „Уступи! Дура-девка! Такой лейтенант… Уступи!.. Чтоб могли мы сказать: „Все с грехами!“ …Ей простили бы грех — хоть не все. Не как мне. Тут понятней и проще. Но она — ни на шаг!.. А потом прорвало лейтенанта — но как! Было: Лиза читала стихи — те — незнамых времён и поэтов — только вдруг он шагнул и сказал: „Я прочту! Извините, своё““.

Тут, прервавши рассказ, она встала — и, дрожа, как струна, женским голосом, но по-мужски — как, наверно, читал лейтенант — начала:

Меч толедской работы меж нами,

И толедское пламя меж нас.

Мы охвачены страсти волнами,

Но следим, чтобы страсть не зажглась.

Мы разумны и взрослы — и всё же

Меч нам хочется к чёрту рассечь!

Пламя светлое жизни дороже —

Но надёжен из разума меч.

Лес зелёный раскрылся над нами —

За шатром всё прекрасней шатёр.

Хоть бы стали холодное пламя

Щебет птичек летающих стёр!

Не дворец, чьё величье сурово —

Здесь зелёный шатёр из ветвей.

Слово рвётся — не сказано слово —

Меч проклятый всей жизни живей!

И идём мы, и пламя меж нами,

И толедский жестокий клинок.

Мы охвачены страсти волнами.

Хоть бы кто-нибудь выплыть помог!

И такие и боль, и отчаянье в звуках! А она, опустившись на стул, продолжала — голосом, постепенно переходящим в обычный: „И запомнила стих — непонятный и странный. Но в нём сила, и мука, и страсть!.. Про Тристана с Изольдой узнала потом, через долгие годы. И про меч между ними. Долг и чувство. Он об этом сказал — и она поняла. И я тоже — сквозь таинственность слов“. И представил: землянка, тусклый свет, книжный мальчик, заброшенный в бездну войны, — и такая же книжная девочка — и разумны и взрослы, и юны и глупы, — и толедские страсти, и Тристан и Изольда — и меч между ними, и зелёный шатёр с пеньем птичек, — отвлеченье от этого жуткого мира — и удар этим самым мечом — потому что сказала она: „Он ушёл — резко, быстро. И как Лиза хотела рвануться за ним! Но сдержала себя. А вот я не сдержала. Не тогда, а чуть позже, в ночи. Я ведь, я виновата во всём! Не смогла защитить. И такой внутри стыд! И с особой любовью, с надрывом, я ласкала любимого мной — и он чувствовал горе — и меня утешал! Он, без ног и с обломком руки! И считал, что я плачу от скорой разлуки — и твердил: „Не забуду тебя!“ И ему, как и всем — похоронку!.. Ладно, к чёрту меня! Лучше буду о Лизе. Лейтенант? Он вернулся не скоро — когда Лизу неделю уже, как отправили в тыл. По раненью… Слава богу, что ранило. И ещё, слава богу, — не сильно. Больше он не являлся. И что дальше — не знаю. Но надеюсь, что живы… Хотя счастливы вряд ли… Вам же, вправду, спасибо — хоть за Лизу себя буду меньше корить. Сняли камень с души — хоть один. Хорошо, когда есть, кому слово сказать!“

И я слушал про Лизу — и жизненный опыт, ощущение хрупкости, боли подобного типа людей — и любовь к ним, и жалость — натолкнули на мысль: „А ведь Лиза могла понимать!“ Я чуть слышно шепнул — но она услыхала и воскликнула: „Да! Да — могла понимать!“ — и чуть тише: „Был момент: шла в деревню к…, — замялась слегка — как бы это сказать…“ Я кивнул: „Успокойтесь. Не надо деталей“. Благодарный ответный кивок. „Ночь, темно — но дорога видна. И вдруг — всхлип. Где-то спереди сбоку. А потом, хоть негромкий, но крик — и с надрывом, отчаяньем, болью: „Ну за что мне такое, за что!“ — и фигура рванулась к дороге. У меня уж — рука — к кобуре. Выходили из части — оружие брали: места неспокойные. Но увидела: Лиза. И она увидала меня. Прямо взглядом ожгла. И бегом — мне навстречу — и мимо — по обочине, спотыкаясь о корни, увязая в грязи — чтобы воздух в себя не втянуть, осквернённый дыханьем моим, чтоб себя не запачкать, коснувшись меня!.. И догнать её надо, догнать, рассказать, что была за стеной, что услышала гада, что немой растерялся, не всё написал — пусть напишет, пусть сверит она с тем, что я расскажу. Не захочет со мной говорить? На колени упасть — или силой заставить послушать! И рванулась уже — догнала б — я быстрей и сильней — и нога уж давно перестала болеть — но застыла на месте. Ждёт он, ждёт — он, любимый, родной — а сейчас задержусь — иль совсем не приду! С Лизой — это надолго, а в запасе лишь час — и бежать на дежурство А он будет считать: всё — забыла, отбросила, словно огрызок — кому нужен такой!.. И пошла я к нему, удаляясь всё дальше от Лизы. И потом не решилась уж к ней подойти… И ведь это не всё. Уж затих её топот — давно уж затих — но я вдруг замерла, осознала: он, любимый, родной — понимает: война. Задержали: приказ, операция срочная, эшелон с ранеными, заменить на дежурстве кого-то… Он же сам воевал — сам всё знает. Да, посходит с ума — но и раньше бывало — всё по тем же причинам… Тяжело объяснять, видеть, как он изводит себя, но — война. Служба. Работа. И сейчас, для спасения Лизы — могла б. Только поздно. Догнать не смогу. На пустынной дороге смогла б объяснить. Средь сестёр и врачей… Да посмела б я вякнуть — тут бы, Фёдора не испугавшись, объяснили бы мне, кто я есть. И что было б потом, и что сделал бы Фёдор, и что стало бы с ним… Боже мой!.. Упустила мгновенье — и всё… И поймите: тогда на дороге я почти подчинилась порыву — без анализа, просто по-бабьи, от души! А потом уже — годы спустя — очень долгие годы — вдруг подумала как-то: „А ведь Лиза поверила в чём-то немому. И себя укоряла за веру, за сомнения в этом…“ Ой, простите — чуть не вырвалось резкое слово — скажем просто — мерзавце — и сомнения крепли — но свернуть не могла — и инерцией гнало её, как под поезд, — с разбегу!.. И я думаю, поезд проехал по ней“.

И мне стало до боли жаль Лизу — и хотел я сказать — но она продолжала — и прямо моими словами: „А ведь Лиза могла обратиться к немому! Уточнить. И он всё б рассказал. Только — книжная девочка — стыд, что могла усомниться в несчастном, в искалеченном, в добром и мудром, говорящем такие слова! — и поверить навету. Как в глаза посмотреть? В эти лживые наглые буркалы — жаль, не выжгло их к чёрту — уж простите, но жаль! И как девочку жаль! Молодая и гордая, глупая — несмотря на культуру и чтенье стихов“. Я добавил: „Скорей, от культуры и чтенья стихов“ — и она, подтверждая, кивнула.

„А ведь я чуть не стала, как Лиза!.. Первый мой! Как любила его, как жалела! И как ждали они — санитарки, медсёстры — с содроганьем, с восторгом, с уваженьем ко мне — что я стану женой инвалида! И хотела я стать — только что-то держало. Не давало сказать нужных слов. А он тоже не мог. Потому что хороший и совесть имел. Не хотел навязать мне обузу. И рвалось у меня с языка — но никак… Комом в горле вставали слова — и — молчок! И ответная тишь. Да проси я сама — трудно было б его умолить — хоть и сам больше жизни хотел! Умолила б, смогла б!.. Не возникли слова. Муки родов — и пшик. Может, сдрейфила просто? Не решилась взвалить этот груз? Быт, уход за безногим. Доказать не могу — ни себе, ни тем более вам — только нет! По природе я — медик — и подобных забот не боюсь. Ощущала другое: не мой путь. Не такими, конечно, словами. Ощутивши же: мой! — головою, как в омут! А ведь страшно-то как… Из любимиц — в изгои! Санитарки и сёстры — будто каждую — мордою в грязь! — обманула и плюнула в душу. И такие презренье и злоба ко мне! И я знала: так будет. Но шагнула — ко второму и дальше, потому что иначе — никак! И опять была ночь — пострашней всех ночей — и той ночи, когда я прощалась с ногой — и когда отдавала себя в первый раз, и… — были, были страшней! Но об этом потом — может быть…“ Резко стиснула руки — и с усильем продолжила: „Да какая тут ночь! Промежутки то ночью, то днём, чтобы спать. Остальное — работа. Больше б, больше её — отвлекает от мыслей!.. Боже, что я несу! Ну, простите, ну ляпнула сдуру! Лучше меньше, конечно — меньше бедствий, истерзанных тел. Но в свободное время… Как же трудно решиться! Всё сломать, зачеркнуть. Да к тому же — письмо. И какое письмо! Он не мастер писать — только сколько души и любви! И надежды, и веры в меня — хоть нигде не звучавших впрямую — чтоб меня не подталкивать к браку, чтоб на жалость никак не давить… Что скривились? Полагаете, ментор хороший попался ему — вроде этого гада?“ „Ментор“… Слово какое нашла, а ещё говорит, что неграмотна!.. „Научил незаметно, ничего не прося, влезть в доверье — и добиться того, чтоб сама попросила!.. После случая с Лизой на мгновенье подумала так. И стыжусь до сих пор. Прочитала письмо — сотый, тысячный раз! И увидела те же слова, что он мне говорил, ничего не прося. Чистый, честный, хороший. И такого предать!.. Только этот анализ — потом. После Лизы. А читая тогда, поняла: ко второму нельзя. И к другим — к тем, кто будут — я уже осознала, что будут: жалко, жалко их всех! Но смотреть лишь и выть, ощущая бессилье помочь! Потому что есть строки — мои: „Каждый миг вспоминаю. Люблю. Без тебя не могу. Умоляю: возьми меня замуж!“ И уже собиралась послать — через боль, через жалость к другому! Не решалась, металась. Билась птицей в стекло — и не выбить!.. Разбиться! И разбилась — и адрес написан — и наутро пошлю — как себе приговор — и исполню сама. Невозможное — прочь! Хоть страдают они, мне — лишь плакать и выть. Помогать, как другие медсёстры. И металась три дня — жутких дня! Всё решалась: наутро пошлю! И никак. Ненавижу откладывать дело! Если делать — так сразу. А сейчас не могла… И вот тут — эта мысль: схоронить! Написать, что убита. Да, меня потерял. Но — война. Как у всех. Без обиды на гнусную тварь, на иуду! Обижаться — так лишь на судьбу… И схватила листок, и — вперёд! А потом порвала — тот, где я — капитан. Резко, зло порвала. Вымещая всю злость — на себя, на судьбу — на него, кто так любит меня!.. Даже так! А потом, вся в слезах, вылив боль — хоть не всю — слёз не хватит, чтоб всю! — написала опять. Подписалась сержантом, как есть… Не собой! А своё, где „Люблю“ — порвала. И уже не со злостью. Со скорбью. А его, где любовь и душа — сохранила… Как и письма других… А потом — как ударило: если проверят? Обнаружат фальшивку, подлог, выдаванье себя за другого. Наказанье? Плевать! И вообще: по закону — наказывать не за что. Не измена, не трусость. Не воинское, не государственное, не уголовное преступление. Дополнительный стыд? Да! Но страшнее другое: ему сообщат. Он узнает: его предала. Не могу!.. И уже от души отлегло. Не смогу написать. Значит — замуж — и всё… А потом, — ну за что же мне ум? — вот и впрямь наказание! — поняла: написать от умершего. Похоронку от трупа! Разбираться начнут, а вопросы — к кому? А от трупа писать… Прямо холод в душе. Но раз надо — пишу. И слова отыскала. А потом каждый раз находила другие слова. Да, непросто всё это. Находила пути. И их поиск порой заглушал боль души — чтоб потом она била сильней! В общем, с письмами тоже непросто, но зачем говорить о деталях? Дело в сути. Лгала. Хоронила себя. И ещё — интуицией, бабьим чутьём — выбирала, наверное, тех, кто поверят, не начнут уточнять, писать в госпиталь, по инстанциям лезть. А таким лгать страшнее вдвойне!.. Эх, была б поглупей! Не пришла б эта мысль — сотворить себе гроб — хоть в словах — я б не сделала шаг. Не шагнула б от первого — прочь!.. Обмануть: дать надежду — и подло предать? Всё равно предаю — только так, чтоб не знал, чтобы верил: „любим!“ — пусть за гробом… И теперь — схоронила себя — в первый раз! — и всю прошлую жизнь. Зачеркнула к чертям! Головою и впрямь — словно в омут. И к второму я шла, уже зная, что буду любить — и предам. И всё ж буду любить — до последнего дня!

А не сделать, как Лиза, смогла. Значит, вправду не сдрейфила, если смогла — против всех, да и против себя. Наступила на всё, чему в детстве учили, что любила, что знала, мечтала о чём. Тут не дёгтем ворота измазать, не вожжами избить! Тут — вообще… Такой срам! Там не знают — родные, деревня — но я знаю сама. Только мне по-другому — никак! И люблю их — люблю и сейчас! Каждый, каждый во мне — и права я, права!.. А пред Лизой виновна. Не молчаньем своим, а примером. Нашипели, наверное, девки — о романе с калекой, о своём ожидании свадьбы, об измене моей — и солдату, и им. Вместо чистой, хорошей — и вдруг… — не хочу говорить! И ведь вправду его предала — и других. И они проклинают меня — иль прощают, поняв? Милосердье ко мне — из судьбой измочаленных душ! И надеюсь, и верю — и сколь трудно принять, если даже дадут!.. А она воплотила моё несвершённое в жизнь. Так ли, нет — не узнать. Только тоже гнетёт… А как Фёдора жаль! Если б с первым ушла — легче было б ему. Как-то проще, понятней. Как тому лейтенанту. Повздыхал бы — может, даже, всю жизнь! — но другую б нашёл. Сколько женщин вокруг — и сестёр, и врачих — и получше, чем я! Ревновавших ко мне — и за это втройне ненавидя меня! А не здесь — в мирной жизни б нашёл. Не нашёл бы? — ну что ж — всё равно легче жить, чем с нещадно сдираемой кожей — каждый день, каждый час!“

И опять — почти крик. Чтоб прервать, я спросил: „Первый, понял, хороший. А другие? Не попался мерзавец, как Лизе?“ — „Обошлось без таких. Видно, чувствую что-то. И не всяких люблю — будь без рук он, без ног. И, бывает — претит. „Слава богу“ тут, правда, не скажешь — но находится тут же другой, кого можно любить. А претит не физически. Раны, шрамы, ожоги, увечья — это внешне, и дело не в них. Вот душевная гниль… И я чувствую гниль! Чую, чую душевную грязь! И к таким — нет любви. Только долг медсестры. Ошибаюсь ли, нет — как узнать? В тех, кого я люблю, — не ошиблась. А напрасно отвергла кого — может, тоже вина. Было, было такое! Раз по улице шла — и безногий один — да с ожогом ещё — прошипел: „Почему ты была не со мной? Что — ожогом побрезговала?“ Как узнал он меня — через столько-то лет? Видно, в душу запала. Мне же вспомнить — никак! Сколько было таких… И причём тут ожог? Поглядела — противен он мне — и тогда, видно, был. Нехороший, видать, человек. Только жалко его всё равно! И схватила все деньги, что были, плача, сунула в руку — а он выдал ещё про гулящую бабу — как-то грязно и мерзко — и — к другим на тележке своей. И не зря с ним тогда не была!.. Или стал он таким от чутья моего, от брезгливости к гадам? Не дала ему каплю любви — и пропал человек! Не плохой он, возможно, а битый — жизнью, мною, увечьем, людьми. И не сдюжил — и я не спасла“. — „Не спасли б вы его, и не надо себя обвинять. Если гадость внутри — не исправишь ничем“. Сразу — мысль о своём — и не очень приятном. Есть, действительно, гады. Их исправить нельзя! Но зачем обобщать? И тряхнул головой, и добавил: „Может, я и неправ. Или прав не всегда“. — „Я не знаю, вы правы, не правы — но боялась потом выходить. Выходила, конечно: жизнь, работа, дела. Но дрожала всегда: вдруг увижу кого из любимых? Что скажу? Как прощенья просить? Обмануть, что считали убитой? Всё равно: что потом? Что нам делать тогда?.. Не хочу я об этом сейчас!“ Как-то резко, трагично взмахнула рукой, искривилось лицо. И не знал уж теперь, от чего отвлекать — и спросил: „Ну а с Фёдором что?“

„Да скажу уж, раз к слову пришлось, про него и про письма — похоронки мои! Ведь тогда-то он мне предложил. Видел: лезу на стенку — хоть не знал, почему. Про мерзавца не знал, про бессилье помочь — и что плохо мне, плохо! От всего — и от этого тоже. Да, молчу, да, скрываю внутри — но ведь видно: вот-вот разорвёт… И решил мне помочь. Хоть в одном. Чтоб себя хоронила не я! Предлагал-то давно. Но я — нет! А вот тут неожиданно — да. И уже написал, и собирался послать — а во мне — эти мысли о гадах. И вдруг — мысль: а ведь Фёдора могут представить таким! Обо мне — сообщенье о смерти — и написано мужем тому, с кем супруга… ну, скажем — близка! — и слова выжимала сквозь зубы. — Что подумает тот? Что мерзавец, подлец, хочет счастье разрушить обманом — и обманом меня удержать. Нагло лжёт — и кому — человеку без рук и без ног! Да к тому ж ещё врач! Как ударила мысль, я — к нему. Рассказала. И как Фёдор вскипел: „Обо мне — думать так!“ Будь другая — расшиб бы, убил! А сейчас — как вскочил, так и сел — и сказал: „Ты права. Ведь и впрямь с виду так. Пусть сочтут подлецом — не скажу, что я рад!..“. Аж по сердцу мороз — показалось, что Фёдора хватит удар. Дико вздулись виски. Могут лопнуть вот-вот. И как выплески крови — слова: „…Да плевать на себя! Только дело не в том. Не поверят письму. И напишут. Узнают… Дурак! Не продумал. Прошляпил. Прости! Ну представить не мог, что увидят таким! А ведь внешне-то именно так“. И добавил, душою кипя, но спокойно и веско: „Не привык брать назад своё слово. Но придётся. Ведь помыслить такое не мог!.. А я врач — и всё должен продумать. Mea culpa. Прости““. И слова „mea culpa“ как-то вдруг прошептала она с помертвевшим лицом. Я опять, чтоб отвлечь: „И от гада есть польза. От какого кошмара он спас! Хоть не сам — мысль о нём“. — „Да какое тут „спас“! Согласилась-то я, когда он доконал, когда не было сил, не в себе уж была… Впрочем, знаете: я б согласилась потом всё равно. Слишком страшно себя хоронить. И людей предавать. Их, любимых, родных!.. Так что правы вы: польза была. Без него б не увидела яму, куда Фёдор полез. А откройся обман — у него б от стыда — иль инсульт, иль инфаркт! При железном здоровье и нестарых годах. Он бы выдержал всё — но не стыд… Если б так! Только хуже ещё!“ И опять стало мёртвым лицо — и пылало внутри. Только справилась с ним, улыбнулась слегка: „Так что польза и впрямь! Слава богу, что так получилось, хоть поверить-то в Бога — никак!“… Тоже может, как я, отвлекаться словесной игрой. Слава богу, что может! И спросил: „Значит, письма — вы сами. Ну а прочее как?“

Отвлеклась, хоть вздохнула опять тяжело: „С разговором не лезла к нему. Зачем душу травить человеку? Лишь однажды просила его отпустить, развестись. Очень тихо и медленно он произнёс: „Я один уже раз говорил. Будет грех. Будет кровь. И прошу тебя: больше не надо. Ведь и так мне хреново!“ Резко дёрнул рукой и ушёл… Он мне выдал-таки свою боль! Один раз. И я больше не трогала рану. Что: хотите сказать: „На чужом горбу — в рай?“! Ну же, честно: хотите?“ И не мог я соврать. И кивнул, еле двигая шеей — словно там двухпудовая гиря — и заставил себя разжать рот, резко вытолкнуть: „Да!“ — и добавить — не резко уже, рассудительно, тихо: „Если б он не закрыл вас спиной — всё равно вы б пошли до конца?“ — „Да. Начала я одна — не надеясь, не веря, а просто любя — никого не просила помочь — и не бросила б путь. Здесь, не здесь — оскорбляли бы, гнали, гнобили — но я б делала то, что должна“. И я знал: не рисовка, а правда. „А трудней или легче за широкой спиной — не дай бог разбираться в таком!.. Мне вот дал. Да, конечно, защита — но и боль за него, стыд за то, что обрушила в боль, не могу дать любви — ничего, кроме боли! А не выдь за него — в благородстве великом своём наблюдать, как он грохнет кого-то и сгинет в штрафбате, а вернётся — так грохнет опять?! Нелегко выбирать между адом и адом! И ещё. Да, по-женски, по-бабьи! Когда наглый, цепляющий каждую выпуклость взгляд — не обычный мужской, а по шлюхе! — а под ними идёшь, как сквозь строй! — вдруг при Фёдоре гаснет, становится вежливым — даже угодливым, чёрт побери! Как войдёт он, как зыркнет — так стушуется каждый, позабудет поганые мысли… Если б каждый…“ Сжались руки, чуть дёрнулись губы — видно, что-то хотела сказать — но не стала, а просто продолжила мысль: „А потом, вспоминая, терзаешь себя, понимая, что хочет ударить — то ль меня, то ли этого гада! — и непросто сдержаться ему!.. Вот такая весёлая жизнь… Да и это не всё. Ведь служенье не полное. Жалкая часть! Потому что не будет увечным ни сына, ни дочки. Не продолжится род. А я им не хотела давать. Ибо, дав одному, предаёшь остальных, отправляешься в тыл и бросаешь свой фронт… Самострел. Дезертирство. Принимала я нужные меры. Всё же медик, и знания есть. Но кончалась война. И вот тут… Нет, какая любовь? Просто жалость. Сильней, чем всегда… Лейтенант. Тонкий, светлый такой — в каждой косточке, жилке. Пианист. Пальцы тонкие — два — да и те неподвижны. Как играл бы он ими, ласкал!.. Не меня? Ну и что? Пианистку, арфистку, скрипачку — музыкантшу — воздушную, светлую — словно песня души. Словно ландыш, подснежник, травинка в росе. Гладил мягкие кудри, целовал бы в глаза… Не могу! Петя, Петенька, Пётр Алексеевич!.. Может быть, в честь царя. Только тот — двухметровый гигант — страшный, гневный, усатый. У него ж — лишь пушок на губе — и глаза голубые. Только не было глаз! Выжгло к чёрту, совсем! Вместо них — одна рана. Да, не две, а одна. Переносицу тоже — к чертям! А какой был красивый! Уцелевшее фото: он — и девушка рядом. Чёрно-белое фото, а глаза голубые. Понимаете — видно — даже в серости снимка, даже в страшной запёкшейся ране!.. „Жди меня!“ Все мы знаем, все помним. Сколько душ согревало оно! А его было некому ждать“. — „Ну а девушка с фото?“ И с надрывом и болью она бросила: „Нет!“ И я видел, что боль — за него. „Понимаете — видно: не нужен он ей. Не родная. Чужая. Согласилась из милости сняться. Как, наверное, бедный, просил! Всё ведь видно в глазах — и в его — а их нет! — и в её — равнодушных, со скрытой издёвкой. Нет, ещё раз поверьте: перед жизнью не лгут, а я жизнь открываю сейчас, не желая казаться ни лучше, ни хуже, — не любила его. Просто жалость сводила с ума. Он уйдёт без следа — не сыграв своих нот, не продолжив нить рода. А такому уйти — для чего тогда жизнь, для чего тогда мы! И глядела я в ночь, как пред смертью ноги, вопрошала себя — и предстала пред мужем, и сказала, зачем. Он взглянул мне в глаза, сжал мне плечи, вторично коснувшись меня — и смотрел — долго-долго — и лицо неподвижно, и все чувства укрыты под углями глаз — лишь ручищи, как печи, и пугающа мощь — разорвёт пополам!.. Может, лучше бы так! Только руки сжимали слегка, невесомо — а потом опустились, и он мягко, проникновенно, словно благословляя, промолвил: „Иди!“ И мне б пасть на колени пред ним, целовать пальцы ног — но подобное слишком картинно, нелепо — и я чмокнула в щёку — неловко, порывисто, быстро — и пошла на служенье — подарить человеку продолженье его. Человечьего сына“. И иконное было лицо. Из оплывших, размазанных временем черт возникал неожиданный лик — большей силы и строгости, чем на портрете. Там — любовь без предела и жертва за всех, здесь же — жертва вдвойне. Как на ликах с икон. Два едва отличимых лица. К одному — потянуться всем сердцем, душой, пред другим же — упасть на колени — и подняться до неба — силой боли и скорби его. „Он был счастлив?“ — „Едва ль“. Из иконного лика — с печальной улыбкой лицо. „Он ведь чистый и честный. И, когда я пришла, оттолкнул, прошептал: „Меня ждёт“. — „Эта — ждёт? Эта гадина — ждёт?“ Я едва удержалась — но вбила слова себе в рот — и этим горжусь. Чем мне в жизни гордиться ещё!.. И я гладила мягкие волосы, говорила в слепые глаза: „Дай мне сына! Пусть он будет, как ты — тонким, светлым, хрустальным, как песня ручья, ясноглазым и нежноголосым, чтобы в нём отразилась и наша земля, и небесная синь с лебедями на ней. Чтоб твои голубые глаза — ведь они голубые?“ — и он шёпотом выкрикнул: „Да!“ — продолжали сиять — и чтоб девушка-песня — добрей и прекраснее всех — утонула в их свете. Дай продолжить тебя!“ И он дал, как мой муж, принося себя в жертву, изменяя любимой, которая — выдумка, ложь, а он верит — и этим живёт, и за это готов умереть. Так — в обмане и жертве — зачинался мой сын. Чтобы знать: „Удалось!“ — нужен срок. Время Фёдор Семёнович дал. Уж не знаю, какими путями — но держал он Петра, не давал увезти его в тыл. Только сам всё чернел. И весь внутренний жар направлял на больных. Что творил за столом! Как в атаку ходил. Рисковал, где б никто не рискнул. Но при этом — железный расчёт. И вытаскивал в жизнь тех, в ком не было жизни, в ком уже лютовала коса — но он скрещивал скальпель с косой — и спасал. Успевал, словно было пять рук — и сосуд зажимал, и второй — и тут я успевала помочь — и не встанет в траве ещё шест со звездой. С ним — без слов, лишь по делу — как доктор с сестрой… Что творилось вокруг? Взгляды — злые, косые — как сквозь строй — но плевать! И когда страхолюдина-врач прошипела: „Обрюхатили сучку!“ — я не стала ей портить лицо — просто молча ушла — и предстала пред мужем, и сказала: „Он есть. Человеческий сын“. И он молча кивнул и приобнял меня, как отец. И пошла я к создателю сына — и, казалось, сквозь бинт засверкали глаза, и из губ донеслось: „Мой подарок тебе. А теперь ухожу. И меня не ищи. Помогать не смогу, а обузой не стану. Если есть та, кто ждёт — повинюсь перед ней. И поймёт, и простит. Ведь не ради себя“. Я представила тварь с фотографии — и так больно вдруг стало!.. И вот эта — поймёт? И вот эта — простит? Ей вообще до него дела нет — а без глаз и без рук… И — вульгарно-красива. И, хоть мало мужчин — за неё будут биться …А потом он шепнул — очень горько, с надрывом: „Ей обузой не стану. Ухожу в никуда — и ты тоже меня не ищи. Если выправлюсь, встану, чего-то добьюсь — сам найду. Помогу. Если ж нет — не хочу оказаться пред тобой и пред нею никем. Человечьей развалиной. Спившейся тварью. Может, буду жалеть, надрывать сам себя — и от злобы к себе ещё яростней пить!.. Ты прости, что сорвался — бывает же жалко себя!“ И я вспомнила ногу свою, свою страшную ночь — и ласкала, и гладила, и целовала лицо — и бинты, и где нету бинтов — и кричала по-бабьи: „Не бросай!“ — и неважно, что слышат вокруг — и не нужен он мне, как мужчина! — а спасать, чтоб не сгинул без рук. И тут он заорал: „Прекрати!“, а потом — умоляюще, мягко: „Не трави ты мне душу! Очень страшно сейчас уходить. Но я должен — иначе не буду себя уважать. И потом не ищи, если сам не найду. А то тоже не будешь меня уважать, увидавши, во что превратился. Лучше думай, что умер. И на взлёте, пытаясь подняться — но чуть-чуть не успев. Обещай, что не будешь искать!“ — И, ты знаешь — сейчас я б, наверно, смогла б удержать, найти нужное слово — опыт, возраст, раскаянье, боль — но тогда не смогла. Он ушёл в никуда, в пустоту». — «Не нашёл вас потом?» — «Не нашёл. И, надеялась, всё же не умер, не спился. И достойно живёт. Просто, всё же — война. Документы частично погибли. И не смог отыскать». — «Ну а вы?» — «Я дала ему слово. И не стала искать — ради тех, кем мы были тогда». И железо сверкнуло на лике иконы, а за ним — боль — сильнее стократ… Помолчали.

«Дальше — в тыл. Завершалась война. Никого уже я не бросала! Муж дал в руки ключи: „Будешь жить у меня. И все деньги — тебе. И — держись!“ И, не обняв — зачем-то — уж не знаю, зачем — щёлкнул вдруг каблуками, развернулся — и резко, размашисто — прочь. И я — не рванулась за ним, не сказала спасительных слов, не упала на грудь — а застыла, опешив. А когда отупенье прошло — было поздно — стучали колёса — и уж некуда было бежать. Но его отпустила не в смерть. Нашу армию чуть отвели — пополнять, — и бои — далеко. И, хоть я заклинала: „Вернись!“ — но довольно спокойно, без боли — и не каждые сутки. И — Победа! Помнишь радость, восторг?» И я помнил — и как расстрелял всю обойму — в белый свет, — в память тех, кто ушёл, — чтоб услышали где-то салют. «Он не ехал. Писал из немецкого города: „Жив. Нужен здесь. Как отпустят — вернусь“. Вот и всё. И я тоже писала: „Жива“. А потом — светлый август, сыночек ударил в живот — и вдруг страшное слово „война“. Снова ужас и смерть. И он там — понимала я — там! За Хинганом, в Китае — и японские пушки палят по нему. И вернувшийся врач подтвердил: „Там он, там. Сам просил, сам хотел — вышиб лбом направленье туда“. И, пожалуй, хотел мне добавить — но, взглянув на живот, пожалел — и, оставив продукты и мыло, хлопнув дверью, ушёл… И не так, вроде, страшно — всё же врач он, хирург — не в атаку ж ходить! Только сердце болело. Как молила — не знаю кого: „Пощади! Дай вернуться живым!“ — и младенец бил ножками в такт изнутри — будто втаптывал в землю… О, боже!» — тут она отвернулась, промокнула глаза — и сидела, прижавши платок. А когда убрала — я едва не обрушился в плач. Видно, стар становлюсь. Но в глазах её столько сознанья вины, столько боли и жалости — к мужу, отнюдь не к себе!.. Впрочем, нет — и к себе: «Ну за что ж! Я хотела, как лучше!», — и такая глубинная скорбь на измученном добром лице — что чужую бутылку схватила рука — и готов был открыть и разлить — в два стакана — чтобы выпить вдвоём, чтоб залить этот ад! Но сдержался, поставил бутылку на стол, чуть не грохнув — но всё ж не разбил. А она продолжала: «А боялась не зря. И молилась, наверно, не зря. Может, мною спасён — хоть отправлен на гибель был мной! Привезли — и искромсан живот — там какой-то мясник наворочал — и вот тут академик-хирург — как коллеге и младшему другу — ещё с фронта ценил — сделал больше, чем мог. Все врачи восхищались потом. Мне ж ручищей сжал руку: „Ты лишь можешь спасти. Всё, что было — к чертям! Есть лишь он и ваш сын — и вы с сыном спасёте его! Ты должна это сделать, должна!“ А потом вдруг по-старчески ласково: „Сделай, доченька, милая, сделай! Спаси!“ Знал он что-то, не знал? Он — единственный в мире, кому Фёдор бы мог рассказать. Не случайному встречному вроде тебя!.. Извини. Я сама ведь такая. И ты первый, кому говорю! Ибо вижу, что ты — не случайный… Отвлеклась… Академик и сам мог понять. Он такой! И меня перевёл в институт — и сидела я с мужем, и спасала его. И он рад был увидеть меня, несмотря на живот. Только ночью, в бреду — о, не слышать бы мне! — проклинал, и молил, и любил — и то матерный крик, то молитва, как в храме — не привычному Богу, который в церквях, а незнамо кому. И страшней нет минут!.. Только были страшней. Он очнулся — и память хранила слова. И он видел меня после слов. И взял руку мою, и приблизил к губам. И коснулся губами, и выдохнул слёзно: „Уйди! Когда вижу тебя — всё кипит. Знаю: хочешь помочь. Вижу: делаешь всё. Только лучше уйди. Мне прописан покой. Не виню я тебя, не кляну, и, как выйду, вернусь. А я выйду — чтобы ты не винила себя. Но пока — не тревожь!“ И ещё раз коснулся губами руки. И закрыл с напряженьем глаза — чтоб не видеть, как я ухожу. Чтобы не было силы открыть и увидеть, как становится щелью просвет, и с последним движением двери — безнадёжной глухою стеной без меня. И вот тут началось! Эти ночи без сна, когда я заклинала: „Живи!“, когда я проклинала себя — но смогла удержаться — уж неведомо как — чтоб не бросить проклятье ни Пете, ни сыну — ни всем этим без ног и без рук — всем, спасаемым мной, а сейчас многотелою массой терзающим мужа — хоть не зная о том. И так каждую ночь. А сынок бунтовал в животе и просил меня: „Спи!“ — и, жалея его, выпивала я что-то безвредное, шлющее сон — и немного спала. А наутро — туда — не на слёзы под дверью и вопросы: „Как он?“ — на работу без продыха — чтобы не было мыслей. Академик велел загрузить — и все знали — чтоб с ума не сошла от волненья за мужа, чтоб не скинула. Относились тепло и жалели — особенно сёстры, — видно, больше не бредил! — что вдвойне утешало после жгущих презрением глаз. Но ночами… Как тянуло меня за язык — встать и бросить проклятье — перед миром, пред небом — уж не знаю, пред кем! — и тогда заставляла себя я подняться и торжественно, строго молить о спасенье для всех, а порою, в слезах, на коленях, всею болью души, из незнамых глубин, как „катюша“, выстреливать крик: „Всех помилуй их, боже! Есть ты, нет — но помилуй их всех!“»

И мне виделся образ Заступницы, люто, смертно измученной болью за всех, от мучений готовой проклясть защищаемых ей — но любовью своей превращающей эти проклятья в мольбы — и нет силы сильнее подобных молитв.

«А потом был звонок. Боже мой! Позвонила из дома в отделенье — спросить, как он там — и сестра — видно, новая — ляпнула: „Плохо! Кризис“. И тут вдруг я услышала крик: „Дура!“ — и совсем нецензурно потом. Академик кричал. Первый раз — и последний — от него — и такие слова! Мог унизить — но всегда справедливо — говорю то, что знаю, то, что видела лично! — и притом — до предела корректно. Даже в меру бравируя этой корректностью — чтоб пресечь нарастающий вал агрессивной, напористой грубости. Кто при нём бы посмел! И вообще в институте. А теперь — оскоромился сам. Значит, вправду душою болеет о нас! А он выхватил, видимо, трубку, заорал: „Ты нужна! Собирался звонить. Медсестра заболела. Будешь мне помогать. Выезжай. И бегом! С ним — терпимо. Всё пройдёт. Паникёршу не слушай. Первый день на работе. Ей любая царапина — рана. А мне помощь нужна. И хорошие руки… Да не с ним, а с другими больными! Так что быстро сюда!.. Подожди!.. Извините за грубость! Перенервничал. Вы действительно очень нужны“. Значит, срыв, этот матерный крик — не от боли за нас? Что ж там всё же творится? Я рванулась к дверям. Только — мысль: а вдруг, всё-таки, Фёдор? И, покаюсь — шагнула назад. Пять минут — даже десять! — отняла у больных. Ради Фёдора — тоже больного! Письма — те, над которыми плакала прежде — до отъезда его на войну — и которые после хранила, не смея коснуться и вспомнить о них, — письма милых, любимых — и брошенных мной! — я взяла и сожгла. Чтобы Фёдор был жив. Хотя вряд ли влияет на жизнь и на смерть — только сделала так! И он жив — и особого кризиса не было. Дура там молодая и впрямь. Академику я помогла. Медсестра не болела — я узнала потом. Должен был он меня загрузить — и всё сделал, как надо. И спасибо ему! А вот письма сожгла. И как жаль!.. Осудили б они? Я не знаю. Но молила сильней и сильней: „Всех помилуй их, боже! Есть ты, нет — но помилуй их всех!“ Так недели прошли — как давящий каток, как утюжащий танк».

И тут мне стало плохо — вспомнил вдруг лейтенанта с красно-чёрной орущей дырищею рта над женою своей, санинструктором Кочиной с невозможным кошмаром взамен головы — и вцепился я пальцами в стол — и сжимал их до хруста костей — и уж чувствовал в кончиках боль — и, казалось, кровь хлынет из них — но легли две ладони — тёплых, мягких, жалеющих — и родной, исцеляющий голос просочился сквозь боль, прошептал: «Всё прошло. Нет войны. Ты живой», — а когда чуть расслабились пальцы, продолжал: «Извини! Был, наверное, тоже под танком — лишь окопы спасли?», — и я только кивнул и чуть слышно сказал: «А её не спасли. Не мою — только жаль, как мою!» — «Бедный! Бедный!» — и слёзы текли мне на руки — и уже покрасневшие пальцы не сжимали измученный стол, а она их прижала к губам и шептала: «Прости!» А потом, стёрши слёзы, вновь сказала: «Прости. Ты вжимался в окоп, над тобой — многотонная масса — и, увидев останки других, мог представить себя, — а я лезу с душевными муками — и осмелилась с этим сравнить. Ну, прости!» И я тоже поднёс её руки к губам. «Ты могла так сказать. Ты — могла!» И её благодарный кивок — и «спасибо!» — из сердца — за признание мук. А ведь было, ведь было оно! И рычит, и ревёт, и стремится вдавить, вжать, размазать в кровавую слизь — и срываются комья земли — и всё рухнет вот-вот — и конец! И вжимаюсь я в землю — глубже, глубже, сильней — а он ближе ко мне — и спасения нет! И кричу, и взываю незнамо к кому — не к священным писаньям каких-нибудь вер — а к кому-то, кто б спас! А он ближе и ближе — и коснулся-таки! На спине потом — сорванный клок — и шинели, и кожи. И ещё бы чуть-чуть… Но он двинулся дальше — на соседний окоп. И над ним-то потом и кричал лейтенант. Хотя что мне до этого крика — сам ещё весь дрожу от недавнего страха… Потому и острей, и больней этот крик!.. Как там было в стихе:

И вражью пушку заодно с расчётом

Мы вмяли в жирный, рыхлый чернозём!

А вминаемым быть каково?.. А вминали ведь танком её! И не зря было сказано «тоже»! Уж иначе б она не сказала про танк!.. И спросил: «И вас тоже утюжил?» И она как-то просто, спокойно ответила: «Да. И вжималась я с раненым в щель — а над нами ворочался танк». И сказала-то как-то стесняясь, извиняясь как будто за эти слова. Я ж представил окоп — и она прикрывает кого-то на дне своим телом — бесполезно и глупо — но не может иначе, — а над нею ревёт многотонная масса, как тогда надо мной — и уж рядом, уж рядом она — и спасения нет…

А она говорила. Что-то я пропустил — начал слушать со слов: «И я вдруг поняла, почему отпустил он к Петру. Тот — больной для него — и, как врач, разве мог он сказать: „Я чем хуже?“ Где-то даже в бреду проорал: „Если б ранили раньше!“ …Словно милостыню просил! А потом, спустя годы… Боже мой!» Резкий вскрик — но, сдержавши себя, продолжала:

«И на улице вдруг прихватило — рожать! И меня он забрал из роддома. И ни слова упрёка. Сын, как свой — и, казалось, семья. Только сын становился светлей и светлей. И глаза голубее озёр — словно в них оживали вдвойне истреблённые взрывом глаза — недопетая песнь пелась вдвое сильней… Недопетая жизнь… Он на Федю совсем не похож. В нём воскресли глаза — те, что выжгли к чертям! Я спасла их, спасла!.. Вы поймите меня: не любовь тут — иное: свет для мира я видела в них — и вернула его в этот мир… И пред Федей я тоже чиста: и его глаза миру дала»… О своих же глазах не сказала — и не думала даже. И от них — ничего — лишь рисунок, который запрячут незнамо куда. Или выбросят в хлам!.. Может, вспыхнут лампадки во внуках — если только им быть. Слишком часто природа пресекает таких. На корню.

«И две дочки с глазами, как ночь, с чернотою волос, хирургини от бога — в отца! — не могли заглушить его боль». — «Ненавидел ребёнка? Вымещал на нём зло?» Гневный взгляд — как удар по щеке! «Как ты смел! Он всю душу вложил. Дочерям — лишь остатки. Тем сильнее любили его!.. А ведь в чём-то ты прав. Извини. Было: ночь; он, измученный, спит. Операция — много часов — и летальный исход — и себя обвиняет, клянёт… Наглотался снотворных, уснул. И во сне вдруг: „Петрович!“ — и с такой безнадёгой, тоской! От него не слыхала „Иваныч“, „Ильич“ — не любил такой формы. А здесь вдруг… Неужели же к сыну? Ненавидя его? Презирая его? Я всю ночь не спала. Что творилось в душе! И жалела себя и его. И себя проклинала. За что? Ну, за что я его подсекла? Исполина — под корень. Жить ему бы с другой! Сыновья — чернокудры, сильны — и всю силу свою — на спасенье людей — как он сам. А Петрович — мой сын? Как старался, мечтал быть врачом — но никак! Склад душевный не тот. А над скрипкой замрёт и коснётся смычком — прямо сердце болит от всей муки людской, от безмолвья могил, от страданья живых, но терзаемых болью. Ну откуда в мальчишке такое? От бессонных ночей, бивших вглубь живота, насыщавших его — эмбриона — не живительной влагой, а ядом? Но сейчас он играл — и палач бы, отбросив топор, рухнул в ноги казнимым, и убийца, бия себя в грудь, шёл бы требовать мук. И учиться ему б!.. Но считал баловством. Хирургия — вот дело! Исцеленье людей. Уж как Фёдор Семёныч его убеждал: „Становись музыкантом! Учись! Пробуждай в людях душу! И не меньше спасёшь, чем хирург!“ Но напрасно. Стать хорошим врачом он не мог, а плохим — не хотел. И ушёл». — «А куда?» — «Санитаром. Во ад на земле — место мук перед смертью для старых людей. Где готовят их в ад. Где в бесправье текут их последние дни, где их бьют и гнобят, чтобы сдохли скорей, где стремятся лишь больше украсть, вырывая из глотки последний кусок. Не дай бог оказаться в подобном аду! Да, виновен — отправил к чертям свою жизнь — не построил семьи — иль создал — не как храм — как отхожее место — и расплата пришла. Справедливо и честно. Как топор палача… Он принёс милосердье во ад. Ну что может простой санитар? Но при нём было стыдно. Приезжала туда, когда он поступил. И потом через несколько лет. И грубейшей души санитары подходили ко мне и шептали: „Спасибо за сына!“

Только скрипку он всё-таки взял. И когда под движеньем смычка возникали — нет, не Моцарт, не Бах — а сокрытые в каждом и радость, и боль, и вершины любви, и глубины печали, — когда он, санитар в богадельне, позабытой и богом, и чёртом, становился вдруг гласом небес, и сердца раскрывались пред ним, старики выползали из нор, силу нот ощущали глухие — и в едином порыве остатки людей становились людьми — и слоновая туша завхозши с мордой каменной бабы истекала слезами — и назавтра, наверно, чуть меньше сворует. И играл он своё — не смычком, а хрустальною струйкою слёз — и из сердца текли они в руку — и тревожили струны и души. И играть бы ему в многотысячном зале! Нет, уже виртуозом не стать — годы жизни ушли. Но душа здесь важней мастерства. Как поэт со своими стихами — без актёрских потуг — но с душою стиха — и ценней его слово, чем умелый сценический образ, знанье техники сцены и прекрасно поставленный голос. Здесь — создатель, дающий дыханье Адаму, первосмысл первослова, засверкавший внезапно в открывшейся грани — и искусный гранильщик не выразит лучше затаённую сущность кристалла — хоть придаст привлекающий яркостью блеск. Нет, конечно, учёба нужна, мастерство — но когда вдруг откроется бездна, и коснётся души, и войдёт в очистительность слёз — лишь склониться пред ней и молитвенно, кротко внимать — и забыть про вдруг дрогнувший голос или смазано взятый аккорд — и сквозь трещины видеть великую фреску в первозданной, рождённой навечно красе… А придать бы ему мастерства! Боже мой! Разлетелся б на зёрнышки зал — и летели б они в вихре нот — и, куда б ни упали — прорастали б добром. Сам лишил он себя мастерства — не себя — свои руки — милосердьем усиливши дух, утончив до последних границ. Понимал же: неправ, отшвырнув свои ноты и схвативши ночные горшки! Композитором, лауреатом — мог бы больше помочь. Только как сочинять, если люди страдают? Убеждал его Фёдор, горячился, кричал — да, впервые кричал на него! — но напрасно, хоть глотку сорви! И ведь сын понимал, что неправ — и от этого мука сильней, и отчаянье злей — и пронзительней музыка! В ней и боль восхожденья на крест для спасенья других — хотя мог бы сиянием глаз истребить палачей, сделать пеплом, развеять по ветру! Но где жертва тогда? — хотя здесь-то она не нужна! В ней и плач одиночества, когда некому слова сказать, когда всеми презрен и отринут — хоть страдаешь за всех!.. Я нахожу в ней своё. Кто-то, может, другое. Только плачут от музыки все. Несмотря на плохое звучание, на досадные сбои. Эх, сюда б скрипача!

И просила я Федю: „Пригласи музыкантов к нему! Пусть услышат, сыграют — и наш мир станет лучше, добрей! А на авторство мне и ему — наплевать!“ …Для себя попросить у больного? Это Феде — табу! Но сказать между делом — в разговоре про жизнь — без нажима, без просьб — чтоб тот сам предложил, если нужным сочтёт, — скрепя сердце, он сделал. Ради сына и ради меня… Был скрипач — выдающийся мастер — и его пациент. Как тащил его муж с того света — не руками — зубами тащил! И я рядом была — как на фронте, как в жизни — и могла оценить. И врачи с уваженьем смотрели: „Сумел!“ — ведь не брался никто. И, искрясь благодарностью, счастьем дышать, прослезясь от нахлынувших чувств, тот, бия себя в грудь, обещал, клялся жизнью, душой, что поедет хоть в самую глушь, проберётся сквозь грязь — в сапогах или без, — тут я вспомнила фронт — сразу стало тошнить от его хвастовства — но смолчала, решила проверить. Экспансивный? Ну что ж: музыкант… Не мерзавец, втиравшийся в дружбу. Не подлец. Наплевательство просто! Обещал от души. И тянул — от души! За два года — никак… Пустобрёх!.. Нет, звонил, приглашал на концерты — но, как только о деле — „Извините, спешу! Через месяца два…“ — всё гастроли, турне — или отдых — с семьёй — а порой — не с семьёй. А из месяцев — годы, а из клятв — болтовня. А потом — вновь к врачу. И опять его Фёдор Семёнович вырвал из ада — где ещё обитанье лжецу?.. Ну, про ад — чересчур. Но уж очень болит! И у Фёдора тоже. Ни полслова ему не сказал — в человеках не числил его. Как больному же сделал, что мог — сделал больше, чем мог. И когда тот полез со слезливым потоком речей — отвернулся и вышел. Нет, не хлопая дверью — зачем? И к тому же больным волноваться нельзя. Не губить же хирургу труды своих рук! И сейчас этот толстый, ухоженный пилит на скрипке… Нет, играет. Блестяще. Да, хороший скрипач. Но великим не стал. И не льются потоки добра, очищая людей. Лишь разносятся в маленьком зале в богадельне, гниющей средь грязных дорог. И я верю — кого-то спасут».

— «А чтоб сын сам приехал к нему? Ведь разумней, пожалуй?» — «Несомненно, разумней! Предложи так вначале скрипач — без вопросов! Только он предложил по-другому. Сам причём предложил — за язык не тянули! Да с надрывом каким! А теперь унижаться, просить? Если б Фёдор решился — ради сына, меня — я б воскликнула: „Нет!“ И не ради красивого слова».

Понимал музыканта: тащиться чёрт знает куда, видеть бездну страданий — не возвышенных — грубых, житейских, без пылающей мощи искусства — где-то даже подумать: «Не верю!» — и поверить потом, и подумать о смерти — и о старческих муках — а затем доморощенный гений будет вяло пиликать на скрипке — или бешено мучить её — и изволь в благодарность врачу выжимать из себя одобренье — или резко, сплеча: «Дилетант!» — чего тоже не хочется делать — и из грубого шкурного интереса, и просто по-человечески. Вот и тянул… Понимал. Но простить — ни за что!

«А спросить про „Петровича“ я не смогла. Той же ночью — инфаркт. И, хоть сделали всё — не спасли. И, когда хоронили — сколько было цветов, сколько слёз! Академик, рыдая, погладил меня, нежно обнял, как дочь, и шепнул сквозь седые усы: „Не вини себя, милая! Взял он муку твою на себя, вырос ей над собой, через сердце влил в руки и ум, утончил до невиданной силы — и спасал ей людей там, где бог бы не спас. Там, где я бы не спас! Для меня он, как сын. Ты — как дочь. И спасибо тебе!“ И склонился к руке, и, с трудом распрямившись, пошёл — смутный отблеск забытых времён, старых книг. Догорающий истинный свет. А потом, — и она побледнела, сжались руки, и вдруг заострилось лицо — как у мёртвой, — я увидела взгляд. Два — сперва фиолетовых, дальше — неистово-чёрных огня — устремились ко мне — из-за спин, а затем, раздвигая ряды — ближе, ближе — и, стократно черней из-за снега волос, из-за цвета лица — без единой кровинки, — и слова — по щекам: „В нём здоровья и силы — на роту. Жаль, тогда не отрезала обе!“ — и пошла. И опять — не догнать. Не сказать… Академик бы смог. А потом — хоронить старика? И осталась с отхлёстанным сердцем. И наверно, считает — блужу до сих пор… А права ведь она. Боже мой, как права!.. Хоть не так, как считает!» Я ладонями обнял неистово сжатый кулак — и коснулся губами, едва не примёрзнув — и рука, отогревшись, разжалась, и лицо перестало быть трупным.

«И ещё был удар. Из санупра полковника помните? И доцент, здесь, сейчас рассказавший о нём, вдруг в слезах обратился ко мне, колебался, сказать или нет, лицо жалкое — а потом вдруг, решившись, — наотмашь — сам себя — словно голову с плеч! Вот почти что дословно слова: „Я виновен пред Вами. Я винюсь перед ним. Потому что я должен виниться! Как узнал, что вбит в список на Дальний Восток — чуть не умер от страха. Да — хоть стыдно — но именно так! Ведь недавно почувствовал: жив! Не убьют — ни снаряд, ни проклятая бомба!.. А чего я стыжусь? Воевал я, как все — и у Вас на глазах. Потому что так надо. Это наша война, и попал — так воюй!.. Кстати, я добровольно пошёл. А теперь — непонятно, зачем и за что, на чужую войну. И вообще — был живым — и опять — к горлу — нож… Нет, ни слова, ни взгляда — никому, никогда. Никуда не ходил, ни о чём не просил. Офицер. Послан — еду. Но когда генерал с битой мордой — не полковник уже — генерал! — вызвал срочно нас с Федей и очень официально — не придерёшься! — но с таким затаённым злорадством в глазах — прямо черти плясали — обратился ко мне: „Что, товарищ майор? Подполковник просится на ваше место. Удовлетворим просьбу?“ — то в душе вдруг — и радость, и стыд. И не должен я был соглашаться, должен был отбиваться, твердить: „Раз назначен — поеду!“ Я ж в ответ: „Как прикажете, товарищ генерал!“ Ну, он и приказал. А ведь Фёдор-то знал, на чьё место просился, хоть в те дни не общались мы с ним. Так, здоровались и разбегались — много было работы. Значит, видел в глазах у меня слабину. А генералу-то радость! И свидетель побоев унижен, и обидчику дан ещё шанс умереть. И почти удалось!.. Справедливости ради: генерал — сволочь сволочью — но от опасности не бежал никогда… А словечко-то выискал, гад! „Просится“. Чтобы Фёдор просился… И ведь брошено — сквозь официальность — с таким пренебрежением, с генеральской брезгливостью! Не пощёчина даже — щелчок по носу. Фёдора аж передёрнуло, перекосило всего. Но стерпел. Позарез, видно, надо! Так и впрямь — позарез. И живот разворочен — так должны были мне!“ И он, как-то жалко всхлипнув, отошёл. И я не сказала ему ничего утешительного. И чего потянуло на исповедь? Неужели не может понять, как мне плохо! И вина ведь моя! И напомнил опять. Что — за Фёдора мстит — над могилой его? При живом не посмел! Зубы, сволочь, берёг!.. Впрочем, это я зря. Просто им восхищался — и хотел до меня донести — и не думал: а мне каково? И вину перед ним искупал. Или всё-таки мстил?.. Покаяние, чёрт подери! У меня же прощенья просил, унижая себя, рассказавши про слабость свою! И про месть я, наверное, зря. И должна была что-то сказать, с плеч его сбросить крест! Хорошо, что сейчас рассказала. Позвоню и прощу. А меня кто простит!»

Вот ведь сволочь доцент! При живом не посмел — а над гробом ногами пинает вдову! Кулаки зачесались — и, хоть сердце заныло, — окажись этот здесь — от души бы вломил. А потом — хоть инфаркт! И не очень-то стыдно за мысль — ведь и вправду б вломил!.. Хорошо похваляться, когда некого бить! И опять застыдился себя… Ладно, дьявол со мной — но хоть ей помогу! Сброшу крест с её плеч — хоть один! «Не терзайте себя за „Петровича!“ Да любил его Фёдор, жалел! Как тебя. А тоска, безнадёга — ведь открытая рана — и ничем не помочь! Ты и сын — приносили б добро деловито, без боли — всем бы лучше! В вас же жертва и боль. И за это-то любит он вас! С той же жертвой и болью. Жизнь вас танком утюжит — и вы сами себя! Да ещё и пытаясь прикрыть своим телом других — хоть раздавит вас танк, не заметив — и других не спасёте. Он пытается вас заслонить. На войне — заслонил. Здесь — не смог. Вот отсюда и боль, и тоска. Направление дал, но не мощь, не талант. Сын ломает себя, предаёт свою суть! И нельзя осудить. Лишь любить и жалеть. Суть — Петра. Потому и „Петрович“. И твоя. Уж такие вы есть. И спасибо, что есть!» — «Про „спасибо!“ вы зря, — передёрнуло всю, — но из добрых же чувств!» И как будто готова была выплеснуть что-то страшное, затаённое — только стиснула зубы и, помедлив, сказала: «Расскажу про Петра. Разбирала бумаги — нашла переводы. В захолустье, забытое богом. На Петра Алексеевича. Видно, плохо же было Петру, если принял подачку!.. Не подачку, а милость… Нет, не милость, а дружеский дар. Если Фёдор давал — от души: и по морде, и помощью в жизни. Петя, Петечка мой! До чего он дошёл, если принял такое!» — «Вы поехали к Пете?» — «Это — первый порыв — и уж куплен билет. Утром ехать. И ночь… Бог ты мой, эта ночь! Снова лица без глаз, снова торсы без рук и с обрубками ног. Как на кладбище статуй. Только это живые! Вспоминала я всех, и любила я всех — снова, снова! Отдавая им тело и душу свою — и не знаю — в ту ночь проклинал меня Фёдор иль всё же любил. А потом — страшный бинт, закрывающий дыры, голубые глаза, превращённые в прах, но глядящие с фото, и мольба: „Не ищи!“ И предать не могла. Что сказал бы он прежний, узнав, что я вижу его в оскверненье, в грязи? Вместо светлого лика — оплывшая рожа пропойцы? Помогала б гнилушке, осквернив человека. И Пётр юный меня б не простил. И, чтоб разом решить, я вскочила — и в клочья билет! Хоть, конечно же, можно купить и другой. Можно… Только нельзя… Деньги ж — милость, подачку, дар любви, дар врача — посылать продолжала — и с сыном вдвоём. Объяснила, что — воля отца — и он шлёт — он — не я!.. И сказала, что Петя — отец. И, как Фёдор к Петру отпустил. Про ручищи, как печи — до ожогов почти!.. Про других, с кем была — ничего. Не могу — перед сыном! Он бы понял, простил, оправдал. Пожалел бы. На скрипке сыграл мою боль. Боже, что бы за музыку — в мир! От такой бы заплакал и ад. Может, грех — не давать ей родиться. Может, Пётр, я и сын — лишь пролог для неё. Но никак не могу!.. Ездил, нет ли к отцу — не желаю я знать! Чтоб не знать, каков Пётр. Хоть тому уж, наверно, плевать — лишь бы деньги… Вот так». Тут она замолчала и стала смотреть в никуда. И — молчанье, и мерные звуки часов. И хотелось вскочить и разбить их о лоб — только время, увы, не разбить, а разбить — так осколки лишь ранят больней. И тогда, разрывая молчанье, я спросил. О нейтральном. О её языке. Так меня поразила необычная книжность, изысканность речи — от простых оборотов — к библейским почти — к богословским — иль дышащим музыкой старой, исчезнувшей в грохоте пушек «Авроры» культуры. И черты утончались от музыки слов — за немного оплывшим в морщинах лицом возникал чудный лик — и молиться б ему! И без шрама меж глаз — словно время шагнуло назад и заклеило лист — и шагнуло вперёд, даровав ему большую мощь.

И я задал вопрос — и, с печальной улыбкой — ответ: «Был. Викентий Андреевич. Как сказали б — „из бывших“. Умирал в нашей клинике. Без единого шанса. Возраст, ветхость, болезнь. Из других бы — пинком — подыхать — чтоб не портил отчёт. А у нас — помогали живым до конца — и старались отсрочить конец. Как могли. Заикнись чей-то рот об ином — оказался бы сам за дверьми. Да ещё без зубов… Это я чересчур — только Фёдор был крут. Но терпели — ибо резал такое, что не резал никто. И у очень высоких персон. Академик наш тоже таков. И, хоть всяких мерзавцев хватает — проявляет и волю, и власть, не даёт развернуться. И у нас всё достойно. Как должно быть. Как до́лжно. И вообще — человек и хирург высшей пробы. А что славою горд, ненавидя льстецов, — так за дело она! Заслужил. И ещё продолжает крепить. И когда критикуют зазря, он — изысканно-вежливо — но от этого вдвое больнее! — так отхлещет словами! И с годами — сильней. Всё боится: неужто и вправду сдаёт? Нет, надёжны и ум, и рука — только сердце слабей — и чуть меньше стоит у стола. Но уж сделает лучше других!» И с таким уваженьем, дочерней любовью говорила о нём, так светилось лицо! «И уж вам расскажу: были, были ошибки — как у всех — только меньше стократ. И как их признавал! Желторотому мог принести извиненья публично, хоть кипело внутри. Но красиво, достойно. Справедлив, хоть не мягок. Вот такой Человек!.. Извините! Я о нём бы часами могла говорить. А сейчас разговор о другом — и ведь тоже часами могла б! Старичок он — прозрачный, почти неживой — но казалось — сияет свечой. Словно облако света вкруг скорбной кровати. И в словах — продолженье лучей. Словно нить из Эллады, позлащённая пышной красой византийских икон, напоённая мудростью книг и дыханьем изысканной речи — протянулась в наш плоский, разодранный век. И не верил он в Бога — а сияние шло всё равно. И со мной говорил — почему-то со мной — и так грел этим душу, что решилась, сказала ему. И он тихо погладил меня невесомой рукой и шепнул: „Благодарен судьбе, что увидел тебя. А вдвойне — что узнал, каков он — врач, лечивший меня. Оказавший мне честь. Береги же его! Береги!.. Очень тяжко ему“. Не сказал он последних трёх слов, удержал их в себе — только я поняла… Не смогла уберечь, не смогла!» — и руками зажала глаза, чтоб не видеть мне слёз, и утёрла платком — а потом продолжала: — Только он умирал. Превращался во свет. И, пока ещё был во плоти, завещал мне свою библиотеку. Нет, не акт составлял — слишком поздно подумал о том — а почти что с последним дыханьем шепнул: «Не успел завещать. Жить надеялся, жить! — хоть и знал, что умру. И тебя б пригласил, и при свете свечей прочитал что-нибудь. Может, эта надежда дала два-три дня. И спасибо за них. Жаль, что всё пропадёт… Ведь наследники — свора собак — продадут или выбросят всё. Что возможно продать — продадут. Из того, что отбросят, как хлам — отбери всё, что любо… Опоздал завещать!.. Ты прости…» И, сжимая мне руку, ушёл. И осталось мне несколько книг на забытом почти языке. Тот же русский язык — но насколько иной! Вот отсюда и книжная речь. И с духовным уклоном. Тут не вера — краса! Любование высшим, безнадёжная тяга к нему. Как к огню — мотылёк. Не букашка, а символ — образ духа в полёте, устремлённой души — и стремится к слиянью со светом, к растворению в нём — и боится сгореть, и боится, что свет — лишь гнилушка в ночи. Здесь — лишь тень его слов — чёрно-белый с размытостью снимок многокрасочной, дышащей цветом картины, совершенной и образом в целом и игрою отдельных мазков. Как Викентий Андреевич вёл свою речь!.. И как счастлив он был, что хоть кто-то желает внимать… Не скучающе слушать — внимать! И когда я, дерзнувши, сказала: «В стремлении — свет!» — он печально ответил: «Лишь надежда на свет. Созидание отблесков света. А иначе — лишь тьма», — и сиял, как готовый погаснуть остаток свечи — тем последним огнём, что в предсмертном усилии ярче всех предыдущих огней. И вот в этот огонь я вошла — и излила ему свою боль. И, взглянув мне в глаза, поискала там что-то — как дрожал я в душе: «Не найдёт!» — и для сердца бальзам: «Не ошиблась я. Рада, что теперь вы узнали о нём. И Викентий Андреевич, думаю, рад — где бы ни был он ныне.

…Ну а книги — действительно мне. Те, что рваны, потрёпаны, с виду — действительно, хлам… Стоят многие бешеных денег. Только я не продам. А по смерти моей — или сыну — часть уже у него — не как деньги, а чтобы читать! — или в дар государству. Может, кто в библиотеке прочтёт. И ещё одна свечка зажжётся в ночи… Может быть, не одна».

…Помолчала… «Вот так и родился язык. От рождения мёртвый. Мертвей, чем латынь. Говорить на нём не с кем. И даже молчать. Одиночество — если не с кем молчать на одном языке». — «Или — общею болью?» — «Да, вы правы — и общая боль жгла кипящею речью двоих — впрочем, редко вливаясь в слова. Но уж если вливалась — то в грохоте грома, ослепительной яркости молний — а не то бы совсем разорвала. Нет, не часто сверкала — раз, два… Оба сдержанны». — «Оба достойны», — так додумал. Смолчал. А она вдруг запнулась, на мгновенье задумалась, будто что-то хотела сказать, руки сжались до хруста — а потом разомкнулись — и спокойно — даже слишком спокойно — она продолжала: «В основном же общение — быт и работа. Друзья?.. Круг сестёр, даже фельдшеров — переросла. Нет, поймите — себя не хочу возвышать! — размышления, беды, служение, грех, одиночество — даже отверженность — как резцом, отсекавшие что-то — только с кровью: не камень — душа! — утончили какие-то грани — инородною стала для многих, а они — для меня. Это чувствуют сразу — и беседа при мне умолкает. И расслабленный смех. Все становятся сразу серьёзны, скучают — и я, что-то по делу сказав, ухожу, чтоб не портить веселья. Круг врачей? Не тот статус. „Жена гения“ — это звучит — но всего лишь жена… Академик порой, заходя в отделенье, неким чудом выкраивал время и о чём-то со мной говорил — на моём языке. Из духовной среды, сам причастный исканьям начала двадцатого века — философским, моральным, мистическим — позже ушедший в науку — в служение скальпелем людям, — в разговоре со мною об общих вещах — личных дел не касались — возвращался немного в забытую жизнь — не на уровне мысли — какую премудрость могла я поведать ему? — а на уровне духа. И ценила я эти минуты. И он тоже, я верю, ценил… А иначе зачем говорить с медсестрой? И вы знаете: злых языков у нас много — но дурного не смог здесь найти ни один.

Современные книги? В основном — целлулоид, ничто. Очень редко коснётся живого — но уж если пронзит — то насквозь! Мало их, проникающих вглубь, — и порою весьма неизвестны. И спасибо, что есть. А искусство вообще? Демонстрировать кукиш в кармане? Высшей ценностью ставить протест? Мне важнее другое. Боль и тягостность жизни, страданья людей, смертный страх, муки совести, искупленье вины — а отнюдь не желание выпятить самость свою, заявить: „Как я дерзок, как смел! — как сумел искорёжить мир так или эдак!“ Но порой в искорёженных формах вдруг такую почувствуешь муку, сопричастность, созвучность себе, что аж хочется выть!.. И склониться к творцу, целовать ему руку — в благодарность за вой. А кому-то созвучно другое. И он, плача, склонится к тому, что мне — ноль, пустота. У него ж — благодарность за плач». А потом улыбнулась, лицо просветлело. «Не всё время я плачу. Пенье птицы, свет радуги, солнечный луч, нежность музыки, радость в картине — посмотрю — и вдруг хочется жить, и вдруг кажется — жизнь не казнила, не калечила жизнь — ни меня, ни всех тех, кому я помогла, кого буду любить до скончания дней!» И такой свет в лице… И представил, какою была б — чистой, радостной, светлой — но без той глубины, что сейчас. Ей бы — легче. А миру?

Мысль мелькнула про старое время: монастырь. И она, словно вторя, сказала: «Монастырь? В старину — способ скрыться от внутренних мук. И причём понимаемый миром. И сейчас, хоть непросто обитель сыскать — но смогла б. Нелегко? Да тем лучше! Тем ценнее поступок, чем выше цена». И я только хотел заикнуться о цене её жертвы, но она вдруг вскричала — всею болью души — хоть негромко. Напряглась, кожа аж обтянула лицо: «Не торгую душой!» — а потом, столь же тихо, но без крика уже, продолжала: «Ну не верю я в Бога! Ну, пойду, помолюсь, хоть весь лоб разобью — ну а толку-то чуть. Благолепие, батюшка — мудрый и добрый — как вы», — и внезапно коснулась губами руки. Не отдёрнул. Настолько внезапно, что просто опешил. А потом покраснел от стыда. Не такой я, увы, не такой! А её обманул, не желая того. Нет, не гад я — но руку чтоб мне целовать! Говорит, разбирается в людях. А во мне не смогла. Может, видит мой кем-то задуманный образ, — и не надо домысливать, кем, — только я им не стал. И тем более стыдно! И хотел я уж что-то сказать — хоть не знал даже, что — но она вдруг шепнула: «Спасибо, что вы такой есть!» — и на вздох: «Не такой!» осветилась улыбкой: «Хорошо, что ответили так! Вы не верите в Бога, и я — но как хочется душу излить! И тому, в ком сияет душа. Но ведь в церковь идя, люди большего ищут. Не простых человеческих слов, а Того, кто над ними. А в него веры нет! И ещё — покаяния нет! Есть вина — пред собой, пред людьми, пред обычаем жизни — перед Фёдором, чёрт подери!» И сдержал я слова о своей недостойности. Пусть говорит! «Но я делала то, что должна, и дала им, несчастным, тепло и любовь. Ну а с мужем? Виновна. Только Фёдор и вправду убил бы кого — и — штрафбат — и, что хуже, невинная кровь на руках… А не Фёдор — как жизнь бы пошла? Ну, сложилась бы как-то — и в житейском, обыденном смысле, вероятно, ужасно. Или нет? Я не знаю. И думать не буду! А в душевном — я б делала всё, что могла. И вина не лежала б на мне. Перед ним. Пред другими — плевать!.. Хотя — нет. Да, даю оправданье себе — но виновна — и чувствую это! Ведь моральность поступка — чтобы мог быть примером для всех. Общезначимость, проще сказать». И меня уж не удивил Кант в устах медсестры. «Но что значит „пример“? В монастырь все пойдут — и не станет людей. За одно поколенье и вымрут. Но идущих туда — не скажу, что позором клеймят. У меня же — свой путь. Не дай бог, чтоб ему подражали!.. Вот о Боге опять. Ну, хотелось бы верить! Но никак! И представьте: лампады. Мудрый, добрый священник утешает, говорит о страданьях Христа. А я видела столько людей, что страдали не меньше — и не веря в спасенье. И на муки пошли за других. И вы видели тоже — на фронте. Ведь так?» Я кивнул, понимая: ей хуже. Медсестра. Видит муки. Одного человека — недели и больше, а людей — мириады. И сама знала боль — просто так ноги не режут! — ощутила не мыслью — нутром. И, как медик ещё — с полным знанием дела, видя груду бинтов или гипс, понимает всю муку под ними. Там, в бою — видишь смерть, видишь боль — но не видишь всю длительность мук… Хотя всякое тоже бывало. Не дай бог слышать крик из соседних окопов — и не первые сутки — и ночью, и днём — в промежутках средь грохота взрывов… Свои муки? Коль живой — рассуждать про предсмертность не смею. Права нет. У соседей в палатах? Когда мучишься сам — не до них. Хоть, вообще-то, друг друга жалели. Я жалел. И меня. И предсмертные муки видал. Не минуты, а дни. Не слабей крестных мук. За других. Без надежды. Вот так! Были крики «Спасите!» — незнамо к кому — или просто истошные вопли. У врачей же — не то что морфина — спирта не было, чтобы унять!.. Сжались руки — но тут же разжал, чтобы ей не пришлось утешать. Ведь она навидалась — не вдвое, не втрое!.. Эти мысли — в мгновенье, не прервав её слов. А они в унисон. «Можно выдумать всякое. Бесконечность страдания Бога. Совокупность всех мук человечьих, вбитых в миг — в самый маленький миг на кресте. Мир фантазий богат. Но поверить — никак. И стоять перед добрым и мудрым, насмехаясь душевно над ним, побудив говорить в пустоту? Не хочу!.. Побуждения были. Но увидела ложность — и отвергла… Так хотелось добавить „к чертям!“ — но не буду». Улыбнулась слегка. Вот такое веселье сквозь слёзы! «А вот вам говорю. И, наверно, вы тоже не ангел — как и все мы — но спасибо за то, что вы есть — и что вам не боюсь рассказать. Ведь и вправду я в людях не ошибаюсь». И хотел я прервать — но зачем? О себе говорить — и не дать ей излить свою боль? Помолчу. «А священник — что может — пусть самый хороший? Епитимьёй утрудит: бить поклоны, вериги носить? Может, страждущим помогать? Так всю жизнь помогаю — работа такая. И служенье такое. И грех. А вериги, поклоны? Я же буду считать: человек мне назначил — может, умный, хороший — но не высшая сила. Не Бог. А, скорее, психолог. Психиатр, чёрт возьми! Что, врача отыскать? Свою душу раскрыть человеку, потому что на нём медицинский халат? Препаратами совесть и разум глушить? Ну уж нет: что там есть, то и есть. И приму, и отвечу за всё. Только в здравом рассудке. А, вообще-то, лечить от чего? Так-то вот… А от хорошего человека понимание было. Викентий Андреевич. И спасибо ему. И мир праху его. И вам тоже спасибо. А про веру ещё: о старушке я вам говорила, что ко мне — словно к дочке родной. Так она образок мне дала. Божьей Матери лик. Не хотела я брать, а она умоляла: „Возьми! За сердце твоё доброе, за душу твою милосердную. А не веришь ты, дочка — не важно. Всё равно ведь поможет. Убережёт“. И как стыдно смотреть ей в глаза! А теперь — на икону смотреть. В ней — и Божия Мать, и старушка, которой, наверно уж, нет, и любимый, предательски брошенный мной! Хоть не верю, а стыдно мне, стыдно!» — «Ну а в стол положить, или в церковь отдать, иль в подарок кому?» — «Скрыть от глаз не могу, ибо дадено мне. Да и совесть не скрыть. А в подарок — да кто я такая, чтоб иконы дарить!.. И, хоть в Бога не верю, но пытаюсь найти у Неё утешение. И от этого вдвое стыдней… А поверить боюсь. Как, наверно, боитесь и вы. Как боялась, наверно, и Лиза, — но поверив — и сказавши об этом себе и другим — осквернением веры считала сомненья — и, бросаясь под поезд, понимала, что зря».

Я опять колебался — спросить или нет — и спросил: «А в деревню, к родным? Не с иконой. Вообще». — «Не могла. Там спасенье найти — хоть живую какую-то душу, там поплакать, услышать слова — хоть какие — но с лаской, добром! Ничего не сказав. Но, что плохо — поймут. Пожалеют, утешат, поплачут — не зная, о чём! Да, не зная. А я так не могу! Ложь, поганая ложь… Мне идти средь людей, лгать им видом своим, выжимать из них жалость — когда надо бы — дёгтем! Да узнай кто в деревне… Хорошо, там сестра. Есть, кому приглядеть. Деньги слала. Но приехать — никак!.. Хоронить приезжала. Вот так! Неправа? А вы знаете: ощутили б они. Не конкретность греха — а что есть этот грех. Непонятно какой — но он есть! И уж что заподозрить могли б? Так что лучше — никак. Только письма писать.

Фёдор как-то спросил — почему? Не сказала — расплакалась лишь. Он, я думаю, понял — и меня утешал. Он… меня… утешал… Стыд какой! Сердце, знаете, рвёт!» И опять, чтоб прервать — мой вопрос: «Вы не ехали к ним. А они?» — Люди, знаете, гордые. Чтоб самим напроситься, приехать — если я не хочу? И звать тоже не будут. Потому что должна понимать. Без намёков, сама. И поэтому в письмах лишь ложь: занята — операции, дети — и т. д. и т. п. И ответные письма — да-да, понимаем, если надо помочь — напиши — без намёка, чтоб я пригласила, а действительно — если помочь! И спасибо за то, что не звали — и что гордость была — не вломиться ко мне!.. А сестра-то писала! Упрекала, звала, говорила — молчат, но страдают — да и перед деревнею стыдно. Приезжай! И я ей отвечала — почти как проклятый скрипач: занята; будет время — приеду; ты пиши; всем привет. И самой — так противно писать! А когда хоронили — два раза — у гробов — не до всяких бесед, а потом — я мгновенно — домой. И машина ждала — я от станции на день брала, не считаясь с деньгами — и обратный билет — и слова, что с больными — завал, оперировать некому. И в машину — и прочь. Дверь — у них перед носом — как тогда капитанша. Но презренье — не им тут, а мне! А остаться — на поминках напьются — выяснять отношенья начнут — и что мне им сказать? Так что, к дьяволу — прочь! Вот ещё один грех — и какой! Ограждала их, скажете? Значит, не грех? Но они-то не знали! И прощения нет. Боже мой!.. А меня попрекали — и родня и соседи, и ближний и дальний — и они защищали меня. Написала сестра — и ругала — вы не знаете, как! Не ответила ей. Перестала писать. И она. И увиделись дважды. У могил. И к Фёдору она не приехала. Телеграмма в ответ: «Не могу». А потом уж — письмо. «Я не знала живого. И к мёртвому не приеду. Он нас знать не хотел, или ты — всё равно!» И ещё. Не хотела она дописать — дописала-таки! — другой ручкой, и почерк другой — может, выпила даже: «Не прощу за родителей!» И права. Ехать — ей объяснять? Так вдвойне не простит. Только дёгтем замажет. Не буквально, конечно. И ещё на писала потом: «Ты на поминки не оставалась. Цацей заделалась городской. Деревенскими брезгуешь. Отцом с матерью даже! В морду плюнуть хотела тебе — но молчала. У могилы — не место для ссор. Но совсем обнаглела — зовёшь! У могилы нет ссор — но тебя для меня больше нет!» …Вот так. Она, знаете, бьёт, лишь когда уж совсем доведут. Но уж бьёт наповал. Не считаясь ни с чем. Над могилою мужа ударить — это надо совсем уж дойти. Значит, я довела. Вот ещё один грех! Ну а Фёдора как оскорбила!.. Он их знать не хотел… Он же мне предлагал к ним поехать! Не докажешь никак… И всё поздно уже. И зачем?

И я каялся в том, что спросил про родных — прямо в рану рукой! …А потом бы жалела она, что не всё рассказала, не во всём повинилась, в покаянье себя рассекла не до самых глубин — как на лике с портрета! Только склеить кому? И хоть прав, что спросил — выть хочу от такой правоты!

А она продолжала: «И ведь деньги они отсылали назад. В первый раз лаконично и просто: „Нет, спасибо, не надо“. Во второй — дописали — сквозь зубы — прямо слышу, как зубы скрипят! „Может, надо деньгами помочь? Не стесняйся, пиши!“ Третьего — не было. А вот к Фёдору, знаю, приехали б всё ж. А сестра мне припомнила это! Было, было в письме: „Что, профессоршей стала — и нос воротишь? И подачки кидаешь, как нищим — из мужниных денег? Откупиться решила? Да они через тряпочку брали, чтоб тебе переслать, а ту тряпочку — в печь! Разрезали конверт — прямо руки дрожали — ждали весточку, доброе слово. А тут — деньги в лицо! Как терзались они, что при мне — а меня ведь специально позвали, чтобы вместе прочесть! Всё просили тебя не ругать. Не ругала — за это. Только совесть-то надо бы знать! Ты совсем потеряла. И теперь — получай! К гробу мужа зовёшь? А он ножки боялся запачкать в деревенской грязи — иль навоза понюхать! Хоронить не приехал ни разу. Ты с грехом пополам притащилась — и сразу назад! Так идите все к чёрту!“… Федю, Федю за что? Он же рвался поехать со мной, видел, как я боюсь, как мне плохо и стыдно — и не знаю, что скажут мне там. Может, к гробу не пустят? Я молчала — но он понимал. Не орал. Так шепнул, что мурашки по коже: „Пикнет кто-то — прибью!“ Как хотела я крикнуть: „Поедем!“ Страшно ехать одной. И боялась обид, и боялась сорваться сама. А тут будет кому успокоить. И прижаться к кому, и заплакать навзрыд… Но он вправду кого-то прибьёт. И я выжала: „Нет!“ С таким вздохом, с такою тоской — но всё ж — нет! И он понял… И его обвинять! И я ей написала: „Ты меня обвиняй, а вот Фёдора трогать не смей! Он хотел ехать к вам и меня заставлял. Я его не пускала“. Телеграммой послала. Телеграмму прочтёт, а письмо б порвала…Нет ответа. Вот и всё. А приехать и ей объяснить? Не поймёт. Да не будь страшной ночи с предсмертьем ноги, и врача с медсестрою, разорванных бомбой — я бы тоже понять не смогла… И сейчас-то не очень могу!.. И сестра-то нас — к чёрту! — а родители б к Феде приехали всё ж. Для знакомства — в гробу!.. И уж если про гроб — то скажу!» И внезапно, словно что-то ломая, запнулась, сверкнула глазами — и — как вниз со скалы: «Я скажу. Не решалась сказать — но скажу. Говорила про молнии вам. Было три. Две — давно. А одна — за два дня до инфаркта. Уж не знаю, что там прорвало — только я не сдержалась, и он не стерпел — и полжизни — в единую вспышку! А наутро — работа — и работали оба, как надо, — благо, не было сложных больных. А вот сутки спустя… Исключительный случай. Никто б не сумел. Только Фёдор бы смог! Всё продумал, работал блестяще — и я рядом была — и уж, смею заверить, ничем не мешала ему!» — и достоинство мастера было в словах — «А потом вдруг прорвало сосуд — и никак! Кровь — потоком. Зажимаем — и рвётся ещё. И всё ж сделали! Фёдор зашил. Только сердце больного вдруг встало. Запустить не смогли. И когда всё закончилось, Фёдор, себя не щадя, перед всеми — словно рвя халат на груди — хоть, конечно, не рвал: „Я ошибся. Должен был понимать: там…“ — и какие-то несколько слов по-латыни». Я не понял. Она уточнила: «Редчайшая аномалия. Кто же знал о таких? Он лишь знал. Он всё знал!.. А сейчас не учёл… Та бессонная жуткая ночь. И два трупа. Вот так». А потом вдруг горячечно, быстро: «А ведь он не сказал про бессонную ночь. Ни упрёка, ни взгляда с укором — бессловесным, разящим без слов. Лишь погладил меня по плечу: „Не сумели. Не спасли человека. А ты сделала больше возможного, так что себя не вини“, — а он зря не хвалил. И добавил ещё: „Mea culpa“… Вот так». И, быть может, бессонная ночь ни при чём, и ошибки бывают у лучших врачей — но она будет знать, что виновна она — и простил он её, а себя — не простил. И убит непрощеньем… И прощением тоже. Нелегко всё взвалить на себя. И не сдюжил — не духом, а плотью. Надорвался. Погиб. А она вдруг негромко, с надрывом: «Лучше б обе отрезали к чёрту!» И тут я, не имеющий права винить и прощать, всё ж дерзнул и сказал: «Полагаю, что Фёдор Семёнович так не считал. И сейчас, если где-то он есть — не считает. Уж простите, что влез, что осмелился что-то сказать, — но такой, каким был, каким встал из рассказа, — не винит — и хотел чтобы вы не винили себя… И вас любит ещё потому, что вините себя». Тихий шёпот: «Спасибо!» — и оно будет греть мою душу остаток годов, — а потом, вжавшись в руки лицом, зарыдала. …Слава богу. Может быть, не взорвётся внутри. Не сгорит. …Может быть.

Только взгляд вдруг — больной, как в горячке: «Нет, я всё же скажу! Не могла, не хотела — но всё же скажу! Ты меня пожалел, произнёс: „Не винит“ — а что скажешь, услышав такое?» И запнулась. «Извините, но сразу — никак. С академика лучше начну. Когда сердце пытались ещё запустить, и мы делали всё, что возможно — хорошо, идеально — только чёрту под хвост! — вдруг вбежал академик — задыхаясь, пыхтя — только поздно. Всё поздно… И, когда, уже стоя над телом, Фёдор выкрикнул несколько слов на латыни и слова „Я же знал! И не вспомнил!“ — академик ему беспощадно, сплеча: „Всем простительно — только не нам! Мы-то знаем — и не вправе забыть!“ Да, он честен всегда. Мог больному соврать — для спасенья, но коллеге-врачу — никогда. Мне когда-то соврал, как больной, а не как напортачившей медсестре, — потому что я не совершила ошибки тогда! И его похвала — словно орден. Ордена крайне редки. Здесь же — орден, и тут же — расстрел. Да, поставил на равных с собой — а на этой вершине подобных ошибок не до́лжно прощать! Легковеса нельзя укорять за невзятые двести, а гиганту — позор!.. Хотя, знаете, — и тут я оценил, как в отчаянном крике и то не желает обидеть, а стремится понять, сохранить справедливость, — ординатору б тоже влепил — и сплеча! — чтоб учился, чтоб знал, чтоб другому больному помог… Молодой мог не знать. Фёдор знал. И себе не прощал, что забыл. И вдруг — взгляд академика в сторону Фёдора, в глубь моих глаз — и он, как-то смягчившись, сказал: „Впрочем, случай редчайший — я б, пожалуй, не вспомнил. Так что ты невиновен. Здесь никто бы не спас. Жаль больного“. И, согнувшись, пошёл — как-то медленно, тяжко… Он за годы работы — с моим мужем впервые на „ты“ — я не слышала раньше.

А ведь ночью — во сне ли, в бреду — только Фёдор кричал: „Он меня пожалел! Он впервые солгал. Он унизил себя, чтоб меня обелить!“ И ведь прав он был, прав! Не умеющий лгать — неумело солжёт. Говоря, что не вспомнил, академик ломал себя так, что аж слышался треск. Голос можно подстроить, выраженье лица — но физиологию не обмануть. Капли пота — причём не от бега, краснота на лице. Полагала, не заметил никто, даже Федя! А заметил он всё! Мне — ни слова. А вот ночью, когда вырвалось всё, что скрывал, когда — взрыв Кракатау, раскалённая магма — в лицо! Но не мне настоящей — мне, рождённой из сна. Если б смог наяву! Жил бы, жил бы тогда!» — «Неужели от этого умер? От стыда, от того, что из жалости к другу академик унизил себя? От бессмысленной смерти больного?» — «Если б так! Боже мой — как была бы я счастлива, если бы так!.. Ой, простите, что так говорю — стыдно, подло, ужасно — только я ведь убила его, я его доконала!» — «Вы о фразе майорши?» — «Да какая майорша! Всё гораздо страшней». Задрожала лицом. «Нет, я всё же скажу!

Переводы — не только Петру. И за каждой квитанцией — гипс. Или ленты бинтов. Те же, те же, которые помню! Значит, их отыскал — хоть не всех. А попробуй, найди!.. А иных и на свете уж нет… А живым помогал. И моим, и другим — и неведомым мне. И ведь как помогал! Всё продумал, чтоб лучше для всех. Как свои операции. Точный расчёт и душевный порыв. Анонимно бы слал — кто-то б вспомнил меня — и пытался б искать. Вдруг меня не убили, и теперь я решила помочь! Не приехала? Может, замужем, или что-то ещё… Лучше так не писать. Не будить, понимаете, лихо. От себя? Не хотел. Не любил похваляться добром. Что — откуда я знаю причину? Да сидела, уткнувшись в бумаги, размышляла о нём. Поняла… А он выход нашёл! „От личного состава госпиталя“. Вот так. Хоть никто ничего не решал. Я бы знала. Тоже — „личный состав“. От меня бы в секрете собрали? Никогда! Фёдор мне бы сказал. Он меня уважал. И иначе — никак! И помыслить нельзя. И вообще — подло было б, нечестно! Пусть не любят, презреньем клеймят — но в работе была я, как все — и не дело меня исключать!.. А решить-то могли что угодно. От эмоций всю честность забыть, справедливость топтать каблуками. И не только бабьё — и мужчины не лучше. Только Фёдор бы пасти заткнул. И помыслить при нём не посмели б. Так что всё посылал он один. Если б кто-то ещё — возникали б вопросы, переписка была б — иль тогда, иль потом. После смерти… Ничего… Значит — сам». А потом, после паузы: «Может, груба. Может, слишком уж резко о них — о бабье, о других!.. Допекло! Отношенье, как к девке… Не могу!.. А причины-то есть. Объяснила б… Но — нет! И грублю, понимая, что зря. И стыднее вдвойне… После фронта забыто? Э, нет… Вот ещё вам про „личный состав“! Приглашали. Открытку прислали — с цветами. Видно, кто-то из баб!.. Ой, простите, опять! А открытка-то только ему! Так что, может, не слишком груба! Потому что подлюки! Воевала не хуже других. Что, хотите сказать: приглашенье всегда на двоих? Нет уж, тут извините: обо мне не желали писать! Представляю, как та — медсестра или врач — истерично ревнуя ко мне до сих пор — не включила меня! В каждой буковке — яд… Или я сочинила про яд — от терзаний своих — а всё тихо и просто?.. Фёдор понял, конечно — уж не знаю, про яд — иль про мысли мои! — но сказал — как хотели и вы — что обоим письмо, и добавил: „Устал. Не пойду. Не хочу!“ — хоть, конечно, хотел. Убеждать, чтоб пошёл, повторяя опять и опять, доводя до кипенья, до крика, заставляя орать это „нет“? Изощрённое ханжеское самоуничижение, издевательство над человеком. Это — тонким, возвышенным дамам, а не мне — госпитальной подстилке!.. И ещё один стыд: ведь, читая про „личный состав“, я решила на миг: собрались без меня. Фёдор всё же пошел. Мысль поганую к чёрту! Поняла, что не так. Но она-то была!» — «Не терзайте себя. Мы над мыслью не властны. Промелькнуть может всё. Важно выбрать». — «Вам, конечно, спасибо — но такое мелькнуть не должно!» И опять — удержала себя от надрывного вскрика: «Лучше я о хорошем, достойном. Ведь тогда — трое деньги вернули обратно. Написали, что тронуты — очень! — но у них всё путём — лучше помощь отправить другим. Из них двое — моих. Значит, вправду, людей выбирала, а не всякую шваль! Нет, принявших никак не порочу. Плохо людям, и помощь нужна. Продолжаю всем слать — и не меньше! Чтоб не думали: жадным стал личный состав!.. Иль потери несёт… А потери несёт! Про смерть Фёдора им написала — не от себя. И какие рыданья в ответ — аж, казалось, размокла бумага! Их — в отдельную папку — под портрет на столе». — «Но, раз знают — должны понимать: если меньше людей — меньше денег». — «А вот Фёдор сказал бы, что — нет! Не должны понимать. Посылал он от всех — и, наверно, хотел, чтобы доброе слово относилось не лично к нему, а ко всем. Благороден и щедр, как всегда. И не мне нарушать его волю! Да, не знаю о ней, только знаю: иначе не мог… А я в „личном составе“ очень малая часть, и от доброго слова мне — крошка. И поверьте: не ради неё!» Я кивнул, и она, благодарно взглянув, продолжала:

«И скажу уж ещё: медсестре нелегко посылать. Всё ж доходы не те. И я книгу одну продала — из завещанных мне. И боюсь, что придётся ещё. И Викентий Андреевич вряд ли осудит меня. Может, даже одобрит. Улыбнётся слегка». И сама улыбнулась чуть-чуть. А в улыбке — вопрос. И ответил: «Наверное, да. И я думаю, книга — в хорошие руки. За такую-то цену! Да и даже в плохие — к спекулянту, которому это — товар, — всё равно бы он понял и вас поддержал. Хоть за книгу обидно». Ну не мог удержаться — слишком книги люблю! И внезапный ответ: «Вот за это спасибо! Вы не только утешить готовы — но и можете резкость сказать. Потому-то и верю я вам». Тут уж я покраснел. Как-то стало неловко. И она, чтобы сгладить, отвлечь, вновь хотела вернуться к рассказу, но я всё ж, сквозь неловкость, добавил: «Уж простите, не хотел говорить, но, наверно, вас жизнь довела — и вы продали, будучи в крайности. И опять — для других. Не корите себя! И — ещё раз простите — спрошу: дочерям говорили?.. Ну конечно же, нет. Расскажите им — не про своих — чтоб продолжили дело отца». Благодарно кивнула: «Скажу. Не подумала раньше. Гордыня. Не привыкла просить… Тут не просьба, а дело отца. И мне стыдно, что вы вразумили. Впрочем, горе, заторможенность мысли… И поймут, и простят… Только что обо мне… Первый мой не вернул. За него-то — особая боль! Ведь могла выйти замуж — и спасла бы, спасла бы его!.. Про смерть Фёдора всем написала. Рукой сына — чтобы почерк мужской. Написала — чтобы вспомнили, может, добром. Ну хоть чем-то ему помогу — хоть посмертно! И ответы пришли. И ему дали свет и тепло — если что-то там есть, за могильным холмом!.. Ну а мне им писать каково? Каждый раз, посылая, душою — как в ад! И на сына не взвалишь: трудно слать из его богадельни. Вот с Петром — поручила ему — и уже говорила: и не знаю, и знать не хочу!.. Будь хорошее — сын бы сказал. Фёдор слал Петру так же, как всем — не от себя. И Пётр не был вернувшим назад. Так каким же он стал? И как жалко его! Как он с каждым письмом, с каждой принятой суммой осуждает себя — если может ещё осуждать!.. Хоть бы мог! Сколько лет пронеслось — и какой он сейчас?.. Боже мой, не могу!» Не сорвалась на крик, продолжала чуть позже: «А другие мои… Что — хотите сказать: „А приехать слабо? Ну хотя б к одному. Приласкать и помочь. Через годы — десятки годов! Вдруг воскреснуть и дать воскрешенье ему?“» …А и вправду — мелькнуло. «Так убей эту мысль!» Ты представь: я воскресла, приехала. Полыхающий счастьем безглазый, безрукий стремится ко мне — и зрачками жжёт Фёдор. Я не знаю — из ада, из рая, из разверзшейся ямы, из взбесившихся мыслей моих — но глядит он, глядит!.. Извините, что я накричала на вас. Это я — на себя. И орала, и буду орать — чтоб сдержать свой порыв и не ехать к любимым, несчастным, больным!.. Я — иуда! Поцелуй — и измена. Но иначе — никак! Перед мужем моим, перед ликом его — был позор бы и стыд. Оскверненье любви, оскверненье всего. И простят ли они? И простит ли мой муж? …Но себе — не прощу!

А ещё были письма. Я увидела папки с листами — и не знала, читать или нет. В чём вопрос? Ну конечно, прочесть. Сообщить, что он умер. Уладить дела. Только вдруг — обо мне?.. Подло, мерзко — читать! Ощутить его боль — столь таимую боль! Подсмотреть сквозь замочную скважину… А ведь тянет прочесть! Как же тянет… Вдруг я что-то пойму — о себе и о нём?.. Или, к дьяволу, сжечь — и плевать на дела! Смерть всё спишет… Дать кому-то прочесть? Любопытным глазам… Нет уж, лучше самой. Или сжечь?.. И тянулась уж к спичкам рука — и не раз. А потом — словно в пропасть прыжок. Ухватила бумаги и стала читать. В чём, кому обвиняет меня? Как себя раскалёнными иглами жжёт, кровью льёт на бумагу отчаянный крик? Как мне дальше себя истязать?

…Совершила я грех, чтоб покаяться в прежнем грехе, чтоб понять его глубже, сильней осознать. Прочитала-таки… Обо мне — ничего. И о боли своей… Деловые бумаги и письма. Поздравления. Приглашения. Письма от пациентов: благодарности, просьбы, благодарности вновь — и за помощь деньгами, и за помощь в делах — медицинских, житейских… Помогал… И на службу писали ему, и домой. Вынимая из ящика, я, не читая, давала ему. Только так!.. Как и он мне. Говорю, чтобы вы понимали, как непросто решиться прочесть!

…И была ещё папка — переписка с одним из калек. Я хотел уточнить — из её или нет — но не стал прерывать. «Переписка двух умных людей. Обо всём — кроме личных вопросов. Обо мне — ни полслова. О безрукости — тоже. Позабывши о ранах — душевных, телесных — говорили о жизни, о мире. Эрудиция, юмор, подколки — и причём без обид — при всей резкости Фёдора! Он обычно ни с кем не шутил. Да и с ним не решались… А здесь! Уваженье друг к другу, глубина, понимание мира. Один, мучимый внутренней болью, второй — неспособный писать и кому-то диктующий фразы — создают дивный храм, куда мне не ступить. А могла бы, могла! Не по уровню знаний, а по общему духу. Академик не зря ведь со мной говорил! А вот Фёдор не мог. Меч проклятый меж нами, им прорубленный путь. И инерция гонит, как бич. Хоть ведёт прямо в ад. И общение плоско: быт, работа, дела. Иногда лишь — о книге, о фильме… И, наверное, страх углубиться — и коснуться открытого нерва. Вызвать взрыв. Не хотели. Боялись… И не зря!.. И жизнь — мимо. И в семье — ни друзей, ни гостей. Слишком, видно, удушливо в доме! А вот здесь — человека нашёл… Даже к женщине, к бабе ревновала б не так!.. Не сдержалась, простите! Человек ведь и вправду достойный. И вначале стеснялся писать — понимал, как муж занят. Только Фёдор ответил: „Раз пишу — значит, мне это надо. Интересно и важно. За больных не волнуйтесь. На них времени хватит всегда. Широта кругозора, умение мыслить — не помеха врачу. И от наших бесед они больше“. И вы знаете: Фёдор не льстил. И раз выкроил время — при огромной загрузке — значит, впрямь ему нужно». — «Подождите!.. Но ведь письма-то он отсылал. Как могли вы прочесть?» — «Фёдор мысли ценил. И писал под копирку, чтобы их сохранить. Можно, в принципе, книгу издать. Только я не смогу. Академик? Да он сам в лихорадочном темпе строчит мемуары и боится: „Могу не успеть!“ …Не откажет. Только совесть-то есть!» — «А его собеседник?» — «Интересный вопрос! Он калека — но пишет. Размышленья о разном. Публикуется даже — в районной газете. Хотя надо — в центральных журналах!.. Были вырезки в папке. Я прочла. Фёдор мог показать — мне — не просто жене — медицинской сестре, чёрт возьми! Что работа — не зря. Вот — живой результат!.. А не мог. Вот он, нерв — оголённый, больной!.. Ладно. К дьяволу нерв!.. А ведь Фёдор ему попытался помочь. Журналиста нашёл. И опять — пустобрёх. Сколько ж их, болтунов! И как Фёдору было неловко… И его успокаивал друг. Знал ведь: Фёдор метался потом. Как его допекло, раз придумал идею… Прямо даже неловко сказать… Чтоб тот вызвал к себе интерес, как герой-инвалид, несмотря на недуг, продолжающий мыслить, писать. А ответ — и с обидой вначале, и с попыткой съязвить — а затем — с пониманьем заботы, с благодарностью и с объясненьем отказа: „Ценна не биография, а результаты… Как пример одоления трудностей? Хватит Маресьева и Николая Островского… И я понимаю, чего стоила Вам такая идея — и как трудно решиться её предложить. Очень Вам благодарен за всё“. Вот такой человек. Чем-то с Фёдором схож. И друг друга нашли. Ум. И юмор — столь скрытый от всех! И жестокая боль, о которой — ни слова». Что-то вспомнились мне гумилёвские строки — и, наверно, шепнул слишком громко. Услыхала. В ответ: «Нет, неправда! „Старый ворон с оборванным нищим / О восторгах вели разговоры“? Нет тут ворона с нищим! Знаменитый хирург — и — хотя бы в масштабе района — достаточно признанный автор. Два таких человека! И могла я быть третьей, могла! Но не стала! Не со мной говорил, не со мной!» И опять — почти крик. И опять я увидел возможность помочь. И реально помочь! «Вы про книгу сказали? Так вот тот её может издать. Переписка врача с инвалидом — героем войны! Для себя он не стал. А для Фёдора — должен! Чтоб мысли его сохранить. И всё честно, ибо тексты достойны… Не читал, но по вашему описанию думаю — так!» Как сверкнули глаза! И «спасибо» — дороже всех прежних. И слова: «Постараюсь». И надежда во взгляде. А потом вдруг с отчаяньем: «Нет! Не сказала я вам — только мой он, Алёшенька — мой!» И какое же счастье, что жив! И какая же мука — читать! Ревновать — их обоих — друг к другу!.. И вы знаете — были листы — на дне папки, в отдельном конверте. Там — пространный ответ Алексея на письмо, где впервые — не «личный состав», а мой муж. Две страницы — сверкание мыслей — одна краше другой — и постскриптум: «Уважаемый Фёдор Семёнович! Я не знал, что „личный состав“ — это Вы. Для меня большое удовольствие и высокая честь — переписка с Вами. К сожалению, обстоятельства вынуждают её прекратить. И, поверьте, мне очень жаль. Благодарен Вам за всё». Как сумел написать, чтоб не бросить тень ни на что! А обстоятельства — всякие могут быть.

И там же — ответ: «Если обстоятельства медицинские или бытовые — готов помочь, чем могу. Если иные, — „иные“ подчёркнуто, — будем считать, что их нет. Для меня очень ценно общение с Вами, и надеюсь его продолжать. И поверьте, что мало кому я бы так написал». Дальше — размышленья по сути письма — с глубиной и с размахом. Вот такое пожатие рук — через годы и боль — при отсутствии рук. Меч меж ними — и Фёдор его — об колено!.. А меж нами — не смог. Я, точней, не смогла — ибо всех их люблю! И опять — почти крик. Чтоб прервать, процитировал Киплинга: «Когда сильный с сильным лицом к лицу у края земли встаёт». И она подтвердила: «Да. Именно так… А ведь можно представить, как подлость! Знает Фёдор: жива. И молчит. Да, другим не писал обо мне! Только прочим — лишь деньги. Алексею же — деньги и дружбу. И молчит всё равно… Что — в победном сиянье швырнул от щедрот — как подачку, как кость для облезлого пса?.. Кто-то низкий представил бы так. Накрутить можно знаете что!.. А ещё, знаете, если иезуитским умом постараться… Или пьяным, простым, истеричным умом! А вот здесь не прошло б. Эти двое — достойны. Поймут. И подчёркнутым словом „иные“ — всё списалось: Алексеев поступок — у мужа жену отбивал — и молчание Феди. Нет меня между ними — и всё! Нет меня. Понимаете — нет! И что мне не сказал — прав он, прав! Захоти я искать, обратись я к нему — он помог бы — я знаю — помог!.. Но, конечно бы, вместе не жили. А раз я не ищу — он не трогает ран — ни моих, ни своих… Ни чужих… И поэтому с книгой — никак. Ведь совместная книга — значит, будут контакты — юридически даже — в силу авторских прав! — и узнает Алёша: жива! Я — жива!.. И его не искала… Воскресать — это ужас какой! Перед ним, перед Фёдором, перед собой!.. А ведь тоже немолод — ещё и умрёт!» Я погладил неистово сжатый кулак — и она тихо, мягко сказала: «А вы знаете, как началась переписка? Когда тот отказался от денег. Не в словах „всё путём“, а в таких оборотах и мыслях, что и мне б захотелось ответить — не Алёше, а автору слов — будь он даже совсем незнаком. Так у них началось — с продолженьем на долгие годы… А вот Пётр отказаться не смог! И подняться не смог… Если б я помогла… Боже мой!» Сжал ей руку: «Не надо о нём!» И кивнула: «Не надо. Но квитанции эти! Переводы моим…

…Представляю, как Фёдор им слал… И Алёше, и всем остальным. Какой ужас! Как же тяжко ему! А ведь мне — ни полслова. Гордость, ревность, боязнь хвастовства. Нежеланье тревожить былое, раздувать затаённый пожар. Ведь он знал, что любила я их — и люблю до сих пор! Вот же дело-то в чём! Помню, помню их всех! Даже там, где нет лиц — лишь намотанный бинт — помню всё — все детали бинта, искажённый, израненный голос — то ли хрип, то ли всхлип, — и не тени они — они люди — живые, любимые мной! И Арончик с вытекшим глазом и сгоревшей рукой, и Коленька без лица — но я помню каждый оборот бинта на его голове — губы помнят, душа — целовала их все — и…» Тут она запнулась. «Всех не могу перечислить — нам не хватит часов. Почему только этих?.. Пусть другие простят — всех люблю, помню всех! И всех — равно! Федю равно люблю — потому что несчастен! Для него ж это — хуже плевка! Какой ужас, если бы понял, за что я люблю!.. А он понял. И всегда понимал. И надеялся всё ж — понимая, что зря! Я б хотела иначе!.. Нельзя. Изменила бы всем остальным. Всех люблю одинаково, всех! — и его — как „без рук и без ног“ — за тяжёлую муку его. Обнимала, ласкала! Понимал, что — за муку — и зубами скрипел — хоть и молча: он же сильный — не жалеть его надо — любить! Он — ни слова об этом — но — неистовый крик — ночью, молча, часами — и не может заснуть. И я чувствую крик. Но молчу. И он тоже молчит. И пытаюсь порой приласкать — но чем ласка нежней — тем сильней униженье: жалеет! Прямо чувствую я — всё внутри закипает — и взорвётся вот-вот — и скорей отхожу. Управлять могу телом — только мыслью — никак! Только чувством — никак!.. Не индийский аскет! Доведёшь до бесчувствия душу — тогда можно и управлять. А я чувствую, чувствую, чувствую!» …Страшно, когда сдержанного прорвёт.

«…А теперь, когда умер — может, вправду люблю — потому что несчастнее всех!» …Кто несчастнее всех — он, она?.. Не спросить… Не узнать. «Потому не искала любимых. Совесть всё-таки есть! Что — искать их, скрывая от Феди — или умоляя помочь? Я предам его этим. Не искать — их предать. А искать — так его. Так и так — предавать! Каждой ночью читаю вину. Писано шрамами на животе». — «Он специально?» — «Да вы что? Он о шрамах забыл! Если б знал, что мучительно мне, — закрывал бы одеждой. И всю боль ощущал бы опять, закрывая. И я делала вид, что не вижу, хоть всегда — как хлыстом по глазам!» Я поёжился зябко, представляя их вечер. Почти каждый. «Не ищу — предала. Так и так — предала! Письма сжечь — пять минут — а любовь не сожжёшь! И сжигать не хочу!.. И предательство тоже не сжечь. Как увижу тележку с безногим — ухожу поскорей: вдруг один из моих? И узнает меня. Вы ж узнали! Или я вдруг узнаю — почувствую сердцем? И что делать тогда? Всех люблю — под повязкой и без — и как плохо им всем — и мне с ними! И без них!» И опять — чтоб отвлечься — уже выжат совсем — философски-дурацкая мысль: вот любовь — словно бог, что в трёх лицах един — нераздельно — хоть не верю в него! — только — таинство, как говорят. Так и здесь. И как тяжко от этой любви!.. И ещё одна мысль. Как, кого-то любя, остальных не предать? Не забыть, что, спасая одних, мы порой убиваем других — или раним — в привычной, обыденной жизни. И ведь так постоянно — и редко кто помнит о том! И подумал внезапно: «Не любовь. Может, жалость?» И спросил. И язвительно-резко — ответ: «Хорошо б на пиру у Платона рассуждать о любви!» …Взгляд невольно скользнул по столу с одинокой и всё ж не открытой бутылкой. «Обсуждать, что такое любовь, толковать так и этак. Очень мило и очень приятно. Очень мудро порой. А я просто люблю! Называй так ли, этак — я люблю — вот и всё. А меж нами — мечи — и изрезана вся!» Так, рванувшись из топи высокоучёной беседы, продолжала — сначала с надрывом, потом — просто с болью — страшнее надрыва.

«Так и воешь, кричишь в беспросветной ночи — разумеется, молча. А вот тут не смолчала — к сыну ездила я — и, приехав, в истерике билась — первый раз за всю жизнь. И как врезала Феде с размаху: „Он не нужен тебе! Не твой сын — и тебе наплевать!“ …Не считала я так! Но по-женски, по-бабьи… Он — другой. Он слова принимает всерьёз. Скажет — лоб расшибёт, но исполнит. Потому обещает, подумав. Оскорбляет и бьёт — так всерьёз. И хоть жизнью готов отвечать… И ответил почти, и свидетели — шрамы!.. Сколько б я ни молила прощенья за эти слова — он, конечно, сказал, что простил — нет, жалея меня, проорал! — но, конечно, запомнил — хоть тогда не сказал… А вот ночью кричал! Он кричал: „Врач — не бог: ошибался не раз — не по силам задача, чего-то не знал. И учился над гробом — и других обучал. Да, бывает — не часто — бог иль чёрт хитроумней меня — но учусь — хоть на трупах учусь — и других обучаю, чтобы меньше гробов! Только здесь-то всё знал! Из-за нервов поганых сгубил человека! Из-за склоки семейной! Не прощу я себе! Не прощу!“ И — как будто ко мне, хоть не видел меня, хоть то сон или бред: „Не терзай ты себя, не терзай! Ты устала, ты женщина, плохо тебе. Сорвалась? Ну, бывает. Ты и так слишком долго терпела. Это я не сдержался, ответил. Виноват. Ну прости…“. Как-то тихо и мягко. А потом заорал: „Я — отличный хирург! Я — здоровый мужик! Я подкову согну, за столом простою дольше многих! И меня — пожалеть! Ты! Ты меня пожалела — как без рук и без ног!“ Он кричал — мне кричал — и нельзя разбудить и ответить — не простит! Ни себе и ни мне. Да и что тут сказать? Это правда.

„Почему надо стать обожжённым, убогим, больным? Почему я, здоровый и сильный, не стою любви? Я, спасающий жизни, чёрт подери!“ Первый раз — про спасение жизней. Так — работа и работа. Морщился, читая у журналистов подобные фразы… О конкретном больном мог сказать, констатируя факт: спас — не спас.

А кричал он, кричал: „Да, живот залатали — здоров. Вот лежал бы калекой, кормила бы с ложечки — тут и любить! Не хочу! Не желаю!“

…Наяву никогда б не сказал. Но сейчас — полусон-полубред. Он кричал, майку рвал на груди — и, сквозь треск матерьяла — плач и скрежет зубовный. Я сейчас понимаю: итог подводил. И себя не утешил в итоге.

А потом замолчал. Исказилось лицо — такой болью и мукой, что рванулась к нему, обняла — всею силой любви — изменяя им всем в этот миг! И открыл он глаза — что он чувствовал — явь или сон? — и в глазах — ужас, счастье, любовь — но потом — отвращенье к себе — и отчаянный крик: „Нет!“ …И вот тут-то он умер. Мгновенно. И никто бы не спас — разве только он сам, будь он вместо меня».

И рыдала она, и не мог я сказать ничего. И как Фёдора жаль!.. И как мне не простил бы он жалость!

А она содрогалась сильней и сильней — и я должен был это прервать! И — нейтральный вопрос: «А портрет?» И она, чуть обмякнув лицом, улыбнулась невесело: «Был. Капитан из разведки. Кость задета слегка — нужен срок — долечить. А он рвётся на фронт. И энергией пышет, и на женщин, как ястреб, глядит… И не только глядит. Мне касанья до этого нет — только жесты, смущенье в глазах, затаённые взгляды — санитарок, сестричек, врачих. Все — у ног. И ещё — справедливости ради: рай-то рай — но он рвётся из рая! Недостаточно гурий — он рвётся к своим. Прямо молит врачей: „Долечите быстрей! Там меня сопляком заменили. Людей зря угробит. А какие ребята!“ Лихо, дерзко бежать? Ну уж нет. У него там болело. Не хотел стать обузой. Даже если не сам в тыл врага, а готовить, продумывать дело, обучать новичков — всё равно нагноится, пойдёт по руке — и тогда уж надолго к врачам — иль совсем без руки. Так что надо терпеть. И от скуки, от злости на всё — он вдвойне — словно ястреб средь кур. Я же — мимо. Бесполезны улыбки, слова, комплименты… До движения рук не дошло. Как он злился на мой равнодушный — причём не наигранно — вид!» — «Подожди! Но он знал, кто твой муж?» — «Тем желанней победа. Молодечество, удаль. Будет, чем похвалиться: „У хирурга супругу увёл! Он мне руку лечил, а я ставил рога! А ещё: все боятся — а я не боюсь!“ Вот такая паскудная удаль! Для меня ж он — простой пациент. Да противный к тому ж — из-за удали этой! Как бесило его!.. И, похоже, задело серьёзно. И уже, не как ястреб, смотрел». — «Подождите! Но ведь слухи он знал? Здесь же каждый расскажет о вас — и тем более каждая! И глумливо, с насмешкой. Уж простите — но так!» — «Разумеется, так. Но он глубже смотрел — и не верил. Всё ж разведчик. Анализ. За внешностью — суть. И, наверно, мой вид и мой взгляд не давали уверовать в грязь. Из отдельных обмолвок, клочков — и его разговоров, и вспугнутых бабских бесед — понимала, что — так… А уж выписка рядом. И тогда он — ва-банк! Вдруг — презрительный взгляд, непристойная, наглая хватка руки, перехват моей правой, направленной в щёку — и глумливый, с презрением, выкрик: „Солдатская шлюха!“ — и плевок мой в лицо, и удар в незажившую рану — и ослабилась хватка — и я вырвалась прочь. Если б Фёдор узнал — одному б из двоих умереть. И, наверное, Феде. Он обучен лечить. Капитан — убивать… Не узнал. А потом к капитану заехал приятель. Батареей командовал. Да ещё рисовал. И, пока капитан отвлекался — перевязка, обед — он, от нечего делать, стал водить по листу, по другому — и портреты смотрели с листов. Санитарка Наташа аж охнула — он ей тут же вручил — и Петру Филимонычу, повару. Как хвалились потом!.. Мы ж тогда принимали машины, пришедшие с фронта — размещали людей. И командовал Фёдор Семёныч. И вели их в кровавых одеждах, и несли — кто без рук, кто без ног, кто с ошмётком лица. И — потом уже мне рассказали — тот упёрся глазами — и писал, лишь порою сменяя листы. Здесь, на стенах, висят — хоть не всё. И, когда уходил — капитан провожал — вдруг, увидев меня, протянул мне портрет. Капитан же пролаял: „Солдатская шлюха!“ — и портрет — пополам. А художник в ответ — кулаком. И тогда капитан ему выдал — хоть одною рукой. Не на пушках дуэль. Там бы было иначе. Там художник бы роту таких положил… Или спас. В мордобое же грубом разведчик сильней. А горилла тем паче сильней! …Пока к ним подоспели — помирились и вытерли кровь. Капитан объяснил ему что-то — и, угрюмо собрав половины портрета, тот не стал мне дарить, исподлобья взглянул на меня и, ссутулившись, двинулся прочь. Вот и всё о портрете. А фамилию знала. В нашей армейской газете — то картинка — фриц, насаженный задом на штык, то лицо офицера, солдата — и не фото — хоть слепая печать. И творец — не газетный художник — боевой офицер… Увидала случайно фамилию — вот и пришла. И опять услыхала: „Солдатская шлюха!“»

И тогда я вскочил — и в проём — и уж в зале ищу — как собака, ищу — чтоб вцепиться, втащить, о прощенье заставить молить — на коленях молить! Неужели ушёл? Он не должен уйти! Здесь он, здесь! Да, часы пронеслись — но он здесь! И искал — и увидел. Схватил, потащил. Тот ответно схватил, ловко выкрутил руку, и, прижатому к стенке, прошипел: «Что, сдурел?» Только так я ответил: «Пойдём!», что пошёл — без вопросов пошёл. И вошли — и лицом их к лицу!.. Только там — пустота. Убежала. Зачем? Неужели решила: удрал? Как последний подлец!.. Боже мой! Я же предал её. Как мальчишка, дурак, сгоряча. Не сказал, что вернусь, чтоб ждала. Руки ей целовал, как Иуда. Подлец!.. И вот тут я обмяк, и почти повалился на стул, и схватился за грудь… Под язык! Но, похоже, что зря. За предательство — кара. Сдыхай! И вот тут: мысль — не мысль — смутный образ: она. Видел, видел её — краем глаза, в зале, возле картин. Трепыхаясь в железных руках — уловил тень движенья — и вдруг понял сейчас: да ведь это она устремилась помочь. А потом, увидав, что не надо, ушла. Может, видеть его не желала, не считала достойным узнать. И мне тоже молчать? Всё же исповедь, тайна — хоть я и не поп. Извиниться? Сказать — обознался? Только он — боевой офицер и разведчик, и сам рвался на фронт из больничного рая. И своих подчинённых берёг. Не могу до конца презирать, хоть во многом он гад! И, каким бы он ни был — пусть знает о ней! И я что-то ему расскажу — хоть, конечно, не всё… Рассосалась таблетка, остыл. Он с волненьем смотрел: «Чем помочь? Может, вызвать врача?» — «Подожди. Посиди. Отойдёт — объясню» …И к портретам повёл. И, смотря на портрет, в рассечённое шрамом лицо, а порой — на него — объяснил. Он стал бледным, уверенность спала с лица — и такая вдруг боль заструилась из глаз! И тяжёлый, большой человек вдруг упал на колени, — я б не стал — это слишком картинно — но такой уж он был, — и поклоном земным поклонился портрету — и не крикнул, а выдавил слово: «Прости!» …И простила она. Словно что-то мелькнуло в лице — и ещё стал иконней портрет — и добрей и живей всех икон. И ещё с большей силой тянулись обрубки людей в оживляющий свет — с фронтового рисунка напротив. Я теперь понимал, кто они. И я знал, что в их страшных, обрубленных жизнях, в искорёженных лицах с глазами и без — под завалами грязи и мрака трепетал огонёк, не давая сомкнуться всевластию тьмы. И, пока он стоял перед ней, я без слов отдал долг человеку с резким, властным лицом — и, слегка склонив голову, в мыслях молвил: «Спасибо!»

И ещё померещилось мне: два портрета глядят друг на друга, но меж взглядами — меч — как в старинной легенде. И сломать его б к чёрту, тот меч! — и ломается, может, сейчас… Театрально всё слишком — для того, на коленях! — но и вправду я чувствовал — что-то ломалось — и барьер между взглядами падал. И, казалось мне, шрам на портрете исчез. Оставался, наверно — только я его больше не видел. Я не мистик — но, может быть, Фёдор сидел между нами, слушал исповедь и понимал. Хоть всё — сказки, но верю: сидел. И не мне говорила она, не случайному встречному, а ему. А я слушал, я ей не мешал говорить — значит, сделал хоть что-то хорошее в жизни!..И спасибо за это им двум!

К нам уже подходили — и мы молча ушли — и на выходе вновь, обернувшись, взглянули на них — чтоб в обрубках оставшейся жизни отражался их свет — и те двое, мы знаем, ответили нам. И ещё раз спасибо им двум! И художнику, влившему отблеск их душ в сочетанье штрихов на листе.

22.11.2016 — 20.7.2020

Выбор

Выбор

«Я смотрю, вас заинтересовала эта книга? Да, издание старое. Только дело в другом. Эх, напомнили вы мне одну историю… Улыбаетесь? А, понятно. Волос, застрявший между страницами — и уж явно не мой!.. В вашем возрасте мысли естественны. Не смущайтесь — понятные мысли, да и книга способствует — „История кавалера де Грие и Манон Леско“, не так ли?.. Ошибаетесь вы, молодой человек. Этот волос не женский, а история… В какой-то степени и впрямь романтическая, хоть она не моя, а владельца книги. Да-да, томик тоже не мой, и в живых ли владелец — не знаю. А интересно бы с ним сейчас встретиться!

Н-да… Старая это история. Лет мне было примерно, как вам. Молодой лейтенантик. Полк наш стоял в… В… Не припомню. Вы уж простите старика. Эти индийские названия порой вылетают из головы… Ну а важно ли, где? Так сложилась судьба — подружился с индусом. Да, конечно, не очень обычно — дружба английского офицера с туземцем — но и туземец весьма необычный. Вы же знаете: армия — скука, муштра и не с кем словом перемолвиться — разве что о выпивке или о бабах. Нет, я неплохо вписался в армейскую жизнь — очень даже неплохо, как вы знаете, — только всё же чего-то тогда не хватало. Ведь стихи я писал. Да, не Байрон, стихи слабоваты — но писал. Улыбаетесь? Пишите тоже?.. Ладно, ладно, молчите!.. Оказалось, единственный, с кем я могу говорить о подобных вещах, не британец — индус. Образованные офицеры? Не без них… Не сложилось у нас. Так бывает. А вот с ним как-то души сошлись. Систематического образования он не имел, и профессор нашёл бы в познаньях немало пробелов — но тянули его красота и возвышенность мыслей, сила образов, мощь и изысканность слов. Да, смешно говорить — но индус знал Шекспира, наверное, лучше, чем любой англичанин на всём полуострове — не исключая меня. И всё выучил сам. Библиотеку собрал… Много было желающих сделать подарок любимцу раджи — и все знали, чем лучше ему угодить — не рубином иль дивною тканью, а хорошею книгой. Усмехались в усы, но дарили. И сидел среди книг, и читал их один — и даже поговорить о них не с кем. Так что встреча со мной и ему помогла, интереснее сделала жизнь — хотя конечно, в другом месте он нашёл бы куда более знающих собеседников. Но здесь вряд ли. И посему нередко в свободное время, когда всех нормальных офицеров можно было видеть за карточным столом, я сидел в его обществе, и занимались мы, например, обсуждением художественных достоинств какой-нибудь главы из поэмы Мильтона. Ну что же, времяпрепровождение ничуть не хуже всякого другого, а лучше ли — кто знает? Нет, разумеется, обществом офицеров я не пренебрегал — да и мне б не простили пренебрежения! — но всё же единственным отдохновением для меня были эти минуты. Он знал много, и многих поэтов любил. Но особо — романтиков — Шелли там, Байрон. Возраст, знаете ли… Он ведь был лишь чуть-чуть старше вас… Ну, конечно, особенно — Байрон… Да, не случись с ним эта история, полагаю, он бы прославился во время Великого восстания… Хорошо, что случилась! Очень страшно представить, что мы с ним стреляем друг в друга».

Из уст этого человека услышать слово «страх»… Такое запомнишь надолго.

«Он берёг свои книги, но давал мне читать. Только мне! Книга в ваших руках — из его библиотеки. Возвратить я не смог. Результаты подобного чтения можно легко предсказать. Безответно влюбился, бедняга. Романтический дух, несчастная любовь, недосягаемость цели. Всё, что ценно в поэмах, а в жизни — не очень. А предмет обожанья — вдова… Ну, зачем вы скривились? Это ж Индия, женщине — лет восемнадцать — ну, не очень молода по тамошним меркам, но отнюдь не старуха. И ей лестно должно быть — такой человек! А вот нет! Хоть мужчина красивый, и не бедный отнюдь, и любимец раджи. Только кто поймёт женщин! А он вспыльчив, горяч. Как увидел её — мир исчез. Есть она — и только она. Нет, всё делал, как прежде: он на службе — и должен служить. Только раньше служил от души, а сейчас все дела — лишь помеха. Отвлекают от мыслей о ней… И стихи. Понимаете, я никогда не решался прочесть ему свои вирши. Стыдно было. Да и он о своих ни гугу… Я мог только слегка догадаться по отдельным обмолвкам. А однажды — мы давно не видались — вдруг явился ко мне — измождённый и бледный, взор горит — встал и начал негромко, но мощно читать. Без размашистых жестов, театральных чрезмерных эмоций, скупо, сдержанно — но пробирает до дрожи. Я учил их язык — как простой бытовой, так и книжную речь — но ещё понимал не настолько, чтобы прочувствовать всю красоту. Но, когда он читал — я не знал, что свои, — хоть не всё понимая, я почувствовал музыку слов — ту, которая есть или нет, не завися от смысла. А в прочитанных строчках всё есть — смысл и музыка — в полном единстве, гармонии этих начал. А точней сказать — были. Ведь стихов не найти. Если он и записывал их, то листки эти — в хлам, как и всё, что оставил он в жизни. Я пока его помню, вам теперь рассказал. Только что это? Крохи… А стихи? Слишком плохо владел языком, чтоб тогда записать. Нынче знаю прекрасно — но зачем? Ведь учил, ожидая подобных стихов. Но таких не встречал — хоть прочёл знаменитые книги.

Но ему было плохо. Все вокруг повернулись спиной. Превосходный жених — лучший в княжестве — и отверг всех невест — и влюбился в кого… Во вдову! Это тоже не очень у них одобряют. И раджа в страшном гневе сослал бедолагу чёрт знает куда. И былые искатели милости стали цедить его имя сквозь зубы. Он из ссылки писал — ей писал — и такая любовь и тоска устремлялись с листов!.. Много строк я услышал потом… Он порой приезжал. Не в тюрьме. Разрешались отлучки. Ехал день и другой — чтобы только на миг увидать недовольство во взгляде и услышать опять слово „нет“. Вот в такой-то момент и явился ко мне. Прочитал и ушёл. Без нытья о любви, о судьбе. Гордый был человек… А стихи? Что ж, читали друг другу не раз — не свои. Из любви не к поэтам — к стихам. Его строки достойны прочтения — и не важно, кто их написал… Ведь не правда ль, смешно: строки Байрона будут читать, а узнают: не Байрон — сразу скажут: „дурной рифмоплёт“ — и забудут о них. Хотя строки достойны веков… Не подумайте, молодой человек — это я не о своих жалких виршах. Но подобные строки встречал — и как жаль, что нет имени, под эгидой которого им бы шагать и шагать. И я думаю, в Индии так же, и стихам его та же судьба. А ведь в них было всё — и душа и мечта, и любовь и разлука — и стремленье, неистово рвущее путы. И других слов не надо, если эти дошли до меня, плохо знавшего тонкости речи.

Но не зря говорят: жизнь — она полосатая. Не прошло и полгода — он добился-таки своего! Почему — не сумею сказать, но однажды ответила: „Да“. Как неприятности валятся на голову разом, так и радости. Раджа тоже соскучился без него, что и не мудрено — ведь подобного человека не сыщешь во всем княжестве, а, пожалуй, — и во всей Индии. И опять возвратил ему милость, даже больше, чем раньше — стал вторым человеком он после раджи. Точней, третьим — я забыл о нашем полковнике… Как же счастлив он был! А ко мне перестал заходить. Да какие тут книги, какой Байрон, Шекспир, когда рядом жена! Так, лишь мельком встречались. Разговоры по делу, пара вежливых слов — ну и всё. Откровенно скажу: аж коробило это меня, хоть за друга был рад… Сомневаясь, что друг… Кстати, книгу он дал до опалы, а потом не спросил про неё. Да и я забывал… Ну, а впрочем — не оправдывая себя! — у него их ещё штуки три. Привозили, дарили, не зная, что есть… Я засунул куда-то, открывать не хотел — настроения нет, говорить больше не с кем. Выход — служба и карты. Ну а вместо поэзии — изученье военных трактатов. Тоже дело полезное, молодой человек!

Жизнь — она полосатая… Слишком быстро закончилась для него светлая полоса. Он однажды исчез. Просто взял и исчез. И не знали: куда, почему. И не взял ничего. Из одежды и то — ничего. Как жена говорила — на полу сиротливо валялись небрежно отброшенный пышный халат и немыслимой ценности сабля в золочёных, покрытых рубинами ножнах — вызывающий зависть у многих подарок раджи. Да, она рассказала, и именно мне — прибежала в слезах — и не как к офицеру — как к другу. Значит, всё же порой вспоминал обо мне, и жене рассказал. Что ж: приятно узнать. Только жаль, что причина познанья — несчастье. Видите, как здесь: не „многие знания рождают многие печали“, а наоборот… А она билась в слезах, говоря мне о нём, и читала мне строки из писем — и слова эти были прекрасны — и сумел я понять, почему она всё же сдалась… Кстати, были там строки, которые я услыхал от него — и теперь лишь открылся их автор… И пришла не за помощью — нет! Ведь искало всё княжество. Пытки, казни — да, головы сыпались с плеч! — ведь врагов и завистников у вознесённого к власти немало, а характер раджи весьма крут — но виновных найти не смогли. На кого-то взвалили вину… Нет, казнённых не жалко — негодяи до мозга костей — только здесь ни при чём. Он — чтоб сдался без боя? И уж сабля была бы в крови — и весь пол, и все стены — и с ковров не сотрёшь! Чтоб не создал надёжной охраны? Чтоб смогли уволочь, не оставив следов — отравив, предположим? Едва ли. Коль исчез — сам решил. Полагаю, что так… А пришла она просто — рассказать мне о нём. Значит, он обо мне не забыл. Как же жаль, что так поздно узнал!.. Я смотрел ей в глаза, и впервые его понимал: эту женщину можно и впрямь полюбить. Раньше я видел в ней что-то вроде обычной смазливой туземки… Молодой человек! Не делайте скоропалительных выводов. „Возможность“ — не значит „реальность“. У меня была невеста в Англии — и хотя дело прошлое, и уж так, между нами, — я отнюдь не ханжа — но могу вас заверить: здесь ни о каких чувствах не могло быть и речи. А достойна любви — это так… Какова её дальнейшая участь — не знаю. Скоро началось восстание, и в нём бесследно растворилась судьба этой женщины — как ещё много тысяч судеб.

А куда он исчез? Ждёте, я вам отвечу? Не отвечу. Не знаю. Только вижу порою такую картину: утро. Радость и свет. Он встаёт, надевает халат; саблю в ножнах — на бок — и готов уж идти — но сперва посмотрел на жену — как, наверно, всегда. Та спала. И небесным был лик. И внезапная мысль: „А зачем? Вот прекрасная женщина — но какое имеет она отношенье ко мне? Да, хорошая, любит меня. Ну и что? Мне какое до этого дело? И вообще, для чего это всё?“ Он снял саблю, взглянул… Самоцветы. Подарок раджи… Ну, блестят… Ну, полкняжества можно купить. Ну и что? И зачем этот суетный блеск?.. Он небрежно, со странной улыбкою выпустил саблю из рук. Уронил на ковёр. А ковёр мягкий, толстый — и не звякнул металл, и жена не проснулась… Халат. Драгоценная ткань так приятно лежит на плечах… С равнодушием скинул халат, не взглянул на упавшую вещь. Для чего? И какое имеет к нему отношение вещь — эта, та? Всё отбросив, пошёл. Не оглядываясь. Ибо оглядываться незачем. Он не бросает ничего, ибо всё, что оставил, не имеет к нему ни малейшего отношения. Потому что есть он — и есть мир. И меж ними нет грани. И уходит он в мир. И уходит нагой, как пришёл».

Я внимательно слушал его… Что-то в голосе было не так. Или, может, мне чудилось? Ощущалась какая-то зависть — словно он говорит о мечте — о заветной мечте, к выполненью которой не смог приступить. Не дерзнул. Не решился. И сказать вряд ли может кому — только так, описавши чужую судьбу. Но едва ли я прав… Генерал, кавалер ордена Британской Империи и других орденов — да и вид отнюдь не сентиментальный. А стихи писал — кто их в молодости не пишет?.. И уйти в мир нагим, как пришёл, — ну что за нелепость, что за дурной вкус — уж набедренную повязку хотя бы оставил! Ну, из уважения к генералу, я об этом — ни слова. Лишь спросил: а известно ль ему о дальнейшей судьбе друга?

«Нет, об этом не знаю. Он бесследно исчез. Да я, впрочем, нечасто о нём вспоминал. Он в последнее время отошёл от меня. Вскоре было восстание. Дальше — служба. Дел хватало. И, могу вас заверить — ответственных дел! Не до праздных раздумий. И лишь книга, порой попадавшая в руки — так, случайно, при переборке вещей — напоминала о нём. Правда, было два случая — через много уж лет после этих событий. Как-то раз, на не очень-то людной дороге, увидал на обочине труп. Нет, не в Англии — в Индии. Там подобным едва ли кого удивишь… Жалкий нищий в лохмотьях. Только что-то напомнил. Но что? И лишь вечером, лёжа в кровати, я, представьте, вскочил: этот нищий, причём омерзительный нищий! — вдруг напомнил его. Было сходство какое-то — да, едва уловимо — вряд ли, кроме меня, и заметил бы кто!.. Что б на это сказала жена?.. Да, я понял не сразу. Сходство… Вот представьте себе: микеланджеловский, скажем, Давид, Моисей — искажённый поганой гримасой сатира, что ещё омерзительней вдвое — из-за сходства с оригиналом. Так и здесь. Но решитесь ли вы, увидав искажённое временем, жизнью, людьми — а быть может, собой! — изваянье титана, утверждать: „Вот — Давид; Моисей!“? Вряд ли сходу решитесь, а особенно, если видели мельком. Не решитесь? И я не решусь… Но была ещё встреча. И опять на дороге. Я услышал, как группа крестьян обсуждает саньяси — так они называют ушедших от мира отшельников, местных святых. Ну, пещера его была рядом. Отчего б не подъехать взглянуть? Не так часто встречаешь святых! Любопытно-таки!.. И увидел я: он!.. Нет, конечно, пред судом поручиться б не смог. Сколько лет пронеслось! Меня тоже, наверно, непросто узнать…

Тот сидел и молчал. На меня — и вообще ни на что — никакого вниманья. Но лицо! Это было лицо Человека. И не просто моего друга, но и автора строк, вдруг сверкнувших в мозгу через множество лет. Да, лицо — и такое, каким было задумано кем-то. Кем — не будем гадать… Всё, что лишне — исчезло. И остался лишь дух — мощный скульптор, творец и титан, беспощадным огнём и железным резцом формирующий облик — изнутри, из зияющих ям и незримых высот, с детских лет и до смерти. И я видел начало работы, а теперь увидал завершенье. Не лицо, а идею лица в совершенном, законченном виде.

Он, не он — я не знаю. Но надеюсь и верю, что он. И никогда в жизни я не видел ничего более возвышенного и благородного, чем в этой полутёмной пещере, окружённый оборванными туземцами».

Я слушал и думал: «Да, конечно, всё это очень благородно — уйти от любимой женщины и от мира… Оценили бы благородство казнённые по приказу раджи?.. Не оглянулся назад? Что ж, всё верно. Жена Лота, Эвридика поступили иначе, и за это — расплата. Не из их мифологии, только сущность одна… Ну а сам он, наверное, просто перегорел. Слишком много затрачено сил — и совсем не осталось, чтоб почувствовать радость, чтоб суметь насладиться достигнутым. Просто пусто внутри. Просто всё безразлично…

Я его понимаю… Маргарет! Как я устал добиваться тебя. Ничего больше в мире не нужно!.. Но индус этот прав. Надо только подумать: „А какое имеет ко мне отношение эта женщина?“ — и понять: никакого! И, поняв, стать свободным. Но не от всего.

Уйти в мир нагим… Что за глупость! Да, я хочу освободиться от Маргарет, но от моего дома, от дивана, на котором так приятно лежать, сжимая в зубах трубку — никогда!»

11–12.8.1994; 20–24.07.2020

Париж и бабочка

«Вот теперь, спустя много десятков годов, не могли б объяснить, почему Вы тогда не пришли к самолёту, отказались от выбитой потом и кровью поездки в Париж? Я ведь помню, как вы суетились, по инстанциям бегали — и в партком заглянули, хоть туда Вас ничем не заманишь! Попросили, чтоб дали нагрузку… Да, слова устарели — но тогда относились всерьёз. Вы ж всегда уклонялись. Мне — скажу уж Вам — было обидно: от парткома — как чёрт от ладана». — «Что, партком для Вас — ладан, а бегущие — черти? А Вы нас, как чертей, изгоняли. Только черти-то кто?.. Ладно. К чёрту. Забыто. Всем нам скоро к чертям. И страна там давно. Всё ценимое нами, за что стоило жить». — «Ну, хоть в чём-то сошлись! А тогда, понимая, что чёрт я для Вас, что противны мы Вам, закорючку я всё же поставил. Только Вы не пришли. Улетели без Вас.

Как Вы мялись потом, говорили смущённо про сбой в расписанье — не пришла электричка — но, простите, не верил я Вам — зная Ваше — сказал бы — занудство. Без обид, в лучшем смысле: пунктуальность и чёткость

И уж честно скажу: ехал друг у меня — по тому же маршруту, что Вы. И спокойно приехал. Электричка была. Я тогда промолчал. Но сейчас, полстолетья спустя — ну, чуть меньше, — объясните мне всё ж!.. Между нами, мужчинами, честно: ну хоть женщина стоила Франции?.. Хоть какие сейчас мы мужчины — ну а всё-таки: стоила?» — «Что ж: подход — не скажу, что неверный. Но не здесь… Ладно, дело действительно прошлое, и бумагу Вы мне подписали… Объясню. Объясни Вам тогда — Вы б решили, что спятил… Я так тоже немного решил. Ну, уж так получилось!

Дача. Тёплое утро. Электрички каждые четверть часа. Если сбой — есть такси. Успеваю спокойно, с запасом. И вдруг бабочка села на ногу. Этак мило и славно. Не боится ничуть. Крылышки раскрыла и греется — и слегка покачает — и снова застынет… Ну, минуту, ну две посидит — улетит. Что ж: приятно, забавно. Да ещё и кузнечик вскочил — и застыл, как она. Впрямь — идиллия, рай… Но идиллия длится — вот уж десять, пятнадцать минут — и не видно конца. И уже не идиллия — чёрт знает что! Хоть ещё не спешу — но уже собираться пора… А они всё сидят. И Вы знаете — сбросить их жалко». — «Вам? При Вашем характере? Вы же рявкнуть могли!.. Уважало начальство. Подчинённые тоже — хоть, конечно, боялись… И Вам жаль было тронуть букашек? И не тронуть — согнать. Не скажу: раздавить. Ну зачем? Шевельнуть чуть ногой — и пойти. А они улетят». — «Ну, вот-вот… Так и думал. А представьте — тогда б рассказал? И Вы знаете — время прошло — что теперь уж скрывать: я не очень-то Вам доверял. Рассказали б кому — разошлось бы по всем — я б прослыл дураком. А мне надо?.. А про ложь с электричкой смолчали… Значит, был я неправ. И прошу извинить. Хотя, может, причина Вам слишком близка? Вы же думали: женщина… Ну да ладно. Мы ведь два старика, и сейчас — всё равно.

…Так сидел я и ждал. И они всё сидели на мне. А минуты всё шли… Вот одна электричка промчалась, вторая — я не видел, не слышал — но знал, что прошли… А они всё сидят! И я думал: „Слезайте, слезайте скорей! — Чёрт побрал бы вас всех!“ — а порой расслаблялся — в промежутке, когда на одну электричку уже опоздал, на другую ещё время есть — и, забыв обо всём, наслаждался спокойствием дня, ликованием трав и светила — и спокойствием, негой, доверьем двух безмозглых существ, почему-то решивших сидеть у меня на ноге. А когда вновь — вскочить и бежать! — а они всё сидят — зло такое брало: раздавить к чёрту их! — ну, конечно же, так, фигурально… И сидели они, я сидел, время шло — и все сроки прошли. И вот тут-то они улетели — как специально!.. Или, может, специально — чтобы я сделал выбор. Ну да ладно — не мистик я, всех этих веяний не признаю, новомодных впадений в религию, в магию, в прочую дурь, — а, что было, — сказал. Уж трактуйте, как знаете. Предположим, изменение электрического потенциала кожи, когда я расслабился и перестал ожидать. Много можно придумать. Только это не наша тематика. И зачем лезть в чужую специальность?

И ещё: я — не мистик, но фантастику с детства читаю. Даже то, что сейчас называется „фэнтези“ — тоже порой — хоть обычно там чушь. Ну, так вот Вам идея: всемогущий творец, созидатель бессчётных миров — вновь спешит — созидать, разрушать, перестраивать. А наш крохотный жалкий мирок притулился на ноге у него и сидит. Дальше — то же, что я говорил о себе. Вот такая фантазия вместо Парижа. Как там: „Париж стоит мессы“? А фантазия стоит Парижа — а уж как насчёт мессы — не скажу: не католик. И не протестант». — «Не жалеете Вы? Ведь к „прихватизации“, к делёжке пирога Вы уж были на пенсии и отхватить ничего не успели. А на нашу-то пенсию — по заграницам не очень разъездишься. И во Франции Вам не пришлось побывать — да и вряд ли придётся». — «Не пришлось. И жалею. А тогда чуть с ума не сошёл! И кондратий едва не хватил… Ненавидел себя, ненавидел букашек, Париж. В общем, было хреново. Но чем дальше, тем меньше жалел. Замки Франции, Лувр — всё я видел: репродукции, фильмы. А что шмоток тогда не привёз — да кому они к чёрту нужны? Ну, пилила жена, дулась дочь — шмотки им не привёз — ну и что?.. И подвёл я тогда лишь себя. Подводил бы другого — всех букашек бы к чёрту! А себя — мне решать. И судья себе — я. Приговор: „Оправдать!“».

«Я тогда бы Вас вправду не понял. А сейчас, как ни странно, проникся… Вот живём, ожидая незнамо чего. Ожидание электрички — образ жизни. Так торопишься, мчишься: пыль в глаза, сердце лопнет вот-вот — и уже добежал — а одна уж ушла, на другую спешить ещё рано. Ждёшь, живёшь, наслаждаешься жизнью — как сейчас. Ожидая последнюю, можно сказать, электричку… Наслаждаться, однако, — никак! Не выходит. Вы тогда вот смогли. Не жалеете всё ж? Уж спрошу ещё раз… Доведётся ли встретиться вновь?»

«Вот не думал, что с Вами возможно о чём-то таком говорить! Наносное уходит. Остаётся закатное солнце — и, наверное, скоро зайдёт. Как тогда для букашек. Им, как нам, умирать. Уже осень. Осталось немного. Коль пригрелись сейчас — как могу помешать?.. Нам ведь тоже осталось немного — а сидим, говорим. Может, кто-то нам дал посидеть напоследок?.. Впрочем, я атеист. Хоть пред смертью поверишь хоть в чёрта — чтоб надежда была!.. Ладно, ладно, шучу… Сами ж всё понимаете… Сложно быть атеистом в конце… И утешиться чем?

…Вспоминается чудный денёк, две букашки на мне — и сливаюсь я с ними, с природой — и мне хорошо. И хочу, чтоб в последний мой день так же было душе хорошо. Не о замках Луары и Лувре прошу — а чтоб слиться мне с миром, лёгкой бабочкой взмыть в вышину — и кузнечик чтоб спел мне прощальную песнь. Хоть не те они оба — тех давно уже нет — но их души пришли бы за мной — и забрали меня неизвестно куда. Я не мистик — но я так хочу».

15–18.9.2011, 7.8.2020

Правда

Я шёл, усталый, средь таких же усталых людей. Окончанье постылой работы — и домой — и забыться к чертям. Вдруг — бурленье в толпе — и, навстречу потоку — какой-то бугай — и второй рядом с ним — чуть постарше, пожиже, — и плечом — мне в плечо. По боксёрской привычке рука устремилась вперёд — и он лёг бы слегка отдохнуть — а тем паче, разит, как из бочки — но знакомое что-то мелькнуло в лице. За оплывшею харей — тонкость черт, слегка хищных, но всё ж благородно-красивых — и трагичный, когда-то ударивший в душу, внезапно возникший излом на губах. Я рванулся: «Валерий Иванович, Вы?» Взгляд — и в нём то ли пьяная боль, то ли боль человечья. «Чёрт тебе Валерий Иванович!» — он плюнул мне под ноги и двинулся прочь. Бугай хотел полезть в драку — но тот потянул его за собой, и они скрылись в толпе.

Мне — за ними?.. Зачем? Он, не он — может, лучше не знать. Но шагал я домой устремлённо, отбросив усталость — не забыться, а вспомнить.

Театр. Хотя не столица, но город немалый. И театр не последний. И задание мне: написать, чтоб спектакль прогремел и в Москве. Слава, премии, званья — отзыв в «Правде» чего-то да стоит! Не Шекспир или Чехов. Воспеванье героя Гражданской войны. И актёр в роли Щорса, как орёл, проносился по сцене — и казалось, весь зал устремлялся за ним. Мощь и пафос, героизм и романтика. Из весьма немудрёной — ведь и впрямь не Шекспир и не Чехов! — пьесы выжато всё. Даже больше, чем всё. Так и хочется: шашку в руку, на коня — и за ним!

Да, статья — от души. Я писал, как скакал. Буквы мчались в порыве, сливаясь в слова, реки слов превращались в моря — и статья — небольшая, но полная мощи — воспевала спектакль и актёра — и героя, творимого им. Можно ехать домой. Через день или два миллионы людей прочитают, поймут, вдохновятся. Только ехать обидно. Так и хочется вновь посмотреть… Посмотрю! Телеграмма: «Прошу ещё день!» — и с досадой, летящей из букв: «Разрешаю».

Я в театре. Программка в руках — только с жирной чертой, а над ней рукописно — другая фамилия. Арестован? Но нет: вот он в зале сидит — и мне видно лицо. Гаснет свет — но я вижу сквозь тьму. Не на сцену гляжу. На него. Достоевского б вместо меня… Инквизитора б лучше, пожалуй. Здесь такое боренье в душе, что сам дьявол бы плакал над ней и метался, не зная — бросить в ад — или всё-таки в рай? И я тоже метался душой — и очнулся от боли в руке: треснул хлипкий, сжимаемый мной подлокотник. Как же вовремя он! До антракта немного — а мне надо актёра поймать и беседовать с ним. Может, это опасно, он уже под прицелом — и меня за контакт с ним возьмут — но я должен беседовать с ним! И в антракте — его за плечо: «Я такой-то. Разрешите задать Вам вопрос: „Почему не на сцене?“» Он свирепо взглянул: «Потому!», — и хотел отойти — но тогда я с ехидцей ему: «Что, Валерий Иванович, завидно? Роль отняли — и Вы, словно грешник в аду, полыхаете злобой? Дьявол — вилами в бок — и кривится лицо — и готовы соперника сгрызть! Наблюдал я за Вами. Экземпляр!» Врал я, врал! Здесь не зависть — другое. Но я должен заставить его говорить! Он взглянул — и как шашкой от шеи до пояса — вмах: «Ах, ты гад! Над упавшим глумишься? Трупоед!» А потом вдруг застыл, изменился в лице. «Погодите… Это ж Вы. Автор умных и честных статей. Почему так со мной? Непохоже на Вас. Или только в статьях Вы такой, а на деле — последняя дрянь?.. Впрочем, мне ль обвинять хоть кого?» Он согнулся и жалко пошёл, как подбитый — да нет, не орёл, а неведомо кто. Я шагнул вслед за ним и по-дружески обнял за плечи: «Извините, коль что-то не так! Я вчера видел Вас, восхищался игрой — нет, неправда — жил ей! Я о Вас написал — будет в „Правде“ статья, может, выручит Вас. Образ Щорса, героя, столь сияющий в Вашей трактовке…» — и тут вдруг он, как зверь, поглядел на меня. Я подумал: убьёт! Не поможет и бокс: зубы в горло, и кровь — в потолок. Но сдержался актёр, прохрипел: «Что ж, пойдёмте. Нужен образ героя? Накормлю так, что пасть затрещит».

Мы из театра — скорей на пустырь, чтобы не было лишних ушей. Жестяные бочонки. На одном я сижу, со второго он встал — нет, вскочил, зашагал, захрипел: «Биографию хочешь мою? Получай! Расстреляли и мать, и отца. Беляки, как писал? — Нет уж, батенька: Щорс. Сеновал, щель в стене — и я вижу, я рвусь — только тётка Маланья прижала к себе, рот заткнула, хоть всю искусал — ну и вырвешься разве в семь лет?

А потом — что ж: советская власть. Жил, как все. А обиды списались: война… Стал актёром. И вот — эта роль. Шанс: мне — главная роль. Подходящий типаж. Зависть всех. Были б взгляды ножами — весь бы кровью истёк. Только встал я, сказал: „Не могу. Не берусь“. И себя уважал в этот миг. Режиссёр заорал: „Вон из театра! К чертям!“ И я вышел, и был я орлом… Ну, не скажешь, что пепел Клааса — но всё ж что-то кричало: „Я прав!“ Театр — к чертям, всё — к чертям!.. Но я прав.

В дверь — звонок. Режиссёр! „Две недели даю. Или Щорс — или театра не будет вообще. Никогда и нигде. Все дороги закрою. Меня знаешь. Смогу. Как сказал, так и будет“. И ударила дверь, как о плаху топор.

Ох, как мудр режиссёр! С этой мудростью в ад бы ему — палачом! Не какие-то жалкие вилы, сковородки на сильном огне — здесь душевные муки такие, что уж лучше — кипящий котёл!»… Я скептически хмыкнул: «Так уж прямо и лучше?» «Не ловите на слове! Ну, актёр, экзальтация — что-то могу приукрасить, раздуть… Только суть Вам ясна… Я неделю ходил, как герой. Не ходил, а летал. Я пожертвовал всем — ну, не жизнью — актёрской карьерой. Сила есть — так хоть в грузчики можно, да и ум неплохой — и получше работу найду. День восьмой, день девятый — метанья: брал Шекспира, листал — и я Гамлет на сцене, и я Макбет и Ричард! Путь открыт — а я сам закрываю его. Бог ты мой, что творилось в последние дни! Шестерёнки часов, словно пилы, терзали меня. Вот действительно ад! И стена, и проклятая щель — и родители, Щорс — и стреляет, стреляет он в них!.. И стоит искуситель, и кричит: „Отрекись! Вот успех тебе, слава, любовь зрителей, лучшие роли, занесенье в анналы!..“ Цена крови. И я согласился принять.

И иудой поганым пришёл я в театр. И схватился за шанс, и играл эту роль — и Вы видели — с блеском играл! Гамлет ждал впереди. Ричард сыгран уже — и как сыгран! А кому, как не мне, негодяю, играть?» — «А что пепел Клааса?» — «Что, по-вашему, — должен орать: „Пожалейте меня!“? Ненавижу таких! Перед тем, как убить, говорят: „Тебе раз — и конец, а мне мучиться долгие годы, сожалеть, что убил. Так поплачь надо мной!“ Они делают зло и елейно твердят: „Как мне больно так делать! Как душа исстрадалась!“ Да нагадило б в душу подобному стадо слонов — меньше грязи там было б, чем есть. Так что я промолчу… Хоть сказал о себе.

А вчера мне знакомый, рискуя собой, прошептал, что я в списках. Что спасенье — бежать. Скрыться в тихое место, переждать. Включат в списки другого… Да, тут каждый, увы, за себя. А спустя пару месяцев можно вернуться… Может быть… Или бросить театр навсегда иль на время — но остаться в живых. Затаиться и верить: забудут!.. И вот тут — фигурально пока что — кипящий котёл! Уж не знаю, какие там пытки у наших — не господних, но всё-таки псов! — но сейчас — истязанье души. Выбор между душевным разладом и пыткой. Выбрал пытку… Или раньше успею покончить с собой». — «Много слов — только смысл не пойму». — «Смысл простой: в роли Щорса стать Ричардом Третьим! Не меняя ни слова — но чтоб зал ненавидел его! Чтобы те, кто увидят, передали другим… А такую игру не забыть! Детям, внукам расскажут. И запомнят убийцу таким, каким помню его. Подарю ему вечный позор!.. Один раз только выступлю — так, чтоб гремело… Ну, века — не века — но какое-то время. А потом — хоть на казнь!

И я шёл на победу и смерть. А наткнулся на ханжеский взгляд. Режиссёр очень сладко, елейно сказал: „Извините“! — теперь он со мною на „вы“ — „Но пока мы решили Вам дать отдохнуть. Что-то спали с лица. Полечитесь, дружок!“ Приобнял — и за дверь!

Что ж: не сцена — так зал. И сидел я, и, корчась, смотрел, как убийца шагает, летит — не орлом, но сказать не могу, что воро́ной: Пётр Иваныч артист неплохой. Мне что делать? Вскочить, закричать? Захохочут: „От зависти спятил!“ И сидел я, и знал: упустил свой единственный шанс. Даже если сбегу, не посадят, пережду и вернусь — и опять мне дадут эту роль — не решусь. Не рискну. Будет снова убийца орлом, а я тварью, иудой… Ну, а может, решусь? Дай мне шанс, пошли в „Правду“ статью! — может, всё же удастся сыграть?» — «Ничего не удастся! Почему до сих пор не сыграли? Наслаждались успехом, деньгами, поклоненьем толпы. А теперь, как припёрло, вдруг решились. На прощальный плевок, так сказать… Не рискнёшь. Заробеешь! А посмеешь-таки, цена этому — грош! Не рискуешь ничем. Так и так — помирать. А осмелишься всё же — всё равно уваженья не дам. Крысе, загнанной в угол? Не дам!»

Может, слишком жестоко. Но ведь бил и себя, и его. Тоже — дьявол внутри. И я тоже не смею его выпускать. Я — иуда, как он… Он, наверное, чувствует что-то — потому обратился ко мне. И вообще, провокатор, наверно. Хочет выкупить голову — скажем, моей головой. А моей не удастся — другой. Да пошёл он к чертям!.. И уже повернулся уйти — но — рука на плечо. И не врезал я сходу. А жаль! А он прямо шипел: «Слушай! Веришь — не веришь — но я расскажу! Почему до сих пор не сыграл?.. Перед кем? Перед сбродом — пускай областного масштаба? Нет уж: если играть — так в Москве, перед взором вождей! Пусть сидят, как в аду, как в кипящем котле! Пригласили б наш театр — после Вашей статьи — и вот тут я б сыграл!.. Я сейчас не боюсь. Донесёте?.. Простите — оскорблять не хочу. Просто знаю: вы тоже боитесь — как и я, как и все. Это я на мгновение страх потерял — от испуга. А что дальше — как знать?.. И решился бы выступить, нет? Перетрусил бы, стоя на сцене — или вправду бы плюнул в лицо? Вас тогда бы подвёл под арест — за статью обо мне. И всю труппу подвёл бы. Вот так!.. Режиссёра б подвёл. Вместе — к стенке! Так и надо ему!.. Утешения, знаете, мало… Ладно… Вам рассказал. Вам решать. Честь имею». Театральный поклон. И он — прочь.

Что мне делать, как быть?.. Всё металось в душе. Слать статью или нет? Я шагал между бочек, разбитых бутылок, кусков кирпича, я сжимал кулаки, разжимал. Смятый воздух, крича, вырывался из рук, растворялся в пространстве и, вдыхаемый мной, ядом кобры впивался в мозги. Страх. И честь журналиста. Наплевав на неё, сознавать, что статья насквозь лжива — и-таки посылать?.. До сих пор не топтал свою честь. По заказу писал, и не раз — но писал от души — и лишь правду. А когда понимал, что придётся солгать, наплевать себе в душу — уходил. Делал так, чтоб работу давали другим. Борзописцев немало… Страус? Голову прячу в песок? Да! Но пишу — и не стыдно за то, что писал. И сейчас — подтвержденье: уваженье актёра… И за это платить?.. А прекрасная вышла б статья! Прямо вижу её… В юбилейном собранье трудов — настоящий алмаз. Лишь собранья не будет — как не будет меня. Вот сыграет актёр пред вождями, втопчет в грязь — в лице Щорса — их всех, — и нас к стенке: режиссёра, его и меня — и всю труппу!.. Не решится Валерий Иванович. Струсит. И в Москве, перед взором вождей, сам терзая себя, вдохновеннейше выдаст им Щорса. Гром оваций — и ливень наград… Мне ж — собранье трудов — и хвалы за статью… Ложь в статье? О ней знаем лишь двое. Оба будем стараться забыть. И какая тут ложь? Преотличнейший Щорс. А метанья души создадут таких Гамлетов, Ричардов, Макбетов! Да и я напишу своих «Бесов»! Так попрут из души!

Слать статью или нет? Ну, судьба, помоги! Ну, избавь от решенья, избавь! Появись кто-нибудь, напади! Отобьюсь — перст судьбы: посылать. Ну а нет… Появись!.. Только нет никого. И от злости я в дуб — кулаком!.. Боль в разбитых костяшках остудила мозги. Надо в номер идти. Высплюсь. Утром решу… Ничего не решил. Ричард Третий, Иуда метались в мозгу, хохотали, глумясь — и залил их спиртягой, и крепко залил!

В результате — ни «Правды», ни статьи, ни профессии. Нет, работаю где-то: жрать надо. Мысли больше — простые. А другие нужны ль?.. И зачем его встретил, зачем?.. Или всё ж не его?.. А не всё ли равно… Только больно, что плюнул мне под ноги он, потому что не вышла статья… Как же больно!.. И как стыдно молить хоть себя, хоть кого-то: «Пожалейте за боль!» И спасибо судьбе, что сейчас не дала мне молить. И не буду, не буду искать, умолять о прощенье! Может, он, ещё больше измученный жизнью, простит… Не могу, не хочу!.. И как стыдно подумать, что, наверное, буду искать…

4.1.2015, 10–11.8.2020

Нежность

Банда ворвалась внезапно. Крики и пламя, и выстрелы с разных концов. Пулемётный огонь, грохот взрыва, пресёкший его, — и чудовищный топот копыт, раздающийся всюду, и спасения нет — и они уже здесь — и проносятся чёрные тени, и кричат, и полоски металла, блестя, рассекают их жизнь. И огонь отражается в конских боках, и глаза лошадей и людей полыхают огнём — хоть бы мимо они, хоть бы мимо! Пронеслись… Только следом — другие. Сапогами, прикладами — в двери — и одни отпирают из страха, а другие дрожат под их хрупкой защитой, ожидая расплаты за то, что не отперли сразу. Сапоги — по ступеням — наверх — и удар в мою дверь! — и второй — и непрочный запор отлетел, и громадный, с наганом в руке, впрыгнул в комнату — и на меня! Что-то врезало в скулу, и, когда я очнулась, он уже навалился, хрипя, и одною рукою рвал мне юбку, а другой зажимал мою руку и рот. Я пыталась рвануться — но он был тяжелее могильной плиты — и чудовищный запах в лицо — от гниющих зубов и вонючей махры! Я — свободной рукой — по спине, по лицу — а он только хрипел и срывал с меня ткань. Руку в сторону — нож для разрезки страниц — и в него! И ещё, и ещё! — и обмякшая туша на мне, и вонючая масса — в глаза — почему-то его стало рвать — а когда я пыталась столкнуть, то весь бок был осклизлый и липкий — но я всё же толкнула его — и к воде! Быстро — гадость с лица, в руки — нож и наган — и — по дереву вниз, из окна, и бегом, закоулками — прочь.

Я бежала незнамо куда, только ноги-то знали! Шум куда-то исчез, свет из окон и тени домов — далеко позади, и вокруг — никого — только чаща и ночь. И тогда я упала, прижавшись к земле, и из глаз полилось — и не только из глаз. Смерть и ужас текли изо рта, как из пасти убитого мной, и тряслась я и выла — но почти что беззвучно — чтоб никто не пришёл на мой вой. И наган был в руке, и стрелять я умела — ведь когда-то давно, в незапамятной жизни — а прошло-то лишь несколько лет — мой отец для забавы показывал мне. Не пришлось.

Плач утих, и поблизости был ручеёк, чтобы смыть грязь и скверну. И — что было совсем уже чудом — оказалось, я в спешке схватила, совершенно не помня того — платье, юбку и даже платок — и теперь могла сбросить всю гадость с себя и накинуть одежду, не знавшую мерзостных рук.

Свет луны заменял мне огонь, и я, крадучись, шла вдоль тропы, прижимаясь к деревьям и готовая юркнуть в их чащу или выстрелить в каждую тень, что рванётся ко мне. Не рванулся никто, а тропинка упёрлась в поляну. Посредине — сарай или дом, или что-то ещё — и ни звука, ни света. Я, тихонько подкравшись — вперёд — и, готовая выстрелить, — в дверь! Никого. Пустота. Кучи сена в углах. Я зарылась в одну — чтобы, если войдут, не заметили сразу — а заметят потом — уж на нескольких — пуль мне достанет.

Я спала. Забытьё, отвлеченье от гнусного мира — и толчок! Шум в двери, и нетвёрдой походкой, слегка ковыляя, кто-то грузный ввалился сюда и упал на ближайшую кучу. На мгновенье — огонь. В тусклом свете горящей бумажки — грубоватая рожа над раной в ноге — а потом — слабый вздох облегченья: «Не страшно». Видно рана была небольшой. Слабый шелест бинтов. Тишина. А потом — тихий плач — не от боли — уж я понимала. Сильный грубый мужчина грыз себя, укоряя за смерть — только чью — я никак не могла осознать. «Я убил их! По дури моей положили таких замечательных хлопцев! Я виновен в их смерти!» Он качался, как старый еврей на молитве, и стонал, а потом повалился на сено, и дощатый непрочный настил задрожал, отвечая рыданьям.

Дрожь внезапно утихла. Металлический слабый щелчок — неужели услышал меня? Нет, другое! И забыв о себе, с громким криком: «Не смей!», я рванулась вперёд — и железо нагана, отойдя от виска, устремилось мне в грудь — и упёрлось в неё. Снова вспыхнула спичка — он свободной рукой очень ловко зажёг огонёк и взглянул на меня. Успокоился — видимо, понял. «Ты, наверное, тоже оттуда? А во всём виноват только я! Я неверно поставил дозор, и они обошли — и ударили в спину. Вся вина, всё на мне! Ты на мне! Ты прости! Ты прости! Но ты всё же живая? Ты живая?» — он коснулся лица, он коснулся груди — и холодная сталь обожгла мой кулак, приготовившись выпустить пулю — но он только вздохнул: «Ты живая… Значит, может, простишь. Там твоих не убили?» — «Нет» — «Тогда ты простишь. А они не простят — те, кого я по дури своей положил!»

Он, согнувшись, сидел, и, казалось, что тяжестью рук увлекал свои плечи к земле. Но не тяжестью рук, а чудовищным грузом беды. Он сидел, а я гладила жёсткие пряди волос и налитые силой, а ныне бессильно обвисшие плечи — но другою рукою сжимала наган — опасаясь того, что едва не стряслось. Вдруг — движенье ко мне — и слова: «Я бежал. И я жив, Но не бросил я их! Я не трус! Понимаешь — не трус! Я стрелял, пока мог, я держал их, давая ребятам уйти, это мой пулемёт задержал их хотя бы на пару минут. Я стрелял, пока мог — но я жив, а они не живут. И что толку им в том, что я всё же не трус?» Он почти что кричал а точнее — кричал — только крик бил не силою звука, а тем, что вошло в этот слабенький звук.

«Я не трус — а что толку с того? Им на это плевать! И я сам наплюю на себя!» — и металл устремился к виску, но я тяжестью тела легла на него — и, обмякнув, рука опустилась к земле — не от силы моей, а от жалости, ласковых слов и ладони, погладившей влажную щёку.

«Я не трус, но я их загубил! А ведь мог бы спасти — если б был поумней. А ведь был человек поумней! И его я когда-то убил!.. Город Н*. Страшный штурм. Мы бежали вперёд. И я был впереди, и я вёл их на смерть! Пулемёт — непонятно откуда — и другой! Они взяли нас в клещи, они клали ряды за рядами — но мы мчались вперёд, хотя залпы откуда-то сбоку едва не смели нас к чертям — но мы мчались вперёд, хотя не было смысла — слишком мало осталось живых — но ещё одна рота внезапно помчалась нам вслед — и мы всё же смели их заслон. Как сейчас смели наш — только там-то был взвод! Даже меньше чем взвод — и они бы нас всех положили, не приди подкрепленье. И другие ушли. Он их спас — ценой жизни своей — и своим мастерством… Он стоял, чуть живой, с тёмно-красным пятном на плече, и глядел — утомлённо и грустно. И ещё — со спокойным презреньем. Понимаешь — презреньем!»

Он почти что кричал, позабыв осторожность и страх, и сжимал кулаки — и в моём кулаке раскалялся металл — только вдруг он устало сказал: «А презрение было законным. Он их спас — тех, кому дал уйти, он исполнил свой долг. Он с ничтожною силой почти уничтожил нас всех — и лишь новая масса смогла завалить его грудами тел. Тел моих — моих павших людей!» — Снова крик, кулаки — и металл, обжигающий пальцы. — «И тогда я его — кулаком в искривлённый презрительно рот, и вторым — промеж глаз!» — Голос — в крик — и мой палец, готовый нажать — но вдруг шёпот, ударивший в уши: «И мне стало так стыдно! Человек — настоящий, достойный — стоял, весь в крови, избиваемый мной, безоружный — но всё ж победивший. И, похоже, как я — всю германскую гнивший в окопах, а теперь оказавшийся вдруг на другой стороне. Волей случая — или своей? Он — как я — только лучше меня! И я должен его расстрелять. По закону. По правде. По долгу. И по чести! — Потому что такая здесь честь, на проклятой гражданской войне!.. Я чуть слышно сказал: „Извините“. Он услышал меня и кивнул. А потом я увёл его в угол и сам пустил пулю в него. Сам — как тот, кто его понимает — а не просто пустой исполнитель приказа. Не хотел я его убивать! Но таков был мой долг — перед теми, кого он убил. Перед тем, за что я воевал… Долг, обязанность, честь — всё пустые слова, вздор, бессмысленность, пыль — шелест фраз, заслоняющий ужас. Мы — игрушки судьбы, и по воле её убиваем людей, на которых должны бы молиться. Исполняем свой долг — будь он проклят, тот долг!»

Он сидел и рыдал — мощный, грузный и слабый, и, отбросив наган, я прижалась к нему, обняла, как ребёнка, как брата — как продрогшего младшего брата — и шептала ему что-то глупое, нежное в ухо, и, едва прикасаясь ладонью к его волосам, тихо гладила голову, вяло свисавшую с плеч. И сидели мы с ним, словно малые дети, что дрожат, заблудившись в лесу, и, прижавшись друг к другу, хотят хоть чуть-чуть заслониться от страха. Мы сидели, и время текло, и тепло наших душ согревало минуты, а они превращались в часы. И хотя бы на эти часы зло судьбы уходило от нас, не решаясь коснуться тепла.

Утро — ясность и свет. Взгляд — во взгляд. Он печально вздохнул, и, погладив меня по щеке, повернулся и, слабо хромая, пошёл по тропе. Я — глазами, как в цель — в чуть склонённую спину. И тяжёлый металл холодил мне ладонь… Город Н*, полк отца, рядовой Киселёв, чудом спасшийся и рассказавший мне всё. Всё, что нынче я слышала ночью. А он шёл — он, убийца отца — он, игрушка судьбы, — как и я — выполнявший свой долг, — как и я должна выполнить свой. Револьвер не дрожал, и все пули вошли бы в него — только палец никак не хотел нажимать. А он шёл, и назад не глядел — и, когда его скрыли кусты, я упала на землю и, как раненый зверь, безнадёжно и страшно завыла в неё.

12.01.2003

Суд

Мрачные серые камни вздымались вокруг. Я шёл по пустынной площади — той, где истязали и убивали людей, той, камни которой впитали их слёзы и кровь — и хранили — до скончанья времён, до последнего суда — страшного и справедливого. И сейчас я ступал по проклятым камням, слышал стоны людей, и людей этих видел — в полосатых одеждах, с мёртвыми лицами, а вокруг — другие, в чёрном — и собаки рвались с поводков. Давно это было, задолго до моего рождения, и многие уж забыли — или хотели забыть. Но это было! Я шел по пустынной площади, и камни вздымались вокруг — те, что воздвигли над ямами, куда зарывали убитых — в память о них. Тяжелы эти камни, но и им не устоять, когда содрогнётся земля и разверзнется, и выйдут на свет мертвецы — обвинять. Вокруг — никого. Лишь камни и руины. Зданий. Тех, где жили и умирали эти люди, тех, где жили их палачи. И еще одно было здание — точнее, его развалины — того, где тела их обращались в пепел. И дым.

И сейчас здесь остались лишь камни и руины. Камни — в честь погибших. И обелиск. А больше — ничего. Не было это мемориалом, и лишь редкие группки туристов порой забредали сюда. И хорошо, что редкие! Нечего им тут делать! Приедут — набившие брюхо в ресторане, довольные, веселые — ну, здесь-то, конечно, примут скорбный вид, ибо так положено, пройдутся — и поедут дальше — осматривать местные достопримечательности. Но этот человек не был туристом. Я заметил его случайно — серым он был, таким же, как эти камни, и казалось, сливался с ними. И действительно — сливался. Он стоял на коленях, прижавшись к камню, и что-то бормотал, казалось — молился. Я подошёл ближе и услышал его слова. Не молитвой то было — мольбой. О прощении. Пристально смотрел я на него. Палач? Один из тех, кто убивал, а теперь, на старости лет, замаливает грехи? Я хотел отойти — неприятно мне было смотреть на убийцу, пусть бывшего, пусть раскаявшегося — но убийцу. Палача. Я сделал движение — прочь, и тут камешек, задетый моей ногой, с шумом покатился по площади. Человек обернулся, и я увидел его лицо. Не похож он был на палача — хотя кто знает, что делает время с людьми? — и всё же не похож. Скорее на жертву, вставшую из земли. Он понял мой взгляд и шагнул ко мне, протянув руку. Я заколебался. «Нет, я не палач, — произнес он, и гримаса, должная означать улыбку, скривила его лицо, — я заключенный, один из тех, кто выжил». И я пожал его руку — невесомой она была, и сам он — худой и серый, казалось — скинь с него пальто и надень полосатую форму — и станет он таким же, как те, что лежат сейчас под камнями. И голос его соответствовал виду — был тусклым и тихим, как шелест — нет, не листьев, а пыли. И праха. Не знаю, почему заговорил он со мной — может, понял, что я не обычный скучающий турист — или просто ему надо было поговорить с человеком — хоть с кем-то живым — не всё ж с мертвецами. Я слушал его, и камни оживали — той жизнью, что была хуже смерти. Той жизнью, что была смертью.

Вот что он рассказал: «Я попал сюда с первой партией пленных — можно сказать, на открытие лагеря. На торжество — их торжество — на нашей крови. Нас гнали — от ворот к площади, и удары сыпались на наши спины, и собаки рвались с поводков, готовые грызть — до смерти. А на площади нас уже ждали. Когда мы выстроились, я увидел, как кто-то из них — похоже, в большом чине — обвел нас глазами и повернулся к высокому тучному человеку — как я позже узнал, коменданту лагеря — и поздравил его. И тот, радостный и довольный, принял это поздравление, а затем посмотрел на нас. И тоже поздравил. Мерзавец!», — руки старика, такие легкие и бессильные, внезапно сжались в кулаки, глаза блеснули — яростно и непримиримо, и уже не казался он таким серым и жалким. Потом успокоился и продолжал: «Да, произнес он там речь. Был, конечно, переводчик, но мне это было не нужно. Я знал их язык и любил его — раньше. И я слушал. На двух языках — на его и своём — то, что говорил комендант. „Скоты, — говорил он — вам выпала великая честь — первыми ступить на эту землю, а потом первыми лечь в неё и удобрить своими телами. Своими вонючими телами. И вы должны гордиться этой честью и помнить о ней — до самой своей смерти — скорой и неотвратимой — на благо рейха“. И ещё что-то он говорил — но я уж не помню. И вообще мне казалось, что он пошатывался — выпил, наверно, на радостях — а быть может, у меня просто мутилось в глазах — от усталости и побоев. Но то, что он сказал, было правдой — из прибывших тогда все легли в эту землю. Кроме меня. Мне везло. Странно и необъяснимо. Смерть обходила меня, хотя порой была совсем рядом, и смрадное ее дыхание опаляло мне щёки. Да, опаляло — когда мы жгли штабеля трупов и готовы были к тому, чтобы самим лечь в такие же штабеля. И по-другому опаляла — всячески. Но проходила мимо. И я знал, почему. Да, я понял, и понял, что выживу, и сделаю то, для чего я остался в живых. Комендант. Лютой ненавистью я ненавидел его — именно его — он стал для меня воплощением зла. Не те, кто выше — их я не знал и не думал о них, и не жалкие холуи, исполняющие приказы, а он — тот, кого я видел, тот, по чьей воле нас били и истязали. Он — наш палач и убийца! И я знал, почему я живу. Чтобы стать его смертью. Где и как — неважно, но я знал, что убью его. И потому я не удивлялся, что как-то, когда вызывали обречённых, почему-то случайно пропустили мой номер; что когда я уже умирал от голода и усталости, мне досталась работа на кухне — всего несколько дней, но они спасли мою жизнь. И с другими такое бывало, и всё же те, кто попали одновременно со мной — мертвы. Все. А я жив — хоть и не совершал никаких подлостей, чтобы выжить. А комендант? Я видел его и знал, что он — мой, что умрёт он от моей руки. Он обречён. И умрёт — за тех, кого он убил.

Ну, об ужасах я рассказывать не стану — это и так достаточно хорошо известно. И я прошел через всё, и не было страха во мне, ибо я знал, что выживу, что должен выжить — чтобы убить его. А он и не думал, что здесь — его смерть. Знал бы — убил бы меня, как убил тысячи других, закопанных или сгоревших здесь, в этом лагере. В этом проклятом лагере! Комендант. Громадная туша его возвышалась над нашими полуживыми телами, попирая их сапожищами. Он убивал и наслаждался убийством — и властью. Над нами. Сверхчеловеком считал он себя, а нас — стадом, покорным и жалким, но бежал он от этого стада — в день, когда мы восстали. Бои шли уже совсем рядом, и через день — два нас должны были освободить — да только освобождать было бы некого. Нас убивали — чтоб не оставить свидетелей, и горели костры, и пахло паленым мясом, и лопаты вгрызались в землю, зарывая убитых. Спасения не было. И тогда мы восстали. Что-то готовилось заранее, что-то — нет, но восстание удалось. Безоружные, шли мы на автоматы, и гибли — десятками, но добирались, и убивали, и сами начинали стрелять. И видно было, что мы победим. И комендант это понял. Он, командовавший боем, распоряжавшийся ещё уцелевшими охранниками, вдруг куда-то исчез. И никто бы не обратил внимание — не до того было, они ещё сопротивлялись, и нельзя было дать им опомниться — но был я, тот, кто должен убить коменданта. И я бросился искать его, а за мной — другие — несколько человек. Я не знал, где, но ненависть вела меня, и он не мог скрыться. И не скрылся. Мы увидели его, выбегавшего через ворота, уже никем не охраняемые — видно, охранники бросились в бой, а скорее — сбежали. Он оглянулся, увидел нас, и понял, что мы — его смерть.

Он бежал, а мы гнались за ним. Нас было пятеро — живых скелетов, едва способных передвигаться — но мы бежали. Жажда мести гнала нас вперед — он не должен уйти! Оторвись он от нас — и конец. Он в штатском, и скроется среди людей, и его не найти. В штатском. И автомат не захватил — лишь пистолет. Не думал, гад, что его будут преследовать. И у нас было два пистолета, и стреляли мы в него — но мимо. Он тоже стрелял, и двое упали, и не знали мы, что делать — бежать за ним или оставаться с ранеными — но они приказали: „Вперёд!“ — и мы вновь устремились за ним — по своей и их воле. Мы бежали за ним — всё медленнее и медленнее — но и он уставал. Грузен он был и не приспособлен для бега — но бежал — а оторваться не мог! И он, и мы расстреляли уже все патроны, и уже не бежали мы — шли, медленно и тяжко — но и он не быстрей! И к вечеру мы настигли его — в лесу, на поляне.

Он стоял, готовый к бою, огромный и страшный, и как звери мы бросились на него, впились в жирное тело. Но он встряхнулся и сбросил нас. Тяжёлый кулак его опустился на голову Петра — и я слышал, как хрустнули позвонки, и увидел, как кровь потекла изо рта. А потом и я отлетел в сторону и ударился головой о дерево. Сознанье мое померкло, но, видимо, ненадолго. Когда я открыл глаза, комендант еще дрался — с Франсуа. Тот был когда-то боксёром, и сейчас кружился вокруг здоровенного немца и бил — хорошо бил! — но не было силы в его руках, и комендант лишь отмахивался и шёл вперед — как медведь, на него — и схватил, и подмял под себя. Я вскочил, шатаясь, и сжал пистолет — без патронов, но тяжелый, железный, и медленно — быстро идти я не мог — подошел к уже приподнимавшемуся коменданту и ударил его по затылку. Он упал — на труп Франсуа. Я связал ему руки — крепко, надёжно, и ноги — так, как связывали рабам — чтобы могли делать лишь небольшие шаги — не тащить же мне такую тушу! Я уж нашёл, куда — заброшенный домик — видно, хозяев давно уж убили. Он не хотел идти, но я сделал так, что пошёл — боль заставила. И тех, кого он убил — Петра и Франсуа — я отнес туда. Лёгкими они были, и моих сил на это хватило. Да, они должны были видеть смерть своего убийцы — от лица всех, убиенных им.

И вот мы сидели друг перед другом — он и я. То, что должно было настать — настало. Он понимал, что умрёт, и ничего не говорил, но смотрел на меня с презрением — как хозяин на взбесившееся животное — быть может, сильное, убивающее его, но всего лишь животное. В сверхчеловека играешь? Посмотрим, насколько тебя хватит. Он должен был умереть так, чтоб муки его хоть немного искупили страдания тех, кого он убивал, чтоб смерть настала лишь тогда, когда мертвецы, сидящие вокруг — Петр и Франсуа — скажут: „Довольно“. И я начал готовиться к этому. Я объяснил ему, что собираюсь делать — и он понял, и больше не было превосходства в его взгляде — лишь страх и мольба о пощаде. Только вслух не сказал ничего — понимал, что просить бесполезно. Интересно, что видел он в моём лице? Злорадство и жестокость? Да, я старался показать ему это — но было мне плохо. Я мирный и добрый человек, и никогда никого не убивал — только в бою, а пытать человека, слышать его вопли и стоны, смотреть на его мучения я не хотел — даже если это был комендант. Но это мой долг. Перед мёртвыми — и перед судьбой, сохранившей меня для суда. Для возмездья и кары. Что ж: пора приступать. Откладывать незачем — ещё кто-нибудь помешает. Да, пора — но уж больно мне не хотелось. Чтобы отвлечься, я решил перекусить — и к тому же я действительно был голоден — хронически голоден, но сейчас — особенно. Уж больно тяжёлый выдался день — и без еды. Я взял рюкзачок, с которым бежал комендант — небольшой и не туго набитый. Побросал он туда, видно, первое попавшееся. Ну, несколько банок консервов, галеты — совсем неплохо. Я начал есть — немного, чтобы не умереть — ведь организм мой отвык от еды — от нормальной еды. Тяжело было сдерживаться, но я сумел. Комендант старался на меня не смотреть. Его взгляд был устремлен на огонь в очаге — тот, что вскоре коснётся его тела. И всё же голод оказался сильнее страха. Я видел, как он украдкой поглядывал на еду, поглощаемую мною, и сглатывал слюну. Ткнул я в рот ему пару галет — у него должны быть силы для того, что предстоит. В рюкзаке ещё что-то оставалось. Я сунул руку и извлёк — два альбома. Надо же, тащил их с собой! Наверное, что-то для него ценное. Посмотрим. Я открыл первый альбом. Детские лица смотрели на меня. Две маленькие девочки — хорошие и весёлые. И дальше — они. И он с женой. Хороший был альбом, и даже он выглядел там человеком. Толстым и добродушным. Но я-то знал, каков он! Я не стал глумиться над альбомом — просто отложил его в сторону и открыл второй. И сразу все добрые чувства исчезли. Не альбом был — дневник. Видно, случайно засунул в рюкзак — обнаружь кто такое, не помогла бы и штатская одежда. О себе он писал — и о лагере. И действительно был он таким, каким я представлял — исчадием зла. Сверхчеловеком считал он себя, а нас — стадом, жалким и обречённым, и терзал это стадо, и писал в дневнике — без стыда — с наслажденьем и гордостью. И когда прочитал я об одной ликвидации — так называл он убийства — то не выдержал. Двое погибли тогда — моих друзей. Первых друзей в этом лагере — тех, что пришли туда вместе со мной. Я схватил головню из очага и прижал к его телу. Оно забилось. Кричать он не мог — кляп был во рту, чтоб никто не пришел на крики. Я отдёрнул головню и выскочил из дома. Меня рвало, не знаю, от чего — от еды, от отвращения, от усталости — от всего. Но долг ждал меня, и я вновь зашёл внутрь. Искажённым от боли и страха было его лицо, но я не смотрел на него. Взял дневник и продолжил читать, чтоб хоть как-то отдалить то страшное, что должно было наступить. И прочитал. О себе. Да… Мистик он был. Верил в судьбу — как и многие там, в ихнем рейхе. А судьбой его оказался я. И он знал об этом. Вот почему я жив! Я был первым из заключенных, на кого упал его взгляд, и однажды он вспомнил об этом. И бредовая мысль завертелась в мозгу — я должен стать живой историей лагеря — и его, как коменданта этого лагеря. Я пришёл туда первым — это он так запомнил — и я должен последним уйти — либо когда лагерь закроют — убивать больше некого, ибо все — или дым, или прах, — либо когда его переведут отсюда — на более высокую должность, как он надеялся. Где можно будет больше убивать! И тогда, перед уходом, он лично хотел застрелить меня. А до этого я был его талисманом. Никому не говорил он об этом, и условий мне не облегчал. Но от смерти спасал. И тогда, когда не назвали мой номер, и когда я работал на кухне — и ещё были случаи. Он спас мне жизнь. А я должен убить. И пытать. Справедливо правильно. Но я не мог! Долго сидел я и думал. И на мёртвых смотрел. И смотрел на него. Долго. И безнадёжно. Мёртвые ждали. Но не мог я убить человека, спасшего мне жизнь! И наутро я сдал его солдатам, вступившим в этот район. Я слышал, что через несколько лет его освободили, и сейчас он почтенный и уважаемый человек. А я? Нет мне прощенья, и нет мне пощады. Каждый год приезжаю сюда и молю о прощенье. Только камни безмолвны. И прощенья мне нет». Он повернулся и побрел прочь.

Что мог я ему сказать?

23–28.1.1995

Оболы Харона

I

У вас не возникал вопрос: «Зачем Харону оболы?» Ответ прост и ясен: Харон — ростовщик. Он ссужает оболы разжигателям войн и другим истребителям рода людского. И процент неплохой. И, чем больше убитых, тем выше процент. Так что выгоден рост населения, а затем — истребленье его. И, наверно, есть метка на оболах Харона — только редкий поймёт.

И иудиных тридцать монет, вероятно, оттуда.

5.9.2019

II

Город был мирный. Затерян средь гор, он не ведал войны. Взять в нём нечего. Скалы отвесны, на тропинке три воина сдержат мильон. А самим брать чужое — зачем? Атакуешь, захватишь — на равнину не пустят потом, торговать не удастся — и сиди сыч сычом на вершине — ни красивых одежд, ни хмельного вина. Скукота. А потом прискакал Диомед: «Всем — в поход! Собирают войска, набирают людей — сколько будет добычи! Из других городов собрались. Мы — глупей? Кто со мной?» И пошли — столь манящим был зов. И вернулись — разбиты. И вернулось немного. Диомеда силком привели. Собрались на агоре. И старик Ксенократ произнёс: «Наших павших не принял Аид. Не вручили Харону обол. Пусть вручит Диомед». И собрали оболы — и в мешок. А мешок — Диомеду на шею. Воду в городе портить нельзя — довезли до равнины. И — в болото! До Харона оболы дойдут. Город снова столетья был мирным. И сейчас незлобивые козы мирно щиплют траву средь руин.

27.3.2018

Потомок крестоносца

Генерал нервно курил. Приходилось решать. Раньше — прикажут — и делай. А теперь командиры — в аду. Он один — над затерянной в бездне планетой. Ещё несколько оборотов — и энергии хватит для скачка сквозь пространство — домой. Занесло после битвы сюда — отдохнуть… Отдохнуть? И здесь тоже война — как всегда и везде. И не надобно знать языки. Очевидно. Именно так: очевидно… Игры словами… Память студенческих лет. Почему-то вдруг вспомнилось здесь.

Вновь взглянул на экран. Увеличил. Лиц не видно — но падают люди — а другие какие-то лезут, громят. Дикари и фанатики. Видел следы. Разрушают чужие святыни. А ведь строили люди! Красота… Даже дома — ценители, снобы — ну, конечно, сквозь зубы — но сказали бы «Да, красота».

Остановить истребленье!.. Может, зря говорят про бодливую корову и рога. Бомба осталась. Одна. Километров на двадцать вокруг всё живое умрёт. И десятки годов — все, кто ступят, умрут. А красе — жить и радовать взор. Чей?.. А важно ли, чей? Будет жить, будет радовать взор. Взор Вселенной — и тех, кто столетья спустя прилетят. Иль придут. Но уже не громить. Созерцать. Восхищаться. Будет память ушедших эпох, превратившихся в прах или пепел творцов — столь ли важно, как здесь хоронили?.. Ну, конечно, заснял всё, что мог, — но ведь это всего лишь куски. А внутренность зданий, шедевры, хранимые там?..

Но решиться непросто… По приказу, во время войны — и решался, и делал. Но сейчас… И летели окурки — и механическая рука тут же швыряла их в дезинтегратор. А красу убивали — и он видел, как рушились зданья, как лежали осколки скульптур среди трупов людей — да, людей! — с виду не отличишь. А какой там геном — надо ль знать?

А толпа направлялась к великому храму. И громадная статуя возле него. Увеличил — и замер. Бог добра, бог вселенской любви — кем ещё мог он быть, этот вставший из камня — не скажешь «гигант» — не уместно тут слово — просто тот, кто объемлет весь мир — очищает, спасает, дарует надежду и свет. И сейчас этот лик разлетится на части? Пальцы — к пульту. Нажатия кнопок. Колебанья — к чертям! Как когда-то — давший роду фамилию предок по колено в крови шёл спасать от неверных святыню — и сверкали клинки, и трубили победные трубы! И сейчас: — пульт — как меч — и вперёд!

Что-то вспыхнуло вдруг. Нет, не вспыхнуло — слабо, заметно едва, засияло. Бог стоял перед ним — воплощённый в скульптуре — но добрей и прекрасней стократ. И отвёл его пальцы от пульта. Не касаясь, — но всё же отвёл.

Наважденье исчезло. Ни сиянья, ни бога. Просто — бессонная ночь, выкуренные сигареты, выпитый кофе. И всё же… Генерал нажал кнопку отбоя.

А потом в наказанье себе наблюдал, как толпа разрушала святыню, как фанатики, словно мартышки, исступлённо цепляясь руками, ногами, лезли ввысь к голове, топорами, кирками били в губы, глаза, а потом соскочили, натянули верёвки, хлестнули коней. И бог жизни, добра и любви разлетелся на части.

Генерал, вжавши щёки в ладони, безнадёжно и горько рыдал.

28.10.2018

Семнадцатое имя

Я познакомился с этим человеком на борту галиона, шедшего в Европу. Как-то быстро мы с ним подружились — очень интересный был человек, обладал такими обширными познаниями в самых разнообразных областях, что я, обучавшийся медицине и богословию в Саламанке, следивший за новейшими открытиями и теориями, казался себе рядом с ним недоучкой. Жалким невеждой. Но он никак не демонстрировал своего превосходства. Простой был человек, добрый и внимательный, и, находя во мне заинтересованного слушателя, с удовольствием рассказывал о тайнах звёзд и планет, земли и неба, живого и мёртвого. Так безмятежно протекали дни нашего плавания — в учёных беседах в дневные часы и любовании звёздным небом в вечерние, — как вдруг все прервалось. Шторм. Ужасный шквал вдруг обрушился на наш галион — внезапно, из ясного неба. Недолог он был, но яростен, промчался и исчез, а за ним — выломанные из гнёзд мачты — ведь никто не успел спустить паруса, смытые за борт люди, а главное — крен: корабль кренился — неумолимо и безостановочно — видно, какой-то груз сдвинулся в трюме. Ещё немного — и те, кому повезло, — в воде; остальные — на дне — с кораблём. Но кому повезло больше — не знаю. Что лучше: быстрая смерть от удушья или медленная — от жажды — лучше не выяснять. Нам с Рамиресом удалось уцепиться за какие-то скреплённые доски и отплыть от тонущего корабля на безопасное расстояние. И мы видели, как барахтающегося капитана затянуло в воронку — и ещё нескольких. Но были и уцелевшие. Одни — на досках, на бочках, ещё на чём-то, другие — спасались вплавь. Мы не присоединились ни к кому — зачем? — чтоб потом жрать друг друга и пить кровь из вен для утоления жажды? Мы плыли своим путём — куда несли нас волны и ветер: навстречу жизни иль смерти — неведомо, и сие от нас не зависело. И потому мы лежали на досках и вели философские беседы, на сей раз — о жизни и смерти — о чём ещё говорить рядом с вечностью, разверзшейся перед нами, — или небытием? Рамирес рассказывал мне, как умирали философы, о достоинстве перед смертью. Да, перед смертью — можно. А перед жаждой? Если первую ночь мы смотрели на звёзды и могли говорить о старинных легендах, то вторую — молчали. Губы запеклись, и одна лишь мысль вертелась в мозгу, разрывая его на части: «Пить! Пить!» И вода — вот она, рядом. Нет, не вода — кровь, бурдюк с кровью — впиться в шею и пить, пить — и живительная влага оросит горло, потечёт по иссохшим жилам. Но это — Рамирес. Будь другой, я бы не выдержал. Но сейчас выход был. Единственный. И достойный. Я в последний раз взглянул на звёздное небо и поплыл. Куда — неведомо. К смерти. Скорой и неотвратимой — ибо сколько продержится на воде измученный жаждою человек — если прежде не сожрут его акулы? Да, умереть, но не омочить губы в крови Рамиреса — такой был выход, и я его избрал. Но провидение было со мной. Я проплыл немного — совсем немного, и вдруг под рукой ощутил песок — мель! Я встал на ноги и увидел землю. Рядом, в десятке шагов. Я закричал, и Рамирес откликнулся мне. И вскоре мы были на суше. А рядом — журчанье. Источник! Мы пили прохладную воду, и жизнь возвращалась в тела. И здесь же, на берегу, мы уснули, освещённые звёздами, такими же равнодушными, как перед нашей кончиной.

Остров. Вот чем оказалось наше пристанище. Точнее, не остров, а островок — небольшой, но вполне пригодный для жизни. И представилась мне идиллическая картина: здесь, вдали от людской суеты, мы будем жить и беседовать о мироздании — спокойно и возвышенно, питаясь плодами земными, произраставшими на острове в изобилие. Я поделился этими мыслями с Рамиресом, но увидел, что он не очень-то воодушевился. Ещё бы!.. Делить одиночество с таким скучным и необразованным собеседником, как я! Я понуро побрёл прочь. Он понял моё огорчение и остановил меня. Мягок был его голос и грустен: «Сядь и послушай меня. Ты напрасно обиделся. Мне тоже было бы очень приятно провести остаток дней своих здесь, на острове, с таким вдумчивым и внимательным собеседником, как ты. И с таким благородным человеком. Думаешь, я не понимаю, почему ты бросился в воду? Меня терзали те же мысли, и та же жажда мутила мой разум. И не знаю, чем это бы кончилось — смог бы я поступить так, как ты, или запятнал бы свою душу преступлением. А ты сумел. И потому ты достоин того, чтобы я открыл тебе тайну. Не только как человеку умному, стремящемуся к знаниям, но и как благородному — не по происхождению, а по духу. Ну, так слушай. Пятеро есть людей, знающих об этом. Четверых я видел — если их можно назвать ещё людьми — а ведь это мудрейшие люди на свете! Пятый — я. Ты будешь шестым. Я плыл в Европу — найти такого, как ты, и думал, что поиски будут длительными, многолетними, а они оказались недолгими. Ну, так вот. Слышал ты о Понсе де Леоне, искавшем источник бессмертия, а нашедшем лишь свою гибель? Ну конечно, слышал. А был другой человек. Не бессмертия он искал — мудрости. И услышал, что есть Книга Знания — в неизведанных землях, в бассейне Амазонки. Об этом ему рассказал один индеец — и о том, что принесли эту книгу боги, возникшие неведомо откуда и исчезнувшие неведомо куда. И в этой книге есть всё — вся мудрость, доступная человеку. И недоступная. Но читать её может лишь мудрый. Заповедали боги: „Если книгу сию прочтет мудрый — то опасность ему угрожает, если не мудрый — опасность грозит всему миру“. И было племя — охранителей Книги. Они решали, кого пустить, а кого — нет. И лишь раз нашёлся человек, решившийся прочитать эту книгу. Мудрым он был, славился у многих племен, как искусный целитель. И пустили его охранители, и прочитал он Книгу. Посидел, подумал, пролистал её ещё раз, потом, видимо, понял что-то — и мгновенно выхватил острый нож и вонзил себе в грудь. Искусный он был целитель, умел лечить раны — и знал, куда их наносить. Он умер мгновенно. С тех пор никто не решался открыть Книгу. Так рассказал индеец. И тогда этот человек решился. Знаний он жаждал, знания были целью его жизни. И что стоила жизнь без знания? А здесь — Книга, оставленная богами. Книга, хранящая мудрость. После прочтенья — умрёт? Ну что же. Жить, зная, что есть такая книга, а он не сделал попытки её прочитать — невозможно. И он отправился в бассейн Амазонки. В экспедицию. Почти один — точнее, вдвоём — с ним был ученик его — молодой, лет двадцати, но тоже стремящийся к знаниям!» — «А как имя этого человека?» — я спросил, думая, что оно очень известно — не так-то много найдется людей, способных отправиться в леса Амазонки за знаниями. За золотом — пожалуйста. Но за знанием — нет, и мне было интересно узнать имя такого человека. Рамирес усмехнулся: «Имя? Забавно, что ты вспомнил об именах, но имя этого человека не играет здесь роли. Да и для него тоже — сейчас. Лучше послушай дальше. Да, так вот — и они вдвоем — ну, ещё с проводником-индейцем и несколькими носильщиками — отправились в те леса, где до них не был ни один христианин. Труден был путь и опасен. И не раз нападали индейцы, но проводник говорил им что-то, указывая на него, и уважение и восторг проступали на лицах дикарей, и пропускали они путешественников, дав еды и воинов для охраны. И они пришли. Охранители встретили их. Проводник о чём-то говорил вождю, тот слушал внимательно и задавал вопросы, глядя на двух усталых людей. Позже проводник рассказал, что расхваливал мудрость этого человека, и, показывая на его доспехи, поразившие индейцев, говорил: „Разве может быть не мудрым человек, носящий такую одежду? А он в своём племени из мудрейших“. И те провели его к Книге. Прочитал он её, и горькое удовлетворение отразилось на его лице — удовлетворение человека, узнавшего истину и готового заплатить за это. Жизнью. Он пальцем поманил ученика, а остальных жестом отослал прочь. И знаками объяснил ученику, что надо делать. Да, теперь все они там — те, кто коснулись Книги. И ученик тоже. Второй. Да, так вот, ученик объяснил это проводнику, и лицо того становилось всё более серым — от ужаса. Он смотрел на человека, ещё державшего в руках Книгу, и тот жестами подтверждал: „Да, это так“. Проводник повторил индейцам — страшно ему было, но не мог он не выполнить приказ человека, прочитавшего Книгу. И вождь опешил — но тут же знаками показал, что должен делать — и тот, кто с Книгой, одобрительно кивнул. И с ним сделали это. А потом — через много лет — с его учеником. А дальше — с другими». — «И что же с ними сделали?» Рамирес нахмурился. «…Что сделали? Отрезали руки и ноги. И язык. И подвесили в хижине — в мешке, на верёвках, прикреплённых к потолку, так, чтобы не мог он коснуться ни стен, ни пола, ни потолка, и болтался в воздухе, посреди хижины. Так приказал он, и так было сделано». Мне стало не по себе. «Зачем же такой ужас? Такая жестокая пытка — я никогда не поверю, что человек сам себя обрёк на неё». — «У него был выбор. Между смертью и этим. И он выбрал это. И остальные. И я выберу, когда настанет время. И ты, думаю, тоже». — «Что! Никогда! Да я надеюсь, мне и не придётся выбирать — ведь все это сказки? Слушай, Рамирес, зачем ты так мрачно шутишь? Давай поговорим о чём-нибудь более интересном». — «Я не шучу. И я свой выбор сделал. Дослушай меня, а дальше уж сам решишь, шучу я или нет. Вот что сумел тот рассказать ученику — с помощью жестов и только жестов, порой указывая на Книгу, но закрывая текст — точнее, некоторые его части. Это была Книга Знания, и разное знание в ней было. И злое. На одной из страниц — имена духов тьмы. Шестнадцать имен. А написано, что их — семнадцать. Ты понял?» — «Ну и что? Да и вообще, на каком языке это было? Неужто боги писали по-испански?» Лицо Рамиреса немного прояснилось. «Хорошо, что ты задал этот вопрос. Я уж начал сомневаться в твоём уме. Особая это была книга, и язык — особый. Непонятные были буквы, но слова начинали звучать в голове и обретали смысл. Но забывались, почти все, и вспоминались, лишь если прочтёшь всю книгу, от начала и до конца. Я читал — всю, кроме той страницы, — и не помню, о чём это было. Ну а теперь подумай про имена злых духов, и поймёшь, почему так казнили себя прочитавшие». Я подумал и понял. Не сразу, но всё-таки разобрался. Шестнадцать имен — вот в чём тайна. А должно быть семнадцать. Значит, одно не дописано. Ну и что? Я спросил у Рамиреса, и он объяснил: «Это не просто имена. Это — слова власти. Сказав его, вызовешь — или создашь — духа, злого и страшного. И что будет — никто не знает. Даже Книга. Но там сказано, что если не читавший Книгу случайно произнесет имя, то это будет лишь слово — пустое и лёгкое; а тот, кто прочёл имена, не сумеет их произнести». — «А зачем тогда эти имена?» — «Для знания. А произнесение — для могущества — или для зла. А знание выше могущества, и исключает зло — высшее знание, то, что в Книге. Но семнадцатое имя! Его не прочли, а значит, могут произнести. Любое слово, сказанное прочитавшим Книгу, может оказаться именем — и принести гибель всему! И потому он должен молчать — или умереть: смерть — самый надёжный способ молчания. Но он не хотел умирать! Не для того он стремился к познанию, чтоб умереть, не успев насладиться мудростью. И он лишил себя дара речи. И дара письма. Но не дара мысли. Ни слова нельзя было произносить — и жестами объяснил он ученику, что делать. А слова — каждое могло стать последним. И даже — первое слово, произнесённое им, станет именем духа, до тех пор безымянного, — кто-то из тех, кто висит рядом с ним, выдвинул такую гипотезу. Так это или не так — кто знает? Но слов произносить нельзя — тем, кто читал Книгу». Я невольно улыбнулся — уж больно нелепый вопрос захотелось задать, даже слегка непристойный — но всё же необходимый. «Но ведь даже без языка можно издавать звуки — и ртом, и другими частями тела». — «Можно, но это лишь звуки — не слова. Слова могут быть либо написаны, либо произнесены — но членораздельно. А он не может ни то, ни другое. Не красней — я понимаю, что ты хочешь спросить. А струёй, льющейся из тела — не так ли? Увы, приходится задавать и такие вопросы. Да, мог бы, но под ним — чаша с водой, прикреплённая к мешку — а вода не держит слова — знак исчезает, не появившись. Но на всякий случай — в таком деле надо учитывать всё — стоящий рядом индеец при этом трясёт мешок — и уж тут никаких слов не напишешь, а если вдруг, по нелепой случайности, это произойдёт, то они будут написаны двумя — индейцем и им — а значит, не будут иметь силы». — «А подвешенный мешок — это чтобы, взяв палочку в зубы, не написал на земле?» — «Совершенно верно». — «А если он захочет умереть?» — «Он не сможет. Никто не посмеет убить читавшего Книгу — только он сам. А он этого не сделал, когда мог, а теперь не сумеет, пока смерть сама не придёт за ним, а она пока не пришла ни за одним из висящих. И висят они, и смотрят в глаза друг другу, и не могут сказать ни слова, а лишь пережёвывают свою мудрость, а нужна ли она им сейчас — кто знает?» — «И ты не спросил?» — «Как я мог? Убить читавшего Книгу я б не посмел — да мне б и не дали — а увидеть ответ: „Да“ — кивок головы — и не помочь — как жить после этого? Ничего, скоро узнаю. А потом и ты — если захочешь, конечно». — «И ты решишься на такое? Стать обрубком, висящим в мешке — немым обрубком?» — «А что же мне делать? Всю жизнь я искал знания, и вижу, что всё, что нашёл я, и всё, что найду ещё, — лишь крохи по сравнению с Книгой. А что моя жизнь без знания? И я решился — давно, ещё когда меня нашёл четвёртый. Так же, как я тебя. И беседа была похожей — правда, не на пустынном острове посреди океана, — Рамирес усмехнулся, но тут же вновь стал серьёзным и продолжал. — Нельзя говорить людям об этой книге. Но нельзя, чтобы гибло знание. И потому тот, кто хочет узнать, приходит туда с учеником — человеком, которому верит, с человеком, стремящимся к знанию, готовым на все ради знания — кроме зла. И встречают его охранители — торжественно, словно бога, и склоняются перед ним — а потом поят травами. И он засыпает. Теряет сознание — иначе б не выдержал боли. Что усмехаешься? Да, и не от таких ран умирают — ты обучался медицине, знаешь. Но ни один из четырёх не умер — таково, видно, действие Книги. Да, и потом просыпается — в мешке. И ему дают Книгу. Листают её перед ним, сами не глядя. Рассказывают: один попытался взглянуть — и тут же получил стрелу в спину. А потом его съели — каннибалы, что ж делать? Ученику тоже дают прочесть Книгу — всю, кроме страницы про духов. И он понимает, какая тут мудрость, — но тут же всё забывает — так уж устроена Книга. Но знает — не успокоится, пока не прочтёт всю. И отправляется искать ученика — чтоб не пропало знание. Я нашёл тебя. Думай — ты можешь отказаться». Он ушел вглубь пещеры и завозился, устраиваясь спать, — уже наступила ночь. Я тоже лёг, закинув руки за голову, и смотрел в потолок — но не видел ничего, даже тьмы. Мешки стояли перед глазами — мешки! И головы торчали из них, и плакали, и молили о смерти — но бесстрастные лица индейцев были вокруг. А порою страж тряс мешок, и болталась голова — беспомощно и жалко, и брызги слёз капали на землю, образуя таинственные знаки. Безумцы! Подвергнуть себя такой пытке — пожизненной, нескончаемой пытке! Висят умнейшие люди — напротив друг друга — и слова не могут сказать, и ещё больше от этого их одиночество. И себя я представил в мешке, и в страхе ощупывал свои руки и ноги, желая убедиться, что они на месте — а потом засыпал — на мгновение — и просыпался, и вскрикивал — слава богу, я мог кричать — и снова ощупывал себя. Так прошла ночь — страшная ночь, но не самая страшная в моей жизни. Наутро Рамирес увидел меня — и всё понял. Он мог бы не задавать вопрос, но всё же задал — и ответом было: «Нет». Он был молчалив в этот день, да и мне не очень-то хотелось разговаривать. Так что славная идиллия получилась у нас на этом тёплом острове, под лёгкое журчание источника. И новая ночь, и опять — мешки. И головы. И имя снилось мне — семнадцатое имя, неведомое, но страшное. Оно было везде — и нигде, оно было ничем — и всем. В каждом слове скрывалось оно, и безъязыкие головы пытались шепнуть его, и гримасы искажали их лица — чудовищные гримасы, недоступные человеческому воображению. И к моему уху тянулись их губы — запёкшиеся и алчные — то ли шепнуть хотят, то ли вцепиться. И шарахался я от них, а они приближались — всё ближе, ковыляя в своих мешках, и тянулись ко мне, и смеялись — беззвучно и мерзко. И губы их шевелились, как громадные червяки, извивающиеся на бледных, измождённых лицах, — и уже склизко и влажно касались меня. И руки мои метались, отшвыривая их прочь, от себя, подальше — и я просыпался, кричал — и видел пещеру и тёмный свод над головой — и засыпал. Где сон, где явь — я не знал. Пещера — или хижина, и я в мешке и нечем шевелить — и тут ощущал я свои руки — и кошмар исчезал ненадолго. Так промучился я эту ночь. А проснувшись — не увидел Рамиреса. И никогда больше не видел. Лишь следы. К берегу они вели и обрывались там. Неужто он бросился в воду — как я когда-то два дня назад? Но зачем? Ведь надежда была — что подберёт нас корабль, и вернётся он к своим мудрецам. Без меня — но найдёт другого. Корабль? Я вгляделся в пространство. Лёгкое облачко плыло вдали — на горизонте. Облачко — или корабль — паруса? Неужто здесь было судно, и Рамирес уплыл — один? Да, возможно. И он был прав. Наверное, понял, что я буду мешать ему — нельзя допустить, чтоб такой человек превратился в обрубок, висящий в мешке! И потому он уплыл — без меня. И не сказал, что на острове есть ещё человек. Он был прав, и я на него не в обиде. И я долго кричал вслед уплывавшему облачку — но бесполезно. Как-то прошёл этот день. А потом была ночь — страшная ночь — самая страшная в моей жизни. Головы — да! Но мне снилась и Книга. Мудрость веков была в ней — та, о которой мечтал я всю жизнь, та, которую хотел я познать. Но упустил — навсегда. Искать крохи, когда потеряно целое, — зачем? И в эту ночь я видел всю свою жизнь — ту, какой она стала. Ни смысла больше в ней не было, ни цели — ничего. А что может быть страшнее? Через два дня корабль снял меня с острова. Я пытался найти Рамиреса, наводил справки — но бесполезно. А потом перестал. Ну, спасибо, сынок, что поставил стаканчик старому человеку. Ну, это за здоровье Рамиреса! А этот — за обрубки в мешках — забавно, а? Ха-ха! Ну а ещё? Не угостишь? Жадный ты, сынок, — ну, пойду к другим — надо же выпить за Книгу!

1–2.12.1994

Опубликовано: «Книжное обозрение»,

№ 1, 2 января 1996 г., с. 8–9.

Стремление

Стремление

«Я, Дитрих фон … смиренный раб божий, комтур замка…, свидетельствую: нами был найден и выкуплен Зигфрид фон …, орденский брат, долгие годы пробывший в плену в Тартарии и более дальних таинственных землях Востока. Зигфрид фон … известен как доблестный рыцарь, свершивший много деяний во славу Бога и на благо Ордена, и Орден не поскупился на выкуп. Говорили — его не хотят выпускать, и брехливый посланец посмел намекнуть, что сам Зигфрид не хочет — и я чуть мечом не вогнал в его пасть извергнутую им клевету — но сумел удержаться, хотя каюсь за греховные помыслы. Но деньги делают всё — слава Богу, сейчас ради благого дела — и доблестный брат был доставлен в наш замок. И светел нам показался облик его, хоть изнурён годами неволи и тяжестью плена. А слова оказались не светлы, и, услышав безумные речи, я не дал ему сеять соблазн среди братьев, поместил в потаённую келью угловой башни и подвергнул строгому увещеванию. Но брат Зигфрид упорствовал в ложных идеях. Он твердил, что вся мощь — в человеке. Что он силой и волей своей может слиться с Единым, не прося никого, не нуждаясь в заступниках, в церкви, в святых — и в самом Иисусе Христе! Он в гордыне своей говорил, что стремлением духа желает пронзить установленный Богом предел, отделяющий нас от небес, что усилием воли своей, устремлением вглубь осознает, откуда пришёл и чему обречён, — и сумеет прорваться сквозь рок — и открыть путь к спасенью другим.

Я закрыл его в келье, предписал строгий пост — хлеб и воду — и сеченье плетьми для смиренья гордыни. Сторожить был поставлен брат Курт, сам прошедший когда-то через многие искушения и потому неподвластный им. И слабела плоть Зигфрида, но гордыня не гасла — и всем сердцем жалел я его. Ведь сражались бок о бок не раз, и когда-то он спас мою жизнь. Я ж пытался спасти его душу. Но гордыня сильнее, чем плоть, — и уже поднимаясь едва с перепрелой соломы и с трудом шевеля кандалами, он шептал: „Я пройду. Я ворвусь в храм небес — и других поведу за собой!“ А потом — снова плети, ломоть хлеба и чаша с водой. И я верил: смогу победить — и придёт он смиренный к Христу — и весь замок склонится, кладя его тело во гроб, воздавая долг рыцарю Бога.

А потом — тихий стук в мою дверь. Курт с каким-то нездешним лицом поволок меня к башне. Я, увидев, застыл: он торчал из раздвинутой страшным усильем решётки половиною тела наружу — и лицо было ликом святого. Как раздвинул, когда эти прутья и десятку людей не согнуть?.. А сиянье лица?.. Неужели прорвался, сумел?.. К чёрту ересь! Это Бог снизошёл на него, дал пробиться сквозь стену греха и в последний момент возвратиться к Нему — Созидателю мира — и не волей своей, а молитвой Христу. Так сказал я, направив на Курта свой взгляд — и не свой, а всей Церкви — всех святых, всех, творивших величье её, — уж простите меня за гордыню — но сейчас в этом замке я, ничтожный раб Божий, отвечал за них всех — перед Богом и Орденом. Нёс свет веры всем вверенным мне.

Только Курт не смотрел на меня. Он смотрел на прорвавшего стену и шептал: „Я смогу. Своей волей смогу“.

И ему — хлеб и воду. И ученье плетьми».

И ниже — тем же почерком, только дрожащей рукой: «Неужели… О, Боже!»

Из рукописи, не найденной в архивах Ордена.

20.8.2017

Путь в неведомое

Казалось, настал конец света. Удушливый смрад от незнамо откуда возникших громадин. Их неистовый скрежет и лязг. Лес крушился, крушилась земля — мириады деревьев выдирались единым движеньем — и не сами, а с целым пластом, по которому самому быстрому двигаться б час — и подобных пластов — много тысяч. И валились, треща, древогоры. Нет, таких исполинов валили не скопом — с каждым долго возились — и сначала кренился чудовищный ствол, падал в треске ветвей и дрожанье земли — а затем выдирали обрубок и корни — и возникшая пропасть казалась без дна. Впрочем, сам я не видел — рассказал уцелевший случайно и сумевший ценой небывалых усилий, одолев и возникшие грозно-могучие горы и зиянье провалов, избежав ненасытных ночных пожирателей плоти, возвратиться в пока что нетронутый лес.

Где-то там, за разрушенным миром, за кровавым кошмаром, уничтожившим тысячи жизней, оставались родные, друзья. Оставались иль нет? Может, всё разгромили, смешали с землёй — и их трупы лежат в одной массе с исполинскими трупами тех, для которых мы — пища… А кошмар продолжался. Вновь гремело, воняло. А потом задышало вдруг жаром — и тяжёлая масса накрыла до этого вздыбленный мир. А закончился жар — и живое пространство с лесом, древогорами, пищей, кровом, защитой — стало камнем. Грандиозной равниной — может быть, без конца. Ни травинки на ней, ни куста. Не найти ни еды, ни воды, не укрыться от хищных гигантов, готовых сожрать. И громадные тени и грохот, а ночами стук лап ненавистных страшилищ, желающих пищи… Есть ли лес за проклятой равниной? Есть ли кто-то живой?

Сколько смелых стремилось туда! Не вернулся никто. И настал мой черёд. Должен, должен я знать, — есть ли что-то за этой проклятой пустыней, за землёй, обратившейся в камень! И пошли мы вдвоём — я и друг. У него там — любимая — может, ставшая трупом, — или трупа давно уже нет. Я же — с целью иной: разлучённых — свести, потерявшим часть мира — вернуть эту часть — и узнать, есть ли мир за безжизненной каменной твердью. И мы двигались вдаль — и не медленно и не поспешно — чтобы силы остались — но чтоб всё же куда-то дойти — если есть ещё это «куда-то». И вокруг — ни былинки — лишь камень — твёрдый, страшный, сухой. Ни защиты, ни крова — и как страшно без них!

И вдруг — вопль! Друг кричал. Я — к нему. Двое шедших до нас. Два раздавленных панциря. Тел уже нет. Я сильней ещё ощутил нашу хрупкость. Возвратиться назад? Мы не так ещё много прошли. Но позор перед всеми… Да на всех наплевать! Но позор пред собой!.. Нет, я должен достичь! И — вперёд! — лишь вперёд! Друг — назад. «Стой!» Преградил ему путь. «И не стыдно тебе? Там тебя, может, ждёт… Дни и ночи не спит, и не знает, ты жив или нет. А ты струсил и хочешь назад. Не пущу!» От стыда иль от страха он послушал меня. И мы снова — вперёд. Вдруг громадное что-то упало с небес и взлетело опять — и я понял: лишь чудо спасло. А громадины били о землю опять — и не спрячешься — нет здесь щелей. Миг — и всмятку на камне. «Нет, вперёд!» И хоть камень дрожал от ударов громад, хоть ничто б не спасло, попади они в нас, — расстоянье от дома росло. А до мира за камнем? Да и есть ли тот мир?

Тишина. Прекратилось паденье громад. Так быстрей же, быстрей! Коль дано нам затишье — устремимся вперёд. Может, смелым — удача?

Шорох, шум — и в прыжке — исполин, пожиратель, ужас дней и ночей, истребитель живущих. И — ко мне! Не спастись! Только зверь на мгновенье застыл, и глаза — на меня и на друга. Тот крупней — и, наверно, вкусней! И сытней. Хоть чудовищу — только на зуб. И подумал на миг: «Зверь! Ешь его, не меня! Вот он рядом — вкусней и сытней!» …Хоть чудовищу только на зуб — но отсрочить хотя бы чуть-чуть!.. И, как будто по мыслям моим, зверь рванулся к нему. И, в душе облегчённо вздохнув, вдруг я понял всю низость свою и вскричал, разрывая себя: «Нет, не надо!» А друг бросился прочь — с невозможной, немыслимой скоростью — и представить нельзя, что бывает такая! И кричал я: «Быстрей!» Но напрасно, напрасно! Зверь всё ближе к нему — и догонит вот-вот!

И схватил его зверь. Треснул панцирь, бессильный пред мощью зубов — и один я, один! А мгновенье ещё — и не будет меня. Но мгновенье дано, чтоб терзал я себя, вспоминал, как вскричал: «Не пущу!» Я — виновник погибели друга. Я, предавший его. Но сейчас искуплю… Не хочу искупать! Но уж рядом громадная пасть, мерзкий запах, сверканье зубов. И вдруг с неба — удар! Исполинское тело накрыло врага, тот рванулся — и — бой! О, как страшно смотреть на сраженье гигантов, да ещё понимая: коль заденут — останется мокрое место… Торжествующий крик! Исполин победил. Поднял тело врага и понёс — видно, жрать. Друг отмщён! Только толку-то в том? Мне ж — вперёд и вперёд — и не видно земли — только камень. И ещё сколько будет врагов! … Не достичь!

И опять слышен шум и удары о камень. И громадная масса уже надо мной — и — конец! Только рядом упала она — и неведомой силой оторвало меня от земли. Два сверкающих глаза — каждый больше меня — и раскрытая пасть. Этой пастью за пару глотков проглотил бы он зверя, убившего друга! …Я зажмурил глаза. Вдруг какая-то сила рванула меня ещё выше. Ещё больший гигант. Ну зачем ему мелочь такая! Съел бы лучше того, из чьей пасти так яростно вырвал меня.

–

Отец вырвал улитку у сына и швырнул за дорогу, в траву.

5.5.2018

Свет картины

Не выношу парочки в музеях! Обидно, когда художник — только прелюдия к чему-то другому, призванная показать «культурность». Ханжой не являюсь, к другому отношусь положительно — но для искусства подобный подход оскорбителен. Я произнёс это громко — уж больно откровенно вели себя эти двое — но произнёс по-русски — так что вряд ли они меня поняли — но закивали и на каком-то языке явно стали выражать согласие и восхищение. Потом приветливо помахали руками и пошли в другой зал. Я тоже собрался уйти — вроде, не на что тут смотреть — какой-то третьеразрядный художник — только вдруг из угла: «Подождите, пожалуйста!» — и, как ни странно, по-русски. В этом богом забытом итальянском городишке. Да ещё без акцента. Я обернулся. Смотрительница зала. И лицо — смутно знакомое — будто недавно встречал. Где? Когда? Почему? Не очень уж молодая, есть неправильность черт — но такая значительность в ней и такое сияние глаз!.. Нет, конечно же, не для меня. Видно сразу. Просто — внутренний свет.

«Удивились, услышав тут русский язык? Да, в таком захолустье — а есть два человека, говорящих на нём. Вы не в счёт — вы пришли и ушли. Я бы тоже — пришла и ушла». Как-то это сказала — со вздохом — словно оценивая свою жизнь — не то сожалея, не то принимая. «Вы сказали про парочки?.. В чём-то вы правы. А ведь я сюда тоже пришла не одна — только годы назад. И осталась одна» …Помолчала. Я не стал прерывать тишину. Коль захочет, то скажет. Нет? — зачем в душу лезть? Но потом ощутил: ждёт вопроса. И спросил: «Почему?»

«Почему?.. Мы и вправду пришли, собираясь заняться другим. Здесь — проездом. Заглянули в музейчик — отчего бы и нет? Дальше план — ресторан, номер на ночь — и на поезд — и в Рим! Средоточье искусств. Только он вдруг застыл у картины. И не сдвинуть никак. Час стоит, два стоит — и — никак! И не видит, не слышит меня. Хорошо — закрывали музей. Свет погас — и пришлось уходить. Только он — хоть со мной — но один. И в гостинице — смотрит в пространство — и не видит меня. И наутро — в музей. Я — за ним. И опять — у картины. И стоит, и беседует с ней.

Вот так и остались. Правда, каждый отдельно. Не скажу, что остаться легко. Но сумели. Когда математик с мировым именем — не из первой десятки — но из сотни-другой — хочет стать здесь учителем в школе — причём знает язык — это городу лестно. А сидеть в этом зале за такую зарплату, без претензий на большее — автору нескольких книг по искусству — это тоже им лестно». — «Так вы всё-таки вместе?» — «Нет. И он даже не знает, что я здесь. Каждый день входит в зал, видит только картину. А я вижу его. Вот и вся моя жизнь… Нет, не вся!» — и глаза вдруг сверкнули, и я аж отшатнулся. А она быстро, резко — в какую-то дверь, и мгновенно — оттуда с огроменным талмудом в руке. Я открыл, пролистал. Опыт есть: по трём фразам, по ссылкам, по общей структуре в состоянье понять: очень умный глубокий, блестяще написанный труд о художнике, имя которого знает, наверно, десяток людей во всём мире — плюс, конечно же, местные жители. Но прочтут такой труд — и он станет известен… Или стал? «Нет! Есть три экземпляра — распечатала и переплела. И не знает никто. Ведь художник — мой враг! Своим вымыслом отнял его… И люблю живописца, люблю! Я же вникла в исканья, понимаю стремление ввысь!.. Но талант слабоват. А ему б — рафаэлеву кисть!.. И немного Эль Греко. И вся книга моя — расшифровка того, что не сделала кисть. Да, издать — и направятся толпы сюда… Не хочу! Сжечь хочу! Керосином облить бы — и сжечь!..» — в светлом озере глаз — вдруг такое бесовское пламя!.. «Ну, конечно же, нет! Просто он каждый день прибегает сюда, и картина — его. Больше вряд ли кому-то нужна. Бросят взгляд — отойдут. Он стоит же часами и смотрит. А появятся толпы народу — заревнует ещё… Не хочу!» — «А картина-то всё же какая?» Повела. Показала.

Женский образ. Сияют глаза. Вся открыта и миру, и духу. Хочет их и принять, и отдать, оживляя любовью. Удивительный образ — не по силе художника — но желанью сказать. Мастерство слабовато — и, пожалуй, не будь я настроен беседой — прошёл бы, не глядя… А вот он — не прошёл.

Я увидел фигуру, идущую прямо к картине. Мы вдвоём отошли, чтоб ему не мешать. Он стоял и смотрел — и я видел, как свет устремлялся из глаз — и глаза на картине отвечали ему. И рождался в них свет — столь желанный творцу — но не созданный им.

Вот же он, этот свет! Он же рядом, он здесь! Я взглянул на стоящую рядом. И при всей непохожести черт в ней был образ, не созданный кистью — но желаемый духом художника. И глаза — не черны, как на глади холста, а сияют, как ясное небо. Небо юга? Нет, севера — без пылающей яркости красок, но с такой чистотой, глубиной…

Вот он образ, искомый творцом, но не созданным им. А она создала. Устремленьем. Любовью. Трудом.

Я склонился к руке и коснулся губами, и за эту же руку повёл — к человеку, стоявшему возле картины. И коснулся плеча. Как сомнамбула, он отшатнулся — и увидел свет глаз. И вошёл в этот свет.

Я отдал им поклон, незамеченный ими, — и ушёл, тоже чувствуя свет.

29–30.09.2018

Мария

Падре! Перед смертью не лгут. Мы знакомы уж тысячу лет, потому пригласил Вас сюда, хотя я не католик — и вообще не крещён. Да, Вы мне предлагали не раз, говорили: «Есть вера в душе! Невозможно без веры такое писать — эти мессы, хоралы! Сами стены собора рыдают в их звуках — и в рыданье, высоком и чистом, доходящим до самых сердечных глубин — поднимают молящихся к свету, к милосердью Престола Господня. А когда вдруг в раскатах — невиданно грозных и гневных — ощущают греховность свою, видят пекло с ревущим распахнутым зевом, видят ужас, готовый пожрать, поглотить, погрузить в бездну мук — вечных яростных мук — то внезапно средь ужаса, с дивною силой, но при этом и нежно и ласково, ангельский хор возвещает: „Приходит Она!“ — и на все сокрушённые души проливается свет — из гармонии нот, становящейся зримой — из сиянья небесной зари, зажигаемой в храме — и неслышно сходящей, смиряющей ад, бесконечной любви Божьей Матери, Девы Марии». Слово в слово запомнил я Ваши слова — в них весь смысл, оправдание жизни моей, хотя я не крещён — и не буду крещён — уж не гневайтесь, падре! А зачем Вас позвал? Чтоб свидетелю жизни моей, восприемнику детищ моих — этих месс и хоралов — рассказать о корнях и истоках. Чтоб быть честным пред Богом и Вами — хоть не верую в Бога — и, быть может, пред смертью лишусь Вашей дружбы. Здесь лет сорок назад — а точней, сорок два, плюс сто семьдесят дней да ещё три часа, — я ведь время считаю не с дня появленья Христа — у меня своя эра, и начало — тот день, — так в начале времён я был в храме. В нашем храме, где Вы — тогда — юный священник, и епископ — сейчас. Не с молитвой. Турист. Храм — старинный, прекрасный — как музей — а ещё пенье хора… Я б сказал — как в раю — но имея в виду не Божественный рай, а земную приятность для слуха и раздёрганных нервов. Вы же знаете жизнь музыканта! Виноват, что посмел осквернить это слово примененьем к тому, кем я был. Стадионы и дёрганье толп под истошные крики с эстрады. Ритм, копытами лупящий в мозг, превращающий мысли в труху, превращающий чувства в бессмысленный блуд, превращающий души в песок, неспособный принять хоть какую-то форму — разве что под влиянием слёз — ненадолго. А мне нравились эти огни, искажённые лица, распалённые девки, сразу после концерта летящие в ритм!.. Но немного устал, расслаблялся душой, чтобы с новыми силами — в ритм!.. Да, так было — и не первый уж раз, и не в первом уж храме. И я знал: жизнь моя такова — и мне нравился ритм. И под сводами храма, сохраняя торжественный вид, с нерушимой серьёзностью взора, я придумывал ритм — новый, бьющий сильней — и сильней распаляющий женское стадо, готовое лечь предо мной. Вдруг — касанье руки. Я аж вздрогнул. Неужели утратил контроль над собой и задёргал рукой иль ногой — и меня выдворяют из храма? Неприятно и стыдно. Я, кумир многих тысяч — как нашкодивший мальчик, пойду — весь пунцовый, с опущенным взором, провожаемый вежливым, но непреклонным монахом и брезгливыми взглядами статуй и старух-богомолок, поджавших презрительно губы?..

Обернулся. Мантилья, вуаль и слова: «Вы так слушали мессу! Вы касались душой её нот — и они оживали во мне. Вам спасибо! Вы дали понять, что есть Бог, что есть смысл — и как надо в них жить. Вы спасли мою душу — и спасибо, что есть Вы такой!» И склонилась к руке, и коснулась губами, отбросив вуаль. Я стоял — и не знал, как ещё не обрушился пол, как не рухнул я в ад — я, бесстыже глядящий в наполненный музыкой храм, видя в нём стадион с колыханием толп. Не разверзся же пол потому, что увлёк бы за мной и её — и она удержала готовые рухнуть тяжёлые плиты и дрожащие в гневе устои земли. А она распрямилась, и с овала лица — два луча — и не чёрное пламя испанских, переполненных жаром молитв экстатических глаз — а бездонная ширь и бездонная высь наднебесных чертогов, глубина, где тонуть и тонуть, понимая, что тонешь в любви — не земной, а которой спасается мир. И ещё я не выплыл, чтоб что-то сказать, а лучи — от меня, и движение — прочь — в сердце храма, в средоточие нот и молитв. Я лишь крикнул: «Кто Вы?» — и ответил мне хор сотрясающем стены собора и усиленном ими стократ торжествующим именем Девы: «Мария!» И не смел я шагнуть, устремиться за ней — чтоб не дать ей уйти, чтоб её задержать. Ноги вплавились в камни, камни рушились вниз — но гремящее имя поднимало их ввысь — и в борьбе двух начал я стоял, разрываем на части — и грехи, распалённо визжа, как мартышки, как мелкие бесы, облепляли меня и тянули в геенну — только своды гремели: «Мария!» Хор — не знаю уж, как, где брал силы и голос — возглашал за пределом земного: «Мария!» — и на грани, за гранью, на пределе всех нервов и сил я включился в тот хор — без единого звука, но с гимном, неустанно звучащим в душе, прославляющем имя Её. И — чьей милостью, властью? — если б ведал, воздал бы хвалу! — вдруг почувствовал лёгкость в душе — и исчезла проклятая нечисть — и уж пол под ногами не падал, а дыбился ввысь, поднимая меня. И с последними звуками гимна я пошёл, побежал, полетел в свой приют — место блуда, вдруг ставшее кельей — и сидел двое суток — без еды — лишь с водой — и писал, чтоб успеть, чтоб не дать этим звукам исчезнуть, чтоб впечатать их в вечность — навек! И я слышал слова: «Вам спасибо, что есть Вы такой!» — и всей силой стыда делал всё, чтобы их оправдать. А потом — прямо в храм. Я не думал о виде своём, я не думал о взглядах людей — я шагал, чтоб скорей дать созданию жизнь — чтобы имя Её прозвучало во храме — и она бы спустилась с небес на призыв. Я потом осознал: воспалённые веки, щетина, в ярко-красных прожилках глаза — вот причина испуга прохожих. Хорошо, что недлинным был путь, и не встретились стражи порядка.

Я вошёл. Полумрак. В храме не было службы. Были люди в сутанах — только не было лиц. Я не видел, к кому обратиться. Равнодушный чиновник от церкви — не такому читать мои ноты!.. И увидел лицо. Так мы встретились, падре. Да, сначала у Вас — опасенье в глазах — но не вызвали помощь — и, проникши за внешность, увидели суть. А другой бы и впрямь вызвал дюжих монахов — и меня б попросили уйти. Вы ж решились остаться со мною вдвоём — и я только потом понял смысл облегчённого вздоха при открытии нот. Вы ж боялись, что вытащу нож!.. А потом — Вы и ноты. Партитура и Вы. Две различные сущности стали одной — и я явственно слышал: Ваш череп, как купол собора, гудел от гремящего имени Девы. А почтение в Ваших глазах… Падре! Значит, мне удалось, значит, смог я восславить Её. В меру сил — моих жалких, источенных бесами сил — но, отбросивши бесов, сумею восславить сильней!..

Я порвал все контракты, заплатил неустойки — и для мира исчез. Изменил даже имя, осквернённое мной — чтобы с чистой доски вновь писать свою жизнь — жизнь во славу Её! И писал я во славу Её — и звучали хоралы и мессы — в Вашем храме, а дальше — в других — и Её призывали: «Приди!» Почему оставался я здесь, как ни звали меня для врученья наград — самых высших, почётных? Потому что во храме я встретил её — и в нём ждал новой встречи. Вы представьте: уехал бы я, мне б король, президент, папа римский вручали б награду — а она бы пришла — и искала б меня — и призыв бы звучал — лживый, корчащий рожи призыв — и смеялись бы бесы: «Пришла! Обманули тебя! Не дождался! Ушёл!» — и металась она б среди гадостных харь в осквернённом изменой соборе — а я б слушал хвалебные речи, раздуваясь от спеси! Да разверзнись земля подо мной — было б мало тогда!.. Не смотрите Вы так! Стыдно мне перед Вами. Не небесной — земной — посвящал я хоралы и мессы — и мильоны молились под них — и молились небесной. Так что, может, я грешен не столь?

…Встреча? Встреча всё же была — в восемнадцатый год моей эры. Снова храм, снова музыка — только моя — и сердечный призыв. Почему-то особенно сильный: «Приди!» И — касанье руки. И мантилья с вуалью, и губы к руке — и опять чудо глаз, раскрывающих мир — и слова: «Вам спасибо вдвойне: что Вы есть — и что пишите это». Жест, объемлющий мир — и звучание хора: «Мария!» — и она, уходящая прочь. Снова прочь, несмотря на призыв! Все усилья души, весь подъём над собой — всё напрасно. Ушла.

Да, в тот день я исчез, падре — именно в тот. Что Вы так изменились в лице? Вспоминаете поиски, боль? Всё ж я Вам не чужой. Годы дружбы… Нет, я чист: написал Вам, что жив. О другом же стыдился писать. Мненья двух — моя жизнь! Мненье Ваше — и мненье Её. Ну, конечно, в обратном порядке. А она не пришла на призыв, а точнее — ушла. Значит, к дьяволу всё!

Грим, парик — и я вновь, каким был. И сенсация в прессе: вдруг воскресший кумир. И безумящий ритм — всё быстрей и быстрей — невзирая на годы. Я навёрстывал всё — и опять стадионы орали, и опять распалённое женское стадо кричало: «Возьми!» Всё неслось и неслось. А потом — первый ряд — и в нём — Вы. Средь взбесившихся толп — напряжённо-прямой, не в сутане — но словно бы в ней — и глядящий мне в душу. И я спрыгнул со сцены — и мы вместе пошли — и отдам тут Вам должное, падре — Вы сумели укрыть нас от прессы.

Снова годы хоралов и месс. И в них новая мысль: обрушенье во ад — и поднятье оттуда — силой дружбы и силой любви. Да, опять я надеялся, звал — и отчаянно каялся в том, что посмел усомниться. И ещё восхищённее стали слова обо мне — хоть я их не читал. Но награды, восторженный голос людей, и простых, и всемирно известных — говорили: я всё же не предал Её — и, быть может, простятся мне миги сомнений… А, быть может, и нет. А потом, две недели назад — что Вы хмуритесь, падре? — вновь касанье руки. Вновь мантилья, вуаль, вновь касание губ — и слова: «Вы спасли мою душу — почти. Помогите спастись!» — и глаза, несмотря на морщины, ещё глубже и чище. И опять она — прочь. И опять я не в силах шагнуть. Но я знал, что я должен писать — и помочь ей — не знаю уж как. И писал я, писал! Вот, прочтите — прошу Вас, молю! Пусть исполнят во храме — пусть исполнят во славу Её. Что Вы, падре? Что с Вами? Я таким Вас не видел! В Вас и мука, и гнев. Чем обидел я Вас? Что не верую — знали и так. Что писал не небесной Марии — земной? Но в ней видел сияние Той, в кого верить не в силах. Что скривились опять? Нет, не верю, не смейте! Вы подумали что-то дурное о ней? Может, знаете что-то? Что б ни знали — всё ложь! И не смейте сквернить мои уши постыдным враньём! И, послушайте — кем бы она ни была — а я вижу, как что-то готово сорваться у Вас с языка — моей музыкой всё искупила она. Её слава — под сводами храмов, в миллионах людей. А ещё — в этих нотах. В них ушла моя жизнь — много лет, много месс и хоралов — в две недели — и в эти значки. Я не знаю, что будет, когда их исполнят — но, быть может, услышит их Та, в кого дух мой не в силах поверить — и сойдёт милосердие в мир. Я даю их Вам, падре — и пусть храм наш дарует им звук… Что?.. Ну это ж бесчестно! Я не в силах подняться и Вам помешать. Говорите, что жаль, Вы не папа — а не то б запретили меня исполнять? Руки коротки, падре! И что в нашем соборе мне вовек не звучать? Да чёрт с Вами! Не трогайте нот! Их сыграют другие. Вы не смеете!.. Люди, на помощь!.. Поздно. Пепел и дым… Будьте прокляты, падре!.. Только слышите музыку? Здесь она, здесь — и нисходит с небес, открывавшихся трижды — и открытых в четвёртый, спасающий раз. И Мария ступает ко мне. И несёт меня ввысь, и оттуда Вас милует, падре!

15–23.10.2017

Мастер старого города

Ирине Сабуровой[2]

Он всю жизнь делал куклы. И отец его делал, и дед. Магазин в центре Риги. Магазинчик, точней. Но какой красоты! Из заснеженных домиков — гномы. Колпаки и волнистость бород. И король, и принцесса с кольцом. И таинственно светит гранат, уцелевший в горниле войны. Отблеск Риги, раздавленной в сороковом, добиваемой несколько лет тяжелейшей немецкой ногой в сапоге из брони, а теперь — истреблённой совсем. И он помнит, как под страшным обстрелом на реке появилась вдруг белая яхта. Словно лебедь, плыла — белый лебедь души. И ударил снаряд. И второй. И исчезла душа. Мёртвым лебедем пала на дно.

…Нет, неправда! Город жив, и душа не умрёт! Я её оживлю!.. Старый кукольник, чудом живущий пока. Не успели смолоть жернова. Что он может один? Но сияли витрины — и мир сказочный жил! И принцесса с кольцом, и король приглашали детей. Из жестокого послевоенного мира, где на месте владельцев домов появились другие, а ночами их режут, превратив сожаленья о прошлом в новый ужас и мрак, — вдруг протянута нить. Луч любви и надежды. Дети — дети всегда. И тянулись они к огоньку. И встречал их кудесник. И дарил чудеса… Что он может один? Небогат — и уже под прицелом. Но канун Рождества, запрещённого здесь, — и дарились детишкам конфеты. В необычных блестящих обёртках. Не обёртках — нарядах! Как прекрасные дамы — на рождественский бал. И зелёное поле надежды — и цыплёнок, вступающий в жизнь из покрытого дивной глазурью яйца. Всё — своими руками. Старичок, чуть похожий на гнома — и, в отличье от гнома, рассыпающий щедрой рукою дары. — Вряд ли долго. Но сколько сумел. И вдохнул душу Риги в детей. И средь яхт на воде появлялся порой белый лебедь, исчезнувший в ней.

И промчались года — нет, десятки годов. И в рассказе — давно не ребёнка — вдруг возник старый город, магазин — и старик, возвращающий сказку. И принцесса с кольцом поманила туда. И улыбку, светлее, чем лебедь на волнах времён, подарил старый кукольный мастер.

29.8.2019

Великий всеблагостный кот

Я красивый и пушистый. Это все говорят. И когда гладят за ухом, и когда чешут живот. Только вот заключают в кошачью тюрьму. Заманили обманом — приласкали, погладили, дали открытую сумку. Я доверчиво прыгнул в неё — ожидал, что на дачу везут. Там свобода, веселье — мышки, бабочки, можно лягушку поймать. Есть не буду — но так, поиграю. Поиграл!.. Зал, стеклянные клетки. В них коты всех пород и мастей. И тоскливые взгляды. Что за ужас? Куда я попал? Вы куда привезли? Доверял вам, любил, а вы — в клетку! Я рванулся, оскалился. Лапой — удар! — только мимо. И умелой рукой кто-то стиснул меня и забросил в стеклянную пасть. И закрылась она. Я ударил всем телом, отлетел — и ударил опять — только мог и не бить. И не думало треснуть стекло — а в ответ на мой плачущий крик из соседней клетушки раздался ехиднейший «мяв!» Хоть он рыжий и наглый, этот кот никогда б не посмел так мяукнуть на воле. Я в два раза крупней и, хоть молод ещё, но на даче всех местных котов разогнал — и немало собак убегало, скуля, с поцарапанной мордой. Но сейчас?.. Демонстрировать глупость, повторно бросаясь на стену, я не стал. Отвернулся презрительно. Лёг, спрятав голову в хвост, отшвырнул окружающий мир и глядел в бездну тьмы, одинок, лишь с Великим Котом. И не плакал пред ним. И рука меня гладила — нежно, умело, и слова доносились: «хороший», «пушистый» — и с какой-то особой умильной просительной ноткой — только я, каменея, молчал. Хочешь услышать пыхтенье, мурлыканье? Нет! И она, чуть не плача, ушла. И просила служителей: «Вы уж гладьте его!» И с угрозой: «Тут есть видеокамера, я буду всё время смотреть и не дай бог, что не так!» И когда она вышла — а я так и не повернул головы — то услышал: «Да, капризная дамочка! Для спокойствия лучше к коту лишний раз подойти» — и кто-то из них прикоснулся ко мне — и рука была не предательской, — и я тихо мяукнул в ответ.

А потом как-то жил — равнодушный ко всем. Рыжий, чувствуя безнаказанность, задирался, мяукал, дразнил — и, не видя ответа, отходил с оскорбительным «мяв!» — а потом лез опять. И другие пытались общаться. И по-дружески, и с элементами флирта — и разочарованно прекращали попытки. Подходили служители — гладить, кормить. Я съедал свою пайку — и опять — носом в хвост — и лежал, отрешившись от всех, говоря лишь с Великим Котом. А тюремная жизнь интенсивно текла. Открывались и вновь закрывались стеклянные двери — и одних заключённых сменяли другие. Визги радости, вопли разлуки — сколько слышал я их! Как, забыв о достоинстве, важные кошки бросались к хозяйкам — и с презреньем глядел я на жалких рабынь. Но когда кот молчал, повернувшись спиною к предавшей когда-то руке — я его уважал. Но обычно я и ухом не вёл на тюремные звуки. И вдруг общий восхищённо-завистливый взвизг. Восхищённый — котов, а завистливый — кошек. Я лениво поднялся, потянулся, переступил с лапы на лапу — и вдруг прыгнул, забыв про стекло, прямо к свету сияющих глаз — и, конечно, позорно упал, чудом нос не разбив о прозрачную стену. И под злобно-ликующий «мяв» рыжей твари я смотрел на пушистое белое чудо с голубыми глазами — и тонул в них навек. Грациозно поднявшись, она тоже шагнула к стеклу — и вдруг мило и нежно мяукнула мне. И ни стен, ни людей, ни котов — никого — лишь два слившихся взгляда. И когда через три, пять, пятнадцать часов — я не знаю — часов не считал — дали пайку — я всё так же стоял у стены, позабыв про еду. И ещё через десять-пятнадцать часов… И она неотрывно смотрела в стекло. И я слышал служителей: «Жалко кота. Может, пустим общаться?» И в ответ: «Ты не видел хозяйку блондинки? Она штрафами нас разорит. А супруг у неё — прокурор. Установили тут видеокамеры, чтоб за кошкой следить — и ещё матюгальник, чтоб орать, если что». И служитель сочувственно почесал меня за ухом — и я даже мурлыкнул ему, не поняв многих слов, но ответив на ласку.

Так прошло два-три- …сколько-то дней. И, хоть рыжий истошно орал, безуспешно пытаясь привлечь её взгляд, хоть какие-то кошки ревниво шипели, уставясь в стекло, хоть кого-то швыряли в тюрьму. а других уводили домой — в мире были лишь мы, двое светлых во тьме — и Великий Всеблагостный Кот единил нас пред ликом своим. А потом — нарастающий стук каблуков — и хозяйка, ворвавшись, как вихрь, устремилась ко мне — обнимать. Я отбивался, кричал, — когти всё-таки в ход не пускал, — но тут к ней прибежала подмога — и шесть рук меня сунули в сумку — и домой! — и я даже не смог бросить ей на прощание взгляд. И последнее, бьющее в уши — оглушительный злобно-ликующий «мяв» рыжей твари.

Ну а дома… Какой это дом? Какой мир без неё? Всё чужое — незнамо зачем. Прочь отсюда! Может, к стенам тюрьмы? Там она, там найду, там спасу! Направление помню. Кот дорогу отыщет всегда. Только б вырваться прочь! Дверь — преграда — так в клочья её! Когти драли обивку, клочья падали на пол. Я хотел заорать, как в бою, но убил этот крик. В доме нет никого — так уж выбрал момент — но соседи сбегутся — и хозяев сумеют позвать — и стремленью — конец. И работал я молча, свирепо, рвал обивку, как рвал бы врага — эту рыжую тварь! И вот дверь. Не стекло — деревянная плоть. Сколько разных деревьев имеют следы моих лап! Но квартиру не драл никогда. А теперь здесь не дом, а тюрьма. И — когтями в дубовый массив — так, я слышал, его называли. Сразу, думал, появится след — и ещё, и ещё — только когти лишь еле царапали твёрдую, словно из камня, панель. Но я драл, что есть сил — хоть уж брызгами кровь из когтей, хоть уж сердце почти прорывает трещащие рёбра, хоть темнеет в глазах — но я драл! Вдруг опять — каблуки, повороты ключа — и раскрытая дверь! Я — в неё. Но пред носом — вторая. Дверь в отсек коридора. Там — металл. Не продрать. Я достаточно бился в стекло, чтоб понять бесполезность трудов — и поэтому жалкою тряпкой повис в заносящих меня вглубь квартиры руках. А хозяйка всплеснула руками, заорала, за шкирку меня — и тапком по носу! Я покорно висел, побеждённый судьбой в виде прочной, из твёрдого дерева двери… Побеждённый? Ну, нет! И я снова драл дверь, метил стены, скакал по шкафам под ликующий треск разбиваемых ваз, прыгнул сверху на люстру — и, летя с нею на пол, кричал, как десяток котов. Как хозяйка лупила меня! И хозяин, на что уж был добр, заорав над расколотой вазой: «Это ж память о деде!» — взявши тапок, ударил разок. Тут я понял, что значит мужская рука, и полдня просидел под столом — но потом вспомнил белую шерсть, голубые глаза — и опять поскакал. Правда, ваз уже не было — только запах оставил, где мог. От хозяйки опять получил — и услышал какое-то мерзко звучащее слово. Как-то вдруг резануло оно. А хозяин ей твёрдо в ответ: «Нет, не будем кастрировать. Жалко кота». Но назавтра ответил нетвёрдо, а на следующий день с тяжким вздохом изрёк: «Ладно. Через неделю вернёмся — и отрежем, что надо».

И опять меня в сумку — и в тюрьму. Не в проклятую — в милую, бесконечно желанную, дорогую до боли, до слёз, до истошного крика — в ту тюрьму, где я встретил её. И сейчас она здесь. Знаю, чувствую — здесь! Так скорее же к ней! И внесли в тот же зал — и втолкнули в свободную клетку у входа. А она — в центре зала. И не вижу, но ведаю — шерстью, усами — даже носом, не очень-то чутким, но чующим запах её. И ещё слышу вопли проклятого рыжего зверя. Он всё так же орёт, добиваясь её, добиваясь любви. Значит, здесь она, здесь! И верна мне: ведь в воплях — призыв, а не радость победы! И совсем она рядом — но стекло твёрже дуба — и не вырваться мне! Но, забыв всё достоинство, важность, я бросался, я бился об стену, я визжал, как сто тысяч котов, — и служитель, который тогда пожалел, наклонился сочувственно к клетке, с тихим вздохом промолвил: «Бедняга! — а потом неожиданно лихо ударил по воздуху левой рукой, — а, была не была! Посажу тебя в прежнюю клетку. Хоть взглянуть своей милой сумеешь в глаза». И повторно вздохнул — и я понял: о чём-то своём. И достал, и понёс… И я предал его! Я рванулся из рук, я помчался вперёд — и в гигантском прыжке попытался отбросить щеколду у клетки, где она, словно бабочка, билась в стекло. Не допрыгнул. Не смог. Высоко. Но допрыгну. Смогу! И ещё, и ещё… Но никак. А служители мчались ко мне. И тогда я забыл о себе. Что-то высшее хлынуло в душу — и услышал я крики котов, заточённых в тюрьму — и решил дать им волю. Пролетел мимо ряда узилищ — и по гнусным щеколдам — когтистою лапой — будто голову с маху сшибал у змеи. И стремительней молний мелькали спасённые мной, мчались вдоль коридора, забивались в углы… Но никто по щеколдам не бил. А я мчался и бил. И Великий Всеблагостный Кот жил во мне. Я был им. Я дарил своим ближним свободу. Я спасал их из плена.

И вдруг замер, и, выгнувши спину, издал боевой оглушительный клич. И рыжий пронзительно взвизгнул в ответ — и не струсил, а, выгнувши спину, кричал: «Ну, открой же скорей!» …Омрачать светлый миг омерзительной дракой — хоть бесспорно, победной? Замереть, торжествуя, над трупом врага? Или просто оставить мерзавца в неволе?.. И внезапно я сделал иное. Опустив массу вздыбленной шерсти, опустив арку тела, я спокойно, с достоинством скинул запор с вражьей клетки — и помчался спасать остальных. А проклятая рыжая тварь устремилась за мной. Хочешь вынудить к бою? Ну что же — убью! Только он побежал параллельно — и ударами лапы нёс свободу другой стороне коридора. А служители — рядом. Поначалу их сбило мелькание кошек — и бросались хватать то одну, то другую — только мимо пока. А потом вдруг жалевший меня попросил бугая: «Слушай, Федь, я пущу его к кошке?» Тот, схватив за грудки, заорал: «Ты сдурел?» — и швырнул его прочь. Только преданный мною поднялся — и шагнул к исступлённо кричащей белой бабочке, бьющейся в стену тюрьмы. И поднёс уже руку к щеколде — но тяжёлый удар кулачищем в живот — и, согнувшись, он рухнул на пол коридора. Я же прыгнул на Федину спину — и оттуда — прыжок — и удар по замку! Федя резко рванулся — захлопнуть начавшую двигаться дверь — но тут рыжий с истошнейшим «мяв!» ухватил его за ногу всеми клыками, когтями — в жаркий август бугай носил шорты — и, вися на бедре, драл противную жирную плоть. А она устремилась ко мне… Тут, отбросив кота, Федя прыгнул на нас — и единственный выход был — в дверь опустевшей мгновенье назад конуры. Мы успели — сначала она, я — за ней — а когда здоровенная лапа потянулась за мной — ох и задал я этой руке, кулачищу, свалившему друга! Он, вопя — вот не знал, что у этой громады такой тонкий пронзительный крик — побежал, заоравши: «Убью!» — и я знал, что убьёт. Запереть он успел. А бегущие мимо коты не хотели помочь. Им плевать на меня! Только рыжий пытался ползти — но не мог. А бугай уже шёл — и на левой руке что-то вроде перчатки. И просунул он в дверь, я вцепился — но с таким же успехом мог царапать стекло. И он сжал моё тело и готов был ударить об стену — и пред смертью я всё ж не зажмурил глаза!

Только вдруг из стены — женский бешеный крик — и слова, от которых хозяйка с брезгливостью морщила нос. Незнакомый, с истерикой, голос. А моя, с голубыми глазами, устремилась к нему — и, прижавшись к стеклу, замяукала — я понимал — «Помоги!» А бугай, запинаясь, объяснял что-то дико орущей мегере — и услышал в ответ: «Он посмел приставать к моей кисе? К… — я не понял слова, — эту тварь!» И здоровая лапа уже размахнулась — разбить, размозжить! — только вдруг женский голос сменился мужским повелительным лаем. Я не всё разобрал. Уловил: «Настоящий мужик!.. Если тронешь — десятку вкачу. Уж найдётся, за что! Пропустить его к ней». Визг пытался его заглушить — но он гаркнул — да так, что аж дрогнули стёкла — и бугай, весь обмякнув, нагнулся — и дверь в счастье раскрылась для нас — и Великий Всеблагостный Кот всею силою лёгких мурлыкал наш свадебный гимн. И за миг перед счастьем я взмолился ему: «Пусть останется жив рыжий друг!»

30.7–2.8.2016

Встреча миров

Меч и цветок

Тёмный камень глядит мне в глаза. То ль смеётся, то ль плачет; то ль клянёт, то ль жалеет меня. И не камень — лицо: лик, не сделанный мной на века, не спасённый из бездны забвенья, из скитаний во мраке Аида — хоть у них не Аид. Впрочем, бездна одна — и, наверно, и теней там нет — ничего нет. Нигде. Но я помню её и творю, прорубаясь сквозь ужас и ночь — хоть сейчас светлый день, синева над горой — и багряные маки вокруг — море жизни и счастья. Только я вспоминаю про кровь. Море крови, и капля — её. И важней всего моря она… Для меня. Для других — свои капли важней… Но моя-то важна и для всех — хоть им, бедным, об этом не знать. Ветер хлещет в лицо — оскорбляя, глумясь. По щекам. Человек не посмел бы: хоть и стар я, но крепок ещё: в кулаке и копьё — не слабее юнца. Только ветру ответить нельзя — и, вообще-то, он прав. И не ветер он — память моя. По лицу она бьёт, по щекам… Или, всё же, жалеет меня?

От лазурного моря Эллады мы шли по горам и равнинам сюда, в эти земли, чужие, как ночь — первозданная ночь до начала времён. За товарищем детства я шёл — тем, кто рос на глазах, превращаясь из смертного в бога — в беспощадного бога порой. Вспоминаю развалины Фив, уничтоженный Тир. Только дальше — страшней. Окс, наполненный кровью, — и плачущий кровью Яксарт. Согдиана и Бактрия — две непокорных страны. И железная воля, крушащая всё. Александр. Человек или бог? Я, друживший с ним с детства, я, учившийся с ним, побеждавший порою в борьбе, а порой — в философских беседах — стал вдруг чувствовать малость свою… Как приятно быть малым сейчас! В реках крови — лишь капля — моя. Ощутимая капля — ведь я — не обычный солдат, и из царских друзей — не последний. Но я следовал воле царя — воле смертного, ставшего богом… Как же страшно быть богом, зная смертность свою! Как же страшно пройти человечий предел, превзойти всё возможное людям — и уткнуться в тупик, в невозможность шагнуть в небеса, выпить чудный нектар — и почувствовать вечность свою!.. Вот и пил он — увы, не нектар, а вино — а земля пила кровь, и мой меч её щедро поил, а приказы — щедрей — силой тысяч сарисс и мечей. И когда Александр незадолго до смерти пил со мною вдвоём — после плача над Гефестионом с кем ещё мог по-дружески пить? — я не знал, чем утешить царя. Как Ахилл над Патроклом, стоял он над другом своим — и от тысяч врагов защитил бы его — но от смерти не смог. И смерть друга — предчувствие смерти своей. И пролитием крови чужой не отсрочить ту смерть. Убивать может тысячи тысяч, воскрешать же — никак. Ни других, ни себя.

Мудрецов и сказителей чуждых земель слушал он, и не раз — то про воду бессмертья, то про путь в небеса… И в захваченных землях искал он и воду, и путь, находя лишь тоску и отчаянье. И страшней всех зверей поражённый отчаяньем царь, и страшнее царя поражённый отчаяньем я! Я ничтожный червяк перед ним — но преступник страшнее, чем он. И несделанный лик подтверждает: «Да, страшнее. Ты прав». Будь же проклята та правота!

Среди гор я метался тогда, направляя отряд за отрядом на поимку врагов, — налетающих вихрем врагов, бьющих страшно, внезапно — и, не в силах сразиться в открытом бою, убивающих ночью, тайком. И когда они вдруг учинили резню, перебив гарнизоны в казавшейся мирной стране, Александр озверел. И мы тоже — как он. Каждый видел себя убиенным во сне, поражённым стрелой с крыши дома, из-за камня, куста. И, когда Александр говорил: «Убивать!» — не дрожали ни души, ни руки. Я, философ, не молвил ему: «Пощади!» Не послушал бы он?.. Разумеется, нет. Но я даже не думал сказать. А ведь просто они защищали свой мир — и великий владыка, желавший нести всем добро, слить людей в гармоничный сияющий космос земной, истреблял не желавших сливаться — словно бог, сотворивший потоп — не водою, а кровью людской…

А цветы так цвели… И скакал я по ним, оставляя следы и копыт, и меча — в виде трупов людских и сожжённых домов — и живущих, желающих мстить. И не только мужчин. Амазонки? Да нет. Просто мстящие женщины — были подобные здесь. И, когда мы шагнули в тот дом — я и двое солдат, — я услышал свист стрел. Обернулся. Солдаты ещё не успели упасть — а стрела уж воткнулась в меня и пробила плечо, а вторая направлена в лоб — и уже не успеть заслониться щитом — ослабевшей рукой не поднять. Но она не пустила стрелу. Засмеялась: «Снимай и доспехи, и шлем. Я хочу быть с тобой. Вместо тысяч убитых — родить одного, чьё рожденье превысит их смерть. Я — из лучших в родимой стране. Ты — из лучших в своей. И рождённый от нас станет лучшим в двух странах. Снимай!» …Совсем спятила, тварь! Но, коль так — хорошо: позабавимся с ней, а уж там — и одною рукою убью. За убитых солдат… Начал стягивать шлем. Стук копыт, голоса — македонский язык! Я успел отшатнуться — стрела лишь царапнула лоб — а вторую стрелу не успела пустить — лёгкой тенью за дверь — и поди догони… Знает здесь все дороги. Ушла.

Я запомнил её — и солдатам сказал: коль возьмут — сообщить. Но хотел сам поймать. Хотя — сколько тут дел: там убили солдата, здесь разграблен обоз, и везде — мне идти усмирять. Но — случайность, иль воля богов, иль насмешка судьбы — встреча всё же пришла.

Мы облавою шли, замыкая кольцо. Мстя за новых убитых у нас… Чтоб родить этим новую месть. Иль, чтоб мстителей больше не стало. Совсем… Окружили. Пошли добивать. И стрелу я отбросил щитом, и стрелявшую — лично связал. Остальных в плен не брали. Да и эту — на время, а дальше — ко всем. Я повёл её в лес, и охране сказал не идти. И журчали ручьи, птицы пели, лес был полон любовью и жизнью — а я вёл убивать. За убитых солдат. Но сперва завершить то, что начато прежде. И она понимала: коль не я — завершать будут все. Да и так, может, все.

И мы шли, словно пара влюблённых, и рука моя с красным рубцом от стрелы прикасалась к руке, сотворившей рубец. Я гораздо сильней, только руки ей крепко связал — ведь уйти не должна!.. И мы шли средь ветвей и цветов, и стрекозы летали вокруг, и жужжали шмели, и природа цвела и шептала: «Люби!» — и поляна, и красные маки на ней, и прекрасная вишня в цвету — Афродита из пены морской — под лазурью небес. И она — Афродита далёкой страны — не такая, как наша, — но тоже прекрасна, как сон. И отбросил я всё — смерть, войну, мысль о том, что они ниже нас, — дикари из богами забытой страны — и смотрел на неё — и в ней видел и вечность и свет. И, хоть знал, что казню — справедливо казню — не могу не казнить! — но убрал мысль о казни сейчас. Просто мы — двое лучших, подобных богам, — были здесь, среди гор, превышавших Олимп, средь цветов и любви — и был вечен тот миг. Я стоял перед ней, и глаза устремились в глаза — в ночь, таящую свет. И он вспыхнул внезапно — страшной молнией, жгущей дотла. «Что поверил, дурак, что с тобой я хотела лежать, подарить тебе сына? Ну, нет! Опозорить хотела тебя, вбить стрелу между ног — мстя за гибель страны, за убитых людей, нерождённых детей — ибо трупы не могут рожать. До Двурогого[3] мне не достать — так хотя бы тебя. Так что делай своё — и казни. Иль солдатам давай. Мне плевать. Нет души. Нет страны. Так что думать о теле? Бери!» — и закрыла глаза.

И мгновенья текли — нет, летели — как биение сердца в груди, как биение крови в висках. Я сидел, словно камень — и рвался в куски. Весь содеянный ужас упал на меня — и не девушка рядом стояла — страна. Осквернённая мною страна. Я, носитель добра — весь заляпанный кровью мясник, а мой царь ещё хуже меня. Но ведь вправду хотели добра! И в Египте, где приняли нас, как друзей — не война была — пир! Новый город, слиянье народов и душ. И сейчас среди гор, средь оскаленных конницей скифов равнин, Александр, задыхаясь, искал всё того же — добра. И зверел, мстя стократно за зло. Но поймите же, люди: ведь для вас — всё для вас! К свету, к знанью, к бескрайности мира зовёт, сам стремясь ещё к высшему — к небу — и к бессмертью — как бог. И бессмертия в памяти мира достиг. А для бренного тела — увы… И отсюда — отчаянье, боль — и всё большая злоба порой. Но добро он несёт — вы поймите — добро!

И ведь дети врагов, повзрослевши, поймут, как неправы отцы. Пожалеют — за муки и кровь, за ошибочный путь. Назовут Александрами собственных чад. Но ведь это — потом. А сейчас — только ужас и мрак.

И стоял я пред девой, закрывшей глаза, отдающей себя, как собаке — поганую кость, — и всем бьющимся сердцем, всей кричащей душой объяснял — и прощенья просил — без единого слова — лишь болью и скорбью моей. И мгновенья летели, и солнце клонилось к земле, сердце многие тысячи раз било в грудь, как таран — и она вдруг открыла глаза. Снова с вызовом крик: «Ну, чего не идёшь!» — но застыл он во рту — и два взора сомкнулись — не как два меча — а как две вдруг познавшие близость души. Кровь и боль — всё ушло — были души двух стран и народов, желающих слиться в одно, были руки богов, с этих гор протянувших ветвь дружбы к Олимпу — и стояла она — Афродита далёкой страны — предо мною, молящим понять и простить. И шагнула она, и пришли боль и кровь, из которых рождается жизнь. Солнце било нам в души, сияло в глаза — и лежали мы рядом средь моря цветов — и смотрели в небесную высь. Души наших миров превращались в одну, и сливались в ней небо с землёй и грядущее с прошлым. И рождались стихи — неожиданной формы, непохожей на строки Гомера — словно кто-то из будущих лет говорил на ином языке — но столь близком и милом сейчас! — и ложащимся в строки на нашем:

Из пены и песни ты в мир рождена —

Прекрасней, чем солнце, светлей, чем луна,

Яснее, чем звёзды, чудесней, чем сон, —

Я в высшее небо тобой унесён.

И там, где сияет иная луна,

Мы будем с тобою, как песня одна —

Как высшая песня, чудесней, чем сон, —

И мир будет нашею песней спасён.

И текли эти строки из губ — и под пение птиц и журчанье ручьёв, стрекотанье цикад и неслышимый шёпот цветов — я входил к ней в глаза — не в глаза — в космос глаз — и там видел вселенскую суть. Не измученный в битвах солдат, утомлённый резнёй, а поэт и философ — тот, кем был я рождён — тот, кем стал я опять, — и здесь, в этих глазах — видел ход мирозданья, слышал пенье светил — сквозь бездонность пространств, сквозь бездонность времён. Беспредельность Вселенной открылась вдруг мне — и наш хрупкий мирок показался так мал… Тот мирок, где великий властитель устало шагал, не пройдя его малую часть, тот мирок, где достойные знанья умы проживали всю жизнь, как тупые скоты, — а когда им пытались открыть небеса — убивали пришедших помочь. И пришедшие — сами, забыв небеса, становились зверьми — ещё хуже и злей… Всё прошло! Теперь небо пред нами и свет! Здесь рождается новая жизнь — и отсюда помчится в века! А уже поднималась луна — и огромное небо мириадами глаз озаряло меня — звёздных глаз — глаз далёких миров, ставших близкими мне.

…Топот ног, пламя факелов… Прочь! Я погнал прочь солдат, потерявших меня, испугавшихся: вдруг я убит? Ничего: подождут. Это время — моё. И сейчас — двое нас: я и Космос. И Космос — она. И опять строки песни рождались во мне:

Пришла из далёкой страны ты,

Из грёз и созвездий семьи —

И лунным сияньем омыты

Лучистые стопы твои.

И звёздным сияньем омыты

Озёра таинственных глаз.

Пришла из далёкой страны ты

И в душу мою ворвалась.

И вспыхнула ярче кометы —

И сердце и небо зажглись!

И в душу спустилась ко мне ты,

Создав в ней небесную высь.

И цветы, незнакомые мне, стали вдруг на глазах открывать лепестки: из бутона — цветок. Среди прежних цветов — эти, новые — мною рождённые в свет. И она, как богиня цветов, поплыла под луной — и звала меня вдаль — и я шёл — плыл за ней — и шепнула она: «Это наше священное место: смотри». И смотрел я, и видел: она. Да — из камня — чудесного камня — она! Не такая, как нынче — такая, какой должна стать. Мать с младенцем — из камня их создали боги, природа иль люди — или сами они сотворили природу, людей и богов? Весь наш мир — порождение их?.. Я смотрел, и смотрела она — и она говорила: «Никто никогда к ним не мог подойти — только мы подойдём». И мы шли, и дорога ласкала нам ноги, и не камни, а пух — мягкий, нежащий пух — гладил стопы и души. Подошли мы, склонились пред ней — и шепнула она: «С вами я. В вас надежда и свет. Будьте светом во тьме — и рассеется тьма». И рукою — не каменной — нежной рукой — прикоснулась она к нам двоим — и пошли — полетели мы в мир — чтоб спасать — и любить.

Топот ног — и солдаты опять. И не ночь уже — день — и пора что-то делать. Решать. Нападение снова — и стрелы в телах. Пара трупов и несколько раненых. Значит, надо идти и ловить — и опять убивать. И солдаты смотрели на нас. И Деметрий смотрел. Чью подругу велел я убить — ведь она доносила врагам. И смотрел Диомед, по такой же причине лишённый любви. Находили подруг, а подруги служили своим. Только так в этой страшной войне. Причём — лучшие служат своим. И мы лучших должны убивать. Остаются неведомо кто. Это логика всякой войны — к сожаленью, и всякой достойной войны, приносящей и мудрость и благо захваченным странам — только примут то благо ничтожные люди, а достойные будут сражаться за дикость и грязь. И прекрасные женщины тоже — за грязь. Предают нас — носителей высшей культуры — своим дикарям. Или режут во сне. Иль стреляют меж ног… И солдатские взгляды давили меня — и не мог я нарушить свой долг… Разумеется, мог. Прикажи я отправить её в свой шатёр для дальнейших допросов — мне б никто ничего не сказал. Только этим я б предал солдат… И, взглянув ей в глаза, я ударил мечом, а потом сам зажёг погребальный костёр.

А потом была ночь. Звёзды били в глаза, звёзды выли: «Убил! Ты убил! Ты — убийца спасителя мира!» И я видел: мой сын — да — зачатый мной сын… Если б знал… Если б только я знал… Я бы предал солдат, осквернил свою честь — но он жил бы — мой сын. И спасал бы весь мир.

И я сбросил доспехи, оставил копьё — и пошёл, как я есть, без всего — на поляну — и к ней — к древней каменной матери мира. И кричал средь сгоревших цветов — там, где жёг я её, — и мне вторили волки и совы. А к богине не смог подойти. Камни били в лицо, били в плечи и грудь — я не знаю, откуда летели они, — но летели и били — не давали идти. И не люди пускали их — это я знал. Непонятно откуда — но знал. И всё ж шёл — с окровавленной мордой, с телом, ставшим сплошным синяком — и тогда милосердный, спасающий камень раздробил мне колено. Иначе бы — смерть… Да уж лучше бы смерть!

Камни дали солдатам меня оттащить — не обрушились градом на них, но, когда те, увидев богиню, направились к ней — то с позором бежали — в покорёженных шлемах и мятом металле доспехов.

Александр меня раненым видел и немного со мной говорил. О подробностях я умолчал. Может, зря?.. Слишком поздно потом я сказал… Не услышал тогда он про мир — про бескрайность миров — про портрет мирозданья, открывшийся мне. Но про мысль о слиянье народов узнал. И, быть может, отсюда — Роксана. Жена. И в дальнейшем — женитьба друзей и ещё десяти тысяч войска на женщинах местных племён. Что ж: хоть этим прервал я резню в Согдиане и Бактрии. Этим утешу себя. Но её я не спас. Нерождённого сына не спас. Ночь за ночью приходит ко мне — в свете звёзд и цветов — нерождённый мой сын. Нерождённый спаситель миров. Всего мира. Вселенной… И из камня пытаюсь извлечь её лик — не мечом, а резцом. А младенца не пробую даже. Ибо знаю: не смочь. И кто ведает в мире о нас? Ну, конечно, никто. Был один человек — Александр. Да — в тот день — страшный день — после смерти любимого друга, погребальных торжеств — и тоски одиночества — лютой, безбрежной тоски, во всём мире знакомой лишь мне, — а теперь и ему, — он позвал меня — равного в этой тоске. Нет не равного — выше моя! И утешить его я не мог. Просто я рассказал ему всё. Про спасителя мира и тайны небес, про стихи новой формы, открывшейся мне, про богиню, что раньше ко мне снизошла, а теперь отвернулась — навек.

Внутрь себя я смотрел — и не видел царя. Был я с прошлым, вернувшимся вновь. Был я с той, кого мне не вернуть. И младенцем казался мне царь со всей мощью стремлений своих и побед. Хоть потери-то были не меньше моих. Потерял он бессмертье и веру в него. А что в мире страшней?.. И я вспомнил царя — и взглянул на него, позабыв про свой мрак… И застыл, как пред ликом Медузы. Но страшнее Медузы был царь. Боль, отчаянье, злоба летели из глаз. Александр неотрывно глядел на меня. Львиный рык сотрясал его горло — рык, пока не прорвавшийся в мир, но готовый прорваться приказом: «Умри!» — и рука суетливо искала копьё, как на страшном пиру, уничтожившем Клита, и я знал, что погибну сейчас, — но сказал то, что должен сказать, — и тому человеку, кто может понять — кто, почти что единственный в мире, достоин понять. И я ждал — не как лань перед львом, а как бог перед богом — перед тем, кто сильнее, чем он.

«Ты дерзнул посягнуть на моё! — рык был страшен и зол, — ты, ничтожный солдат, посягнул на божественный свет — свет, присущий лишь мне, — да и то… — тут вдруг рык превратился в придушенный стон, — …я не смог получить этот свет — я, гигант, превзошедший богов! — а ты вздумал помыслить о нём — ты, червяк, осквернивший Олимп!.. Уходи… Мне противно марать свою сталь о тебя», — и ладонь его, взявшая нож, разомкнулась — и брызги вина и стекла от разбившейся чаши ударили в нас — и вбежавшая стража умчалась от возгласа: «Прочь!» — и он вяло махнул мне: «Иди». И я встал и пошёл — размозжённый червяк — человеческий червь, недостойный удара ножа. «Стой, вернись», — и не рык — стон титана, сожжённого болью, Прометея, лишённого сил, пригвождённого к плахе скалы — но ещё сохранившего волю и мысль. «Ты, наверное, прав. Прав и в том, что посмел мне сказать. Среди льстивых скотов — человек. Предыдущих людей я убил. И тебя бы убил — но от пьянства размяк — и, пока размышлял — убивать или нет — всё же понял, что — нет. Ты — живи. Мне — сдыхать. Я исполнил, что мог, — слил Элладу с Востоком — страшной кровью — но слил. Сделал то, что под силу лишь богу, — новый мир. Что ещё? Остаётся сдыхать, словно грязному псу. Ты поймёшь — ты, стремившийся ввысь, как и я. Только я свою высь исчерпал. Нет мне хода к богам. И к бессмертию — нет. Знаешь ты, как я рвался туда, как орлы унесли меня ввысь! Только там — пустота: ни богов, ни бессмертья. И не лучше — на дне: осьминоги и рыбы — а влаги бессмертия нет. Что теперь? Воевать? Брать всё новые земли? Лить всё новую кровь? Подавлять выступления бывших друзей, пожелавших уйти от меня? Из героя, создавшего мир, — превратиться в тирана, утопившего мир? Не в воде, а в крови… Уничтожить легенду, летящею птицей в века? Птицей — солнечной птицей, воспевающей юность, мечту, порождающей в душах стремленье вперёд. Я в долгу пред бессмертьем своим — перед образом, сеющим свет в тех веках, где и кости мои превратятся в ничто — и Аид со всем сонмом теней. Стать жестоким царьком в раздираемой псами стране; сеять смерть, чтоб страну удержать? Или, может, совсем обезуметь?» Страшным, яростным стал лик царя — не царя — вседержителя, бога — выше всех громовержцев и прочих божков — как Кавказ[4] превосходит Олимп — и как купол небес — а точней — беспредельность небес — превосходит Кавказ. Но не добрых небес… Словно молнии били из глаз, словно боги с титанами снова дрались — как порядок и хаос, как рождение мира и гибель его. Был страшней Александр, чем в бою, когда Дарий бежал перед ним, поражённый не сталью, а взглядом; был страшней разрушителя Фив, палача Согдианы; был страшнее убийцы друзей — и страшней и печальней, чем в дни отступленья и краха надежд — в дни пути от невзятых индийских земель и в день смерти любимого друга. Словно Зевс, он навис надо мной — и спалил бы меня жаром глаз — только нечему было гореть… И не пал я пред ним на колени, не прижался к стене, как дрожащий червяк — а стоял — ничего не боясь, ничего не желая — бог пред богом — и оба — лишь тени богов — не сумевшие стать божествами усталые смертные люди. Но гремел он, как бог — бог бессчётных народов, испытавших потоп — страшный бог, истребляющий всё, чтобы снова создать — или чтоб не создать… Есть в каких-то мирах и такие — только некому складывать мифы о них… И гремел Александр: «Этот мир, не желающий мне подчиниться, отвергающий силу мою и любовь! Я, как бог, озверев, мог бы сделать потоп — не водою с небес — кровью тел! — уничтожив людей, не желающих следовать воле моей, становиться такими, как я захочу!.. А хочу я им блага… И порой озверенье вливалось в меня — сам ты видел и сам убивал… Пока молод и полон надежд — мог я сдерживать ярость свою. Хоть порой с запозданьем. Большим… А лишённый надежд, издыхающий бог?.. Он действительно может казнить целый мир… Я — лишённый надежд. Вечность мне недоступна. А в ничтожном мирке, завоёванном мной, — тоже радости нет. Всё бессмысленно, друг! Захватить ещё можно, скрепить же — нельзя. Бесконечность народов, пространств, многомесячный путь меж краями страны. На глазах всё развалится к псам! Так уж лучше уйти, пока юн, пока слава — на гребне волны! — чтобы люди жалели в веках, что так рано ушёл. Ты ж живи и твори — и поверь: я хочу, чтоб ты смог! Чтоб стал выше меня. Я отчаянно, искренне, честно желаю тебе! Ты увидел, как можно расширить наш мир, — в философских ученьях, науке, стихах. Ты увидел, как выйти за замкнутый круг: Аристотель, Платон и Гомер. Всё, что есть в нашем мире, описано ими — и всё будет идти так века — чуть меняясь туда иль сюда… Я дошёл до краёв ойкумены, доступной для нас; эти три исполина — до наших пределов в уме. Ты увидел другие пути — может, это мать мира тебе подсказала… Но как жаль, что не мне… Постарайся вернуть… И поверь: если всё же в Аиде есть жизнь и какая-то память — моя тень будет помнить тебя и молить о тебе». А я слушал его — и не верил, что можно вернуть. Но царю не сказал.

Как две тени, мы пили прощальную чашу — и — об пол — на куски! И, обнявшись, простились — навек.

И сейчас я, усталый, всё бью — бью по камню, незнамо зачем. Руки сильно дрожат — с каждым днём всё сильней — и мутнее в глазах с каждым днём. Каждой ночью смотрю на луну, когда есть она в небе — и порой скользят в мозгу строки — непонятно зачем.

Из лунного света

И звёзд создана —

Прекрасней, чем лето,

Свежей, чем весна.

И, наверное, небо смеётся, когда дряхлые губы лепечут подобную чушь. И, наверное, камень смеётся, когда дряхлые руки пытаются высечь в нём вечную жизнь — облик матери мира, загубленной мной. На поляну хочу, где давно уж исчез след костра, и цветы расцветают — незнамо зачем, и щебечут бессмысленно птицы. Здесь — в не очень спокойном порой уголке, средь опять заливаемой кровью страны — раздираемой грязными тварями светлой мечты! — я, не ставший одним из шакалов, а просто ушедший сюда — в никуда, — поднимаюсь к сияющей, светлой богине — но она не пускает меня. Снова камни летят, преграждая мне путь. Возвращаюсь к себе, чтобы вновь попытаться создать её лик. Чтобы снова — зазря. И когда уж совсем помутятся глаза и рука не поднимет резец — я заставлю поверить себя, что всё ж сделал её — лишь туман не даёт разглядеть, — и пойду, ковыляя, туда, где богиня вновь встретит камнями меня. И будь славен в веках милосерднейший камень, о котором молю и который расколет мне лоб!

16.4.2003; 11, 20.12.2009, 2–5.2010

Развилки истории. Два рассказа из эпохи великих морских походов Чжэн Хэ[5]

I. Небо

Птицы куда-то летят. Может даже и гуси. Но не наши, увы… Всё не наше, чужое. Остальные привыкли. Я — нет. А ведь где-то цветёт мэйхуа — иль давно перестала цвести? И страны, может, нет — или не было вовсе? И меня, может, нет — только в памяти тень?.. Нет, я есть! Уж не знаю, надолго ль, — но есть! Мчит гусиная стая над страной — над моею страной! — и страна, значит, есть — всё же есть! Ни единую весточку к нам не несут — но осталась страна!.. А какие-то вести дошли. Лучше б им утонуть!.. Флот стоит. Флот не мчится вперёд — а потом ему сгнить! Жизни сгнить, сгнить всему, для чего была жизнь. Паруса кораблей над громадами волн, озарённые светом судьбы. Не судьбы, оказалось, — мечты. Что не стала судьбой. Но должна она стать! Я не верю, что кончилось всё. Сколько сил, сколько жизней — всё зря? Нет, не может так быть!

Гуси, гуси летят — в моей памяти, в мыслях моих. Грустен клич их, летящих, — и страшен порой. Не хочу вспоминать — только мысли идут, как тогда янычары в бою. Грозным строем на нас — и вперёд, и вперёд. Не сраженье — резня: теснота, кровь и боль — бесконечная боль! — и стремленье убить. Бил, душил, убивал — и был ранен не раз — только жив. Всё же жив! И победу я видел, и крушенье врага. Властелин полумира шёл в пыли и крови к властелину другой половины. Баязид к Тамерлану. Да — кривой и хромой не могли поделить этот мир — так сказал Баязид. Остроумно сказал… Чтобы мёртвым смеяться, раззявив разбитые рты? Что им толку в его остроумье?.. И ему самому. Хохотать в гнусной клетке, получая пинки и питаясь объедками? Страшно видеть качанья судьбы, а страшней — направлять. Видеть злые плоды самой светлой мечты… Нет — не я направлял. Здесь — не я. Лишь готовился. Мыслил. Служил. Воевал. Воевал за врага! Ведь Тимур был возможным врагом. И разведка нужна — сообщать, упреждать. Я — из многих — один. Для любимой страны — той, где я не бывал. Иль бывал — так, что лучше не быть!.. Той, которая есть, — всё же есть! Хоть почти незнакомая мне. Да и чужд ей совсем — даже мыслю иначе — изменился за долгие годы, за эпохи скитаний, после многих бесед на других языках. Тихо, медленно, капля за каплей — но душевно стал чужд и чужим, и своим. Хотя внешне — всем свой. А страна, может быть, — лишь моё представленье о ней. Я родился на дальней границе её — во владениях северных варваров, позже отбитых у них. Повезло появиться на свет при правленье династии Мин, вновь принесшей величие нам. Только снова раздор. Император немолод, вот-вот отойдёт к небесам — и потомки его будут грызться, как псы, — хотя даже сейчас, в отдаленье от всех, в дрожь бросает от этаких мыслей!.. Но они стали явью — и спасибо судьбе, что не бросила в явь, что не принял участие в междоусобной резне! Я был молод, я знал языки, управлялся с оружием — чужеземным и нашим — и Ма Хэ — мудрый евнух из близких друзей претендента на трон — приказал мне идти к новым страшным врагам — к тем, кто губят пока что не нас, — но пойдут и на нас. Он был мудр — и его господин — полководец Чжу Ди, отражая монголов, ожидая кровавую смуту в стране, неуверенный в завтрашнем дне, — всё же видел грядущее, верил: Поднебесной — стоять! И меня посылал — как и многих других — чтоб грядущему — быть! И пошёл я туда, где решалась судьба, где копил силы враг. Не на нас пока тратил — копил же для нас! Я пошёл. Я вступил в сонм кровавых убийц — и с войсками Тимура ходил на войну. Был один среди тысяч — и всё делал, как все. И всё думал: зачем? Для спасенья страны, где я даже пожить не успел? Чтобы знала угрозу, готовилась к ней? А угроза была. Что могло с нами стать!.. Видел я — на индийской войне. Взяли множество пленных — говорят, тысяч сто — и Тимур испугался, что могут восстать. И велел всех убить. До сих пор снится мне. Это хуже, чем бой с янычарами, — всё-таки бой! Смерть грозит, но солдат — не палач!.. Как кричали глаза «Пощади!» — страшен взгляд чёрных выпуклых глаз — не таких, как мои, — но моих! — но я бил! Я себя убивал… И убил… Не убил! Жив, я, жив! Помню всё, проклинаю себя — но живу… Что, покончить с собой? Никогда! Знал теперь я, зачем моя жизнь. После этого знал. Чтоб не стала кровавой земля. Чтоб не вторгся Тимур — покорять, истреблять. Чтоб жила Поднебесная тысячи лет!.. Да, легко отыскать оправданье себе. Просто жить я хотел. Не исполнил приказа бы — сдох — не спася никого. Или даже спася… Нет, я верю: тогда — всё ж не так: не из страха — из долга. Пред своею страной. А средь тех — единица средь тысяч — делал я то, что все, — а точней — почти все: отказался один — и казнён был — да так, что казнь тысяч мелка перед тем. И он снится мне тоже — и молюсь за него, как за близких своих, — коих в мире уж нет. Есть лишь друг за стеной… Не за нашей Великой стеной! Там уж нет никого — лишь наставник Чжэн Хэ — если жив он ещё… Есть идея моя, для которой я жил. А сейчас — для чего? Я не знаю. Темнота и тоска. Всё черно, словно кожа у местных людей. Всё чужое совсем. А другие находят подруг, завели уж детей. Горько, больно смотреть! Сам бы мог завести… Не могу! Где ты — та, что я видел лишь раз, с кем сейчас, скольких любишь детей? Вспоминаешь меня ль — иногда, в смутных снах — чужеземца из дальней страны? Бедолагу, идущего в бой, — для которого ты не нашла хоть какого-то доброго слова, — как для нищего — горсточки риса? Да, Чжэн Хэ хорошо — жить в молитвах к Тяньфэй[6]. Он — в мечтах о небесной супруге. Я — в мечтах о земной. Я ж не евнух, как он! А живу, как кастрат. И душою — кастрат. Нет мечты, нет страны. Тьма вокруг — и летящие птицы. Мне б светильник зажечь — и писать. И пишу — тушью льётся душа. Эта тушь — моя кровь, а слова — моя боль.

Птицы здесь не такие, как наши, —

Только наших напомнили птицы:

Улетают куда-то и снова

Возвращаются — мне ж не вернуться.

Я затерян, как птица, в пространстве

Без земли и без неба — в пустыне,

В безнадёжном и тягостном мире,

В мире душ, потерявших надежду.

Я один в человечьей пустыне,

Я иссох от тоски и от жажды.

Ах, как небо бездонное сине! —

О, туда б мне подняться однажды!

Только я, как подбитая птица, —

Не лететь мне к родимому краю!

И тоска безнадёжная длится —

В днях тягучих бесплодно сгораю!

И взлететь бы мне в небо большое —

Только я лишь бессмысленно ною.

Как же помню страну хорошо я! —

Как забыт я моею страною!

И, быть может, страны не осталось —

И из праха стране не родиться!

Я последний, кто помнит хоть малость.

Я сдыхаю, как старая птица.

Я сдыхаю, как участь пустая.

Без надежды, без смысла, без цели.

В землю мчится гусиная стая,

И все перья с гусей облетели.

А светильник горит — мне тоскливо —

Не гори, не томи мою душу!

Перепахана копьями нива —

В ней лишь зёрна тоски обнаружу.

Я вскочил. Загасил светильник, вышел из дома. Море, море вдали — то, откуда я прибыл сюда. То, куда мне не плыть, — ибо незачем плыть…

А тогда, разгромив Баязида, мы пошли по турецкой земле, истребляя там всё. И собаки не грызлись за трупы, ибо не было даже собак. И не в силах людских удержать наш поток. Навалились всей мощью на Смирну — на твердыню из камня, с трёх сторон окружённую морем. Там увидели рыцарей Запада. Храбро бились они, до конца. Но не знали, кто встал против них!.. Баязид сколько лет не мог взять! А Тимур быстро смог. Камнемёты, подкопы, огонь — и подрытые башни упали — и мы хлынули в город. И нас больше — и нас не сдержать!.. И из рыцарей часть прикрывала отход, часть спасалась — бегом на галеры. И успели отплыть. И спаслись. Не успевшим и жителям — смерть. Пирамиды из тел и голов… Не хочу вспоминать!

А Тимур ликовал. И к галерам врагов, с опозданьем в полдня подоспевшим на помощь к защитникам Смирны, полетели подарки — камнепад из голов. Катапульты стреляли, оскверняемый воздух гудел — и Тимур, торжествуя, смотрел, как на лицах плывущих появляются горе и гнев, омерзенье и жалость… А ведь головы были живые! Их на месте рубили — и — ввысь! Сам не видел — хоть в том повезло! — но рассказывал кто-то. Может, врал?.. Хорошо, если б врал! А как страшно представить: взлетает душа — верит, думает: в небо! — и падение с грохотом в воду — иль с ударом о палубу… Жуть!.. А Тимур, может, думал: пристанут суда — чтоб спасти, отомстить — и захватит он флот!.. Ну конечно же, нет. Понимал: если высадят войско — то на лодках. И галерам опасности нет. Потопить катапультами, пушками — да. Взять же в плен — ну никак! Впрочем, воин степей — мог не знать. Или я мог чего-то не знать. Тоже — воин степей. А он — зная, не зная — хотел захватить. Флот ему б — и на запад — и неверным конец! Под неверными он понимал христиан. Да, тогда — христиан. А потом — нас, живущих в Срединной стране, нас, кого он хотел истребить! Вот зачем я был послан сюда. Вот зачем через всё я прошёл. Чтоб ему помешать! Мудрым был — нет, тогда не правитель — полководец Чжу Ди. Видел всё наперёд. Я ж увидел другое в те дни. Смысл всей жизни моей. Нынче ж — сгубленный смысл… Корабли. Получи Тамерлан в Смирне флот — был бы Запад сметён. Ждал Тимур кораблей — так их ждал… Обещали ему византийцы, которых он спас, — их громил Баязид! — и не дали — спасая себя. И весь западный мир. И зубами скрипел он, Тимур! Я стоял далеко — только слышал тот скрип! Видел взгляд — он скользнул и по мне — и, будь морем я — высох бы, сдох! Только сдохли другие… Высечь море? Смешно! Древний царь их какой-то так сделал — и смеются над ним сквозь века. Здесь же — плач — кровь и плач, как всегда — нет, страшней, чем всегда! Скрежетал он зубами — и грыз — всё живое — дотла. И мы шли — и собаки не грызли тела — ибо не было тел. Ибо не было жизни за нами — лишь прах. Да, пришлось возвращаться назад — и крушил он и жёг, чтоб не лопнуть от злости!.. Эх, как жаль, что не дали ему кораблей! Вышел в море б Тимур — со всем войском — и вот тут-то — галеры людей, получивших дары из его катапульт! И они б потопили суда — вместе с войском, Тимуром — и вместе со мной! И всем было бы лучше. И мне! Только вышло не так. Почему?.. Ради мысли моей — чтоб возникла она. Столько жизней — за мысль!.. А не слишком ли горд?.. Если б всё получилось — не слишком. А теперь…

А тогда я писал — быстро, нервно — скорей! Не стараясь изящно писать, хоть писал Самому… Он поймёт, он простит! Да, я дерзок — писать Самому… — но писал Сыну Неба, писал! Сыну Неба — Чжу Ди — хоть он не был ещё Сыном Неба. Только знал я, что будет, — и писал с этим титулом. Да! О подобной идее — лишь владыке страны. Ибо мысль велика. Флот — надежда державы, путь в грядущее. Флот! Строить много судов — грандиознейший флот — и по морю — сюда. Предварительно всё покорив по пути — порты Индии, порты арабских земель. И не силой оружия — силой дэ императора — животворной, дарящей гармонию силой, неразрывно связующей Небо с Землёй. На больших кораблях, самим видом своим вызывающих трепет — восхищенье и страх, с мощным войском — не ради захвата — но чтоб в мощи его ощущалось величье державы. Чтоб все сами склонялись пред ним. Через море — господство Срединной страны! Для чего — через степь, через пыль и безводье? Зачем? По волнам — в красоте парусов, в блеске моря и свете небес! Я, увидевши море, его полюбил — и писал Сыну Неба: «Владей! Пусть не только земля — пусть вода будет тоже твоей!» И учёность свою проявил: «„Мин“ — огонь, побеждающий воду, — и империи Мин плыть вперёд по навеки смирённой воде в алом свете огня! И ведь суть не в захвате, а в гармонии мира, в единенье его! Говорят мудрецы — с легендарных эпох и до наших времён: стоя в центре страны, император даёт свою мощь Поднебесной. Его сила идёт за пределы страны, изливает великое благо. И из чуждых земель приезжают послы, чтоб склониться к нему, чтоб нести животворную силу владыки народам, удалённым за многие тысячи ли[7]. И приходит чудесный цилинь — мирный зверь высотой в два и более чжан[8] — и вся жизнь, от букашки до тигра, принимает творящую силу владыки». Не с моими познаньями лезть в эти дебри, засмеют мудрецы — но Сын Неба велик — он поймёт… Может, где-то ошибся — в описанье цилиня, в описанье воды — но пишу я, как помню, — ибо нет рядом книг. Пусть владыка простит!.. Первый раз посылал Сыну Неба — дерзновенно притом: ведь не сведенья — мысль! Но обязан послать!.. И я всё же старался изящно писать, но рука загрубела, тушь ложилась неровно — и противно смотреть на мазки!.. Диктовать каллиграфу — своим собственным шифром, предназначенным лично Чжу Ди, данным мне для особенно важных посланий, о которых не должен знать даже Ма Хэ?.. Диктовал бы. Увы… Не найти каллиграфа. Безобразность листа оскорбит Сына Неба — но я должен послать!.. И отправил, как есть.

А идея громадней ещё — и об этом писал. Коль наступит гармония мира, единение Неба с Землёй — то гармония жизни придёт в этот мир — и бессмертье придёт. Из согласья созданий земных, по следам кораблей — вслед за мыслью моею! Почему?.. Да всё просто и ясно. До сих пор император сводил воедино лишь кусочек Земли с небольшой частью Неба — и давал благо людям и птицам, насекомым и травам, посылал в надлежащее время и дожди и живительный свет, продлевал годы жизни для многих — и вносил в них и благо и смысл. Величайшее дело — но ничтожная часть исполинской картины. Да, Сын Неба, прости — это так! И итог небольшой: не бессмертье, а жалкие годы… Пусть десятки годов… Завершённость картины — иное: овладение всем. И не годы тогда — бесконечность времён. Вместо жалких, бессмысленно-льстивых словес к Сыну Неба — «десять тысяч годов!» — столь почтительных с виду, но коробящих душу того, кому жить двадцать, тридцать — пусть сто — но не больше! — и ему, и всем нам будет вправду дарована вечность.

И придумал сравненье, видя здешние храмы. Без замкового камня свод — лишь груда камней. Снять опоры — обвалится, станет ничем. А придёт к завершённости — будет стоять, укрепляемый собственным весом. Так и здесь: мельтешенье столетий и стран — жалкий хаос без смысла, без цели — обретя совершенную форму, станет связан единой идеей — и бессмертье придёт!

И ещё добавлял — уж старался, как мог, — всё, что выскреб из памяти, вбил в силу слов, вспоминая о древних делах, о стремленьях владык. Ведь когда-то У-ди, император династии Хань, устремился на запад, в Давань[9],— чтоб коней отыскать, — знаменитых «небесных коней», воплощений драконов, — и на них доскакать, долететь до дворца Си-ван-му — Бабки Запада — страшной богини — но хранящей напиток бессмертья и способной его подарить. Да, конечно же, кони нужны для войны, для сраженья со степью. Но для поисков вечности тоже. В этом мудрость владыки: совместить идеальную цель и реальные средства. Не достигнута цель? Всё равно мир стал лучше. Ибо путь был благой, и достойная цель порождает достойные средства. Цель «бессмертье» — благая. Устремись же, Чжу Ди, устремись! Путь по морю? Я знаю, что должен быть путь. Из обрывков легенд, из почти позабытых, но слышанных в детстве сказаний — понимаю: он есть, его можно найти. Вот Му-ван находил. Верь, не верь — находил! Собери же все книги, Чжу Ди, отыщи путь на запад! Цин Ши-хуанди книги сжёг — потому-то и умер, ничего не найдя. Ты ж храни и вели изучать — и отыщется путь… Думал так — но писал по-другому — с безграничным почтеньем, не с напором — с мольбой.

И посланник скакал — нёс рассказ о Тимуре — и идею мою. Да, я знаю — скакал он, скакал — и донёс мою весть — верю — всё же донёс! А Тимур тоже шёл на восток. Нас хотел уничтожить он — нас! Стар он был — и хотел оправдаться пред богом своим. А для этого — нас перебить — иль заставить принять его веру. И он шёл, и я знал: он придёт. И не верил я в силу страны — и не верил, что мой император его победит. И я сделал, что мог. Мой ли яд уничтожил его или нет — я не знаю. Я свой яд передал — но смогли ли его донести? Может, это не я — просто воля судьбы. Дорожит всё же Небо Срединной страной! И, стеная со всеми, я в душе ликовал: «Всё — не зря! Мир спасён. Поднебесная — мир, без неё мир — ничто!» И я был удостоен приказа вернуться домой. И вернулся — спустя столько лет! Даже после кончины Тимура немало прошло. Расстоянье и время — годы жизни — и тысячи ли — но всё кончилось: дома… Пришёл… Лучше б я не пришёл! В клетку, в пытки и боль!.. Но за что? Неужели за то, что посмел самовольно прикончить врага? Но приказ-то когда бы дошёл… Да и я ль отравил? В чём виновен ещё? В том, что дерзко послал императору план, да ещё некрасиво его написав? Но ведь план выполняют, он жив! Флот идёт по морям — мной придуманный флот! Возглавляет Ма Хэ, награждённый за подвиги именем — новым, дарованным лично Чжу Ди — нет, теперь уж владыкой Юнлэ, императором нашей страны. Не Ма Хэ мой учитель — Чжэн Хэ — флотоводец, великий посол. Из ближайших людей Сына Неба! Так за что же меня — не на флот, а в тюрьму? Мысль присвоить хотят? Да сказали б молчать — я б молчал. Нет, не верю в их подлость! Только всё же — за что? То ль за дерзость — то ль и вправду за то, что плохой каллиграф! Сыну Неба посмел написать неумелой рукой. Сам же видел уродливость знаков. Каждый штрих — оскорбленье гармонии мира! Ну, утратил чувствительность пальцев, задубели они от меча — но ведь должен я был написать, донести свою мысль… Оскорбить императорский взор?.. Справедливо казнят… Или. может, за дерзость — что осмелился знанья свои показать, поучать Сына Неба?.. И действительно: как я посмел! За подобную дерзость — слишком лёгкая казнь. Милосерден владыка Юнлэ!

И уже возвели на помост, чтобы голову с плеч — чтоб в загробье считался никем — безголовой, безликой душой, не способной ни мыслить, ни знать, изнурённой, голодной и злой — ибо некому вспомнить о ней, накормить, пожалеть. Кто даст пищу несчастной в жутком мире теней? Да, потомки должны — только где они, где? Никого не родил — никого!.. И взметнулась уж сталь! И внезапно я вспомнил индуса — крик рыдающих глаз. А потом — всё забыл. Только страх — лютый страх — не такой, как в бою. Безнадёжней. Страшней. Только страх. И стремленье достойно уйти — непонятно зачем. А потом и стремленье ушло. Только страх… Сталь ударила мимо. Прощён? Да — неплохо прощён. Палки, голод и труд — изнурительный труд! — рыть каналы, деревья валить — может быть, для моих кораблей! Я готов был проклясть корабли… Нет, не проклял — хоть было за что. Спас страну от Тимура — дал ей новое зло. Сколько гибло людей у меня на глазах. Нет, не резали их. Для работы нужны. Сами — с голоду — в смерть. И я мучаюсь здесь, чтоб грехи искупить? Их, свои? Что за чушь! Искупить тяжкий грех?.. Не искупишь ничем. Даже думать смешно!.. Да и я не Христос — хоть и слышал легенды о нём. Утешенье кому-то — не мне… Обитателям Смирны, когда их истребляли. И другим обитателям дальних земель. А сейчас вспоминаю о них в ещё более дальней стране — без надежды спастись! Море, море — за что? Почему ты пустынно? Почему не приплыли за мной, как приплыли тогда?.. По каналу — корабль: небольшой, но прекрасный, как сон. Хоть давно спал без снов. Погружался во тьму и вставал в ту же тьму — только в худшую тьму. И сейчас — в непонятном тряпье, средь скелетов в таких же лохмотьях — я смотрел на корабль… Кто б позволил смотреть? Крики, палки — и в землю глаза — и копаем опять. Только вдруг, пресмыкаясь, надсмотрщик — ко мне. Поклонился, повёл… Нет — с почтеньем, слегка заикаясь, попросил с ним пойти — и я шёл — и корабль вырастал предо мной — и Чжэн Хэ — постаревший — на нём. И приказ Сына Неба: свобода — и довольно высокое звание мне. На рванину — халат — и уже я не раб, и что было — забыть! Почему это было — не знаю — и Чжэн Хэ хмуро бросил: «Молчи!» — когда я попытался спросить. «Ты свободен теперь и назначен ко мне — как знаток дальних стран. Нет, не тех, куда мы поплывём — но всё ж знающий мир и способный помочь в пониманье людей». И он мне рассказал про походы в моря, про высокие волны, богиню Тяньфэй, выручавшую в шторм, про единую синь — океана и неба — обнимавшую мир — и дававшую мир — мир душе. И я думал о море, ждал свидания с ним — как ни с кем никогда — лишь потом с ней… Но нет — не хочу я о ней! Лучше море — ведь прекрасно и впрямь! И я плыл, и сияла вода, и весёлое сердце стучало в груди. И тщеславье отбросил я прочь. Пусть не знает никто, что моя это мысль! Пусть не славят меня! Лишь бы путь продолжался, лишь бы плыли суда, лишь бы мир становился всё шире! Стыдно лишь пред Чжэн Хэ: ведь не знал он, что следует воле моей, что я, жалкий его подчинённый, изменил его жизнь, превратил в открывателя новых земель. Ну а впрочем — не стыдно! Я открыл ему путь к вечной славе — и тем выполнил долг перед ним, столь помогшим мне в жизни. И всё шло, как в мечте: небывалый, невиданный флот, единящий людей. Не стремящийся взять города, свергнуть местных властителей, стать властелином морей. Приходящий с добром. И правители разных земель выражают почтенье владыке Юнлэ — добровольно вручают дары, отправляют послов. Красота! Дарят странных зверей и диковинных птиц, драгоценные камни и ткани, благовонья и жемчуг, чудеса человеческой мысли и рук. Поразить Сына Неба, порадовать — да ещё когда рядом огромнейший флот — хочет всякий. И в ответ получают подарки — ещё более щедрые. От властителя — к подданным. От того, чьё главенство они признают и готовы склониться пред ним. Не из страха, а из почтения. И могущество флота способствует в том. Шестьдесят исполинских судов среди множества мелких — как киты средь дельфинов. А на них — тридцать тысяч людей. Войско в славе и силе. Кто дерзнёт воспротивиться мощи? А уж если дерзнёт!.. Как тогда на Силане[10]! Непочтительный царь был доставлен в цепях, ощутил свою малость. А потом император даровал ему милость — и прощённым отправил домой. Да, Сын Неба желает всеобщего блага, вразумляя, коль надо, безумцев, не стараясь убить, а внушая понятье о должном — и о том, что он — сила, дающая жизнь, единящая Небо с Землёй. Вправду, путь недеянья велик — когда воля владыки сливается с сущностью мира, когда можно без войн достигать единенья народов. Полководец Чжу Ди не направил войска для захвата, а послал их, как символ величья.

Есть сомненья — но я их отмёл. От Чжэн Хэ я однажды слыхал: «Тот считает великим себя, кто сумел победить исполина». Он взглянул на меня испытующе, странно — или мне показалось? Но за столько годов тайной службы научился я чтению взглядов. И прочёл. Осознал… Вот за что я был пытан, измучен, лишён многих лет! Император хотел победить Тамерлана. Я ж того отравил — хоть, наверно, не я. Кровь мильонов людей — тут погибли б мильоны — для Чжу Ди нипочём!.. Нет, не верю — хоть, может, и так. Что мы власти? Ничто. Ради места в истории — фразы иль двух — им не жалко сгубить миллионы — а льстецы их восславят потом. Или сами владыки — нет, не тушью, а кровью людской! — в назиданье потомкам напишут, как кротки они. Вон, Тимур написал. Милосердье своё вострубил. Пирамиды голов его знают. И я. А не знавший поверит. Почему же я верю в доброту Сына Неба, в справедливость его? Может, план мой ужасен для мира, может, гибель принёс бы всему — пострашней, чем Тимур? Может, должен воспеть я величье небес, не позволивших выполнить план?..

Мысль возникла — и — прочь! Ибо видел я дело. Всё прекрасно и мирно, как задумано мной. Кроме нескольких раз. Но там сами цари виноваты: кто — пират, кто осмелился дерзко ответить посланцу владыки Юнлэ. И пришлось пролагать путь к всеобщему благу — мечом. Но творивших недолжное мало — и лазурные волны несли нас вперёд, и багровый оттенок им давало лишь солнце, опускаясь к воде, и ещё — паруса. Мысль моя даровала им цвет — и не мрачно-багровый, а радостно-алый, раскрывающий душу мечте. И напрасно в душе оскорбил я владыку Юнлэ, заподозрил в желанье захвата. Недеяние выше деяния. Победить недеяньем достойней, чем разбить, уничтожить в бою. И Чжу Ди — полководец Чжу Ди — это знал! Ведь не зря взял девизом правленья «Юнлэ» — «Вечная Радость»! Я ж — дурак: безобидную фразу Чжэн Хэ толковал вкривь и вкось!.. И отбросил я ложную мысль.

А потом вновь мелькнула она. Перед новым отплытием флота я был вызван в Священный Дворец, точней — тайно доставлен туда. И Сын Неба — он сам! — дал приказ мне: исследовать Запад. Разузнать про дороги, державы, силу войск, отношенья правителей. Знал мой опыт войны, знал мой опыт разведки, знал мой ум — оценил всё же план и его выполнял! — и поэтому выбрал меня. Дальновидно и мудро. Только мысль пронеслась: «Неужели стремится к захватам? Неужели прекраснейший мирный поход — лишь благое начало чудовищных дел?» Но подумал я: «Вряд ли. Столько лет, столько плаваний — и без войны! Так зачем же она на другом конце света, в совершенно ненужных нам землях? В ней ни пользы, ни славы. И никто не начнёт… А узнать о неведомых странах действительно надо. И пополнить ещё одним томом, а скорей — не одним, грандиозный свод знаний Срединной страны. Свод, творимый по воле владыки Юнлэ. Двадцать тысяч томов — всё, что создано мыслью людей за десятки веков, нынче собрано вместе. И для пущей сохранности сделали копию. Колоссальнейший труд — и достойней Великой стены. Долговечней её! И я счастлив, что книгам, которые я напишу, тоже быть в этом своде». И сомненья ушли. И я с чистой душою шагнул к выполненью приказа.

И мы плыли, и море сияло, и мечта воплощалась… Вперёд! И всё было, как в сказке о море, — волны с гору, сиянье небес, алый цвет парусов — и огни благосклонной Тяньфэй[11], помогающей нам среди бурь… Мне б помог кто сейчас… Не поможет никто… Этот берег проклятый, где я жду неизвестно чего!.. И тогда я был высажен здесь, в Мугудушу[12]. Так велел император — видно, глупый чиновник, не знающий стран, написал документ — я ж не смел возразить. Если б вышел в Хормузе[13], — по торговым путям — очень быстро б — в Европу — и разведал бы всё. А теперь этот город на выжженной дикой земле, в африканской стране Булава[14] — и оттуда я должен достичь европейских земель. Вместо лёгкой дороги — кружной и растянутый путь. И нечасто приходят суда. Но пришло. И я плыл. Взяв пять спутников, сел на корабль — и — к Эданю[15] — к торговым путям. И — пираты. Что ж за бред: судьбы мира — и кучка вонючих воров! Я — с мечом, моя свита — за мной, а команда — от страха — в углы. Нас — лишь шесть — но я бил янычар — мне ль бояться ничтожных бродяг! — и летели они — труп за трупом — и, когда убежали, дрожа, и их парус исчез — я взглянул на своих. Только был лишь один — да и тот умирал. Остальные — уже. Я склонился над ним — и — удар! — я успел отскочить. Меч мгновенно в руке — и из шеи на руку мне — кровь. Голова капитана свалилась за борт, занесённый топор вместе с телом — туда же. А за ним — ещё несколько тел. Остальные — забились в углы — как в бою, при атаке пиратов — и глядели, не смея напасть. Захотели ограбить? Посчитали, что будет легко, что один я — добыча для вас?.. Но судёнышко надо бросать. Коль засну — эти трое зарежут меня, одному ж с парусами — никак. Смог заставить бы их, под прицелом работали б днём, на ночь — в цепи — и к мачте… Если б кровь не текла… Рана в бок — небольшая, но злая. Воспалится — и лягу пластом. И зарежут тогда.

Я взял лук и заставил шакалов направить плавучую плаху к земле. Не хотели? Пришлось. А потом я пустил три стрелы, сделал так, чтоб укрыться от птиц — и упал с перевязанной раной без чувств. Был корабль на воде, так что звери залезть не могли. Ну а люди?.. Я сделал, что мог. Наложил мазь на рану, приказал себе жить — и ушёл в черноту. Только крысы — не сгрызли б меня, не отгрызли б мне нос! Но я сделал, что мог, — и осталась надежда, что хватит им тел, — и упал я, заснул. Сном без снов. И проснулся, и выжил — чтоб дальше пойти. Долг, мечта — и я должен был жить и идти. Гнусно пахло, и птицы возились у тел — и мне жаль было свиту, а немного — и мёртвых врагов — хотя им-то меня было б вовсе не жаль. Я взял всё, что возможно с собой унести, — и пошёл по чужой, неизвестной земле — выполняя свой долг. Направляясь туда, куда должен прийти. Пояс с золотом часто худел, и порою кровавился меч — но я всё же дошёл. Да, судьба не глупа. Всё — не зря. Я шагал по древнейшей земле — столь же древней, как наша — или даже древней. Взгляды грозных богов провожали меня — позабытых богов позабытой страны. И я плыл по реке, называвшейся Хапи[16] — в те века, когда не было нашей Великой стены, — и годов до неё было больше, чем потом от неё до меня. В те века, когда были богами они, — те, кто нынче — рисунки иль камни. И однажды в заброшенном храме кто-то странный прочёл мне слова о создателях книг — что бессмертней они пирамид… Поэтический образ. Сравненье бессмертий. Не хочу обсуждать. Принимаю, и всё!..

Пирамиды — гробницы. Я их видел потом. Велики… Но что толку правителям в них, будь хоть даже они выше гор, — а они ниже самых ничтожных вершин! О бессмертье они говорят — но века гложут всё — и я знаю о том! Видел я под пластами земли сотни тысяч костей неизвестных существ. Может, это гиганты из мифов, легенд — то ль драконы, то ль люди? Может, кто-то чудовищный их истребил — как индийцев Тимур? Иль великий потоп? Костяки исполинов в монгольских песках[17] — нагляделся на них, когда землю копал — среди тысяч других. Что-то строил владыка Юнлэ. Изнурительный труд. А потом прекратили копать, ничего не построив, — и ещё через век всё закроется массой песка. Человечьи труды и скелеты огромных зверей. Или всё же людей?.. Тоже, может, писавших стихи, как и я, — здесь, где некому их прочитать!.. Исполины. Ужас смерти в скопленье чудовищных тел. Даже страшно представить неистовый крик, сотрясающий горы!.. Что же: горы слегка потряслись — и стоят, как стояли. А гиганты — лишь груды костей. И громады их слов — мощных каменных слов — превратились в ничто. Может, горы стоят — пирамиды гигантов? И не все превратились в песок иль сравнялись с землёй… Ну а смысл? Всё равно, их творившие — прах. И не сыщешь спасенья ни в камне, ни в слове. Ни в чём…

…Пирамиды. Созидают из камня — пускай! Но зачем из голов? Обессмертить себя так желают владыки? Пусть же будет бессмертие им — в бесконечных проклятьях из груд черепов, в вечной муке в загробных мирах!.. Только слабо уж верю я в эти миры… Хорошо, что Тимур не видал пирамид! Пожелал бы соперничать с ними. Сколько жизней ещё б истребил!.. А владыке Юнлэ расскажу? Не Тимур, не Тимур он — не будет такого!.. Только в нашей истории тоже воздвигали из тысяч голов пирамиды. Или в землю порой зарывали десятками тысяч. Как, возможно, гигантов — их великий правитель — или грозный захватчик… А не всё ли равно!.. И про них не узнать. А про наших узнал. В старых книгах прочёл, хоть неправда — бессмертие книг. Как писал Синь Цицзи:

Так сонмы книг

От нас веками скрыты,

Написаны

И скоро все забыты[18].

И сам будет забыт, как они. И великий свод знаний прошедших эпох, кропотливым трудом сотворённый по приказу владыки Юнлэ, тоже будет забыт… Нет, не верю! Это просто привиделось мне. Будьте ж прокляты эти виденья! Жить собранию книг — сотни, тысячи лет! Верю, верю, что жить![19] Хотя вера пуста. Всё уйдёт, всё забудется. Всё! Сколько тысяч поэтов писало о том — и в Срединной стране, и в других — и их книги истлели, и ушли имена, и уйдёт — всё уйдёт — и не всё ли равно, где мне жить и сдыхать? Здесь остаться — и жить — просто жить. Но идея звала — и я шёл, и таилась надежда: делам моим — жить! Вечно жить. И всему вечно жить, если я их свершу!.. Быть гармонии мира! Бессмертию быть!

Как изменчивы мысли… Только что — про всеобщую гибель, забвенье, а ещё через миг — про бессмертье всего. Как когда-то: натянул драгоценный халат на лохмотья — и надсмотрщик, лупивший меня, бьёт поклоны, дрожа всей душой. А сдерут вновь халат — снова будет лупить. Так и мысли: частица надежды — и уже воспарил к небесам. А потом — мордой в грязь. И опять — к небесам!.. Может, что-то останется? Что? Письмена — на камнях, на бумаге? Или камень исчезнет, бумагу сожгут — а бесплотное слово из одних уст в другие пролетит сквозь века — и останется мысль, хоть забудут язык? Нет давно уж листов, на которых писали Ду Фу и Ли Бо, но остались слова… Утешаюсь бесплодной надеждой сохранить свою мысль? Ну хоть чем-то. Лучше так, чем никак.

Хоть мерзавцам уж лучше — никак! Где-то — память о них. Письмена на громадных камнях — и никто не прочтёт. А потратит всю жизнь, чтоб прочесть, — и пробьёт камень лбом, расшифрует язык — а окажется чушь: заблуждения древних эпох; прославленье навеки забытых владык. Хлам веков. Для кого-то — не хлам. Воскрешенье ушедшего мира. Может, где-то в загробных мирах вспоминаемым станет теплей. Или жарко, как в пекле, если вспомнят недобро! Да, для гадов и вправду уж лучше — никак! Но пусть вспомнят и пусть проклянут! Справедлива расплата!.. И как страшно, что будет подобная — мне! За итог моих дел. Не хочу и не верю. Нет, он будет благим, мой итог! Для того и живу. Но сомнения жгут. И как тяжко шагать, если пламя внутри. И не легче, коль пепел.

Мысли мыслятся, дело идёт. Я шагал вдоль громадной реки — и ещё в одном храме забытой страны кто-то, помнящий мудрость веков, рассказал мне про Гора и Тота, про название «Хапи». На арабском, конечно. Я не знал языка фараонов, и настолько спешил, что не мог изучать. Жаль, — и свитки манили, и хранитель был счастлив поведать секреты — почему-то проникся доверьем ко мне, — только надо спешить. Но немного услышать успел — о старинных богах, о пророчествах древних времён. И всё сходится в них — если знаешь ответ. Подогнать можно всё. И, внимая рассказам жреца, — средь массивных колонн, средь таинственных статуй — я печально, хотя и неслышно, вздыхал. Может, ведали что-то они, может — нет, — и от страха пред вечностью смерти говорили о новых веках — и о жизни за смертной чертой. Сохраняли останки, творили гробницы, сочиняли трактаты — чтобы выжить хоть в чём!.. А ни в чём. И никак. И забудут язык, и слова не прочтут — и что толку в бессмысленных знаках, содержащих великую мысль? И что толку душе в сохранении тела — хотя как я дрожал, когда думал: лишусь головы! Да и так, с головой — кто поможет душе, кто накормит её? Никого у меня, никого! — и скитаться душе — злой, голодной — и мучить людей!.. Глупо верить — а всё же боюсь. И другие боятся разгневать богов — и у всех свои боги. Смешно! Страх рождает богов — и из страха пред ними люди часто готовы на смерть… Как тогда на турецкой земле — бывшей греческой. Круг-то какой! От захваченной Смирны — к Срединной стране — в рабство, в гибель надежд; вдруг надежды опять — и, как вольный, как владыка судьбы — как создатель судеб! — я — в Египет, в Европу — и сейчас — двадцать лет уж спустя — на Балканах, куда так стремился Тимур, — но шагнуть через море не смог. А здесь снова — война. Турки с турками — междоусобье. Заодно достаётся и грекам — и кому там ещё… И шагал я, где только промчались бои, — и уже прибежали купцы — чтоб схватить, как шакалы, добро — по дешёвке скупить у солдат — у убийц и грабителей… впрочем — чего я брюзжу? Что за дело до них? Я иду по своим — по всемирным! — делам — и какое мне дело до жалких людей с их ничтожными жизнями?.. Есть охранная грамота — стоила много монет, верный меч — и иду с полусотней людей — разношёрстных торговцев, их слуг и охраны — и обычным бандитам на нас не напасть!

Здесь с едой тяжело. Пленных проще убить, чем кормить. И я видел, как сброд, захвативший людей, — да, не лучшее войско султана, а именно сброд — жалкий в битве, но первый в резне, — издевался над взятыми в плен. Скот плевал человеку в лицо: «Примешь веру — живёшь. А иначе…», — и трупы в крови объясняли, что будет тогда. Как смешно: из-за нескольких слов — на тот свет — да которого, видимо, нет! Но их бог обещал им бессмертье за веру — и они шли на смерть. Грустно было смотреть — хотя что мне до них? И крутились купцы, за бесценок желая кого-то купить, — если кто приглянётся. Что же — выступить в роли судьбы? Заплатить золотой — и кого-то купить и пустить на свободу?.. Зачем? После груд из голов — пирамид Тамерлана, замурованных в стены людей, — что способно растрогать меня? Те ли, эти — почему должен этих спасать? А из них кого выбрать, если б вдруг захотел? Всех — не в силах, а выбор… Да уж лучше — никак… А какой-то купец указал вдруг на женщину: «Эту куплю!» Что же — ей повезло. Мордой гнусен, невзирая на правильность черт, — но уж лучше такой, чем под нож. А она закричала: «Спаси! Мою дочку спаси!» А купец отмахнулся: «Зачем? Ты нужна, а ребёнок — зачем?» И молила она — а он крикнул: «Заткнись!» — и полез за деньгами — купить. Лишь её… Сколько видел таких! Жизнь. Обычная жизнь. А сейчас почему-то задело. Хоть она некрасива, и не нравится мне, и, как спутница, — в тягость — да тем более с дочкой!.. А отпустишь, купив, — тут же кто-то их схватит опять… Но уж больно противен купец!.. Оскорбить — чтоб до пяток его проняло? Так задеть, чтоб не видел никто, а купец оскорбился и вызвал на бой. И зачинщик — не я… Он не струсит, возьмётся за меч. Крепкий, наглый, крупнее меня. И не ведает, скольких убил мой клинок. Так что будет уверен в победе. И попрёт — как петух на орла. Нет, увы, будет жив — здесь есть тоже законы — и зачем лишний труп? Просто сделаю так, чтобы женщины были ему не нужны… Эти мысли — лишь миг. Может, годы назад — и не двадцать, а больше годов — я б так сделал. Теперь же — зачем? У меня своя цель, своя жизнь. Из-за этих случайных людей нарушать её? Нет. Да и чем эта женщина лучше других?.. Отвернулся, занявшись своим — что-то нужно в дорогу купить. Заплатил, повернулся опять. А там кто-то с приставленным к горлу ножом говорил снова: «Нет!» — как и те, кто уже не могли говорить. Я взглянул — и вдруг: «Нет!» — это я заорал, подскочил к изумившимся туркам и крикнул: «Беру!» …Ну, они заломили тогда! Как за десять рабов. И я им заплатил. Почему? Я не знал. Чем был этот достойней других? Что за бес меня дёрнул, чей взбесившийся дух? Кто смотрел, ухмыляясь: «Дурак! Влез незнамо во что. Спас незнамо кого. Денег кучу затратил — а путь долог ещё!» Я терзался в душе: «Что за бред? Ну зачем его спас?» И решил: что ж — узнаю, кто он и каков. Коль обычный никто, человечек, случайно привлекший меня, — зарублю его сам. Хотя, впрочем, за что? Отпущу. Пусть влачит свою жалкую жизнь, за которую я заплатил… Он же сам обратился ко мне — на турецком, который я знал. Обратился негромко — чтоб не слышали турки: «Не ошибся ли ты? Искупая какой-то свой грех, ты спасал христианскую душу — и ошибочно выбрал меня? Лучше спас бы любого из них. Вот они из-за веры готовы на смерть. Я ж не верю в Христа. И не верю вообще ни во что — только в разум людской. И в гордыню свою. Не отрёкся пред этими псами? Я — да чтобы отрёкся пред гнусным скотом? Перед грязным животным? Ну, нет!.. Не в религии дело. Средь приверженцев разных богов есть достойные люди, есть твари. Мы сейчас среди тварей. Так сложилось. И ты знаешь: приятно увидеть пред смертью человечье лицо. Ты — другого народа. Ну и что? Человек. Я же вижу. Отдавай меня им — и любого бери за меня. И искупишь грехи. А за помощь безбожнику не воздастся никак. Так что зря меня спас. Мог десяток спасти — а сейчас, может быть, согласятся на двух. Хотя вряд ли. Ну что ж, извини!»… Я сказал пред судьёй: «Он свободен!», дал спасённому мной золотой, отпустил — а потом подозвал, дал ещё золотой — и рукою махнул: «Уходи!» Он остался — и вот он со мной — и не раб он, а друг. Друг — единственный здесь, среди чуждых племён. Да и сам он из чуждых племён — из латинян, как их называют у греков. Из торговых земель, из богатой семьи. Только он не торговец. Учёный. И немного поэт. И, оставив торговлю другим, он ходил по Земле — чтобы что-то узнать. И знал много — и многое мне рассказал. И я тоже ему рассказал — очень многое — только не всё. И про замысел свой промолчал, и про то, что лазутчик. Чей-то глаз, чьё-то ухо и чья-то рука. Он бы смог оценить — и пытался б пресечь. Защищая свой мир. От меня, кто спасал бы весь мир! Кто вносил бы гармонию в мир, согласовывал Небо с Землёй — нет, не я, а владыка страны, Сын Небес, — исполняя мой замысел. Мой!

А пока мы с Франческо скакали вперёд — к средоточию древней страны — не такой, как Египет — но мудростью, может, и выше его. Единящей Элладу и Рим — что осталось от них. Мне, посланцу далёкой земли, почему-то близки были эти ушедшие страны. Видел статуи, книги читал — и мой друг мне поведал о многом. Было здесь, как когда-то у нас: неизвестно откуда возникшая мысль. И пока она есть — мир живёт. И мир жил — внутри стен, защищающих город от тьмы — от сил хаоса, рвущихся внутрь. Я ходил — средь былой красоты, средь остатков былого величья, средь дворцов и церквей. Очень мало людей — словно кто-то их выкосил здесь. Раз бы в десять побольше! Мне потом подтвердил образованный грек: было полмиллиона, а сейчас сорок тысяч едва наберёшь. Да и ходят одетые бедно — и в дворцовых покоях красный цвет заменяет богатство одежд. И смешно, что осколки былого продолжают считать себя светом всего — как и мы! Их владыку, хозяина малой страны, почитали они Сыном Неба! Смешно! Хоть когда-то, наверно, он был Сыном Неба для этого края Земли — отражением истинной власти того, кто связует миры, — императора нашей страны! И когда грозный флот с миллионом солдат — мной задуманный флот! — подойдёт к этим водам, не ворвётся сюда, а покажет величие, зримое всем, силу дэ властелина Юнлэ — этот город признает величье Срединной страны и вновь станет огнём — отражённым огнём нашей власти, нашим светом для края земли — и их мудрость даст новые силы для нас — как и мысль пробудившихся западных стран. Здесь с презреньем относятся к ним, почитают за варваров… Зря. Уже есть поучиться чему. И уже есть опасность и нам! Тоже мыслят о море они. Коль не мы к ним — они к нам придут! Видел принца я с дальнего запада — дона Педру — и бредил он морем, как я, а Энрике, его младший брат — по рассказам инфанта, захотел отправлять корабли в океан. Брата звал мореходом — с уваженьем, хоть с лёгкой насмешкой. И глаза португальца так блестели при беседах о волнах и ветре, о туманах и далях! Прямо песни ему сочинять! И, поддавшись сверканию глаз, я поведал ему о дворцах и шелках, о рубинах и злате, о чудесных садах и изысканных вазах. До чего же приятно вновь вспомнить страну, для которой живу и в которой почти не бывал! Приукрасить слегка… Но пусть знает о ней, пусть мечтает о ней!.. А сказав, пожалел. Как по-детски сиял его взор — и как страшно сверкнул при словах о несметных богатствах, о сокровищах дальних земель! Словно пламя из глотки дракона. И дракон устремляется в море. Их суда иль другие достигнут и нас! Не сейчас. Через много десятков иль сотен годов. И я тут ни при чём. До меня Марко Поло уж всё рассказал. И другие… Только всё же при чём! Дал живые слова, а они искромётнее тысячи книг. И за ними пойдёт — скажем, правнук его. Хлынет пламя из пасти дракона — и кому устоять? Коли будем слабее — разгром нам и крах. Снова сгинет страна, снова титул «Сын Неба» станет просто смешным — и, смеясь, я зарежу себя — чтобы только не слышать свой смех!.. Впрочем, мне не дожить до тех дней — и не быть им, не быть никогда!

…Птица резко вспорхнула с куста — это я засмеялся сейчас — я, смотрящий с тоской на размытые звёзды вдали!.. Стёр слезинки. Теперь — не размыты — как и память моя — помню, помню я всё! Помню чтенье стихов — византиец читал. «Плач». О ком? О Тимуре — убийце людей! Я услышал — застыл, руку бросил на меч — и Франческо едва удержал. Милосердие Господа, спасшего гибнущий мир — византийский — единственный мир! — от турецких взбесившихся войск! Как же спасшего? Давшего миру Тимура, разгромившего турок?.. Ну что же — спаслись. Реки крови — не в счёт? Я их видел — и лил. Защищая свой мир. Но не славил убийц — и не славил себя. До сих пор снится мне… И считать даром Бога такое? Нет, подобной стране непристойнейше жить! А людишки считали: дар Бога! — и я видел их рожи — и готов был убить. Хорошо: наши лица для них — на замке — и они не могли прочитать мою злость. А поэт славословил Тимура — а потом вдруг повёл о другом — стал рыдать о несчастьях людей — о сожженных, изрубленных, втоптанных в кровь — и тогда я заплакал — впервые за множество лет — и убитые мною рыдали во мне, и молил о прощенье я их — но никто не прощал. А плач лился и бил — и стоял я с рукой на мече и слезами в глазах — и Франческо сжимал мои плечи, чтобы я не упал. А когда тот закончил читать — я прошёл сквозь толпу и склонился пред ним. И простил этот город и этот народ — они тоже способны понять! И для них кровь чужая — не то, что вода, и, спасая себя, они могут жалеть и других. И хотел я купить этот «Плач» — видел книгу на рынке, приценился — и в гневе ушёл: ну и цены у них! Почему? Вслух я задал вопрос — и какой-то латинянин — кажется, немец — сказал: «Ведь пока перепишешь — сколько времени, сколько труда!» «Перепишешь?» Совсем дикари! Переписывать книги вручную! Да последний дурак посмеялся б над ними!.. Нет, писать от руки, создавать красоту, наблюдать, как, сливаясь с душой, тушь, ложась на бумагу, воплощается в образ и мысль… Что прекраснее этого? Только она!.. Нет, не помнить о ней!.. Да, писать от руки — наслажденье — только книги должны быть доступны для всех. И уж сколько столетий печатаем мы — и одною дощечкой способны создать сотни тысяч листов. Это — дедовский способ! Ведь теперь — смена литер — и возможно печатать быстрей. До чего же отстали они! Вот, действительно, варвары! Стыдно смотреть. Пробурчав это немцу, я куда-то пошёл, недовольный собой. Пожалел золотые, не купил этот «Плач»!.. Но дорога ещё впереди — деньги надо беречь. У Франческо есть тоже — отыскал здесь своих должников — но то деньги его. Сможет ехать, куда пожелает, от меня не завися, — как и я от него. Только он почему-то со мной. Одинок, как и я. Я держусь на земле своей мыслью, мечтой — а чем держится он? Да, он мыслит и пишет — но легко ли ему?

Так я думал и мрачно шагал, и куда-то вошёл — и застыл, и вознёсся душой. То был храм — лучший храм — величайший их храм — и я был уже здесь — но, не глядя, прошёл. А сейчас поглядел, ощутил, слился с Господом в нём — выражаясь их слогом, а по-нашему — с Небом. Я смотрел и внимал, и молитва текла — из бесчисленных уст и бессчётных сердец — и неслась в высоту — к сводам храма — к сиянью небес! И гармония мира и неба обнимала меня — и в гармонии этой поехал я прочь — чтоб вернуться в Хормуз — к месту встречи с Чжэн Хэ. Он туда собирался приплыть, я — ему рассказать — всё, что видел, что знал, — чтобы новый, огромнейший флот устремился сюда — и чтоб мы, показав силу дэ властелина Юнлэ, без единого выстрела, тихо и мирно подарили б гармонию этой стране, покровительство Неба, приобщили её к царству разума, духа, порядка. Чтоб спасти то, что есть, — и придать ему новый, возвышенный смысл. И я буду командовать тут — и всё будет без жертв. Будет, будет без жертв! Этой силе с восторгом сдадутся они — и все прочие тоже — и Сын Неба войдёт в их прекраснейший храм — и сомкнётся небесная сила с земной — и великое благо настанет везде. И так будет — и значит, жизнь моя и стремленья — не зря! И не зря я шагал по Египту, плыл по длинной, как свиток столетий, реке, видел мощь пирамид, видел путь, по которому выведу флот в их великое море. Да — придётся копать — сотни тысяч людей прокопают канал — и весь мир будет связан водой, и с востока на запад пойдут корабли и обратно — безо всяких трудов! Да, придётся копать — сам копал — знаю цену труду — и народ бы не гиб у меня, как когда-то у Нехо — фараона Египта! У него сотня тысяч погибла. У меня бы — никто! Не лежал бы канал на костях. И деянье достойно веков. Превзойдёт пирамиды!.. Может, меньше Великой стены — но полезней её. И без многих людей, замурованных в стену! Вот как низшее связано с высшим: побывавши рабом — не желаю неволи другим. Буду честно платить и кормить — и сюда устремятся работать, созидать новый мир. И направлю канал по-другому. Чтоб не море с рекой единил, а два моря друг с другом — и два океана! Да, для Нехо Египет — центр мира, Хапи — бог, щедро шлющий еду, — потому так и строил канал. А для нас здесь — одна из окраинных стран, Нил — река в отдалённом краю. Так уходят величье и смысл… А ведь Нехо, наверное, тоже хотел стать владыкой Земли — и бессмертье найти. Для чего же ещё посылал корабли вокруг Африки?.. Да, мне жрец показал его торс — исполинский обломок без рук и без ног, без лица. И рельеф с полустёртым лицом — но с руками, охватившими весь континент — и, как жрец пробурчал, — с устремлением к вечности в мире земном — вместо мыслей про Ба и про Ка!.. Фараон не сумел, а мы сможем! И Чжэн Хэ расскажу про путь Нехо, чтобы знал он, куда устремить корабли!

Так мечтал, направляясь в Хормуз, — и не очень спешил — было время ещё. Успевал… Слухи — слухи примчались, как вихрь, янычарами врезались в мозг!.. Тут не образ, а правда. Война. Нет, ещё не настала она — но грохочут шаги. И не слышать нельзя. Умер старый султан, пришёл новый — Мурад. И я знал, что грядёт. Как обычно: политика, грязь. Мануил — император ромеев — помогал Мустафе — претенденту на трон, конкуренту Мурада. Но Мурад победит. Поручиться могу. Опыт войн, опыт знанья людей — видел я их обоих — и уж мне ль не понять, чья судьба — и что будет потом. Древний город падёт, люди — в рабство и смерть, храмы — в груды руин!.. Нет!.. Увы, помешать не смогу. Годы жизни — на то, чтоб проникнуть к Тимуру. Здесь годов не дано. Да и что мне до города этого, что? Ведь чужой он, чужой! Но представить, как бьют их, сквернят, режут в храмах, средь чудных икон, а иконы — к чертям! — и как купол, даривший мне взлёт, возносивший к слиянию с Небом — рухнет в вихре пожара… Ну, нет!.. Да, он рухнет — но вместе со мной. Да, мне стыдно, Чжэн Хэ — друг, отец, покровитель мечты — ты, плывущий сейчас, ждущий встречи со мной — выполняющий замысел мой, сам не зная того! Да, мне стыдно, Чжу Ди — император, Сын Неба, владыка Земли — что не выполню я твой приказ — исполнение воли моей! Но я должен идти в этот город — и пасть вместе с ним.

А мечта о бессмертье? Вряд ли верю всерьёз. Если б верил — не стал бы я жертвовать всем, отправляясь на гибель в обречённый беспомощный город! В красу города — верю — и в смерть за неё… Хотя так не хочу умирать!

Я сидел и писал — составлял донесенье о виденном мной — чтоб его передал кто-нибудь — за приличную плату — Чжэн Хэ. Нет, Франческо бы сделал за дружбу — но он твёрдо сказал, что поедет со мной, — чтоб погибнуть за город красы. И нечестно его привлекать к совершению дела, которое б он осудил! Что ж, пришлось шифровать донесенье, отыскать человека — с тех далёких времён — двадцать лет уж прошло. Как расстроился он! Жил давно уж, как все, — а тут снова опасность — и немолод, семья — но пришлось. Ведь иначе убьют. Я, не я — но по воле моей… Знал бы он, что за мной — никого… Только незачем знать. И поедет, хоть болен и стар. Человек, доживающий срок. И дожить бы спокойно. Но нет. Я гоню — своей волей и долгом своим. Пред собой. Пред страной. Пред мечтой! — хоть я предал мечту. Отправляюсь спасать чужой город. Неизвестно зачем. Без надежды спасти.

Заплатил я, хоть мог не платить. Сам — обратно — на смерть. Знаю я янычар. И защитников города видел. И не выстоять им. И мы ехали — двое — туда, где никто нас не ждал, где не сможем помочь — только сможем уйти — с тем, что дорого нам, — в никуда. Ни за чем. Сколько я воевал, сколько видел боёв и участвовал в них, сколько было ночей пред сраженьем с врагом — перед риском собой! — но всегда я был твёрд. А сейчас… Плохо, муторно было в душе. Предавал я себя, шёл, рискуя мечтой, — но не мог не идти. Божья Матерь кричала: «Спаси!» — их богиня, столь близкая мне! — и я видел: Её — ятаганом — в глаза! Пусть сначала уж мне — чтоб не видеть — но пасть, защищая Её! Нет мне дело до местных богов — заблуждений людского ума — только образ Её я обидеть не дам, а точнее — умру вместе с ним. Защищая его. Не сумев защитить. И София звала: храм — как рот — Неба чудного рот — искажённый отчаяньем рот — и — копьём в этот рот! — и крик Неба и кровь — с неба, с купола кровь — и кровавые кони на ней — в брызгах смерти и зла. Видел я их в ночи — и метался с мечом, и срубал одного за другим — кучи вражьих голов — а ведь люди они — тоже люди! — все пред смертью равны! Так какие-то учат — но не верю я им. Не равны эти твари создателям чуда — не сравнимы убийцы с людьми!.. Хотя если бы их воспитать… И воспитывал я — меч сверкал, и летели тела, и взбешённые кони топтали меня — но вставал я и бил — и София кричала: «Спаси!» — а потом — в вихре пламени — вниз! — и кровавая сабля — в лицо — и её не отбить — и кричал, просыпаясь, я: «А..!» — как когда-то индус — сотни, тысячи криков — но этот страшней! — я его убивал, мне в лицо он кричал — крик души, ужас глаз, а потом — брызги крови в лицо — ночи — годы подряд! Прекратились давно, а сегодня — опять! Я вскочил — и за дверь! Успокоил соседей, дал монету хозяину, чтоб не ворчал — и — во двор — чтобы выть на луну — молча выть — как сейчас. И сидел я и выл — и наутро куда-то пошёл — пошататься по городу, прежде чем снова — вперёд! — а точнее — назад — в мной покинутый город — в город, где я умру. Без потомков, забытый людьми, обречённый на муки в аду, — если есть этот ад и загробная жизнь. Я шагал — то ль один, то ли с другом — вроде, рядом он был — но не вспомню сейчас. А другое я помню — навек. Шла она — кто — не знаю — но шла — нет, летела, плыла — и поплыл я за ней — и застыл. Я — за ней — для чего? Я, идущий на смерть, — к ней, живой, как весна? Как писал один старый поэт: «Прелестнее мотылька и столь же неуловима»[20] — он не видел её — но писал он о ней — и при чём же здесь я? Я стоял и дрожал, и какие-то люди вокруг обходили меня, кто коснись — я б убил! — и не смел прикоснуться никто. Ну, Франческо куда-то отвёл, сели, выпили что-то — стало легче — слегка задремал. А проснулся — уже вечерело. Отправляться в дорогу нельзя — да и я не хотел. Хоть на день здесь остаться, увидеть её — и уйти с чем-то светлым в душе — у хоть с чем-то средь мрака судьбы! Шёл я мимо пруда, видел лебедя там, взмах крылом — как прощанье со мной — ну хоть кто-то махнул мне рукой — и махнул я ему. А потом повернулся, застыл. Лёгкий мостик, беседка, она. Призадумавшись, смотрит на мир. Видит лебедя, воду, меня — улыбнулась, увидевши взмах. Ведь и вправду смешно! Человек машет лебедю, лебедь — ему — словно птица способна понять. А не птица? Она? Всё, как в сказке — в старинных стихах: мост, беседка, она. Всё, чего я не знал… Кровь, страдания, смерть. Ласки купленных женщин… Нет, не взятых в бою. До подобного я не дошёл. Воевал, убивал. Не бесчестил. Тут — чист… И я шёл по мосту — шёл к беседке, шёл к ней — и, как в сказке, беседовал с ней. Я читал ей стихи — на своём языке — и, не ведая слов, понимала она — ведь не надо для музыки слов. Но слова были тоже нужны — и уже на её языке я рассказывал ей — не о боли и зле — о прекрасном и светлом, что, быть может, и есть — и на миг я поверил, что есть, — и, как лебедь крылом, я словами дарил ей мечту — и себе. Моей дочерью быть бы могла — и женой! — я не стар — хочу сына и дочь — и чтоб доченька, словно она, пролетала в душе — рядом с нею — женою моей! Я стоял и мечтал — я, идущий на смерть, я, о ком и не вспомнит никто, — я мечтал о любви — о бессмертной любви — в ней оставить себя — в ней, прекрасной, как сон, — и идти умирать, ощущая, что вновь оживу, — в её дочери — в дочке моей! На день, на два остаться, а дальше — туда! — но позволить себе эти несколько дней. Или, может, не так: там, в сражении, помнить о ней — не о нескольких днях — о мгновенье сейчас. Пусть подарит на память хоть что — может, ленточку, может — слова: вот бумага и тушь — напиши что-нибудь — мне, идущему в бой, — нет, не знает, куда, — только знает: иду. Так погладь же меня — добрым словом погладь — перед смертью дай света глоток! А она отвернулась вдруг — резко, сердито — и ушла. Я за ней не пошёл — лишь глазами следил, как летела она — прочь, навек. Чем её оскорбил? Кто-то есть у неё?.. Я не знаю — но завтра я — прочь, вон из города: лучше — на смерть. И Франческо — со мной — с сожалением глядя назад. Тоже шёл он на смерть, тоже плакал душой, слал прощанье всему — да ещё и меня утешал — и спасибо ему, что он есть.

А потом — бред и мрак. Я метался средь высших чинов, объяснял им: война! Скоро будет война! А они отсылали, смеясь. Хорошо хоть, не взяли под стражу! А потом смех угас. И — на стены — спасать! Ночи — вражьи костры, ожидание штурма, дни — стоянье на стенах, перестрелка с врагом. Туже, туже кольцо. Вижу — близится штурм — и не выдержать нам: не готовы — не слушали, гады! Да ещё император вдруг слёг, и кому управлять? Только люди нашлись. Все — на стену — и штурм начался. Дети, женщины лили смолу, мы стреляли — но ближе враги — ближе, ближе — и лезут они — сколько лестниц — и турки на них! И гигант-юзбаши, рассыпая удары, устремился вперёд, расчищая дорогу другим — и уж лезли они — и я прыгнул навстречу, проскользнул под клинком, и ножом — ему в горло!.. Но нет… Он схватил мою руку, сдавил, заломил — и мгновенье б — и шею свернул — но осел — а Франческо — вперёд — и всадил окровавленный меч в шею нового турка — и другие — за ним — и отбили участок стены. Хоть какая-то польза от нас! — но какая? — ведь город падёт! Лезли, лезли враги, били, били мы их — и другие — и вдруг — невозможный сигнал: им — приказ отступать. Живы мы, спасены! Город жив! Я, не верящий в их божества, и Франческо, не верящий в них, — громко славили — сами не зная, кого, — в унисон с общим пением славы Христу. И София глядела на нас — не сгоревшая в адском огне. А потом — вновь в Хормуз — может, всё же дождётся Чжэн Хэ? Мчались вскачь, загоняя коней, не жалея монет, — чтоб вперёд! Доскакали. И зря. Флот отплыл, не дождавшись меня. Человек же, отправленный мной, был казнён, как раскрытый шпион, — да, не зря он прощался с семьёй, словно ехал на смерть, — так и вышло: на смерть. Я же жив — и бессмысленно жив. Весь мой замысел — к гневным богам, к силам ада!.. Ну зачем так? Опять приплывут. Через год, вероятно, — иль два. Возвращусь в Мугудушу, откуда отплыл — может, есть там послание мне? А заехать туда, где я встретил её… Бились чувства, душа — «К ней! — кричали, — скорей!» — только мысли и гордость ответили: «Нет!» Уходящему в бой не дала пары слов… Не приду. Не могу. Хоть хочу.

И я плыл в Мугудушу — и Франческо со мной — чтоб увидеть неведомый мир. Всё ж учёный, поэт. Но ещё, вероятно, — жалея меня. Видел: я изнемог, я один — и решил пожалеть, не сказав мне о том. Принял дар я, не смог отказаться: ослаб. Может, лучше б погиб при защите Софии? Там бы искренне кто-то оплакал меня — как и всех, кто погиб. Но живу — и плыву — и доплыл — и нашёл в Мугудушу письмо: обещанье приплыть через год или два. Для захвата иль вновь для разведки? Не знал. Слишком важный секрет. Не доверен письму. Лично мне не сказал — не дождался меня. И я ждал. А потом… Слухи, слухи дошли — на арабских судах — как бесплатный товар — я б все деньги отдал, чтоб его не купить! Император был сброшен конём — старой клячей Тимура, подаренной сыном того… Через множество лет лучший конь станет клячей… Как я! Но Чжу Ди почему сел на клячу? Как посмели дарить Сыну Неба одра? Нет ответа. Но, коль слухи правы — значит, всё же судьба, всё же смерть от Тимура… От меня! Конь — подаренный мной! Драгоценный рысак, взятый в схватке у знатного турка — вместе с сорванным с тела кинжалом и дамасскою саблей, едва не рассёкшей меня пополам. Как блестели глаза у Тимура, когда я, изогнувшись в поклоне, под горящими завистью волчьими взглядами свиты вёл к нему скакуна!.. Потому-то и смог я потом угостить его ядом! А теперь яд вернулся ко мне. Через гибель Чжу Ди… Мой ли яд? Мой ли конь?… Я не знаю, не знаю! И мне не узнать! И виновен ли конь — иль всё вместе сошлось?.. Направляемо чьей-то рукой? Может, тоже какой-то печальный поэт, неспособный создать свою жизнь, неизвестный почти никому, управляет делами народов и стран? Вот достойный и друг бы, и враг. Только нет его — видимо, нет. Просто воля Небес… И событья — одно за одним. От паденья с коня Сыну Неба — болезнь. А за нею — пожар. Пламя грызло Священный Дворец, он пылал и кричал, как София во сне, — вот чем вызван был сон! Я спасал — но не то я спасал. Чудный город — но всё же не свой. И, спасая, сгубил: Сына Неба, державу, мечту. Вместо моря, больной и усталый, император пошёл с миллионом солдат на монгольскую армию, в степь. Бесконечная ловля врага, бесполезная гонка в степи. Ну куда им догнать степняков? И он умер — император Юнлэ — властелин кораблей, не отправленных в море, властелин, понапрасну пославший меня. Я виновен во всём! Получи он доклад — и не в степь бы, а в море отправил войска — и весь мир — весь осмысленный мир — был бы наш! А теперь… Флот забыт, капитаны — в опале, «престарелый чиновник» Чжэн Хэ — а ему пятьдесят! — грубо вышвырнут с флота — ремонтировать в бывшей столице дворцы — вот судьба властелина морей! — ну а мне возвращаться нельзя. Тоже будет опала — иль казнь. И я здесь, я в тоске — и бездонна она! Все тут как-то живут — жён, детей завели — только я — никого. К ней вернуться бы, к ней!.. Не вернусь. Никогда. Да, сейчас возвращаться смешно. А в те дни… Я — живой, из спасённой страны — пусть не мной — но я бился, как все, мог погибнуть — случайностью жив — мог таким я вернуться к пруду — и махнуть рукой лебедю мог — и увидеть её. Может, просто стеснялась она? Чистый девичий стыд — что есть чище, светлей… и глупей! А ещё глупей я: мир прошёл — а в любви — как юнец. Как безмозглый юнец! Я, способный обвить языком, как удавом, — водоноса, эмира, купца, сжать в железных объятьях, задушить их словами, подчинить их себе, отворить обаянием многие двери, не теряющий голову в самых опасных делах, находящий единственный выход… А тогда ничего не нашёл. Потому что отбросил броню, был открыт, чист и слаб. Как в раю, говоря их словами. Получил себе ад!.. Это всё осознал я сейчас — когда поздно всё, поздно! Сколько лет… Сколько чад у неё? И не вспомнит меня. И зачем? И всплакнула б, узнав, что убит? Улыбнулась, узнав, что живой?.. Да ни так и ни этак. Просто ей всё равно.

А я помню тот день, ту беседку в саду, белоснежного лебедя, ласковый взгляд — пусть поверю, что всё-таки ласков! Помню каждое слово из сказанных мной. В них — всё лучшее в жизни. Красота, притягательность мира, необычность, бескрайность его. Блеск спокойного моря в ночи, и весёлые пляски дельфинов в розоватом сиянье зари, и громады китов, выпускавших фонтаны до неба, и слоны с золочёными бивнями, в изумрудах и шёлке, и на спинах их празднично едут цари, и жираф, наклонивший доверчиво шею, чтоб погладил его, — тот чудесный цилинь, о котором писал я Чжу Ди! — и неспешно летящие бабочки с крыльями больше ладони, и чудесные песни и сказки далёких земель. И дворцы необычного вида, изваянья героев, богов — и прекрасные статуи женщин различных народов, представленья людей и эпох о манящем и дивном… Но она лучше всех! Несравнима со всеми. И рассказ мой в лучистых морях её глаз превращался в блестящий кристалл — многогранный, впитавший все краски Земли — и дающий им внутренний свет. Ничего светозарней и лучше не испытывал в жизни. И, казалось, глаза её вторили мне… Но она всё ж ушла. Неужели же ей этот свет — темнота?.. Только я, утомлённый, затерянный в чуждой стране, вспоминаю, как, сбросив все горести мира, говорил с ней про жизнь и красу — и не верю, но хочется верить, что не в сонном виденье, а вправду мы парим над лазурной водой — и дельфины взлетают из моря, приветствуя нас.

Ну а дни как-то надо влачить… Деньги есть — хоть немного, но есть. Протянуть до конца — хватит — даже с семьёй. И жену отыскать так легко! Предлагают — но я не хочу. Да, почти как Чжэн Хэ! Только тот обездолен людьми. Я ж — собою — и только собою!.. Обездолен? Ну, нет! Жив пока, голова на плечах — и не ною — пишу. Хоть нытьё — но в стихах, а тогда — не нытьё, а творение духа. И не только стихи. Размышляю про жизнь, про полёт — как ни странно — реальный полёт. Уподобясь дракону — в зовущую синь, на огромных крылах — как их древний Дедал. Рассказал мне Франческо о нём — и о сыне, упавшем с небес — слишком сильно мечтавшем о них. Как и я!

Не напрасно жизнь сводит людей. В детстве видел я змеев, умел клеить, умел запускать. И мечтал сам подняться в воздушных струях. Помнил притчу иль правду о полёте Ле-цзы. Десять дней, а потом ещё пять он парил над землёй — и ещё мог парить. Как Дедал! Времена и народы различны, а стремленье одно. Или, может, один человек — а легенда о нём разошлась, преломилась в сознанье людей — и обрёл он — наверно, не два, а неведомо сколько имён. Как потом нас с Франческо представят одним человеком! А какой нарисуют портрет?.. А потом совместят и с Чжэн Хэ! Из великого странствия в дальних морях, из стремления в небо — сотворят чудо-сказку про путь на тот свет — то ли в ад, то ли в рай. Про людей, возвратившихся в мир — и сумевших поведать о тайнах загробья. Так, наверно, писали в былые эпохи. Так напишут сейчас… Размечтался! О Чжэн Хэ вправду будут писать — и не сказки, а быль[21]. Нас с Франческо забудут навек — и сгниют наши кости, не оплаканы даже соседями. Земляками, которым я чужд… Похоронят, соблюдая обычай. И всё. А Франческо не будут вообще хоронить… Нет, зароют, чтоб труп не смердел… Он моложе меня, и, наверно, я раньше умру. И меня будет помнить, пока не умрёт. А его уж не вспомнит никто… Но пока что мы живы. И желаем взлететь!

Как Франческо порой говорил — о неведомых странных вещах, о бескрайних просторах небес, о таинственных книгах, запрещённых давно, когда мир их был юн. Объяснял, что лучистые звёзды — не точки, а громады огня, пред которыми Солнце — ничто, что миров вроде нашего — тысячи тысяч — и их надо достичь. Только как? Изучая полёт… Странно он изучал: не полёт, а паденье. Изучая обратное, можно постичь сам предмет. И каким же путём постигал? Отыскал холм с обрывистым склоном — и высокий достаточно холм — и бросал камни, палки, другие предметы — мерил время паденья — и пытался понять: а зависимо ль время паденья от веса? Бился, мучился, думал, считал. И постиг. Опроверг Аристотеля — древнего их мудреца. Древность — мудрость. Как можно её сокрушать? На ней зиждется всё. Он посмел. Как в бою — не боясь ничего — как с приставленным к горлу ножом — он посмел — и я горд был, что знаю его. И ещё говорил он, что движет светила любовь — так писал их поэт, побывавший в аду и в раю. И пытался Франческо узнать, как устроена эта любовь, в чём гармония мира, отыскать числовые законы, ритмы космоса, музыку сфер. Сколь похоже на наше ученье о мире — только глубже он, дальше смотрел!.. Жаль, что ищет любовь он не там. Ищет в небе, а надо искать на земле… Эх, бедняга!.. Потому он один… Впрочем, кто б говорил…

Он один, как и я. Только он не один. Вместе, вместе творили крыла! Он, познавший законы паденья, — и я, изучавший искусство создания змеев. Планки, шёлк — алый шёлк парусов, уносивших суда в океан, а теперь устремляющих в небо. Вместе с ним поднимался на холм — и творил свой полёт: на громадных крылах я парил, ловил ветер — хоть падал потом — но не быстро, не всмятку — и обдумывал: как бы взлететь, чтоб не падать, чтоб ввысь — чтоб к бессчётности звёзд — и к гармонии неба с землёй. Не захватом земель — устремлением ввысь. Может, истинный путь — не простор океана, а небо?.. Как же мудр был Чжэн Хэ! Даже если идея о флоте моя — он меня обогнал. Как я мал перед ним! Ведь не зря корабли называются «звёздными»! Значит, видел он небо — и стремился достичь. Как я счастлив, что понял его! И спасибо Франческо, который помог мне понять!

Вот зачем они — небо, полёт! Овладеть мирозданьем — всем, с бесконечностью звёзд! — и внести согласованность, благо — и отступит проклятая смерть! И не зря ж в старых книгах, в позабытых трактатах, запрещённых, сожжённых владыкой Юнлэ — и в других, разрешённых — возникают крылатые вечные люди!.. А когда сила дэ императора двинется ввысь — вправду, вечность придёт. И светила близки, достижимы!

Одного не достигнув, ищу утешенья в другом?.. Понимаю — смешно — но хоть видимость смысла. Да какой сейчас смысл? Солнце всходит — бессмысленный день — вновь бессмысленный день! Десять лет пронеслось — ни на что! Вон — летят паруса — доставляя еду иль тряпьё — и какие-то сплетни из мира. Что ж — послушаю их. И услышал — и к дому — бегом — и к Франческо, крича: «Флот идёт! Возродившийся флот!» И другие из наших сбежались сюда, окружили меня — и я им рассказал: «Флот стоит в Каликуте, а оттуда — в Хормуз — и нам надо успеть! Он сюда не зайдёт — значит, мы приплывём! Ну, скорее — в Хормуз!» И молчанье в ответ. А потом самый наглый из них процедил: «А зачем? Чтоб в опалу? На казнь? Семьи, дети у нас — это ты тут позорно один. Да ещё твой дружок — грязный варвар из западных стран. Ты плыви, если хочешь, а нас не тревожь!» Я — прыжком к сундуку — и оттуда — дрожа — драгоценный предмет — лист, дающий мне право на жизнь и на смерть, — власть над каждым из них — императорским именем — волей владыки Юнлэ. На колени, земные поклоны пред этим листом!.. Но лишь хохот в ответ. «Мёртвый — мёртв. Лист — ничто. Ты — никто». И — затылки и спины — и вновь я один — безнадёжно один… Не один. Друг шагнул и сказал: «Хочешь плыть — поплывём!» Бросить тихую жизнь, изученье миров — вчера ночью принёс мне прибор, приближающий дальнее к нам, — пару дней, как доделал его — сам шлифуя прозрачные стёкла, подгоняя друг к другу — хитроумно и точно — и такое увидел!.. — и мне показал… Как величествен мир! Любоваться б, мечтать, познавать!.. А Франческо — какой человек! Он сидел, шлифовал — он — живой и подвижный — тратил множество дней на такое тоскливое дело — для мечты! И шагнул уже к ней — но готов бросить всё, плыть — не зная, зачем — он не ведал про замысел мой, а узнав — не одобрил его б. Попытался б мешать. А теперь он — со мной — и мы наняли судно, и срочно — в Хормуз. Плыли, мчались — я их подгонял, обещал доплатить — и неслись. И я ждал, я мечтал — и позволил себе снова вспомнить о ней. Нет, я к ней не приду — даже в блеске бескровных побед — в блеске силы и славы. Зачем? Ну, исполню свой замысел, станет единой Земля под владычеством нашей державы — и я буду наместником там — в защищённом когда-то мной городе, в древней стране — и окрестных краях — ну и что? Похваляться пред ней? Говорить: «Упустила свой шанс!»? Для чего? Лучше помнить её — и грустить — светлой грустью грустить, вспоминая полёт — высший, чистый полёт над зеркальным прудом — много вёсен назад. Я смотрел на луну — и услышал слова — полупеснь, полустих — то ль читал он, то ль пел — сочинял — он — поэт и учёный — мой друг. Он вполголоса пел — и я сжал кулаки, я схватился за меч, я схватился за мачту, чтоб, дрожа, не упасть, чтоб не выть от тоски, обвиняя себя! А он пел:

Помню я ту беседку в саду,

Помню ту, что сидела одна…

Но я к ней никогда не приду,

Потому что чужая она.

Пел о ней он, о ней! Потому он один — как и я. Если б к ней подошёл — он — красивей меня — и моложе меня — с ним она бы пошла. А теперь он один, и причиною — я! И исправить нельзя! И чуть слышно, но громче грохочущей бури, неслось:

Я кричу, я рыдаю в аду,

Помню ту, что, как небо, нужна…

Но я к ней никогда не приду,

Потому что чужая она.

И ведь к ней не придёт — даже если я буду молить!.. Да и поздно уже.

И я к ней не приду. Думал в вечности встретиться с ней — но и там не приду!.. Да и вечности нет!

…Я неслышно ушёл, и смотрел в пустоту, и хотел умереть — только жил, только плыл, выполняя свой долг. Свой неправильный долг. Я представил во тьме, как плывут корабли, как подходит с лазурного моря к прекрасному городу флот — мирный флот, призывающий просто признать Сына Неба владыкой Земли. А они не желают признать. И тогда с этих мирных судов устремляется лава шагающих войск — сотни тысяч, ведомые мной! — и горят города, льётся кровь. Не хочу я — но было бы так. Я-то добр — но законы войны… Шёл бы я, как Тимур, как Мурад! От меня б защищали Её! Те же стены, но я — ненавидимый враг. Те же люди, но я против них. И молили б о смерти моей!.. А потом, в побеждённой стране? Стало плохо бы всем — и меня бы убрали, если б я захотел помешать. А скорее, убрали б и так. Захватил — молодец. А чтоб править, найдётся дворцовый холуй, лизоблюд, интриган… И какая гармония мира? Кровь и грязь… И поборы с людей, и старание выжать из них всё, что можно, и всё, что нельзя. Не жалеют у нас и своих — так чего говорить про чужих? И принёс бы я ад. Не любовь, коей движется космос, а лишь муки и скрежет зубовный. Пострашней, чем Тимуров. И с ещё большей кровью. И ещё вдруг подумал: дома жил я немного. Но рассказы слыхал. В те проклятые дни, когда, схвачен незнамо за что, надрывался в аду! Нет свободы для тела — но свободней порой языкам. Не надеясь на жизнь, обречённые люди, отбросивши страх, иногда говорили запретную правду. Я потом постарался забыть. А сейчас вдруг представил: в захваченных странах — такой же кошмар, как у нас. Круговая порука, всеобщая слежка. Пытки, казни незнамо за что. И, уж мелочь такая — запрещение петь и плясать. Можно только по воле владыки. А нарушившим — пытку «си нао» — «промыванье мозгов»: воду в нос. И не раз, а в теченье трёх дней. Вот Франческо запел — и ему — воду в нос! Он бы проклял меня. И не только за это. За всё. И пытался б убить. И пришлось бы его обезглавить. Вот так!.. И она б проклинала меня!.. Сколько ж лет надо было прожить, чтоб понять?.. Или, может, не разум, а ночь и тоска зазвучали во мне? Солнце выйдет — и снова решу, что был прав? Я не знаю — но солнце взошло, а за ним — паруса. Как когда-то: пираты. Опять! И опять в том же месте. Судьба. Только свиты уж нет. Двое нас. Остальные — предатели! — там, на чужом берегу, позабывшие долг. И не справиться нам. Но — вперёд! Мы с Франческо — вперёд! Капитан и команда — за нами. Хоть не трусы в команде сейчас!.. И летели тела — и на двух кораблях через пару мгновений только четверо живы: я и трое врагов. Был четвёртый пират — попытался укрыться за мачтой, получил в бок стрелу и свалился за борт. Вот урок им, чтоб знали: я сильней, и приказ мой — закон. Лук в руках у меня — и их трое. Всё, как в тяжком навязчивом сне — всё, как годы назад! Лишь не ранен сейчас.

Я заставил их бросить оружье, загнал на корму — и склонился к Франческо. Он не умер ещё — но не мог говорить. Лишь глазами пытался сказать — я не понял, но всё же кивнул, чтоб его успокоить — и ничто поглотило его. Он не верил в богов, я не ведаю, есть ли они — и надежды нам нет. Или есть — только слишком мала… Но сейчас — о другом. Я — прибор из подогнанных стёкол — к глазам — и увидел Чжэн Хэ! Нет — его паруса — но они это были, они! Я с нацеленным луком крикнул гадам: «Вперёд!» — и помчался корабль — гнали, гнали они — ветер дул в паруса — но в его паруса дул сильней. Флот Чжэн Хэ уплывал — и его не догнать. Дальше, дальше… Исчез. И следов кораблей давно нет на воде — и исчезла мечта. Мир не будет единым — и бессмертью не быть. Я, мечтавший о нём — не дал жизнь никому, не продлился ни в ком. Только друга отправил на смерть. Жизнь потратил незнамо на что — и была ль эта жизнь?

Я стоял — с тем же луком в руках, что и годы назад. Надо — к берегу, несколько стрел — и идти одному — неизвестно куда. Да и если б известно — зачем? Ведь и вправду мой замысел — зло, и спасибо судьбе, что рассыпался в прах… Только в нём — моя жизнь. А теперь — для чего эта жизнь?.. Но есть небо, есть высь — и мечтанья о ней — и мои, и Франческо. Я взглянул в небеса, вынул свёрток, забрался на мачту, раскрыл — и громадные алые крылья позвали: «Лети!» — и помчался я ввысь — в лучезарную высь — хоть на миг сблизить небо с землёй! Прикоснуться к любви, придающей движенье светилам. Стать бессмертным, коснувшись её!.. И не знают те трое, что спасло их ничтожные жизни!

Ветер дул, ветер мчал — я летел: синь вверху, синь внизу, красота алых крыл — и вдруг — стыд: как я мог! Я забыл про чужую мечту — про которую друг, умирая, пытался сказать. Его мысли, стихи — я был должен спасти, донести до людей! Я забыл — думал лишь о себе — ведь свои-то стихи захватил! Недостоин я — ввысь. И закрыл я глаза, и увидел лишь тьму — и стремление вниз.

23.12.2007 — 28.5.2008; 3–8.2020

II. Цикада

Я шагал по уснувшему замку. И не шёл я, а крался, и шаги мои были бесшумны и мягки, как движения тигра, за которыми — резкий прыжок — и удар, повергающий в смерть. И клинок когтем тигра висел у бедра и, казалось, слегка трепетал в ожиданье врага, в ожидании мести и крови. Пустота коридоров, уверенный шаг — и в какой-то момент коготь тигра из ножен запрыгнул в ладонь — начинался опасный участок. Я здесь многое знал, хотя не был ни разу. С моим видом — заметили б вмиг. Слишком чуждый я здесь. Но его человек всё поведал подробно, а другой подтвердил. Сейчас каждый из них на борту. Один — в море. Другой — на реке. Проще было б убить — но зачем убивать невиновных? Я им дал золотых — разумеется, после того, как сравнил их слова и увидел: совпали. Сам отвёл к кораблям и ушёл лишь тогда, когда те затерялись вдали. Может, зря не прикончил? Обман? Сговорились?.. Наверное, нет. Всё равно, редко кто б их оставил в живых. Я оставил. Не люблю убивать. Хоть немало пришлось. И придётся ещё… И она не могла сообщить. Не могла б, не успела б! Конь, измученный, в мыле, стоял средь кустов, превосходно укрытый от глаз. Замечательный конь! Ей никак не успеть сообщить, даже если она поняла. Даже если ей велено было о таких сообщать… Как всё это печально! Лепестки расставанья слетают с цветка каждой встречи, и усталые птицы стремятся на юг с опустевших полей. Чудо встречи — и грусть, и несущийся конь, и тоска, истерзавшая душу…

Но сейчас — меч в руке, сам — как кобра, готовая прыгнуть, и в прыжке её — смерть. Я пришёл сюда волей своей, хоть влекомый ушедшими к предкам — теми, мыслью и словом которых мир наш стал бы другим — но не стал. И я шёл — недобитый осколок судьбы — несвершённой судьбы! — и острился клинок, как осколок фарфоровой чаши, неспособный хранить, но способный в умелой руке убивать.

Шорох. Взмах клинка, рассекающий воздух — и разрубленный мной мотылёк половинками рухнул на землю. И мне было его очень жаль.

Но я крался вперёд. Шаг за шагом… Топот ног! Я прижался к стене. Караул прошагал, и когда его топот затих — то прыжок! Лёгкий, быстрый. Одетые в мягкое ноги абсолютно бесшумно ударили пол. И я снова скользил, словно тень — да я, собственно, тенью и был. Тень гниющей, униженной, сброшенной в бездну мечты. Но опасная тень! А прыжок — чтоб не дёрнулись нити, не послышался звон. Колокольчики щедро развешаны здесь — но те двое сказали, как их обойти. И не зря получили свои золотые, и не зря сохранил я им жизнь. Значит, всё же не зря… А, пожалуй, неправ. Ведь изменникам — смерть!.. Справедливо и честно. И не стоило их отпускать.

…Дверь. Как граница известного с тайной. Что за нею — те двое не знали. И, наверное, мало кто знал. Только самые верные — те, кто почти не бывали вне замка, и поймать бы таких я не смог. Да и смог бы — что толку! Промолчали бы даже под пыткой. А скорее, направили б прямо в капкан. Да к тому же, случись что с таким — ощетинится замок, как ёж, — незаметно для взора — и проникшему — смерть. И, наверно, нелёгкая смерть. Только, может, и сам я — капкан! И поймавшему — смерть… После смерти моей. В сладкий миг торжества… Но уж лучше остаться живым. И отмстить. И узнать, что отмстил.

…Дверь. Замок. Но и к этому я был готов. Средь отребья Бэйцзина[22], и в подземной тюрьме Самарканда, и в других столь же мерзких местах я учился преступным искусствам, и открытая дверь показала: учился не зря. И теперь, прижимаясь к стене, с настороженным когтем, я входил в те покои, куда шёл много лет. И дошёл! И не зря фонари драгоценной Тяньфэй в эту ночь разукрасили замок — как тогда, в лютый шторм, выручая меня из беды — нет, не ради меня. Кто такой я, чтоб ради меня! А вот ради гиганта, устремлённого в путь, отворившего дверь в неизведанный мир, совершавшего подвиг, казавшийся тысячи лет невозможным — и любившего всею душою Тяньфэй… Чем ещё мог любить оскоплённый людьми! И она — лишь бесплотная тень… Хоть богиня, но тень — сотни лет уж, как тень. Он теперь тоже тень. Тень гиганта, узревшего крах своих дел — и ушедшего — к предкам, в землю, к червям, в ад иль в рай, в череду воплощений — я не знаю, куда. Столько разных народов я видел, столько разных учений познал, что верчусь, как игла, позабывшая юг[23]. Но, куда б ни попал, — ты, Тяньфэй — есть на свете ты, нет — ты восславишь его — кто восславил тебя — и поможешь отмстить. Ну, а нет — я сумею и сам.

Поворот. Свет в глаза. Но врагов не видать. Только взгляд. Нет, не взгляд — два пылающих взгляда. Два портрета глядели со стен — всё же два. Значит, правильно я рассчитал: он убил их обоих. А не только Чжэн Хэ. Полководец Чжу Ди грозным взглядом смотрел мне в лицо — и вставали войска, и драконы летели над полем! И монгольская конница падала в пыль. И былые владыки с позором бежали от войск Поднебесной; и солдатские ноги вгоняли в кровавую грязь их знамёна! То порядок громил взбунтовавшийся хаос, то небесная мудрость вступала в права. И не ставший ещё Сыном Неба, властелином Юнлэ, нёс Чжу Ди эту мудрость, чтоб сиять ей в веках… Я там не был, но был я в другом, тоже важном бою. Мы в крови и поту пробивались к своим кораблям, и врагов втрое, вчетверо больше, чем нас. Двадцать ли — через стрелы и копья, по телам и своих, и чужих. И он шёл впереди — он, Чжэн Хэ — исполин, нынче строго глядящий с портрета, — столь же строго, как раньше в бою, — только всё ж одобрительно-строго. Он, водивший флоты в те моря, где не знали флотов Поднебесной. Да, по суше добрался я дальше него — но портрет обогнал меня всё ж. А быть может, привёл, показал мне дорогу?.. Или меч мне помог? Коготь тигра в руке, устремлённый к возмездию меч! Меч Чжэн Хэ. Не по росту он мне, ведь Чжэн Хэ — исполин, — но отмстить должен этот клинок! Приспособился я, и владею, как будто он мой… Может, мне флотоводец помог, и душа его вплавлена в сталь — и сейчас она рядом со мной. И возмездье свершаю не я, а она!.. Как возвышенна мысль! Но едва ли верна. Я, наверное, сам дотащился сюда. Без могучего флота, без богини Тяньфэй. Лишь с желанием мстить — или местью своей возвратить равновесие в мир? Я не знаю — и грустно не знать… И, наверное, странен и даже немного нелеп загрустивший задумчиво тигр!

Я смотрел на гигантов, желавших стать всем, от которых остались одни лишь портреты, и чужая земля окружала меня. И мне было страшней, чем тогда на Силане в бою. Ведь тогда знали цель. Грандиозную цель! И мечта нас несла. Ветер дул в паруса, ветер гнал нас вперёд — ветер воли Чжэн Хэ — и мы мчались, влекомые им. А сейчас нет мечты. Только долг. Перед ними двумя. Сыном Неба — и властителем вод. И ещё — пред собой! И пред мёртвой мечтою. Трое нас — тех, кто знает, зачем же я здесь. Два портрета и я. И есть где-то четвёртый. А когда всё свершится, останутся трое опять. Или двое? Иль вообще никого?

Ну, ответьте же мне! Смысл — в чём смысл? Вы хотели стать всем, а остались ничем. Лишь портретами в варварской дальней стране — и в руках у врага! А деянья ушли. И уже — ни следа!.. И вдруг — тьма — и багровый огонь! Жар — в лицо! Вихри пламени били меня, опаляя глаза, и не видел я больше Чжэн Хэ — видел только огонь. И гиганты морей превращались в него, и чудовищный дым уносил в никуда всё величье, всю мощь… Крик! Этот крик, раздирающий мир! Как кричали горящие мачты, как слезами струилась смола, как хотела уменьшить огонь, — но багровый цветок лишь страшней распускал лепестки — словно спрут, пожирающий плоть. Нет — гигантский дракон, пожирающий душу, мечту! И я видел Чжэн Хэ — он метался — не он — его дух — и пытался залить это пламя — не слезами, а кровью своей — и багровая кровь не смирённой души вихрем гнева хлестала дракона — но тот только смеялся в ответ и глотал корабли — и не мог флотоводец спасти своих чад. А они простирали к нему руки мачт и кричали, молили: «Спаси!» — но трещали и падали руки, и моленья, рыдая, трещали в печи. И Тяньфэй в алом платье неслась над водой и бессильно рыдала, столь же слабая перед огнём, как цветок пред драконом. И я плакал, бессильный тому помешать — я, который в бою был достоин Чжэн Хэ и в дальнейшем, наверное, тоже. А иначе б сюда не дошёл… Как же больно смотреть на погибель величья, на его превращенье в ничто!.. Сколько замыслов! Сколько надежд! Я — единственный, помнящий их, — да и то совершенно случайно. И сейчас, средь возникшего в мыслях огня, среди гибели флота — наяву иль в бреду? — во враждебном, с ловушками, замке, под прицелом, возможно, уже — я застыл, вспоминая.

…Ночь. Я на палубе. Волны — в борта. Вдруг — удар! И меня, словно щепку, швырнуло куда-то, и ударом о доску отбросило в тьму… Я очнулся. Боль. Круги пред глазами — цвета листьев — иль, может, травы — до сравнений ли здесь! — просто гнусно во рту и мутится слегка в голове.

Щель — и свет. Любопытство сильнее, чем боль. Я подполз и взглянул. И услышал — хоть знал, что не стоило слушать. Обнаружат — и смерть. Надо было скорей уползать — и волнение моря могло мне помочь — как уже помогло оказаться мне здесь, обманув часовых. Да — уйти и забыть. Только я не ушёл. Прислонив к щели ухо, напряжённый, готовый бежать или драться, я внимательно слушал — и душой — всей душой открывался тому, что лилось через щель, что должно быть секретом для всех, и узнавшему — смерть.

Цвет одежд, как огонь. Лик — как лик мудреца. Речь достойна богов… И не громкостью слов, а их смыслом начинала светиться душа, и я слушал и впитывал их — и простор океана казался простором судьбы, и я видел суда — мириады судов! — устремившихся вдаль, покоряя весь мир! — не по суше — по морю! — и быстрее коней мчащих войско вперёд — на таинственный запад — где когда-то шагал грозной поступью Рим, может, даже сравнимый слегка с Поднебесной, — и откуда войска Искандера в незапамятной древности шли на восток — чтобы мир стал един. А теперь это делаем мы, и несут корабли нас вперёд через водные дали, открывают просторы Земли — чтоб на их парусах прилетела гармония в мир. И когда изначальный порядок вернётся сюда, инь и ян обретут единенье, и Священный владыка наш станет владыкой Земли — не по имени лишь, а по сути — вот тогда облечётся во плоть золотая мечта императора Цинь Ши-хуанди. Эликсир вечной жизни. Он возникнет и вправду, и его можно будет найти, и на поиск отправится флот — как за много столетий до нас. Но иной сейчас флот, и иной флотоводец — и мы сделаем то, что не смог властелин, оградивший стеной нас от мира. Что не сделал создатель империи Цинь — сможет сделать Сын Неба, император Юнлэ, захвативши весь мир! Нет, не так: побудивши весь мир добровольно склониться пред ним.

Мощь картин потрясала меня… мощь людей — властелина Земли и владыки морей… А теперь они просто портреты, и не стали ни тем, ни другим. Как печально всё это! Так печально, как пенье цикад при восходе луны у беседки, глядящей на реку. Серебрится дорожка в воде, а ведёт в никуда, хоть казалось, — к луне. Серебрятся слова, устремлявшие вдаль, за пределы небес — только свет, их родивший, погас — и ни мне, ни другим не зажечь его вновь.

А тогда вдруг почудилось мне: «Не Чжэн Хэ, а я сам говорю! Мои мысли, желанья, мечты — словно я диктовал флотоводцу. Может, вправду, какой-то советник — подобье моё?.. Как я смею! Я — никто, а Чжэн Хэ — исполин, величайший мечтатель — и не жалкий поэт, созидатель словес, а гигант и мудрец, воплотитель мечты — им самим же рождённой мечты! И как смею я думать, что букашка, подобная мне, вдохновила гиганта! Мне — лишь счастье и гордость, что слышал его — и надежда помочь — как кузнечик слону! — но хоть так приобщиться к величью и благу. И с восторгом и трепетом всею душой созерцать золотую крупицу, ненароком попавшую в душу, отколовшись от яркого солнца идеи Чжэн Хэ!»

А как было прекрасно! Небывалый, невиданный флот шёл по пенным волнам, и владыки прибрежных земель с выраженьем почтенья и страха принимали его, и признавши себя подчинёнными нашей страны, посылали подарки и дань — всё чудесное, что только можно найти в их лесах и морях, в их горах и долинах — золотых леопардов и львов, благовонные смолы, парчу — и присягу на жёлтом блестящем листе, золотом, словно солнечный свет. Вот как пишут цари повелителю мира — на нетленном металле — чтоб слова были столь же нетленны. А ведь это всего лишь начало! Тридцать тысяч людей на шестидесяти с лишним судах — колоссальная сила — но насколько ничтожна она перед тем, что манило в грядущем! Много сотен судов — и громадное войско, по сияющим водам плывущее вдаль — во все земли, омытые морем, во все земли, забывшие истинный путь. Корабли, создающие мир, на своих парусах разносящие сущность его — силу дэ императора — животворную силу, дающую благо всему — от стихий до бесчисленных тварей земных. А потом, охватив половину Земли, охватить и другую, устремившись по суше — по старинным путям Чингис-хана — во владенья грызущих друг друга владык, неспособных сплотиться и дать нам отпор. Охватить, чтоб повсюду закончить грызню. И вернуть силу Неба Земле. Мир и благо всему… Что за замысел! Морем и сушей, через глыбы камней и тяжёлые горы воды — охватить весь предел. Стать владыкой Земли — а потом устремиться к бессмертью! И смогли бы, смогли — ведь не стары ещё император Юнлэ и его флотоводец — и успели б быстрей, чем кровавый Чингис. И без крови притом… Ничего не успели! И я понял причину! Да, когда хоронили Чжэн Хэ, когда гибла мечта — окончательно гибла, уже без надежды спастись — в этот тягостный миг я прозрел. Осознал: есть убийца; его надо убить. Потому-то я здесь. Потому-то клинок хочет пить. И напьётся-таки — ведь иначе зачем же я шёл?

И багровое пламя ушло — и внезапно услышал я пенье цикады. Где? Неужто в душе? Там она уж давно не поёт — от тоски и от тяжести дней. И живая цикада давно умерла. Прожила свои годы личинкой в земле, потом месяц пропела, лаская мне слух. Сколько лет уже шёл без неё! Только клеточку всё же ношу. Посмотрю — и припомню цикаду. Загрущу под негромкое пенье. И почувствую: дома. Всё ж вернулся. Живой… И мне так хорошо… И могу идти дальше — удаляясь от дома.

А сейчас клетка — вместе с конём — в ожиданье меня. И цикады там нет. И не время мечтать. Кто же, где же поёт? Быстрый взгляд — по коврам, занавескам, портретам. Вот она — дверь, прикрытая шёлком! Неужели ловушка? А цикада — приманка?.. И откуда взялась? Неужели же наша? Жива — через столько-то лет? Или местная? Пение — то — иль не то?.. Я не тот — я за долгие годы забыл! И остались мечты, смутный образ — и за дымкою лет он прекрасен, манящ. А придёшь в старый дом — столь большой, столь таинственный в детские годы — и поймёшь, как он жалок и мал. И исчезнет мечта. И зачем тогда жить?.. Я, наверно, уже не приду… Почему? Я с исполненным долгом вернусь — хоть о долге известно лишь мне! — и склонюсь над могилой Чжэн Хэ, и скажу: «Отомстил!..». Схватят там соглядатаи? Нет! И казнить им меня не удастся!.. И потрогал футляр на боку.

…Кто за дверью? Один, или пять, или десять? Отступить, убежать?.. Для того ль добирался сюда? Через годы и страны. Через целую жизнь… И я должен войти. Не могу не войти! Напряжённый, готовый отпрыгнуть, ударить, убить, я притронулся к двери. И она подалась. Не скрипела, манила зайти. И цикаду увидел сквозь щель. Необычного жёлтого цвета, золотого, как солнце. То ли вывел искусник из нашей страны, то ль она из заморских земель, из даров, привезённых Чжэн Хэ? Я не знаю. Только стало легко на душе, словно сбросил усталость и годы, словно стала забытою месть. Словно к дому пришёл, где бы жить и любить. И цикада призывнее пела, и звала — и шагнул я туда.

Я стоял, а точнее — сидел. Ибо ноги внезапно ослабли. И сверкающий коготь чуть было не выпал из рук — но я всё же его удержал! Нежный девичий взгляд, милый лик, преисполненный светом — как парила она на чудесном холсте, видно, писанном мастером, знавшим, как пишут у нас, и сумевшим достойно смешать их и наше искусство. Не искусство то — жизнь! Взгляд — всего лишь мгновенье назад. День иль вечность назад — да не всё ли равно? Ведь надежда ушла, и портрет подтвердил: «Да, ушла»… Ожидал, понимал — но надеялся, верил: неправ… Оказалось, что прав — безнадёжно, убийственно прав. Кем же быть ей ещё — ей, прекрасной, как сон, сочетающей нежность цветка с трепетаньем луча в дуновенье, рождённом крылом мотылька? Ей, возникшей в смешенье миров, ей, в чудеснейшем лике которой и не менее чудной душе так прекрасно слилась наша кровь с кровью варваров западных стан! Нет, не варваров! Хоть он и враг, но назвать его варваром я не могу. Он — достойнейший — кроме, конечно же, тех, чьи портреты висят у него. И она — его дочь. От чего защищал он свой мир — то пришло к нему в дом. Не пришло. Сам привёл. И не с грозною массой людей на больших кораблях, с мощью войска и с силою дэ императора нашей страны, а пройдя бесконечные тысячи ли по враждебным и страшным путям. Я, единственный в мире, могу оценить. Я, прошедший по этим путям. Но прошедший один, без ребёнка. Значит, мне не дано оценить. Даже мне!.. И принёс он от нас не опасность и зло, а изысканность, нежность, красу… А как шёл он, скрываясь, боясь — хоть нельзя применить к нему слово «боясь»! Я, изведавший многое, знал, сквозь какие горнила он шёл, и какие мученья грозили ему при поимке. Уж пытать-то умеют — и в Срединной стране, и в других!.. А боязнь за неё? За такую бояться — не стыд… Я глядел на портрет, утопал в её взоре. И плыла она в воздухе, как мотылёк, и в нежнейших касаньях трепещущих крыльев души возникал ветерок, и тихонечко гладил меня, и тонул я в объятьях его, и едва ощутимые руки ласкали мне щеки и лоб, и, забыв обо всём, я летел вместе с ней — в полуяви и в полумечте… Полуявь! Всё ж была она сутки назад — та, увидев которую, понял: жил на свете не зря. Даже если умру, не свершив, не отмстив — буду знать, что сюда добирался не зря. Средь толпы, среди чуждых мне лиц — как устал я от чуждых земель! — за бескрайние годы пути я впервые почувствовал запах цветущей родной мэйхуа, я впервые услышал журчанье ручья у скамейки в саду — я впервые за долгие годы стал опять, кем я был, — не клинком, предназначенным мстить, не отточенным когтем, стремящимся к жертве, — а тончайшим, чуть грустным поэтом, над стихами которого часто роняли слезу знатоки. Я опять был собой, я душою смотрел на неё — на приплывшую в мир из мечты — хоть мечты уж и не было вовсе… Был усталый седой человек — да, слегка поседевший, хоть не старый ещё, был чудовищный путь — через горы, пески — и людей, преисполненных злом. Самарканд и Герат, Трапезунд и Никея — средь воюющих стран, среди мелких царьков, средь вражды и убийств — и потом — по Европе — столь ничтожной и жалкой в сравненье с моей Поднебесной!.. Нет, не жалкой! Вспоминаю громаду собора, острый шпиль, устремившийся ввысь, силу камня, по воле людской одолевшую тяжесть и в ликующем гимне гремящую мощно: «Приди! Сильный — к силе. Приди!» Здесь — порыв к единению Неба с Землёй, гордый дух, не смиренно молящий: «Сойди к нам с небес! Сделай милость: сойди!», а шагающий сам — в воле, силе и славе. Здесь есть музыка космоса — та, где энергия ян торжествует, где не тихая благостность в общем покое, а могучий порыв. Здесь — опасность и мощь, красота и чрезмерность. Привлекает. Страшит. Вызывает почтенье. И дерзну ль обозвать созидателей чуда словом «варвары»? Нет, не дерзну. И могу ли сказать, что был прав император Юнлэ, пожелав подчинить этот мир? Не могу. Но величие замысла помню. И поэтому мщу… А что будет, когда их энергия ян устремится не ввысь, а в моря, как и наша? И найдутся свои и Чжу Ди, и Чжэн Хэ?.. А какое мне дело до них — до Чжу Ди, до Чжэн Хэ, до владык, флотоводцев, музыкантов, ваятелей, зодчих — когда рядом она? Впрочем, нет: музыканты нужны, и художники тоже — чтоб воспеть красоту. Хотя что они могут воспеть? Рядом с ней их творенья — ничто, отражения солнца в воде рядом с истинным солнцем.

Родилась она здесь иль в пути? Шёл сюда он с дитём — или с женщиной — будущей матерью чуда? Тоже мёртвой, наверно, давно. Умерла — то ли здесь, то ль в дороге. Как цикада в далёкой стране. Но цикада — от времени. Та ж — от тоски и лишений… Может, первой из наших сумела добраться сюда — если всё ж добралась. Или всё же я первый, дошедший до этих далёких земель?.. До таинственных западных стран. Но кто знает… В константинопольской грязной таверне старый пьяный моряк вдруг подсел за мой стол, нагло хлопнул рукой по плечу… Хочет вызвать на драку, зарезать, ограбить? Может, он не один? А потом — тело в воду — и всё… И для этого надо пройти такой путь!.. Но не знает ещё, на кого он нарвался, и чьё тело останется стынуть. Что ж — не первый уж раз… Но моряк широко улыбнулся и сказал: «Давай выпьем! Знаешь — мой спаситель похож на тебя». Я видел изображенья их Бога — здесь его именуют «Спаситель» — но я, вроде, не очень похож. Нет, совсем не похож!.. Хочет, чтобы меня обвили в нечестии, в оскорблении местных богов?.. Только тот продолжал: «Заслонил он меня от здорового турка, когда мы здесь стояли на стенах. Я не знаю, как звали его, только жизнь он мне спас. Выпьем, друг, за него!» …Может, что-то подсыпать решил? Отравить захотел? Или вправду какой-то из наших был здесь? За такого и выпить не жаль!.. Я налил сам в свою чашу — и в его — и мы выпили за человека, неизвестного мне, но родившего в ком-то — хоть в оборванном старом пропойце — благодарность и добрую память. А раз помнят о нём, то немного — и о нашей стране, хоть неведомой им… Да, такая вот встреча. Как-то грустно и странно… А грустнее ещё — встреча с ней.

…Как тогда улыбнулась она — и бутоном, открывшимся солнцу, улыбнулся я ей. Я не знаю — я что-то сказал, и она говорила мне что-то — мимолётная встреча, которых, быть может, десятки на дню — но я знал, что я душу отдам за неё, — и я знал, что не стать ей моею женой, — хотя высшего счастья не ждал бы я здесь — в этом мире, откуда уж скоро уйду. Я устал и не очень уж юн — но не в этом здесь суть. Взгляд её мне сказал, что она б не ответила: «Нет», — и я видел, как крылья души устремлялись ко мне — той души, о которой писал я когда-то драгоценным пером на тончайшей бумаге, не надеясь, не веря в появленье её в нашем грубом, безжалостном мире. А теперь она есть!.. А листка давно нет. То ли выброшен, то ли сгорел — я не помню уже.

…Ужас, ужас какой! Мотылёк, перерубленный сталью. Я при встрече уж знал, что всё это мечты. Те, что сбыться не могут. И я прав, и портрет подтвердил, что я прав! Его дочь. Дочь того, кого должен убить. Дочь того, кто сгубил целый мир. Не убив, а загнав его в клетку. Кто не дал воцариться гармонии в мире земном… А Чжэн Хэ не имел дочерей! Никого не имел он. Не мог. Изуродован в детстве, одинок и печален — он в мечтах лишь общался с Тяньфэй.

И кому-то, кого почитал он за сына, — хоть кого-то же надо иметь для души! — он тогда, среди волн, говорил о великом. Тот — никто — карьерист и чиновник — и давно уж забыл о мечтах. И хотел истребить даже память о них… Этот коготь в руке помнит гибель гонца, помнит вкус его крови! А я помню прочитанный мной документ, снятый с мёртвого тела. В нём предатель — приближённый, любимец Чжэн Хэ — призывал уничтожить всю память о наших походах, описание стран, описанье чудесных вещей… До предателя я не добрался. Это было бы трудно и долго — и останься я даже живым, вряд ли смог бы потом одолеть эти тысячи ли и добраться до замка, и увидеть её! И отмстить… Нет, пока не отмстил — но не зря же я здесь! Я — не кровный, но истинный сын флотоводца, я — наследник души и мечты, я — наследник несбывшихся грёз. Мщу? Не только. Я пытался спасти — не мечту, но остаток мечты — и сумел бы спасти! — только враг оказался сильней. И не знал я о нём. Лишь потом, сопоставив детали, событья, вырвав пыткой слова у изменников-слуг, понял я: тут не смерть. Тут убийство. И проделано ловко и чётко! Я сказал бы «красиво» — но противно такие слова применять для убийства. А пытаться понять, кто убил, — хоть противно, но надо. И мне вспомнилась смерть за десяток годов до того… И не смерть, а убийство, хоть об этом не ведал никто. Император — здоровый и бодрый — и способен прожить ещё много годов — и суметь стать владыкой Земли! И найти эликсир воскрешенья! Все бы стали живыми, духи б стали людьми, и гармония б правила миром. Но теперь император — лишь дух, мир — лишь ад! И я понял, кто это сумел. Так красиво и чётко — ведь не скажешь иначе! И теперь я уверен в своей правоте, увидав на портрете Чжу Ди… Нет, уже не Чжу Ди, не владыку Юнлэ, а Тай-Цзуна — мертвеца, после смерти обретшего новое имя, чтоб идти с ним в века. Властелина, убитого тем, кому я отомщу!.. И в глазах Сына Неба я узрел подтверждение. Он!.. А Чжэн Хэ? Я виновен в убийстве его! Если б годы спустя не пришлось императору, внуку Чжу Ди, вновь отправить суда по, казалось, забытым путям — и вернуть из забвенья Чжэн Хэ — тот бы жил, тихо старясь в отставке, без мечты и надежд. Но всё ж жил. Я заставил вновь вспомнить о нём, возвратил его к жизни — и тем самым убил. Я убил его, я! И, конечно же, тот, кто и вправду убил. Тот, кого я убью.

А какой человек!.. Я всегда понимал, но сейчас — словно молния в мозг! В сотни, в тысячи раз он достойней! В мильоны! Ведь портрет создан им. Кем ещё?.. Он вторично родил свою дочь. Слил в ней наши миры — и не плотью своей, как творя её плоть, а душой. Я представил, как тонкая кисть созидала черты, как сливался с реальностью холст, как цвела мэйхуа, как светила луна, как сиянье стихов выходило из уст — и, вливаясь в черты, придавало портрету нездешнюю суть. И она возникала, она! И летел мотылёк, чтобы дать ей полёт, и писал каллиграф, чтобы дать ей изысканность форм — и, увидев портрет, расцветала душа, обретая себя, — и, увидев расцветшую душу, в запредельном, почти невозможном для смертного взлёте, не в земном, а в небесном краю, живописец коснулся росинки на краю лепестка чайной розы, сохранившего след ветерка от движения крыльев бессмертной цикады, — и немыслимо бережно смог передать это чудо касанья портрету… И ведь той же рукой он покончил с Чжэн Хэ!.. И всё той же рукой отразил его лик на холсте!

…Я печальной улыбкой погладил портрет, не коснувшись его, чтоб не портились краски. И она дуновением ветра ответила мне — дуновением, дышащим прелестью девичьих грёз, дуновеньем, принёсшим мне запах отчизны, дуновеньем, которым душа может гладить другую.

Из поэта — вновь в тигра! Я неслышным движеньем проник за соседнюю дверь и увидел его. Враг. Цель жизни моей — и отрава её… Он сидел. Полуспал. И лицо — как тогда — только старше. Благородство и грусть — и усталость. Пыль дорог и годов; дел — и мыслей о них; и, похоже — восхищения теми, кого он убил.

Взмах меча, и он — труп… Зарубить, не позволив проснуться, не поведав, за что? Сделать так — недостойно меня. И его. И величья, убитого им. Я скажу ему всё — а потом лишь свершу воздаянье… Шаг, другой, меч — к груди! — чтоб приставить, потом говорить.

Пол качнулся, швырнув меня вниз. Сеть, мгновенный удар, выбивающий меч, двое слуг, обыскавших меня и извлекших орудья убийства… Не поможет ему, не спасёт! Примет смерть от меня. После смерти моей… Или всё ж избежит?.. Осторожен, умён, умудрён в тайных знаньях и страшных делах — избежит!.. И всё зря. Всё действительно зря!

Я сидел перед ним. Безоружный, привязанный к креслу. Взгляд во взгляд! Мы смотрели друг другу в глаза — мы — враги и друзья. Да, друзья — ведь не будь мы врагами, оба были б достойны друг друга.

«Ты сумел разгадать. Ты дошёл». Уваженье в словах — от того, кого я уважал, — и высокая честь слышать их. Только если б не в связанном виде! А потом — резкий взгляд — и вопрос: «Ты — создатель Хой-ди — самозванца Хой-ди?» …Он и вправду мудрец! Понимающий всё, за покровами видящий суть… Император Цзяньвэнь, умудрившийся скрыться после штурма Нанкина войсками Чжу Ди, получивший посмертное имя Хой-ди, — хоть неведомо, жив или мёртв. А потом полководец Чжу Ди стал владыкой страны — и отправил огромнейший флот для поимки племянника. Повод нелеп. Шестьдесят кораблей — за одним беглецом? Лучше б — пару надёжных людей, меч иль яд. Но слова прозвучали: «Отыскать! Привезти!» Не слова, а указы. За нелепостью повода — флот. Грандиознейший флот. За нелепостью слов — грандиозное дело… Хотя повод отнюдь не нелеп! Сам когда-то скрывался Чжу Ди от убийц, притворялся безумцем — и подстроил ловушку для посланцев — тогда не Хой-ди, а владыки Цзяньвэня. Тот боролся с роднёй. Ликвидировал дядю за дядей. Шла охота на них, как на крупную дичь. Для начала — лишение власти, а чуть позже — аресты и смерти. И Чжу Бо — брат Чжу Ди, обезумев от страха и гнева, сам поджёг свой дворец, сжёг семью — и влетел на коне прямо в пламя… Как сумел он заставить коня?.. А Чжу Ди уцелел. А потом, победив, истребил много тысяч сторонников свергнутой власти. Вместе с семьями — всех — на куски!.. А добавить ещё сотни тысяч погибших в гражданской войне… Страшно думать… Зачем всё, зачем? Смысл один: флот, несущий спасение в мир!..

Говорят, полководца Чжу Ди спас Чжэн Хэ — и, наверное, этим мечом, столь нелепо лежащим сейчас на полу и кричащим мне прямо в лицо: «Ты ничтожен и жалок, недостоин меня! Не сумел отомстить — так сдыхай здесь, сдыхай!»… Есть клинку, с кем сравнить. Его прежний хозяин — спаситель владыки Юнлэ — мудрый, преданный, сильный, надёжный… И ему император доверил командовать флотом. Он укрыл от охоты — и сумеет охотиться сам. Приведёт беглеца… Претендент, даже жалкий беглец, хуже яда змеи. Как Чжу Ди для Хой-ди!.. Выжигать до конца!

Но, скорей, это — повод. А причины — величье и вечность… Для шести первых плаваний — так. При владыке Юнлэ. Для седьмого, последнего — нет! Его время — другая эпоха: император скончался, а пришедшим на смену — не нужен простор. Нужен замкнутый затхлый мирок. Восемь лет после смерти Чжу Ди — восемь лет остановки в пути — а точней, прекращенья его. Корабли — без движенья в порту. Флотоводец — на суше, в заштатной, лишённой значенья столице, на ремонте ненужных дворцов!.. И я создал Хой-ди. Самозванец, отысканный мной, проходимец, бродяга, стал воскресшим Хой-ди, отшвырнувшим посмертное имя и вновь объявившим себя властелином Цзяньвэнь! Я придумал его, чтоб Сын Неба дрожал, чтоб от страха вдруг вспомнил про флот, чтоб отправил армаду туда, где готовится бунт, где нашёлся опять претендент на престол, где исчезнувший — вдруг вознамерился быть — и не просто живым, а вернувшим потерянный трон… Кучка разных людей, привлекаемых звоном монет. Слухи, несколько ложных доносов о смуте, о стремлении к бунту, подстрекателях, тайных гонцах — и армада пошла к берегам, не забывшим ещё её мощь. Чтоб одним только видом своим испугать возгордившихся местных князьков и заставить их выдать смутьяна, претендента на трон… Принесли его голову. Что ж: самозванца не жаль — он подлец и убийца — но кого-то и жаль. Но достигнута цель: я сумел воскресить прежний план! Я вдохнул снова жизнь в мысль Чжу Ди, я вдохнул снова жизнь в флот Чжэн Хэ! Потому что теперь, ликвидировав бунт, — да, пришлось выдать нескольких преданных мне — и их души грызут меня в снах! — победителем мог флотоводец шагать во дворец — он, спаситель страны — и сумел бы вдохнуть в императора мысль о величье! О походах — восьмом и девятом — и всё дальше и дальше. Вперёд!.. Потому он и мёртв. Потому-то я здесь. Я — творец самозванца и губитель его, лжепоэт и лжемститель, лжесын. Я, потративший жизнь неизвестно на что, не сумевший спасти, не сумевший убить.

Он смотрел на меня. С уважением и болью. «Я спасал этот мир, — произнёс он негромко и грустно. — Мир, в котором рождён. Мир, который люблю, — как и ты любишь свой — ведь иначе б сюда не пришёл. А мне тоже он дорог — мир, движенье которого вдаль я пресёк. Ты же видел портреты, ты ж видел её — не скрывай! — любованье картиной сказало мне всё — и я б очень хотел вас увидеть вдвоём. Ты бы стал моим сыном. Мы б вдвоём — человек, повернувший историю мира, и другой, разгадавший, хотевший ему помешать, а потом отомстить — и сумевший почти! — вместе, глядя на лики ушедших, вспоминали бы их. И дарили почтеньем. В мягком свете ласкающих душу огней — жаль, без пенья цикады. Той, последней, недолго уж жить. Я личинку пронёс через тысячи ли — и забыл уж о ней. Думал, годы назад умерла. Ведь все сроки прошли. И недавно вдруг — чудные звуки. Ожила, превратилась в цикаду. Может, чудо дано для тебя — чтобы смог ты услышать забытое пенье?» …Да, я слышал: обычай такой. Перед казнью — последняя просьба — скажем, чаша вина. Для меня, значит — пенье цикады. Впрочем, в чаше вина не откажет, если я попрошу. Не такой человек, чтобы в ней отказать. А сейчас он и вправду грустил, как и я, — о желанном, почти достижимом — но только «почти». Безнадёжно «почти»! И печально звучали слова: «А рождённого внука назвали б Чжэн Хэ — хоть для местных людей он бы звался иначе. Не великие мы, как те двое. Им дано созидать новый мир. Мне — не дать им разрушить, что есть. Ты не смог им помочь и не смог отомстить. Я, сумевший, сейчас признаю тебя равным себе».

Он хотел видеть сыном меня. А Чжэн Хэ — почитаемый мною Чжэн Хэ — не хотел! И не сын я, не друг для Чжэн Хэ. Но единственный я, кто попытался отмстить. Мстят не только по долгу родства или дружбы. Можно мстить за идею — мстить тому, кто идею убил. Но идея должна быть достойной! Можно мстить не за друга, за брата — за того, кто тебе незнаком, но чьи мысли, творенья иль воля восхищали тебя. Мстить, не следуя долгу родства, а веленьем души. Мстить тому, в чьих друзьях был бы счастлив себя ощутить. А не смог отомстить — так принять от достойного смерть.

Он поднялся, и меч столь же ловко скользнул ему в руку, как недавно мой меч мне в ладонь. Соразмерность во всём: я стремился убить, предварительно им восхитившись — а теперь это делает он. Я смотрел на него, приготовившись к смерти. Взгляд во взгляд — и удар! Блеск сверкающей стали. Вспышка света — и вздох. Мой. Не смешанный с кровью.

Путы жалко свисали вдоль кресла. Я, свободный, стоял перед ним. «Ты решай!» На моём языке были эти слова, и он прямо глядел на меня. Взгляд во взгляд! — и в моём — приказанье идти. Дверь. Портрет — и она заклинала меня и молила: «Прости! Всё, что было — прошло, мы одни лишь с тобой — мы одни — ты, изысканный нежный поэт, ты, создавший меня из лесных мотыльков, из росы на цветах, из зари, из мечты, из души — мы одни, и мир добр, и на крыльях летим мы к себе — к своим душам, вдруг ставшим одной!» И я, кажется, слышал звучанье подков — может, мчалась она на сияющем чудном коне — на коне, что зовётся мечтой? На живом, на реальном коне — по дороге в ночи, озарённая светом луны — она мчалась сюда, чтоб спасти — и спасла бы! — но дверь… Та, во тьму. В месть и смерть. Они ждали за ней — два портрета. Два гиганта, желавших стать всем, только ставших ничем. Ненаписанным словом судьбы. Несвершённой историей мира. И их взгляды втянули меня и его в эту дверь, и закрыв дверь любви, я смотрел в лики мести. Я молил, я просил — но они беспощадно глядели в глаза — и ломали меня — и сильней они были, чем я. Я силён, но они, даже мёртвые, всё же сильней.

Я стоял и смотрел. У него — два меча: мой клинок и его. Хочет, чтобы решила судьба? Поединок?.. Ну что ж. Он, хоть старше меня, но достойный противник — и неведомо, кто победит. Только брошенный на пол клинок зазвенел — его друг, его меч. Может, меч, поразивший Чжэн Хэ! А второй — мой, желающий крови, — нет, не мой — властелина морей! — повернув рукоятью ко мне, он вручил — и я взял. И решать было мне… Если б мне! Ведь клинок, раскаляясь, кричал: «Заруби!», и портреты взывали: «Убей!» И, как смерть, непреклонен их взгляд — общий яростный взгляд — и не выстоять против него… Ну никак! И с надрывом, как будто вот-вот разлетится на мелкие части, всё сильней и сильней стрекотала цикада — то ль его, то ль моя, то ль судьбы!

А портреты глядели в глаза. Государь — и его флотоводец. Император, связующий Небо с Землёй — и один из бессчётного сонма подвластных. Но сияние мощи лилось от Чжэн Хэ, и лишь он был в тот миг единителем мира, и лишь он мог решить: милосердье иль месть. Он — великий, несчастный — и мёртвый. Он не мог иметь сына — но как я бы хотел быть за сына ему! Да, чудовищный грех — непочтенье к отцу! — но отцом для души стал Чжэн Хэ — и я сын ему всё ж — хоть немного — но сын! — и его сила духа взметнула меня к небесам — и швырнула сюда, через весь обитаемый мир, чтобы дать мне возможность отмстить. «Мсти!» — казалось, кричал он, и клинок раскалялся от взгляда и стремился вперёд, к беззащитной груди — той, которую жаждал пронзить я все долгие годы пути! И не сталь он, а гнев — мой скопившийся гнев, мой неистовый гнев, превратившийся в яд за тяжёлые годы тоски. И сейчас этот яд жёг мой мозг и кричал: «Убивай!» Только сила ушла из меня — та, которую дал мне Чжэн Хэ, — и решать должен всё же я сам — со своей иссякающей волей.

Он увидел мои колебанья. Улыбнулся. Сказал: «Ну, куда нам спешить? Побеседуем лучше ещё. Сколько ждал я подобной беседы — хоть не верил, что кто-то придёт. Слишком трудно понять, кто убил, и не легче — добраться сюда. Ты сумел. И поэтому я уважаю тебя… И так долго я ждал, что сейчас растерялся и решил кончить сразу. А ведь есть, что сказать… А не правда ль, смешно: здесь, в затерянном замке, два вершителя судеб. Одинокие люди. И никто не узнает о нас. Одинокие духом. И неважно, есть кто у тебя или нет. У меня — это тоже неважно. Мы живём для другого — по своим, для себя беспощадным законам. Я спас мир, где живу. Ты пришёл отомстить за свой мир. Только эти миры нас не знают. И мы самим решаем их судьбы — и судьбы свои. И себя осуждаем мы сами. И казним — если суд так решил.

И пойми: я виновен во всём! Начал я — и пришлось самому пресекать. Меч мой — меч палача. Да к тому же отравленный меч!..».

Значит, правильно понял я гибель Чжэн Хэ. До конца… Как казнился даос, распознав на царапине яд! Яд, составленный им, как лекарство. С небольшим добавленьем, известным лишь считанным людям — неизбежная смерть. Остановка дыхания. Без подозрений. То ль убийца не знал, что там будет даос, буду я, то ли знал, но спешил… И ещё резанула мне слух его фраза «начал я…». Что он начал, о чём говорит? Ведь не он дал идею Чжэн Хэ! Что ж: закончит — спрошу. Перед тем, как убить.

«…Да, спешил я, спешил! Ведь Чжэн Хэ собирался с победным докладом поехать в Бэйцзин — и тогда б колесо завертелось — и пошла бы лавина, всё сметая, круша и давя… Извини. Много лет я готовился к встрече с тобой — иль подобным тебе — и хотел рассказать. А сейчас растерялся и начал сумбурно. Лучше всё ж по порядку.

Как был счастлив вначале! Восхищён, околдован, захвачен. Я не знал ещё жизни у вас. Видел пышность, красу. Отплывающий флот. Величавость, торжественность, алые, туго надутые ветром полотна — и суда исполинских размеров уходили в лазурную даль. И, хоть с войском — но с миром. Я, искатель познанья, через горы и степи, по широким дорогам и по узким затерянным тропам всё ж сумевший добраться сюда, восхищался и думал: „Не напрасно пришёл. Здесь величье и мудрость, овладенье вещами — и корнями вещей. Здесь найду эликсир вечной жизни. Ибо, если известен состав, то лишь здесь“. А не правда ль, смешно: вы искали бессмертье на западе, я явился за ним на восток. Ну, а впрочем, Земля наша круглая, отрицай кто, не отрицай…». Я не отрицал, ибо знал: это так. «…Так что, двигаясь к западу, непременно придёшь на восток. Но нектара с амброзией не отыщешь ни там и ни там. Но об этом не знал. Верил, верил: найду! И искал мудрецов — при дворе и в глуши, проникал в тайны мира и духа, колдовал с веществами, с дыханьем, с необычными силами, скрытыми в теле. Сам же знаешь: буддисты, даосы, превращенья веществ, драгоценная киноварь как основа лекарств для продления жизни — хоть неплохо порой отправляет в могилу — и немало владык Поднебесной угодило туда по ошибке врачей — и по умыслу тоже. И травили, и травят, и будут травить… Неумение, злоба, интриги… Да, Чань Чунь Чингис-хану сказал, что бессмертия нет — и убийца народов его не казнил! И даос оставался в почёте — и с почётом уехал домой. Величайший из всех полководцев оценил прямодушье и смелость. И не тешил иллюзией душу, не искал проходимцев, сулящих бессмертье. А потомки искали — и порой умирали от яда. Хулагу и Аргун… Да чего говорить! А за много столетий до них — императоры Тан. Неурядицы, войны, восстания — а владыки мечтают о вечности. И даосы летят, словно мухи на мёд. Понимают: умрёт император — казнят. Но желанье богатства и власти — сильней… И владыки — как мухи на мёд. Понимают: отравят — но бессмертья хотят! Круговерть… Каждый, каждый желает продлить себе жизнь!.. Как и я… Верит: можно найти мудреца, овладевшего истинным знаньем; есть бессмертие, есть! Внешний путь — эликсиры. Сила духа и тела, овладенье собой — это внутренний путь. И какой-то из них — или оба — приведут к излеченью от смерти. Изучают столетьями — значит, не зря! Интересно, красиво — и спасение есть!..

Погружаясь в премудрость, я не был слепым. Видел, слышал и знал, что творится вокруг. Удалось как-то быть в стороне, только жить в Поднебесной — помилуй господь! Слежка, стражи в парчовых халатах со своими судами — если можно назвать их расправы судом! — круговая порука, батоги, пытки, казни незнамо за что.

Но при этом — искусства, науки. Драгоценный фарфор и гигантский свод знаний. Возвращение флота — без захватов земель — но с рассказом о них. А пирата казнили в стране Сяньфоци[24] — ну и правильно: нечего грабить! Всё как должно, как учил основатель династии Мин: „Нападут иностранцы на нас — так получат по полной; нас не тронут — пусть мирно живут. Да, монголы — враги — вновь стремятся к господству над нами — значит, с ними должны воевать. Остальные — вдали — за горами, морями — и для нас не опасны, и нам не нужны. Ни их земли, ни люди. Их захватим — самим будет хуже“. И казалось, Чжу Ди выполняет заветы отца — но улучшив, развив: не захват, а торговля и дружба, расширение мира, чудеса и сокровища дальних земель. И какие масштабы! Ведь не только на запад — на север поход. В отдалённые земли, в Нургань[25]. Тоже флот, тоже с миром. И я счастлив был жить в это время, при великом и мудром владыке. Где такого отыщешь у нас?.. Услыхавши про флот, я был счастлив, сиял! Вот где истина, вот! Не в каком-то кусочке, а в целостном мире. Не ничтожная часть — абсолют! Не в себя, не в страну, а в весь мир принести единенье — и возникнет бессмертный зародыш — цель даосов, единение духа и жизни, из слиянья которых рождается вечность!.. Как сказали б у нас — нетелесный аналог философского камня! Ты же в книгах читал — в ваших, в наших… Понимаю: читал. Тоже ищущий. Тоже напрасно… Вот причина ошибок, бесполезных трудов — ограниченность цели… Своё жалкое тело… А надо — весь мир! Если цель — без границ, то итог — без границ! Я специально повсюду, где мог, разносил весть о Нехо, о возможности плыть на закат — и достичь наших стран. Чтоб дошло до Чжэн Хэ, чтобы знал, куда плыть!

И меня пригласили к Чжэн Хэ. И я всё рассказал — и про солнце, которое видели справа, чему мало кто верил. А Чжэн Хэ вдруг задумался и произнёс: „А ведь вправду сумели проплыть!“… Мореход! Всё продумал, и вывод: „Смогу!“ Раньше знали: нельзя. Занзибар, исключительной силы теченье на юг — и назад не вернуться. И не стал Хубилай отправлять туда флот. „Финикийцы смогли — значит, сможем!“ Так решил флотоводец. Так задумал он свой величайший поход: вокруг Африки — к западным странам.

Только всё исказилось. Как всегда: вместо ангела вдруг появляется чёрт. В обратившемся с просьбой Дайвьете[26], разгромив узурпатора — тот и впрямь был жестокий тиран, и наказан за дело! — не поставили местную власть, а, как будто так надо, проглотили страну — и для жителей, принявших вас, как друзей, оказались врагами. Запрещенье привычной одежды, обдиранье до нитки системой налогов, слежка, казнь недовольных. Истребленье души — чтоб народ перестал быть народом. А народ не желает исчезнуть! В результате — восстанья, бои, артиллерия против слонов, гибель тысяч и тысяч. Вот вам мир и покой! И не лучше в морях. Миротворец Чжэн Хэ, приволокший в оковах владыку Силаня! И царя пожелали насильем склонить к почитанию образа Будды! Это страшно вдвойне!.. Когда войны за веру, когда режут и жгут ради доброго Бога — или многих богов… Ну, потом обошлось, император царя отпустил, и всё мирно опять. Но в душе моей — страх. Это ж только начало! Флот отправится дальше. Доберётся до нас! А путь есть. Ещё в древности Нехо — повелитель Египта — повелел финикийцам плыть вдоль берега Африки. И смогли обогнуть континент! Неужели не сможет Чжэн Хэ через тысячи лет? Величайшее плаванье, подвиг, расширенье границ!.. А потом? Нет, сначала всё мирно, красиво: корабли-исполины, алый цвет парусов, предложения дружбы. Но ещё — добавленье приказа: пред владыкой Катая склониться, как пред высшим. Мелочь, сущий пустяк, не влекущий последствий — ведь за выплату дани император отдарит сполна. Больше даст, чтоб величье своё показать… Мелочь, вроде — склониться формально пред ним. Да за мелочь такую посланникам — головы с плеч! Оскорбленья в ответе, за прочтенье которых переводчику — плети. Не казнят — переводчиков мало — но за дерзость как следует всыпят. А потом возмущённый Чжэн Хэ обстреляет, а то и захватит прибрежную крепость — может, вторгнется даже в страну, чтоб в цепях увести короля. А к тому ж император Катая — язычник. Христианским владыкам склоняться пред ним? В общем, будет война — неизвестно за что. Флот отправят раз в десять побольше. Бороздя Средиземное море, он потопит там все корабли. Впрочем, всех потопить смог бы даже сейчас! Нагнетаю, ты думаешь? Может. Но не зря ж поучал основатель династии Мин, говорил про ненужность захватов! Знал, наверно, потомков своих — и боялся, что, жаждая славы, без причины направят людей на войну, не жалея их жизней. И писал: так нельзя! Но кто слушает мёртвых? И Дайвьет у меня пред глазами, и владыка Силаня в цепях!» И я грустно добавил: «Бывает и так. Слово может быть поводом, может — причиной. Чингис-хан, чтобы вызвать войну, оскорбил хорезмшаха, назвав его сыном. Император Юнлэ от Тимура потребовал дань — тот в ответ занёс меч над Срединной страной… Правда, раньше платил, когда был послабей. Небольшую, для вида — но всё же платил. А здесь повод нашёл для войны. Значит, время пришло». — «Для безумья всегда может время прийти! И решил я пресечь. А тем более, был в тупике. Расскажу поподробней. Это важно, и грех — не сказать.

Отыскал я учителя. Мудрый старик, уважаемый всеми. И не просто даос, а великий мудрец, изучающий всё, и познавший немало: и учение Будды и Дао, и индийскую мудрость и даже суфизм — и учения наших забытых эпох, сохранённые здесь, избежавшие Цезаря[27], гуннов, христианских костров. Он выискивал крохи, огранял, созидал мозаичный узор — и горением духа сплавлял разнородные части — и металл его мыслей и слов был сверкающ и твёрд — и способен рассечь неприступную стену незнанья… Он не брал никого для учёбы. Меня взял. И расцвёл. Говорил, что уже на пути, что ещё небольшое усилье — и достигнет он цели! И других поведёт. И всё было так близко!.. И был миг — величайший, сияющий миг!.. Я держал в руке красный гранат — чудный камень, который хотел показать старику. И вдруг — солнечный луч — и кристалл засиял — и воскликнул даос: „Ты пришёл — чужеземный монах с голубыми глазами, с третьим глазом в руке. И открыта дорога. Иду!“ Я не буду рассказывать, что он творил над собой, но рождались во мне восхищенье и страх, и весь мир возглашал: „Чудо, чудо грядёт!“ Мой учитель сиял изнутри — словно солнце, сиял! И я видел уж свет — золотой, с белым кругом внутри. Появился бессмертный зародыш, обретается вечная жизнь! Только свет вдруг исчез, и старик, тихо вскрикнув, упал. Получил не бессмертье, а смерть. Просто умер, как все, сам уменьшив свой срок. Не старался б продлить себе жизнь — лет так двадцать ещё б протянул… А виновен-то я! Он меня посчитал за посланца судьбы. А она подшутила над ним: голубые глаза, красный свет из руки — как описано в книгах… Да, мудрец легковерней ребёнка… Бывает и так. Видишь: оба лжецы. Ты — творец лже — Хой-ди. А я — лже-посланец небес с голубыми глазами. Обманул, не желая того. Два лжеца. Правда, я — поневоле». На мгновенье запнулся, потом продолжал: «А секреты бессмертья искать у кого? Все другие — лишь жалкие тени учителя. Он не смог — им тем паче не смочь. Все попытки — ничто. Эликсиры, развитие духа… Есть лишь пепел и прах. И отмеренный срок. Лет на десять продлишь — ну и что? Впереди тот же гроб.

Я, как понял — прозрел. Наважденье ушло. Пелена спала с глаз. Путь, мной выбранный — чушь. Суеверье, нелепость. Столько лет — ни на что!.. А другие пути? Я других не нашёл, а придумать не в силах. И слова про тот свет не утешат никак. Жизнь без смысла, без цели — в ожиданье ножа. Как на бойне баран… Или яда. А не всё ли равно!.. Что — с собою кончать? Не хочу!

И нашёл себе цель — небольшую, но цель: усмиренье дракона. Он не пышет огнём, не стремится пожрать. Тихо, мирно плывёт. Но зардеют глаза, и раскроется пасть — и закончится всё. Так что бойся дракона, даже если он ласков!.. И сумел я пресечь. Потому ты и здесь. И я рад, что тебе рассказал… А возможно, ошибся тогда. Рассуждал, зная наших бандитов — от монархов и пап до наёмных солдат. Впрямь способных пойти на войну непонятно зачем — ну, допустим, придумав крестовый поход. Хоть понятно зачем: и спасенье души, и возможность пограбить… Задрожал перед собственной тенью! Только думаю, нет. Люди всюду одни — и увидев возможность урвать, уничтожить того, кто слабей, сделать жалким рабом, оскорбить и унизить — из десятка один лишь не сделает так. И у вас, и у нас. Ведь не зря говорится: „Избавь от соблазна!“ А соблазн бы возник. Как в Дайвьете. И возник он, возник! И я сам виноват! Рассказал про историю с Нехо. И дракон-то возник из моей болтовни. Будь же проклято всё: я, моя болтовня — и моё искупленье грехов!»

Зашагал взад-вперёд, на лицо стало страшно смотреть. Прямо скрежет зубовный — хоть не слышен, но есть… Он усилием воли прекратил свой неслышимый крик: «Извини. Слишком тяжкие мысли. Чтоб отвлечься от них, расскажу кое-что. Из истории, чуждой, ненужной тебе. Но пусть эти слова прозвучат в моём замке. Карфаген, Рим. Тебе что до них! Только пусть прозвучат!» — «Мне не чужды. За годы скитаний — ведь непросто тебя отыскать! — я читал ваши книги, изучал ваши мысли и быт, представленья о зле и добре, человеке и мире. И слова „Карфаген“, „Рим“, „финикийцы“ и „Нехо“ мне не чужды».

Он всем телом подался ко мне, мягко обнял за плечи: «Друг, сынок! Как я счастлив, что встретил тебя — и как жаль, что нам выхода нет!.. Ну, ещё раз прости: не сдержался. Лучше слушай посланье старинных времён. При повторном визите к Чжэн Хэ — за мной посланы трое солдат и носилки; показалось: арест! — мне слуга прочитал:

„Я, Бомилькар, сын Магона, пентарх, перед угрозой гибели Карфагена, своей волей решил: корабли, подчинённые мне, для спасенья от выдачи Риму, направляю к Столбам Мелькарта и дальше на юг. Тир пал, но стоит Карфаген. Карфаген падёт — но Новому Карфагену стоять. Не в Иберии, где Новый Карфаген тоже пал, а на западе Ливии или на востоке её — в областях, недоступных для Рима. Туда плавал мой предок при фараоне Нехо — и я знаю дорогу. А оттуда — путь в Индию — к золоту и драгоценным камням. И на эти богатства я смогу нанять войско и отомстить за поражение Ганнибала. Он хотел помешать мне отплыть, обвиняя в измене, а сам готов ради мира отдать Риму весь флот. Только Рим не получит мои корабли! А когда я вернусь — с флотом, войском и золотом — Карфаген поймёт, что я прав. Жрец Баала проклял меня, предсказания неблагоприятны — только Рим не получит мой флот! И Новому Карфагену быть!“

Тут Чжэн Хэ спросил у меня — где, когда это было, о каких странах здесь речь. Я поведал про Рим, Карфаген, Ганнибала и Сципиона, Александра и падение Тира. Со Столбами Мелькарта замялся, но потом осознал: Гибралтар!.. И что Ливия — Африка, понял не сразу. Для него ж все названия чужды. Слушал их равнодушно, скучал, но потом оживился, воскликнул: „Искандер? Слышал, знаю. Шёл он с запада к нам. Не дошёл“. …А теперь вдруг дошёл. Озареньем в мозгу флотоводца. Вспышкой мысли в глазах. Совместились в уме части света — грохот, пламя, оживший вулкан! Словно олово с медью, неизвестное, слившись с известным, стало сплавом, надёжным и твёрдым, как бронза. Дальний запад сошёлся с востоком — и возникла идея их слить. Так я понял потом.

Он дослушал, кивнул: „Уходи!“ И слуга протянул кошелёк. И тогда я решился и задал вопрос: „А доплыл Бомилькар? И куда он доплыл?“ Флотоводец разгневанно встал, гаркнул: „Как ты посмел!“ Он навис надо мной, как корабль над лодчонкой. Телом, духом и властью — гигант. Исполин, громовержец… А потом успокоился, тихо сказал: „Чужеземец… Ты не понял, что сделал. Но прощаю тебе, ибо умных и знающих мало. И их надо беречь. Ты к тому ж рассказал мне про Нехо, пробудил интерес. Вот поэтому — книга. Прочти. Но тут очень немного. Обрывки. И судьба кораблей неизвестна“.

И читал я скупые слова, за которыми — сила и смелость, своеволье и рок, человек и стихия — и, сквозь боль и усталость, сквозь труды и потери — всё же вера в победу и стремленье вперёд.

„Мы доплыли до Южного Рога[28]. Ганнон в древности дальше не смог — повернул в Карфаген. А я смог. Здесь не место для Нового Карфагена — и мы двинулись дальше на юг. Но Баал стал мешать. Ветер дул, не пуская вперёд, и команда роптала. Я принёс жертвы — только ветер всё дул. И тогда я свершил небывалое. Я направил свой путь в океан. Я отдался на волю теченья — и оно понесло меня вдаль — и лишь воды вокруг. И команда дрожала, и хотела восстать — но зачем? Всё равно ведь не знали, что делать. Двух смутьянов прикончил своею рукой. И велел: их — в пучину. Без траурных слов. Не Мелькарту, а рыбам. И суда шли за мной — много дней и ночей, а куда — я не знал. Но помог мне Мелькарт — и вдруг — берег!“… И вот тут переписчик отметил: „Путь недеяния выше деяния“. Не считаю, что так бы сказал Бомилькар!

„Берег дикий. Сырость, мерзкие насекомые. Люди в жалких лачугах. Золота нет. Надо плыть на восток — всё же к Индии. Но удастся ль доплыть?.. Я возвёл крепость, оставил три корабля с экипажем и войском. Если нам суждено утонуть, здесь останется след Карфагена. И опять — в океан. И Баал против нас! Буря. Я такой не видал. Нас швыряло и взад и вперёд, волны били в борта и грозили разбить, небо было черно, а порой море жутко сияло пред тем, как ударить сильней! Много дней мы носились неведомо где. А потом всё затихло. Корабли собрались. Из семнадцати — восемь. Три — на дальнем чужом берегу. Шесть исчезли в пучине. А ещё через день появились вдруг два. И я сердцем восславил Мелькарта“.

И ещё была краткая запись: „Мы обошли Ливию с юга и теперь плывём на север. Я, Бомилькар, доплыву дальше, чем мой предок“[29].

Дальше в книге — ни слова о них.

А я здесь, на далёком востоке, узнаю о неведомой западной суше, где оставлено три корабля Бомилькара. Впрямь — Земля круглая! И действительно что-то — хотя и не всё — возвратилось на круги своя… А ведь больше никто никогда и не слышал о них!.. И Чжэн Хэ без вопроса кивнул: „Больше сведений нет. Я велел просмотреть весь Великий свод знаний“. Двадцать тысяч томов! Сколько ж надо людей — просмотреть… Видно, вправду великие планы!.. А Чжэн Хэ посмотрел на меня — я увидел: решает — сказать, не сказать? — и услышал: „Мы смотрели не только свод знаний, но и книги, которые велено сжечь. Ты об этом молчи. Но хочу, чтобы знал“. А потом пробурчал: „Ну, узнал — уходи. И тебе объясню, чужеземец: ты дерзнул у меня — у великого евнуха, флотоводца, одного из первейших людей в Поднебесной — что-то нагло спросить. Для дальнейшего помни: другой не простит. Слуги вышвырнут, битого палками… Ну и нравы у вас… Нет почтения к высшим. Не мешало б исправить!“

А и впрямь вдруг захочет исправить? Не позволю. Не дам!..

Мысль была: ведь промчались две тысячи лет! Все теченья могли измениться. Корабли поплывут по старинным путям — а пути-то и нет! Как в пустыне — по старой дороге, где иссохли колодцы… Когда шёл к вам в страну с караваном, так едва не погиб. Только мудр был Чжэн Хэ, и всё делал надёжно. Человек!..». И такая вдруг боль прозвучала в словах! И почудилось мне, что ответил портрет. Но, конечно же, только почудилось. «…От Мугудишу он направил три судна на юг. Два из них возвратились. И Чжэн Хэ не вслепую готовил поход!.. И Чжэн Хэ — исполин! Всё рассматривал в целом. Бомилькар, устремившись на запад — нет, попавший туда недеяньем, — улыбнулся слегка, — обнаружил — Катай[30] — не Катай, но какую-то землю. А от вас это путь на восток. И туда флотоводец послал корабли. Я не ведаю, сколько судов. Но при мне не вернулся никто. И поэтому, думаю, выбрал бы западный путь. Но к востоку разведку ещё б посылал. В общем, шли б корабли.

И пришлось мне пресечь. Вызвал джинна — и сам же загнал его снова в кувшин… До чего ж был величествен вызванный мною гигант! А убила царапинка, яд. Он любил нюхать розы. И, гуляя по саду, наклонился к цветку. И кольнул я мечом, как шипом. Он и вправду подумал, что шип. Капля крови — и смерть через день… Этот самый клинок, хоть без яда сейчас, — и кивнул на отброшенный меч. — А какие громадные планы! Увеличенный флот — чтоб, проплыв сквозь бескрайние воды, потеряв корабли, всё ж предстать в грозной силе и славе пред владыками западных стран. И Чжу Ди вдохновился идеей. И ещё бы немного — и вырвался б джинн! И тогда я устроил пожар. И прекрасный дворец обратился в ничто. Чудо-здания — в пепел и дым! Вихрь огня, человеческий крик. Боже мой! Сколько их там погибло!» И я вспомнил горящие мачты и крик кораблей — а здесь люди кричали, горя! И не в смутных виденьях, а в яви.

Он сидел за столом, сжав руками виски: «Нет прощения мне. Потому ты и жив. Потому и вручил тебе меч. И ты сделай, как должно. Но сначала дослушай рассказ. Император Чжу Ди стал утрачивать меру. Возведенье дворца унесло в сотню раз больше жизней, чем страшный пожар!.. Безобидный цилинь, длинношеий, пятнистый и добрый, даже рог у которого мягок, не способен вредить — символ мира, всеобщего счастья, покровительства Неба — дар заморской страны, привезённый Чжэн Хэ. Покровительство Неба — значит, строим дворец. И угробили столько людей… Бедный, бедный ни в чём не повинный цилинь!.. А уж скольких из слуг зарубил сам Чжу Ди! И наложниц, и евнухов — словно палач. С окровавленным страшным мечом. Со своей силой дэ — столь благой и желанной для всех!.. Ко всем дьяволам дэ! Самодурство тирана — и всё сгинет в крови. Я не дал!.. И правленье его — даже вам, в Поднебесной — не рай. Напряженье всех сил, эпидемии, голод. У одних отнимали зерно, чтоб кормились другие. Сколько было смертей… Только планы росли!.. Я боюсь, что его не лечили — травили! Ртуть, мышьяк — знаю этих врачей! А итог — помраченье сознанья, страх смерти, стремленье к величью. И решил увеличить он флот! Может, впрямь захотел превзойти Александра, о котором слыхали у вас?.. И тогда нашептал я монгольским послам о бессилье владыки — и их хан Аруктай оскорбил Сына Неба, отказавшись выплачивать дань, начав делать набеги. И Чжу Ди, заорав, устремился в поход, а потом и ещё — чтоб навек усмирить непокорных… Сам я крика не слышал — рассказали о нём. Вот тебе разъярённый дракон!.. Правда, тут за набеги, за дело. Но вернулся б с победой — истощил бы Катай созиданием флота — а потом бы шагнул к покорению мира, к истребленью мильонов. И пришлось прекратить. Не своими руками, а заранее сделав обманный состав и всучив эту дрянь лекарям.

Только это не всё! Ведь Чжэн Хэ мог остаться в живых. Сын Чжу Ди — слабовольный толстяк — и ещё слабовольнее внук — не хотели ни моря, ни флота. Живописец на троне. Как рисует котов! А гиббонов! А мышек! Загляденье. Восторг. И какие уж тут океаны, моря? Корабли — на прикол, флотоводца — почти что в отставку. И вот тут — претендент на престол! Самозванец — но ловок, опасен, умён. Напугал Сына Неба — и пришлось ему вспомнить Чжэн Хэ — и стоявший в бездействии флот вновь отправился в море. Ты сумел возродить!.. Колебались весы. Победителем шёл флотоводец — и в награду хотел усиления флота. И похода на запад. И тогда-то на чашу весов лёг отравленный меч. Так-то, друг. И твоя тут вина». Я кивнул, соглашаясь. Тут он нового мне не сказал. Но обидно до боли… И тогда, сам не веря словам, я воскликнул: «Не всё ты убил! Есть там люди ещё. Возродят! И я знаю: уже возрождают!» Обманул. Захотелось сломать, доконать, показать всю бессмысленность дел, мыслей, жизни, судьбы!

Испытующий взгляд. И слова: «Уязвить захотел? Если б там возрождалось — не пришёл бы сюда. Ты ведь мстишь не за гибель Чжэн Хэ, а за гибель мечты. Я тебя понимаю, но, прости уж, не верю тебе». Помолчал — и добавил ещё, не оставив и тени надежды: «Возродить не сумеет никто. Мной убитый Чжу Ди смог заставить бы местную знать не мешать устремлению вширь, за пределы изведанных стран, по просторам морей. Остальные ж — игрушки в руках саранчи — нахватавших поместья князьков, царедворцев и прочей жиреющей твари! Император — Сын Неба — это гордо звучит — но всего лишь звучит. Хорошо, что они всё ж не заняли мир!.. И Катаю, пожалуй, от этого лучше. Удивляешься? Нет, не шучу. Это именно так. Не растратил всю силу вовне. Александр захватил много стран. А его Македония, Греция стали ничем. Опустели, утратили мощь. Так что вам было б плохо. А уж нам под тяжёлой пятой, всех готовой стереть в порошок, превращая в покорную массу, в однородное стадо… Не хватало ещё нам фискалов, вашей стражи в парчовых халатах, батогов при дворе, запрещенья отъехать от дома, разрешения петь и плясать, лишь когда императору это угодно, „промыванья мозгов“! И к тому же — всеобщая слежка: за соседом — сосед — и вообще — все за всеми! Нет, спасибо, не надо! В вашем мире своё есть достойное, в нашем — своё. И своё есть плохое у вас и у нас. И не надо чужого ни нам и ни вам!.. И в Катае не рай, и в Европе не рай. И властители ближе к чертям, чем к святым. Где-то церковь желает за всеми следить, где-то — власти. Но повсюду не могут. Слабо! Слава богу, до чёрта владык! Хоть порядка и меньше, но мир интересней. Всё бурлит и кипит. Где-то вырвут росток, где-то новый взойдёт. Может, что-то великое будет… И несладко придётся другим от такого величья!.. Побеждённому горе всегда. Так сказали когда-то у нас, и, наверно, у вас. Да и важно ли, где? Просто горе одно, кто бы где ни сказал… Мне о наших грядущих походах узнать не дано — даже если сейчас не убьёшь! Слишком много промчится годов. Я успею истлеть. Да и ты». И, брезгливо скривившись, продолжил: «В вашем мире, я думаю, время великих прошло. Я помог приближению к власти ничтожных — и мой мир тем спасён. И поверь: пожелай кто-нибудь возвратиться к стремленьям Чжэн Хэ — не позволят ему[31]. И помочь ты не сможешь — даже если вернёшься назад…». И я знал: это так. Не поплыть кораблям. Он всё делал надёжно, и не мне разрубить его сеть. Да и нужно ль рубить? Нужно ль их подавлять, диктовать нашу волю? Ведь не варвары здесь!.. Их дворцы, их картины, скульптуры! Их великий поэт, написавший про рай и про ад. Как похоже на наши ученья — и насколько отлично от них! И какая там страстность, энергия, пламя!.. Снова вспомнил собор, грандиозную мощь. И величье ума. И его изощрённость, искушённость в красе. Витражи, чудный свет — свет небесный, обретший нездешнюю суть, вдохновеньем и мудростью преображённый людьми. Тонкость мысли, искусство — не такие, как наши — но способны поспорить с тончайшим и лучшим у нас. В мирном споре, во взаимной учёбе — пускай! Ведь и вправду у истины множество граней. И краса — в их сверканье, а не в скучном, хоть мощном, едином огне… Очень странные мысли для тигра, готового мстить! Хоть не тигр я уже — и желаю ли мстить?

…Лишь мгновение ока, чуть заметная пауза между словами — а как много успел передумать!.. И не меньше прошло через сердце. Но закончилась пауза. Снова слова:

«…А мечты о бессмертье? О попытках найти в океане заветную гору Пэнлай, где хранится напиток, продлевающий жизнь, убивающий смерть? Об огромнейшем флоте, направленном к ней и пропавшем неведомо где? Мощном флоте империи Цинь. Флоте, равном Великой стене, — но, наверно, ушедшем на дно. Много тысяч людей. И сожрали их рыбы и спруты. И сейчас, как при Цинь Ши-Хуанди, снова флот — только лучше стократ! Корабли, флотоводец — всё лучше! И сумели б найти эту гору с эликсиром бессмертья на ней!.. И не стали бы пищей подводных бессмысленных гадин! Ну а позже — не стали бы пищей червей… Ради этой идеи всё можно отдать — и ваш мир, и наш, и ещё десять тысяч миров!.. Про такие мечты я тебе уж сказал: ничего б не нашли. Изучал я сказанья. И за всеми — бесплодность надежд — и попытка придумать легенды о дальних краях, где живут чудеса… Вот по миру прошлись бы с мечом. Что ещё вам разыскивать здесь, за бессчётные тысячи ли от Срединной страны, на краю ойкумены, ненужном ни вам и ни вашим богам? Драгоценности, золото, пряности, шёлк? Не у нас, а у вас это надо искать… Улыбнулся, гляжу? Может, вспомнил легенды о благой Си-ван-му, чудноликой владычице Запада, обладающей средством бессмертья и дающей его, — разумеется, только достойным? И достойные стали спешить. Император Юнлэ и его флотоводец. Да, немолод Чжэн Хэ, да, немолод Чжу Ди — и нет времени ждать. Знаешь, поиск бессмертья — опасная вещь, а особенно если за нею — военная мощь. Чингис-хан о таком эликсире мечтал. И потомки его с грозным войском вломились в Европу. Может, вправду искали нектар и амброзию — пищу богов? Кто их знает? Но всё ж до Олимпа дойти не смогли. А ваш флот бы довёз много тысяч людей, чтоб подняться туда… Не шучу! В Своде знаний — всё ж велик император Чжу Ди, сотворивший его! — я решил поискать. И нашёл отголоски легенд. Скрыл Чжэн Хэ от меня! Уж не знаю, доплыл Бомилькар или нет, а легенды доплыли. Неизвестные нам. Улетевшие в чёрном и жирном, пропитанном плотью и кровью людей погребальном дыму Карфагена… Вот, видать, почему короли наших стран со своею алхимией мрут, как ничтожные мухи, ничего не найдя!.. Впрочем, это, наверное, шутка. А легенды неведомо чьи. Карфагенские, нет — сам Мелькарт не ответит! Просто мне так приятно считать… Знаешь: раньше не думал о них. Мрачный, чуждый народ. А вот их Бомилькар как-то стал мне родным. Как он смотрит сейчас на меня? Одобряет? Хулит?.. Вот жалеет едва ли. Ну и ты не жалей!.. Да, отвлёкся слегка от нектара… Есть у греков сказанья про сад Гесперид, молодильные яблоки. Где? На краю океана — недоступном для их кораблей. В Карфагене легенды похожи. Только яблоки где-то в горах. Недоступных для них. Финикийцы — приморские люди, и не шли в глубину континента. Но не зря Ганнибал зашагал через Альпы!.. Каждый ищет бессмертье в местах, недоступных ему. Но великий стремится достичь. И Чжэн Хэ, прочитав, мог поплыть с сотней тысяч людей на другой конец света… Напридумывал я! Развлечения, игры ума. Чтоб закрыть пустоту…».

Напридумывал? Нет! Всё он понял, постиг! Мудр. Воистину мудр. Тем страшнее слова: «Все сказанья о вечности — ложь. Те же игры ума. Прах и тлен. Уж поверь. В Поднебесной и здесь я исследовал всё, что возможно узнать о бессмертье. И старался достичь… Суета. Ложный путь. Безнадёжность. Тупик. Иногда вместо снадобья жизни — смертельные яды. И, пытаясь продлить свои дни, приближают конец. Как даос, обманувший меня!..». Желчно бросил, плевком — и спокойно продолжил: «…Обманул и себя, так что зря попрекаю его. Он старался. А я? Всё, что может проделать один человек — с организмом, природой, сознанием, мыслью — я проделал. Итог — никакой. А иное? Когда не один? Когда, двигая армию, флот, покоряешь просторы Земли — и не силой оружья, а силою дэ — да, по вашим ученьям! Чтоб, достигнув гармонии в мире, отыскать путь к спасенью людей. Может, есть в этом смысл. Не достигнув гармонии, трудно ответить: да, нет. Но достигнуть её и Чжэн Хэ б со всем флотом не смог, и Чжу Ди. Почему б не смогли? Потому что малы. Да: ничтожны. Вот так!.. Не сверкай ты глазами! Я убил их — и я воплотил на холсте. Дал иллюзию вечности. Дал! Ведь портреты прекрасны, не так ли?» Я кивнул. «Значит, их сохранят — даже здесь, где не знают имён… Да, портреты висят — сам писал, сам старался — искупал, хоть бессмысленно, грех — но они — червяки. Как и мы. Может, только, слегка покрупней. Почему? Объясню…

После смерти даоса я сорвал шоры с глаз. Вспомнил то, что читал и старался забыть… Прочитал ещё в наших краях — вольнодумец-монах дал мне книгу на сутки, рискуя собой… За три сотни годов до рожденья Христа Аристарх говорил: необъятна Вселенная; шар Земли очень мал по сравненью с громадами звёзд; сфера звёзд на таком удаленье от нас, что пред ней сами звёзды — крупицы… И какой-то владыка кусочка Земли — или целой Земли! — может как-то влиять на гармонию мира? И на звёзды влиять? На гигантские массы огня, пред которыми наша Земля — как букашка пред судном Чжэн Хэ, издевательски названным „звёздным плотом“! Вот на Землю он может влиять: кровь, резня, а потом — лишь грабёж покорённых народов и грызня царедворцев за власть… А ведь страшно отбросить мечту! Вдруг солгал Аристарх? Вдруг легенды правы? Флот, поплывший на запад — спасительный шаг?.. Нет — обманчивый шаг! И рискнуть своим миром — и вашим, ставшим тоже моим? Не могу. Не хочу!.. А надежда была… И как страшно её убивать! Хотя знаешь: химера! — но так хочется верить! А расплата за веру — гибель тысяч и тысяч людей».

И ведь прав — как он прав! Все сказания — ложь… Символ блага — цилинь. Привезли, восхищались, говорили: великое знаменье. Сколько видел цилиней потом! Зверь из дальней страны. Необычный, но зверь. И какое тут чудо?.. Так и всё остальное. И великий поход в океан. Вместо общего блага, любви — истребленье и ненависть. Ад. Он избавил людей от кошмара, отрубивши могучие крылья орлу. Крылья алых, как кровь, парусов. И за это убить?.. Как же тяжко решать! В поединке всё проще: кто сильней, тот и прав. Только он дал мне меч — и, отбросивши свой, недеяньем взвалил мне на плечи неподъёмнейший груз — как Атланту в их сказках. И, как в наших — Пань-Гу, отделившему небо от тверди, и от тяжести ставшему трупом, из которого мир и возник. А из нас ничему не возникнуть!.. Вот за это его и убить. За орла, превращённого в жалкую клушу, — убить!

Я велел ему встать в середину и лицом обернуться на юг. Встать, как должен стоять император. Тут я мог ошибиться. Ритуал слишком сложен. Только, кажется, так.

Он с лукавой улыбкой взглянул на меня: «Ритуал? Театральность? Ну что ж. Вы же любите театр — да и я полюбил, живши в вашей стране. Эх, ещё бы красивых драконов, фейерверк! Преотличное зрелище б вышло! Правда, зрителей мало — но какие они! Повелители мира — и мы». Посмеяться решил? Да и вправду смешно. Здесь не театр. И нас двое. И играть не пред кем. Разве лишь пред портретами. Вечностью. Миром. И Небом. Мы вдвоём хоронили несбывшийся мир — и свершить это надо достойно. И свершим мы, как до́лжно.

И стучали сердца в унисон, и шагнул он, и встал, и взглянул мне в глаза — и в мгновенную вспышку огня на металле разящего когтя! Только не было вспышки. Нет, была — но, застыв в полувзмахе, исчезла — и клинок, так и рвущийся к крови, напряжённо дрожал на весу, устремлял мою руку вперёд. Но усилием воли и мышц я сломил его мощь и заставил склониться к земле. Несмотря на горящие взгляды Чжэн Хэ и Чжу Ди, на пылающий взгляд, устремлённый на юг — мне в лицо! Не хочу я его убивать! Шёл за этим, и должен — но так не хочу! И я крикнул: «Неправ ты, неправ! Если б в древние годы ты жил, если б спас миллионы, убив Чингис-хана — что, ты б тоже покончил с собой? Да гордиться тебе, быть прославленным в песнях, быть воспетым в веках! Или, если всё скрыто — самому понимать, что был прав».

«Видишь, как всё текуче! Ты пришёл, чтоб убить, — а желаешь спасти. Я, способный спастись, — ведь в моих ты руках! — заставляю тебя прекратить мою жизнь… Понимаешь: мне нравилась сказка. Красота кораблей. Единение всех. Без войны и резни. Без неволи, поборов, кнута. С символической данью — в знак единства Вселенной, единения Неба с Землёй… Как во время походов Чжэн Хэ, когда все государи несли чудеса своих стран, чтоб Сын Неба сумел осенить своим дэ их края… Только сказке стать былью. Бесконечной кровавой резнёй. За десятками тысяч пойдут миллионы — и волна захлестнёт берега. И багров будет цвет той волны… И пресёк я в зародыше ужас. И величье пресёк… И ведь тут не монголы Чингиса! Тут краса и культура. Драгоценный фарфор, и ещё драгоценнее — книги. Мудрость многих веков собирал император Юнлэ — и принёс бы в наш мир. И бессмертие с ней… Хотя это смешно. И в итоге истошного смеха — лишь резня и пожары… И пустынные земли без леса, превращённого в мачты и палубы сотен судов!.. А величья мне жаль. И поэтому я ухожу. И ты должен помочь!» — «Подожди! Ты ж великий художник. Тот портрет!» — «Я отдал ему всё. Лучше вряд ли создам. И пойми: не хочу создавать! Не хочу пробуждать в людях чувства, стремленья, мечты. Всё равно из добра они сделают зло, и, приплыв с восхищением в рай, обратят бедных ангелов в рабство, предварительно сделав из многих кровавую кашу. Не хочу!.. И ещё: проклинает меня Бомилькар! Вот плывёт он в веках, с бородой цвета сажи и неистовым пламенем глаз, тычет пальцем мне в грудь: „Ты прикончил мой путь, стёр мой след, уничтожил деяния, мысль! Превратил их в ничто. Бесполезные строчки — пища тлена, мышей и огня. Их случайно однажды прочли — и теперь не прочтут. А могли бы идти корабли!“ И ведь вправду могли б! Корабли наших стран — по пути Бомилькара. На восток и на запад… Не хочу! Наших алчных мерзавцев посылать для захвата ни в чём не повинных людей? Дай им силу и цели: слава, земли, богатства, рабы — зашагают вперёд по колено в крови. И кровь будет на мне, подарившем им путь, прославляемом, как открыватель миров. Проложившем дорогу дракону. Не хочу!.. А уже ведь плывут. Португальцы. Из страны, до которой когда-то доплыли пунийцы. Может, там и хранятся остатки их карт и остатки легенд? Впрочем, это я зря. Португальцы и сами умеют водить корабли — и отваги хватает, чтоб плыть к неизведанным землям. Может, тоже бессмертья хотят? Ну, подобных искателей, может, один или два. Остальные же ищут богатство. А ещё есть фанатики веры. И мечтают её пронести через горы, моря. Кто-то — мирным путём, кто-то — силою войск. Есть у них принц Энрике — Мореходом зовут. Шлёт суда в океан. Раскрывая просторы. И везя африканских рабов… Впрочем, знаешь, рабов-то хватали всегда! И в Европе, и в Азии — всюду. Да про древность чего говорить! И сейчас: зазевайся — и раб. По воде и по суше — караваны с людьми. А пираты! Да всё знаешь и сам. Будет слабым ваш флот — к вам придут. То ль с востока, то ль с запада. То ль с Чипингу[32], куда не дошёл Хубилай — океан разметал его флот, то ль арабы… Нет, арабы едва ль. Их захваты прошли. Сотни лет с вами мирно торгуют. Сколько вам привезли чернокожих рабов! А вот наши! На глазах прямо сила растёт, распирает энергия. Тесно! Да к тому ж ятаган перерезал пути на восток — и их ищут, и будут искать, и найдут. Не сейчас, но найдут. И опасными будут для вас. Не сейчас. Без меня!.. Видишь, здесь-то я честен. Вашим смог помешать — и своим помогать не хочу. В истребленье, в захвате, в резне — никогда!.. Хотя так бы хотелось помочь в достижении новых миров! Ничего не хочу».

Я не мог возразить. И как жалко мечту! И ведь кто-то, умней, возразил бы. Я — нет… А потом этот умный смотрел бы на след своих мыслей — черепами усеянный след с бесконечным безмолвным проклятьем… А без мощных идей, без величия тоже нельзя. Для чего без них жизнь?.. И как слаб я, чтоб что-то ему подсказать! И себе…

Только что-то ударило вдруг, и я злобно сказал: «Благородный какой! Помогать не желаешь своим. А прервать их движенье, прикончить стремящихся вдаль, как прикончил Чжу Ди, как прикончил Чжэн Хэ? Не захочешь, поскольку свои. Значит, нашим решил помешать, а своим не желаешь? Пусть до нас доплывут, пусть устроят нам ад. Нас не жалко! И твоё покаянье, портреты, даже просьба убить — ложь, пустая игра. Сам с собою решил поиграть в благородство — и меня обмануть. Только выдал себя. И иголка пробила мешок, вышел воздух — и больше не держит тебя на плаву. И ты тонешь во лжи. Если хочешь — убью. Только без уваженья. Если нет — защищайся, кричи, зови слуг!»

Не зарезал мгновенно, без слов — потому что я всё же его уважал, несмотря на презрительный тон, на пощёчины фраз.

Он кивнул: «Молодец! Вправду жаль, что не можешь стать сыном. Не хотел я рассказывать — тут действительно наши дела. Но тебе говорить — так уж всё!» И такое сверкнуло в глазах! «Там, на западе, где кончается суша, за Столбами Мелькарта — я старался посеять раздор, высечь искры войны. И сумел. Нет, рознь зрела и так — но я всё же помог. И сразились племянник и дядя, король и инфант. Как у вас, на другом конце света! Как Хой-ди и Чжу Ди. Да, стремление к власти едино для всех — и здесь форма Земли не важна! Победил у вас — дядя. Тут — племянник. И дон Педру — брат Энрике, помогавший ему в мореходных делах, управляя страной при тогда молодом короле — пал в бою. Но страна не распалась, и стремление вдаль — не ушло. Вот отличие в чём: воля масс — и каприз одного человека. В Поднебесной в моря устремлялись Чжу Ди и Чжэн Хэ. Здесь же — целый народ. Как ему помешать? Но я сделал, что смог. Я внушал и учёным мужам и торговцам, и картографам и морякам: нет на запад пути! Не доплыть никуда. Ураганы и гибель — и бескрайнее море. И на юг далеко не уплыть: унесёт и утопит. Да, доплыл Бомилькар — и на запад доплыл, и на юг — и до вас! — он иль память о нём! Но об этом — молчок. Пусть не знают про оба пути — и сидят в ограниченном мире — и никто ни к кому не плывёт! Я закрыл им дороги, обманул, напугал — и вот этим вам как-то помог. Вы сюда не пришли, но и к вам не придут. Уплатил я свой долг. И не столь уж краснею под взглядом Чжэн Хэ иль Чжу Ди. А вот взгляд Бомилькара разит. Черноглазый и страшный, финикиец кричит: „Я — забытый в веках! Ты стёр память, зарезал мой подвиг и труд. Будь же проклят вовек! Пусть забвенье тебя поглотит!“ И он прав. И я лжец. Тут — действительно лжец — как и ты с самозванцем Хой-ди!.. Лжец — лжеца… Нет, двойного, тройного лжеца! Есть ещё один голос. Монах. Тот, рискующий жизнью, давший мне Аристарха… Я, вернувшись, искал. Не осталось следов. И, похоже, след — кучка золы. Вместе с книгой. Но зола вопиет: „Ты иуда! Ты предал меня. Я раскрыл тебе мир, чтоб ты людям раскрыл. Ты же им закрываешь пути. Будь же проклят навек!“ Так два голоса вторят друг другу, а им вторит Чжэн Хэ. И я проклят навек… Убивай же скорей! Не тяни!» А потом вдруг вскричал: «Погоди!» И я видел, как губы набухли словами, — только зубы сомкнулись — аж послышался скрип — и словам не пробиться сквозь щит! Он пытался сказать — раз, и два — но усилием воли затыкал себе рот. А потом стал ходить. От стены до стены. Повернёт — и назад. Круг, второй, третий, пятый… И внезапно рванулся ко мне — я и глазом моргнуть не успел — он и вправду опасный противник в бою! — и, схватив за грудки, заорал: «Нет, скажу! Всё ж скажу! Перережь их пути, продолжай мой обман! Дам тебе имена — и достойных и мудрых, и лгунов и убийц. Будешь сеять раздор и обман — и закроешь им путь в океан!.. Да кого я учу! Сам умеешь не хуже меня. Сотворил лже — Хой-ди. Прегради путь дракону!»

Бил неистовый взгляд, бил неистовый крик — и в ответ — на надрыве, в диком грохоте сердца, в напряженье всех жил — я ему проорал: «Никогда!» Отцепил его руки — резким, грубым рывком, отшатнулся, коснулся стены — и всем телом отчаянно вжался в неё — а потом очень тихо, спокойно сказал: «Никогда! Я пытался послать корабли в океан — а ты просишь: „Сожги корабли!“ Может, в чём-то ты прав — только я не помощник тебе. Пусть что будет, то будет. Кто плывёт, тот плывёт. Я не стану тобой. Извини».

«Это ты извини. Я неправ. Ты стремишься открыть людям мир. Я пытаюсь закрыть — опасаясь их злобы. И нельзя из борца за свободу делать стража тюрьмы. Хоть обычно он сам, победив, быстро строит тюрьму и становится там палачом. Ну, да мы не об этом! А кто прав, кто неправ — время вряд ли ответит. Будут дальние страны, чудеса героизма, реки крови, величье держав — и крушенье держав, расширенье границ — и несчастье для втоптанных в грязь. Нет — в кровавую грязь».

Подошёл, опустил мне сочувственно руки на плечи: «Выпьем, друг!», — и шагнул, взял две чаши — из нашей страны. И поставил на стол, и наполнил вином — тёмно-красным, как кровь. А потом, как отец или брат — старший брат — он погладил меня по седой голове: «Славный мальчик. Как жаль, что не стал моим сыном! Что же — выпьем за нас, за величье, ушедшее в прах — и за то, чтобы наши миры — и другие, которые есть — плыли в море судьбы, не мешая друг другу — а любуясь красой парусов, салютуя из пушек, учась — и в единстве — но всё же в различии — делали жизнь интересной и яркой — достойной людей. И чтоб пушки служили лишь для этих салютов!.. Сказки. Очень жаль, что лишь сказки. Только перед уходом в не менее сказочный мир — мир теней — мир, которого нет! — всё же выпьем за сказку! И за то, чтоб она не сбывалась кровавою былью!» Как красиво, достойно… Безнадёжно и страшно… И спасенью не быть!

Неужели же явь? Нет, не явь! Полусон, полубред — я не знаю, зачем, почему — и какие безумные духи загнали меня в этот ад! И две чаши стоят на столе — две прекрасные чаши из фарфора Юнлэ. И вино, в них краснее, чем кровь… И проснуться нельзя — даже выпивши кровь и проливши её. И как страшно, что всё это явь!

…И две чаши — к губам! За два мира, две жизни — и за многие тысячи жизней. За былое, грядущее — и за то, чему больше не быть.

…И вошло в нас вино, стало плотью — и он взял мой клинок — я безропотно отдал ему — и приставил к своей бездоспешной груди. «Бей!» — и крик — как удар, как приказ, не исполнить который нельзя!.. Как смертельный удар… Я дрожал — и, не в силах ударить, отшатнулся к стене — хорошо, что к стене, а иначе б упал… «Бей, не трусь!» — взгляд, как смерть. И я, с мёртвой душой и рыдающим сердцем, повинуясь приказу, ударил.

…Месть свершилась. Всё кончилось. Всё! Жизнь его. Жизнь моя. Для чего ещё жить? Ради встречи с любимой?.. С его дочерью… Нет! Нам встречаться нельзя — ведь не буду скрывать… И без встречи поймёт! Мотылёк под мечом… Ну за что ей, за что! Мне за что? И ему — теперь трупу — за что? Чтобы вас ублажить? Вы глядите на нас — мертвецы — лак и краски, бумага иль тряпка — ничто! Вы — портреты — без жизни и мысли, вы — ничто! И вы — всё. Всё, чем жил до сих пор. За что мстил. И за что убивал. Вы глядите — и радости нет — ни во мне и ни в вас. Несмотря на свершённую месть. Ваше дело ушло. Ваши мысли мертвы. Я — последний, кто помнит о них. Помнит мощь и величье… Видит пепел и прах. И остались лишь вы — два лица, два портрета, обречённых годами смотреть друг на друга. Кто здесь мозг, кто рука? Это знаете вы. Знаю я… Разговор, за который Чжэн Хэ мог лишиться всех званий, да ещё — головы!.. Хотя вряд ли. Слишком нужен он был. Без него флот — не флот! Но уж я-то, посмевший подслушать, попадись — был убит бы на месте… Размечтался: на месте… После долгих и страшных допросов, чтобы выяснить, кто подослал… А послала волна. Иль судьба. Иль Тянфэй… Да, я слышал сквозь щель, как Чжэн Хэ говорил — значит, верил как сыну, как брату! — что его была мысль о владении миром, о путях через море и сушу. Что о ней рассказал полководцу Чжу Ди — претенденту на трон. Тот приблизил его — и потом, взявши власть, создал флот — и вдвоём они двинулись в мир. Голова и рука. И не надо решать, кто есть кто! Отмщены они оба. Мне дороже Чжэн Хэ. И сейчас он глядит мне в глаза — флотоводец, гигант — и я чувствую: хвалит! А тогда бы — казнил. Но Тяньфэй пощадила меня, и, укрыт в её алом плаще, я, дослушав, сумел незаметно уйти. Она знала, что буду я верен любимому ею Чжэн Хэ… Не простая, наверно волна принесла меня к щели. И в тяжёлом и долгом сухопутном пути помогала, наверно, Тяньфэй. Да, на суше, где нет её власти — всё ж сумела помочь человеку, готовому мстить за Чжэн Хэ… Сомневался недавно, возгордившись собой. Сам дошёл! А теперь сам убил… Сам! Он моею рукой прекратил свою жизнь. Показал мне пример… Что ж, и яд, значит, взят не напрасно, и не зря пронесён через многие тысячи ли… Стих Ли Бо. Написал каллиграф. Чудный мастер. И заплачено щедро. А вот ядом я сам пропитал… А помог старый мудрый учёный — давний друг флотоводца. Он, искатель бессмертья, отыскал только яд — и мне дал, чтоб отмстить. И помог разгадать тайну смерти Чжэн Хэ. Сам со мной не пошёл — слишком дряхл. И, наверно, уж мёртв. Не от снадобий. Просто, как гаснет свеча… Да, искатель бессмертья отыскал только яд! А искатель всеобщего блага — что, нашёл бы всеобщие беды?.. Как вот с этим листком, в чудных ритмах и мыслях несущим отраву… Если б знал каллиграф! Если б ведал Ли Бо! А я ведал: тот, кто рядом лежит, прочитал бы — не мог не прочесть! Слишком любит наш мир, и стихи, и красивые линии знаков.

Я достал из футляра, прочёл. Насладился словами и музыкой линий. И поднёс очень близко к лицу — чтобы больше вдохнуть. Аромат упоителен, сладостен, нежен… И разит наповал… Он бы умер за несколько дней. Я вдохнул очень много — и недолго уж ждать. Смерть придёт — и умчит мою жизнь в никуда… Да, скорей всего, так. Иль представить, как раньше, в незапамятной древности — безобразное жуткое чудище с встрёпанной гривой и зубищами тигра — Си-ван-му — Бабка Запада — мчится за мной — и хвост барса неистово хлещет, как кнут. Не благая богиня позднейших эпох, чудо-женщина с чашей бессмертья — а вот эта свирепая тварь. Нет, конечно, её — но, коль есть — то такая и есть. Зря хотели Чжу Ди и Чжэн Хэ, как прославленный в мифах Му-ван — только был ли такой! — устремиться на запад, к этой чудной богине, к напитку бессмертья… Вот одна из причин сотворенья великого флота… Тоже слышал сквозь щель. Тоже верил слегка. Только нет ничего. И сейчас — умереть.

…Свет луны за окном, и изысканный стих с ароматом страшнейшего яда, столь же чудным, как стих, и прелестное пенье цикады. И последние мысли — о той, кого больше не встречу, не увижу ни здесь и ни там — и спасибо, что видел её.

И вдруг стало мне жаль мотылька, след которого смыла с меча ярко-красная кровь. Вроде, мелочь, букашка, ничтожная тварь — а вот жаль!

…Мотылёк нашей встречи и пламя разлуки… Мотылёк — и она — чудный образ, возникший в слиянье миров — мира Запада с миром Востока. Может, лучшее, что породили два мира — наш и их — в единенье своём.

Мотылёк, рассечённый мечом — не имевший понятья о наших мирах, отстоящих за многие тысячи ли друг от друга, об их внутренней связи и незримой борьбе — и погибший от этой борьбы, как прекрасный цветок под копытом коня. И она — ещё более дивный цветок, сущность всей красоты, порождённой мирами — его и моим — в единенье своём, — и ушедший, сжигая свои лепестки в разорвавшем единство огне — в жгучем пламени нашей разлуки. Цинь Ши-Хуанди строил стену — но страшней и надёжней стена из огня. И мы трое — отец её, я и она — замурованы в стену, чтоб стоять ей вовек.

Хорошо, что огонь — лишь в словах. А она пусть живёт, и пусть счастлива будет, возрождённой поднявшись из пепла, к красоте приобщивши и мудрость, и боль — и пусть в жизни летит вместе с кем-то, достойным её, и поднимет его выше Данте, потому что она лучезарней любой Беатриче. И пусть сказка, рождённая ею, вправду сделает жизнь и светлее и лучше. И кого-то спасёт.

И вот тут не слова. Хоть кого-то и вправду спасёт! Мысль о ней побудила к деянью — и я сунул проклятый листок вновь в футляр. Меньше будет вдохнувших отраву. Сжечь его б! — только пламени нет — лишь в бесплодных словах. И не спас никого. Ведь прочтут всё равно! Иль повертят пред носом. И умрут, неповинны ни в чём, как оставивший след на мече мотылёк. Впрочем, след уже смыт, как и жизнь.

…Стук копыт! Или кажется мне? Нет, она то, она — прискакала проститься со мной! Я рванулся к окну, позабывши про яд — только он уже сделал своё — и лишил меня сил. Но рывок все ж добросил меня до окна, по дороге обрушив светильник — и на столике что-то затлело. А в окне — никого! Только тени деревьев в серебряном свете луны — и какой-то несущийся свет — или это уж смерть заискрила в глаза? Я не знаю — но только ослабла рука, и колени согнулись под тяжестью тела — и, не в силах цепляться за створку окна, я обмяк и свалился на столик, и, сломав его — на пол. Как полено! Уцепился зачем-то за чашу — за мою иль его? Кто испил из неё кровь вина? Только важно ли, кто? Да и чаша, увы, не опора — и со мною отправилась вниз. Чтоб разбиться в куски… Как смешно: всё, что крепко, сломалось — жизнь, величие, слава — а непрочная чаша в омертвевшей руке очень мягко коснулась поверхности пола — и всё так же цела, как и годы назад, когда он, через время, пространство и смерть, перевёз её хрупкое тело сюда.

И мой взгляд обращён на Чжэн Хэ — так упал я, а сил, чтоб вертеть головой, у меня уже нет. И не надо. Зачем?.. Только жаль, что не вижу ответа в глазах: хоть сейчас, когда я умираю во имя твоё — признаёшь ли меня? Ну, не сыном — хоть кем-то!.. Ну, ответь! Умоляю: ответь!.. Ничего. Пустота. И бессмысленный холст. Я умру — и не скажет никто ни в Срединной стране, ни тем более здесь, чей же это портрет. А тем паче не скажет, кто я, — да и был ли такой…

Что ж: допито вино, опустевший сосуд холодеет в застывшей ладони, и я тихо лежу и смотрю на портрет, столь же нынче ненужный, как я, и слезинки струятся по бледным щекам догорающей жизни. И пронзительно-грустно поёт за стеной золотая, как солнце, цикада перед тем как замёрзнуть навек в этой стылой печальной стране, и чуть слышно звенит колокольчик судьбы, уплывая во тьму по мерцающе-лунной воде…

Почему необычна цикада? Почему золотая она, как пилюля из книги даоса — золотая пилюля бессмертья? Почему её цвет совпадает с зовущим в рожденье для вечности цветом?.. Вот ещё одна сказка. Он любил необычное, потому и привёз не простую цикаду. Интересно, её всё же вывел умелец из нашей страны — иль привёз флотоводец из дальних земель?.. Тоже, может быть, память о нём. Потому-то убийца и взял! Жаль, забыл у него уточнить, а теперь уже поздно. И не всё ли равно!

Что-то вспыхнуло вдруг. То багровая яркая точка на обломанном крае стола превратилась в огонь. В небольшой огонёк. И сливается с ним свет луны, добавляя своё серебро, и под музыку света уплываю во тьму. Засыпаю навек.

…Миг забвенья — а, может, не миг? Снова топот копыт — и я всё же заставил себя приподнять тяжелейшие веки — что, пожалуй, не проще, чем небо поднять от земли! Но я поднял-таки. А уже топот ног — и она прибежала — она! Почему, как — не знаю — но всё же — она! И рванулась к отцу. Обняла, зарыдала — и кричал я: «Прости!» Встать не мог — но кричать — на остатке сгорающих сил, на остатке сгорающей жизни — заставляя быстрее сгорать! — всё ж сумел. А она повернулась ко мне: «Я всё знаю. Он сам так хотел. Колебался, боялся — умирать не желает никто — но всегда повторял: „Если будет посланник судьбы, то умру. Заслужил. А не будет — так, значит, простила судьба. Но позволю себе сойти в смерть, только если посланник достоин. И, хоть подвиг — добраться сюда — но ещё испытаю его. Побеседую с ним. И тогда лишь решу“. Я, увидев тебя, поняла: ты — посланник. Достойный его. И скакала, хотела тебя обогнать, и спасти вас обоих — ну хоть как-то спасти! Но твой конь несравненно быстрей моего. И всё поздно. А с тобой — что с тобой? Ты не ранен. Так встань же, ответь!» Я ответил: «Спасибо за то, что пришла. Не судьба нам, увы, не судьба. Да, он сам так хотел — но убит всё же мной. А мне — следом за ним. Принял яд». И добавил, спасая её: «Вот футляр. Брось в огонь. Он опасен для всех». Что я сделал, зачем я сказал! Распахнула футляр — и листок со стихами Ли Бо — у лица. «Брось, не смей!» А она прочитала стихи — выразительно, чудно — и цикада за дверью громким пением вторила ей, и убийственный яд устремлялся с листка — и уже не спасти ничего… А огонь переполз со стола, устремился по тлеющей ткани к портретам на стенах. «Потуши!» Но она усмехнулась: «Зачем?»

Бросив в пламя листок — чтоб не нёс больше смерть никому — подошла, села рядом со мной, обняла: «Мы не муж и жена — но умру я с тобой. Не могила. Огонь. Погребальный костёр». И ладонь невесомо коснулась моей головы… А стихи превращались в огонь и летели, став дымом, в небесную высь, избавляясь от яда, обретая опять чистоту. Обрести бы и мне!

…А багровый язык всё тянулся к Чжэн Хэ. Ближе, ближе — и холст запылал. И непрочный и зыбкий огонь поглощал то, что твёрже и хрупче всего — человечьи величье и память… А ведь можно пока потушить — но пока. Ведь мгновение, два — и неистово вспыхнут портьеры, драпировки на стенах — и тогда уж — погибель всему… И не жалко ни замка, ни чаш, привезённых из нашей страны, ни портретов Чжу Ди и Чжэн Хэ… А вот третий портрет! Чудный образ, который уйдёт — от людей и богов, от Вселенной и царства теней — и от чистых сердец, для которых он мог бы стать светочем в жизни. И цикаду мне жаль. Всё поёт — и не знает: ей тоже сгореть!.. Не замёрзнуть, прожив ещё сколько-то дней, а сгореть. Как же жалко её!.. И не вспомнит о нас перед смертью. А коль вспомнит — с обидой: ведь не дали дожить эти несколько дней!

…А мгновенье прошло, и промчалось второе — и по стенам запрыгали блики, и усилился жар: запылали портьеры. И, наверно, уж пламя лизнуло Чжу Ди. Да, горят уже оба холста — отраженье второго сверкает в стекле. Всё идёт как должно — и моими руками портреты кончают с собой. Ведь исполнена месть — и зачем им теперь здесь висеть? В чуждой, дальней стране, не захваченной ими. И не дал он им вечность, не дал! Я ж исполнил свой долг — и теперь забываю о них.

…Есть лишь я и она — и рука на моей голове… И слабела рука — это действовал яд — но она продолжала ей гладить меня — и слагал я стихи — может, лучшие в жизни — и, не знаю уж как, находил в себе силы читать, и слабеющим ртом доносил до неё плач и ласку души, и она, отзываясь, ласкала меня всё нежней. И смыкались глаза — но не тьма обступала, а свет. Может, пламя костра? Может, пламя любви? И тепло от ладони входило в меня, и мы плыли вдвоём — уж не знаю, в какой океан. И цикада призывнее пела — и сливались с призывом стихи — и она это пела, она! Как принцесса из сказки, превратилась в цикаду — не простую — бессмертную — ту, что возьмёт меня в небо с собой. И берёт, и несёт — и сияние солнца ласкает меня — и, быть может, и впрямь не легенда напиток бессмертья, и не зря я добрался сюда.

12.2001;7.2002; 4–8.2020

Сбывшееся и несбывшееся

Пушистая сказка

Всё началось с зайчика. Маленького и пушистого. Он лежал на снегу и смотрел мне в глаза. Он был снегом. Ну конечно, это я его нарисовал. Зачем? Знаете: солнышко, свежий снежок — так и хочется сделать что-нибудь милое, детское. Вот я и сделал. Славный был зайчик. Попрощался я с ним и пошёл, а он улыбнулся вдогонку.

А дальше — дела. Но мне повезло — их оказалось немного, так что командировка моя превратилась в прогулку по прекрасному зимнему лесу. А в перерывах — дела.

Наутро — снова туда, где мой зайчик. Глядь — а он не один. Рядом — маленький ёжик. И лапка в приветливом жесте: «Будем дружить!» Радость. Словно солнце вливалось мне в душу, словно ёжик был солнцем, согревшим меня, приласкавшим своими лучами.

Кто она? Незнакомка? Фея зимнего леса, что спустилась ко мне в белом облаке света, в одеянье мечты? Кто она, оживившая сон, превратив его в слово — ибо ёжик был словом — словом ласки. Почему она? Потому что рисунок был женский — эта нежность штрихов, эта трепетность линий — словно трепетность сказки, спустившейся в мир. Лишь потом я увидел следы. Каблучки. Словно ангел, парила она, чуть касаясь застывшего снега, и следы её ног были столь же воздушны, как творение рук — славный ёжик, согревший мне душу.

И я рисовал ей в ответ, и зверьки оживали в снегу и смеялись, лаская друг друга. Так мы вместе творили наш милый и радостный мир. Мы не знали друг друга, мы не видели лиц, не слыхали имён — наши души слились воедино в мире маленьких славных зверьков. Я дарил ей цветы — белоснежные розы из снега, а она угощала меня пышным тортом из мягких снежинок. Это делали наши зверьки — и не только зайчата и мишки, но даже слоники и гиппопотамы. И лисёнок, нарисованный ей, погладил слоника. бывшего мной.

Место было глухое. Там никто не ходил, кроме нас. И не трогал зверьков.

А потом — снегопад. Он засыпал наш лес — и зверьков. Я пришёл. Пустота. Вместо мира — холодная снежная гладь. Ледяная пустыня. А они холодели под снегом, и слились с этим снегом — стали им. Их не стало. Если бы не она, я б ушёл. Я бы предал зверьков — хоть и плакал о них. Но оставить её? Бросить мир, сотворённый из наших трепещущих душ? Я не мог. И я спас этот мир! Медвежонок с лопатой, и бельчонок с лопатой — и они раскопали его! И мы воскресили зверьков: я — нарисованных ею, а она, своей нежной рукой воскресила моих — ещё более милых — восставших из снега… До чего же вы прозаичны! Да, мы их просто нарисовали.

Встреча с ней? Я её не искал. А точней — избегал. Не хотел. Реальность разрушит мечту. А зачем? Но порой, глядя в женские лица — не в красивые — в милые — я искал в них её. Опасаясь найти. Опасаясь лишить себя сказки, Сказки, чистой, как снег. Очищающей свет наших душ, породивших её.

А потом — солнце. А зверьки так любили его, и порой покрывались румянцем в розоватых закатных лучах. И снежинки, казалось, хотели взлететь — мотыльки из пушистого снега — и зверьки, как узоры на крыльях.

И взлетят они — паром. Ибо солнце — их смерть.

И когда я прошёл по уже ноздреватому снегу и увидел зверьков — стало ясно: «Конец». Нет, они ещё жили — но день, два — и конец. Я увидел их слёзы — как они истекали слезами, превращаясь в ничто. И глаза становились водой — но пока ещё были глазами. И глаза мои были водой. И увидел слезинку, Сотворённую ей. Нарисованную на снегу. И я к ней добавил свою. И руку в прощальном привете.

Я уехал, я бросил дела — но не мог я смотреть, как они умирают! Неприятности? Пережил. Хотя, вроде бы — кому нужны все эти ёжики и зайчата в настоящей, серьёзной — и бессмысленной жизни? А чего они стоят сейчас — все дела, неприятности, служба? А зверьки — моя жизнь. И осталось немного. Но судьба улыбнулась мне — напоследок.

Однажды я был там опять. Через годы. Десятки годов. Бывший я. Мои мощи — пока что живые. Что занесло? Не знаю. Не судьба, нет — зверьки. Они пригласили меня — зверёчки мои, чтоб на старости лет оживить мою душу — пускай ненадолго. Я не безумен. Послушайте дальше.

В лес — не ходил. И остался ли лес, и поляна — не знаю. Не могу видеть место их смерти! Не могилу — они ж растеклись, став водой. И могилы их нет.

Но их я увидел. Улыбка судьбы. Затухающий свет моей жизни — уходящий, но нежный. Картина. В нелепом общественном месте — в фойе кинотеатра. Для бессмысленных взглядов зевак, убивающих время. Для убийства минут в ожидании фильма. Не для них! Для меня! Как ждала меня эта картина, как звала, как молила: «Будь со мною! Приди!» Я пришёл, хотя шёл очень долго. Но она дождалась. И зверьки соскочили ко мне, улыбались, махали хвостами, ласкались. Наши дети — мои и её — дети сказки. И маленький ёжик лучами колючек опять озарил мою душу. И зайчик пушистою шёрсткой коснулся меня — и я вновь стал таким, как был раньше — в милой ласковой сказке. И лисёнок погладил меня по усталой седой голове.

Я метался, искал. Кто она, где, откуда?…Нашёл. Знал её я когда-то. И немножко любил — как прекрасную даму, не решаясь приблизиться к ней. Как жалел я порою об этом! А сейчас не жалею. Ведь иначе бы не было сказки. Несвершённая жизнь стала грёзой. Мечтой, нежным ветром овеявшей душу.

А сейчас? Сказку — былью? Не надо. Белизна наших душ пожелтела от жизненной грязи. И они уж давно ноздреваты и рыхлы, и скоро расплавятся — грязью. Пусть она не касается сказки. Пусть останется сказка такою же чистой, как снег, породивший её.

И летят белоснежные листья бумаги — между нашими душами. …Экий вы прозаичный! По почте. И на них оживают зверьки, и волшебная песня мечты озаряет закат нашей жизни.

20.3.1999

Опубликовано в 2000 г.

Ожидание

Ожидание. Странным, неведомым светом наполняло оно комнату. Нет, никто б не почувствовал свет. Но он был. Неощутимый и нежный. Комната ждала. Ждал стул. Как страдало старое деревянное тело его, когда Он обрушивался на него всей тяжестью, не обращая внимания на скрипы и стоны. Но как мечтал он сейчас об этом страдании, об этом тяжёлом давящем теле! Нет, он не будет скрипеть, он сдержит стоны — только приди! Приди скорей! И порой такой силы достигали мечты, что внезапные странные звуки раздавались в густой тишине — хотя что в них странного — просто скрипело рассохшееся дерево. Но не только он ждал. Ждал диван. Тоскливые сны одиночества наваливались на него каждую ночь, и жалобно ныли пружины под ветшающею обивкой. «Дзинь! Дзинь!» — тонкие их голоса отражались от стёкол книжного шкафа, и в беспокойстве просыпались изящные брошюры и толстые, важные тома. Но не было сейчас в них важности. «Возьми нас! — молили листы, рвясь из-под сдавливающих корешков, — коснись — и на крыльях своих мы умчим тебя к чудным мирам! Коснись. Лишь коснись!» Но никто не касался их тел, и, уставши, листы затихали в картонных могилах. «Дзинь! Дзинь!», — звенели пружины, и их звон отражался от старого стакана, и тот печально им вторил. Он ждал — вновь веселая влага наполнит его заблестевшую плоть, снова губы прильнут в поцелуе. Как он помнит и губы, и след — их последний, прощальный, чуть заметный на гладкой поверхности след!.. Да и следа давно уже нет — но есть память — он помнит то место, где родимые губы коснулись его перед тем, как исчезнуть отсюда. Ну а если забыл, если место не то — так ли важно? Ведь главное — помнит… Губы, и след стёрся — и остались ли в мире они? Сколько времени уж пронеслось?.. Кто знает. Давно, давно уже встали часы. Недолго шли они после Его ухода, а потом перестали идти. И время умерло. Да, сменялись дни и ночи — то свет, то тьма всё с бо́льшим трудом проникали сквозь мутнеющие окна. Да, сменялись зимы и вёсны — но кто их считал? Не календарь же, уж который год открытый на одном и том же листке — всё более желтеющем и запылённом… Пыль. Нет, время не умерло. Пыль стала временем, и время обратилось в пыль. Толстым пластом лежала она, и слои пыли, как годовые кольца, отмечали дни и годы. И паутина. Клочья её свисали с потолка, и чёрными глазками поблёскивали из углов притаившиеся пауки.

Утро. Необыкновенным оно было, это утро. Почему — кто знает? Но лишь первый луч солнца коснулся окон, как комната ожила. Ожидание — да, осталось. Но теперь появилась надежда. Откуда? Зачем думать об этом? Да они и не думали. Они ждали, готовились. Он сегодня придёт — да, Он должен прийти — всё говорит об этом — и луч солнца, и пролетающие птицы, и шум машин под окном — всё, всё говорит: «Он придёт. Ожиданье закончится». В каждый звук вслушивались окна, и их стеклянные поверхности передавали вибрацию всем, кто был в комнате, всем, кто ждал. И в хаосе звуков пытались уловить они шум Его шагов. Не скрипел стул, затихли пружины дивана — только бы не пропустить. А звуки били в окна — шум людей и машин, хлопанье дверей и лай собак — всё было — кроме его шагов. Но они ждали, и надежда веяла в воздухе. И пауки уползли в свои щели, и даже слой пыли казался тоньше. Они ждали, а солнце поднималось всё выше — и вот достигло вершины и быстро стало скатываться вниз. Темнело. Но надежда пропитывает комнату, и хотя света становится всё меньше, кажется, что тьма не может ей завладеть. И пауки не осмеливаются вылезать из щелей — лишь осторожно выглядывают. Выжидают.

Звук. Шаги. Они далеко — но это они — Его шаги. Ключ. С трудом входит он в скважину и поворачивается. Как замок ждал этого мига! Страшная боль раздирает его заржавевшее тело, он кричит — скрип замка режет уши — но всё ж — как он счастлив! Дождался. И вот открывается дверь, и Он входит. Это он и не он. Пыль времени покрывает его лицо. Пыль времени покрывает глаза и тело. И все ж это он. Неважно какой — Он! Дождались!

Он зажигает свет. Сколько времени не включали эту лампу! Она светит, светит изо всех сил — но что она может сделать под толстым слоем пыли? Призывно заскрипел стул: «Сядь на меня! Сядь! Скорее!» Звенят пружины дивана. Буквы, кажется, вот-вот сорвутся с книжных строчек и на тоненьких, подламывающихся ножках побегут к нему. И крылья страниц под толстыми переплётами бьются, как бабочки под придавившей рукой: «Ну скорей же прочти нас! Прочти!» И старая плюшевая игрушка, — кто помнит, какой была раньше, какой цвет, какой вид — слишком толстый слой пыли покрывает её, — и она тоже рвётся к нему: «Ну возьми же, погладь, обними, как когда-то! Погладь!»

Но он знает, с какой целью пришёл. Идёт прямо, берётся за ручку шкафа. И как счастлива ручка в объятьях!.. Он открывает дверцу. Да, они там лежат. Так же, как и лежали. И не ждут. Никого. Никогда. Им всё равно. Их хранят и копят, считают и передают — из рук в руки — в мужские и женские, грязные и чистые, потные и дрожащие — а что им за дело до этих рук! Он хватает, считает. «Мало!»

Смотрит вокруг. Выцветшие обои. Паутина. Полуразвалившаяся мебель. Потрёпанные книги. Тетради со старыми, никому не нужными мыслями. «Всё это гроша ломаного не стоит!» Он плюнул и пошёл прочь. Жалобно заскрипела дверь — но кого интересует скрип двери? Щелкнул замок.

Затихали звуки шагов, но к ним никто уже не прислушивался. Не было ни ожидания, ни надежды. Ничего. Лишь пустая комната и кучи пыли. И пауки медленно выползали из своих щелей.

1993

Жизнь

Он стоял. Громадный и мощный. Энергия распирала его тело, казалось, вибрируя в каждой мышце, в каждом атоме. Мгновение — и он двинется вперёд — мощно и неудержимо, и ничто не сможет остановить его. Но он стоял. Лишь каменно вздувались мышцы груди, и переднее копыто, казалось, вот-вот оторвется от земли. Но не отрывалось. И всадник был под стать коню. Надёжный доспех прочно облегал широкие плечи, и взгляд его устремлен был вперёд, и вперёд был вытянут меч в могучей деснице. Власть и уверенность были в лице его, и губы готовы были открыться в призыве: «Вперёд!» И тогда содрогнётся земля. Тяжёлым шагом пойдут легионы, и слово его станет властью, и слово его станет силой. Вперёд! Но идти было некуда. Сделай конь хоть шаг, и копыта его провалятся в зловонную лужу, которую когда-то именовали прудом. Опрокинется конь, и рухнет всадник в гнилую воду, и тина забьёт ему рот, и слова умрут в его горле.

Истошный женский крик разорвал воздух. «Жрать! Иди жрать, идиот несчастный!» Скульптор досадливо поморщился, потом обречённо вздохнул и пошёл к дому. И всё же он был доволен. Да, повезло, что камень лежал на берегу пруда. Конечно, и в другом месте он бы сумел сделать такую статую, но здесь получилось именно то, чего он хотел. Жизнь. Его жизнь. Он шёл, а вопли продолжали разноситься в воздухе. И чем ближе подходил он к дому, тем меньше оставалось в нём от творца. Ничего не оставалось. Жалкая согбенная фигурка, дрожащая в ожидании скандала. И всё же час жизни у него был. Час в день. Час, когда он был творцом. Что было в остальное время — неважно. Но этот час был его, и этот час трогать было нельзя. Это поняли все, даже жена — хотя потом доставалось ему за это, ой как доставалось! Но это не имело никакого значения, как и всё в его жизни, кроме часа, когда он был творцом.

Он шёл, дрожащий и жалкий. Жена орала, уперев руки в бока, и сопливые ребятишки с презрением смотрели на него. Но на мгновенье он выпрямился, плюнул и шагнул в сарай. Там были его дети. Там была его жизнь. Они стояли — герои и философы, мудрецы и титаны, сплетенные в борьбе или задумчиво глядящие вдаль. Нет, не в даль. Дали не было. Была лишь стена сарая и паутина на ней. И паутина покрывала статуи, сползая со лба философа на плечо атлета. «Жрать, скотина! Ты у меня получишь!» Он согнулся, вышел из сарая и пошёл. Из жизни.

6.9.1994

Вальтер и Шопен

Подсвечник — старинный, изысканной формы — канделябр, можно даже сказать, — и бокал дорогого вина. И включу сейчас «Гибель богов» — и красивый, надёжный, ласкающий руку предмет даст свой дар, ожидаемый целую жизнь. Впрочем, только сегодня пришло осознание: ждал! А храню ведь с военных времён — вальтер, найденный мною, мальчишкой, на теле гниющего фрица. И сейчас — пулю в лоб, головой — в канделябр — и взлетит погребальный костёр!.. Это ж надо — ведь стиль-то один — Зигфрид, вальтер… Не хочу! К чёрту стиль! Мне бы наши — макаров, ТТ — только где же их взять? Ладно… Музыку надо сменить. Не такой уж большой меломан. Что бы выбрать? Пусть будет Шопен. Как изгнанник на мерзкой чужбине, вспоминая потерянный рай — осушивши рубиновый кубок, осторожно нажму на курок. И пожара не надо. Зачем? Дом стоит одиноко, никого не спалит — но зачем разрушать? Пусть живёт. Да и в нём пусть живёт кто-нибудь… А свеча, догорев надо мной, даст неспешно вступить темноте.

И они полились, чудо-звуки — дар души, посетившей наш мир ненадолго, — я уж небо копчу вдвое дольше — и какое там «вдвое»! Чуть не стукнул по крышке стола — но не стал: под подобную музыку — грех. А она погружалась в меня, говорила со мной — да и с кем мне ещё говорить! Потому и сижу в интернете, убивая часы, бесполезно скользя со страниц на страницы и ища… Если б знал, что ищу! Просто время гублю.

Так и было — до вчерашнего дня. Кто-то пьёт, кто-то в ящик глядит иль козла забивает — а я так истребляю часы, дни и годы. Пустота и тоска… И внезапно вчера — пара строк, а за ними — другие. Боже мой! Я не знал, что так можно писать, что простые слова могут так поднимать, возвышать — а потом вдруг швырять в самый ад — а оттуда опять поднимать — закалённей и крепче. А порой говорить — задушевно и просто, словно друг, понимающий всё, пред которым бы душу излить. Боже мой! Человек! В пустоте — человек! Кто он, что? Может, вправду, ему написать? Да, наверно, завален он почтой — и когда отвечать? И вообще — отнимать его время, те минуты, часы, когда мир обретает себя — под бегущим пером, под сверканьем идей, под рождением смыслов и слов — то великой красы, то пылающей мощи, то душевных терзаний, то тишайшей мольбы — а порой — погружения в нежность — такую, за которую — душу отдать! Хоть кому эта гадость нужна? В истлевающем теле, издающая смрад разложенья душа!

Но я всё-таки начал искать. Нелегко. Один блогер берёт у другого — бесконечные клоны — а источник не знает никто — и без имени автора. Но уж тут я упёрся. Не вставал целый день — всё сидел у экрана, щёлкал кнопками мыши, тыкал в клавиатуру — уж давленье, наверно, за двести, и болит голова — но я должен найти! И нашёл — и застыл, тупо глядя в экран. На газетных листах с полустёртостью шрифта — моё имя. Боже мой! Мои пробы пера. Их тогда, чертыхаясь, главред, искурив пару пачек, на свой страх и риск приказал напечатать. В захудалой районной газетке, меж портретами знатных доярок. И ведь как-то сошло. А точнее — никак. Ни хвалы, ни хулы. И тогда я — к болоту — и все связки тетрадей — туда!.. И забыл. Полагал — навсегда. Оказалось, что нет! И теперь — и хвала, и хула — но хвалы много больше. Не хвалили б — не слали б друг другу, не вставляли б в живые журналы и блоги! Значит, сделал не зря!.. И главред жил не зря. Из районной, забытой навек газетёнки — в отозвавшийся мир. В зазвучавший, как колокол, мир. В мир, звучащий и мыслью и словом моим!.. Миг восторга, а дальше — удар: из сокровищ, дарованных мне — или созданных мной! — я дал миру алмаз или два. Остальные — в болото. Или просто в ничто. А они отыскали, схватили, орут: «Струсил! Предал! Сколько мог написать! Сколько миру не дал!» Вот они — мои письма, и ответ — мордой — в стол… Можно хуже сказать. Вот — излил свою душу! Отыскал себе друга! Вопиет он: «Иуда!» — Это я вопию! — «И за сколько монет себя продал?» — Не монеты, а так — суета. Просто пшик. В петлю лезть — и, чтоб чрево, разверзшись, исторгло кишки? Чтобы в колокол бить изнутри — головой на натянутой телом верёвке — головой, искажающей звон!.. И позволил себе усмехнуться: «В стены комнаты бить? Далеко, не достанешь!»… В стены мира. Проорать в интернете: я автор. И польётся поток: «А ты кто?» …А никто. Бросил. Предал… И честна, справедлива подобная казнь… Только всё же решил по-другому. Вражьей пулей — в висок. Пистолет дожидался не зря. Отыскал всё ж добычу.

…И рубиновой влагой омочил себе рот, и тяжёлый металл лёг в ладонь, и мерцала свеча, и томил мою душу Шопен — и вдруг что-то ударило в мозг! Нет, не пуля — идея! Из гармонии звуков рождались слова — и нельзя не успеть записать! На каких-то квитанциях — в бешеном темпе!

И, когда отзвучали последние ноты, дребезжа, стихло эхо в душе — я, дрожа, раза три подносил свои строки к глазам — не решался прочесть. А потом, как в горящую дверь — головой — когда надо спасти иль спастись. И с размаха — читал.

…Это был тот же «я», что в газетных листах — только глубже, сильней. Всё, что было тогда — но пройдя через боль, через горечь и стыд, привнеся в человечность масштаб, и в масштаб — человечность.

Значит, есть ещё шанс, значит, можно исправить! И мой «я» — прежний «я» — не пощёчину дал, а надёжную руку.

Я пошёл в темноте, — благо, мог и вслепую идти — знал здесь всё наизусть, — по тропинке к болоту — и расстроенный вальтер с обиженным всхлипом ушёл прямо в топь, не сумев увеличить свой счёт.

А свеча озаряла путь строк — и в минуты вливал я года — чтоб хоть что-то-то успеть. И, действительно, что-то успел.

Из мемуаров писателя и поэта, триумфально шагнувшего к славе после перерыва в целую жизнь.

21–22.6.2018

Фарс

Фарс восхищал. Толстый лысенький Зевс, буратиноподобный Геракл, Афродита с тройным подбородком — и другие под стать. Так — давно не смеялся. А ведь вроде всерьёз — и трагический пафос, и музыка — только как затрясут животами, как пискляво обрушат проклятья с Олимпа — невозможно сидеть — хоть под кресло вались. И в последний момент, когда — яростный гром — и из молнии вдруг вылетает лягушка и, пронзительно квакая, кушает всех — и Геракла, и Зевса — только вот Афродиту не может никак — та её прижимает к груди, и несчастная в позе младенца засыпает на двух сумоистских руках в окруженье громадных холмов — в этот миг зал встаёт — и овация мчится сквозь смех.

А на сцену вбежал режиссёр, закричал: «Юбилейный спектакль — и — сенсация: автор пришёл! Тот таинственный автор, исчезнувший после премьеры… Ведь не смог отыскать ни один журналист! И пришёл — пятьдесят лет спустя».

Старичок. Небольшой, весь иссохший. И глаза, как две чёрных дыры. Смех утих. «Я когда-то считал: деньги — всё. Продал театру свой труд. Передал все права. Деньги есть. Жизни нет. Потому что писал я не фарс. И не драму. Трагедию… Всё». Повернулся. Ушёл.

Большинство не услышали — или не поняли. А потом — два комичных падения Зевса, беготня Афродиты с сотрясеньем телес — и опять общий смех и овации.

Но я видел других. Не скрывающих слёз. И сам был среди них.

1.5.2018

Благословение Державина

Старик Державин благословлял. Он стоял — с орденами, с простёртой рукой — и читал — для страны и для Бога. Звон металла в словах, гром времён — и кипящая мощь водопада, и безмерность Творца, и раскрытость гробов — и чеканная краткость и ёмкость строк про реку времён. И всё это в единой поэме. Равной Данту по силе. Он явился в мой сон, вторгся резко и мощно, как имеющий право, — и ведь вправду имел. Я недавно читал его строки, восторгался — и плакал навзрыд, что такое ушло. Сколько глыбистой мощи заложено в нём — не лощёной, блестящей — первозданной, глубинной, сотворённой из буйства стихий, ощущения бренности жизни — и единства с бессмертьем Творца. И явился он, вызван слезами, и читал вдохновенные строки — и, проснувшись, я в бешеном темпе заносил их на лист за листом — чтобы только успеть, не забыть. А потом — чтобы было! — не прося никого, снял последние деньги, заплатил за изданье — добавив за срочность! — и вот она, книга! Предыстория, сон — и — Державин… Посмертные строки.

…Что тут было! Озверевшие критики, вопли: «кощунство!», «оскорбленье величия!» — слава богу, не Рим — не казнят!.. Но обгадят. Кое-кто и хвалил — но весьма осторожно, со словами: «Ну зачем подражанье Державину выдавать за него самого? Видно, автор желает вниманье привлечь?» Да такого мерзавца — на дуэль, батогами, плетьми на конюшне!.. Только вдруг проняло. И подумал: «Неужто правы? Графоман, сумасшедший! Сонный бред посчитал за стихи — да ещё приписал их кому…». А тираж не скупить, чтобы сжечь — разошёлся… И стыдней, и стыдней. Что же! Окна заклеил, открыл газ, лёг — и пачку снотворного в рот. И вдруг — грохот миров, звон металла — и Державин предстал предо мной. И шагнул вдруг, и обнял, как сына, и слезу уронил, и промолвил: «Спасибо!» И я вышел из сна — нет, не вышел — рванулся, ломая могильные плиты, встал из тьмы забытья, вышиб с грохотом окна, закрыл газ, изблевал смертоносную гадость — и читал вновь и вновь с восхищеньем слова, честь внесенья которых в поэзию мира мне доверил Державин. И не мне — моей жалкой руке, удостоенной милости их записать.

Теперь я читаю Библию.

2.7.2018

Рой мух

Тем летом в Одессе стояла жара. С моря воняло. Мать кричала отцу: «Выходи осторожно! За дверью — рой мух. Не дай бог, он ворвётся сюда!» Вы представьте: огромный мохнатый свирепый Рой Мух — да куда до него людоедам, вампирам! Привиденья, скелеты — ничто перед ним. Я дрожал перед дверью. Меня силой тащили гулять. Упирался руками, ногами, орал. Но в семь лет не отбиться. И когда волокли через пасть коридора, мухи грозно гудели, словно чувствуя: рядом — Рой Мух. Он ворвётся, сожмёт волосатой ручищей, втянет в чёрный провал меж клыков — и сжуёт, истекая слюной. А на улице я облегчённо вздыхал — почему-то считал, что он только внутри, в коридоре. А домой возвращаться — тот же ужас опять. Представляете, сколько хлопот: и из дома не выгнать, и в дом не загнать! Оплеухи, ремень — было всё, хотя прежде и пальцем не трогал никто никогда. Я бы лазил в окно, но четвёртый этаж… И когда уходили родители, тоже дрожал: вдруг сожрёт их Рой Мух. И с восторгом встречал — только прежде с разбегу захлопывал дверь — чтобы он не успел заскочить!

В общем, я исхудал, и родители спали с лица — и грозили инфаркты, инсульты, психушки. Только вдруг — разрешение ехать в Израиль. Оказались в Нью-Йорке — но тем лучше: океан переплыть Рою Муху — никак! Я представил, я видел во сне, как он плыл, волосатый и страшный — и тут налетела акула. Он огромными лапами сжал её, стал пожирать — только тут налетела вторая — и третья. Откусили ему руки, ноги — а потом всё закрыла громадная стая акул. И я жил, навсегда отшвырнув Роя Муха.

Навсегда? Если б так! Лет пятнадцать прошло. Снова лето, жара. И опять мать отцу: «Выходи осторожно! За дверью — рой мух!» Прежний ужас ударил, сдавил, навалился, мешая дышать. А ведь надо на улицу, надо работу искать, надо жрать, чёрт возьми! Только ужас сильней. Я закрыл свою дверь, вжался в угол кровати. Как мне быть? Как спастись? Он сумел переплыть океан, возродился из пасти акулы — и теперь мне конец. Так прошёл целый день. В дверь стучали, ругались. Только я истерично кричал: «Отвяжись!» — и всё глубже вжимался в кровать. А потом — полусон, полубред — я не знаю — но очнулся пред кучей исписанных мятых листов — где-то даже пробитых в порыве эмоций стержнем ручки насквозь. Стал читать — и явился Рой Мух — благородный герой, побеждающий зло. Разбивающий шлемы врагов мухобойкой, отвоёванной им у владыки мушиного рода — Повелителя мух. А особенно был впечатляющ момент, когда он полутонною створкой ворот припечатал злодея к стене — и тот кляксой размазался там, как огромная муха.

Так возникли и комикс, и фильм.

(Из речи Саймона Каца на вручении престижной кинопремии)

13.06.2016

Строитель судьбы

«Вот — строитель судьбы! Как продумана жизнь!» Неуместность излишне-хвалебного звона — и появится чёрт. Чёрт — не чёрт — но мясистый затылок обернулся лицом, и профессор угрюмо спросил: «Сей восторг — обо мне?» — «Ну конечно: Ваш путь и труды…». — «Лесть? В каком качестве нужен? Оппонент? Интервью? Предисловие к книге? Неэтично, ребята…». Но, наверное, краска стыда, выражение лиц подсказало: не прав. «Ладно. Тему корысти замнём. Объясните восторги». — «Ваши книги: охват, эрудиция — даже просто объём: сколько толстых томов! Ваша жизнь — уж простите возвышенный слог — жизнь подвижника мысли. И семья: в передаче о Вас — сыновья и жена — идеал: захотели создать — и создали». — «Эх вы, шерлоки холмсы! По поверхности — выведать суть? Ну, а если тут Кант: вещь в себе?» По объёму, утробности голоса, мощи телес он настолько не Кант, что улыбка пробила почтительность лиц, да и он помягчел, крякнул: «Ладно, не Кант… Что ж: случайным попутчикам — исповедь. Верю: не для огласки. Жизнь моя — парадокс: добивался — добился. Устремлённо, настойчиво пёр напролом, волей, силой круша и творя. Впору щёки надуть. А внутри — пустота, круглый гладенький нуль. Обрученье с ничем». — «Ну а книги, семья?» — «А спроси обо мне: „Кто таков?“ — что б сказали?» Мы — названия книг, а Алёшка — статью в захудалом журнале. И тот вдруг засиял: «Молодец! — и, как будто нас нет — одному. — Ты поймёшь. Эти книги, тома — многотонный состав: скучно, мерно ползёт. Тащит груз. Расписанье. Маршрут. И вдруг бабочка — ввысь! Два-три грамма — живая душа — против сотни вагонов с цементом. И все взгляды, сердца — на неё. Так — статья: вдруг — внезапная мысль, две бессонные ночи — при обычно железном режиме — и рождается песнь — песнь души!.. Почему в захудалый журнал? Где б в лишённые слуха года взяли песнь? А тем лестно: столичный профессор, напечатали б всё… Вот что выше томов, выше жизни-системы: миг паренья души. Почему остальное бескрыло?.. Столько лет и трудов… Эрудиция. Систематичность… Да к чертям бы их всех! И семья, чёрт возьми!»… Он замялся на миг, а потом испытующе, жёстко — словно сдвоен в глазах пулемёт — так проехался взглядом по нам — аж мурашки пошли — и зловеще шепнул: «Да, меня понесло. Но раз в жизни скажу. Вам же — тайну хранить. Это — исповедь, можно сказать. Есть вопросы?» Он сидел, нависая громадою плеч и лица — и давили глаза — и мы жалобно пискнули: «Будем молчать!» — и под пыткою только б открыли слова. «Сыновья и жена?.. Скукотень. Всё добротно, рутинно… Никак. Вроде груды моих фолиантов. Но был миг — в нарушенье всего! Ночь любви — ярче тысячи солнц! — и мой истинный сын… Важно ль, с кем и когда?.. Но в законных — всё то же: многотомье пропитанных пылью пустой эрудиции книг; их труды и их жизни — перепевы мелодий отца, эшелон с пустотой. Сын любви — словно бабочка, искра, болид: жизнь — неправильна — несколько песен, стихов — и за них — сотню б правильных жизней!.. И уж мелочь — но просто смешно: горнолыжник я был неплохой. Но прославило фото с паденьем, облетевшее мир. Безымянно… Но я — и в паденье, подобном полёту. Всё добытое потом — ничто. А случайность, ошибка, порыв — звёзды в мраке без дна. Прямо антиурок: ляг на печку — свершится само. Не пашите, не сейте… Не согласен! Нечестно!» Мощный рык потряс зал, развернул ряд голов в направлении нас. Он смущённо притих, а потом — шёпоток, слишком тихий для этакой глыбы: «Мне, трудяге — специально, умело — плевок — прямо в суть. Что — урок? Лечь на печь — и удача примчит? Я не верю, не верю! — и, хоть шёпот — но крик, — да, конечно: бездельник, любимец удачи. Он не пашет, не сеет — кто-то даст: от двоюродной тётки — мильон. Ну а если весь мир: все не пашут, не сеют… А мильон — от кого?.. Автоматика в будущем?.. Каждый, ноги задрав, возлежит на печи… Ладно, тему замнём: не фантаст. А простой богословский аспект: все, поверив, решат не трудиться. Будет манна с небес и всем — рай… Экий гаденький рай!.. Не хочу!.. А попал. Всё достойное в жизни — результат не работы, а глупой удачи. Прямо Моцарт с Сальери — только слиты в одном. Не травить же себя!» И тут я: «Извините, но в основе — Ваш труд. Вспомнил кто б про кудыкиногорский журнал, не имей Вы регалий, трудов? Как хотели украсть, не сослаться лет так двадцать спустя! Как Вы дали мерзавцу: морда — в кровь! А кулак — Ваши званья, труды. Честный пот… А ещё Ваша смелость. Уж простите — не льщу. Но „король математиков“ Гаусс не посмел усомниться в постулате Евклида публично. В разговорах и письмах — посмел. А что толку? Лобачевский решился, и слава — ему!.. После многих годов непризнанья, издевательских отзывов, гнусных насмешек… Вот такое сравненье — и подвоха в нём нет… А с поэтом — сынком?.. Как страдал без отца! И оттуда — надрыв, нервность песен, их щемящая душу тоска… Почему их и лю́бим… Базис — Ваша семья. А уж Ваше паденье… Понятно ежу». Я слегка разошёлся, щёлкнул пальцами… Тяжесть хуже свинцовой плиты придавила плечо. Рык — внушительный, тихий: «Полегче!»… Покраснев, я шепнул: «Извините!.. Я по поводу лыж: не попасть Вам в те горы без уменья. Труд и пот». Колыханье телес от смешка: «Что ж, неплохо. В аспиранты решите — возьму. Кстати — новый случайный успех: во внезапной беседе — интересный подход. А ведь с рядом известных персон говорил… Без конкретики, правда… Труд и пот… Хорошо!» Он размяк, подобрел… Только вдруг — мефистофельский профиль — и Алёшка с ехидным шипением: «Нет!» Поворот головы и увесистых плеч: «Нет? Что — нет?» — «Богословский аспект, говорите? Так представьте, как Бог — мыслью, потом, трудом — создавал этот мир! Красота и гармония. Рай. Скукота!.. И внезапно, в порыве создал соигрока — не безмозглую шашку, болванку — а противника — дьявола, проще сказать. Сразу жить веселей! Захотел бы — прихлопнул, как муху. Ан, нет! Непутёвый — а всё же любимый!.. Кстати — есть перекличка с кудыкиногорской статьёй!.. Ладно…», — усмехнулся, чиркнул спичкой — и с лёгким запахом серы исчез… Нет, конечно, ушёл покурить.

Только как-то затих разговор. Ничего не сказали. Да и что тут сказать?

17–20.6.2014

Жизнь и смерть

Старушка и ёлка

Ирине Ивановне Софроницкой

(28.09.1920 — 20.08.2020)

Старушке было девяносто восемь. И тех, кого нет, становилось всё больше, и к ним постепенно присоединялись иные, которые далече… А как они собирались у ёлки! Горели свечи. Звучали стихи. И старушка — тогда моложе, а когда-то — намного моложе — говорила слова. И от них становилось теплей. Только мчались года, выносилась за ёлкою ёлка — целый лес! — а потом как-то ёлок не стало. И хозяйке гости уже не по силам, и гостям: кто постарше — непросто, а кто помоложе — хотя тоже — за шестьдесят, — порой просто лень. И усталость. А одной ставить ёлку уже не хотелось. Дальше — болезни, няньки, слепота. Приезжали, навещали: скажут несколько слов — и прочь!

И вдруг — ёлка. Не видна — но пришедший, принёсший в горшке, дал коснуться — и она ощутила колючую хвою. Лёгкие гладкие шарики — на маленькой ёлке — почти невесомы — прикасались к руке — чуть прохладны — и, казалось, звенели — колокольчиками надежды. Словно сыпался лёгкий снежок, — и поляна, и ёлка, и горящие свечи — всё звало: «Приходи!» И уж поданы сани — и он ждёт — тот, желанный, любимый!.. К нему!

И пришедший смотрел, как бледнеет старушка, как она прижимается к ёлке — и уходит туда! …Нет, не надо! Он схватил её руку, прижимался руками, губами, душой. «Оставайся, здесь ждут! Любят, помнят, зовут. Ты нужна!» А рука холодела. Колокольчики звали: «К нам, сюда!».. Нет, не надо! — и он плакал — и слезинки коснулись руки. И рука задрожала. Сначала — от влаги, потом — от тепла, от услышанных слов. И исчезли поляна, снежок, колокольчики, зов. Был лишь тот, кому в мире нужна, — и весёлая ёлка — не на снежной поляне, а здесь — в мире жизни, где помнят и ждут. Колокольчики — позже, когда-нибудь — но не сейчас. Они есть — значит, там тоже ждут. Но сейчас — буду с теми, кто здесь.

И ещё были ёлки.

А спустя много лет: над плитой в Новый год — искры звёздных огней на заснеженной ёлке, голоса колокольчиков: «Ждёт! Верьте, знайте: Он ждёт!» То ли ветер, то ль юный ликующий зов, чем-то очень похожий на голос старушки. Ну, а впрочем, не слышал никто… Новый год. Только ёлочка, ночь и плита. И надежда, что любят и ждут.

25.12.2018, 21.8.2020

Смерть комарихи

Она ждала. Ждала темноты. Свет был её врагом. А в темноте… О! В темноте! Затрепещут прозрачные крылышки и легкое тело её тихо заскользит в воздухе… Еда. Вот она, рядом. Огромное, неуклюжее тело, покрытое мягкой розовой кожей. Одно движение, один лёгонький укол — и живительная влага польётся в её изголодавшиеся недра, влага, так необходимая для того, чтобы род её не прервался. Отложатся яйца, и вновь полетят тучи таких, как она — её потомков. Но нужна пища. А это опасно. Огромное существо, с виду такое неуклюжее, порой умеет проявлять поразительную ловкость и быстроту. Сколько смертей она видела! Сядет её подруга на розовую губчатую поверхность, вонзит хоботок свой, и только приступит к трапезе, как вдруг — удар! И нет её. Остается лишь изуродованное, смятое и растерзанное до неузнаваемости тело, которое громадная розовая тварь небрежно отшвырнёт прочь. И конец её роду. Не будет яичек, и не полетят маленькие комарики — плоть от плоти ее. Но она — она видела смерть. И потому была осторожна. Лишь во тьме летела она за добычей. И тогда руки гигантского существа утрачивали свою меткость, и било оно куда попало, и вскакивало, и ругалось — но потом в конце концов засыпало. И вкушала она тогда заслуженную пищу.

И сейчас она ждала. Сидела на белой плоскости потолка и ждала. А внизу что-то происходило. Розовая тварь почему-то вдруг засуетилась. Нет бы заснуть гаду. А он суетится — тащит стул, зачем-то забирается на него. Прямо под ней. Ну что идиоту надо? Ну да это его дело. Ей то что? Если надо — всегда успеет взлететь. Что же он делает? Поднимает что-то — прозрачное такое. О боже — это она видела! Только со стороны. Смерть подруг — какая ужасная смерть! Она рванулась — но было поздно. Это прозрачное обрушилось на неё и стало стеной. Непроницаемой стеной. Она билась, пытаясь найти щель между стеной и потолком. Щель, хоть маленькую, самую маленькую! Но щели не было. Она старалась держаться у самого потолка — почему-то — она видела это раньше, когда гибли подруги — к потолку их стараются не прижимать, а выманить в середину прозрачной смерти. И те, кто держался, кто до конца оставался наверху — те иногда спасались. В центре же спасения не было. Была смерть — лютая смерть. И она пыталась найти щель — но напрасно. Неумолимо сжималась стена, и вот сомкнулась. И она в центре. Прочь! Вырваться прочь отсюда! Хрупкое тело её бешено билось в преграду — но бесполезно. А он начал скручивать пакет. Пространство сжималось. А стены! Такие прозрачные — но такие крепкие! А на них — клочья тел, растерзанных ранее. Это мешок смерти. И спасения нет. И вокруг — лишь скорбные останки. В угол! Больше места не оставалось — нигде. Преграда отделяла её от мира, от жизни и свободы, которые, казалось, были совсем рядом. Но так думали и те, к чьим скорбным останкам она сейчас прижималась — больше идти было некуда. И лапа нависла над ней, заслоняя весь мир. А потом сомкнулась, сминая тело. Писк — последний писк — и больше ничего. И не будет деток. И не стало жизни. Всё.

Он брезгливо вытряхнул раздавленного комара в унитаз и спустил воду.

13.09.1994

Золото древа

Дерево. Золотым оно было, прекрасным. Мощный ствол освещало закатное солнце — и крону — уходящую в небо, с листвою — неподвижной в застывшем пространстве, с золотою листвой, озарённой небесным сияньем. Средь других возвышалось оно — исполином. Золотым, величавым, могучим. Средь зелёных — и тоже прекрасных. Но оно возвышалось над всеми, и червонного золота листья сами солнцем сияли на небе, красотой превзошедшие солнце. Свет небесный и жизни смешались, золотя очарованный воздух, и земля в этом свете казалась драгоценною плотью металла.

Ближе! Рассмотреть красоту, насладиться, коснуться! Он шагнул — любовавшийся ею. Посмотреть. И увидел. И не золото было в тех листьях, а пятна. Неровные, нездоровые. Это дерево было больным, и манящие листья не жили — входили во смерть.

Чудо-древо, прекрасное древо! Как сверкает оно красотой!.. Красотой умиранья, болезни, подступающей смерти, напряженья всех жизненных сил на последнем краю…

Отошёл он, и вновь — золотое сиянье — в глаза! И сияньем небесным казалось оно, озаряло весь мир — это дерево слало свой свет, умирая. Исчезая в последнем костре… И не видел он света — видел дерево в муке его. И предсмертный сияющий дар. И склонился пред ним — незаметно, слегка — и пошёл. И когда проходил мимо древа — отблеск света упал на него — золотой, говорящий: «Живи!» И казалось, качнулась листва — благодарно. Прощально. Безнадёжно.

И он шёл, и прохожим казалось — сиял. А внутри — разрушенье и тлен. И кто первым умрёт — он иль древо? И неужто на грани смерти всего явственней и неистовей красота?

И сколь мощным окажется тот, кто сумеет подобный накал пронести через долгую жизнь!

18–19.7.1995, 25.7.2020

Засохшее дерево

Цветы. Светом жизни сияли они и рвались в эту жизнь — всею нежною силой своей, белизной лепестков и дрожаньем тончайших тычинок, ароматом, струящимся ввысь, и росинками слёз, отражающих солнце и синь — и воздетые к небу кричащие корни. Мёртвый ствол оживал — белизной и пушистым сияньем, отдавая той жизни все силы, что мог, — только не было их, и иссохшие корни напрасно молили: «Воды!», — и торчали как кости, уже не одетые кожей. Но цветы всё ж в последнем порыве устремляли себя в небеса и не верили в то, что умрут.

«Так и мы», — грустный старческий голос нарушил закатную тишь — тихий голос, подобный закату. «Мы уходим, нас нет. Наши руки — иссохшие ветви, лишённые сил, наши ноги — обрубки корней, не способных держать, наши мысли — безжизненный шелест листвы, облетевшей с дерев. Ветер времени бьёт нас, круша и ломая стволы, выдирает из почвы. И мы сохнем, лишённые сил и лишённые тени надежды. Всё, что мы созидали, ушло, и мечты обратились во прах. И иссохшие, мы умоляем: „Воды“ — но безжалостный ветер несёт только пыль, и последняя влага уходит из нас с этой пылью. Как чудовищно чувствовать смерть, ощущать её всей каменеющей кожей и бесслёзно и жутко рыдать под безводным песчаным дождём, заносящим тебя на века!

Вы раскрыты мечте и весне. Вы — цветы уходящего мира, И не верите вы в его смерть. Вы смеётесь и славите жизнь — и действительно, вы — воплощенье её — только выросли вы на иссохшем стволе и, иссохший, я плачу над вами».

И рукою с пергаментной кожей он провёл по увядшим щекам. А потом отвернулся и тихо заплакал, и слезинки тонули в пыли, не сумевши её увлажнить.

Время слёз истекло. Поворот головы — и восторг и сияние света в глазах! Ствол стоял, устремившийся ввысь, и цветы, улыбаясь, глядели на свежевзрыхлённую землю. И весельем цвели молодые глаза, и глаза старика улыбались в ответ.

25.4.2002, 27.5.2002

Сила и слабость

Жмурки

Пронзительно заверещал звонок, возвещая конец безопасности. Ещё не закрылась дверь за учителем, а уже слышались радостные крики, грохотали отодвигаемые стулья. «Ура! Уроки кончились! Свобода!» Но за этим столом было тихо. Шум и радость? К тому, кто сидел за столом, они были враждебны. И он это знал. Одно было счастье — урок — но и его отравлял этот страх — страх звонка, страх возврата в ту злую и чуждую жизнь, что таилась вокруг и ждала, чтоб сомкнуться и смять. Уничтожить! И чем ближе был миг окончанья урока, тем сильнее был страх. Здесь он равен другим. Нет — он выше других! И ответы его — лучше, и учителя восхищаются им. Но потом… После урока! Нет, его не били. Так, порой кто-нибудь брезгливо тыкал в бок: «У, жирняй!» Но с ним и не говорили. Он был в этой школе всего несколько дней — семья только что переехала — но ни один из класса не подходил к нему. Не разговаривал с ним. Они играли — но когда он однажды подошёл — понимал, что нельзя подходить, что не надо, что унизительно — но подошёл! — то услышал: «Иди, жирняй». Он ушёл. И больше не подходил.

А злоба копилась вокруг. И он чувствовал это. Молчание класса давило — и должно оно было прорваться! Тяжёлая рука опустилась ему на плечо. Обернулся. Серёга!.. Ну, всё… Он отвечал сегодня после Серёги — тот получил двойку — и учитель поставил его в пример. Что ж: теперь, значит, расплата. И, видно, такая обречённость отразилась на его лице, что Серёга расхохотался: «Ну ты чего? Боишься, что ли?» — «Нет!» Он попытался принять гордый вид, но Серега продолжал: «Колька, да ты же отличный парень. И отвечал здорово. Чего ты всё в стороне? Пошли пошатаемся!»

«Володь! Что-то Колька задерживается». — «Наконец-то!» — «Что значит „наконец-то“? Ребёнка дома нет, а он „наконец-то!“». — «Послушай, Оленька! Ведь это же очень плохо, что он никогда не задерживался. Значит, не с кем ему задержаться. Ты что, не видишь, каким он приходит из школы? И о классе ничего не говорит». «Думаешь, там его бьют?» «Да нет, вряд ли. Приходил бы тогда с синяками. Просто не принимают. Таким всегда плохо. И я был таким. Да и сейчас такой!» Он с горечью махнул рукой. «Ну что ты, Володечка, милый — ты-то кому-то нужен», — она обняла его. «Кому-то нужен? Такие, как мы, нужны только таким, как мы. А остальным нужны сильные и жестокие. И мы живём только до той поры, пока кто-нибудь сильный и жестокий не обратит на нас внимание… Да ладно, разнылся. Надо действительно узнать, что там с Колькой». Он встал и начал надевать ботинки. Жена выглянула в окно. «Наташ, ты не видела Колю? Он что-то задержался». — «А, Ольга Петровна, они с Серёжкой и Мишкой соседским пошли играть». — «А куда?» — «На холм у леса»… «Видишь, Оленька, всё в порядке. Пошли играть. Значит, его приняли. А холм я помню. Мы там тоже играли. Хорошо было, весело. Как я рад всё же, Оленька, что вернулся сюда. Надо бы нам с тобою сходить на холм как-нибудь!».. Он запнулся. Какая-то мысль — нет, тень мысли — смутное воспоминание о чём-то давно забытом — встревожило его. Что-то надо вспомнить — но что? Это важно — но что? Он продолжал говорить, но смутная тревога уже не покидала сознание.

«А теперь в разведчиков!» Он полз. Грязь облепляла одежду и тело, и саднило в разбитых коленях — но он полз. Он разведчик — и он доползёт. Дан приказ — и он должен ползти! И сквозь боль доползёт до куста — до этого проклятого куста! Доползёт! Ему доверили это, и он — равный средь равных! И доверили самое трудное — они ползут с другой стороны — там мягкая трава, а здесь грязь, лужа — ну что ж, он гордится доверьем — и он оправдает его! Он ползёт, тело кажется сильным и гибким, он сейчас не «жирняй», а разведчик — смелый, мужественный разведчик! Он не видит их лиц. А они переглядываются между собой — им смешно: толстое неуклюжее тело, как огромная жаба, ползёт по грязи. Но они не смеются — понимают: засмеяться — значит, испортить всё удовольствие. И кричат: «Молодец! Давай! Вперёд!» — и он ползёт. Он знает, что дома волнуются, что одежда изорвана, что его будут ругать — но какое всё это имеет значенье? Его приняли! Приняли! Свой!

«А знаешь, Оленька, игры, вообще-то, преинтереснейшая штука. Ведь ради того, чтоб участвовать в самом процессе игры, чтобы почувствовать себя принятым, человек готов подчиняться совершенно нелепым и порой неприятным правилам… Да, если Колька придёт грязным и ободранным, ты его не очень ругай — новеньких всегда испытывают, над ними всегда издеваются — ну, правда, над Колькой будут издеваться и потом — когда он давно уж не будет новеньким». — «Ну, опять ты своё!» — «Извини, Оль, не буду. Так вот, про игры. Ведь для того, чтоб войти в игру, нужно согласие. Нет согласия — ты в безопасности от игры — но ты не в игре. Есть согласие — ты в игре, ты свой — но все, самые жестокие правила могут обрушиться на тебя — и это справедливо. Помню, однажды мы играли у речки — под тем самым холмом — и надо же, кто-то придумал правило: каждый должен — я уж не помню, зачем — поймать и съесть живую лягушку». — «Да ну тебя! Всякие гадости рассказываешь!» — «Ну ладно, не буду. А вообще, это было отвратительно». — «Надеюсь, теперь в подобные игры не играют! Это ж надо — лягушек есть! Бр-р…» — «Думаю, не играют — это кто-то из наших тогда придумал — а отступать было нельзя. „Что, — скажут, — слабо!“ И всем пришлось это сделать — но больше так не играли. А многие игры передаются из поколения в поколение. И еще я слышал — так ли это — не знаю — что есть тайные игры, которые известны очень немногим. Это страшные игры!» Тень мысли стала мыслью. Беспощадной и жгучей. Он вскочил. К холму!

Ура! Победа! Куст — укрепленье врага — взят. Командир благодарит подчинённых — и его в том числе! Да, он грязный, одежда в лохмотьях, а они — командир и Мишка — почти не запачкались. Ну что же — он выполнил долг. Мишка смотрит на его нелепую ободранную фигуру, и ему смешно. Но командир серьёзен — очень серьёзен — попробуй тут засмеяться! Рука командира легла Коле на плечо. «Благодарю. Молодец. Хочешь ещё поиграть?» Какое играть! Ничего уж не нужно — только лечь. Отдохнуть. Полежать, никуда не ползя. Но разве можно сказать «нет», когда приглашает командир? «Да, конечно». — «Ну, молодец! Тогда мы будем с тобой играть в жмурки, — последние слова он произнес как-то невнятно, — правила знаешь?» — «Да, конечно». «Отлично. А ты гуляй!» — это он Мишке. С Серёгой разве поспоришь? «Ну и ладно!» — Мишка побежал прочь.

Толстая, нелепая фигура неслась по дороге. Верней, не неслась — чуть ползла. Неслась она раньше. Сейчас сил уж не было. Вовсе. Оля осталась где-то сзади. Он шёл, задыхаясь, грязный, потный и красный, в домашних тапочках. Холм, и склон — тот, лесистый, с просекой. Неужели это случится! Вперёд! Он рванулся — вперёд! — но через пару шагов, задыхаясь, остановился — и снова вперёд — медленно, но вперёд. Только б успеть! Кто-то легко и весело бежал ему навстречу. Мишка! Соседский Мишка! «Где они?» — «Да там, на холме, в жмурки играют». Мишка с удивлением посмотрел на толстого дядьку, схватившегося за сердце и грузно осевшего на землю. «Совсем спятил — как и сынок его. Ну их подальше!» И он побежал прочь. «Нельзя сидеть — надо бежать!» Сердце ныло, но он вскочил — точней, медленно, кряхтя, поднялся на ноги и, шатаясь, пошёл вперёд… Жмурки. Что он ждал — то случилось. Страшное. Злое. Смертельное?

Холм. Вершина. Широкая, плоская — и виден уж поезд, вдали огибающий холм. Вперёд! Поезд исчез из виду. Ну же! Ну! Но с другой стороны холма поезд не появился. Всё. Все кончено. Он не успел. Жмурки. Смерть. Его несостоявшаяся смерть — а для сына она состоялась!.. Он учился в той школе — когда-то. И был там один, невзлюбивший его. Вдруг, однажды — позвал поиграть. В жмурки. Причём произнёс это слово невнятно — почему-то. Он согласился — очень редко его приглашали играть — а ведь как он хотел быть со всеми! Тот зачем-то спросил: «Правила знаешь?» — «Да, конечно». И они пошли на холм. Но внезапно ему расхотелось играть, почему — непонятно, — и он отказался. Он сказал, что не хочет играть — и ушёл. Тот был зол — очень зол — но потом как-то что-то списал у него — и они подружились — точней, примирились друг с другом. Но играть — не играли — особенно в жмурки! Он того как-то раз пригласил — и услышал отказ. Очень грубый и резкий. А потом тот ушёл в другой класс — и принес туда смерть. В игре в жмурки. С ним игравший — попал под поезд. Насмерть. По рассказам, они закрывали глаза — доверяя друг другу — и бежали по просеке к рельсам. Машинист их увидел в последний момент. С ним игравший — погиб. Тот же — нет.

Вспомнил об этой истории он лишь позже, узнав слово «жмурик» — «покойник». И тогда понял всё. Почему слово «жмурки» говорилось невнятно, почему тот спросил, знает ли он правила. Да, они не считали всё это убийством — те мерзавцы, что создали эту игру! Соглашаешься с правилами — согласился со смертью! Так задумано было — и сделано. И глаза у того-то уж были открыты! А другому — упасть — и под поезд — если правильно всё рассчитать.

И изгои — кого унижали презреньем и почти не считали людьми — отомстили. Да, глупцы — но придумали это — лютость зла обострила им ум — и они отомстили — тем, кого ненавидят, кто считает себя выше их. Да, игра. Поколенья прошли — но она всё жива — зло промчало её через время — и свалило на сына! И ведь знал он! Тогда уже знал! Но забыл. Надо помнить — а он позабыл. Он же мог спасти сына!

Он углубился в лес, вышел на просеку и спустился к дороге. Санитары собирали то, что осталось от Коли. Серёга сидел на рельсе и плакал — а ведь плакал он редко — так казалось по виду его. Но сейчас горько плакал. И, увидев Колиного отца, подошёл: «Я во всем виноват. Простите меня».

«О боже! Неужели все мысли об убийстве, о жмуриках ложны! Это просто несчастный случай, и не мог я предвидеть его, и не мог спасти сына! Да, дорога опасная — но сколько детей тут играло — и ничего. Да, не мог я спасти. И моей вины нет. И Серёга — его вины нет — он играл с моим Колькой, он принял его — а я-то считал его гадом! Убийцей! И ведь будет он мучиться этим всю жизнь — что виновен он в смерти!» И он погладил Серёгу по голове: «Нет, ты не виновен. Это просто трагическая случайность». И он попросил тех, кто был — милиционеров, ещё кого-то — не трогать мальчика. Он его не обвиняет ни в чём.

А потом был миг — лишь один, но он был! — когда все отошли и остался он рядом с Серёгой — один на один. Как удар — тот к нему обернулся — и крысиным оскалом исказилось лицо, и слова прошипелись — чуть слышно и злобно: «Ну что, дяденька, сыграем в жмурики?»

10–11.2.1993

Смех и сила

«Смех, говорите?» …Мы обернулись. Он сидел рядом, усталый, как все. Погода нелётная, сводки не радуют. Куковать, может, сутки — иль двое! Хоть на миг отвлеклись — да и тут помешал. Слева — смех — и задорный, заливистый смех. Лица сами — в улыбку — забываешь, что дома уж ждут: стол, шампанское, скоро двенадцать — а ты здесь, средь чужих невесёлых людей, у которых в глазах — свой испорченный праздник, негорящая ёлка. Только трое смеялись: остров радости в море тоски. Парень с видом гробовщика — шутку за шуткой — жаль не слышно за девичьим смехом. На мгновенье прервутся — и снова — и ведь звонче, сильней — хоть куда уж сильней? Две девчонки — и, наверно, их кто-нибудь ждёт — и грустили б, как мы — но не могут грустить: смех — сильней! Даже нас отвлекли — и тоска улетела из глаз — а тут этот прервал. С разговором полез. Скучно — книгу читай. Водку пей. Но другим не мешай. Только резкое слово не сошло с языка. Нет, не страх удержал: трое нас, и любой — покрупней, помоложе его. Ощущенье: нельзя. Стая псов перед волком — молчаливым, спокойным, готовым на смерть и на бой. Здесь — ни боя, ни смерти. Только суть такова.

«Извините, ребята. Новый год. Здесь тоска, рядом — смех. Накатило… Напомнило… Отниму у вас десять минут. Расскажу. Потому что так надо… Тоже был Новый год. Мы стояли. Под сорок — мороз. Новогодняя ночь. Нет, ещё не двенадцать — но поверка вечерняя длится — и конца не видать. Не поверка: приказ: „Всем стоять!“ — и стоим — и охрана стоит, и на вышках стоят — мёрзнут, злятся — и слушают смех, как и мы. Дом начальства — и хохот: грубый, громкий — мужской, — и визгливый, заливистый — женский. Бабий, лучше сказать. И специально, чтоб слушали мы — чтобы мёрзли, стояли — чтобы было вдвойне и втройне тяжелей. И стояли мы. Хохот ложился на нас, как пудовые глыбы. Вот одна… и одна… и одна… Сколько ж можно? Ну, конвой недоволен — их сменят: тоже хохот и водка потом. Нам — барак — и отчаянье — даже для тех, кто привык. — И конца пытке нет. Говорят, льют на голову капли — и за каплею капля — и сходят с ума. Смех — страшней. И не мог я глядеть на других. В них моё отраженье — та же злоба, отчаянье, боль…

И вдруг — хохот. Сосед, Яшка Лысый — заржал — заразительно, весело — словно от шутки ковёрного в цирке. И другие — за ним. И я тоже. Подхватила волна, понесла — и весь строй хохотал — истерично, до слёз — покрывая и мат конвоиров, и собачий растерянный лай — псы — и те, и другие — суетились, не зная, как быть. У начальства — заткнулись. Из дверей повалили — офицеры — добротно одетые, пьяные, морды красные… Смотрят, молчат. И начальник — здоровый!.. — достал пистолет, и два выстрела — вверх. „Слушать, гады!.. Молчать!“ Только смех всё сильней — победительный смех! Страх ушёл… Не совсем. Но сейчас общей массой мы были сильней. Каждый чувствовал хохот друзей — и врагов — но своих: против этих — своих! — и не масса людей здесь, а смех — сущность смеха, его существо — мы лишь клетки, частицы — как огонь от десятка свечей может слиться в язык, многократно превысивший сумму десяти огоньков, — так и смех наших сотен стал пожаром — полотнищем смеха.

А начальник краснел. Снова выстрелы в воздух — и смех — заглушающий выстрелы смех. Не побег и не бунт — мы стояли на месте — только рты хохотали — попробуй, заткни! Вновь приказ: „Прекратить!“ — и движенье на вышках: пулемёты — к стрельбе… Не посмеют… И смех продолжался, летел. И — огонь! Пули врезались в землю за несколько метров до нас. И опять: „Прекратить!“ Только хохот летел — так качают вагон, чтоб свалиться со всеми, с охраной — к чертям! А на вышках чуть сдвинут прицел — и не в землю — на нас. И, похоже, начальник готов, но и мы — до конца!.. И тут Яшка издал некий звук — ртом — но будто не ртом. И волна понеслась — и мы все — этот звук. В знак презренья к ним всем, в знак победы над ними… А потом — тишина… Всем досталось потом, но победа — за нами».

…«Ну а Яшка?» — «Вокруг стукачи. Кого знали, кого-то и нет; но никто не донёс. Понимали: узнают — на нож. Кто и как — неизвестно. На нож».

Он поднялся. «Выпить нечего. Просто почтим». И мы встали. И он протянул небольшую, но крепкую руку. И пошёл — невысокий, седой и прямой.

И нам не было жалко, что мы не успели домой.

31.12.2013

Сказка, напетая птичкой

Однажды маленькая птичка, сидевшая за окном, напела мне сказку. И я вам её расскажу.

В старом-старом Китае жил император. Был он старым и мудрым. И грустным, И справедливым. А в Китае считали, что душою владыки связуется Небо с Землёю, что он вносит гармонию в мир. Он так тоже считал. И вносил.

Но, как каждому императору, приходилось ему воевать, И судить. И казнить. Приходилось. Ибо в мире гармонии нет. Приходилось. Ради этого мира и гармонии в нём. Потому он был грустен. А страна — весела — насколько это может быть со страной.

И в счастливой стране бывают изменники. И однажды к нему привели одного. Посмотрел на него император — и совсем стал печален. И придворные с грустью увидели, как он немолод.

Император сидел и смотрел. И изменник стоял перед ним. Да, изменник, предатель — но мастер, Несравненный. Великий. Чьи созданья украсили мир. Чьи творенья любили светила — и люди.

И сказал император — и казалось, не он, а печаль говорила устами его: «Всё забудут. И нас, и страну… и его. А творенья его будут жить. Пусть живёт. И творит». И неслышно добавил: «А потом и творенья исчезнут». И время шепнуло: «Исчезнут».

И мастер склонился пред ним. И ушёл. И творил. И из пламени горна и пламени духа — из огня и металла — создал птичку. Маленькую. Может быть, даже невзрачную. Но вложил в неё всю благодарность, всю душу. И принёс императору. И сказал, что она будет пеньем ласкать его душу, а душою своей защищать его жизнь. Улыбнулся император, но птичку взял, и любил, и держал при себе. И порою, закрывшись в покоях своих, с осторожностью брал её в руки. Трепетали нежные крылышки, и чудесные чистые звуки уносили владыку от бед и забот. И казалось, что пёрышки птички, из тончайшего пуха и неведомых грёз, невесомо и нежно касались души и ласкали её. А придворным, проходившим мимо императорских покоев, средь больших государственных дел как-то чудилось вдруг, что бессмертное Небо играет на лютне. И в подобные дни они были добрее.

А мастер ушёл в монастырь и достиг, говорят, высоких ступеней просветления. Но при этом творил, чтобы милость владыки была не напрасной.

А потом пришла Смерть. Тихо, неслышно вступила она во дворец, проскользнула мимо охраны — и вошла к императору. Поклонилась почтительно, низко — даже Смерть уважала его! — и взмахнула копьём. И ударила в сердце. Но маленькая птичка заслонила собой повелителя великой страны. И пробило копьё пушистое тельце — и упало оно искорёженной кучкой металла. И взял император птичку в руки, и погладил дрожащей, но тёплой рукой. И она еле слышно пропела ему прощальную песню. И заплакала Смерть. А нечасто услышишь рыдания Смерти.

А прощальная песня летела, и рука императора гладила птичку — и их души сливались в одну — и с последнею трелью вошли в тело птички. И закончилась песня, и птичка умерла. Последний раз вздрогнуло нежное тельце. И последняя трель, нежная, словно лобзанье цветка, и печальная, словно закат навсегда уходящей луны, перестала звучать. И пришло время Смерти. Только Смерть опустила копьё, отвернулась и вышла. В этот день в мире больше не умер никто.

Когда придворные вошли в императорские покои, то увидели бездыханное тело владыки с искалеченной птичкой в руках. Кому нужна мёртвая птичка? И новый император велел переплавить её. Кто мог знать, что в разрушенном маленьком тельце живет душа императора. Да и если бы знали…

И расплавили птичку, и плоть её стала металлом. И крупицы её вошли во множество разных вещей. И душа императора, слившись с душой этой птички, продолжает хоть немного охранять гармонию в мире.

И есть странные люди — знатоки старинных вещей, — которые ищут предметы этой эпохи. И живут среди них, надеясь, что частицы металла с душой императора есть в этих предметах — и хранят их владельцев.

И есть человек, ищущий несгоревшее — так он считает! — сердце птички, где хранится душа и любовь — чтобы вернуть его миру.

11.4.1998

Гора и небо

Разбойника вели, подталкивая древками алебард. Он горой возвышался над стражей и с презреньем смотрел на толпу. А в толпе говорили: «Как глупо… По-дурацки попался! Истуканом стоял, упираясь руками в картину, когда рядом уж сложены две. Мог давно унести. Небольшие холсты в лёгких рамах. Без усилий — в мешок, на коня — и ищи ветра в поле! И конь ждал. И следы преступленья нашли. Как умело залез в королевский дворец! Не преграда — запоры и стража… А с картиной стоял измождённый, словно целую ночь врукопашную бился с быком. Весь в поту, взгляд безумный. И без боя позволил связать. И сейчас — справедливая казнь. Обокрасть короля!.. И других преступлений хватало. Жаль, король был вчера благодушен, и всего лишь велел обезглавить. Развлечения мало!»

А того подвели уже к плахе. И тут вдруг лицо разбойника исказилось от страха. А ведь знали: бесстрашен. И в бою, и своих выручая, рискуя собой. Только там есть надежда. А здесь? И толпа ликовала: развлеченье пришло. Вот так схватка! Гигант! Распотешил, развлёк! Как дерётся! Силач!.. Отшвырнул ногой стража, напрягся, вскочил, головою ударив другого… Руки связаны… Смелый? Ну, попробуй схвати! Отлетели ещё двое, трое. Только стражники опытны. Ощетинились древками алебард. Сбили с ног, потащили на плаху. И разбойник орал! А потом вдруг замолк. Произнёс: «Отпустите. Я сам». И пошёл, глядя в небо, на солнечный диск, вдруг возникший из туч.

И он помнил, что было. Разработанный план, и заказчик, сказавший, какие картины. Пустяковое дело. И две уже снял. И схватился за третью. А её осветила луна. И разбойник увидел: гора. И сияние солнца над ней. И хотел её снять — и не мог: ведь и вправду — гора. И держал он, как гору, как небо. И не мог отпустить. Мог, конечно же, мог — только он никогда не сдавался! Должен сдвинуть её, унести! И сорвал со стены, и держал её в мощных руках — но не сдвинуть никак. Ведь — гора! И нельзя отпустить — пробьёт Землю насквозь! И боролся всю ночь. И, измученный, взят был охраной… Вот что значит художник! Создал гору — и заставил поверить в неё. А сейчас — смертный страх — без надежды, без веры — и животный, отчаянный крик: «Не хочу!» А потом — этот луч, возвративший к картине. К бесконечному небу над ней. И к зовущему свету. Заслужил ли он свет? Может, нет. Но свет есть.

И склонился он к плахе. И луч солнца исчез. Но он верил: есть свет.

И ударил палач.

21.1.2020

Эссе

Памяти книжного магазина, превращенного в салон видео- и бытовой техники

Рожи. Они ухмылялись с экранов, кривлялись — бесстыдно и нагло — казалось, плевали в лицо. Нет, конечно же, только казалось. Они ж на экранах. Не рожи — одна — на десятках экранов, заполнивших стену — осквернивших её, испоганивших всё, чем была она раньше. Раньше… А было ли «раньше»? — Да, было! И стояли они, эти книги — в мире полок и стен — в мире, шире Вселенной! Они жили — в пространстве, наполненном мыслью — вдохновеньем творцов, создававших их души — продолжением душ их творцов — пусть истлевших в земле, обратившихся в прах — но оставивших мысль. Мысль рвалась со страниц, билась в стены томов — в переплёты — и металась в пространстве — в столкновении мыслей и слов — а порой проникала в глаза — не на рожах — на лицах, и дрожащие буквы молили: «Возьми нас, возьми!» — и порой кто-то брал — и читал — и любил эти буквы. Буквы… мысли… слова… — их не стало. Вместо них — эти рожи — их пасти, готовые взять этот мир — и сожрать — и извергнуть поганою массой.

Но книги не умерли сразу. Пусть убрали тела их, но мысль — мысль жила — в стенах, в воздухе, в окнах — мысль жила — и рвалась — в пустоте кинескопов — билась в стены экранов — стеклянные, прочные стены, средь пучков электронов, раскалёнными иглами — в мысль! — мысль кричала от боли, мысль рвалась — и порою на гладкой поверхности рож возникали морщины — это мысль прорывалась наружу — не помеха, а мысль! Мысль — помеха? Разумеется. И кто-то безликий — с рожей, гладкой, словно поверхность экрана — подходил и подкручивал ручку — и мысль исчезала. И пучки электронов кромсали её — беспощадно. Безжалостно. Насмерть.

Прочь — из храма глумленья! В дверь! — а там — другой зал. Вот они, вместо книг — машины для стирки белья. Хорошо хоть, не унитазы. Прочь! И последний плевок — прямо в душу. «Учредитель — общество книголюбов». Прочь — от рож, убивающих мысль — в мир… убивающий мысль.

19.4.1997

Опубликовано: «Книжное обозрение»,

№ 45, 11.11.1997.

Мощь поэзии

I

Это камни кричали, обретя свою сущность и смысл, необтёсанность, глыбистость, мощь. Не в изысканном слове, а в рёве, в перекатах громов, в столкновении скал, в раздробленье незыблемых глыб, в вулканических взрывах, в раскалённой прорвавшейся магме, поглощающей жизнь, воздвигающей горы. И вошли они в мозг в своём истинном виде, не познавшем резца — и утёсами слов шли в стихах исполины — и трещала земля, из глубоких следов били гейзеры или вулканы — а порой набухало, взрывалось опять — и неистовство слов разрывало трепещущий лист.

А потом приходил человек — и с законом гармонии шёл, созидал, огранял — и не глыбы, а храм, не неистовость — строгость и ритм, и в безмерности — мера, и средь хаоса — смысл. Боль, введённая в рамки, мощь в пределах границ.

Но врывался другой — и вдруг камень гудел, неподвижность пылала внутри — незаметно для взора, но внутренним взором видна — и под гладкостью контуров дыбилась мощь, заточённое рвалось наружу — и под строгостью храма гудела стихия — и пылала как ад — в гармонических с виду словах — и взрывала слова! И багровая магма впивалась в мозги, прожигала до дна — и усиленный внешней гармонией смысл был громаднее прежней стихии.

И в единстве классических форм и безумья стихий шёл поэт по колено, по пояс, по грудь в поглощающей магме — и в неистовстве слов воздвигались и храмы и горы, прорывалась и вновь застывала незыблемость форм — и в последних, громами кипящих словах задрожали планеты и звёзды — но кипящая магма обрушилась в рот, поглотила слова — и искать их нам снова и снова. Не затем, чтоб найти. Чтоб искать. Чтоб творить, превращая гармонию в мощь, а неистовство мощи — в сверкание новых вершин.

II

Смерть и страх. Жизнь, хотящая жить — только зрящая смерть. И спасения нет! И желанье спастись, и из общего страха возникнувший бог — есть он, нет — но дающий надежду на вечность. И — ушедшие в веру — во множество вер — сотворяя мольбы, книги, храмы, иконы. И в словах человечьих возопила вся жизнь: «Жить! Не сгинуть! Спастись!» Выли травы и звери, твари вод и высот. В каждой клетке, молекуле — крик: «Жить! Спастись!» И всё гибнет, крича — и, надежду вгоняя в слова, человек вопиет и считает: «Услышавший есть. Он спасёт. Бог, вселенский закон — важно ль, как называть, но он есть!» И в словах, храмах — связь с тем, кто есть. Но ржавеют слова, размывается смысл — и теряется связь. Есть молитвы и храмы, есть обряд — но за ним — пустота. Распаденье на атомы, прах. И кричит человек, и вся тварь вопиет. Но бессмыслен взывающий глас. Нет ответа. Надежды, спасения — нет. Ищет, ищет, крича, человек, раздирает незыблемость стен. Пальцы — в кровь — только рвётся незнамо куда, только хрипло орёт неизвестно кому. А услышит ответ — отметёт, как обман. Крик то глыбист, коряв, то изыскан до боли, до готовой порваться струны — из рыдающих нервов струны. И в рыдании — тонкость и мощь. Что пред ними спокойствие веры! Раздирается сердце — и кровь застывает в гармонии форм, но в гармонии — ужас и крик. Невозможность надежды — и страсть, исступлённая страсть к достиженью её. Крик, впитавший рыдание трав и хрипенье зверей, клёкот птиц и шипение змей — и все звуки — одно: «Пощади! Воскреси!» И ни слова в ответ — только эхо, и эхо, и эхо — и в бессчётности звуков — бьющих сверху и снизу, бьющих с разных сторон — изнутри и снаружи — искажённых, потерявших осмысленность звуков, — создаётся иллюзия бога — и рыдает её отразивший поэт, добавляя рыдания в общее эхо.

12.8.2018

Разгадка тайны Печорина

Чернеет парус одинокий,

Несётся вдаль пиратский бриг.

И буре быть в краю далёком.

Пирату жаль, но он привык.

Часть I. Фаталист

В детективах разгадка — в конце. Оказывается, незадолго до возникновения этого жанра подобный приём использовал Лермонтов в «Герое нашего времени». Идеи витают в воздухе!.. Хотя, конечно, перенос разгадки в конец использовался различными авторами и раньше.

Ларчик с хитрым замком — и даются ключи — и уж кажется — щёлк! — и раскрыт — и недобро, кроваво блестят средь серебряных слитков рубины — только это обман. А под несколько грубым, неведомо как оказавшимся здесь боевым пистолетом — вправду — ключ. Настоящий, способный открыть потаённое дно и дающийся в руки — только словно укрытый от всех. Словно сделанный так, чтоб лежать на поверхности, оставаясь при том незаметным. А увидеть, поднять, повернуть — и разверзнется бездна — и не ангельский свет, и не отблеск геенны, а простой прозаический луч объяснит, что рубины — стекло, серебро — железяки, демонизм — разъедающий страх, приводящий порою к отчаянной смелости.

«Фаталист» — вот вся суть. Предсказание смерти. От коня? Нет. Печорин — не вещий Олег, и виновник грядущей погибели — злая жена. Нагадала старуха, языком, раскалённым в геенне, заклеймив на всю жизнь. При этом самому Печорину что-то «говорит, что её предсказание сбудется». В предпоследней из повестей книги Лермонтов чётко, устами героя, рассказал про гаданье и страх, а в последней поставил печать: «Это так!» Испытанье судьбы — и, рискуя собой там, где мог бы стоять в стороне, лез Печорин под пули в окно к казаку, зарубившему только что спьяну человека со смертным клеймом на лице. Богоборчество, можно сказать, вызов подтверждённому предсказанием року: «Ну, убей — но не так, как ты напророчил! Отмени сам себя!» — и умелые действия, чтоб победить, а не доблестно пасть. А пред этим — игра. Чужой жизнью: Вулич, явно отмеченный смертью — с точки зренья Печорина, — предлагает пари: есть ли рок? Может, это двойник, отраженье Печорина в том же зеркале судеб, может, Вуличу тоже дано предсказанье, так же борется он за свободу от рока, сам не зная, что хочет: победу иль смерть. А Печорин ещё и не любит подобья свои: и Грушницкий — карикатура — потому-то Печорин и дразнит его. Вулич — не карикатура. Но ведь вправду — дуэль, но не жизнь против жизни, а жизнь против денег — хоть не тридцать, а двадцать монет. Тридцать — слишком уж нарочито. Подстрекает Печорин: стреляй! И — ура!: пуля в лоб — но осечка — и человек, на котором Печорин увидел печать смерти, живёт! Получается: рок есть — Вулич откуда-то знал, что сейчас ему смерть не суждена — но Печорин плохо читает знамения. Значит, так же плохо он читает пророчества о своей судьбе. И его уверенность в истинности предсказания старухи ошибочна. А это именно то, чего хотелось Печорину: приговор отменён — и нет смерти от злобной жены. И — кто знает? — может, вправду возможен семейный очаг! Ну а риск на дуэли, в бою — офицерское дело, обычная жизнь — и что будет, то будет, — и, не зная грядущего, — смело вперёд! — как отметил Печорин на последней странице «Героя…». Конечно, проверка способности к предсказанию ещё не закончилось — остаётся несколько часов, в течение которых, по мысли Печорина, Вулич должен умереть. Но пока уверенность Печорина в предопределении возросла, а в умении его читать уменьшилась. Он не проводит такого чёткого разграничения понятий, поскольку пишет журнал, а не философский трактат. Проявив некое занудство, можно добавить, что на уровне обычной логики, не вдаваясь в метафизические тонкости, спор о предопределении бессмыслен, поскольку при любом исходе можно сказать: исход предопределён. Осмыслен спор о возможности предсказания. Вариант спора — утверждение: если крайне маловероятная возможность реализуется — значит, она предопределена. В этом смысл пари, предложенного Вуличем: если он уцелеет, стреляя в себя, — что маловероятно — предопределение есть. И смысл результата, полученного Печориным ценой двадцати монет: он не умеет читать предсказания. Результат стоит затраченных денег!

И наотмашь — удар: предсказанье сбылось. Пал отмеченный смертью — причём пал не по воле своей. Надсмеялась судьба. Подарила надежду, чтобы врезать сильней… Прямо в духе Печорина. Не подумал ли он, забавлявшийся жизнью чужой, от безделья и скуки ломавший и души и судьбы, что расплата пришла, — справедливо причём: зуб за зуб? Не представил ли он себе рок — и того, кто над роком, — как подобье своё? С него станется: именно так, не в обратном порядке! — чтобы следом съязвить — не кому-то — себе: «Как вознёсся!» Не вознёсся, а пал. Демон — рухнувший ангел, ставший символом зла. Да, в поэмах, в легендах — всё возвышенно, мощно. А в реальности — мерзость и грязь. Цель — родить в людях зло. Из ничтожнейшей искорки вызвать мрачно-угрюмое пламя — и пустой, фатоватый — но, в общем, не злобный Грушницкий, подстрекаемый завистью, ревностью, оскорблённым самолюбием — и дружками — мелкими бесами по сравнению с главным дьяволом, — опускается до того, что сам презирает себя, совершает бесчестный поступок, — искупая его только тем, что идёт добровольно на смерть, чтоб не пасть ещё ниже. А Печорину чем искупить? Демон, сеющий зло, — да к тому ж — отец лжи — и такое есть прозвище дьяволу. От Грушницкого требует, чтобы тот, растоптав свою гордость, в унизительной форме, из страха, признался во лжи, — несмотря на то, что сказал правду в меру своего знания: ну, не угадал он, к кому Печорин лазил в окно! И толкает его же на подлость, на готовность пойти на бесовский призыв — и стрелять в безоружного. Что — захотелось с судьбой поиграть — как Вуличу время спустя?.. Жив остался… Значит — гибель от злобной жены! И, стряхнув с щегольских офицерских сапог и разбитые женские судьбы, и мёртвое тело, отправляется в крепость, чтоб опять творить зло. И оно нарастает. Подстрекает мальчишку на кражу сестры. Тот и раньше готов был. Только тут в дополнение — кража коня, за которую — месть, смерть отца, — Азамат уж обычаи знал! Но пришёл искуситель — и умело сыграл на его душе: мальчишка — не Гамлет, и мастер умело может сыграть на нём, как на дудке — как играет и на более сложных душах. Можно, конечно, сказать, что, не будь в искушаемых искры греха, — не зажглось бы и пламя! Но промолвлено: горе тому, через кого искушение приходит в мир. А сознательно тут или нет свёл два рока писатель — коня (вновь с отсылкой к Олегу) — и жену — остаётся гадать. Может, тоже намёк, ключ к разгадке? И конь Казбича губит целую семью — Бэлу, её отца и, наверное, брата. А в качестве змеи (змея-искусителя!) выступает Печорин. И не зря ж конь Печорина рухнул на землю и издох — подвёл его (в противоречии с песней Казбича) — в скачке за женщиной — не за женой — точней, за чужой женой! Правда, вряд ли Печорин занимался игрой слов, тем более в скачке с непонятными ему самому — но странными и бешеными замыслами. Доскачи он, успей — не обратились бы они в прах? Не привели бы ещё к чьим-то смертям — в том числе и его собственной? Кто знает?.. Не доскакал… И не он погиб от коня, а конь от него — возможно, тем самым спася его жизнь, — в противоположность коню вещего Олега.

А в каком порядке шли Бэла и Вулич — трудно точно сказать — да не столь уж и важно. Но, чтоб пуще усилить трагизм и ясней показать потайную пружину — пожирающий страх! — предположим: на две недели Печорин был послан из крепости в станицу — по казённым делам — и в разгар любви с Бэлой. И увидел: есть рок. Беспощадный, безжалостный. Есть! И посланье прочитано верно… И вернулся со страхом в душе. Может, сам не признавшись себе, — и его объяснения Максиму Максимычу были искренни. Человек — да к тому ж офицер, дворянин — все пороки признает в себе, но не страх! И податливый мозг объясненье найдёт… Для полноты рассмотрим и другую хронологическую последовательность историй с Бэлой и Вуличем. Предположим, Бэла — после Вулича. Значит, Печорин решился — хотя бы в какой-то степени, по чужому обычаю, завести подобие жены, несмотря на уверенность в истинности предсказания, — но потом страх оказался сильнее, и он охладел. В обоих случаях Печорин пытается бороться с предсказанием, не прекратив выезжать на охоту, хотя в окрестностях крепости появился Казбич, возможно, собирающийся мстить. То есть Печорин сознательно рискует жизнью. Но получается — с точки зрения пророчества — что Печорина спас Казбич, убив Бэлу, — потому что, как сам Печорин говорил, «по-ихнему он всё-таки её муж» — и — с учётом семейного характера и местных обычаев — покинутая, оскорблённая гордая женщина и вправду могла бы его убить!

В третьем случае, если история с Бэлой произошла до «Фаталиста», Печорин пытался понять: не из ложного ли страха он сгубил Бэлу? Грозит ли ему всё-таки гибель от злой жены? И вступает в спор с Вуличем, чтобы оценить свою способность правильно воспринимать предсказания. Оказалось, воспринимает правильно.

Таким образом, в основе поведения Печорина лежит страх. Но читатель, поддавшись демоническому обаянию сильной, сложной, анализирующей себя личности — причём в случаях реальной опасности ведущей себя отважно! — меньше всего будет склонен искать такую принижающую основу демонизма. А ведь ключик даётся с самого начала, когда Печорина чуть не утопила женщина… Чуть? — Но она не жена! Кстати, и этот аспект рассматривается Лермонтовым всесторонне: не жена — безымянная девушка в «Тамани» — в силу своей безымянности ещё более походящая на посланницу рока; чужая жена — Вера в «Княжне Мери»; девушка, на которой Печорин отказывается жениться, — сама княжна Мери; жена по чужому обычаю — Бэла. При этом степень близости встречающихся женщин к понятию «жена» постепенно возрастает. Из-за Веры и княжны Мери он едва не погибает на дуэли. И опять: не жена. И опять не погиб. А вот если б погиб — предсказанье бы сбылось: смерть от злой жены — правда, не своей. Именно Вера его призывала волочиться за княжной Мери для прикрытия их связи! Получается прорицание в стиле дельфийского оракула, объявившего Крёзу: «если царь пойдёт войной на персов, то сокрушит великое царство». Крёз пошёл — и погибло великое царство — но не персидское, а его собственное. Занимался Печорин подобным анализом или нет, из романа определить трудно, тем более что там не описана его предыдущая и последующая жизнь. Но, с учётом образованности и аналитического склада ума, вполне мог заниматься.

Есть ещё вариант смерти от злой жены — самоубийство для победы над предсказанием, которое приводит к парадоксальному выполнению пророчества даже без наличия злой — и вообще какой бы то ни было жены! Не буду вдаваться в дальнейший логический анализ указанного варианта, поскольку это — отклонение от предмета исследования.

Во всех описанных в романе случаях тема женщины и тема смерти в жизни Печорина неразрывно связаны. А появилась ли у Печорина настоящая жена, и от неё ли он умер — об этом автор не рассказал. Видимо, сам не знает.

Для читателя, который всё равно будет упорно утверждать, что Печорин и страх — две вещи несовместные, приведу собственные слова Печорина, относящиеся именно к боязни жениться: «Это какой-то врождённый страх, неизъяснимое предчувствие…» Дальше — про предсказание смерти от злой жены (курсив Лермонтова).

И последний штрих: а почему сам Печорин в дневнике описывает именно эпизоды, связанные с женщинами, — за исключением «Фаталиста»?

И надо только совместить конец с началом, открыть сундучок — и заплакать над потерявшими свою красоту и таинственность стекляшками.

А конец с началом совмещает и сам Лермонтов. Не зря имена сюжетообразующих персонажей первой и последней повестей созвучны: «Казбич» — «Вулич». Оба — иноземцы. Оба — смелые люди, в сражении находящиеся в первых рядах. Но на Казбиче не стоит печать смерти — и, хотя на протяжении повести его трижды пытаются убить, он остаётся жив. Вулич, на котором стоит печать смерти, погибает в самой мирной обстановке. Вот такая закольцованность романа.

А число три тоже не случайно! Оно широко распространено в сказках. Правда, там третья попытка обычно оказывается успешной. Но Лермонтов не хочет писать по шаблону!

В структуре романа это число также обыгрывается. Четыре женщины — но три повести, связанных с ними, — и четыре повести о событиях, значимых для Печорина. В романе пять повестей — но предмет пятой — последняя встреча с Максимом Максимычем — значимой для Печорина не является. Хотя, наверно, в его дневнике появится запись типа: «Обидел старика… Бедный Максим Максимыч!.. И почему я такой человек?»

В судьбе Казбича тоже возникает число четыре. В повести «Бэла» он мог погибнуть четыре раза, но четвёртый (хронологически первый) — вне рамок событий повести, в рассказе самого Казбича.

В судьбе Вулича аналогичным образом возникает число три — количество вариантов его смерти, причём один из них — аналогично случаю Казбича — располагается вне рамок событий повести, в рассказе о Вуличе. Но здесь третья попытка оказывается роковой.

Какая по счёту попытка окажется роковой для Печорина? Или всё-таки никакая?

И ещё о Казбиче и роке. Известно предположение о том, что имя Казбич навеяно именем известного предводителя горцев Тугужуко Кызбэча. Когда в октябре 1938 года один из его сыновей после боя умер от ран, «он посмотрел на его смерть, как и вообще здесь смотрят на неё, как на предопределение свыше» — по словам Д. Белла (не отсюда ли имя «Бэла»!?) — английского журналиста и разведчика, воевавшего на стороне черкесов (англичане мельком упоминаются в повести — правда, в совершенно иной связи). «Бэла» и «Фаталист» впервые опубликованы после этого события — в 1839 году. «Бэла» — 15 марта, «Фаталист» — 14 ноября (объявление о публикации — 16 сентября). Книга Белла опубликована в 1840 году — но слухи-то распространяются мгновенно!

Часть II. Максим Максимыч

Перед дуэлью Печорин читает Вальтера Скотта — писателя, интересовавшегося темой предсказаний и возможности или невозможности их обойти. Читает «Шотландские Пуритане». Сначала Лермонтов думал дать ему «Приключения Нигеля» (Найджеля). Но если предположить, что основной проблемой Печорина является проблема рока, предопределения, то возникает мысль о других произведениях Вальтера Скотта, специально посвящённых этой проблеме. Здесь очень подходит рассказ «Вдова горца». Вот краткое изложение сюжета, построенного по принятой в то время и использованной Лермонтовым схеме вложенных произведений.

Повествователь читает записки путешественницы, которой проводник рассказывает историю старухи — вдовы разбойника и одновременно свободолюбивого горца. Она хочет, чтобы сын пошёл по стопам отца. А времена другие — и сын, не слушая матери, уходит. Она вслед шлёт проклятье: «…пусть ружьё, которое ты несёшь, сгубит тебя!» Он поступает на военную службу — уже в армию единой страны. Возвращается домой на побывку — и мать поит его сонным зельем, чтобы он не смог вовремя вернуться и, испугавшись наказания за дезертирство, стал беглецом и разбойником. Сын хочет сдаться, мать побуждает к сопротивлению. Он убивает из ружья сержанта, пришедшего с отрядом солдат арестовать дезертира и желавшего облегчить ему участь, доложив, что встретил его, возвращающегося в полк. Убийцу казнят. Мать проклинает священника, рассказавшего ей о казни. Прожила ещё сколько-то лет. Находясь при смерти, исчезла из хижины, и судьба её неизвестна.

Но было бы слишком прямым указанием на правильный ответ — дать Печорину для прочтения этот рассказ. На него наводит эпизодический образ старухи — матери казака, зарубившего Вулича. Образ, вроде бы, совершенно необязательный — но отсылающий — в рассказе на тему предсказания — к старухе из «Вдовы горца». И там и там старуха — мать убийцы. Казак тоже стреляет в Печорина, пытающегося облегчить его участь (уже прозвучало предложение пристрелить). Выстрел, правда, из пистолета, а не из ружья — и, в отличие от рассказа Вальтера Скотта, мимо… Как похоже на то, что «не убивает — но и не жена»!.. Кстати, смерть от злой жены Печорину предсказала старуха, а узнал он об этом от матери. Ещё одно подтверждение того, что тема смерти и тема женщины у Печорина связаны — и здесь это переходит и в другую возрастную категорию. Мать — старуха — пророчество у Скотта объединены: старуха сама — и мать, и та, кто предсказала, — причём не предсказала, а прокляла! — и та, кто способствовала выполнению проклятия.

Ещё одна (хронологически первая) отсылка к Вальтеру Скотту — в описании покушения Азамата на жизнь Казбича. Мальчик бьёт опытного воина кинжалом, но того спасает кольчуга. Для сравнения: в романе Вальтера Скотта «Пертская красавица» во второй главе происходит то же самое, правда без кольчуги — воин и так сумел защититься. Но в одной из последних глав уже другой человек наносит удар — и спасает-таки кольчуга!

Стоит ли столь подробно заниматься таким частным вопросом? Оказалось, что стоит. И награда — разгадка имени «Максим Максимыч».

Утверждение: имя «Максим» дано по созвучности с «Мак-Лиш» — именем проводника из рассказа Вальтера Скотта «Вдова горца»; отчество «Максимыч» — чтобы указать на предков шотландского происхождения: Лермонтов, Вальтер Скотт («Мак» — часто встречающийся элемент шотландской фамилии).

Обоснование: в обоих произведениях действие происходит в горном воинственном краю, недавно покорённом, склонном к восстаниям; рассказ ведётся во время пути, причём по дороге приходится объезжать гору — и Лермонтов подчёркивает, что искусственно вставляет этот эпизод. Разумеется, это реальные горы, реальные маршруты. Но выбор участка пути, описываемого в произведении, — дело автора. И интересно понять причины выбора. И там и там историю кто-то рассказывает. Рассказчики: 1) Сходство: Мак-Лиш и Максим; оба выступают в роли проводника, знакомого с местными обычаями, умеющего общаться с горцами. 2) Противопоставление (не отличие, а именно противопоставление — то есть сознательный выбор Лермонтовым черт персонажа, прямо противоположных чертам Мак-Лиша — и тем самым указывающих на сопоставление с ним): Мак-Лиш — представитель завоёванного народа, Максим Максимыч — представитель завоевателей; Мак-Лиш любит выпить, Максим Максимыч — ярый противник выпивки. Он и в начале романа, и в почти завершающих строках подчёркивает, что она приводит к беде. В «Фаталисте» действительно приводит — и в «Бэле» схватка начинается на пиру — с соответствующим комментарием Максима Максимыча. При этом Лермонтов намекает на возможную внутреннюю тягу штабс-капитана к выпивке: «чтоб воздержаться от вина, он конечно старался уверять себя, что все в мире несчастия происходят от пьянства» — в связи с его репликой по поводу англичан (!) — «да ведь они всегда были отъявленные пьяницы».

Мак-Лиш — любитель сказаний своего народа. Максим Максимыч к местным жителям относится не очень уважительно. Но в очерке «Кавказец» Лермонтов описывает характерный тип подобного офицера — и там подчёркивается его страсть к преданиям горцев и к их обычаям!

Подтверждением изложенному могут послужить детали сравнения образов старух из «Вдовы горца» и из «Фаталиста».

В «Фаталисте» мать убийцы сидит на бревне. Во «Вдове горца» — сидит, прислонясь к дубу, и именуется «женщина под деревом».

У Скотта — она подстрекает к убийству, призывает не сдаваться, у Лермонтова — отказывает призывать к сдаче; шепчет то ли молитву, то ли проклятие — опять отсылка к «Вдове горца».

Печорин — вспоминая рассказ «Вдова горца» — или, скорее, не вспоминая — не до того! — но неосознанно имея его в голове — реализует наяву эпизод из рассказа — попытку арестовать вооружённого преступника — и вступить в борьбу не только с роком, но и с его описанием в литературе!

Выясняется: у героя рассказа Вальтера Скотта — своё предсказание — оно исполнилось.

У Печорина — своё (смерть от злой жены) — поэтому он остаётся живым.

Не зря Вальтер Скотт — или его образы! — возникают в романе в ситуациях с риском для жизни — причём именно с риском смерти от выстрела!

И у Скотта, и у Лермонтова убивает свой своего (не вражеского воина).

Рассказ «Вдова горца» опубликован Вальтером Скоттом в первой серии «Кэнонгейтской хроники», вторая серия которой — «Пертская красавица», где также рассматривалась тема рока и попытки его избежать, приводящей к исполнению предсказания. По-видимому, имеется в виду именно это издание, в котором также опубликован рассказ «Два гуртовщика», посвящённый той же теме.

Таким образом, похоже, Лермонтовым в зашифрованном виде указан источник происхождения имени Максим Максимыч.

И это подтверждается окончанием «Героя нашего времени», в последних строках которого Максим Максимыч говорит о пьянстве (отсылка к Мак-Лишу!) и о роке: «Впрочем, уж так у него на роду было написано!»

Последняя фраза романа «он вообще не любит метафизических прений» (о Максиме Максимыче) — отсылает (в форме противопоставления) опять к упомянутым произведениям Вальтера Скотта, где «метафизические прения» представлены в художественной форме.

III. Комментарий к журналу Печорина

Есть и другой аспект личности Печорина, диалектически (хотя это слово нынче немодно) противоположный страху: гордыня.

Если обратить внимание на выбор Печориным друзей и врагов, можно заметить, что в друзья (в той малой степени, в какой он способен на дружбу) — он берёт людей, в том или ином отношении неравных ему, — но и не собирающихся становиться вровень и вступать в соперничество.

Вернер — человек, с которым можно на равных говорить о высоких материях, — но слабый как ребёнок — и не претендующий на соревнование в силе и смелости, явно не кандидат в противники на дуэли — и нечестно было бы его на подобное провоцировать — чего Печорин делать и не стал, хотя находился в состоянии крайнего нервного напряжения и был очень разозлён тем, что Вернер при последней встрече (после дуэли с Грушницким) не протянул ему руки. Кроме того, у них не было соперничества из-за женщины. Впрочем, наверное, всё напряжение ушло в скачку и в слёзы на дороге… Взрыв обошёлся без человеческих жертв.

Максим Максимыч — хороший старший товарищ в боевых и приближенных к ним условиях — но именно в таких условиях! — а в обычной естественной для Печорина жизни абсолютно ему не нужный — и ни по образованию, ни по воспитанию явно не равный ему.

С Вуличем, которого Печорин — по крайней мере по первому впечатлению — более глубоко они не общались — мог полагать равным себе, — у него состоялась своеобразная дуэль.

Грушницкого, которого он считал пародией на себя — причём пародией, претендующей на равенство, а то и на первенство («Княжна Мери» написана до «Тени» Андерсена!), — Печорин доводит до морального падения, до бесчестности, до дуэли и смерти.

Сопоставление — и противопоставление — Грушницкого и Вулича явно проводится автором при описании храбрости каждого. Грушницкий «махает шашкой, кричит и бросается вперёд, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!..» Вулич: «он бросился вперёд, увлёк за собою солдат и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами». Это — без авторского уточнения — по-видимому, храбрость, уважаемая автором, — русская храбрость — при том, что персонаж — серб. Если бы у Печорина состоялась дуэль с Вуличем, Вулич бы не промахнулся. Он, в отличие от Грушницкого, в бою не закрывает глаза и стреляет «прехладнокровно».

Гордыня, проявляемая Печориным в отношениях с людьми, проявляется и в его борьбе с роком.

Он готов ценой жизни показать, что свободен, что победит рок, — и идёт на дуэль безоружным, давая противнику выстрел. В «Фаталисте» — после спора с Вуличем, в котором в конечном итоге, после обретения уверенности в недостоверности пророчеств вдруг выясняется, что они исполняются, предопределённость существует! — Печорин проявляет особенную, отчаянную храбрость — он готов погибнуть достойным, красивым с точки зрения офицерской чести образом — и победить таким образом рок. Аналогично — на дуэли с Грушницким, стоя безоружным под дулом пистолета на краю самим же Печориным выбранной пропасти.

Идёт шахматная игра человека с самим собой — и где тут выигрыш, где проигрыш? А ничьей нет — всё закончится так или иначе. Смешать фигуры, покончив с жизнью? Застрелиться или броситься в пропасть, не подставляясь под чью-то пулю, не принуждая кого-то к убийству? А не хочется! Помимо того, что не хочется брать на себя грех самоубийства — лучше чужими руками — вспомним Настасью Филипповну! Но это — отдельная тема. И лучше ли — вводить другого во грех? Для «демонического» Печорина подобное кажется несомненно лучшим. А, кроме того, в его ситуации самоубийство — не по существу дела. Здесь борьба не с абсолютным — Богом (чем позже занимается студент Кириллов у Достоевского в «Бесах»), не с неизбежным — смертью — а с предопределённостью — причём не абсолютной, а прозвучавшей из чьих-то уст, — может, лживых, а может, просто сказавших, что в голову взбрело. Поэтому в борьбе тоже не должен применяться метод с предопределённым результатом, а должна использоваться случайность — хоть с весьма вероятным летальным исходом.

А почему сам Печорин не писал в своих дневниках о сражении с роком? Полагаю, не желал показаться смешным. Перед кем? Перед гипотетическим — а, может, Высшим читателем. Не хотел оказаться в роли Грушницкого.

А если посмотреть судьбу Печорина дальше? Можно представить: устанет бороться, всё настолько осточертеет, что женится, — и доведёт жену до того, чтоб его убила!.. Но это уже для другого писателя…

Кстати, возможно, Лермонтов, дав ключ к разгадке, саму разгадку не даёт из нежелания снизить образ Печорина, а также из злой иронии к читателю, которую, зная ответ, легко увидеть в авторском предисловии к роману, написанном для второго издания. Там говорится про «несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов», с учётом того, что буквального-то значения никто не заметил!

Конечно, сам образ Печорина и влияние его на русскую культуру значительно разносторонней темы пророчества и попыток его избежать (как раз с этой стороны влияние невелико). Когда вокруг песчинки образуется жемчужина, для ценителей жемчуга исходная структура песчинки не важна, но если исследователь её выяснит, — почему бы ему не обнародовать свои результаты, не думая о том, что кому-то такая прозаическая материя, как песчинка, помешает любоваться переливами перламутра.

И, может, мне не стоило раскрывать тайну Печорина, — но таковы уж мы, сочинители: лишь бы выразить свою мысль! Как отметил сам Лермонтов: «Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие очень меня обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки».

А, кроме того, как говорил Печорин: «…я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтобы их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться».

Так не пеняйте и мне за разгадку.

И, в конце возвращаясь к началу: в основе эпиграфа лежат собственные слова Печорина, уподобившего себя матросу с разбойничьего брига, выброшенному на берег.

27.1.2008, 4.11.2014, 19.5.2015; 7–8.2020.

Примечания

1

Голосовкер Яков Эммануилович (1890–1967) — мыслитель, писатель. Автор «Сказаний о титанах», «Сказания о кентавре Хироне», откуда я взял образ кентавра Хирона и некоторые другие мотивы.

Скрябин Александр Николаевич (1871/72–1915) — композитор. Автор «Поэмы огня», «Поэмы экстаза» и других произведений. Представлял мир, как мистерию, разрушение и возрождение в музыке. Пытался создать такую музыку. Умер от внезапной, непродолжительной, мучительной болезни.

2

Ирина Сабурова (1907–1979) — писательница, создавшая сказочный образ довоенной Старой Риги и описавшая её гибель. В рассказе использованы некоторые мотивы из произведений писательницы

3

В Согдиане и Бактрии Александра называли Двурогим — может, из-за перьев на шлеме.

4

Македоняне считали Гиндукуш индийским Кавказом — возможно, продолжением скифского Кавказа. Полагали, что он находится на краю Земли.

5

Чжэн Хэ (1371 — около 1434). Китайский мореплаватель, семь раз возглавлявший флоты, пересёкшие Индийский океан, посетив более тридцати стран Азии и Африки.

6

Тяньфэй — «Небесная супруга» — богиня-покровительница моряков.

7

Ли — китайская мера длины, около полукилометра.

8

Чжан — китайская мера длины, около трёх метров.

9

Давань — Фергана.

10

Силань — Цейлон.

11

Огни святого Эльма, возникающие при грозе на концах мачт.

12

Мугудушу — Могадишу — город в Сомали, где побывали пятая и шестая экспедиции Чжэн Хэ.

13

Хормуз — город на юго-востоке Аравийского полуострова у входа в Персидский залив.

14

Юг Сомалийского полуострова.

15

Эдань — Аден — город на юго-западе Аравийского полуострова.

16

Хапи — древнеегипетское название Нила.

17

Скопления костей динозавров.

18

Перевод М. Басманова.

19

Из созданного в годы правления Юнлэ и продублированного собрания всей имевшейся к тому времени в Китае литературы — 22 877 томов, до наших времён дошло несколько десятков книг.

20

Хэ Чжу (1052–1125) — поэт эпохи Сун. Перевод В. Игельницкой.

21

О Чжэн Хэ писали разное — в том числе о его путешествии на тот свет.

22

Бэйцзин — Пекин.

23

В китайском компасе игла указывала на юг.

24

Сяньфоци — китайское название царства Шриваджая на Суматре.

25

Нургань — земли вдоль среднего и нижнего течения р. Амур, рек Сунгари и Уссури, вплоть до о-ва Сахалин.

26

Дайвьет — государство на севере Вьетнама.

27

Когда Цезарь в Александрии в ходе боевых действий приказал сжечь корабли, огонь перекинулся на книги, и много сгорело.

28

Южный Рог расположен в районе Гвинейского залива.

29

Описанный маршрут соответствует плаванию Педру Алвариша Кабрала, в 1500 году достигшего Бразилии, а оттуда отправившегося к мысу Доброй Надежды и далее на северо-восток.

30

Катай — Китай.

31

Когда в период Ченхуа (1465–1487) хотели разыскать документы о походах Чжэн Хэ, вице-президент Военной палаты сжёг их.

32

Чипингу — Япония.

Content

Григорий Казакевич
Развилки истории. Развилки судеб
(Сборник)

Предисловие

Мощь и мука

Волшебная музыка

Распятие

Святая повесть

Выбор

Выбор

Париж и бабочка

Правда

Нежность

Суд

Оболы Харона

Потомок крестоносца

Семнадцатое имя

Стремление

Стремление

Путь в неведомое

Свет картины

Мария

Мастер старого города

Великий всеблагостный кот

Встреча миров

Меч и цветок

Развилки истории. Два рассказа из эпохи великих морских походов Чжэн Хэ

I. Небо

II. Цикада

Сбывшееся и несбывшееся

Пушистая сказка

Ожидание

Жизнь

Вальтер и Шопен

Фарс

Благословение Державина

Рой мух

Строитель судьбы

Жизнь и смерть

Старушка и ёлка

Смерть комарихи

Золото древа

Засохшее дерево

Сила и слабость

Жмурки

Смех и сила

Сказка, напетая птичкой

Гора и небо

Эссе

Памяти книжного магазина, превращенного в салон видео- и бытовой техники

Мощь поэзии

Разгадка тайны Печорина

Часть I. Фаталист

Часть II. Максим Максимыч

III. Комментарий к журналу Печорина

Примечания