Перец Маркиш

Избранные произведения в двух томах

Том первый

Стихотворения

Поэзия Переца Маркиша

Свыше тридцати лет продолжалась литературная деятельность выдающегося представителя советской еврейской литературы Переца Маркиша (1895–1952), произведения которого уже давно получили широкое признание советского и зарубежного читателя.

Яркое дарование Маркиша проявилось во многих жанрах литературно-художественного творчества — в прозе, поэзии, драматургии, критике, публицистике. Но, конечно, в первую очередь Маркиш — поэт. И даже когда он писал роман или драму, он оставался поэтом по своему восприятию и воплощению жизни, по самобытному и оригинальному художественному мышлению и языку.

Творческий путь Маркиша не был ровным. Идейно-художественное развитие его сопровождалось тяжкими поисками, раздумьями, а подчас и мучительными колебаниями, но всегда возникающие на его пути трудности он преодолевал с настойчивостью подлинно большого таланта.

Маркиш родился в местечке Полонное на Волыни (25 ноября 1895 г.), где и получил традиционное образование в хедере — еврейской религиозной начальной школе. Затхлая атмосфера и косный быт дореволюционного местечка рано стали тяготить одаренного мальчика. Десяти лет он бежал из дому, был возвращен обратно, снова бежал. Его самостоятельная жизнь началась рано. Он жил в Бердичеве, в Одессе, в Молдавии, работал где придется и кем придется — синагогальным певчим, банковским служащим, поденным рабочим, частным учителем…

Свои первые стихи Маркиш написал в 1910 году на русском языке. В этом нет ничего удивительного: для еврейского юноши, стремившегося вырваться из тесного патриархального мирка, дорогу в широкий мир открывали русский язык и русская культура.

В начале первой мировой войны Маркиш был мобилизован в армию. Казарменная муштра и картины бессмысленного уничтожения огромного количества людей оставили неизгладимый след в душе молодого поэта.

В одном из боев Маркиш был ранен и направлен в госпиталь. Здесь его застала февральская революция.

В 1917 году Маркиш опубликовал в екатеринославской большевистской газете свое первое стихотворение («Бойцы») на еврейском языке, а затем и ряд рассказов. Это были еще только опыты, поиски собственной манеры письма.

В 1918 году Маркиш публикует поэму «Волынь» — эпическую картину патриархального местечкового быта. Последующие поэтические сборники: «Пороги» (1919), «Неприкаянный» (1919), «Шалость» (1919), «Просто так» (1921), «Ночной грабеж» (1922) — принесли ему признание и выдвинули его в первые ряды демократической еврейской литературы, наряду с Ошером Шварцманом, Давидом Гофштейном и Львом Квитко, поэтами так называемой «Киевской группы».

Эта группа молодых поэтов порвала с мещанскими и декадентскими тенденциями в еврейской поэзии периода реакции после поражения первой русской революции. Творчество Шварцмана и лучшие произведения Гофштейна, Квитко, Маркиша положили начало новой советской еврейской поэзии. Они продолжали демократические традиции еврейской литературы, традиции реализма и народности.

В творчестве поэтов «Киевской группы» заметно ощущается влияние русской классической поэзии и выдающихся русских поэтов первых лет Октября — Блока, Маяковского, Есенина. Отзвуки поэмы «Двенадцать» Блока слышны в творчестве Л. Квитко (в поэме «Красный вихрь») и Шварцмана («Враг у ворот»), влияние Есенина ощутимо в лирике Гофштейна; ораторский пафос и гиперболичность образов в поэзии Маркиша сближают се с творчеством Маяковского.

В еврейской литературе, начиная с середины XIX века, вообще нет ни одного сколько-нибудь значительного явления, которое не было бы в той или иной мере связано с русской литературой. Это относится к творчеству еврейских классиков Менделе Мойхер-Сфорима, Шолом-Алейхема и И. Л. Переца, к еврейской литературе XX века до Октября, а особенно — к советской еврейской литературе. Поэзия Блока, Маяковского и Есенина была широко известна еврейским читателям первых лет революции. Один из видных советских еврейских поэтов, И. Фефер, даже бросил упрек еврейским читателям, жаловался, что они

Знают хорошо Маяковского и Блока,

И не знают ни Арки, ни Изи, ни меня, —

то есть не знают еврейских поэтов Арки Кушнирова, Изи Харика, Ицика Фефера.

Маркиш любил русскую литературу, в частности поэзию. Особенно его привлекал могучий талант Маяковского, новизна его поэтических образов. Конечно, уровень идейного сознания Маркиша не возвышался в те годы до уровня революционного сознания Маяковского, имевшего все основания заявить:

Мы открывали

Маркса

каждый том,

как в доме

собственном

мы открываем ставни,

но и без чтения

мы разбирались в том.

в каком идти,

в каком сражаться стане.

Этого не мог сказать о себе молодой Маркиш. Но по своим новаторским устремлениям, особенно по гиперболичности образов, поэзия Маркиша уже тогда была близка поэзии Маяковского.

Величественная картина событий, развернувшихся перед взором молодого поэта, вызвала в его сердце гимн безудержной радости:

В ликованье побежали

Мне навстречу все дороги,

Понеслись безбрежных далей

Солнечные янтари.

(Перевод С. Левмана)

Уже в этот период Маркиш создает свой центральный лирический образ, который потом проходит через все его творчество — образ человека из народа, увидевшего в революции восход нового дня. «Вставай, заря», — восклицает он от имени молодых и бодрых, от имени всего своего поколения. — «Вставай, заря, меня вести. Всех жаждущих пои! Нас ждут в высокой зависти ровесники мои…» Поэтическая символика молодого Маркиша насыщена солнцем, светом, ясными зорями, радостным ветром. Опаленный горячим дыханием революции, лирический герой Маркиша свободно отдается могучей стихии, приветствуя жизнь в ее великолепной многоликости. Это — восторг народа, впервые вырвавшегося на волю после долгих веков заключения. Мотив национального освобождения от рабства явственно звучит в стихах Маркиша:

Я с корнем вырвал все, что сгнило на корню,

И все, что вырвал, сам похороню.

Поднявшийся из тьмы заклятых мраком лет,

Я сам их окропил

Благим предвестьем дня,

И вот уже светает вкруг меня,

И в ночь затерян след…

Я — пашня. Я — земля. Я — колос наливной…

И скорби не довлеть вовеки надо мной!

(Перевод Л. Руст)

Это был голос поэта, прощающегося с миром угнетения и преследований. С радостным изумлением и беззаботной доверчивостью глядит он на открывшиеся ему просторы:

Вышел я нынче в зарю и росу.

Встречный, тебе свое сердце несу!

(Перевод С. Левмана)

Но это радостное восприятие действительности носило еще отвлеченный характер. Оптимизм лирики Маркиша в первые годы революции отмечен печатью политической неопределенности. Напрасно стали бы мы искать в первых поэтических сборниках Маркиша воспевание конкретных событий революции. Конкретно-исторический характер Октябрьской революции как революции пролетарской, социалистической не был ясен поэту. И хотя лирический герой его поэзии определенно заявляет:

Все уже знаю и понял я сам, —

но в действительности он далеко еще не все понял.

В поэзии Маркиша первых лет революции выражены настроения и ощущения тех демократических слоев народа, которые только пробудились от долгой спячки и всей душой сочувствовали революции, приветствовали ее, но еще не стали активными ее творцами. Для таких настроений характерны следующие стихи, написанные поэтом в 1917 году:

Я только стебелек, затерянный в полях,

Побег, что утренним дыханием колеблем…

Земля! Мне на тебе довольно быть и стеблем,

Колеблемым под сенью голубой,

Чтоб мог величьем я померяться с тобой!

Я только ветерок, мгновенный, быстротечный,

Повеявший на травы с высоты…

Но быть и ветерком довольно мне, о вечность

Чтоб бесконечным быть, как бесконечна ты!

Пока сама земля с теплом не разлучится

И солнце от нее не отвратит свой лик.

Мне крохотной твоей довольно быть частицей,

И я уже, как ты, вселенная, велик!

(Перевод Л. Руст)

Однако быть «стебельком, затерянным в полях», «ветерком, мгновенным, быстротечным», «крохотной… частицей» революции не означало еще быть хозяином новой революционной жизни. И в этом сказывалась недостаточная прочность идейных позиций Маркиша.

Развернувшаяся в стране гражданская война, сопровождавшаяся на Украине дикими еврейскими погромами, устраиваемыми петлюровцами, деникинцами, многочисленными бандами, породила в душе поэта глубокий пессимизм. Радостные настроения первых лет революции уступили место чувству скорби, доходившему порой до отчаяния.

В 1921 году Маркиш уезжает за границу.

Ошибочно было бы думать, что отъезд Маркиша из Советской России и пятилетнее пребывание его за границей связано с разочарованием в революции, а тем более — с враждебностью к ней. Творчество его этих лет свидетельствует о том, что и вдали от родины он оставался поэтом, сочувствующим Советской России.

Маркиш создает «Радио» — цикл политической лирики, в котором воспевает революцию, декреты советской власти. Стихотворения этого цикла насыщены духом и настроением Страны Советов, ощущением интернационального братства народов, пафосом борьбы за новый мир. В атмосфере мещанской ограниченности еврейской буржуазной литературы за рубежом цикл «Радио» будил мысль и чувства людей, напоминал им о родине Великой революции. И наряду с этим поэт создает «Кучу» — поэму о кошмарах погромов, бессильный крик боли, новую иеремиаду о национальных ужасах. «Радио» и «Куча» составляют как бы две стороны противоречивого развития Маркиша; они отразили глубокие раздумья и поиски поэта, стали свидетельством его трудного роста, его крепнущего и созревающего мастерства.

Поэзия Маркиша все более становилась достоянием широкого круга читателей, важным явлением искусства и культуры. Сергей Есенин, находившийся в 1922 году за границей, писал о еврейских писателях, что «у них есть свои поэты, свои прозаики и свои театры. От лица их литературы мы имеем несколько имен мировой величины». И, касаясь современной советской еврейской литературы, Есенин отметил, что она выдвинула ряд молодых поэтов «с довольно красивыми талантами от периода Гофштейна до Маркиша. Здесь есть стержни и есть культура»[1]. Есенин имеет в виду поэтов «Киевской группы».

Маркиш зорко всматривается в социальную жизнь капиталистической Европы. Он побывал в Польше, Германии, Франции, Италии, в странах Ближнего Востока, увидел распад капиталистической цивилизации в послевоенной Европе, растленную культуру буржуазного века, перерождение человеческой нравственности, ощутил признаки надвигающейся катастрофы этого мира.

В мире наживы ценности искусства, сокровищница человеческой мысли, представляют собой предмет купли и продажи, хозяином всего является тупой болван с богатой мошной.

Дом богоматери, какой ты грусти полон?

О чем колокола мечтают, замолчав?

Химерам скрюченным, двуполым и бесполым,

Какие оргии мерещатся в ночах?

Звучит под сводами шаг импотента янки.

Он в роговых очках. Он страстный антиквар.

Он думает о том, не взять ли в содержанки

Твою историю. Он оценил товар.

Он так почтителен к твоим великолепьям,

К разлету этих дуг и ромбам симметрий.

Он смотрит, как болван, на известковый пепел,

Листает библию и час, и два, и три.

(Перевод П. Антокольского)

Антикапиталистический пафос придает стихотворению характер социально-философского памфлета.

В другом стихотворении этих лет поэт уже видит, как миллионы обманутых солдат первой мировой войны поднимаются на борьбу за свои права и человеческое достоинство. «Встань, безымянный! — восклицает поэт. — В путь! Мильоны безработных колоннами прошли и сдвоили ряды».

Переезжая из одной страны в другую, Маркиш ощущает острое чувство одиночества и протеста против мира социальной несправедливости. Поддерживая все время связь с родиной, поэт все более воодушевлялся успехами социалистического строительства в Советском Союзе, победами ленинской национальной политики и братской дружбы народов, ростом и развитием советской литературы и культуры.

В 1926 году Маркиш вернулся на родину.

Возвращение в Советский Союз ознаменовало новый, решающий этап в творчестве Маркиша, в его идейном и художественном развитии.

Наступил период расцвета дарования поэта. В течение второй половины двадцатых годов и в тридцатые годы Маркиш создает значительное количество лирических стихотворений, лирико-фрагментарные поэмы «Харьков» и «Мудрость моей страны», крупные эпические поэмы «Братья», «Нит гедайгет», «Чертополох», «Заря над Днепром», большой роман «Из поколения в поколение», ряд драматических произведений, баллад, литературно-критические и публицистические статьи.

Расцвет творчества Маркиша обусловлен развитием его мировоззрения, осознанием исторических перспектив строительства социализма, прогрессивной роли и значения Советского Союза. Он радуется новым успехам Страны Советов, росту культуры трудящихся. Героизм советских людей в хозяйственном строительстве, достижения науки и искусства вызывают его воодушевление, патриотическую гордость и вдохновение. Маркиш вступает в ряды Коммунистической партии.

Лирика Маркиша окончательно освобождается от остатков индивидуализма и отвлеченности первых лет его творчества, становится ясной, выразительной, реалистически-конкретной по своему поэтическому словарю. С большой силой поэт выражает глубокие чувства и переживания советского человека. Как и раньше, лирика Маркиша разнообразна по своим темам и мотивам (любовная, пейзажная, философская, гражданская), но с годами все мудрее становится мысль поэта, все глубже и постояннее чувства. И лишь высокий пафос, жар сердца остаются прежними.

В зрелый период творчества особенно сильно звучат в лирике Маркиша мотивы политические и гражданские. Строительство социализма в нашей стране, борьба против реакции и угнетения в странах капитализма, революционные события в Испании, могучий трудовой патриотический подъем трудящихся Советского Союза — все это находит яркое отражение в поэзии Маркиша.

Важнейшая тема лирики Маркиша последнего десятилетия его творчества (1938–1948) — борьба с фашизмом и Великая Отечественная война Советского Союза против гитлеровских захватчиков. Направленный против агрессоров пафос скорби и гнева, обличения и священной ненависти достигает высокого накала.

Замечательный цикл стансов «Танцовщица из гетто» (1940) представляет собой художественное и философское обобщение великой трагедии Европы, вызванной распространением нацизма. Фашизм рассматривается поэтом как дикая сила, которая тащит человечество вспять, к мрачным временам первобытного варварства, к уничтожению лучших социальных, моральных и культурных достижений народов.

Идет, идет с секирой истукан.

Несет порядки новые народам.

Он приволок покойника. Он пьян.

Он как горилла. Он ариец родом.

Он с мясом рвет карманы — жаден он, —

Он выжигает желтую заплату.

Он растоптал и право и закон,

Он бьет людей бесплатно и за плату.

Но, разумеется, скорбя о страданиях народов, стонущих под пятой фашистских извергов, поэт не может пройти мимо неслыханных мучений еврейского народа, с методическим садизмом истребляемого нацистами.

Стансы «Танцовщица из гетто», при всем их трагизме, лишены отчаяния, исполнены исторического и философского оптимизма, воры в победу справедливости, в окончательное поражение зла и насилия:

Когда-то здесь под грозный гул стихий

Над пляшущей толпой пророкотало

Торжественное слово: «Не убий!»

Оно теперь безмолвным прахом стало.

Но не смолкает правды гневный гром,

И мысль не уступает тьме и страху…

Не тот погиб, кто пал под топором,

А тот, кто опустил топор на плаху!

Да будет всем известно наперед,

Что тьме и страху мысль не уступает…

Герой не тот, кто кандалы кует,

А тот, кто кандалы свои ломает!

Уверенность поэта в победе добра над злом, света над тьмой, разума над варварством основана не на беспочвенных иллюзиях и призрачных надеждах, а на реальных фактах действительности новейшей истории, на существовании нового мира — Страны Советов, родины всех угнетенных и преследуемых, которая стоит как утес, как гранитная преграда на пути темных и враждебных сил, откуда бы они ни шли.

Здесь человеку предана земля,

Здесь всех целит голубизна сквозная,

Здесь дружбу предлагают тополя,

Здесь каждая песчинка — мать родная.

(Перевод А. Кленова)

При всей оригинальности идейно-художественного замысла стансы «Танцовщица из гетто» свободны от формалистических, искусственных построений. Художественно-поэтическая и образно-языковая символика их насыщена лирическими и философскими обобщениями. Монолог лирического героя, обращенный к танцовщице, носит характер мудрого раздумья о судьбах человечества и народа, о национальном и социальном бытии. Сдержанная боль находит выражение не в истерических воплях, не в беспомощных криках и не в пессимистических излияниях, а в мужественном поэтическом осмыслении процессов и событий мировой истории.

Послевоенная лирика Маркиша — замечательная страница его богатого литературного наследия. Ужасы войны, зверства гитлеровцев, рвы и газовые камеры, в которых погибли миллионы людей, не подорвали его веры в жизнь, в человека. Он всегда любил жизнь — не обывательский покой, а жизнь в борьбе, в тревоге, в творческом труде. Маркиш, как народный поэт, переживал вместе с народом его радости и страдания, его победы и поражения. Он знал и ценил прошлое народа, неразрывно связан был с его настоящим, видел его прекрасное будущее. В этом был смысл его жизни и творчества, об этом он писал:

Достоинство пчелы — не жало и не яд,

И соловей поет не только о печали.

И на восход нам путь открыт, и на закат,

И в будущие дни, и в те, что прошлым стали.

Мы, горечи хлебнув, поверим в жизнь опять

И выберем рассвет, встающий над вершиной…

(Перевод Л. Озерова)

Это действительно выбор пути, программа жизни, устремление в будущее, в «коммунистическое далеко», к «уважаемым товарищам потомкам». Это для них в первую очередь написаны такие светлые, такие подлинно человечные лирические стихотворения, как «Горная Мадонна», «В третий раз», «Твой взгляд», «Под дождем», «Радуга», «Кавказ», «Прогулка», «Наливай полней!». В каждом из этих стихотворений, помимо прекрасных поэтических картин, больших и ярких переживаний, читатель находит осмысление самой сути человеческого бытия.

Творческий дух и подвиг поэта не в меньшей, а, может быть, даже в большей степени проявился в поэзии эпической. И если как лирик Маркиш занимает выдающееся место, то как творец эпоса он не имеет себе равного во всей еврейской поэзии.

Эпическая поэзия Маркиша развивалась как органическая составная часть его творчества параллельно и одновременно с лирикой. «Волынь» была первой удачей поэта в эпическом жанре. В дальнейшем следуют «Радио», «Харьков», «Мудрость моего поколения».

Однако все эти произведения не являются еще эпическими в полном смысле этого слова, ибо в них нет ни развернутых образов, ни развитого сюжета. Это скорее лирико-эпические фрагментарные поэтические произведения, в которых лирика органически сливается с эпосом.

В тридцатые и сороковые годы Маркиш создает ряд превосходных баллад о героях — защитниках родины, о новом советском человеке («Баллада о пограничнике», «Мать партизана», «Баллада о двух братьях», «Баллада о воинстве Доватора», «Баллада о пленных матросах», «Баллада о парикмахере», «Баллада о пленнице», «Баллада о двадцати восьми»), Маркиш изображает рядового советского человека, его психологию, его труд, его идеалы и стремления; поэт показывает героизм простого человека. Баллады Маркиша, будучи реалистическими по своему содержанию, проникнуты революционно-романтическим пафосом.

Маркиш выступает в своих эпических произведениях как подлинный поэт-историк, изображающий узловые этапы социально-исторической жизни еврейских народных масс в России до и после Великой Октябрьской социалистической революции.

В поэме «Наследие» Маркиш показал социальное расслоение и классовую борьбу внутри еврейского народа как часть всеобщего процесса классовой борьбы в царской России. Впечатляющи картины жизни рабочих и трудящихся, страданий масс, их нищеты, безрадостного существования. «Наследие» — произведение не только об угнетении и страданиях народа, но и о его революционной борьбе за свободу и счастье. В огне борьбы растут силы народа, его революционное сознание, неукротимая воля к победе над своими угнетателями. Поэма насыщена горячим дыханием революционных событий; стачки, демонстрации, митинги, подпольные сходки и собрания, баррикадные бои, аресты и тюрьмы — все это воссоздает реалистическую картину социально-политических событии «генеральной репетиции», революции 1905 года.

По существу поэма «Наследие» — первое в еврейской литературе эпическое произведение о великих событиях нашего недалекого прошлого.

Создавая широкий исторический и социально-бытовой фон, Маркиш в то же время рисует в поэме судьбы и психологию живых людей. Большой удачей поэта можно считать образ молодого революционного рабочего Эзры. Весь жизненный путь героя — от раннего детства на фабрике до сознательного активного участия в революционной борьбе — проходит перед мысленным взором читателя. И хотя «Наследие» не закончено и первая часть поэмы завершается поражением революции (арестом Эзры и ссылкой его в Сибирь), произведение звучит оптимистически, проникнуто верой в победу революции.

Наряду с революционером Эзрой в поэме «Наследие» перед читателем предстает простой человек из народа, отец Эзры — бедняк, умудренный тяжким житейским опытом. Он исполнен чувства протеста против социальной несправедливости и готов идти за своим сыном по пути борьбы за лучшую жизнь.

Высшим достижением эпической поэзии Маркиша следует считать его эпопею «Братья» (1929). В ней показаны всемирно-исторический размах и величие революционных событий, революционная творческая деятельность народа на огромных просторах великой страны.

С присущей ему широтой охвата действительности Маркиш рисует картины жизни дореволюционной России. Композиционная структура повествования обеспечивает максимальное «расширение» сюжета. В первых главах поэтическое повествование еще ограничено узким кругом местечкового и деревенского быта. Спокойные тона в изображении народной жизни прерываются только сатирическими нотами, когда идет речь о попе, о богачах, о царском правительстве. Затем действие поэмы, постепенно расширяясь передвигается из местечка и из деревни в центры, где полыхает пожар гражданской войны — в города Украины, России Польши. Поэтическая интонация становится все более взволнованной, пламенной и страстной. Реалистические описания чередуются с романтическими и патетическими строфами, чеканными огненными стихами, передающими пафос и величие революции. Вместе с героями поэмы читатель уносится в горящую раскаленную атмосферу гражданской войны.

В поэме Маркиш показывает интернациональную солидарность и дружбу трудящихся в борьбе за победу новой жизни. Еврейские рабочие Азрил и Шлойме-Бер борются совместно с китайцами, русскими, поляками, украинцами. Все они едины духом, воодушевлены партией, идеей революции. «Братья» — выдающееся произведение поэтического эпоса, в котором отражен героизм народа в первые годы нашей революции.

В трех поэмах, созданных после «Братьев»: «Нит гедайгет» («Не тужить», 1932), «Чертополох» (1934) и «Заря над Днепром» (1935), — Маркиш перешел от темы гражданской войны к изображению процессов строительства социалистического общества в нашей стране, отразил приобщение еврейских масс к производительному труду в сельском хозяйстве и в промышленности, перевоспитание их в духе социализма.

Из трех названных поэм наиболее зрелой в художественном отношении является «Чертополох». В эпическом творчестве Маркиша это произведение выделяется своей особой композиционной структурой и особыми приемами изображения.

Для эпических произведений Маркиша характерна сложная многоплановая композиция с многочисленными персонажами, разнообразными отклонениями в развитии сюжета, вставками и отступлениями.

Ничего подобного нет в поэме «Чертополох». Здесь Маркиш отказался от обычной для него многоплановой композиции эпического произведения и обратился к композиции, основанной на глубоком всестороннем раскрытии внутреннего мира главного действующего лица. Можно сказать, что художник поставил перед собой задачу показать не социальный процесс, а исследовать природу социального типа, доведенного до социального символа. Все средства художественного изображения сконцентрированы на показе характера, психологии единственного в поэме образа кулака — реб Аншеля.

С большой силой художественного обобщения изображен реб Аншель. В нем воплощены черты представителя последнего эксплуататорского класса в стране. Отчаянная тоска по прошлому, дикая вражда и жгучая ненависть ко всему новому, сознание обреченности и предчувствие неизбежной гибели — вот основные черты классовой психологии Аншеля.

Основной прием раскрытия психологии персонажа — контрастные сопоставления, которые имеются даже в речах самого Аншеля, постоянно сравнивающего настоящее с прошлым. Контрастно строится и сюжет: бывший богатей и эксплуататор становится «мужиком». Но и на новом месте, в новых условиях он остается стяжателем, бессмысленно копящим добро. Вот почему с началом коллективизации он чувствует наступление своего конца.

Аншель — не схема, а живой человек, показанный в конкретных обстоятельствах. Он груб, циничен, жаден, бесчеловечен в обращении с женой Златой. Особенно ярко индивидуальные черты Аншеля проявляются в его религиозной и бытовой фразеологии.

Верно и метко передавая в монологах Аншеля драму представителя погибающего класса, поэт приемами сатиры раскрывает его подлинную звериную сущность.

Последним крупным эпическим произведением Маркиша является его эпопея «Война» (1941–1948).

Победа гитлеризма в Германии и события в Испании приковали взор и внимание писателя к надвигающейся второй мировой войне. Тема войны для Маркиша была в первую очередь темой политической и философской, — тяжкое бремя войны вызывало у него горестные размышления о судьбах народов.

Маркиш написал о войне значительное количество стихотворений, баллад, лирико-эпических циклов, драм, публицистических статей. Но особенно глубоко эта тема разработана им в двух последних эпопеях — в романе «Поступь поколений» и в поэме «Война».

Поэма «Война» охватывает период от 22 июня 1941 года до падения Берлина в 1945 году. Она дает картины боев и сражений на суше, на море и в воздухе, под Москвой, Сталинградом, на Украине, в Белоруссии, Польше, в Пруссии. Действующими лицами являются представители многих народов и поколений. Плацдармом развертывающихся событий служат глубокий тыл и передовая линия фронта, города, деревни, местечки, военные штабы, лагеря военнопленных, еврейские гетто, лазареты, больницы. Автор стремится воспроизвести все стороны и аспекты войны, нарисовать всеобъемлющую реалистическую картину трагических событий тех лет.

Многообразие тем, картин, образов, ситуаций, драматических и трагических коллизий обусловило также разнообразие художественных средств произведения. Поэма насыщена философскими и политическими размышлениями, гневным сатирическим изобличением врагов, революционно-романтическим пафосом, лирическими и элегическими интонациями, народно-фольклорными мотивами.

На первый взгляд может показаться, что эпопея не имеет основы, объединяющей все как будто разрозненные картины, события, эпизоды. Но это было бы заблуждением. На самом деле «Война» имеет прочное цементирующее начало. Таким началом является коммунистическая идейность и зрелое коммунистическое мировоззрение автора

В гигантском столкновении с германским фашизмом советский социалистический строй продемонстрировал свое превосходство и одержал победу. В поэме художественно воплощена идея торжества коммунистического мировоззрения. Автор показывает, что единственным выходом для человечества из тупика, в который пытался загнать его фашизм, является победа коммунизма.

Этой основной идеей обусловлены советский патриотизм, народность, социалистический гуманизм, оптимизм поэмы Маркиша. Ею же обусловлено и решение национальной проблемы, занимающей значительное место в поэме.

Главным героем поэмы является советский народ. Об этом говорит сам Маркиш:

Как звать ту отвагу, ту мудрость и силу,

Что ярость из тысяч сердец излучили,

Блеснув чудесами от края до края,

Заставы круша и преграды ломая!

Ей имя — народ и свобода ей имя,

Ей имя — свобода отчизны любимой.

Вовеки сиять им в победной заре,

Как будет сиять этот бой на Днепре.

(Перевод Д. Бродского)

* * *

В статье о зачинателе советской еврейской поэзии О. Шварцмане, геройски погибшем во время гражданской войны, Маркиш писал:

«Замечательно то, что его первые стихотворения после Октябрьского переворота представляли собой подлинно поэтическую манифестацию нового революционного выражения. Совершенно свежее, совершенно новое построение, новая фактура. Совершенно новая и свежая ритмическая партитура, которая шла непосредственно из новой революционной тематики. Молодая, только что родившаяся революционная романтика — она через Ошера Шварцмана принесла свои собственные, только что родившиеся звучность и своеобразие и такую внутреннюю яростную отчужденность и ненависть к старому, заштампованному и забанализированному конфетному стиху Эйнгорна и Сегаловича… С Ошером Шварцманом с самого начала революции стремительно ворвался такой оригинальный и своеобразный источник, который действительно десятилетиями течет под скалой, и вся без исключения позднейшая советская поэзия на протяжении всех этих двадцати лет черпала свежие силы в этом подлинном поэтическом источнике»[2].

Эти слова можно в известном смысле отнести к поэзии самого Маркиша. Маркиш поэт-новатор. Он был ярым врагом слащавой идиллической поэзии с ее «стершимся, как пятак» стихом, банальным и штампованным, неспособным взволновать чувства человека. Против такого рода поэтического творчества он вел упорную борьбу в художественных произведениях и публицистических выступлениях на всем протяжении своей литературной деятельности.

Поэтический язык Маркиша представляет новаторское явление в развитии еврейской литературы, его поэтическое слово приобрело новое звучание, свойственное революционной эпохе, новую энергию и динамику. Для стиля Маркиша характерно сочетание верности действительности с возвышенным романтическим пафосом.

Поэтическое творчество Маркиша — важный вклад в многонациональную советскую литературу. Его поэзия, воплотив в себе чувства и мысли советских людей, привлекает свежестью восприятия мира, глубиной идейного содержания, огромной масштабностью выражающей величие народа — строителя нового мира

Г. Ременик

Пороги

«По земле, по земле, по нагому телу земли…»

Пер. А. Сендык

По земле, по земле, по нагому телу земли

Иду босой по земле сырой…

Внемли,

Как эхом громовым мир ответит

на возглас мой!

Дом непрочный свой развали,

За мной ступай, не спросив куда,

По земле, по нагому телу земли…

Весь мир и я сегодня в цветах.

По земле, по земле, по голым земным полям

Иду день и ночь с зарей впереди…

Я твой единственный сын, земля, —

На иждивенье твоем.

Теплое мягкое тело твое

Вспашу ногами босыми я,

К сердцу, пылая, прижму тебя…

Эй, люди! Солнце и ночь, — и поет

Весна на земле, на нагой земле!

1917

«На заре я был разбужен…»

Пер. С. Левман

На заре я был разбужен

Звонкой песней петушиной,

Росной россыпью жемчужин,

Свежестью рассветных глаз.

Словно каплю дождевую,

Ночь меня здесь обронила,

Окунулся в темноту я —

И заря меня нашла.

В ликованье побежали

Мне навстречу все дороги,

Понеслись безбрежных далей

Солнечные янтари.

И упал я, утомленный,

Словно капля дождевая,

И проспал, прильнув влюбленно

К сердцу алому зари.

И склоняюсь я, счастливый,

К солнцу, травам и дорогам,

Глаз один закрыт лениво,

Широко открыт другой.

Распростерся я дремотно

На горячем солнцепеке,

И гляжу я беззаботно

Вдаль и ввысь перед собой.

И вселенная, быть может,

Позаботится о юном,

Что лежит на жестком ложе,

С вольным ветром говоря.

В добрый час, предвестник алый

Благодатного рассвета!

Ночь меня здесь потеряла,

И нашла меня заря!

1917

«Пришел я на рассвете…»

Пер. Ю. Хазанов

Пришел я на рассвете —

Умыться росами полей,

Засеянных скелетами столетий…

Сюда меня занес попутный ветер:

По-новому заря встает — светлей,

А небо, как бездонный водоем…

Пришел я с новым днем! —

Сквозь сито бурных лет просеян,

как зерно.

Я падаю на липкий чернозем —

Под новым плугом мне взойти дано!

1917

«Я сам — земля!..»

Пер. Л. Руст

Я сам — земля!

И пашня — сам!

И сам — налившийся на пашне колос…

Нет, то не высь грозою раскололась.

То сам я тучею прошел по небесам

И ливнем на себя низвергся сам!

Я с корнем вырвал все, что сгнило на корню

И все, что вырвал, сам похороню.

Поднявшийся из тьмы заклятых мраком лет

Я сам их окропил

Благим предвестьем дня,

И вот уже светает вкруг меня,

И в ночь затерян след…

Я пашня. Я земля. Я колос наливной…

И скорби не довлеть вовеки надо мной.

1917

«С мальчишками коней поить бегу…»

Пер. А. Сендык

С мальчишками коней поить бегу,

Верхом бросаюсь в реку полуголый;

Меж девушек сажусь, и на лугу

Песни пою веселые.

Я пахну полевою ночью, мхом,

Извечным телом, песнею луча

Полдневного; а колосок тишком

Заполз в рукав, усами кожу щекоча.

За мною вслед стремится целый свет.

Пусть ищут на земле и на воде.

Зачем я нужен им? — Меня здесь нет.

Я у реки, я в поле, я везде.

С мальчишками коней поить бегу,

Верхом бросаюсь в реку полуголый;

Меж девушек сажусь, и на лугу

Песни пою веселые.

1917

«Приходит час ночной ко мне…»

Пер. А. Ахматова

Приходит час ночной ко мне,

Всех тише и грустней,

Побыть со мной наедине…

Вот окна все синей, синей,

Уходят стены. Вкруг меня

Один простор ночной.

И обувь сбрасываю я,

Чтоб шаг не слышать свой.

Я на глаза свои кладу

Вечерний синий свет

И все шепчу в ночном чаду:

— Тоска, меня здесь нет!..

И в угол прячусь я пустой,

И руки прячу я.

От скуки медленно за мной

Ползет тоска моя.

И пальцами она слегка

Моих коснулась скул,

И вот уж призрак твой, тоска.

К моей груди прильнул.

Чтобы мою отведать кровь,

Она колдует вновь и вновь.

Но прижимаю к косяку

Незримый силуэт

И все шепчу, кляня тоску:

— Тоска, меня здесь нет!

1917

«Ай да кони, что за кони!..»

Пер. Л. Озеров

Ай да кони, что за кони!

Прямо с места рвутся в путь.

Оседлаешь их, погонишь,

Не забудешь подхлестнуть!

За звездою в небе чистом,

К тучам, к высям, на простор

С гиком, шумом, гудом, свистом

Поскочи во весь опор!

В поле! В лес! Дерзай, отвага! —

Крикну, прыгнув на коня.

Нравлюсь я тебе, коняга?

Погляди-ка на меня!

Ты азов понять не можешь,

Эх, тупица из тупиц!

Рассказать ли сказку?.. Что же,

Только ты не оступись.

Жил-был человек на свете,

И на свете жил-был конь…

Ты беги, лошадка-ветер!

Саблю я держу… В огонь!..

Раз, два, три… Лети удало!

Торопись, срываясь вдаль.

Бабка щепки собирала…

Собрала ль? Не собрала ль?..

Мир дрожит от гула, гуда.

Мир во льду лежит, в огне.

Но не бойся, конь, покуда

На твоей сижу спине!

1917

«Стою, молчу…»

Пер. Д. Маркиш

Стою, молчу…

И палкой по́ ночи стучу,

И жду чего-то и хочу…

Дождь по крыше хлещет… Пусть!

Я стою себе, смеюсь…

Палкой бью слепой покой.

Вслушиваюсь чутко:

— Тише!

Туча там ползет по крыше…

Лезет в окна.

— Ну и пусть!

Я стою себе, смеюсь…

Бьет меня слепой покой.

Палкой бьет

И бьет рукой.

Смотрим мы в глаза друг другу,

Молча топчемся по кругу…

— Тише!..

Ходит дождь по ржавой крыше!

Ходит, топчет…

— Ну и пусть!

Я стою себе, смеюсь…

1917

«Я раздаю мой день, ликуя…»

Пер. Р. Сеф

Я раздаю мой день, ликуя,

Всем встречным зорям и ночам.

И сам питаясь им, хочу я,

Чтоб мир щедрей меня встречал.

Мой день огромный не скупится.

Всю землю оделю. И пусть

Сияют судьбы, чувства, лица,

А я богатым остаюсь.

Ко мне, ко мне! Шагайте смело!

Здесь тьма и свет и ширь дорог!

Здесь солнце, что давно сгорело,

Тут весь мой мир, и черт, и бог

Делю я вечное рожденье

И плоть от плоти раздаю.

Ко мне! И в ясность и в сомненье

В любовь и ненависть мою!

1917

«Я только стебелек, затерянный в полях…»

Пер. Л. Руст

Я только стебелек, затерянный в полях,

Побег, что утренним дыханием колеблем…

Земля! Мне на тебе довольно быть и стеблем,

Колеблемым под сенью голубой,

Чтоб мог величьем я померяться с тобой!

Я только ветерок, мгновенный, быстротечный,

Повеявший на травы с высоты…

Но быть и ветерком довольно мне, о вечность.

Чтоб бесконечным быть, как бесконечна ты!

Пока сама земля с теплом не разлучится

И солнце от нее не отвратит свой лик,

Мне крохотной твоей довольно быть частицей,

И я уже, как ты, вселенная, велик!

1917

«Я — человек!..»

Пер. Д. Маркиш

Я — человек!

Я — смысл миров,

Я — сущность вечности самой.

Из камня, из земли,

Из дней и из ночей я сотворен

Лицо я обращаю к небесам:

Весь мир — я сам!..

Из далей голубых я сотворен,

Из ткани бытия,

Из всех времен.

Я сам — во времени,

И время — это я!..

1917

«Ты влюблен в меня, ветер дорог…»

Пер. С. Левман

Ты влюблен в меня, ветер дорог,

Ты за мной простираешься следом,

Ты целуешь следы моих ног —

И усталости груз мне неведом.

Ты влюблен в меня, ветер полей,

Ты мои оплетаешь колени.

На скрещенье далеких путей

Ты меня поджидаешь в томленье.

И куда б ни простерлась рука,

И куда б я ни шел на рассвете,

Ты приносишься издалека,

Ты навстречу кидаешься, ветер!

1917

«Гроза и ветер пляшут на плечах…»

Пер. Р. Сеф

Гроза и ветер пляшут на плечах

Огромных скал. Над безднами во мраке,

Как дикие лохматые собаки,

Они несутся, воют и рычат.

Пронзает высоту их дикий вой,

Дыхание их разгоняет тучи,

От ритмов танца оседают кручи,

И время убегает с быстротой.

Трещат под ними горные хребты,

Грохочут скалы, сталкиваясь лбами,

И эхо отвечает голосами,

Идущими из вечной темноты.

Спустившись в пропасть, где на дне уют.

Они покой оттуда изгоняют,

Горе горбатой голову срывают

И мокрым снегом на нее плюют.

1917

«Как вырубленный лес, застыл пустой базар…»

Пер. Д. Маркиш

Как вырубленный лес, застыл пустой базар.

Стоят прилавки в ряд, безмолвию внимая.

Объедки собраны — базара вечный дар,

И с ветром под венец уходит тишь немая.

Вокруг расчесанных, приземистых колод,

Обшитых требухой, костями и мозгами,

Зевают длинно псы во весь свой псиный рот

И сонно ловят мух, нацелившись глазами.

И сумасшедший прочь, босой, бредет от псов

И головою в такт своим шагам качает.

Хватает камень вдруг и, лень переборов,

Печальных гонит коз из-под пустых топчанов,

И овощи забытые берет,

И молча набивает ими рот.

Подставив солнцу грудь, плетется меж колод.

Безумные глаза — прозрачно-голубые.

И вишни он сосет багровые, гнилые,

И косточками сам в лицо себе плюет.

1917

«Ты никогда еще так не была свежа…»

Пер. А. Ахматова

Ты никогда еще так не была свежа,

Как ранней осенью, почти совсем зеленой.

Вот ветер за тобой погнался, весь дрожа,

И поцелуй сорвал, роняя листья клена.

Ты пахнешь камышом, продрогшим на ветру,

И спелым яблоком — осенней негой сада!

Я сбитый ветром лист взволнованно беру

И целовать тебя хочу, моя услада.

Брожу растерянно и что-то бормочу.

Какая в этих днях неслыханная сила!

Мне ветер сердце дал и взял мое. Хочу,

Чтоб ты мне сердце подарила.

1917

«На песчаных белых высях…»

Пер. Л. Руст

На песчаных белых высях

Для тебя письмо я высек.

Разгадать посланье то

Не сумеет здесь никто.

Вникнуть в смысл того письма

Можешь только ты сама.

Так не медли же, иди,

Могут смыть его дожди…

Если минут встречи сроки,

Ветер выветрит те строки.

Встречи ждать со мной должна ты,

Ждать должна ты в час заката,

От зари до темноты…

Я не знаю сам — кто ты…

И таишься где, родная,

Милая. — того не знаю…

Кем ни быть тебе и где бы

Ни была, — с земли и с неба,

Из любой, в подлунном мире,

Выси, дали, глуби, шири

Приходи и молви слово…

Для тебя письмо готово,

Что на горных белых высях

Для неведомой я высек.

1917

Гость

Пер. М. Тарловский

Просит ветер меня: «Дай мне на ночь приют!» —

И трепещущий лист предлагает в награду.

Где мой дом? где тепло в мое сердце прольют,

О мой гость, мне ночную принесший прохладу?

Ляг в ладони мои — чем постель не мягка? —

И скажи, не видал ли ты, ветер бездомный,

Улетевшего с легким листком голубка,

С тем, что мне адресован вселенной огромной?

Ветер! Рощу с тобой мы в мечтах создадим —

Будут там зеленеть молодые побеги!

Голубок мой не стал ли тобою самим,

Чтоб, листа не доставив, просить о ночлеге?

1918

Последний снег

Пер. А. Големба

Девушки смеются в переулках ближних,

Нынче я с улыбкой девичьей в ладу;

Как под каблуками зазвенел булыжник,

Я умылся снегом и легко иду!

Улица подобна девушке отважной,

Я с камнями улиц коротко знаком;

Улицам нет счету — я в гостях у каждой,

Городом заверчен, я верчусь волчком.

Девушки, ведь вы мне улыбнулись сами,

Опьянялись тихим и прозрачным днем;

Хорошо мне снегом умываться с вами

Здесь, в благословенном городе моем!

1919

Вставай, заря!

Пер. Л. Руст

На низком встал пороге я

И вскинул парус свой…

Прощайте, дни убогие,

И здравствуй, мир живой!

Нас всюду встретят гавани,

Есть всюду глубь и высь…

Лети ж, кораблик, в плаванье,

С причала оторвись!

Ты, домик-сиротиночка,

Затекший плачем весь,

Я был тобой лишь вымечтан,

Я вовсе не жил здесь!

Вставай, заря, меня вести,

Всех жаждущих пои!

Нас ждут в высокой зависти

Ровесники мои…

На низком встал пороге я

И вскинул парус свой…

Прощайте, дни убогие,

И здравствуй, мир живой!

1919

«Лес мне другом хорошим стал…»

Пер. Л. Озеров

Лес мне другом хорошим стал, —

Тысячеголовый, стройный, живой.

К нему иду я, он очень стар,

Я глажу черные кудри его.

У друга река полна серебра,

И волны, как листья, шумят вдалеке,

И ночью, как только утихнут ветра,

Он дочь отпускает купаться в реке.

Она не вернется — не страшно ему.

Она убегает к реке, во тьму,

На простор, что открыт с четырех сторон.

И не знает он, что я прячусь за тьмой.

И верит он, что я — немой.

Я — ветер, я — молод, — не знает он.

1919

«К колючим головам остриженных полей…»

Пер. Д. Маркиш

К колючим головам остриженных полей

Припали головы стреноженных коней.

И пастухи кричат печально и протяжно

Через леса и ширь лугов зелено-влажных.

Речушку ветерок линует день и ночь:

Вот стер, вот начертил, метнулся снова прочь.

На камень бросился, сидящий, словно жаба, —

На нем вчера белье с утра стирала баба.

Тот камень белый весь, с намыленной спиной.

А вдалеке весло все борется с волной…

1919

«Река в огне, и в золоте камыш…»

Пер. Д. Маркиш

Река в огне, и в золоте камыш.

Камыш все тише шепчет, глуше…

И ветрен вечер, и тягуча тишь,

И падают с деревьев груши.

Кипит кулеш у тихого костра,

Столпились лодки у осины,

И плещет рыба, и река пестра,

И спят амбары, рты разинув.

Лежат крестьяне на снопах ржаных

На мягкой полевой постели.

Домой ползут возы; увязнув в них,

На небо грабли загляделись.

1919

Времена года

Сирень

Пер. Д. Маркиш

— Продай мне, девушка, сирень упругую!..

День занимается в венке из трав.

Навстречу ветру я, на пристань струганую,

По трапу зыбкому сбежал стремглав.

Земля росистая, селенье сонное…

Найдется ль веточка и для меня?

О берег плещется вода зеленая,

Вода зеленая в свеченье дня.

Ты голуба, сирень, и нежно-палева.

Вот ветерок тебя к земле пригнул,

И приласкал тебя, и тонким пальчиком

Пахучий ворот твой он расстегнул.

Продай мне, милая, продай мне, девушка!

Вон пароход, гляди, дымит трубой.

Ну, хочешь влезу я за ней на дерево?

Я помогу тебе… Сирень… С тобой…

Сорви ту веточку, лукаво-нежную,

Что на меня глядит, стройна, пряма…

Так утро пахнет ли, сирень ли свежая,

Иль небо чистое, иль… ты сама?

Нет, не туда глядишь! Я вижу синие,

Искристо-синие твои глаза.

Я испугал тебя? Тогда прости меня!

Пойми: мне дальше так идти нельзя.

Здесь воздух утренний — бальзам сиреневый.

Вон в челноке плывет по речке день…

На серебро цветы скорей обменивай,

Давай мне, девушка, твою сирень.

Вот в третий раз свистит труба высокая,

Рождая гам кругом и суету…

Бегу по берегу через осоку я,

Сирени веточку держу во рту.

1919

Чатырдаг

Пер. А. Ревич

1

Дороги всех широт меня к тебе вели,

И вижу я — твой плащ весь в облачных заплатах;

Отшельник каменный в щетине чащ косматых,

Каких ты ждешь вестей из дальних стран земли?

Тебя благословил, как сына, свод небесный,

Ты бурями крещен и солнечной тоской;

Зачем бугристый лоб ты устремляешь в бездны?

Считаешь ли светил неисчислимый рой?

Скажи, что ты узрел в огромной звездной дали?

Скажи мне, что прочел на голубой скрижали?

Ты солнцем опьянен, о звездочет и маг!

Спешу к тебе, забыв порывы и желанья,

Твой лик мечтателен, твой торс, как изваянье.

Твоею тишиной упьюсь я, Чатырдаг!..

2

Дана Алушта в дар тебе, о властелин!

У ног твоих страна, расцвеченная ярко,

Вся в виноградниках и в зелени долин.

Откажешься ли ты от этого подарка?

Макушкой бритою вдали блестит мечеть,

Гвоздями домиков утыканы отроги,

В мечети той мулла, скрестив кривые ноги,

Визгливо силится свои молитвы петь.

Иду к тебе сквозь мир, зеленый, беспокойный,

Где овцы на лугах, где кипарисы стройны.

Ты спишь? Не слышишь ты мой осторожный шаг?..

Теснятся хижины пред гордым великаном,

Крадется черный лес взлохмаченным цыганом.

Твоей тревогою дышу я, Чатырдаг!..

3

Куда в рассветный час свой отблеск море денет?

Кому подарит луч, раздробленный волной?

К тебе, о Чатырдаг, как лань, бежит прибой

И пеной золотой далекий берег пенит.

Кому в закатный час ты ослепляешь взор,

Олень, украшенный сверкающей короной?

Ты блещешь предо мной, встав из морского лона,

Соленой грудью волн тебя вскормил простор.

По-братски делишь ты с лазурными волнами

Все золото лучей, все солнечное пламя

И огненных овец на склонах, на волнах

Рассветные лучи резвятся, как ягнята.

Шар солнца над водой встает, а в час заката

Заходит за твоей спиной, о Чатырдаг!..

4

На россыпи камней, шлифованных волной.

Купаются в лучах коричневые спины,

Как будто с крутизны комочки влажной глины

На берегу морском рассыпаны тобой.

Колени, голени мелькают в пене белой,

Песок и серый ил на шеях, на боках,

Как будто к твоему подножью, Чатырдаг,

Погибших выбросил прибой осатанелый.

Стальной кольчугою вздымается волна,

Стеклянным колесом прокатится она

И станет ливнем брызг и белоснежной пеной;

Я в центре хаоса, в бушующих волнах,

Как будто в этот бой меня — мечту вселенной —

Ты бросил с высоты, безмолвный Чатырдаг…

5

Шеренги черных волн ползут, как цепи рот,

Ползут, прикрытые бронею мрака черной.

«В атаку!» — ветер взвыл охрипшей медью горна,

И грозные войска бросаются вперед…

Полки седых вояк, густых бород отряды,

Рты искорежены, блестит зубов оскал.

Вздымаясь, катятся хрустальных гор громады

И рушатся, дробясь о грудь прибрежных скал.

А ты, как ночи дух, чернеешь в царстве мрака,

Твой рот окаменел, ты нем, ты глух, однако

Улавливаешь вдруг далекий гул атак,

От века ни пред кем ты не сгибал колени,

Не видишь сверху ты гремящих волн паденье,

Но издали врага ты чуешь, Чатырдаг!

6

Стихия в клочья рвет свой голубой наряд,

Лохмотья сбросила и прыгает с разбега,

Роняет пену с губ, совсем как хлопья снега,

И гонит к берегу стада седых ягнят…

Ты видишь, Чатырдаг, китов безумных стаи,

И львы крылатые ревут у ног твоих.

Здесь море, боевой короною блистая,

Возводит крепости и разрушает их…

Его дыхание, как сто ветров, могуче,

Разверзло пропасти, нагромоздило кручи.

Швыряет на берег большие валуны;

Бездомных каравелл вдали белеют снасти.

Восставшие валы их снова рвут на части,

Не ищет пристани мятежный дух волны…

7

Растратило свой пыл разгневанное море,

Уснуло, откипев; седой простор затих,

Он держит тишину в объятьях голубых,

И нежность светится в его лазурном взоре…

И чайки, словно пух, парят над синевой,

У каждой в клюве нить сверкает золотая.

Тугой клубок лучей распутывает стая,

Он издали похож на остров огневой…

Большой баталии раскаты отзвучали,

Безмолвьем скованы темнеющие дали,

Лишь изредка волны вздымается кулак;

Заката зыбкий мост морская гладь качает,

Но мира эта хлябь ни с кем не заключает,

И гулу вечных битв ты вторишь, Чатырдаг…

8

О Море Черное, в безмолвии ночном

Лежишь, приковано к земле цепями штиля;

Утесы над тобой испуганно застыли,

Дороги сходятся, даль осенив крестом…

Лучи седой луны в твоем трепещут взоре,

Как пальцы призрака, ползут из темноты;

Объятья черные раскрыло миру ты;

Никто не вырвется из рук твоих, о море…

Шеренги скал немых глядят в глаза судьбы,

Их лысины блестят, в чернильных пятнах лбы.

Которую из них пожрет пучина прежде?..

И мнятся вопли скал… Здесь места нет надежде

Дельфины быстрые стремятся ввысь взлететь,

А скалы замерли, страшатся мрак задеть…

9

Стоишь ты, Чатырдаг, высок и горделив,

Как складки мантии, твои спадают склоны

И взгорья свитою коленопреклоненной

Покорно держат шлейф, у ног твоих застыв…

Лежат перед тобой косматые долины,

Ползут к твоим ногам дороги, как ужи,

Навытяжку стоит вдали Екатерина,

Хоть птичье молоко подаст — лишь прикажи…

Бросают волны соль тебе в глаза, но, скован,

Стоишь недвижно ты… Неужто заколдован?

Или с рожденья слеп и видишь только мрак?..

Слепец, тебе в глаза смеется даль морская,

Твои рабы молчат, глядят в простор, не зная,

Что ты утратил здесь, что ищешь, Чатырдаг.

10

К тебе, о Чатырдаг, крадутся облака,

Их черным бархатом твое чело увито,

Ползут к твоей груди, касаются гранита,

Твоим страданием обмыты их бока…

Мелькают облака, как птиц полночных крылья,

Как соглядатаи, они ползут с высот;

Их перья черные твой голый торс покрыли, —

Уходит туча прочь, а новая ползет.

И ты растешь, растешь, одетый в покрывало,

Уже стираются все грани, все начала,

Ты словно перьями исколот и распух.

Ты в оперенье скал сидишь, как филин старый,

О каменный чабан, мертвы твои отары, —

К тебе ползет из бездн могильный тяжкий дух…

11

Ключи поют хвалу тебе, о Чатырдаг,

На виноградниках они журчат, в садах,

Руками влажными твое лаская тело…

«Пришли мы напоить твой мир, твои сады,

Где гибкая лоза от жажды помертвела;

Нас каждый персик ждет, к нам тянутся несмело

Все стебельки твои, все грядки, все плоды…

Босые девушки, как лани молодые,

Омоют в сумерки свои тела нагие,

Руками смуглыми любимых обовьют».

В ночных садах — покой, дневной закончен труд.

Ты спишь, и родники не нарушают дрему,

Прибою внемлешь ты, далекому, глухому…

12

И к виноградникам крадутся родники —

Тобой плененные серебряные девы,

Касаясь лунных струн, поют свои напевы,

Целуя тонкие побеги и ростки…

И струи, прыгая, играют на кимвалах,

Стремится каждая к растенью своему,

Рассказывая быль о тех подземных залах,

В твоем, о Чатырдаг, таинственном дому.

В твоей груди сокрыт пьянящий чудо-камень,

И он недостижим, он под семью замками.

Но пленницы твои крадутся наугад,

И, усыпив тебя своим певучим звоном,

Живящей влагою бегут к долинам сонным,

Где бледны персики, где зелен виноград…

13

Тебе, о Чатырдаг, высь соткала повязку,

Священную чалму из девственных снегов,

И седина твоих заснеженных висков

Рассказывает нам времен далеких сказку…

Дробится яркий луч на белизне твоей,

Здесь ветры сходятся над каменистым склоном,

Им этот мир знаком с его начальных дней,

И торс твой закален дыханьем их студеным…

Безмолвный Чатырдаг, над головой твоей

Те ветры празднуют вселенной юбилей

И чашу всех тревог за вечность подымают,

Беседуют о том, как первый луч возник,

О том, как родился из моря материк,

И каждый из ветров о чем-то вспоминает…

14

И вот свои войска остановило море,

Отряды грозных волн сковало немотой,

Смолою черною им залил рты покой, —

И слышно в тишине: о прошлом ветры спорят…

Нам ветры говорят, как пахнет плоть долин,

Как пламя, затвердев, грядою горной стало.

Здесь каждая скала торчит куском металла —

Ползучей зеленью обвитый исполин…

А море, как всегда, лежит котлом бездонным,

И, как всегда, кипит под солнцем раскаленным,

И, обнажив клыки, на штурм земли идет;

Ни с кем не знается оно, глядит угрюмо,

Не хочет никому свои доверить думы —

Лишь пенистым волнам — хребтам бегущих вод…

15

На лбу твоем видны соленых брызг следы,

Они — как оспины на коже виноградной:

Седой простор морской — твой недруг беспощадный

Грозит, о Чатырдаг, убить твои сады.

На вотчину твою, прозрачный шлейф раскинув,

Жестокий свой налет свершает саранча,

Тебя сжигает жар полдневного луча,

И вгрызлись ящерки под ногти исполину…

Размотанный тюрбан на голове твоей,

И виноградники на рубище полей

Пришиты стежками, как свежие заплаты;

Побеги гибкие испепеляет враг,

Твои рабы молчат, как будто виноваты,

Как будто им грозит твой суд, о Чатырдаг!..

16

Из Алушты в Гурзуф

Как вехи на пути — массивы цепи горной,

Толпится стадо гор кудрявой барантой,

Спускаясь к берегу, бредет на водопой,

А в воду не идет — страшится глуби черной.

Но как сюда попал гранитный носорог? —

Он пьет, припав к воде, и ноздри раздувает,

Посеребрен луной его округлый бок,

Одетый мглой Гурзуф с его хребта свисает.

Тропинки вдаль ведут, шагает пешеход,

И юный кипарис, недвижный, полусонный,

Целует облако в голубизне бездонной;

Фасады белые бегут за поворот, —

Их кто-то разбросал на всем пути далеком,

Чтоб снова не попасть в Алушту ненароком…

Но позади Гурзуф — уже в семи верстах,

Навстречу нам — хребты, зеленой чащи полог

И цифры черные на верстовых столбах,

Шесть верст проехать нам — и Ялта: путь недолог…

Еще две-три версты — и кончился подъем,

Теперь, дружок, держись — покатимся с откоса;

Повозка дребезжит, внизу гремят колеса,

И оглушает нас порожних ведер гром…

И снова поворот. Шарахаются кони.

Навстречу вынырнул шальной автомобиль,

Он мимо пролетел, подняв завесой пыль;

И прячем лица мы за пыльный тент, в ладони,

Дорожной пыли шлейф взметнулся и повис.

И вновь берем подъем, и вновь съезжаем вниз.

17

Симеиз

Тиха морская даль, одета грустью сизой,

У ног утесов спит стальная гладь воды;

Ей снятся груды лун и скал седых ряды,

Прикрывшие собой молчанье Симеиза…

Как замки, над водой утесов строй навис,

Русалки здесь живут, а там — жилье дракона;

И ночью чудится, как из морского лона

Тайком на бережок выходит Симеиз…

Устало море, спит, а полночь голубая

Над ним склоняется, как нянька, обнимая,

И чутко слушает немую глубину…

Но, сбросив лунный сон, ворчун очнулся старый

И просит, засверкав, чтоб ночи темной чары

Вернули Симеиз в подводную страну…

……………………………

22

Кто путь вам преградил, о горы, кто в скитанье

На вас навьючил груз просторов и тоски?

Вам давит небосвод на плечи и виски,

Мечты гранитные, скалистые страданья!..

Увязли вы, как рать, попавшая в пески,

Как опухоли вы — на теле мирозданья.

Что слаще для людей, что выше, чем желанье

Проникнуть в недра гор — пусть кручи высоки!

Но в час, когда плывут созвездья над землей.

Уже не слышите вы наш призыв немой, —

В просторах он летит, но к вам дойдет едва ли…

Вы — каменная боль, гранитные мечты.

Не скажут никому теснин глубоких рты

О том, кто преградил вам путь к бескрайней дали.

23

Ты сотней челюстей грызешь материки,

Грохочут сотни гроз на голубой равнине,

В бесчисленных когтях ты держишь гор твердыни

Обглоданы тобой утесов костяки…

В завесу вечных тайн вонзаешь ты клыки,

Ты тянешь сотни лап к заоблачной пустыне.

Чтоб жажду утолить, упиться далью синей,

Чтоб сердце охладить, чьи муки нелегки.

О море, в бездне ты рычишь осатанело,

Ты хочешь выпрыгнуть, но непослушно тело, —

Кто в глубину тебя столкнул с прибрежных круч?

Тебе бросает высь кровавый шар светила,

Чтоб снова небесам ты солнце возвратило,

Но к сердцу твоему, как трос, привязан луч…

24

Все отдано тебе! Все — в этих берегах!

Но дух твой закален, все блага отвергает.

Волна, как носорог, на отмель выбегает,

И ветры прочь летят, их гонит в горы страх.

Все земли — клавиши, а ты — нутро органа,

Как щебень, брошен в мир протяжный твой хорал;

Простор твой, как меха, он дышит беспрестанно,

То исторгает звук, то снова звук вобрал…

Твоя душа — из брызг, из пены — покрывало,

Твое дыханье — снег, а тело — мрак провала!

Повсюду гибель ждет! Повсюду — глубина!

Скажи, какая страсть тебя волнует, море?

Скажи, какая боль — в тебе, какое горе?

Скажи, какой тоской твоя душа полна?..

25

Извивы молнии, как пляска маяков,

Поверхность черных вод огнем изрешетило,

Как будто брызнуло осколками светило,

Клинками пламени просторы распоров…

И волны вздыбились, бои и беды множа.

Синеют пасти мук в соленом вихре брызг.

Несите, ветры, весть о том, что божье ложе

Топтали ноги толп и разодрали вдрызг!..

Присели берега, дрожат утесы в страхе,

И крестят молнии далеких гор папахи,

А волны скалятся, и зубы их блестят.

Ты, море, — шумный пир, как саранча — перуны!

Багровой брагою запенились буруны,

Пьют брагу молнии, как пьют безумцы яд…

26

У черных пристаней на белой пене вод

Баркасы прыгают, как на снегу вороны;

В венке морской травы под рокот похоронный

Плывет на спинах волн погибший мореход.

Жилье, как нетопырь. Его хранят иконы,

Но в окнах ураган о гибели поет;

Лучина грустный свет на стол дощатый льет,

Рыбачку юную пугает мрак оконный.

На пляже свалены топчанов костяки,

Весы — как черепа, дырявы их виски,

Ложатся на весы свист ветра, гул прибоя…

Волна в седом венке — как ложе гробовое.

Гадалка старая рыбачке ворожит,

И карта каждая, как молния, разит…

27

Уснуло сердце вод. Во мгле твои седины,

Волна ползет, скуля, как виноватый пес,

И лижет галечный береговой откос,

О море, скорбь твоя темней твоей пучины.

Ты днем громило дно, песок прибрежных кос,

Ты било в берега, как в лопасти турбины;

И прыгали валы, вздымались, выгнув спины,

Похожие на рой крутящихся колес.

Как бешеный верблюд в погоне за подругой,

Волна гнала волну — и лезли друг на друга,

Вздымала их горбы нахлынувшая страсть.

А ныне ты лежишь, как содранная шкура,

Ты дремлешь в сумерках, пустынно и понуро,

И суша кулаком твою заткнула пасть…

28

Садятся ужинать. Уходят на покой

И морю говорят: «Спокойной ночи, море!»

Но море морщит лоб — раздумье в синем взоре —

И лодки на песок выносятся волной…

Ладони чешуей покрыты, ноги — тиной.

Спят лодки килем вверх, как стадо черепах.

Закатный дождь лучей повис как паутина,

И отсвет розовый — на пенистых гребнях.

А море все дрожит раскинутой паневой;

В нем — неба синева, и солнца круг багровый

Приложен пластырем к больному сердцу вод.

Закончив ужинать, артель рыбачья встала.

Усталость сброшена — ее как не бывало, —

Стекла с тяжелых плеч, как брызги волн, как пот…

29

Уже ночной улов увозят на возах,

В корзинах слитки рыб — им не уйти из плена;

Хватают воздух рты, в глазах застывший страх,

А в жабрах трепетных сопит морская пена…

Устали рыбаки, бредут безмолвно вслед,

Иной перевернет в корзине рыбье тело;

Опасность позади, тревога улетела,

На лица рыбаков зеленый лег рассвет.

Как на похоронах, плетется конь уныло,

На морде — чешуя, и ноздри залепила,

Чихает бедный конь, дробинки слез текут;

Рыбачьи невода колышутся на кровле,

Просохнув на ветру, висят до новой ловли.

Кричит возница: «Н-но!» — и лихо свищет кнут…

30

Огромной рыбою на берег выполз бот,

Облеплен чешуей, он под лучами блещет,

Над ним задумчиво широкий парус плещет,

Как струйки рыбьих слез, вода с бортов течет…

А лодка на спине лежит у свай причала,

Похожая на сельдь со вскрытым животом,

Уловом, как икрой, набит он до отвала;

Попали рыбы в сеть, не ведая о том…

А люди паруса, как фартуки, свернули,

На влажной гальке сеть пустую растянули

И стягивают с ног сырые сапоги.

Глядят в немой простор, как будто ищут что-то,

И, мокрым рукавом стирая капли пота.

Соленый черный хлеб ломают рыбаки…

31

Шерстистый горб горы густой травой порос,

Телята прыгают, резвясь на косогоре;

Следя за их игрой, лежит в немом дозоре

Четвероногий страж — большой косматый пес…

Он лапы вытянул, блаженно зубы скалит:

— Резвитесь, милые! В запасе день у вас.

Как зелен этот мир, он весь лучами залит, —

И радостно звучит овчарки хриплый бас…

Привольно здесь телкам, их не кусают мухи,

Щекочет солнце пса, совсем — как стебель в ухе,

И пес пытается зубами луч поймать;

Он высунул язык, залаял через силу,

Стреноженную прочь он отогнал кобылу

И, глядя на телят, улегся в тень опять.

32

Висящее белье читает ветерок,

Как строчки белые на голубой скрижали;

И светлых бликов ряд, сверкая, как медали,

На грудь сырой земли воскресным утром лег.

Белы, как простыни, у моря хаты встали,

Как будто выстиран и сохнет хуторок;

Он скован, как баркас, канатами дорог,

Щетинясь веслами, он жадно смотрит в дали…

На вышке белый флаг, привязанный к шесту,

Похож на аиста и рвется в высоту;

А ветер дочитал все строчки на скрижали,

Он травы и листву целует на лету

И норовит сорвать блестящие медали…

33

У вьющейся тропы, как две сутулых ивы,

Босой старик рыбак с подругою седой.

Они свой хлеб жуют под чахлою листвой,

Их ноги высохли и, словно корни, кривы…

У старца голова — в известке седины,

А белой бородой играет ветер ярый;

Как сморщенный мешок, лицо рыбачки старой,

А руки, как земля, корявы и черны…

В ушах у старика еще волна грохочет,

Он все еще плывет с уловом к берегам,

А бабке чудится еще базарный гам,

Ее рука дрожит — за что-то взяться хочет…

34

По склону горному спускаюсь к темным долам —

Покинув день, иду к полночной тишине;

Внимают ветви чащ моим шагам тяжелым,

И серебро луны в дороге светит мне.

Шаги считая, путь уводит в ночь сырую,

Костяшками камней, как счетами, стучит;

Тебе, о тишина, немой напев дарую,

Который, может быть, вовек не прозвучит.

Еще я вижу склон и лозы в гроздьях спелых,

На виноградниках крестьянок загорелых, —

Как дети к матери, к ним тянется лоза.

Садовник думает о ветках оголенных,

А я гляжу в твои зовущие глаза, —

Не слышишь ли и ты моих шагов бессонных?..

35

Прохожий, по ночам тебя мой ждет порог,

Кто б ни был ты, приют найдешь под этой крышей.

Деревья здесь шуршат, как полевые мыши,

Мне гладит волосы студеный ветерок…

Я буду ждать. Приди. Под этой кровлей старой

Я тайну тишины тебе открыть могу;

Здесь ветер гонится за пенистой отарой,

Чего же я ищу на этом берегу?..

С Ай-Петри я принес кувшин подземной влаги.

Душистых, терпких трав нарвал на Чатырдаге,

Полуночным костром мой пламенеет рот;

Открыта дверь моя, зайди в мой дом, прохожий,

Я для тебя покрыл овчиной мягкой ложе,

Порог мой ждет тебя, случайный пешеход!..

1920

Из цикла «Шалость»

Пер. А. Големба

Весна

*

Все засовы прочь отбросьте,

Хлыньте вихрями к окну:

Ждите ласковую гостью,

Синеглазую весну!

Нынче ветви ввысь взметнулись,

И кипит у наших глаз

Торжество садов и улиц.

Пьяных вихрей перепляс!

Ветвь исходит вешним соком,

Днепр грохочет у дверей, —

Солнце на небе высоком:

Эй, на улицу скорей!

*

Листьев нет еще покуда,

Ветви голые черны,

Но уже свершилось чудо

Птичьих щебетов весны!

Лес угрюмый и лохматый

Зябнет — стаяли снега;

В мокрой пуще бородатой

Вьется птичья мелюзга.

Птица вьется в синей глуби,

Вся одета синевой:

С весточкой, с былинкой в клюве,

С прошлогоднею травой!

*

Ветер сдул отрепья стужи.

Колет льдистое стекло;

Шапку натяни потуже,

Чтобы вихрем не снесло!

Он по зимним бьет заплатам,

Вешней яростью томим;

Шапку сбросил — да, куда там,

Не угонишься за ним!

*

Вновь канавки в дымке синей,

Снова в мареве поля,

Снова черные трясины,

Снова черная земля.

Снова черные трясины,

Вновь щербатый лик полей,

Снова влажные равнины

Угля черного черней.

Над землею — испаренья,

Пар над новою тропой:

Вешних туч столпотворенье,

Спор ветров наперебой!

*

Качаясь и смеясь, весна бельем развесится,

Отчаянная грязь под сапогами месится.

Чего мне у тебя просить, скажи, пожалуйста,

Мятежная земля, столь щедрая на шалости?

Мне кажется, что ты впервые мной увидена;

Блаженствует весна. Совсем теряет стыд она.

А я — совсем дитя. И это детство раннее

Сменилось, не шутя, отрадой обладания!

В ложбину грязно-черную, спокойные и мирные,

Коровы с гор спускаются, в грязи их туши жирные,

А в сердце — радость тихая ложится неожиданно,

А в сердце то свершается, что никогда не видано!

*

Поле в марте окаймила

Снеговая полоса;

Ветер прячется уныло

За студеные леса.

У обочин, у обочин

Желтой глиной оторочен

Чернозем больших дорог.

Слякоть чавкает по-жабьи,

На заре разверзлись хляби,

Мир просторен и широк!

*

Пляшет Днепр на солнечной печи,

Волны покатились, горячи,

Движется их гневная орда,

Яростная длится чехарда!

И одна берет другую в плен,

В кружева, в сорочку белых пен,

Кружится, смеется, как дитя,

Волоконца струй переплетя!

Берег, как песчаная гора,

В ласковых объятиях Днепра, —

Снова подчиняются сады

Ласке подступающей воды!

*

Лодки на днепровском плесе

Словно черные жучки;

Снова взмахи тонких весел,

И наклоны, и рывки.

Снова волны в белой пене,

В легкой пене кружевной, —

По мерцающим ступеням

Хорошо скользить весной!

*

Обещал тебя искать я

И нигде не находить;

Голубыми облаками

К золотой заре поплыть!

Если бог оденет ливнем

Пробужденные луга, —

Я узнаю, вправду ль милой

Удаль сердца дорога!

Устыдившись, убегу я,

Долю скромную избрав…

— Ах, глаза твои чернее,

Чем земля до вешних трав!

И в земле разбухнет семя,

Лес оденется листвой,

И когда придешь, скажу я:

— Нет, отныне я не твой…

*

Дважды был сегодня здесь я

И еще приду сюда;

Вьется ветер в поднебесье,

В колеях журчит вода.

Луч весенний с бою добыт,

Поле голо как ладонь,

Громыхнул тележный обод,

Жарок солнечный огонь!

Я стою на черноземе,

В колеях речная муть,

Растопивший снега комья

Мне пускай укажет путь!

Дважды был сегодня здесь я

И еще приду сюда;

Вьется ветер в поднебесье,

В колеях журчит вода.

*

Вновь земля напропалую

Мылит голову седую, —

Кони смотрят из-за шор,

Мыши пялятся из нор!

И уже весна окрепла,

Где сосулек бахрома?

Понеслась, как черт из пекла,

Вся замызгана зима!

Ты выходишь ей навстречу,

Холода в земле зарыв?

А в конюшне, недалече,

Пар валит от мокрых грив!

Вихри злятся друг на друга,

В плоть земную влюблены, —

И летят к нам письма с юга,

От разбуженной весны!

*

Бугорок чернеет хитрый, —

Стал лазорев окаем;

Воду черпают макитрой

Где втроем, а где вдвоем!

Спорить рыхлый снег не вправе;

Блекнет, мокнет, тает он:

Он, как серый волк в облаве,

Обречен и окружен!

Он ушел в ручьи и в лужи,

Рухнул в балку за лесок;

Каждый миг от сердца стужи

Отсекается кусок!

*

В слякоти до половины,

Колыхаясь на ветру,

Как утопленницы — льдины

Проплывают по Днепру.

Их влечет ко дну теченье,

Но песок их вновь отверг:

Ветра алчного влеченье

Их подтягивает вверх!

На реке большой и голой,

В клочьях вешней кутерьмы,

Льда осколок невеселый,

Как плевок в лицо зимы!

Лето

*

Тучка — вольная дикарка,

Налетела — в небе стала;

Струйка — так, что небу жарко,

Всю округу прочесала!

Со спины, со щек и с шеи

Капли катятся шальные,

От дождинок я пьянею:

Хороши дожди ночные!

Мне и холодно и знойно,

Вихрь меня ласкает дробный,

И легко идти с сумой мне:

Теплый воздух тело обнял.

Разбежитесь, тучи-хмари,

Войском двигайтесь летучим —

Я руками в небе шарю,

Тучей я взвиваюсь к тучам!

*

Степь в золоте лежит меж раздорожий,

Над ней закатный мечется костер;

Дождем омыт, и весел, и тревожен

Неисходимый ласковый простор.

Ей видятся во сне стада коровьи,

И косяки стреноженных коней,

И девушки с простою их любовью,

Бредущие в пыли степных путей.

Пастушка загорелая явилась,

Свистит в два пальца и подруг зовет,

У ней сейчас овечка заблудилась,

Но, может быть, еще сама придет.

Чудесным зацелованы загаром

Лицо и руки, кожа стройных ног;

Вихрь платье ей приподнял в танце яром,

А для подружек песню приберег.

Кнутом взмахнула, головой тряхнула

И затянула песню, весела, —

Друзей, подруг — в края степного гула

Своим напевом властно повела.

Что ж — на плечи суму (в ней все, конечно,

Ее добро) — в руках ременный кнут;

И к ней со всех сторон бегут овечки,

На песни звон издалека бегут.

Нагая степь во сне длинней и шире,

Задумчивости горестной полна, —

Ее друзья — в другом шумливом мире,

А для нее приходит тишина.

Все кажется — скрипят сухие доски:

(няв и сложив свой пестрый балаган,

Сидит в своей несмазанной повозке

Бродяга неприкаянный — цыган.

*

Мы в садах привольно дышим,

Грязь лежит между стволами, —

Только россыпь алых вишен

Кличет — дразнит огоньками…

Подтолкну — захочешь, нет ли!

Дотянись, моя отрада,—

Лестницы, гвоздей и петли

Нам для этого не надо.

Ну, карабкайся, срывая;

Сосчитаем вишни позже;

Их мусоля, их кусая,

Разделить по чести сможем!

*

И нива пир устроила великий.

Колосьями крутыми шевеля;

Со всех сторон несутся счастья крик

Со всех сторон ко мне бегут поля.

Рассветы бледнолицые стыдливы.

Встают над золотым простором нивы,

Ко мне ползут и льнут наперебой,

Разбросаны по ниве голубой.

И травы и цветы — из оксамита

И ветерки порхают деловито,

Срывают бусинки из-под ресниц,

И держат эту радость наготове,

И отдают пахучей летней нови.

Когда ж приходит солнце, то цветы,

И травы и цветы на нить большую

Нанизывают россыпь луговую;

И то, что сердцем искренним согрето,

Они спешат надеть на шею лета.

А в поле у накрытого стола,

Медовые листочки, прозвените!

Играют мотыльки на ясной нити.

Сшибаются, чтобы сгореть дотла!

Полны деревья песнями надежды

И обновляют свежие одежды,

И где-то у дорог стволы кривые

Под колокольцами сгибают выи,

И шепчутся, смешны и разодеты,

Слагая песню молодому лету!

И музыканты всюду и везде:

Таланты самой благородной школы, —

На жарких струнах пляшут в высоте,

Поют-кружатся золотые пчелы, —

Начало лета — тема их сонат!

И туча барабанит во сто крат

Сильней — в хмельное кувырканье грома…

И в звездных лентах млеют небеса,

И радуга нам заглянуть в глаза

Спешит… и старость лету незнакома!

Гордясь волшебной юностью своей,

Несет нам лето множество затей, —

Ах, молодость, она дороже клада, —

И нищий счастлив, словно богатей,

Такому лету радоваться надо!

Ах, летний полдень! Юный ювелир, —

Ах, перстни! Ожерелья из кораллов!

Его подарков ждет широкий мир,

Лицо от счастья жарко запылало!

Ах, лето! Это бездна серебра,

И золото в зрачках речного плеса,

И солнце на траве, у в травах косы,

И свежих трав шуршащая игра!

Гудит под солнцем пробужденный

пчельник,

Лучи звончее струн виолончельных.

И лето, сбросив ветошь на траву,

Легло — нагое: и об этом чуде

Мы помним и во сне и наяву.

Мы помним, как дрожат устало груди,

Как жаркие соски раскалены,

Неутоленной жаждою полны!

Оно, корону лесу подарив.

Раздаривает щедрое дыханье,

Свой день, свое тепло и колыханье,

И новых кладов золотой прилив,

И новых нитей яркое мельканье!

Колесный обод в небе покатав,

Оно малюет ленту звездных высей…

Вспорхнули ветерки, потом повисли.

И радость пляшет в заводях реки.

Кружится

Голова шального света. —

Справляем праздник молодости лета!

*

Я в сорочке белоснежной,

Причесавшись лихо как-то,

Развеселый и мятежный,

Босиком пойду по тракту:

Кто меня в селе красивей,

Ну-ка — пусть его поищут!

Очи словно пламень синий

И железные ножищи!

Пусть медведь из леса выйдет,

С ним померяюсь я силой!

Милую хочу увидеть,

Подарить косынку милой.

Поясок мой ярко-алый,

Ворот с синею каймою.

Ты ко мне, девчонка, жалуй.

Вдаль ускачем мы с тобою…

*

С каждым часом день бесплотней,

Солнце стало давней басней, —

Знаю чудных песен сотни,

И одна другой прекрасней!

Опрокину я можару,

Теплым сеном шлях устелем!

Мне соседи угрожают,

Говорят, я злой бездельник!

Сыплю сено под копыта

Для твоих коров закатных, —

На устах моих забыто

Много песен благодатных!

*

За мной несутся злые псы,

Орут прохожие, злорадно-боязливы,

И из-за пазухи — как в лавке на весы —

Посыпались отчаянные сливы!

Я эти сливы с дерева смахнул.

Такие сливы — не для швали всякой, —

Глухой крестьянин псом меня пугнул, Меня не испугать кудлатою собакой!

Глухой мужик живет там. Богатей.

Все задевает душу эконома!

Он вороватых подстерег парней

И трет лицо им колкою соломой.

Мой брыль сорвал он тоже прошлый год,

Я с дерева летел, ломая ветки,

По псиной морде хлобыстнул — и вот

Несусь по переулочкам, как ветер…

За мной несутся злые псы,

Орут прохожие, злорадно-боязливы,

И из-за пазухи, как с лавки на весы,

Все сыплются отчаянные сливы!

Осень

*

Дремлет степь и вместе с нею

Полегли колосья немо, —

Ветер, ветер, тихо вся,

Укачай поля и небо!

Каждый колос — колок, светел.

Спит он, усыплен раздольем.

Никому топтать их. Ветер,

Мы с тобою не позволим!

Пусть колосья снятся полю;

Знобкий холод, росный вечер,

Песни девичьи на воле,

Сновидений тихих речи.

*

Сад уснул, мертво и немо.

Изморось ползет по стеклам

Бабочка окаменела

На цветке сухом и блеклом.

Ветерок заснуть не может:

Тронув крылышки невольно,

Венчик высохший тревожит,

Но цветку уже не больно.

Да из странствий бесконечных

Принесла пчелу усталость, —

И она, потрогав венчик,

Пожужжала и умчалась.

*

Лист багряный, рыжий, медный

Не удержится в лазури, —

Вихрь из дремы заповедной

Мчит листву в угодья бури.

Влажный вихрь листву скирдует,

Как ему не надоело!

Непоседа веет-дует,

А листва-то помертвела…

*

Собачий хриплый лай и грузный скрип ворот,

Да и груженый воз поскрипывает осью;

Не поднимая глаз, мужик с земли берет

Упавшие колосья.

Высокая скирда посереди двора

Тоскует по второй — пшеничное богатство!

Мужик наморщил лоб — вечерять уж пора!

Но вот хозяина позвали домочадцы.

Пшеницы у него полно — отличный хлеб!

И в поле у него еще несжатой много!

А на току вдали — легко взлетает цеп.

Хозяин смотрит вдаль внимательно и строго.

Он лошадей распряг — они к воде идут.

Он чмокает, свистит, — не справиться с шальною!

Он вяжет лошадей — им не уйти от пут,

С конями сын его отправится в ночное!

*

Спит закат, а даль румяна.

Речка высохла, мелка.

Плоский берег, словно рана

Подзажившая слегка!

Обнажило солнце мели.

Речка — желтая черта.

Так вот дышит еле-еле

Щель старушечьего рта.

Здесь журавль лягушек ловит,

Полускрыт густой травой, —

И не скучно лишь корове

Над речушкой неживой!

*

На плетень горшки надели,

Вся деревня спит, сыта.

Петушиные дуэли,

Шелест желтого листа!

Вихрей синие оравы.

Ствол и ветви в отрубях.

И еще не сникли травы,

Небосвод листвой пропах.

Полдень, словно козье вымя,

Весь раздулся и разбух,

И над грушами гнилыми

Вьется рой осенних мух.

*

Тучки нынче целый день

Хороводы затевают,

Растопыренный плетень

Нам дорогу преграждает.

И скулит бездомный пес.

Лай унылый, стон протяжный.

Ветер дремлющий понес

По дороге лист бумажный…

*

Ревет бугай. Осенний меркнет день.

По улице бредет рогатый дурень,

Рогами уцепился за плетень

И заревел под стать осенним бурям.

Вновь слышится мушиный сиплый звон:

Как бьются мухи о прозрачность стекол!

Им велено тянуть стеклянный стон,

Пока по ставням дождик не зацокал.

*

Дремлет лес, в лазурь вонзаясь,

Дремлют листья на весу,

И, должно быть, серый заяц

В дальнем прыгает лесу.

Паутинок тонких прелесть!

Замерцала высота!

Облетевших листьев прелость

Греет рыжего кота.

Воздух дымкой отуманен,

Спят деревья в холодке,

Где-то тащится крестьянин

С добрым посохом в руке.

Осень спит на ближних пожнях,

Дремлют крылья ветряка,

Только скрип возов порожних

Слышится издалека.

Зима

*

Мне ль страшны твои набеги?

Выйду, свежий наст потрогав:

У меня коньки-норвеги,

Ты с ключами от сугробов.

Не грози мне снегопадом,

Исполин седоголовый, —

На Днепре, со старым рядом,

Я каток расчищу новый.

Подставляешь ты мне ножку,

Верховод ветров колючих, —

Пусть ушибся я немножко,

Подскочу и вырву ключик!

Разотри мне щеки, стужа,

Истопчу твою порошу,

Подпоясавшись потуже,

Колким снегом в рожу брошу!

Запустил в тебя снежком я,

Их слепить могу я сотню,

Я скатал такие комья,

Что не влезут в подворотню!

*

Эй, за дело! Нам не зябко!

Пару углей мне хотя бы,

Да еще достать бы шапку

Для дородной снежной бабы.

Мы из белой снежной пыли

Развеселою гурьбою

Круглую башку слепили,

Дым взметнули над трубою.

Поглядите выше, выше:

Кровли вон куда взлетели!

Все в снегу, пышнеют крыши,

Как подушки на постели!

Не уйдем от этой туши,

Не свернем мы с полдороги,

А прилепим нос и уши,

Присобачим руки-ноги!

Да еще на лбу две складки

Нужно сделать осторожно:

Ну, как будто все в порядке,

И подуть на пальцы можно!

*

Вихри дуют в хвост и в гриву,

Пляшут спереди и сзади,

И привольны и гульливы,

Разревелись страха ради!

Разыскали дыры, щели,

Ямки в почве плодородной,

В них упрятать захотели

Белый клад зимы холодной.

Здесь сорвали ставни с петель,

Там завесою трепещут, —

В черных трубах воет ветер,

По сугробам вихри хлещут.

Ветром злобным и упрямым

Ночь наполнена до края, —

По сугробам и по ямам

Он плутал, снега карая.

*

Ночь, окутанную пряжей,

Тормошат густые тени, —

Снег летит, как пух лебяжий,

Вихри рушатся в смятенье.

Вихри вьются снежным полем,

Пляшут сотнями булавок,

Бьются медью колоколен,

Спят в сугробах седоглавых.

Бубенцы бренчат на шее

Ветра вечного, ночного,

Что, дичая и шалея,

В дальний путь пустился снова!

*

Как девчонки расцветают,

Как согрет румянцем город!

На губах снежинки тают,

Заползают и за ворот.

Нынче с вихрем плохи шутки,

Снегопад не знает правил:

Вейтесь, белые минутки,

Я вам голову подставил!

Вьюги, вьюги налетели,

Их увидел я воочью, —

Женихом слепой метели

Стану я сегодня ночью!

*

Вихрь, оставь свои кочевья,

И тебе полезен роздых:

Что за кровли и деревья

Не растут в снегах морозных?

Босоногие планеты,

Звездных кружев деревеньки, —

Выходи, тепло одетый,

И снежком меня задень-ка!

Острый вихрь поземку режет

Вновь его узнаю спесь я:

Это что за конькобежец

Не теряет равновесья?

Ветер, стужа и поземка,

Я ваш верный запевала!

Чьих ладоней снега кромка

Никогда не обжигала?

*

Кто боится скрипа наста,

Кто страшится простудиться,

Пусть выходит часто-часто

На мороз румянолицый!

Пляшут белые метели,

Снежный вихрь по птицам тужит…

Что за страны, в самом деле

Где никто не знает стужи?

Грей ладошки, если зябок,

С ветром спорь на льдистой сини!

Что за край, где все без шапок,

Где морозов нет в помине?!

Выходил уж на мороз ты?

Шлепнулся? Ну, это к росту!

Что за люди, что за души

Берегут от ветра уши!

*

Милый друг, очей не хмуря,

Стихотворца не кляни:

Протяни навстречу буре

Руки белые твои!

Снегом устланы дороги,

Это все не сон — а явь, —

Выходи — и на пороге

Горе горькое оставь!

Снег повил твои оплечья,

В долах белят полотно,

Я дарю тебе овечье

Белоснежное руно.

Выше веток оробелых,

Светлолик и седовлас,

Бог стрижет баранов белых,

Посыпает шерстью нас!

И над нашим ветхим кровом

Синий полдень ледяной

Натуго перебинтован

Телеграфною струной.

Вдоль моих путей и тропок

Снеговая суетня,

Беспокойный снежный хлопок

Вьется в сердце у меня!

Белых роз не пожалею

Ни во сне, ни наяву,

И тебя — ты всех милее,

Белоснежную сорву!..

*

Разведчики на снежный тракт

Пришли — пришла сорочья стая, —

Следы их лапок на полях;

Озябли, стужу впрок листая.

Вновь жаркий дых мужицких уст

И где-то громко кличет кочет, —

День пробудился — гол и пуст —

Иль только пробудиться хочет.

И на душе моей легко

От густовыпавшего снега;

Легли сугробы высоко,

Пушистый снег не сдержит бега.

*

Белыми колосьями высь полна,

Воздух в хлопьях, в белых зернах!

Пляс мотыльков у стекол окна,

Желтые пчелы играют на горнах!

Снежною лентой прорезана высь,

Полдень пронизан хлопьями белыми

Камни и плиты, ликуя, слились,

Пьяный шагает походкой несмелою!

Белые тени жниц и жнецов,

Белых серпов и колосьев клич,

Белые призраки белых костров,

Девушки, всех вас хочу я настичь!

Жизнь моя в этом краю зажжена,

В этих снегах и сугробах узорных;

Пляс мотыльков у стекол окна;

Желтые пчелы играют на горнах!

*

В пляске гиганты слились-спаровались,

Россыпи снега, дикий галдеж,

Разбушевавшихся вихрей вальсы,

Разгоряченных морозная дрожь.

Крики — и по снегу льдистые лодки,

Дикие жребии — раз, два и три!

Воют, сзывая студеные сходки,

Ну-ка, неведомых в бездну бери!

Дерево плачет все глуше и глуше,

К ставням, к окну и к холму наклонясь;

Домик лежит освежеванной тушей,

Вихри кружатся, гудя и смеясь.

Стены, ворота — в руках снегопада,

Голые руки за пазуху сунь, —

Вихри, как снежная синь и отрада,

Песни, как рыбы, в сетях на весу!

Видят они меня зрением снега,

Тщатся завихрить, мне на беду, —

Только по насту, без тропок с разбега

Я как сорока-воровка иду!

Хлопья в корзинках колышутся полных,

Движутся вихри (с тяжким трудом, —

Вихри — иду) — завтра вспенится холмик

Будет в снегах мой мерцающий дом…

Мечутся вихри у стен и флюгарок,

Реют в ветвях оголенных берез, —

Там, надо мною, у кровель хибарок,

Кто-то вам, вихри, ребенка принес.

Вот мое сердце, и вот мои губы.

Рот мой поющий с пьяной душой, —

Сердце хмелеет от жажды сугубой,

Я как разбойник с дороги большой!

Далей впиваю я разноголосье,

Голубизну бесконечного дня, —

Я превращен в голубые колосья,

Снежные бури, возьмите меня!

В пляске гиганты слились-спаровались,

Россыпи снега, дикий галдеж,

Разбушевавшихся вихрей вальсы,

Разгоряченных морозная дрожь!

*

Налегла на окна стужа,

И пошли по стеклам травы,

Подымаются и кружат

Серебристо раскудрявы.

Пауки на паутине,

Белый рой букашек легких,

Сани в стуже, мы в теплыни,

Тихий скрип в полях далеких.

Все поля полны печали, —

Долы хлопьями набиты, —

Вейся-лейся вместе с нами,

Ветер, снежным утром взвитый!

Не устал ты, ветер, виться

И срывать цветы снежинок:

Я хочу с тобой кружиться

В пеленах неудержимых!

Екатеринослав, 1919

Стертые циферблаты

Лужайка

Пер. М. Тарловский

В глубины осени глядит рогатый скот,

Сухие стебли трав перетирая вяло.

Он влажность выдохов лужайке отдает,

Где звонкая коса недавно погуляла.

Ленивый ветерок лужайку посетит,

Отыщет жухлый лист и вежливо подкинет,

Круженьем над землей соломинку почтит

И дальше двинет…

Цепочкой лужицы округлые легли,

Как серебро монет, соединенных нитью.

Над ними в сумерках курлычут журавли —

Ватага странников, готовая к отбытые.

Напутствует детей перед дорогой мать,

Тропами даль исчерчена глухая.

Переползает воз груженый через гать,

А встречный порожнем несется, громыхая.

Я листья желтые опять начну считать,

Домой шагая…

1920

На закате

Пер. Н. Вольпин

Как паруса, истаяли желанья,

И к ветлам на ночлег стучится ветерок.

Подняв серебряного месяца рожок,

Колдуют сумерки молчаньем.

Вот он, причал. Уткнусь, подобно утлому челну,

Сложу, как весла, легких рук тростинки

И золотым пескам шепну:

— Подвиньтесь для еще одной песчинки!..

1921

«Над миром радио-набат…»

Пер. А. Сендык

Над миром радио-набат, над миром радио-набат.

Гудит царь-колокол в Москве…

Из дома в дом, из града в град,

Из моря в море льется весть.

Она летит поверх голов, в крови, без шлемов и щитов,

Как в небо брошенный вулкан с гремящим кратером.

Летят с кричащих проводов

Сигналы красных телеграмм, —

Все десять заповедей там:

«К небу пришейте красного шелка заплаты!

Оковы разбейте! Порвите канаты!

Остановите время! Листовки на циферблаты!»

Из дома в дом, из града в град,

Из моря в море льется весть —

Над миром радио-набат, над миром радио-набат, —

Гудит царь-колокол в Москве!

Варшава, 1922

«Как по команде, выстроились в ряд вагоны…»

Пер. Р. Моран

Как по команде, выстроились в ряд вагоны

В немецкой форме. Наглухо закрыты окна.

Мигают, совещаясь, фонари во мгле перрона,

И вышибить так хочется протертые до блеска стекла…

Полпятого. Озноб. И ужас безобразный…

И где-то паровик стенанья нив жует в затишье.

— Вагоны сытые, раскройтесь, вам приказ мой!

А вы, людишки глиняные, — вон, на крыши!

Пойду к тебе пешком, о русская граница!

Мне встретятся в дороге голуби с востока.

— Вернитесь, голуби, — на крышах пламя злится,

Я вышиб головой протертые до блеска стекла…

Варшава, 1922

«Приткнулась к берегу понурая хатенка…»

Пер. Д. Маркиш

Приткнулась к берегу понурая хатенка.

Задумчивый телок прибрел к воде — и вот

Лоснится от воды, блестит губа теленка —

Морщин на лбу Днепра никак он не сочтет.

И, опрокинувшись, спят мирно за селеньем

Пустые лодочки — ртом в землю, вверх спиной.

И листья к берегу пришли на омовенье,

И спит скелет коня, заласканный волной…

Вот вспыхнула вода — рассвет зажегся летний,

И остров вдалеке, как серый пузырек…

Уходят лодочки… И на корме последней

Садится у руля поющий ветерок.

1922

«Ладоней мисочки уже полны до края…»

Пер. Л. Озеров

Ладоней мисочки уже полны до края

Водой серебряной Днепра, чиста она.

И лунной пеною лицо я омываю,

И тканью светлою лежит на мне луна.

И тело свежести полно. И я немею.

Мои желания, как бы туман в пути.

Пусть синь всего Днепра впитать я не сумею,

Луну в душе хочу до дому донести.

А паруса вдали белы и словно в сети

Хотят словить меня в седой тиши ночной.

Но нет, я разорву их, сети в лунном свете.

О, дайте руки мне скорей омыть луной!

1922

«Бросайте меня от сиянья к сиянью…»

Пер. А. Корчагин

Бросайте меня от сиянья к сиянью,

О ветры! Пусть пенится радость дня.

На солнце — скачок! По всему мирозданью

Бросайте, о ветры, бросайте меня!

Навстречу мне солнце шагает босое.

Пусть был непокорным сегодня восход, —

Дворец голубой, бесконечность со мною!

Шаги — словно песня, и высь поет.

Я с первой молитвы сверканию света

Подвластен. Я сердцем ловлю лучи,

Уста прижимаю к бегущим планетам.

Иду. На пути — за звездою звезда…

— Ах, мама, нельзя, не хочу опоздать!

Я к солнцу явиться приказ получил!

1921

«Горб на твоей душе…»

Пер. Н. Банников

Горб на твоей душе, горб на спине, —

О часовщик, да ты четырехплечий!

Ты пылью времени изъеден, искалечен

Замшелым камнем кажешься ты мне.

Далек от торжища и суеты,

Сквозь трещины винтов и шестеренок

Секунды и века вдыхаешь ты!

Вникая в тайны чисел и времен,

Над черной лупою, остер и тонок,

Твой глаз судьбой людей заворожен…

Мои часы — о как точны они…

О, словно зубы, дни мои крошатся!

Часы идут. Горбун, их не чини!

Варшава, 1922

«Кого, тоскуя, крылья мельниц ждут?..»

Пер. А. Корчагин

Кого, тоскуя, крылья мельниц ждут?

К кому простерты житные ладони?

Скучают руки, пестуя нужду.

Как радость молотить тому, кто обездолен?

Кто гонит нищих звезды собирать,

Упавшие, как спелые колосья?

Идет под красным небом молодая рать

С ее костьми, желаньями и злостью…

Бунтующая глина!.. Дремлет даль дорог.

Протягиваются ладони в нетерпенье.

Спешат — один, другой, — путь каждого суров…

О, радости снопы! Цветущие мгновенья!

Ждут зерен жернова… И, строя в Завтра мост,

Хлеб ныне будем молотить из звезд!

Пусть путь не прост!

Из тела рвутся мышцы, кости —

Неудержим желаний рост.

1923

Благослови меня

Пер. Р. Сеф

Благослови на бездорожья,

На солнечное бытие и на страданья,

Неясен полдень мой, и все же

Как четок мир и как светлы желанья.

Запели волны, штормом налетели,

Эх, стать бы мне таким, как песня,

Моим желаньям тесно в теле,

Как в побережьях океану тесно.

А волны все проходят мимо,

Секунды вслед летят неумолимо,

И ничего еще не сделал я.

Огромен мир. На новые рожденья,

На бездорожья и на восхожденья

Благослови, о полдень бытия.

1923

«Бог дал тебе детей и руки золотые…»

Пер. Д. Маркиш

Бог дал тебе детей и руки золотые.

Вот лупу черную подносишь ты к глазам

И, на жену взглянув, как на часы стенные,

Заводишь снова счет секундам и годам.

О старый часовщик! Заплата на заплате!

Как стрелки ржавые, усы твои торчат

На выцветшем лице, на сером циферблате…

Но освещает все живой, искристый взгляд.

И квохчет ласково твоя «она» средь хлама,

И тихо, не спеша, освобождает грудь:

Ребенок на полу зовет протяжно: «Мама!»

Он девять месяцев прокладывал дорогу

В горячем животе… Ни вскрикнуть, ни вздохнуть!

А нынче «как часы, он ходит», слава богу…

1923

К простым грузчикам

(1) Пер. О. Колычев

(2) Пер. Д. Бродский

1

Прекрасны грузчики с затылками из меди,

С мускулатурою из бронзы голубой, —

Они сжигают рты огнем пахучей снеди

И вместе с лошадьми бредут на водопой.

О вас, изъеденных могучей солью моря

И стянутых кольцом канатов и пружин.

Изнемогающих под тяжким грузом горя

И распинающихся на крестах машин, —

О вас — моя мечта! Над городом больные

Клубятся сумерки, качаясь и дрожа, —

И вот туда, в моря, в просторы голубые

Летит моя мечта с шестого этажа.

О вьющаяся медь кудрей и бород пылких,

О мамонтовых спин невиданный размах!

Вы солнце нянчите на каменных затылках,

Вы землю держите на бронзовых плечах.

2

Последний скрип телег, последний вздох коней.

И — до зари базар охвачен тишиною;

Пустая темнота, как судно без огней,

Вплывает в улицы, уставшие от зноя.

Шагает грузчик там — веревки за спиной…

На лбу горячий пот прохлада осушила,

Он мышцы щупает, он дышит каждой жилой:

— Хороший был денек!.. Ложится мрак ночной,

И никнет тишина… Приятно на прохладе.

Под рваным картузом — всклокоченные пряди, —

Как черная печать, картуз на голове;

Он щиплет теплые куски ржаного хлеба,

Жует и пристально глядит в ночное небо,

Где пыль субботних звезд в глубокой синеве.

1923

На постоялом дворе

Пер. Р. Сеф

За субботним столом, словно царь восседает хозяин,

И двенадцать сынов, как двенадцать библейских колен

— Я, как раб ханаанский пахал и снимал урожаи,

Как еврей и отец, делал все, что нам бог повелел,

Вот такой, какой есть, все на свете я делать умею:

И доить, и ковать, и уладить базарный скандал.

Я трудился и ездил; я видел, поверьте еврею,

И Париж и Нью-Йорк, и в Одессе я тоже бывал.

В хрен макает он белую халу, сопит и чихает,

И, размазавши слезы, которых не может унять,

Говорит: — Хрен в субботу — ведь это же радость какая,

Все равно что страничку талмуда прочесть и понять.

А мои сыновья? Я всегда их воспитывал честно,

И прошу я вас, пан, объясните, пожалуйста, мне:

Я приучен к любому труду, так найдется ли место

Для такого, как я, в вашей новой советской стране?

Варшава, 1923

Сумерки

«Солдат, как жито, как колосья, косят…»

Пер. Р. Сеф

Солдат, как жито, как колосья, косят,

Их много, как бурьяна на задворках.

Сюда, солдатки! Кто-нибудь да бросит

На пропитанье вам сухую корку.

Витрина жиром заплыла, намокла.

Худые дети рядом на панели.

Зубами пуль дробите эти стекла,

Сердца, ликуйте гимнами шрапнели.

Святые в тюрьмах, голь в ночлежках темных

Стегайте жен несчастных и бездомных,

Пускай свои шарманки крутят бойко.

Куда загонит ночевать вас голод?

Днем нищенство, а ночью мрак да холод.

Днем — родина, а по ночам — помойка.

Париж, 1922

Неизвестный солдат

Пер. Р. Сеф

1

В светильниках дрожит огонь. Венки, фуражки,

блеск регалий…

И судьбы. Лотереи войн их вывели в тираж.

Что плачешь под землей? Встань, неизвестный!

Прозвучали

Все горны, конь твой ждет, когда ты шпоры дашь.

С армейского мундира пыль стряхни, надень фуражку,

Возьми-ка саблю и скачи, гость на чужом пиру.

Нет головы? — Пустяк. Нет рук? — Пожму я деревяшку.

Все в этом мире прах, — сыграй счастливую игру.

Судьба людская ты — зеро иль проигрыш в рулетке.

В припадках бьются города, и жадность их трясет.

И реют люстры над толпой, как золотой каскад…

Победа — Марсельезы гром, взлетают вверх каскетки.

Победа — ленты и венки. Вокруг шумит народ.

Победа! Только почему рыдаешь ты, солдат?

2

Знамена, рейте. Вот она расплата. —

Шальные ветры катят наугад

Фуражку неизвестного солдата.

И швы земли гноятся и зудят.

Отечество тебе последней ложью

И надруганьем отдает салют.

Гремит ура! Легли цветы к подножью…

И монументы пышные встают.

Но площадей шершавые ладони

Целует сапогами новый взвод,

Танцуя, топчут бронзовые кони

Детей и взбунтовавшийся народ.

О смерть, — суббота палачей на троне,

И гнева кровь по площади Согласия течет…

3

Встал над могилой брата дуб огромный,

В дупле гнездится древняя сова.

Она не хочет старости бездомной,

Ей нужен мир. Она еще жива.

Тяжелая, как дьякон на амвоне,

Она тоскует ночи напролет.

Рыдай, сова. Ты слышишь? Ветер стонет.

И скука словно шерсть овцы растет.

О руки, что убийство освятило,

Воздеть вас к небу не хватает силы.

Как мне послать вас за покоем в сад?

Ночами вас зовут к ответу тени,

То голос крови, голос поколений:

О Каин, Каин, где твой старший брат?..

4

О руки, терпеливейшие руки,

Протянутые через даль времен.

Как сломанные ветви. Вам за муки

Дарят шелка изодранных знамен.

Забудем же военные науки,

Пускай гниет величие корон

И жир господ, тучнеющих от скуки.

О, жажда пашен, будней мирный сон…

Как серафимов лысины, над нами

Соборы в небо светят куполами,

И за кресты цепляет синева.

Вон бурлаки, в отрепьях и заплатах,

С натугой тащат тяжесть барж брюхатых,

Едва плетутся, — в чем душа жива…

5

Кварталы проститутками набиты.

Больных и нищих — что в подполье крыс.

И бродит ненависть, как вековой напиток,

И кулаки, как вопли, рвутся ввысь.

О вы, кто в рабстве с самой колыбели,

О вы, кого сжигали на кострах, —

Звоните в колокол, дни мщения приспели.

Громите все, громите в пыль и прах.

Кто усмирит безумье урагана?

Кто успокоит ярость океана?

Кто смерть пригонит на последний суд?..

И поколенья пьют, как водку, пламя,

А на закуску пушки с крейсерами,

От жадности захлебываясь, жрут.

Париж, 1922

«Дом богоматери, какой ты грусти полон?..»

Пер. П. Антокольский

Дом богоматери, какой ты грусти полон?

О чем колокола мечтают, замолчав?

Химерам скрюченным, двуполым и бесполым,

Какие оргии мерещатся в ночах?

Звучит под сводами шаг импотента янки.

Он в роговых очках. Он страстный антиквар.

Он думает о том, не взять ли в содержанки

Твою историю. Он оценил товар.

Он так почтителен к твоим великолепьям,

К разлету этих дуг и ромбам симметрий.

Он смотрит, как болван, на известковый пепел,

Листает библию и час, и два, и три.

Не сбросить ли химер с твоих рогатых вышек?

Вниз туча извести и щебня полетит.

Десяток этажей надстроить, чтобы вышел

Бетонный небоскреб, его отель «Сплендид».

Над мертвым кораблем стервятником бы взвиться:

Гей, Квазимодо, бей в колокола скорей!

Химерам хочется забредить в огневице

Голгофами горбов и зельями кудрей.

Ты ведь влюблен, звонарь, и благороден.

Качни-ка бронзовые языки!

С тобою говорят сто мертвых родин,

Тысячелетня моей тоски.

Во рту дремучий гул жаргонов.

Наследие невозвратимых рас,

И пыль, и жажда дальних перегонов,

Проделанных в последний раз…

Париж, 1923

Голодный поход

Пер. А. Корчагин

1

Вздымайтесь, улицы! Ярус на ярус!

День смотрит сквозь щели, через этажи

На мостовую, где камни яры,

Где тело разорванное лежит.

…Они устремились, как жадные птичьи стаи,

К решеткам окованных гнезд, готовые все растерзать…

Балконы, как бельма… Напор нарастает!

Потрескались руки, кривятся глаза!

Распахнуты груди… Заполнив проход до отказа,

Ботинки ртами открытыми пыль сосут,

И челюсти проволокой перевязаны, —

Зубами лязгая, красную ненависть люди несут…

О братья-бродяги, печаль познавшие братья!

Смотрите с надеждой на синюю твердь.

Вам вольные ветры раскрыли объятья,

Но бродит, как самоубийца, меж вами смерть.

2

Они к горизонтам манящим идут,

чтоб покончить с собою,

Чтоб где-то, под высью небесной, угаснуть вдали.

Я с ними пойду! Я, как и они, потребую с воем,

Чтоб хлеб на костлявых ладонях мне принесли.

Костлявые лица, как сохи… Мольбы их не слыша,

Стадами черными падают ночи на них, как в бреду.

Израненная луна разобьется сегодня о крыши,

Дороги сегодня и к высям и в подземелья пойдут.

День, словно зубчатый забор,

проснулся с дыханием тяжким,

И люди, оставив свой кров,

Идут сегодня в упряжке, —

Идут, подгоняемые кнутами дорог.

К ногам своим скованным тянут они все земные недра…

Эй, нищие погреба, сиротливые крыши! Считайте дни

И для святых преступников будьте гостеприимны,

щедры;

Они возвратятся. Измучась, вернутся они…

3

Как шапки, на улицы крыши надеты

— Хлеба, хлеба! — знамена кричат.

Горящие буквы срывая, ветры

Швыряют их, городу ими грозят.

Шагов не сдержать… Лошади встречные

Встают на дыбы… Путь на углах

Ломается, новой тревогой отмечен.

И грозны шаги! как приказ, каждый шаг.

Им лавки внимают, дрожа. Тревога

Вот эти закрыла уже на засов,

А те прикрываются с именем бога —

В шагах им слышится скрежет зубов…

Из улицы в улицу! Грозная лава

Клокочет. Никто не прячет лица.

Врываются в оружейные лавки:

— Клянитесь! Клянитесь идти до конца!

4

Ломаются, стонут стекла… Нужен

Хлеб!.. И уж кто-то сраженный лежит…

И каждый кулак окован оружием,

И всадник сраженного сторожит.

Улица кашляет пулями, оловом,

И припадают люди к земле.

Бегут от погони. Прячут головы.

А сабли, сверкая, свищут все злей.

Красное с черным, черное с красным:

Знамя упало,

Знамя в грязи!

Кто-то зовет, презирая опасность,

Кто-то хрипит,

Кто-то грозит.

Смерть изо ртов!

Со лбов кровь!

А над мятежом бесстрастное небо.

И в каждом взгляде тревожная дробь:

— Мы хлеба хотим! Мы хотим хлеба!

Варшава, 1923

Рим

Пер. Д. Бродский

С кем фехтуют рапиры твоих серебристых фонтанов,

И чего домогается мертвая слава твоя?

О, веков перегар! Тошнотворные дымы струя,

Купола литургии тускнеют и меркнут, увянув…

Не видать голубей на суровых твоих базиликах,

В колокольни вселились ушастые нетопыри…

Рим, еще ты горишь! То не солнце ль ущербной зари

Истлевает, скудея, как память столетий великих?

Тщетно день зажигает тиары соборов святых,

Вечер тушит их пламя… И тени в худых балахонах

На безрадостный звон ковыляют с кладбищ отдаленных.

О надгробье торжественное из лучей золотых!

Купола, колокольни во власти ветров исступленных…

С кем же, с кем же фехтуют рапиры фонтанов твоих?

Рим, 1924

Помпея

Пер. Д. Бродский

1

Как жар в Везувии, душевный страх растет,

И выпит ужасом рассудок оглушенный.

О призрак, слеп твой шаг, луной завороженный,

Твой подневолен шаг, — в нем смертный виден гнет.

Ночь окровавленный ломоть луны грызет

В холодной синеве, и сквозь лучей колонны

Костями скалится Помпея в сумрак сонный,

Над ней суровое молчание высот.

Ей снится пиршество: в застывшей мгле витая,

Мелькают призраки — за мрачной стаей стая,

И, мертвый круг сомкнув, стоит стена к стене.

Из глубины годов двухтысячной — в восторге

Несутся рокоты недошумевших оргий,

И пляшут мертвецы, венки подняв к луне.

2

Помпея ждет потех, но тишина тяжка,

И гладиаторов нет на кругу широком.

О, смерти страшный сои, определенный роком!

Как вымя тощее, свисают облака.

По плоти огневой у мрамора — тоска,

Забил из всех ключей Везувий пьяным соком.

Помпея страстная! В веках явясь зароком,

Твое дыхание сдержала чья рука?

Ждут завсегдатаев раскрытые притоны,

Где арки всех венчать готовы, как короны,

С постелей похоти летит дразнящий зов.

Помпея ждет потех, но смотрит взор Нерона

На Рим пылающий, как в космах облаков

Везувий яростный на груды костяков.

3

Еще пьяна ли смерть мученьями объятой

Помпеей? Как слепец, слоняется луна,

И кости щупает, и метит их она

Лучами блеклыми, и лижет мрамор статуй.

И птицы лунные в выси голубоватой

Пьют влагу смертных рос. Неаполь, ночь душна!

Ударь в колокола, пусть дрогнет тишина, —

Везувий дремлет, рот забил он мглой, как ватой.

Но бешен этот рот, и дышит он огнем,

И потаенная клокочет ярость в нем, —

Хребты склоняются и распухают долы.

Неаполь, звон бросай, тревожный и тяжелый!

Летит молва, что вновь проклятия свои

Твердит молитвенно Везувий в забытьи.

4

На дне глубоких ям — мешков солдатских кучи.

Там — вязко, глину там кровищей развезло.

Висит на проволоке голубя крыло,

Оттуда тянет мглой и сыростью колючей.

Дороги — в ужасе; и холмики и кручи

С крестами на боках влачатся тяжело…

Дурман Везувия! Свод хрупкий, как стекло,

Широко крестится огнями звездолучий.

Бессонны ночи. Пир бывалый снится им.

И скука черная ползет, как червь могильный,

И ворон ворожит на изгороди пыльной.

О, ветхий скрип котурн! В душе неукротим,

Как жар в Везувии, крепчает страх, лютея,

И ужас в черепе застыл, как ночь в Помпее.

Рим, 1924

Иерусалим

Пер. Ю. Александров

Дрожат холмы под небом огневым,

Как вспухшие горбы большого каравана,

Всей древностью живой взывая непрестанно,

Устами язв своих крича: «Иерусалим!..»

А небо грозное!.. Молчит оно так странно,

Вдохнув, как мошкару, годин горящих дым…

Над скорбною землей, над городом святым —

Засилье торгашей, свистящий бич тирана.

Священная земля годится для продажи, —

С конями, с овцами и с тысячами слуг,

С божественным огнем, с великим прошлым даже!

Крестами скован шаг, и тяжек твой недуг,

И пастухов мольба всегда одна и та же:

Чтоб море мертвое взыграло бурей вдруг!..

1924

Могила неизвестного солдата

Пер. П. Антокольский

Ты крепко спишь, солдат. И ромб огней танцует;

Проигран в грохоте военных лотерей,

Ты спишь на площади. И кажется, к лицу ей

Венки, и черный креп, и свечи матерей.

Ты крепко спишь, никто, обрубок бранной славы.

Спишь, безымянный труп с полей Шарлеруа,

И снится площадям: безрукий и безглавый,

Ты вылезешь на свет, чтобы сказать: «Пора!»

Судьба запряжена в неведомые бури,

Несутся города за нею в дождь и мрак,

Исполосованы ее бичом, в сумбуре

Соборов и витрин, асфальтов и клоак.

Встань, безымянный! В путь! Мильоны безработных

Колоннами прошли и сдвоили ряды.

Команда — по гробам! В карьер! И вскачь!

И вот в них

Труба врезается, как дикий вой нужды.

Пусть башни выбегут с пожарами во ртах.

С гербами городов на рухнувших оплечьях.

Гни их, огонь, качай, — и, пепел обрыдав,

Взвиваясь лентами, развалины калечь их!

То Марсельеза! Встань! В пустоты костных впадин,

В истлевшие глаза, чтобы не мог ты спать,

Весь разноцветный мир, тревожен и наряден,

Заплещется опять, заплещется опять.

Ты крепко спишь, солдат, обрубок бранной славы,

Спишь, безымянный труп с полей Шарлеруа.

И снится площадям: безрукий и безглавый,

Ты вылезешь на свет, чтобы сказать: «Пора!»

Париж, 1924

«Миги наплывают мглой…»

Пер. Д. Бродский

Миги наплывают мглой,

Грают, как вороний рой.

У колоколов бессонных,

Обступив со всех сторон их,

Вырвут глотки. В исступленных

Колокольных перезвонах —

Глин-глон, глин-глон!

В глубине, под потайным

Сердцем времени седым, —

Притаился, полный рвенья,

Колокольный ряд, чьи звенья

Надрываются, глаголя:

К вольной доле, к вольной доле!

Эй, взрывайтесь, кроя крыши,

Над бокалами хмельными, —

Цепь за цепью, выше, выше,

Пролетайте в мутном дыме,

Пробуждая ветры, дали

От бездейственной печали!

Сталь, свинец, — и смерть гласит:

Вьюгам, вьюгам путь открыт!

Эй, с кирками средь раздолий,

Пусть взовьется гимн-хвала

Вольной доле, вольной доле, —

О, времен колокола!

Париж, 1924

Лондон

Пер. А. Големба

Как перья филина — туманов пелена.

Голодная толпа притихла, не горланит.

Над Темзой трезвенной с рассвета дотемна

Свершает омовение парламент.

Полк инвалидов. Вопль предсмертной наготы.

Протезы и кресты. Увечные в коляске.

Им хочется взорвать надменные мосты,

Мосты, провисшие, как ордена Подвязки.

Асфальтовая мгла под вольтовой дугой,

И женских прелестей товар недорогой.

Карминные уста. Белила и румяна.

Ты, Лондон, поднял их как свой имперский флаг,

Ты дал им, изо всех земных и прочих благ,

Хлеб слова божьего и воду океана.

Лондон, 1924

Родная земля

Харьков

(Из поэмы)

Пер. А. Ревич

Покинув затемно перины,

Выходят на мороз крестьянки спозаранок,

Бредут они вдоль шпал в столицу Украины.

Бидоны с молоком в руках крестьянок,

А хаты белые, как ряд молочных кринок,

Как будто их забыли взять на рынок…

Мерцают огоньки,

Мигают окна хат,

И телеграфная струна запела,

Просторы широки,

На утреннем снегу, как на бумаге белой,

Заборов строчки черные лежат,

И вся земля, как протокол нечеткий,

Крестьянской шумной сходки…

В платках и шалях до бровей

Идут крестьянки вдоль немых дорог

И набожно, совсем как сыновей,

Холмы заснеженные крестят,

Земли родимой каждый бугорок.

Где сыновья? От многих нет известий.

Быть может, где-то здесь лежит родной сынок,

В кургане спит среди глухой равнины.

Сын-партизан, он пал в бою.

Он отдал жизнь свою

За вольные курганы Украины.

Дорога далека.

Безлюдные просторы.

Проходят женщины по снеговым полянам

И холмикам клянутся безымянным,

Что не уйдут из города, пока

Случайного прохожего не встретят,

Который

Им скажет: «Живы ваши дети…»

Идут крестьянки. Шали до бровей.

О версты, версты, горестные версты!

Скрипит дорожный наст. Шаги — быстрей, быстрей!

Что значит колкий снег? Что значит ветер острый?

Пусть ноша тяжела, пусть замело пути,

До зорьки в город надобно прийти.

-

В овчину белую село одето,

Крылечки спят, лишь в окнах брезжит свет,

И секретарша сельсовета

По свежен белизне прокладывает след.

По снегу рыхлому, как вата,

Шаги рассыпала она, —

Так для гусей и кур когда-то

Мать рассыпала золото пшена…

Шагает секретарша сельсовета

Навстречу дымке зимнего рассвета…

В предутренней тиши снега скрипят

Под сапогами молодых ребят,

А голоса скользят в морозной дали:

— Привет!

Товарищ «сельсовет»,

Что вы так рано встали?

И промелькнули молодые лица.

Идут на станцию, все ускоряя шаг.

Рабочие спешат в свою столицу,

На фабрики спешат.

До поезда минуты считаны.

А девушка… Вдогонку им кричит она:

— Товарищи, поедете назад,

Не забывайте — в клубе сбор назначен…

По радио сегодня передача —

Петровского доклад!

На белом ослепительном просторе,

Протяжно засвистав,

Заиндевелый движется состав,

И смотрит девушка с тоской во взоре

Куда-то вдаль.

И пенится снежок,

Но он не смоет с этих рук загара,

Горячий полдень девушку обжег,

Когда в степи она пасла отару…

-

И с первым поездом к столице

В жупане синем подъезжает день.

Он пахнет сном и тишью деревень,

В нем страсть к движенью шумному таится.

Он полон молоком, как глиняный сосуд,

Он город наш благословил на труд…

И фабрики его приветствуют гудками,

И гул цехов к нему летит, как весть.

Приятно сознавать, что почва под ногами,

Что небо над тобой, что все вокруг — как есть.

-

Проснулась ширь дорог,

Очнулись этажи, разбужены подвалы,

Уже проулки, улицы, кварталы

Исхожены и вдоль и поперек.

Идут десятки, тысячи идут,

Несут под мышкой теплые буханки,

И толпы возникают там и тут,

И все хотят пройти, и все спешат к стоянке.

Толпу теснят оглобли лошадей,

И слышится: «Поберегись! Эй-эй!»

А на Советской площади просторной

Гуляет ветерок. На водосток верхом

Уселся полуголый беспризорный,

Закуривает лихо, а потом,

Изображая громкоговоритель,

Вещает басом: «Граждане, взгляните:

Семьсот шестнадцать метров над землей!

И даже выше!..»

Как рыбья чешуя, снежок слезает с крыши.

Все улицы в обед запружены толпой,

Как митинг, шумен уличный прибой.

-

Бежит трамвай, за ним другой и третий,

Наполнен до краев любой вагон

Заботой, радостью, волненьем и задором,

Трамваи весело звенят, друг друга встретив,

Похож на звон бокалов этот звон,

Как будто с кем-то чокается город,

Как будто здравицу провозглашает он:

— За благо всех трудящихся! За счастье!

И за незыблемость народной власти! —

В вагоне каждый сжат со всех сторон,

И слышится в толпе разноголосой:

— У ЦИКа сходите? — Нет, я у Наркомпроса!

………………………………………………

-

Как на весы, ложится гомон будней

На каменные чаши площадей,

Поет в стропилах стройки, будит,

Растет громадой новых этажей.

А трубы заводские гул вздымают,

И над землей висит он день-деньской.

Пути-дороги Харьков рассекают

И сходятся на улице Сумской.

С неубранных трибун кумач полотен

Упрямо рвется вдаль, подобно вымпелам,

Вот-вот взлетит призыв над головами сотен.

Но все бегут, спешат домой иль по делам.

И день спешит. Проходит час за часом.

Белеет церкви мраморный фасад,

На белом буквы красные горят,

Читаешь: «Сберегательная касса».

-

На куполе, где тускло светит крест,

Трепещет на ветру антенны шест,

Как удочка, заброшенная в воду,

И звуки хрипло рвутся к небосводу,

Собор дрожит, как от колоколов…

А в медный слух собора вбит

Железный стук копыт,

Бег времени, эпохи топот мерный:

— Алло! Алло!

Станция Коминтерна!

На двух заводах на час

Сократили работу.

Агентство ТАСС.

«Ответ Чемберлену» готов к полету.

Внимание!

Париж! Берлин!

Палач в цилиндре прибыл в Варшаву.

И в Сейм принес депутат один

Партизанскую блузу в пятнах кровавых.

На три минуты перерыв.

Слова рокочут, гомон перекрыв,

И чокается с ним трамвайный звон,

Заздравный тост провозглашает он:

— За благо всех трудящихся! За счастье!

И за незыблемость народной власти!

Открытой раною под марлевым бинтом

Зияет Лопань подо льдом,

И грохот уличный, раскатист и неистов,

Не в силах заглушить напева бандуристов,

Стоят слепые, головы склонив,

Как ряд прибрежных ив,

Незрячими белками смотрят в дали,

Как будто путь широкий увидали…

Незрячие глаза глядят во тьму.

Подмаргивают, щурясь, — но кому? —

Подобны ямкам засоренным.

Стоят слепцы на шляхе, озаренном

Прощальным светом солнечных лучей.

Гляжу я на слепцов, и показалось мне.

Что в самую глухую из ночей,

Они сойдут к студеной быстрине,

Где глубь зияет под бинтами льда,

И, струны натянув над скованной водой,

На землю лягут — спеть напев последний свой…

Морозный воздух мягче ваты.

Из рупора, как вешняя гроза,

Обрушиваются гремящие раскаты.

Вращаются незрячие глаза,

Как будто ловят голос: «Что за чудо?

Откуда?»

И странно рядом: громовая речь

Из рупора — и нищих бардов пенье…

Как ржавый меч, —

Бродяжья песня… Голубым теченьем

Она плывет.

И весь простор пронизан

Молитвой древней — песнею крылатой:

«Ой лiтав орел, лiтав сизий,

А за ним — орлята!»

Струится перегуд,

По струнам пробегают руки,

Как будто пузырьки бегут —

Не звуки…

Струится над рекой,

Над молодой столицей Украины,

Столетних бардов плач старинный,

И тянут думу старцы день-деньской,

Струна рокочет мощью давней,

В ней слава предков удалых.

Гудят далекие года в ней

И отзвук ярмарок былых.

Но песня замирает над рекой,

И старики бредут, стуча клюкой.

В холстине грубой пыльные верблюды.

Задумчивым уходят караваном

Куда-то вдаль. Вернутся ли оттуда?

А, может быть, умрут в дороге под курганом,

Над прахом партизан, и сами станут прахом,

Но будет песнь их ворожить во мраке:

«Iде Залiзняк Чорним шляхом,

А за ним — гайдамаки!..»

О муки старины, о вековые дали!

Вы в памяти живете до сих пор.

Здесь прадедов моих когда-то убивали

И уводили в плен моих сестер.

А воды Лопани темнеют подо льдом,

Как рана свежая под марлевым бинтом,

И грохот улицы, раскатист и неистов,

Не в силах заглушить напева бандуристов,

Стоят слепые, головы склонив,

Как ряд прибрежных ив,

Глядят слепые вдаль, но видят очи

Лишь черноту кромешной ночи…

Поет нам о рассвете ветерок.

Дороги широки, и мир широк.

Над шумною столицей Украины,

Захлебываясь синей высотой,

Как месяц молодой,

Парит звенящий стих Павло Тычины.

И сквозь кларнеты солнечных лучей

Ликующее слышится везде:

«Хай чабан — yci гукнули —

За атамана буде!»

………………………………

И наступает вечер,

Бредут молочницы. И слышен мерный звон, —

Как бедный колокол, звенит пустой бидон.

Бредут домой крестьянки. Им навстречу

Курганы спящие, мельканье снегопада.

Вдали огни мигают сквозь метель,

Ждет женщин дома, вся в слезах, лампада,

В вязанках лук, холодная постель.

И снова утром просыпаться надо.

………………………………………………

Из сел в столицу делегаты едут,

За пазухой мандаты, в торбах сало.

Попутчики пьют чай, ведут беседу.

А Харьков близится. И вот — огни вокзала.

Крестьяне на перрон выходят поздней ночью

И в залах ждут рассвета, а потом

С вокзала отправляются пешком,

У встречных спрашивая: «Как пройти короче?»

Идут по улицам средь говора веселого

Посланцы из деревни отдаленной,

У зданий запрокидывая голову,

Глядят внимательно и удивленно.

Землею и борщом любой из них пропах,

Торчат усы, пестрит цветной узор рубах,

И каждый, услыхав далекий звон трамвая,

Глядит по сторонам, других остерегая.

………………………………………………

Луна всплывает над столицей,

Как гелием наполненный баллон,

Мигают огоньки, и, запрокинув лица,

Глядят дома на мглистый небосклон.

Четыре буквы — «квас» — над запертою лавкой,

А где-то брань слышна на улице ночной —

Московские ряды ведут извечный бой

С Екатеринославкой.

Все смолкло. Тишина. И кажется, никто

Не выйдет из дому до самого рассвета,

Но притаилась ночь, а в подворотне где-то

Снимают жулики с прохожего пальто.

Уж за полночь. Кварталы безголосы.

На козлах одинокий «ванька» спит,

Но мостовые ждут, что грянет дробь копыт,

Что щелкнет кнут и загремят колеса…

Как на берег волна, в проулки ночь ползет,

Листает ветерок дома и тротуары;

Ночная улица мерцает, словно грот,

Глазами фонарей подмигивают бары.

И бывший офицер в кабацкой серой мгле

Меняет на стакан остатки прежней чести,

Он говорит «пардон» и «сильвупле»,

Он просит пятачок, он выпьет с вами вместе…

В измятой кепке светский господин,

Потертый воротник булавкою заколот.

Он шепчет каждому: «Пятак бы, хоть один!..»

Он пьет за времена, когда был горд и молод.

Шатаясь, бродит он меж столиков пивной,

Он клянчит пятаки у подгулявших пьяниц,

А после кокаин на «заработок свой»

Добудет благородный оборванец.

Проулок пастью кажется ему,

Тифозной сыпью звезды в поднебесье;

В подвал зловонный к бывшей баронессе

Шагает он сквозь тьму…

Подобна обесчещенной мадонне,

Весь день твердит она: «Подайте!.. болен сын…»

А ночью молит грош на кокаин,

Протягивая узкие ладони…

А где-то далеко устало спит село

На жестких тюфяках, на острых стеблях сена,

Крестьяне спят, пока не рассвело;

С рассветом снова труд и путь благословенный…

А где-то в хате юноша не спит,

Сидит он по ночам уже почти неделю,

С закушенной губою он сидит

Над жалкой деревянною моделью.

Бессонница — пустяк! И холод — нипочем!

Ложатся на чертеж косые тени.

Работой комсомолец увлечен,

Он чувствует: живет его творенье!

Он должен облегчить нелегкий труд людей!

Он дар готовит родине своей!..

И слажена любая часть модели,

Послушна каждая деталь его руке,

Сквозь ночь он видит вдалеке

Лучи стремительные, как пропеллер.

Они его зовут скорей покинуть дом,

Они его приветствуют, и мнится,

Что из дому уходит он тайком,

Несет модель в столицу…

………………………………………………

Светильник гаснет. На исходе ночь.

Курганы темные отмечены крестами.

О ветры Украины! Вы устали,

Ворочать крылья мельниц вам невмочь…

Когда уснут вода, и камень, и земля

И станет небосклон с тоски зеленоватым.

На площади безлюдной встану я

И протрублю рассвет далеким белым хатам!..

Синеет утро. Лавка. Церабкооп.

Над бочкою стоит еврей.

Селедку выбирает пожирней:

— Товарищ, мне вон ту. Нет, нет! Вот эту.

Стоп!..

Купил он молоко — в руке его бидон,

Под мышкой хлеб, завернутый в газету.

— Послушайте, товарищ! — просит он, —

Не ту, а лучше эту! Да, вот эту!

Он трогает селедку — хороша!

Глядит завороженно, не дыша,

И говорит завмагу,

Чтоб завернул в бумагу.

Взял. Снова развернул. А вдруг не та?

Потрогал голову. Пощупал у хвоста.

Конечно же — не та. Ощупал ей живот:

Товар не тот!

— Глядите, граждане! Что делается! Видели? —

Взглянув на продавца, как на грабителя,

Он говорит: — Товарищ дорогой!

Ведь я просил — с икрой!..

С икрою я беру всегда,

И дома любят, чтоб — с икрою… —

Краснеют щеки, наливаясь кровью,

Топорщится, как щетка, борода.

Но вдруг еврей, теряя смелость,

Взглянул смущенно на людей:

— Ведь вы видали всё? — забормотал еврей, —

Была икра? Куда, скажите, делась?

Просил ведь: мне с икрою, бога ради!

Так нет же — вот!

И, с добродушною усмешкой глядя,

Молчит народ.

А тот стоит и смотрит на селедку,

Наморщив лоб:

— Что толку драть бесцельно глотку…

— Да провались он — этот Церабкооп!..

Задумался, бредет усталый:

Да что там толковать! Домой ступай

Да не зевай, а то и под трамвай

С селедкой вместе попадешь, пожалуй!

Морозная погода.

Из окон Церабкоопа валит пар.

Шныряют беспризорники у входа.

А что внутри! — кошмар!

Талонами плюется автомат,

Как будто он сердит.

А рядом за столом комиссия сидит.

У входа толчея. Шумят.

Бегут вперед, назад!

На каждом столике — горчица и солонка.

И радио звучит над столиками звонко.

Развернуты газеты, лезут в суп,

А рядом люди ждут; когда же принесут?..

Другие сесть за столик не успели,

У стен стоят.

И тычется в газету взгляд,

А вилки тычутся в портфели.

Из кухни пар ползет, густой, как мгла ночная.

Его читают вместе

С последними известьями,

И вдруг перестают читать, припоминая,

Что через час — актив или политбеседа,

Что заседанье через пять минут.

Тогда, схватив портфель, бегут

Без сожаления и… без обеда.

А ветер ледяной из переулка

Стучится в двери гулко,

С ним звуки радио летят издалека.

Какой-то человек в очках сидит понуро.

Пред ним две кружки молока

И семь листов печатных корректуры…

Учительницы здесь

И девушки из разных учреждений,

Какие-то бесплотные, как тени;

Они обедают, подняв воротники,

Жуют беззвучно черствые куски

И согревают руки паром щей,

Как у печей;

Худы их пальцы, синие от стужи,

Глядят на них, во взгляде стыд и ужас.

Как будто их вина,

Что горек хлеб, что жизнь трудна.

Они едят не разжимая губ,

Не глядя на прозрачный, жидкий суп.

Уйдут, не прикоснувшись ко второму,

Забыв последний рубль и толстый том,

А вспомнят о потерянном потом

В читальне или дома.

Темнеет. Город огоньки зажег,

Пора вернуться в тесный уголок,

Домой пора.

А дома надо «Правду» дочитать

И лечь на одинокую кровать,

Чтоб снова жизнь начать с утра…

Безлюдны дали Украины…

Лишь трубы фабрик, словно исполины

Над городом безмолвным поднялись,

Они в туманную уходят высь

И снова песней бодрой

Встречают новый день…

Молочницы идут из деревень,

Несут бидоны с молоком и ведра

И слышен мерный шаг, —

Рабочие на станцию спешат,

Со всей страной они идут

Туда, где ждет их труд,

Они шагают белыми полями.

Пылает вновь зари далекой пламя.

Благословен рассвет,

И каждый новый след,

И каждый камень!..

Я верю, что еще не буду сед,

Когда передо мною загорится

Невиданный, сверкающий рассвет

Твой, Украина, и твоей столицы.

1927

Мой дед

Пер. В. Бугаевский

Полсотни долгих лет, хребтом сиявших радуг

На Понники вел деда старый шлях.

Скопить приданое для дочек — труд не сладок!

Зятьев держи годами на хлебах.

Копейка деду доставалась потом,

Сквалыжничал он, каждый грош берег.

И до утра кроил. Спал только час. Да что там!

В путь снова, в марево зеленое дорог.

Шагай пешком, бей ноги и коверкай…

Мелькают гроздья бус на шеях у девчат,

И встречный воз скрипит: «Еще далеко, Берко!»

Относит ветер бороду назад.

Зеленый луг, бугор зеленый,

Зеленый вяз, зеленый мост,

Зеленый, солнцем раскаленный

Путь в город — десять с лишним верст.

Зеленые кусты и травы,

И только он один седой

Средь этой зелени курчавой

Спешит зеленою тропой.

И кажется, что вместе с вязом

И зелень нив, и зелень верб

Кричат ему вдогонку разом:

«Куда спешишь ты, Шимшон-Бер?»

Вокруг раздолье молодое,

Леса и пашни вдалеке,

Лишь он, как дерево седое,

Мой дед с работой в узелке.

Для всех всегда у деда находилось

Словцо привета. А подчас,

Чтоб побыстрей тепло по жилам расходилось,

И шкалик маленький имелся про запас.

На фабрике весь день идет примерка,

Но вот и вечер в нитях золотых.

И версты пыльные глотает снова Берко,

Зеленой далью запивает их.

Полсотни лет, как шов портняжных строчек,

Дед мерил этот шлях длиной своих шагов

То за приданым для красавиц дочек,

То за харчами для своих зятьков.

Шагал он и никак не мог угомониться,

Покуда жилистых не измочалил ног

И стал из ястребиных глаз сочиться

Солоноватый, жгучий сок.

-

Когда же наземь вывих застарелый

Валил его среди дороги вмиг:

«На фабрику торопишься? В чем дело?

А ну-ка, что спешить, тут полежи, старик», —

Он не терял сознанья,

Узелочка

С работою из рук не выпускал.

Но, опершись на локоть иль на кочку,

Стонал от боли, вдаль смотрел и ждал.

Ему бы хоть глоток воды в то время,

Хоть прядь откинуть с потного виска…

— Ой, чо-ло-ви-че, — потирал он темя, —

Стой! Потяни за ногу старика.

……………………

А дома после вспоминал:

«Ну что же,

Вахлак какой-то, сельский почтальон,

А сто́ит как никак трех богачей дороже.

Со мной и часу не возился он,

Мне вправил ногу,

И так прытко,

Как будто бы в иглу вдел нитку».

-

Мечтал мой дед: «Ну почему не стать бы

Зятьям учеными, а сыну скрипачом?..»

И пышные справлялись детям свадьбы,

Со всей обрядностью, с отменным торжеством

И трапезой для нищих…

Дед мечтал о том,

Чтоб множилось его потомство год от года,

Чтоб за столом субботним каждый раз

Все сыновья его и внуки, вся порода

Сбиралась и с семьи он не сводил бы глаз,

Чтоб все местечко уважало Берко,

И если кто зайдет понюхать табачок,

Он, сидя в креслах, обронить бы мог:

— Где, внучек, костяная табакерка?

В шкафу, быть может?

Поищи, дружок!

Любил он с подмастерьями своими

Усесться за обеденным столом

И водки, крякнув, выпить вместе с ними,

Потом потолковать о том о сем:

О ремесле портняжном,

О работе,

О пятнице, клонящейся к концу,

Как шили встарь тулуп иль шубу на еноте,

Как он живет

И как жилось отцу.

— Да нынче, что сказать, беда, а не работа.

В ней вязнешь, как в смоле, не вытянешь никак.

Ведь Ксилу только мух ловить охота —

А петли обметать?

Нет, тут он не мастак.

Ел Ареле семь лет мой хлеб,

А ныне

Он в ссылке.

Царский хлеб теперь он будет есть.

Где Лейбеню?

Нет и его в помине.

«Ямпонцев» бить ему досталась честь.

А подмастерья все свихнулись, взбунтовались,

Из полуштофа спирт глотать они вольны…

Бог с ними…

Натяну наперсток свой на палец,

И если Лейба мой воротится с войны,

И руки у него останутся, и в дело

Он пустит вновь иглу, —

Тогда мы заживем,

Портняжничая с ним, как встарь…

……………………

Дед требовал всегда, чтоб бабка шинковала

Капусту бочками,

Чтоб гусь изжарен был…

Но не легко рука упрямца выдавала

Гроши, что он за труд недельный получил.

Ворчал: — Весь божий мир подай, и то ей мало! —

Аршином по столу стучал,

Потом, взяв мел,

Считал, подсчитывал, над цифрами корпел,

Слюною все стирал и не любил, бывало,

Чтоб под руку ему хоть кто-нибудь глядел.

Но если рублики, накопленные по́том,

И вытащишь тайком — пусть он и вел им счет, —

Все ж не заметит дед пропажи, не смекнет.

Молился дома он обычно по субботам,

Хоть в синагоге был ему большой почет.

— Бить ноги и ходить еще туда…

Чего там!

Бог не подачки, а молитвы ждет.

Когда ж и ноги в службе отказали

И с кресел дед вставал уже едва,

Синагогальный служка прибежал:

— Вас звали,

Реб Шимшон-Бер, прочесть священные слова.

Ведь синагога наша недалече,

Но я не потому зашел, а невзначай.

А дед сидел босой пред домом на крылечке

И ложечкой студил в стакане крепкий чай.

Впихнул он в ноздри табака понюшку,

Чихнул, сморкнулся, вытер нос платком.

— Плевал я трижды, передай им, служка,

Сперва на них, на их почет потом.

Но вот листовки город всколыхнули.

«Товарищи», «Борьба» — гремело все вокруг,

И выплеснуло на просторы улиц

Мастеровых

И, как цветами луг,

Все ленточками красными пестрело

И флагами…

Дед из окна сперва,

Потом с крыльца глядел

И то и дело,

Дивясь им, новые перебирал слова,

Не понимая смысла их и силы

И не решаясь повторять их вслух,

Но, увидав — да что же это было? —

Идущего в толпе, поющей песню, Ксила,

Спросил:

— Поет он или давит мух? —

И, ястребиными сверкнув глазами,

Сказал:

— Вот эти? Грош им всем цена! —

От гнева кровь бурлила в нем волнами.

Но вскоре успокоилась она.

Он, Ксила встретив, сам пошел к нему навстречу.

— Ну, Ксильчик, времена!

Ты в доме гость у нас.

Забудем старое, ведь не об этом речи… —

И, руку взяв его, почтительно потряс.

И тут его лицо как будто стало строже.

Да, времечко пришло…

Так вот ты, Ксил, какой!

А впрочем, если царь в калошу сел,

Как может

Об этаких делах судить простой портной?

И он ушел в село,

Чтоб на живую нитку

Сметать там старость кое-как,

И бремя лет и капли пота, как пожитки.

Унес мой дед с собою в скорбь и мрак.

Ушел он в понедельник, на заре.

И до тех пор, пока звезда, мигая,

Под вечер в пятницу не вспыхнула,

Мой дед

Сидел тихонечко у клуни на дворе,

Тоскуя о стакане крепком чая,

Тоскуя и не зная,

Имеет право жить он или нет.

«К чему,

Зачем,

Когда теперь хозяин Ксил

И землю словно пламень охватил,

И кувырком все полетело с маху?..»

Он все село обшить и обметать успел

И все ворчал:

— Вот жизнь досталась мне в удел,

Как на субботу драная рубаха!

К благословенью свеч вернулся он домой.

С ним было то, что взял он за работу, —

Лукошко с яйцами, петух живой,

За пазухою каравай ржаной,

И на молитву встал старик — встречать субботу.

И стал закройщик у стола, который

Ждал каждый день его с рассвета дотемна,

Как ждет субботний кубок в эту пору

Хоть капельки изюмного вина.

А ночь сочилась, вязла, духотой томила.

Молитву дед над хлебом произнес ржаным

Так тихо, что и слов не слышно было,

И стал покорно ждать, чтоб смерть пришла

за ним.

Явился ангел смерти к деду Шимшон-Беру,

Принес откормленного петуха

И узелок с работой.

— Сшей, к примеру.

Мне френч и брюки из шинели серой

Да побыстрей,

Да так, чтоб не плоха

Была работа.

Чисто, без заплаток

Сваргань все в аккурат, приду за ней чуть свет,

А петуха бери себе в задаток…

С испугом глянул побледневший дед

На петуха, на парня.

Корку хлеба

Рукой дрожащей птице накрошил

И прошептал:

— Ой, серденько, не требуй!

Как шить, когда мне божий свет не мил?

А петуха мне твоего не надо.

— Какой я «серденько» тебе, старик?

Взгляни-ка на меня, —

Я офицер казачий. —

И стукнул по лицу, —

Шутить я не привык!

Потом фабричный фельдшер, кашляя натужно,

Ощупал деда опытной рукой.

— Что ж делать, Берко,

Помирать-то нужно!

— Что делать, нужно! —

Дед ответил мой.

1928

Спелые ночи

Отрывки

Пер. Д. Маркиш (2—3; 5—12) и А. Ахматова (4)

……………………

2

Есть время такое, есть час такой —

Я шорох могу уловить любой.

Пришел ли кто иль крадется вдали,

Но к каждому руки простерты мои.

Пускаюсь, как зверь, напрягая слух:

— Откуда здесь овцы, откуда пастух?

Кто здесь, пастух, нарушил покой?..

Есть время такое, есть час такой.

Все вижу я, вижу издалека:

— Откуда ручей здесь, откуда река?

Зверя сюда привела вода:

— Ну, что ему делать? Пойти куда?

Перед питьем, в прибрежных кустах

Зверя сковал, исковеркал страх.

Не хочешь ты, зверь, от реки уйти:

Яма есть на твоем пути…

Солнечный путь золотой на реке!..

Я восхожу, я ищу вдалеке.

Я не покоя ищу, не питья.

Ласкаю капкан, глажу сети я…

Птицы летят в свои гнезда, в лес,

И на реке — серебристый плеск.

Солнечный диск рекою одет —

Золото с оловом на воде.

3

За мною идет ветерок по пятам,

Одежд твоих плеск никому не отдам!

Тело взывает к земле и к воде:

Кто плеск этот смел не услышать и где?

Как влажен сегодня степной ковыль…

Земля дорогая, любимая пыль!

Скажи мне, ответь, горизонта нить:

Как долго нам радость с гобою делить?

В сумерках ветер сладок, как мед.

Кому же сегодня до дум, до забот?

Навстречу мне — синий закатный дым… —

Как долго я буду таким молодым?

Крылья ветрянок поют в вышине —

Как ветер сегодня ласков ко мне… —

Жадные руки мои протяну.

Закат опоясал, зажег вышину.

Шелестом, плеском, дыханьем огня

Пышет одежда простая твоя.

Руки с моими руками сплети,

Чтоб телу из тонких одежд не уйти!

Иду я с охапкой ветров тугих.

Судьбу свою вижу на чреслах твоих…

Соки мои и крепость костей,

Где же скрещенье моих путей?..

4

Две мертвые птицы на землю легли.

Удар был удачен… Что лучше земли?

Здесь, в солнечной этой блаженной стране.

Упасть так упасть! Так мерещится мне.

Две вольные птицы пустились в полет,

Куда же им падать, куда их влечет?

Лететь так лететь! Как слепителен свет!

Широки просторы, и края им нет.

Довольство и мир, довольство и мир,

Земля зазывает нас будто на пир.

Но воля и солнце безмерно влекут,

Ведь там одиночества верный приют…

Птиц этих на свете не жаль никому;

Лишь мне захотелось уйти одному,

Но я позабыл и зачем и куда.

Иду, предо мною заката гряда.

Лететь так лететь, а упасть гак упасть.

Я землю забыл и небесную власть.

Вот солнце заходит как пышный павлин.

Где путь мой, где путь мой? Я в мире один.

Шагнул я, пойдем же, ты слышал, пойдем!

Упал так упал. Не жалей ни о чем.

Лететь так лететь. Как слепителен свет!

Широки просторы, и края им нет.

5

В сиянии ночи бурлит моя кровь.

Земля, обогрей меня! Высь, укрой!

В сиянии ночи всхожу в тишине…

Но кровь моей родины дышит во мне.

В сиянии ночи, над шелестом трав,

Лечу я, всю землю руками обняв.

Дорога! Ты — песнь… Не расстаться с тобой…

— Где здесь земля, где простор голубой?

Вспыхнула ночь в оперенье златом…

— Прильну к тебе грудью и жаждущим ртом!

Тобой я зажжен на средине пути,

— Роди меня! Снова потом поглоти!

Горит моя плоть, и летуч я, как дым.

Один я в дороге, совсем один…

Светло от жары, брызжет светом она…

Где же ты? Где твоих рук белизна?

Тропа ли ночная, дневной ли путь…

— Ты ли здесь? Может, другой кто-нибудь?..

— Ты — тайна жизни, само бытие,

Весь хочу влиться я в тело твое…

……………………

7

— Возлюбленный! — тихо сказала она, —

Прислушайся — темень тревогой полна.

Сегодня никак не могла — отчего? —

Я запах тела узнать твоего.

Мне чудятся стоны, мне чудится вой!

Мне душно, темно мне, как перед грозой.

Ты слышишь — вдали: ты слышишь — в ночи…

Я долго ждала… Почему? Не молчи!

И ночь тишину за собою влечет.

И боль изо рта ее тихо течет.

— Опять этот вой… Расслышал ли ты?

Как будто зверь воет: «Мяса! Еды!»

Когда тигру мясо дадут — почему

Он мясо целует, никнет к нему?

В глазах его — радость, в глазах его — боль,

Он тянется вширь, он тянется вдоль.

И мяса не рвет сверкающий рот:

Тигр слушает, смотрит, чего-то он ждет.

Но темная тяжесть придавит потом

Тяжелую голову с жаждущим ртом.

И голод горяч, и глаза горячи…

От воя вдали… От плача в ночи…

Спросила она: — Не могу — отчего —

Я запах тела узнать твоего?..

8

Печально бело́ нынче ложе мое,

Тоскующе-холодно стен забытье.

Кто нынче спокойным остаться бы смог?

Проснувшись, дрожит в эту ночь потолок.

Все ли я сделал? Да или нет?

Считаю я строй холостых моих лет.

Я их, как рубашки, считаю опять,

Которые надо в починку отдать.

Вот уже скоро… сейчас… — Обожди!

Есть еще день, еще ночь впереди!

Очаг не сужден мне ни мой и ничей.

О, спелость моих холостяцких ночей!

Созревшие ночи и сочные дни…

Как груши с деревьев свисают они.

Кто радостно рвать их сегодня придет?

Их соком, как хлебом, насытится тот.

Ну, так придет? Сок бродит в ночах…

Когда бы имел я дом и очаг!

Не пять прошло и не десять лет, —

А все очага у бездомного нет!

Печально бело нынче ложе мое,

Тоскующе-холодно стен забытье.

9

Шагов твоих стежка ложится на снег.

Бегу за тобой я — и легок мой бег.

Просыпала вьюга миллион лепестков…

Я слышу напев торопливых шагов.

На стрелки ресниц снежинка легла…

Как этот напев создать ты смогла?

Долго не тает снежинка… И пусть!..

В напрасный я, верно, отправился путь.

Шагов твоих стежка ложится на снег.

Настигну тебя? Догоню или нет?

Тебя догоню я. Настигну… Скажи,

Зачем поколенье мое так спешит?

Торопится век мой в боях и в пути,

Не смеет дыханья он перевести.

С рожденья взяв небывалый разбег,

Не знает покоя стремительный век…

Не тают снежинки, белей лепестков…

Влечет меня песнь торопливых шагов.

В бою никакой, ни в какой из стран,

Ты не касалась бинтом моих ран.

Ушли, отгремели эти бои…

Но так же певучи колени твои…

Шагов твоих стежка ложится на снег.

Бегу за тобой я — и легок мой бег.

10

Я сердце свое наколол на крючок.

О, спелых ночей моих приторный сок!

Чтоб птицы смелей прилетали в наш сад,

Я зерен тугих им насыпать был рад.

Клюйте же, птицы, из чашки простой!

На пользу послужит вам хлеб золотой.

Чтоб птичьи птенцы набиралиcь сил,

Я в блюдце росы серебристой налил.

Чтоб ты не исчезла в пучине дорог,

Я сердце тебе выношу на порог.

К порогу приблизишься ты моему.

Молча… Но я ведь и так все пойму!

Неси свое сердце за мной по пятам!

И я понесу… Никому не отдам…

Пойду за тобой и найду твой дом:

— Вот оно, сердце! Что делать потом?

Олень где-то чащу во мгле пересек,

Радость дорог на рогах он несет,

Радость дорог на ветвистых рогах,

И вечера привкус на мягких губах.

Деревья, земля… Милый мир голубой!..

Вечер… И я возвращаюсь домой.

11

Будит она меня вдруг: — Оглянись!

Путь твой гак долог был. Слышишь? Проснись!

Руками угасшими я отвечал:

Я видел: и счастье, и гнев, и печаль…

— Ну, оглянись же! — Велит мне она. —

Что значат на лбу у тебя письмена?

Я отвечаю ей из пустоты:

— Тебе показалось. Ошиблась ты.

Тихо и душно. И на весы

Ночи прошедшей ложатся часы.

Снова будит: — Проснись, живей!

Иней лежит на твоей голове.

Сонно я ей бормочу в ответ:

— Это не иней, а жизни след.

— Дай твою руку, — шепчет, — ну, дай!

Чего-то боишься ты… Смерти, да?

Я говорю, покачав головой:

— Не знаю чего, сам не знаю чего.

Свалены годы и ночи в углу,

Как рваное, в дырах белье на полу…

День на дворе. И солнце и свет.

А мой день ушел. Моего дня нет!

Нет моего дня. Нет! Не найти!

Но мне все равно по другому пути…

12

Вишни она принесла на заре.

Молча. Без слов… Пустота на дворе.

Вишни. К постели. Не раздави!

Кровавое ложе, ложе в крови!

Где эта ветвь родилась, где росла?

Босая и тихая их принесла.

По две и по три. И рядом листки.

Вишни — как розовые соски.

Провод и крыша в открытом окне.

Песня грачей прилетает ко мне.

Вишен горящих не раздави!

— Кровавое ложе, ложе в крови!

Грачи улетают в зеленый рассвет,

— Где мы теперь? — Но ответа нет.

День начинается. Птицы в полет!

Песня вернется, песня придет!

Синий свет ночи зачах, зачах!

Горят, расцветают вишни в лучах.

По две и по три. И рядом — листок.

День у твоих опускается ног!

Где же ты? Где? Отвечай, не таи!

Еще мне любимей руки твои!..

Вишни она принесла на заре.

Молча. Без слов. Пустота на дворе…

1929

Мое поколение

Октябрьские стихи

Пер. О. Колычев

Путь — в гору! Ввысь! Прямее переходы!

День ото дня увереннее шаг!

Мы с лампами на лбах раскалываем годы,

Как антрацит в седых глубинах шахт!..

И даль шумит, день ото дня огромней,

И в каждом шаге — родовая боль.

Как уголь, глыбами мы катим время к домне,

Переплавляющей всемирную юдоль.

Сплетаются пути, как руки человечьи,

И дали ширятся, день ото дня светлей,

И движется грядущее навстречу

Стогами золотистыми с полей…

Песчинка слабая и исполинский камень

Стать молотом хотят и молят об одном,

И алчут одного: «Возьмите нас руками

И киньте в горн, и мы смешаемся с огнем!»

Дорога — в гору! Ввысь! Прямее переходы!

И горькой кровью битв разит от кирпича…

Мы с лампами на лбах крушим и колем годы,

Как в шахтах уголь колется сплеча.

Наш пульс гремит, как толпы на рассвете,

И сердце пенится, как океанский вал,

Как телеграфные столбы, стоят столетья…

Эй, в гору, в гору, ввысь — и через перевал!

Мелькают города, и даль лежит — огромна.

Взывает к полночи рожок грузовика…

И уголь глыбистый проглатывает домна,

Переплавляющая ржавые века.

Мы — молодость страны, мы — в силе и расцвете

И чувствуем себя день ото дня бодрей,

И, стоя на горе в развернутой заре,

Встречаем первое октябрьское столетье!

1930

Воплощение

Пер. Л. Руст

И камню, может статься, не легко,

Когда его резец жестокий режет…

Быть может, отзвуком на стон его, на скрежет,

На срезах изрубцованных его

Исторгнется из тьмы и выявится в свете

Слепая клинопись тысячелетий…

Быть может, болью скрытою своей

Исходит дерево, когда влекомы к сини,

Под натиском весны бушуют в древесине

И раздирают ствол зародыши ветвей.

Но только нам, владыкам из владык,

Наследникам времен и поколений,

Дано постичь материи язык

И мудрые законы воплощений.

Быть может, плачет глина в тишине,

Пока ваятель бьется над замесом

И плоть аморфную то сплющивает прессом,

То на медлительном калит огне…

Но только нам, единственным из всех,

Питомцам бурь и песнопевцам штормов,

Дано осмыслить боль, и сдвиги ветхих вех,

И выплеск вещества сквозь косный панцирь формы.

Не мерим чисел мы и времени не числим,

Как счета им стрела в полете не ведет.

Как ей на тетиву закрыт обратный лет,

Так нам возврат к исходным дням немыслим.

Уж даль распахнута. И, ею окрылись.

Нам стелют вихри путь по судьбам, по годинам…

Мы смотрим в прошлое лишь в помысле едином

Не для того, чтоб с ним свою упрочить связь,

А чтоб в грядущее стремительней войти нам.

Да, может быть, и камень терпит боль,

Когда его резец жестокий режет…

И только нам доверено судьбой,

И только мы единственные в силе

На стыке тьмы и светоносных зорь

Прославить и осмыслить скорбь

И в воплях, в скрежете, в стенаньях укоризны

Расслышать первый вскрик рождающейся жизни.

1932

«От старых пастухов, бросавших города…»

Пер. О. Колычев и С. Левман

От старых пастухов, бросавших города,

Вдыхавших средь пещер пергаментную плесень,

Я унаследовал большой и сладкий дар —

Великолепное вооруженье песен!

И — знак преемственности — древний алфавит

О грандиознейший точильный камень века

Я должен наточить, — пусть голос мой звучит

Величественной правдой человека.

Упорный труд и подвиг вдохновенный

Мыслителей, поэтов и борцов

Достались правнуку, как грамота веков —

В мечте о справедливости священной.

Иди вперед, мой век, во весь огромный рост!

Греми, гроза, в которой гнев и радость!

Весь мир изрезан поездами звезд.

Высокими шлагбаумами радуг.

Раскрыты пред тобой сверкающие шири,

Твой путь в пыланье молний голубых, —

И радостно в тебе клокочет сердце мира,

И совесть века — в подвигах твоих.

Я жажду истины в скитаниях сберег

Бессмертное сокровище народов,

И путь ее — на запад и восток

В огне освободительных походов!

1932

Дальневосточное

Пер. Д. Бродский

1

И день и ночь в раздумье оснеженном

Все ждет тайга, когда броней экспресс

Загромыхает гулко по уклонам,

Багровый дым держа наперевес.

И, прижимаясь к небесам морозным.

Тоскуют дни и ночи напролет

По сменам зорь, по циферблатам звездным

Громады гор, закованные в лед.

И тишина прозрачная такая,

Что слышно за версту хрустение сучков,

Когда, подстреленный, в чащобу, спотыкаясь,

Уходит зверь унять струящуюся кровь.

Но к исступленному составу вихрем рвется

В тоске, вскормленной сопками, тайга.

Когда стальным он горлом разревется

И дым прощальный бросит на снега.

Она манит красой пестрополосой,

Камку и бархат мечет под колеса,

И вьюгами гудит средь пустырей:

«Экспрессы, возвращайтесь поскорей,

Чтоб вызволить меня из дремы хмурой

И первозданность соскрести с меня».

Расперты мощью берега Амура,

Он продвигается упорней день от дня

К золотокованым подножиям Хингана.

«Не мешкайте в путях,

Ждут горы-великаны.

Густейший мед — в набухнувших грудях,

Звончайшим золотом расперты жилы.

Есть у меня родник:

Кто, сумрачный и хилый,

К нему хоть раз приник,

Тому чудесное дарует исцеленье, —

Ужели только страждущих оленей

Целить ему назначено вовек?»

2

К трясине облако нисходит золотое

И окунается в зеленые настои;

Туманы ржавые кочуют вдоль озер,

Толчется мошкара над буйною осокой.

Но солнце в небесах вздымается высоко,

Стеклом расплавленным струится кругозор.

Кружитесь, ветры!

Солнце, полыхай!

Дыханьем жги, мороз, морщинистые лица,

Вливай нам силу в грудь, пылающий мороз!

Идет к тебе, тайга, народ омолодиться,

Идет разворошить тебя из края в край,

Исполненный надежд и рвенья;

Он тоже внял движенью звезд,

Божественной премудрости оленей:

С высоко поднятою головой

Идет к тебе, тайга, громадой боевой, —

Не по глухим тропам

В неведомые дали

Бредет, тая печаль и страх, —

Но в пламенных,

Но в бурных поездах

Он по сибирской мчится магистрали.

3

Здесь в голову мороз кидается, как брага,

Вливает в жилы крепость и отвагу,

На сотни миль простертые снега

Здесь наготой сияют человечьей.

Так радостно ступает здесь нога.

И дерево древнейшее на плечи

Здесь хочется взвалить и понести в простор,

И встать могучей сопкой у границы,

И недругу бросать в упор:

«Взгляни на кряж, что в далях громоздится,

Он в тучи врос гранитной головой,

Из края в край раскинулся могучий.

Ты видишь ли его издалека?

Он еще выше встанет, грозовой,

Взойдет еще неодолимей,

Когда врага протянется рука

Хоть к малому клочку земли родимой».

1935

Наша конституция

Пер. С. Надинский

Не знает смерти то, что познано веками,

Не сякнет мудрости таинственный родник.

Народ не истребят ни мор, ни меч, ни пламень,

Народ бессмертен, вечен и велик.

Как шум замолкших битв — его живое слово,

И буква каждая — как отзвук прежних гроз.

Все то, что выстрадал народ в борьбе суровой,

Он в ней сказал и сквозь века пронес.

И родилась сна в краю глухом, но вольном,

У рек неведомых, среди лесных болот.

Ее приветствовал при громе колокольном

На новгородской площади народ.

Потом она пришла под знамя Пугачева

На дышащий огнем бунтующий Урал,

И в ней рабочие зажгли надежду снова

И каждой букве дали свой закал.

Измученный народ в борьбе с Наполеоном

На гребнях дымных туч, в просторах синевы

Чертил ее слова в упорстве непреклонном

Огнями полыхающей Москвы.

И к нашей родине, к ее багряным звездам

Взор человечества как в гавань устремлен.

Бессмертен и велик народ, который создал

И миру дал счастливый тот закон.

Несем как дар ее мы в будущее, в дали —

Наградой за борьбу, за муки тысяч лет,

Чтоб время от нее потомки числить стали,

Чтоб от нее зажгли свободы свет.

В ней слово каждое, из глуби возникая,

Как в сталь одетое, в великий строй встает.

Являет новый лик отчизна дорогая,

И новый лик являет в ней народ.

Мы славили ее в боях ожесточенных,

Свершали подвиги и с нею на смерть шли.

Теперь ее лучи — на лицах, озаренных

Рассветом торжествующей земли.

Как шум замолкших битв — ее живое слово,

И буква каждая — как отзвук прежних гроз.

Все то, что выстрадал народ а борьбе суровой,

Он в ней сказал и сквозь века пронес.

1936

Ленин

Пер. С. Надинский

Придет одно и сменится другим,

Уходят поколения навеки,

Но никогда народ не разлучался с ним,

Как с морем никогда не расставались реки.

То слово, что, взлетев с броневика,

Над миром, как набат, когда-то прозвучало,

Еще живет в сердцах и будет жить века —

Одержанных побед великое начало.

На строгий монумент, чей сумрачный гранит

Хранит его черты, порывистость движений,

Народ воспрянувший не с горестью глядит,

А с гордостью — мы с ним в труде, в дыму сражений.

Народ его мечты взрастил, как семена,

И сердце уберег, его заветам внемля.

Цветущая, как сад, раскинулась страна,

Обильный урожай едва вмещают земли.

Что времени незыблемый закон?

Пускай в природе неизбежно тленье,

Но смерть побеждена, и вечно будет он

Великим светочем грядущих поколений.

И полон новых сил, и к подвигам готов,

Идет народ-творец заре навстречу,

Поднявши голову до самых облаков

И богатырские свои расправив плечи.

Во всем, что ныне мы без устали творим,

Сверкает мысль его, великая, простая,

И кажется — он здесь, он жив и вместе с ним

Любимая страна живет и расцветает.

Ту клятву родине, которую сыны

Народа дали в дни кончины и печали,

Они исполнили, ей до сих пор верны.

В боях закалены, они обет сдержали.

Его простертая в грядущее рука

Сулит свободу, мир, зовет к счастливой доле

Народы всей земли, которые пока

Томятся, как рабы, под гнетом и в неволе.

Народом вскормленный, познал он до конца

Его стремления, и радости, и горе.

Со всех сторон к нему стекаются сердца —

Так воды вешних рек, бурля, несутся в море.

На строгий монумент, чей сумрачный гранит

Хранит его черты, порывистость движений,

Народ воспрянувший не с горестью глядит,

А с гордостью — мы с ним в труде, в дыму

сражений.

1937

Пушкину

Перевод автора

Властитель дум — бессмертье ты познал,

Не мир покинул ты, а тьму и безвремéнье;

И в вихре буйных лет не угасал

Твой гордый и величественный гений.

Во тьме ночей морозная белеет ель,

Как заснеженное минувших дней преданье.

— Твоя дуэль с царем, поэт, — твоя дуэль

Народом принята была как завещанье!

В огне гражданских схваток и боев,

Когда взлетали грозные зарницы,

Когда в потоках гнева рокотала кровь, —

Была и кровь твоя засчитана убийцам!

Надежду вечную в борьбе тая,

Ее народ пронес сквозь гул столетья;

— Была, была засчитана твоя

Поруганная кровь пророка и поэта!

Твой неостывший прах, поваленный на сани,

Как в ссылку, проводили ветер и конвой;

Над Русью пронеслось еще одно сказанье

Из летописи тьмы и скорби вековой!

Теперь она в цвету — твоя страна,

Утесом возвышается могучим;

В свободу и в величие облачена,

Как в красоту твоих пленительных созвучий.

По всей земле, по всей планете снова

Слух о тебе идет потоком лет;

И пламя древнее мое стихами славословит

Тебя, усыновленный человечеством, поэт!

1937

Шота Руставели

Пер. С. Левман

На пергаменте лазури,

испещренной блеском молний,

Встали строфы, как законы,

обращенные в века,

И в прозрачности извечной,

в неразгаданном безмолвье

Эту летопись хранили

кряжи гор и облака.

Как зеленые кувшины,

поднимались кипарисы,

Упоенные виденьем,

влагой песен налиты,

И скользили меж утесов

в ослепительные выси

Благородные порывы,

вдохновенные мечты.

Словно цитрусы и пальмы,

месх безвестный из Рустави,

Насадил ты эти песни

среди гор своих родных,

И сегодня, Руставели,

мы поем тебя и славим

На наречьях возрожденных

расцветающей страны.

Сколько дивных и глубоких

афоризмов стародавних

Пролетает на крылах

благоухающих ветров!

Мудрость древнего Востока

вдохновенно сплетена в них

С духом вольности и правды

лучших Запада сынов.

В благородных славных братьях —

в Автандиле, в Тариэле —

Дружбу братскую народов

ты торжественно воспел,

И живет в народе память

о великом Руставели,

И века и поколенья

не забудут о тебе.

В озаренные просторы,

к величавой звездной славе

Имена певцов бессмертных

горделиво вознеслись.

Как о Пушкине и Данте,

так о месхе из Рустави

Нам рассказывает ныне

торжествующая жизнь.

На пергаменте лазури,

испещренном блеском молний,

Встали строфы и законы,

обращенные в века,

И в прозрачности извечной,

в неразгаданном безмолвье

Эту летопись хранили

кряжи гор и облака.

1938

Красная Армия

Пер. Л. Руст

1

Священная клятва проста и строга:

«Где б враг ни таился, разведай врага!

Разведай, почуй, уничтожь, размети,

Из нор его выбей, срази на пути!»

И старцы и дети бросали дома,

Был зной нипочем, не помеха — зима,

Был ветер им братом в суровые дни,

Не хлебом, а гневом питались они.

К земле приникала несжатая рожь,

Сердца громыхали: «Врага уничтожь!»

И ринулись все на врага, как один,

От Черного моря до северных льдин.

Ленты да пули, на пулях — литье:

«Ройте могилу себе, воронье!»

Преданьем овеян и кровью скреплен,

Пылает твой подвиг в анналах времен.

Потомкам слагает сказитель народ

Былины про твой легендарный поход.

2

От солнца до солнца с винтовкой в руках

Красноармейцы стоят на постах.

Взоры буравят студеную тьму,

Боец насторожен, и мнится ему

Отзвуком гулким промчавшихся дней

Топот буденновских жарких коней.

Песня, и топот, и посвист, и звон —

Молниеносный летит эскадрон.

Головы в тучах, и знамя горит

Ярче степной кумачовой зари.

В солнечном радостном шуме лесном

Дали гуторят бойцам о былом.

Горы гремят, высоки и крепки:

Красные по полю мчатся полки.

3

Играют на солнце, сверкают штыки,

Движутся по полю наши полки.

Сразиться, схватиться вплотную с врагом.

Дали огнем полыхают кругом.

Пылают от скорби и гнева сердца —

Огня горячей, тяжелее свинца.

Наказ и команда: «Смотри, карауль!»

Песня сливается с посвистом пуль.

Лихие матросы летят впереди,

С такими хоть в самые жерла иди.

Присяга ветров и винтовок — одна:

«Ты будешь свободной, родная страна!»

4

Несется Чапаев, как вихрь, на коне.

Глаза на прицеле, рука на ремне.

И снова разбужены скоком лихим,

Леса и просторы несутся за ним.

Летят на врага под обстрел, под огонь.

Такому ли вражьих бояться погонь?

Он оторопь сеет во вражьих рядах,

Столбами дорожный взвивается прах.

Он в полночь глухую и в светлый рассвет

С бойцом пограничным ложится в секрет.

Ни шашка, взвиваясь, ни пуля, звеня,

Не сбросили всадника в битве с коня.

И всюду, где должно разить и стеречь,

Он перед бойцами, как знамя, как меч.

5

Священная клятва проста и строга:

«Где б враг ни таился, разведай врага!

Разведай, почуй, уничтожь, размети.

Из гнезд его выбей, срази на пути!»

И горе тому, кто дерзнул посягнуть

На родину славы, на нашу страну.

И то, как мы родину любим свою,

Любые враги распознают в бою.

1932

Комсомолу

Пер. Л. Руст

Как налит сладостью и соками гранат,

Как весла сращены с обхватами уключин,

Так, — в подвигах своих упорен и крылат, —

Ты с мужеством и славой неразлучен.

В них взмах оружия, готового к борьбе,

В них буйный блеск, завещанный отцами;

Победою они присуждены тебе,

Как родина тебе присуждена боями.

Бесстрашно шли мужи под знойную картечь,

И мужественно гнев вынашивали жены;

Когда ничьи шаги не предрекали встреч

В полуночи, предгрозьем заряженной.

Но, колыбель твою снастями укрепя,

Тугие паруса над ней раскинул Ленин,

И в рейс невиданный напутствовал тебя

Бушующим своим сердцебиеньем.

Оно вещало всем, что молодой побег

И градоносные не поглотили смерчи,

И сердце мудрое он передал тебе,

Чтоб ты сквозь вихри лет пронес его в бессмертье.

Он, как судьба, прошел сквозь канонадный гул,

Спокойствие свое вселяя в пыл сражений,

В тебя он мужество свое вдохнул,

И жизнелюбие, и жажду завершений,

Чтоб не легла и ночь преградой пред тобой

И день не обольстил слепящими лучами,

И если грянет бой — да будет бой!

И пламя ли блеснет — да будет пламя!

1932

Моряк Антонель

Пер. С. Надинский

Грозно плыл на Одессу, покинув Марсель,

Черный крейсер, одетый в стальную шинель,

И к Одессе, к Одессе, покинув Марсель,

Плыл на крейсере том капитан Антонель.

Хоть и молод годами, но с жизнью знаком,

Капитан Антонель был лихим моряком.

И без устали вел он грозящий врагам

Бронированный крейсер к чужим берегам.

Шел как смерть этот крейсер вперед и вперед,

Укрощать взбунтовавшийся русский народ,

Шел с раскрытою пастью, невидим во мгле,

К русской, русской, к бунтующей русской земле.

И задумчивый, плыл к этой скорбной земле

Молодой капитан на своем корабле.

Из Марселя он шел на Одессу войной.

Был как черный приказ этот крейсер стальной.

«Дикий русский медведь пробудился в снегах.

Он наводит на земли окрестные страх.

Он опасен, — приказ был, — и нашей стране,

А добротные шкуры медвежьи — в цене!»

Льется, пенясь, вино. Смех на крейсере, шум.

Лишь один Антонель озабочен, угрюм.

Капитан Антонель — самый храбрый матрос.

Кто не знает, в каких он лишениях рос!

Кто не знает, с какой нищетой он знаком!

Был отец его старым лихим моряком.

Мать служанкою бедной в Бретани была.

Сына в фартуке мужу она принесла.

Как приданое, мужу вручила его.

«Вот богатство мое! Больше нет ничего!»

И ответил отец, наливая вино:

«Пусть мальчишка растет, если так суждено!»

И растет он, веселый крепыш озорной,

И влечет его море высокой волной.

Скучно, душно ему у отца-старика:

Так сырая каморка тесна и низка!

Раз в неделю картошка, но сядут за стол,

Тут у них разговор и пошел и пошел.

Трубкой Пьер наслаждается, глядя на дым,

Старой трубкой — а что же? А чем же другим?

Вспоминает чужие моря, города…

Словно капля за каплей катились года.

Много былей он знал, и притом не из книг!

Рассказал и про крейсер «Потемкин» старик,

Про матросские бунты в тот огненный год,

Не один вспоминал он далекий поход.

«Много раз бунтовал, поднимался народ,

Только без толку, разве мы скинем господ?

Наши деды и наши отцы, Антонель.

Шли на плаху. Не раз уже видел Марсель,

Как на камни катилась в крови голова…»

Далеко, точно парус, уходят слова.

«Наши славные деды, отцы-моряки

За народ безоружные шли на штыки».

Далеко, точно парус, уходят слова.

Голова тяжела, и, поднявшись едва,

Пьер глядит, — все в тумане теперь перед ним,

И, рукою махнув, он стоит недвижим.

Этот день недалек, приближается срок, —

И винтовку возьмем, и взведем мы курок.

И на помощь матросу, сметая врага,

Хлынет море, раздвинув свои берега.

И с матросом солдат вместе ринется в бой, —

«В этот час, Антонель, стань с матросами в строй

В этот час, Антонель, ты с матросами будь!»

Обнажает отец загорелую грудь.

Говорит: «Антонель, вот отцовский наказ:

Ты с матросами будь как матрос в этот час!

Этот радостный день недалек, он идет,

Ветер с моря желанную весть подает!»

Наливает вино возбужденный отец:

«Пей, матрос Антонель, скоро будет конец!

Из Одессы, с далекой российской земли,

К нам в Марсель долгожданные вести пришли.

Клич „Потемкина“ снова разносится там.

Знай, мой сын, он докатится скоро и к нам.

Морю крейсер сказал свою первую речь.

Слово каждое землю могло бы зажечь.

Речь вторая — к Одессе, как громы с небес.

Ведь „Потемкин“ оратор сильней, чем Жорес.

Третья речь призовет к мятежу и борьбе, —

Эта речь будет к миру, мой сын, и к тебе».

Восклицает отец, обнимая его:

«Морю преданным будь! Не страшись ничего!

Если тонет корабль, если так суждено,

Ты прикрой своим телом пробитое дно!

Приготовься к борьбе! Всем, кто терпит нужду,

Помогай — и с тобой будет море в ладу.

Ты матрос, а матросы всегда лишены

Колыбели, могилы, родимей страны».

Слушал мальчик рассказы отца-старика,

А года уходили, как в море река.

И пошел поискать он дорогу свою,

И от лишнего рта он избавил семью.

А о чем же он думать бы мог о другом?

Стал солдатом, на фронте сражался с врагом,

Был не раз награжден, а теперь в край чужой

Грозный крейсер ведет капитан молодой.

Льется, пенясь, вино. Смех на крейсере, шум.

Лишь один Антонель озабочен, угрюм.

Грянул час торжества. Бунт в России растет.

Иго тяжкое сбросил восставший народ.

И припомнил теперь капитан Антонель,

Что когда-то давно бунтовал и Марсель.

Что когда-то, в давно отошедшие дни,

Над Парижем сияли Коммуны огни.

И казалось, к нему донеслись в этот миг

Коммунаров последняя песня и вскрик.

Деды вышли на площадь, надежды полны.

Их сердца были яростью накалены.

Но, народному гневу давая отпор,

Их косил гильотины кровавый топор.

Капитан Антонель от нахлынувших дум

Становился задумчив, уныл и угрюм.

Грянул час торжества. Бунт в России растет.

Иго тяжкое сбросил восставший народ.

Там крестьянин с рабочим свободу свою

Отстояли в последнем великом бою.

Голодны и оборваны, цепи сорвав,

Грозно вышли на площадь, ища своих прав,

А матрос Антонель, якобинец душой,

Точит меч на свободу, по воле чужой.

Неужели нацелит орудия он

Против тех, кто свободы и хлеба лишен?

Деды кровью кропили великий свой путь.

Если пуль не хватало, шли грудью на грудь,

Головами своими в те жаркие дни,

Головами швыряли в версальцев они!

А теперь Антонель, приближаясь к земле,

Смерть Одессе несет на стальном корабле!

На него в изумленье команда глядит.

Бронированный крейсер к Одессе летит.

И скликает к себе капитан моряков,

И они собираются дружно на зов.

И команде своей говорит Антонель:

«Вы — сыны Марсельезы! За нами Марсель!

Перед нами Россия, чужая страна,

Но овеяна славой бессмертной она!

Этот берег призыв посылает нам свой,

Это братья нам клич подают боевой.

Здесь „Потемкин“ пылал, здесь, в дыму и во мгле,

Разливалась матросская кровь по земле.

А теперь поднялся весь народ-исполин.

Это вопли матросов из темных глубин.

Тем, кто пел Марсельезу, кто встал за народ.

Заливали расплавленным оловом рот

И пускали их с камнем на шее ко дну.

Разве пулю в друзей мы пошлем хоть одну?

Разве в брата когда-нибудь целится брат?

Раб идет на раба? На солдата солдат?

Разве будем в матросов стрелять?» И в ответ

Беспредельное море воскликнуло: «Нет!»

1926

Последние встречи

Зарисовки из жизни

Пер. Д. Маркиш

Шесть долгих лет прошло, а может быть, и пять,

А может быть, и год прошел с разлуки третий…

Они сидят вдвоем, не в силах глаз поднять,

Не зная, что спросить, не зная, что ответить.

Ребенок говорит, цепляясь за двоих.

Разлука для него — еще пустое слово.

Не знает ничего он про дела больших

И на руки к отцу карабкается снова.

Гудящий ресторан. Обед среди чужих.

Накрытые тоской столы с казенной меткой…

В угрюмой немоте застыли лица их.

Она глядит в стакан и теребит салфетку.

Молчанье глаз сухих, усталость серых лиц…

Кто больше виноват, кто первый камень бросил?

Печально-сдержанно мигание ресниц.

«Пора, пора!» — один без слов другого просит.

Скорей бы вырваться в мир шума и машин!

Скорей бы утонуть на перепутьях улиц!..

Но с равнодушием глядит на них графин:

Ему ведь не впервой таких вот караулить…

Мужчина крепок, сух, красив, широк в плечах,

Бескровных губ разрез решителен и тонок.

Наверное, ему подумалось сейчас,

Что мало на него похож его ребенок.

Она же думает: он не виновен, нет!

Но разве я виной разлада между нами?

И тихо говорит: «Малыш, иди ко мне,

Иди, мой маленький, ну подойди же к маме».

Прохожие спешат. Им, людям, все равно.

Но кажется, что все глядят они сквозь окна.

Чей первый был удар, кто выломал окно,

Покоя разорвал прозрачные волокна?

Гонимая овца — потерянный покой…

Ее полощет дождь, терновник колет ноги.

Овечка, не беги! Страх бесполезен твой.

Тебе назад, домой, уж не найти дороги

Печально-сдержанно мигание ресниц.

«Пора, пора!» — один без слов другого просит.

Молчанье глаз сухих, усталость серых лиц, —

Кто больше виноват, кто первый камень бросил?

Воспоминания долой с усталых плеч!

Неважно, кто сказал то роковое слово…

Но дни встают, как строй угасших белых свеч,

И просит каждая зажечься, вспыхнуть снова.

«Ну ладно, — он сказал, — отдай ребенка мне,

Отправлю я его на дачу этим летом

И буду добрым с ним и ласковым вдвойне».

Сказал — и развернул перед собой газету.

Ребенка с нежностью целует в лобик мать,

И растекается такая боль по жилам…

С нахмуренного лба отбрасывает прядь

И говорит: «Ты ешь, ведь все уже простыло».

Ребенку весело. Из хлеба строит дом.

Никто не сердится, что скатерть он закапал.

Играет с матерью, к отцу идет потом:

«Ты почему домой к нам не приходишь, папа?»

Как много дядюшек повсюду у него!

Игрушек — сколько их! — мячей, картинок, пушек!

И среди них одной недостает всего —

Недостает ему отца среди игрушек…

1929

Ни пяди земли…

Пер. С. Надинский

Засевая поля,

Говорила страна:

— Нам чужая земля

Не нужна, не нужна,

Ни рукой, ни мечом

Мы ее не возьмем,

Но советской земли

Даже малую пядь

Никогда никому

Не позволим

Отнять! —

Так сказала страна,

Гордой силы полна,

И звенел над страной

Голос песни родной:

— Пусть на страже стоят

Нерушимо сыны,

Пусть они отстоят

Жизнь рабочей страны!

Заплетает кругом

Сети черные враг —

Так следи за врагом,

Зорче глаз, тверже шаг!

Точат недруги меч

Кровожадной рукой, —

Будем стойко стеречь

И беречь наш покой!

А чужая страна

Нам совсем не нужна,

Но и землю свою,

Даже малую пядь,

Не позволит отнять

Наш Советский

Свободный

Союз!

Говорила страна:

— Нам не нужно войны!

Есть дорога одна

У советской страны

И одна только мысль —

Строить мирную жизнь!

Нам и днем и в ночи

Приходилось с трудом

Подымать кирпичи,

Новый складывать дом,

Но на партии зов,

Мимо тысяч невзгод,

Горд, могуч и суров,

Шел на подвиг народ,

И рука повела

Первый трактор в поля,

И, как утро, светла,

Улыбнулась земля!

Говорила страна,

Говорила не раз:

— Среди многих одна

Есть забота у нас,

У рабочих, крестьян,

У советской земли:

Пусть в порты дальних стран

По морям корабли

С песней дружбы плывут,

Хлеб и уголь везут,

И да будет тот флот,

Доставляющий груз,

Доброй вестью, что шлет

Им Советский Союз.

Стран, наверно, до ста

Те накормят суда,

И насытит зерно,

Жарким солнцем полно,

Этот уголь и лес!..

И раскрыли порты

На далекой земле

Ненасытные рты.

Говорила страна:

— Нам война не нужна!

Мир — наш верный оплот,

К миру путь наш ведет!

Убедись в этом, мир,

Нашим песням поверь,

И за мир — трижды мир,

Но за смерть — трижды смерть

Если сети кругом

Вьет кровавые враг, —

Ты следи за врагом —

Зорче глаз, тверже шаг!

Если точит он меч

Кровожадной рукой,

Надо стойко стеречь

И беречь наш покой!

Нам чужая страна,

Знайте все, не нужна,

Но и землю свою,

Даже малую пядь,

Не позволит отнять

Наш Советский

Свободный

Союз!

1930

Испания

«Вернулся я к тебе из дальней стороны…»

Пер. А. Ревич

Вернулся я к тебе из дальней стороны.

Нарушил я обет и память предков предал.

Здесь, на твоей земле, разорены

Могилы древние, кладбища наших дедов[3].

Лежат останки их среди могил бойцов,

Здесь пронеслись бои, столетний плен развеяв,

А мне не воскресить забытый прах отцов —

Гонимых из страны в страну, евреев.

Они покорно шли, как гурт овец в загон,

Шли, страхом скованы, кляня свое бессилье,

Под лязг и звон секир, под колокольный звон

Шли в тюрьмы Кордовы и на костры Севильи.

Над головой твоей опять занесены

Орудья палачей — куда страшней секиры.

Пришел я из Москвы, из дальней стороны.

Пришел как брат, не как изгнанник сирый.

Я вновь свою судьбу теперь связал с тобой,

Когда ты стонешь, кровью истекая.

Несу тебе любовь и опыт боевой

Из вольного, прославленного края.

Проснулась ты в годину мук и бед,

Чтоб волю отстоять в горниле испытаний.

Да сменит звон меча бряцанье кастаньет,

И яркой молнией разящий меч твой станет!

Европа вся в дыму, огнем озарена,

Вся кровью залита, а над тобою ныне

Уже занесены, несчастная страна,

Крест Гитлера, секира Муссолини.

Они разносят по земле чуму,

Хотят, чтоб землю трупы заражали,

Проносятся они, как призраки, в дыму,

Над пеплом городов, над грудами развалин.

Они несут предательство и страх,

Бесправье и разбой, расстрелы, бомбы, пламя,

Они живое все сжигают на кострах,

И путь их вымощен повсюду черепами.

Но мужество твое, оно всегда с тобой,

С тобою вера твердая в победу.

В Мадриде каждый камень рвется в бой.

Готовы к бою хижины Толедо.

Путь боем озарен, и чувствуют сердца:

Звучит разрывов гром, звучит атаки топот,

Как эхо выстрелов у Зимнего дворца,

Как громовой повтор атак у Перекопа.

Твой путь, твоя судьба, как горы, высоки,

От поступи твоей вскипают волны моря.

И дети в бой идут и старики,

Чтоб отстоять твои поля и взгорья.

Светла твоя душа, и помыслы чисты,

И звонко бьется сердце молодое.

Не хочешь быть женою труса ты,

Ты знаешь: лучше стать вдовой героя!

He плачет о погибшем друге друг,

Сын об отце убитом, брат о брате, —

Берут оружье из холодных рук,

А губы шепчут клятву о расплате.

Повсюду, как гурты растерзанных овец.

Деревни мертвые лежат в крови и гари,

Любой булыжник рвется, как боец.

По вражеской броне, по свастике ударить.

За всех детей, погубленных врагом.

За брызги крови на листве и травах

Пусть грянет, как обвал, обрушится, как гром,

Народный правый суд и гнев народа правый!

Здесь прошлое мое — среди могил бойцов,

Здесь пронеслись бои, столетний тлен развеяв.

И мне не воскресить забытый прах отцов —

Гонимых из страны в страну, евреев.

Тех, что покорно шли, как гурт овец, в загон.

Шли, страхом скованы, кляня свое бессилье.

Под лязг и звон секир, под колокольный звон

Шли в тюрьмы Кордовы и на костры Севильи.

Я вновь свою судьбу теперь связал с тобой,

Когда ты стонешь, кровью истекая.

Несу тебе любовь и опыт боевой

Из вольного, прославленного края.

Как на вершинах пиренейских снег,

Сынов и дочерей твоих не меркнет слава.

Верней оружья не было и нет,

Чем твердость, мужество, чем гнев народа правый!

1936

Тореадор

Пер. Д. Маркиш

Взмахни своим плащом, тореадор, и в бой!

Гул над трибунами — волненья верный признак…

Сегодня ведь не бык стоит перед тобой,

А инквизиции зловещий черный призрак.

Ворота древние истерзанной страны

Распахнуты. Поля полны не плачем — стоном,

Крестом кровавым все в стране осенены —

Так проповедует епископ миллионам.

Темно на улицах. Но нет, не спит Мадрид!

Там пули люди льют, готов там к бою каждый…

Пусть не нарушится там песни четкий ритм,

Пусть мужество бойцов учетверится дважды!

Твоя любимая сейчас в огне, в бою…

И гулом изошли гор обнаженных грани.

Твоя любимая, обняв страну свою,

Бинтует знаменем дымящиеся раны.

Так обнажи свой меч! Пусть вспорет он простор!

Пусть вспыхнет горизонт, разорванный тобою…

Так плащ пурпурный свой взметни, тореадор,

И пусть он взмоет ввысь, как знамя боевое!

1936

Командир Диестро

Пер. Э. Левонтин

Уснул отряд тревожным, чутким сном.

Закутались солдаты в одеяла.

Два дня свинцовым било их дождем,

Два дня кровавым ливнем поливало,

И вот к горам, изъеденным огнем,

Приникла ночь. И тишина настала.

У городских ворот и на путях

И день и ночь, упорно, непрестанно

Высматривая, не идет ли враг,

Неслышно ходит зоркая охрана,

Она, как время, свой чеканит шаг

И, как Мадрида сердце, неустанна.

Тут поле взрывом вспахано не раз

И вздыблены снарядами дороги.

…Летит, как буря, в штаб тревожно строгий

Диестро адресованный приказ.

Рассчитаны в нем по минутам сроки!

«Всем встать в ружье! Враги идут на нас!»

Диестро прожил двадцать три лишь года

И восьмикратно ранен был в боях.

Он был студент, когда ворвался враг,

Чтоб раздавить Испании свободу.

И он пошел на фронт, средневековью

Путь преграждая собственною кровью.

Отдав науке только шесть семестров,

В шесть дней постиг искусство боя он,

И выучился бить врага Диестро!

Когда отец был церковью казнен,

Сын отыскал свое на фронте место:

Он командир. Ведет он батальон.

Вдруг зуммер. Он подходит. Вновь дано

Его гранатометчикам заданье…

Диестро тяжко дышит. Ждал давно

Он подвига, высокого дерзанья.

На карту бросил взгляд. Так вот оно.

Фашистов логово! Бойцы, вниманье!

Будь бдителен, Диестро! Стойким будь!

Гляди же: танки поползут оттуда!

Задание: отрезать танкам путь,

Их превратить в бесформенную груду

И вражьи орды в логово вернуть!

Задание: свершить сегодня чудо!

Герой не знает, что такое страх.

Гранат — по восемнадцати на брата…

Семьсот винтовок… Будет сломлен враг!

Не подведут ни пули, ни гранаты!

И грозно поднял командир кулак:

— В бой за республику! Вперед, солдаты!

*

Пусть ночь темна, зато ясны приказы.

Как звезды в распростертых небесах.

Грузовики готовы хлынуть разом

В убежище, где притаился враг!

Задание: занять ущелья, лазы,

Не пропустить фашистов ни на шаг!

Еще густою тьмою даль укрыта

И небо не окрашено зарей,

Но двинулись вперед на поле битвы

Грузовики тяжелой чередой.

Таится враг в долине за горой,

И жадно смотрит смерть, как змей несытый.

А командир глазами ночь сверлит,

Все думает: «Не весь отряд обстрелян!

Но дан приказ. Огонь в сердцах горит!

Вон танки выползают из расселин!»

«В бой за Республику! В бой за Мадрид!

Друзья, вперед! Вперед, к победной цели!

Под знаменем, со связками гранат

Мы за отчизну нашу встанем грудью.

Республика смогла лишь два орудья

Нам выделить, мой боевой отряд!

Но мы сильны! На нас простые люди

Испании с надеждою глядят!

Так в смертный бой, друзья мои, без страха,

С чем ни придется, в смертный бой пойдем!

Гранату, и винтовку, и наваху[4]

С собою мы в сражение возьмем!

Пусть поливает нас фашист огнем:

Он под ноги нам ляжет горстью праха!»

Свисток. И кольца из гранат — рывком.

И к бою приготовлены гранаты.

Еще свисток. И при свистке втором

Взметнулись смертоносные снаряды.

Еще свисток. В атаку! И броском

Прошли вперед — разить врагов солдаты!

Схватились. И врага Диестро бьет,

И гонит прочь он бешеного зверя!

Кто в схватке уцелел из семисот?

Кто может в битве подсчитать потери?

Победы родина к рассвету ждет,

В своих сынов неодолимых веря.

И видно опаленное огнем

Селение, зажатое осадой.

Вон колокольня в высоту крестом

Впивается и пулеметным градом

Бьет по бойцам, идущим напролом!

Святая церковь их встречает адом!

Колокола звучат здесь с давних пор,

Столетья кровью упивалась церковь.

Отсюда осужденных на костер

Вели, пред казнью пыткой исковеркав!

А нынче пулеметы рвут простор,

И «Gloria»[5] вызванивают сверху!

Свинцовый дождь, как ниву тяжкий град.

Отважных косит с дьявольской сноровкой.

…В последний раз готовится отряд

Идти на штурм, идти без остановки!

Да не хватает у бойцов гранат,

И не достать им вражьих гнезд винтовкой!

И битвы гул чем дале, тем грозней,

Ряды солдат Республики редеют,

Огонь в неукротимой злобе рдеет

И все сжигает яростью своей!

Диестро ранен. Сдерживая стоны,

Дает приказ последний батальону:

— Мы всё отдать Республике должны, —

Всю нашу силу, волю и отвагу!

Вперед, друзья! Секунды сочтены!

Наш путь сквозь пламень! И назад — ни шагу!

Патронов мало. Родине верны,

Пойдем вперед, в последнюю атаку!

Взойти на колокольню четверым,

И четверым прикрыть их наступленье!

Как ураган, внезапно остальным

На вражьи кинуться подразделенья!

Так бил врага во времена иные

Чапаев там, на севере, в России!!

Гимн боевой средь битвы прозвучал,

Гремело грозно огненное слово,

Последних четверых восход встречал,

Что падали и поднимались снова,

И вот, при первых утренних лучах,

На колокольне вспыхнул флаг багровый.

*

Без чувств лежит Диестро. Принесен

Был на руках он в госпиталь. Сраженье

В сознании мерцает, словно сон,

Кровавым возвращается виденьем.

И то, что ныне чудом мир зовет.

Республика свершила — и народ.

1937

Валенсия — твоя сестра, Мадрид!

Пер. А. Ревич

Валенсия — твоя сестра, Мадрид!

Она изранена, но вновь готова к бою,

Она за твой пример тебя благодарит,

Соперничая мужеством с тобою.

Над нею солнце жаркое горит,

Она измучена, но зубы крепко сжаты,

Валенсия — твоя сестра, Мадрид,

Она, как ты, хранит свободу свято.

Она прикрыла родину, как щит.

Она атаки грудью отражает,

Валенсия — твоя сестра, Мадрид,

Она тебе в геройстве подражает.

Ей светит зарево твоих ноябрьских дней

И грозный штурм высот Гвадалахары;

Валенсия — твоя сестра, и с ней

Разделишь славу ты и тяжкие удары.

Да будет враг от этих стен отбит,

Разбит здесь будет недруг одичалый.

Валенсия — твоя сестра, Мадрид,

Она огнем борьбы отчизну увенчала.

О грозовой Мадрид, за все века

Так пышно не цвели еще оливы эти;

А ненависть твоя настолько глубока,

Что не было еще такой на свете!

Поруган каждый двор, позором край покрыт,

А кровь детей зовет к отмщенью все живое;

Валенсия — твоя сестра, Мадрид!

Она изранена, но вновь готова к бою!

Она измучена, но накрепко стоит,

Она — победы лик на бронзовой медали.

Еще твои сыны не бились так, Мадрид,

И дочери твои прекрасней не бывали!

Отвагой ты пылал не только в дни коррид,

Ты шел на палачей, подобен грозной буре;

Когда сверкнуло над тобой, Мадрид,

Как меч разящий, сердце Ибаррури,

Небесная разверзлась глубина,

Дрожат хребты от бранной непогоды,

Валенсия — твоя сестра! Она

Как подпись под воззванием свободы!

Захвачено врагом три четверти страны,

Гробы Альмерии забыли о покое;

Всех звезд лучи к тебе устремлены,

С тобой моя страна, все граждане с тобою!

Над головой твоей уже заря горит,

И пламя мук твоих просторы озарило.

Валенсия — твоя сестра, Мадрид,

А для твоих врагов ее земля — могила!

1937

Агитпроп Панчо Видио

Пер. А. Ревич

Лишь затихнет последний раскат,

Смолкнут выстрелы в сумраке мглистом,

Из траншеи выходит солдат,

Зычно в рупор кричит фалангистам:

«К нам, ребята! А Франко — конец!

Пуля в лоб — неплохая расплата!»

Снайпер Панчо — не только боец,

Панчо Видио — наш агитатор.

Голос в сумрак летит, и в ответ

Отзываются гулкие дали.

«Вам давно не давали песет[6].

Сигарет вам давно не давали!»

В мексиканском сомбреро — солдат,

Острым лезвием светит наваха,

В ночь шагает боец наугад

И врагов окликает без страха:

«Вы страну разорили вконец,

Вы отца не щадите и брата!»

Снайпер Панчо — не только боец,

Панчо Видио — наш агитатор.

Панчо морщит задумчиво лоб.

Мыслит, глядя на звездную россыпь:

«Как бы ночью франкистам в окоп

Пачку „Мундо обреро“ подбросить?»

Звуки рупора устремлены

В даль ночную и тонут в зените,

И доносится с той стороны:

«Если есть сигареты, несите!»

«Захватите хоть пачку для нас!» —

Ночь глухая бойца окликает.

Отзывается Панчо: «Сейчас!» —

И по зоне ничейной шагает.

Над землею созвездья висят,

А в кармане лежат сигареты,

Панчо в сумке несет пятьдесят

Экземпляров последней газеты.

Час прошел. Два прошло… Наконец

Снова слышится поступь солдата…

Снайпер Панчо — не только боец,

Панчо Видио — наш агитатор.

Через сутки в полночной тиши, —

От франкистов пришел перебежчик.

«Сигареты у вас хороши,

А газеты, пожалуй, похлеще!»

Снова ночь. Снова сумрак плывет.

И опять перебежчики. Двое.

Тащат парни ручной пулемет.

«Вот, друзья, зажигалка с собою!..»

В небе — звезд золотистый венец.

Кулаки подымают ребята.

Снайпер Панчо — не только боец,

Панчо Видно — наш агитатор.

1937

Танцовщица из гетто

Стансы

Пер. А. Кленов

1

Стремительно блистанье легких ног —

Моя невеста пляшет перед вами, —

Встречается с клинком стальной клинок

И объясняются, сверкая лезвиями.

Бушуют складки платья и фаты

Подобно говорливому прибою.

И буйный ветер, разбросав цветы,

Зовет тебя и тянет за собою.

И вот — гора и бездна… Снег какой!

И на скале отвесной поединок…

Не упади!.. Молю тебя тоской

Изгнанья, слез, скитальческих тропинок…

От плеч струится серебристый ток,

Но что-то не досказано ногами…

Встречается с клинком стальной клинок

И объясняются, сверкая лезвиями.

2

Куда тебя зовет, куда ведет

Бездомный ветер и ночное горе?

Метель метет, в полях метель метет,

Калитки и ворота на запоре…

Ненастной ночью, дымной и слепой,

Седому року ты себя вручила,

С тех пор он ждет и ходит за тобой

И требует, чтоб ты его любила.

И весело плясала на заре

И забывала нищету и голод…

Кому не сводит ноги на костре?

Кому не сводит ноги зимний холод?

Сама земля пылает, как костер,

А небо дышит стужей ледяною…

И пляшут ноги… И висит топор

Над запрокинутою головою…

3

Твой старый рок сегодня всем — родня

И всем — чужой… Не жалуйся — ни слова!

Танцуй ему, запястьями звеня,

Веди его, как дедушку слепого.

Он вездесущий — он на всей земле.

Не отставай — ему дала ты клятву.

Он плуг волочит в непроглядной мгле

И отовсюду собирает жатву.

В любой стране его узнает ночь:

Но он ли это, жатву собирая,

Себе и людям не желал помочь,

Когда людей брала земля сырая?

Испей его беду, как пьют вино,

Танцуй ему в харчевнях и в острогах,

И не стыдись — веди его — темно

И пусто на заплеванных дорогах.

4

Сравню я разве океан с рекой?

И разве гавань ветерку по нраву?

Из сердца шумно вырвался покой

И улетел, как золотая пава.

Мне следовало паву привязать,

Как старую козу, к ветле веревкой…

Коза ушла… И горевала мать…

И дом ушел, с чуланом и кладовкой…

Была коза… Безрогая коза.

И как-то захотелось ей изюма.

Ушла коза за долы, за леса,

Подальше от хлопот людских и шума.

Осталась сказка… Больше ничего…

А детства нет… В моих скитаньях долгих

Ищу его, и нахожу его,

И вновь теряю на ночных проселках…

5

Сказанье о козе, что вдруг ушла,

И о ветле, из коей вяжут метлы…

А впрочем, где коза и где ветла?

На пустырях не зеленеют ветлы…

Сказанье о несаженой ветле,

Но выметнувшей вверх в цвету и в силе.

Ее всегда срубали на земле,

Срубали много раз и не срубили…

Сказанье о железном топоре,

Что занесен над гордой головою…

Вот — хлеб и соль! Не стой же на дворе,

Войди, моя любовь, в мой дом со мною…

Сказание о четырех углах,

Которые под палкой не покину:

Я сам стоял с отвесом на лесах

И светом звезд поил сырую глину!

6

Был свет везде погашен. В темноте

Светились только белые колени.

Ты появилась в призрачной фате,

И боль твоя рванулась на ступени.

И я подумал: «Видно, так в горах

Кочует неприкаянная птица…»

Шаги ты слышишь?.. Нет, напрасный страх:

То просто сердце стало громче биться.

Сегодня ночью отворилась дверь.

Гляжу — Покой с котомкой у порога.

— Прощай, — сказал. — Один живи теперь.

Я ухожу. Меня зовет дорога.

И я спросил, как будто сам не знал:

— Что у тебя в котомке за спиною? —

Не глядя на меня, Покой сказал:

— Я сердце уношу твое с собою…

7

Спадающий на плечи лен кудрей

Сжигает обнаженные колени,

И ты еще нежней, еще стройней,

На наготе ни облачка, ни тени.

Заткать себя в лучистый твой клубок?

Но как потом найти его начало?

Твой рот открытый сладок, но далек.

Не слажу с ним — ловлю, и — все мне мало!

Я слышу: где-то рушится гора,

Свергаются крутые водопады —

Река прорвется к морю до утра,

Сметая по дороге все преграды.

Поток бурливый отдохнет потом.

Его недаром море ожидало…

Беда! — никак с твоим не слажу ртом.

Ищу его, ловлю, и — все мне мало!

8

День наступил. Сиянье пролилось.

А месяц светит — тонкий, но заметный.

Наверно, это шелк твоих волос

Мне лег на губы, как туман рассветный.

Денек на славу, но зачем он мне?

Мне разве без него не хватит света?

Блуждающие руки, как в огне.

Идут к тебе, не ведая запрета.

Доверчивость вокруг летящих птиц!

Они меня приветствуют, как сестры.

Зачем же в чистом небе без границ,

Как нож, висит сегодня месяц острый?

Он ждет, он недалеко, у земли.

Кто у него сегодня на примете?

Ты все видала! Хочешь — заколи!

Я все равно счастливей всех на свете!

9

Кто вспомнит — сеял ли в такую рань.

Косил ли я? — не вспомню, как нарочно.

Но тени требуют: «Плати нам дань!

Мы будем появляться еженочно!»

Они, как дыма серые столбы,

Бредут и шарят жадными руками.

Они встают, как кони, на дыбы

И мнут меня тяжелыми боками.

Стяжатели канючат над душой,

Ростовщики берут с меня расписку:

За радость жить, за каждый день большой

Я семикратно заплачу по иску.

Я заплачу, а ты, мой друг, не плачь.

Я не торгуюсь. Я на все согласен.

Пусть — семикратно! Получай, палач!

Лишь был бы миг один высок и ясен.

10

Они и на тебя кладут оброк,

Расчет один — мы платим семикратно.

Утверждено! — я рассчитаюсь в срок.

Готов на все и не пойду обратно.

Где в сердце грань меж смехом и слезой?

Мы выплатим, — была бы ты со мною!

Пойду босой с лопатой и косой, —

Ничто не будет дорогой ценою.

Не солонеет, видно, хлеб от слез

И молния не меркнет от зигзагов…

У ног твоих — провалы и хаос,

Над головою — туча черных флагов…

Бежит родник — дитя крутых вершин.

Он настоялся на росе и ветрах,

Он вытекает из земных глубин,

Напоминая об опасных недрах…

11

Я с ветром говорю, взойдя на мол:

Я ждал тебя, ты не напрасно прибыл.

Благодарю, откуда б ты ни шел,

Благодарю, откуда бы ты ни был!

Простерло солнце два своих крыла.

И молодость явилась на подмогу.

— Спасибо, ветер! Бросим все дела,

Отправимся в далекую дорогу.

Надуй мой парус и лети, лети.

Я нынче миру сердце поверяю.

Пространства измеряются в пути,

А новым далям нет конца и краю.

Не позволяй слезам катиться с гор!

Глаза утрите, клены и березы!

Моя любовь восходит на костер,

Она сама за всех роняет слезы.

12

Не выпивай, мой друг, вино до дна, —

Оно пьянит и сковывает чувство.

Вот гроздья звезд в лиловой мгле окна,

Созрели и висят светло и густо.

Мы их добудем. Перейдем черту,

Не зная, что за нею, запрещенной,

Где девичью святую наготу

Поет в стихах мой голос обнаженный.

Здесь всё — миров начало и конец,

Здесь меры нет, — горим и не сгораем.

Пусть льют в постель расплавленный свинец, —

На землю всю ее не променяем!

Твои колени светятся. Твой рот —

Порог у входа в беспредельность чуда.

Нас снова юность за руки ведет.

Куда же? — Никуда и ниоткуда.

13

Искать друг друга и встречать весну.

Земля мала для нашего кочевья.

Нас занесло в такую сторону,

Где плачут птицы и грустят деревья.

Искать друг друга в поле и в лесах.

И быть вдвоем. И не терять друг друга.

Так звездам суждено на небесах.

И что с того, что на дорогах вьюга!

Снег почернеет. Прилетят грачи.

И ветер снова к листьям возвратится.

Находят море реки и ручьи,

Далеких гнезд не забывают птицы.

Подстегивают память соловьи:

Я помню, помню все, что есть и было.

На струны арфы — волосы твои —

Душа не все слова переложила!

14

Волна, переливая серебро,

Летит и стелет ложе голубое,

Она упруга, как твое бедро,

Но разве я сравню ее с тобою?

Вершины, ослепляя белизной,

Зовут меня к заоблачному краю.

Они — родня с твоею головой.

Но я на них тебя не променяю!

А ветер, навевая забытье,

Поит меня и кличет за собою,

Он сладок, как дыхание твое,

Но разве я сравню его с тобою?

Я клинописи древней не читал

И не срывал запретный плод познаньи.

Но глаз твоих магический кристалл

Мне раскрывает тайны мирозданья.

15

Всю ночь один, с самим собой в борьбе,

Не сплю, томлюсь бессонницей постылой.

Невольно горе я принес тебе, —

Наказан я, и ты меня не милуй!

Опять, опять ищу тебя, ловлю.

На горных тропках шуму сосен внемлю…

Я всеми песнями не искуплю

Твоей слезы, уроненной на землю.

Светает, стало холодом тянуть,

И ветерки натянуты, как струны…

Не знаю, как мне руки протянуть

К твоим рукам и взять их отсвет лунный.

Встречаюсь с ветерками на тропе,

Слежу за их игрой, простой и милой…

Я столько горя причинил тебе, —

Наказан я, и ты меня не милуй!

16

Стада с лугов спускаются домой,

День потускнел, и засыпают горы.

В пастушьей дудке слышу голос твой,

И в рокоте морском твои укоры.

Твой голос жажду может утолить,

Он, как ручей, пришедший с гор в долины.

Я снова буду с ветром говорить.

Есть у меня для этого причины.

— Пожалуйста, — так просят только мать, —

Я утружу тебя тоской моею:

Хочу с тобою сердце отослать,

Оказии другой я не имею.

В нем, как в письме, о прожитом рассказ, —

Ей до утра, наверно, хватит чтенья,

Но есть пробелы и на этот раз, —

Что делать, письма для меня — мученье.

17

Тяжелый колос выгнулся, устал

И острому серпу подставил шею…

Я сам не знаю, что я написал, —

Писать, как пишут все, я не умею…

Я так спешил — за скоропись прости,

Хотелось все сказать без промедленья.

Читай сама — к соседям не ходи…

Да, письма для меня — всегда мученье…

Но не спеши сложить листки — постой!

Перечитай — важна любая малость:

От черточки до течки с запятой —

Все, как ножом, на сердце начерталось.

Я за письмом, наверное, устал, —

Как под ножом, мой стих склоняет шею:

Я сам не знаю, что я написал, —

Писать, как пишут все, я не умею…

18

Шум свадеб во дворах, вино, цветы,

И плач торжеств, и кружева, и банты.

Разбиты, правда, скрипки и альты,

Зарезаны певцы и музыканты.

Но ты пляши — пять, десять дней подряд!

И сердце спрячь, и боль впитай, как губка.

И, совершая свадебный обряд,

По горлу полосни себе, голубка!

Закинута печально голова,

В глазах раскрытых — звезды и смятенье.

Так, увязав смолистые дрова,

Шли матери на жертвоприношенье.

Но ты танцуй и жги слезой зрачки,

Пляши и мни трепещущие банты…

Разбиты, правда, скрипки и смычки,

Зарезаны певцы и музыканты!

19

Орлиный клекот слышался вдали,

Громада громоздилась на громаду, —

Меня тропинки за руку вели

К могучему Агуру-водопаду.

С вершины низвергается вода,

Над пропастью вздымаются чертоги…

Приди, моя бездомная, сюда,

Седой поток тебе омоет ноги…

Чья скрыта гибель здесь, чье торжество?

Какие бури здесь служили гребу?

Вода и камень — больше ничего, —

Да лестница из черной бездны к небу.

На языке усталых ног своих

Поведай водопаду на рассвете,

Как ты в оковах из низин гнилых

К вершинам рвешься два тысячелетья.

20

Рассказывай, душа моя, пляши.

Перед тобою сонные громады,

Одни вершины — больше ни души,

Ни братьев, ни сестер — совсем одна ты.

Скитаются — ни кликнуть, ни позвать.

Кочует в море утлая лодчонка.

Ребенок потерял в дороге мать,

И мать не может отыскать ребенка.

За солнечные гимны — жгли уста,

За взгляд на звезды — очи выжигали…

Услышит ли далекая звезда

Сквозь тучи песню горя и печали?

Вершины спят, но ты их сна лиши,

Пускай их потрясут твои утраты!

Рассказывай, душа моя, пляши, —

Ни братьев, ни сестер — совсем одна ты.

21

Отдай им все. Нам незачем копить.

Исхода нет. Отдайся им на милость.

За дерзкую мечту свободной быть

Ты до конца еще не расплатилась!

Привыкла с малых лет недоедать,

Долги росли и гнали на работу,

А ты хотела мыслить, и мечтать,

И быть отважной, — так плати по счету!

Разграблено и золото и медь,

За колыбелью — братская могила.

Горит костер — и ты должна сгореть

За то, что ты людей и мир любила.

Сумей же стыд от тела отделить

И тело от костей — судьба свершилась!

За дерзкую мечту свободной быть

Ты до конца еще не расплатилась!

22

Когда-то здесь под грозный гул стихий

Над пляшущей толпой пророкотало

Торжественное слово: «Не убий!»

Оно теперь безмолвным прахом стало.

Но не смолкает правды гневный гром,

И мысль не уступает тьме и страху…

Не тот погиб, кто пал под топором,

А тот, кто опустил топор на плаху!

Да будет всем известно наперед,

Что тьме и страху мысль не уступает…

Герой не тот, кто кандалы кует,

А тот, кто кандалы свои ломает!

Танцуй же у подножья темных гор, —

Еще заря от дыма не ослепла…

И мертв не тот, кто всходит на костер,

А тот, кто умножает груды пепла!

23

Идет, идет с секирой истукан,

Несет порядки новые народам.

Он приволок покойника Он пьян.

Он как горилла. Он ариец родом.

Он с мясом рвет карманы — жаден он, —

Он выжигает желтую заплату[7].

Он растоптал и право и закон,

Он бьет людей бесплатно и за плату.

Лоснятся губы. Пахнет кровью рот,

Но людоед взывает нагло к богу.

Еда ему, видать, невпроворот.

Он в страхе, он почувствовал тревогу.

Заплата стала горла поперек.

Сопит. Хрипит. Промыть бы горло водкой…

Пожалуй, стоит дать ему глоток,

Чтоб вырвало заплату вместе с глоткой!

24

Станцуй ему, бездомная, в горах, —

Он проклят до десятого колена.

Нет больше толку в буквах и в словах —

Их смоет крови розовая пена.

Заря проснулась в славе и в огне,

Вершины расстаются с облаками…

Об этом лучше на его спине

Напишут беспощадными штыками.

Гора камнями вызвалась помочь.

Бушует море. Поднялись дубравы.

Могилы, будоража злую ночь,

Встают от Роттердама до Варшавы.

Ни летопись и ни рассказ живой

Не воссоздаст их муки и тревоги, —

Об этом в вихре пляски огневой

Кричат твои скитальческие ноги.

25

Выстукивай свой звонкий мадригал,

Греми, моя подруга, каблуками.

Палач твой пол-Европы заплевал

Заплатами и желтыми плевками.

Танцуй, благодари его, не стой.

Он беден — ты всегда слыла богатой

И заплатила ранней сединой

За то, что ты отмечена заплатой.

Но что еще он требует за кров?

Хлеб из котомки? Ладно… Кинь котомку!

Сожрал — и все, и, кажется, готов,

И пояс распускает, как постромку.

В расчете. До свидания. Пока!

Заткнули глотку, словно горло жбану…

Но шарит, шарит жадная рука…

Так что же снова нужно истукану?

26

Мужайся! Да не будет тяжела

Тебе твоя постылая заплата.

Не гнись, иди, как прапраматерь шла

Оттуда, где любовь была распята.

Тебя узнают ветлы у дорог,

Тебе напомнит каждая дорога

Борцов, что шли на запад и восток,

Не ожидая милости от бога.

Палач неутомим. На старый счет

Ссылается с ужимкой обезьяньей.

Он требует расплаты за почет,

За желтую заплату, за вниманье.

Он никогда не сеял и не жал,

Он только брал чужое без возврата…

Шагай же, как прапрадед твой шагал

Оттуда, где любовь была распята.

27

Вспорхнет ли, затрепещет ли твой бант?

Так много горя, что куда уж больше!

Вот Брест-Литовск, как древний фолиант,

Раскрылся перед беженцами Польши.

Идут пешком. Ребята — на руках.

Бородки — кверху. И маршрут — по звездам.

Изгнание — узлом на поясах.

Пергаментные лбы — в крутых бороздах.

У гаснущих огарков рты согреть.

Уселись, словно в трауре, на камень.

И некому бездомных пожалеть.

И звезды, как мечи, за облаками.

Над старым Бугом вьюга дует в рог,

И снег слепит глаза, сырой и липкий…

На семисвечники разбитых синагог

Они тоску развесили, как скрипки

28

В который раз ведет тебя беда

К чужим домам?.. Чужие крохи черствы!

Я не спрошу: «Откуда и куда?»

Войди в мой дом. Забудь нужду и версты.

С тобою пляшет вековая жуть,

Боль вековая над тобой нависла…

Вперед, беда! Еще не кончен путь.

Струись, исполосованная Висла!

Ступни босые резал Иордан,

На Рейне измывались над тобою,

И все-таки светили сквозь туман

Рубины звезд над русскою рекою.

Пусть дом мой будет для тебя гнездом

На дереве зеленом, — это древо

Еще не подрубили топором…

Пляши, моя любовь и королева!

29

Я соберу посев твоих шагов

На всех дорогах долгого изгнанья —

За двадцать пять скитальческих веков

Мой клад, мое земное достоянье.

Я на спину взвалю снопы. Я — рад!

Я весело иду на голос трубный

Туда, где бубны жалобно бубнят,

Где бьют в набат загубленные бубны!

Залягу под разрушенным гнездом,

Упьюсь твоей любовью и слезами.

Я птичьим песням научусь потом,

И убаюкаю тебя словами.

Они да ты — мой тяжкий груз, мой клад.

Они, да ты, да голос песни зыбкий

В краю, где скрипки жалобно скрипят

И чьи-то руки плачут, будто скрипки!

30

Без крова, без дороги, без жилья.

Без языка, опоры, утешенья

Идешь, тоску свою не утоля,

И под ноги бросаются каменья.

Пожар твоих волос — горят леса! —

Ложится красным пламенем на плечи.

Бывало, мать, прикрыв рукой глаза,

Таким огнем благословляла свечи.

Не оставляй свой пламенный костер,

Оплачь свою последнюю разлуку.

Станцуй вершинам вековой позор

Станцуй долинам вековую муку!

Над головой твоей — топор и крест.

Леса молчат. И замер птичий гомон.

Меч занесен — враги стоят окрест.

Меч занесен, но знай — он будет сломан!

31

Не хватит сердца одного, мой друг,

Чтоб выплакать в стихах твои печали.

Я слышал, как шумел и плакал Буг,

Когда тебя насильники пытали.

— Веселую! — приказывал палач

Ночному ветру… И терзались ноги,

И под бичом мороза мчалось вскачь

Безумье белой вьюги и тревоги…

Усталый поезд покидал перрон

С заплаканными мертвыми глазами.

А ночь спешила за тобой вдогон.

Пугая волчьим всем и лесами.

Как возместить тебе, моя краса,

Любовью и стихами муку жажды?

Врагов накроют пеплом небеса,

Запляшет танец смерти дом их каждый!

32

Пора! Скитанья в танце усыпи,

Пусть спят спокойно возле ветел голых.

Твой скарб остался в поле и в степи,

Все раздарила в городах и в селах.

Простись с былым и не печалься впредь,

И не стыдись плясать, моя подруга!

Теперь и листьям стыдно зеленеть

И белизны своей стыдится вьюга.

Я шаг твой легкий слышу за дверьми,

Он сердцу что-то тихо обещает.

Ты хочешь ветер взять ко мне? Возьми

Просторно в сердце. Места в нем хватает.

Но вот беда — скитания не спят

И плачут, как покинутые дети.

Пусть плачут! Ты не повернешь назад!

Рассвет… Прощаться легче на рассвете.

33

Кого еще ты хочешь взять с собой?

Еще что принести ко мне желала б?

Возьми с собою звезды и прибой…

Я жду тебя… Душа болит от жалоб…

Простерло море голубую гладь,

Пылают звезды, с волнами играя,

И ветру удалось туман убрать,

Чтоб я тебя увидел, дорогая.

Я слышу рокот мерный и густой.

Я сплю, но разбудить меня не трудно.

Волна меня зовет на мол пустой:

— Вставай скорей. Проходит мимо судно!

Бегу. Не поспевает тень за мной.

Пустынный мол недалеко от дома.

Но судно проплывает стороной,

Касаясь парусами окаема.

34

Проплыло мимо судно. Тишина.

Спешил, бежал и — опоздал, конечно.

Так хороши и берег и волна,

Что я сюда ходил бы бесконечно.

Быть может, там, где звездный полукруг,

Открою гавань — море там глубоко.

Нам, право, надо встретиться, мой друг,

Но не за краем неба, недалеко.

Чутье такое есть у быстрых птиц:

Летят друг к другу над водой и в поле,

Не знают расстояний и границ

И, вольные, встречаются на воле.

Но, думается, и они грустят,

Когда в лесу берется за работу

Веснушчатый и рыжий листопад.

Когда они готовятся к отлету…

35

Погашен свет. За окнами гроза.

И в темноте белеют чьи-то руки.

Я целомудренно закрыл глаза.

Я не желаю этой сладкой муки.

Мне кажется — я на гору иду.

Глаза закрыты, но светло на диво.

Ты мне дала такую высоту,

Что никогда не упаду с обрыва.

Напоминает мне мой каждый шаг.

Что мы с тобой привязаны друг к другу.

Ты не уйдешь. Пусть между нами мрак,

Тропа, как друг, мне протянула руку.

Не оступлюсь. Не ринусь с высоты.

Напрасно бездна мне готовит место.

Скажи мне, перед кем сегодня ты

Танцуешь, ненаглядная невеста?

36

Магнолия, дав волю лепесткам,

Заворожила цветом все селенье,

Связала по рукам и по ногам

И заняла тропинки и ступени.

Зовет куда-то звездный окаем.

Советуется с ветром по секрету.

Кругом засады… Я живу вдвоем

С опасностью… Дорог открытых нету…

А дома кто-то давит на меня,

С постели гонит, не дает покоя.

Хочу огня — и не зажечь огня,

Темно, и нету спичек под рукою.

И шумный ливень бродит по дворам,

И голос твой чуть слышен в отдаленье…

Магнолия, дав волю лепесткам.

Заворожила цветом все селенье.

37

Мне утешенья больше не нужны:

Ты платье подвенечное надела

И спрятала, как острый меч в ножны,

В шуршащий шелк трепещущее тело.

Сегодня удивится сам Казбек

И не поймет за много лет впервые

Кружит ли у его подножья снег,

Летят ли мимо ветры полевые.

А ты на гору даже не глядишь.

Исчерпанная мукой и любовью.

И древний мир, в котором ты не спишь,

Дары тебе приносит к изголовью.

И я не сплю на берегу морском,

Я камешками развлекаю горе,

И жду письма, и прочитаю в нем:

«Прости, я не пришла…» — Уснуло море.

38

Ты — золотая пава. Грусть и тень

Отныне задевать тебя не вправе.

Шафраном свежим пахнет летний день,

Заря зашла в твоих волос оправе.

Я к заговорам старым прибегу,

В силок, как птице, положу приманку.

Настигну на лету и на бегу,

Но от скитаний стучу беглянку.

Не клетку смастерю, как повелось, —

Совью гнездо из звуков, зацелую…

В густой червонный лес твоих волос

Я сам попал, как в клетку золотую.

39

Заговорили на ветвях птенцы.

Заря вплывает в море и в дубраву.

Я жду. Летите, птицы, как гонцы,

И приведите золотую паву.

Спокойно море, и прозрачны дни.

Блуждает белый парус на просторе.

Не ты ли это? На берег взгляни И поверни сюда — спокойно море.

Надует парус ветер озорной

И, расставаясь, скажет: «До свиданья!»

Пусти здесь корни. Расцветай весной.

Забудь свое изгнанье и скитанье!

Здесь человеку предана земля,

Здесь всех целит голубизна сквозная,

Здесь дружбу предлагают тополя,

Здесь каждая песчинка — мать родная.

Ночное море отдает вином.

Я предаюсь моим мечтам и думам…

Нас ждет здесь, друг мой, детство с миндалем

И с самым сладким на земле изюмом…

1940

За народ и Родину

Испытание

Осень 1941

Пер. Н. Вольпин (1-6 и 9) и Л. Руст (7-8)

1

Москва! Твои сыны-богатыри

Тебя венчали вечной славой!

Три революции, раздув костер зари.

Одели в сталь твои заставы.

«Всем, всем!..» Как сердца стук в груди.

Приказ твой внятен — и простой и грозный.

Смерть не шагнет за твой порог, пока с пути

Не сбились, угасая, звезды.

Ждут площади. Для подвига созрев,

Ждут все, кто здесь крепили с камнем камень,

Чтоб ты вложила в них и ненависть и гнев,

Дыханья воинского жгущий сердце пламень.

Сыновний долг суров и прост:

«Встань под ружье!» — вот смысл твоих велений.

О город-мир! Огнем багряных звезд

Ты начертал судьбу грядущих поколений.

2

Твоя печаль как властный зов! Костром горит

Высокий твой удел. И мнится:

Нам каждый камень твой, как летопись, раскрыт,

Где кровью каждая отмечена страница.

На площадях твоих, как на весах судьбы,

Все бытие. К тебе из тьмы и гула,

Из черных далей в горький час мольбы

Земля дороги протянула.

О город бурь! Ко мне в угар

Ночей бессонных, в боль и в одурь пыток.

Как светлый код грозы, врывается удар

Твоих недремлющих зениток.

Нет, не удар — звук позывных во все концы земли.

Враг слышит приговор и правильный и грозный.

А в небе белые дороги пролегли,

Чтоб на пути к тебе не заплутали звезды.

3

Одет в защитный цвет бульваров строгий ряд.

Пусть осень над тобой и ветры точат злобу,

Но ветви легкие вцепиться норовят

Той буре в горло, что сломать их пробует.

Неугомонный дождь. Грядой незрячих гор

Орудья движутся, закованные в латы.

Но за тебя Можайск восходит на костер,

Встав огненной стеной на подступах к Арбату.

По флангам рвется вихрь — в грозе атак

Поколебать тебя, мой город гордый.

Но Серпухов, подняв фабричных труб кулак.

Размел грабительские орды.

Пусть осень над тобой. Но листья зелены и все

Готовы опоить врага отравой:

В твою защиту Ленинградское шоссе,

Как обнаженный меч. простерлось от заставы.

4

Снег, первый снег…

Так бел, так нерушимо чист, что взору странно.

Он боль твою уймет, он тихо, как во сне,

Перебинтует марлей раны.

Фугас ворвался в Телеграф. Но ход

Часы не прекратили. И упрямо

В грядущее сквозь грохот битв идет

Тверская улица в пробоинах и шрамах.

Ты видишь снег, московский первый снег;

Дома, как шаль, его натягивают сонно.

Кружил над площадью стервятник и рассек

Под вздыбленной квадригою колонну.

Но представленье шло. Был ровен рампы свет,

Никто не встал. Со шляпой за спиною

На площади стоит поэт

И голову склонил перед Москвою.

5

К тебе несется сердце — ночью, сквозь метелицу

К твоим камням припасть, Москва. Родная даль

В снегах и звездном прахе стелется

И шлет навстречу поезда.

Они к тебе спешат, мой город: грудью

Мрак рассекая, не сходя с орбит,

Везут с востока мощные орудья —

Для близких, для упорных битв.

В них кость и плоть твоя, они по твоему

Бессмертному подобью созданы,

И эхо скорбно-грозное сквозь тьму

Летит за ними в холод звездный.

Нет звука радостней, чем стук колес, везущих танки.

Чтоб их сгрузить на твой порог.

Трепещет звездочка: «Не опоздай!» И полустанки

Ей отвечают: «Будут в срок!»

6

Москва, я видел твой расцвет:

Как складывались кирпичи и стены вырастали,

Как во всю грудь вдыхали окна свет,

Как, раздвигаясь, отступали дали.

Я видел зорь рассвет, раскрывших нараспах

Проснувшимся народам двери жизни;

Навек той зелени пылать в моих глазах,

Хотя бы срок настал осенней тризне.

Мост подымал костяк. Живым бетоном тел

Не мы ль крепили сваи в половодье,

Дома передвигали, чтобы в наш предел

Просторней было проходить Свободе?

Мы снова сдвинем их! А где сверкнет прозор,

Его закроем телом и не дрогнем!

Врага, несущего земле ярма позор,

Спали, Москва, дыханьем огненным!

7

Теплушки тянутся, разжевывая рельсы,

От них, как от коней, исходит пар крутой.

Все ветры Арктики, отчаливая в рейс свой,

Спешат к тебе, Москва, и с ними на постой

Полуночных краев державный завсегдатай —

Мороз летит к тебе сквозь вихревую даль,

Готовый русского возрадовать солдата

И белым пламенем расплавить вражью сталь.

И, мстительную впрок накапливая силу,

Чтоб смертоносные меха свои раздуть,

Они в дохах из туч по снежному настилу,

От Ледовитого кратчайший выбрав путь,

На тройках удалых несутся без оглядки,

В грознейшую из битв летят на всех парах,

Чтоб на костях врага, на готских черепах,

С тобой, Москва, пропеть веселые колядки!

8

Плывет верблюда контур вырезной

На горизонте. Воздух ленью скован.

Ташкент натужился, и, словно из мехов, он

Восточный, спохватясь, выкачивает зной.

Безмолвны тополя в одежде изумрудной,

И солнце паранджой завесилось… И вдруг

Щемящий аромат, как будто майский дух,

Доносит ветерок, растерянный, приблудный.

А на дворе — декабрь. Я чту его устав.

Во мне мираж тепла не обретает друга…

Мне причитаются мороз и вьюга!

Не переуступлю тех первородных прав!

Нет, с болью отвернусь от благодати вешней, —

Мне ль праздновать ее безвременный возврат,

Когда ты ждешь, Москва, грозы из тьмы кромешной

И копят улицы снега для баррикад!

9

Поэты, трубадуры! Все за рядом ряд

На перекличку! Вновь сегодня надо.

Как тридцать шесть горячих лет назад.

Идти на улицу и строить баррикады.

Как в годы прежние, но с новою сноровкой

Мы укрепим свой дом, гнездо свое

И песней присягнем, чтоб птицам петь ее

И чтоб она была как за плечом винтовка.

С кремлевской башни звон пробьет сигнал,

Знаменами заплещут зори.

Все по местам! И первым Пушкин стал

На стихшей площади в дозоре.

Мы отдадим сердца за тот грядущий мир,

Где светел каждый дом и каждый день московский.

А если упадет в бою наш командир,

Команду громовым стихом подхватит Маяковский.

1941

Клятва на могиле замученного красноармейца

Пер. Л. Руст

Ты боль свою, как славу, гордо нес,

Как саблю, выхваченную из ножен.

Слезами сон твой мы не потревожим,

Мы честью поклялись красноармейских звезд

У праха твоего, — где б ни лежал твой прах,

Каким песком его б ни заносило время,

Мы будем мстить, сжимая меч в руках,

Пока твоих убийц не уничтожим племя.

Покрылась пеплом скорбная земля,

Покрылись дали траурною сеткой.

Ты шел на смерть — была тверда нога твоя.

На муки шел ты, как идут в разведку.

Ты был от мук своих отчизной отделен,

С отчизною в груди ты миг последний прожил,

Пред сворой палачей стоял ты обнажен,

С презрением глядел на мерзостные рожи.

Привязан к дереву, как Прометей к скале,

Стоял ты, взорами грядущее читая,

Но не орел клевал тебя в полночной мгле,

А черных воронов тебя когтила стая.

Ты на костер взошел, последний сделав шаг.

Пред пыткою такой померкнут пытки ада,

Но голос родины звенел в твоих ушах,

Нет, ты не зарыдал и не молил пощады.

Рыдали За тебя и ветер и леса,

Текли, как воины, отряды рек ревучих,

Из недр высоких гор гудели голоса,

И солнце спряталось в густых, ненастных тучах.

Сквозь ветви, пробиваясь, звуки шли,

И песнь лилась, как буря, нарастая.

Смятенная земля скорбела. А вдали

Простерла руки мать седая,

С тобой страдания предсмертные деля,

На подвиг младшего благословляла сына:

— Сияньем солнечным клянется вся земля.

Клянется родина, могуча и едина.

Клянется битвою последнею своей

Боец, принявший смерть с презреньем небывалым.

Что будет мрак твоих проколотых очей

Могильной пропастью фашистским каннибалам!..

Где камни на земле, чтоб охранять твой прах?

Где приняла тебя земля отверстым лоном?

Потомки пронесут тебя в своих сердцах,

Они тебя найдут, они придут с поклоном.

Свободные пройдут свободною землей.

Они тебя найдут, ты можешь быть спокоен.

Они придут к тебе сквозь холод, ветер, зной.

Замученный врагом, бессмертный воин!

Мы нашу боль должны достойно перенесть.

Но сталью мы сверкнем, мы пламенем взметнемся!

Великой будет месть и грозней будет месть,

Красноармеец! Мы не плачем, мы клянемся!

1941

Мать-столица

Пер. Р. Моран

Пусть заметет нам снег дорогу вспять!

Пусть звезды под ноги камнями ночь подложит!

Не отсылай меня, столица-мать,

Я пригожусь тебе еще, быть может.

Лишь ты одна теперь владеешь мной,

В годину бед, когда пираты рядом.

Твои огни потушены войной, —

Так яблоки гроза сбивает градом.

Что делать с сердцем, если бороздят

Стервятники твой небосвод высокий?

Горит в груди раздавленный гранат,

И в яд я превращу его живые соки.

Я камни отточу твои, дабы им стать

Оружием, что мощь твою умножит.

Не отсылай меня, столица-мать,

Я пригожусь тебе еще, быть может.

1941

Патруль над Москвой

Пер. Г. Левин

Когда сумерек видишь игру,

Хмурым дождиком город осыпан.

Поднимается в небо патруль,

Чтоб Москву охранять неусыпно

Грозен в небе металла отлив,

Долго рокот в сознании длится.

И, любовь глубоко затаив,

Сыновей провожает столица.

Свет из окон не льется. Взгляну —

Фонари все потупились молча.

И патруль устремлен в вышину —

Баррикадой от вражеских полчищ.

Крылья гнев опалил сгоряча,

В сердце — пламень горит безысходно.

Не коснется рука палача

Нашей первой столицы свободной!

С каждой улицы — дым боевой,

Площадь каждая — ширь громовая.

И патруль над моею Москвой

Так бесстрашно и гордо взмывает.

Ястреб ринулся слету в грома.

Но в наш город прорваться ему ли?

В окнах свет погасив, все дома

Встали рядом, уста сомкнули.

Каждый камень ответит, что тля

Не подточит величье стальное.

Неприступна родная земля,

Неприступно и небо родное.

Пусть же враг свои когти вберет.

Не страшимся их дьявольской меты.

И размеренным шагом грядет

Слава битвы в столицу планеты.

И вечерний чертеж опаля,

Пламень битвы и зорок и страшен.

Дали слушают голос Кремля,

Орудийную летопись башен.

Векового труда маета

Создавала столицы обличье.

И ничья не наступит пята

На ее вековое величье!

Вся до пояса в глыбах песка,

И с мечами прожекторов-стражей

Вся она для врага далека,

И была и останется нашей.

В небе снова сгущается мгла,

Все покрыто густой синевою,

Только Кремль подымает крыла.

Как надежный патруль над Москвою!

1942

Ленинград

Пер. А. Ревич

Развернутой старинною гравюрой

Задумчиво стоишь перед лицом времен.

Так некогда стоял над невской гладью хмурой

Создатель славный твой, в раздумье погружен.

У ног твоих залив, ты слышишь моря ропот,

И жерла батарей глядят в простор морской.

Стоишь ты на посту, чтоб сквозь окно в Европу

С Востока лился свет широкою рекой.

Свет справедливости течет через границы,

Стоцветной радугой полмира озарив.

Все двадцать с лишним лет поток лучей струится, —

Так быстрину свою Нева несет в залив.

Ты, как броней, прикрыт своим стальным рассветом.

Пусть захлестнуть петлей тебя грозит беда.

Ты грозен, Ленинград, и страх тебе неведом,

Ты славой осенен, бессмертен навсегда.

Береговой гранит готов идти на приступ.

А камни мостовой годны для баррикад,

По ним когда-то шли на гибель декабристы.

Доныне клятву их торцы твои хранят.

Потомки берегут погибших предков славу,

С оружьем в бой идут полки мастеровых.

Недаром шел народ в январский день кровавый,

Недаром кровь текла на площадях твоих.

Как прежде, конь Петра над постаментом вздыблен,

И всадника никто не выбьет из седла,

Творенья рук его поныне не погибли,

А сталь его меча по-прежнему светла.

Окно прорублено, чтоб лился свежий воздух,

Никто замуровать его не сможет вновь.

Над невскою водой стоят в дозоре звезды.

Рожденные в боях гражданскою войной.

Вся Балтика встает, бескрайна и сурова,

Всю глубь она тебе вручает, Ленинград!

И вновь Балтийский флот берет сегодня слово,

Патроны в гнездах лент, как светлый шрифт, горят.

Пылают заревом вокруг тебя просторы,

Как в час присяги шелк трепещущих знамен.

Недаром объявил когда-то залп «Авроры»:

Не будет Петроград врагами осквернен!

Ты ночью окружен, ты скован затемненьем,

Но светят, как всегда, лучи далеких звезд.

Ты встал, как броневик, тот, на котором Ленин

Когда-то пред тобой во весь поднялся рост.

К тебе, мой Ленинград, ефрейтор руки тянет,

Он хочет кандалы на нас с тобой надеть.

Увидит он в бинокль твой силуэт в тумане —

Последнее, что сможет разглядеть.

1942

Нетерпение

Пер. Р. Моран

Подобно капелькам, что ветер сдул с ветвей,

К вагону брызнули с нагой ветлы пичуги.

С вокзала хмурого, из Пензы, все ясней

Уже видать тебя, Москва, сквозь дымку вьюги.

Шум площадей твоих уже коснулся нас,

И хлеба твоего отсюда запах слышен.

На улицах твоих гремит: «В последний час»,

И люди головы приподнимают выше!

И телеграфные столбы всю ночь, весь день

Колдуют, душу жгут одним предназначеньем:

— К тебе! — сквозь ропот рощ и дрему деревень

По снежным, до небес поднявшимся ступеням.

Мы к ночи думаем уже в Рязани быть.

От позывных твоих проснуться в час рассветный…

Уже невмоготу мне песни впрок копить.

Нет сил тебя так жаждать безответно!

1942

Bo сне я видел мать

Пер. А. Ревич

Светает за окном… Доехать бы скорее!

Мне слышен стук колес… Уже не задремать.

Во сне я видел мать, и на душе светлее.

Мне так легко всегда, когда приснится мать.

Шлагбаум за окном. А строй гусей гогочет,

Нетерпеливо ждет, пока пройдет состав.

Бежит локомотив и тянет дыма клочья.

Дремоту гонит прочь, протяжно засвистав.

О. сколько сотен верст в дороге я измерил,

О, сколько долгих дней она меня трясла!

Приснилась мне Москва. Входила мама в двери,

Горячие коржи в переднике несла…

Ни слова не сказав, в глаза взглянула прямо. —

Должно быть, поняла: совсем другим я стал…

И оборвался сон… Ответь мне: где ты, мама?

Все тише стук колес. В окне плывет вокзал.

1942

Триптих

Пер. С. Олендер

1

У зимнего окна, одна, рыдает мать

И видит, как земля от снега побелела.

Веселый, как на пир, ушел он воевать,

И вишня, помнится, в саду уже поспела.

Стальные птицы вдаль несутся без конца,

У матери глаза туманятся слезами.

Румяный вишенник, зеленый шлем бойца,

И красная звезда с ее пятью углами…

Его лицо пред ней, и в сердце боль острей,

Ей слышится в тиши сыновний голос нежный,

И мимо сжатых губ текут, текут быстрей

Слезинки на концы косынки белоснежной.

И помнит мать: семь раз он ранен был в бою.

Семь раз и у нее на части сердце рвалось:

На стены смотрит мать, на комнату свою.

Не здесь ли, рядом, сын? Нет, просто показалось.

Соседи ей твердят, что сын ее герой,

Что им страна горда, что так погибнуть стоит!

Вздыхает мать, молчит. Он смелый был такой,

А сердце — сердце просто золотое!

Ее любимый сын… Ее надежды свет.

Как в детстве лазил он на тополь, так же смело

Пошел он на врага. Не возвратится, нет!

И все ж она бежит к воротам то и дело.

А говорят — он сам на вражий танк вскочил.

Как метко он стрелял по немцам из винтовки!

У юноши бойца откуда столько сил

И столько смелости и воинской сноровки?

Валил клоками снег. И холод щеки жег.

Он шел вперед, вперед, встречая немцев грудью.

Казалось, всех врагов он уничтожить мог.

Чтоб горя на земле не знали больше люди.

Ей хочется узнать, каким тогда он был, —

В зеленом шлеме с красною звездою,

Как встал он, богатырь, как из винтовки бил.

Но на платок слеза стекает за слезою.

И слезы жгут глаза, из сердца рвется стон:

— О боже, никогда мой сын не возвратится… —

Писал ей комиссар: «Вам от полка поклон.

Героем был ваш сын, им родина гордится».

И умолкает плач, и никнет голова,

И где-то далеко маячит утешенье.

О, если б знать его предсмертные слова —

Что произнес он там. в последнее мгновенье!

Тихонько поднялась и к шкафу подошла.

Что нужно ей в шкафу? Она сама не знает.

Вот снова по глазам косынкой провела

И что-то шепчет вновь и голову склоняет.

2

А письма с фронта шли, их бережно хранит

Его сестра. Она их прячет где-то.

Не всем известно все — домашним не открыт

Еще секрет сестры, не знает мать об этом.

Об этом мать сейчас и слышать не должна, —

Решила твердо дочь, — вечернею порою

О брате-воине все думала она.

«Пускай не знает мать, я эти письма скрою».

Но часто к матери глаза обращены

С такой тревогой нежной и участьем.

Письмо из блиндажа, и строчки неровны.

«О, если б знала ты, сестра, какое счастье —

Под носом у врага снять пулей караул,

Тайком пробраться в тыл и зорко оглядеться,

А ночь беззвездная, морозец заверну

Такой, что щеки жжет и негде обогреться.

Но мы ползем вперед, мы по уши в снегу.

Разведку надо нам закончить до рассвета.

Мы возвращаемся, и невдомек врагу,

Что знаем все его укрытья и секреты.

Еще один рубеж, еще одно село

Мы у врага возьмем, детей замерзших, сонных

Поднимем на руки… А хаты разнесло —

Здесь только камни стен, пожаром опаленных.

Согреешь на руках детей. Как воробьи.

Защебетав, к тебе потянутся ребята.

На миг забудешь ты, что впереди бои,

Что множество ночей еще не спать солдатам».

И видела сестра — шагал любимый брат

Дорогами войны, его тепло встречали.

И дети на руках, и каждый взрослый рад

Солдату русскому поведать все печали:

Ведь это он, солдат, его от смерти спас,

Ведь это он отбил село его родное,

Ведь это он собою жертвовал не раз

И с честью выполнял заданье боевое!

Вот поднесла она письмо к губам своим.

Целует, как завет, его кривые строки.

И в тишине молчит. Она душою с ним,

С любимым братом, воином далеким.

А там, где он упал, закрыв глаза навек,

Уже вишневые деревья расцветают.

Товарищи несут бойца. И тает снег…

Предсмертный возглас: «Месть!» —

солдаты повторяют.

Сестра подумала, что брата заменить

Теперь придется ей. Но как сказать об этом,

Как подготовить мать и как ей объяснить?

И не спала сестра до самого рассвета.

3

Отец берет портрет и пристально глядит.

Сыновние черты так строги! И рукою

Он гладит рамку, и стекло блестит,

И руки жгут ему сухие ветки хвои.

Сестра украсила портрет еще зимой —

Зеленой хвоей, острой и душистой,

И кажется отцу, что сын еще живой,

Что вот он рядом с ним, и ясен взор лучистый.

Он пыль смахнул рукой с блестящего стекла,

Он видит и свое в стекле отображенье,

И с сыном схож отец, как будто бы свела.

Поставив рядом их, судьба в одно мгновенье.

И думает отец о сыне дорогом,

О том, как бил врагов, как изошел он кровью…

Нет, не забудет родина о нем,

И будет вспоминать народ о нем с любовью.

И павший сын-герой вдруг вспомнился таким,

Каким он дома был, простой, обыкновенный.

Должно быть, человек становится другим,

Меняя мирный труд на грозный труд военный.

А ведь недавно он его ребенком знал

И на руках носил… Как быстро мчатся годы!

И сына вновь отец с любовью вспоминал —

Того, кто заслужил любовь всего народа.

И кажется отцу значительнее мать,

И что-то новое он в дочери приметил —

Сыновние черты он силится придать

Тем, кто остался с ним, кто ближе всех на свете.

И кажется отцу, что излучает свет

Портрет бойца на близких в то мгновенье,

Что снова дышит он, недвижный столько лет.

Как стрелки, прекратившие движенье.

Отец глядит туда, где в кресле мать

Сидит, закрыв глаза, — должно быть, сын ей снится…

И говорит отец: — Довольно тосковать,

Ведь сын у нас герой, им родина гордится!

Но по щеке отца скатилась вдруг слеза.

Он в сторону идет, газету взял, вздыхает.

Он должен стойким быть, ему, отцу, нельзя

Слабее женщин быть — ведь он их защищает.

«Да, наши сыновья — стальной оплот страны,

Они для нас, отцов, надежная охрана.

Такие сыновья на подвиг рождены.

Жаль, что один он был и нас покинул рано».

И снова смотрит он на горестную мать,

На кресле у окна застывшую в печали.

«Отчизна позовет — и будем воевать,

Закончим с честью то, что дети начинали!»

1942

Морякам

Пер. Д. Бродский

Раскинулось море широко,

Прибои в простор взметены.

По мутным, по вражьим потокам —

Огонь, Черноморья сыны!

Пусть ярость, как парус раздутый,

Ваш дух понесет, окрылив.

К земле раскаленной пригнуты

Вершины надломленных ив,

Листвой устилают дорогу

И ластятся к вашим стопам.

Безбрежность морская тревогу

Трубит по безбрежным степям.

Тревога несется в предгорья

До южных окраин страны.

В атаку, сыны Черноморья!

Огонь, Черноморья сыны!

Колосья от края до края,

Как копья, сверкают сквозь дым.

Матросская песня лихая —

По знойным дорогам степным.

Предгорья Кавказа прикрыты

Сердцами богатырей,

Где ненависть крепче гранита,

Где ярость алмаза острей.

Матросы, окрепшие в бурях,

Казаки из вольных степей,

На орды убийц белокурых

Всей мощью обрушьтесь своей!

Пусть дерево станет дубровой

И камень гранитной грядой

Подымется в мощи суровой

Пред вражьей разбойной ордой.

Повсюду в пути настигая,

Врага ты в огне утопи!

Тревогу безбрежность морская

Трубит по безбрежной степи.

Возмездье — за кровь и за горе!

Ты слышишь ли голос страны?

В атаку, сыны Черноморья!

Огонь, Черноморья сыны!

1942

У дороги

Пер. М. Тарловский

Истерзанный вокзал, как решето, дыряв.

Купаются в пыли развалины поселка.

Здесь, направление былое потеряв,

Торчит забытая немецкая двуколка.

Из глины высохшей не вырвать ей колес, —

Обречена недвижности и тленью.

Ее обнюхав, пробежавший пес

Заигрывает с собственною тенью.

Но, слыша издали грохочущий состав

И жалостно дрожа от лязга поездного,

Она, как две руки, оглобли вверх задрав,

Дает понять, что в плен готова сдаться снова.

1945

«Забудь, пират, что есть спасенье позади…»

Пер. Д. Бродский

Забудь, пират, что есть спасенье позади,

Когда выходишь в рейс на пиршество разбоя.

В последний раз на берег погляди.

Он больше не возникнет пред тобою.

Простись с душой преступною своей,

Ревет прибой, норд-остами клубимый,

Стальные каски на крестах снастей

Угрюмо сгрудились в морских глубинах

И ждут тебя в слоистой тишине,

Расставленные смертью, как виденья.

Поведай своякам в их беспробудном сне,

Какое царство им досталось во владенье!

Какой дремучий край, с угодием каким

Зеленых топей и бездонных ямин!

И черный вымпел плещется над ним,

И водит рак по свастике клешнями.

Колышется, травой обвитая кругом,

Колонна кораблей с бронею заржавелой,

У борта каждого зияющим нутром

Чернеет «юнкерса» распластанное тело.

Припав к штурвалу, задремал пилот.

Ему провалы гибельные снятся;

Флажок сигнальный — «Воздух» — не мигнет,

И черным плоскостям со дна не приподняться

На броненосце — мертвый капитан

Сжимает руль, забыв, куда он плыл в тумане,

Какой был курс ему в приказе дан,

Как путь ему найти назад в Германию…

Шли под эскортом транспорты в морях,

Шли, смерть неся, — уверенны и горды.

Уже пред ними в голубых парах

Крутобережные развертывались фьорды.

Нет, к гавани тебе вовеки не пристать,

Каким бы патрулем ты ни был охраняем;

Ты в море выблюешь погибельную кладь,

Огнем нажрешься ты и орудийным граем

И ворон весть в Германию снесет,

Что срам ее морские прячут воды, —

Забудь, о бронированный урод,

Что был причислен ты к людскому роду!

1945

Прощание

Пер. М. Тарловский

Став к яслям мордой, сытым крупом — к миру,

Овсом размеренно хрустели жеребцы,

Хвостами целились на овода-придиру,

Цедили ржание сквозь желтые резцы.

Немецкой кухни дым клубился над похлебкой:

Куски свежатины сочились у огня;

В хлебопекарню вход забив бранчливой пробкой,

Чревоугодием смердела солдатня.

На яства смертники взирали мимоходом;

Из яслей слуха их касался хруст овса;

Во вздохи стариков, приученных к невзгодам,

Вплетались робкие ребячьи голоса.

Убийцы топали, к невольным стонам глухи,

Месивший грязь народ для них был только скот;

И автомат блестел у каждого на брюхе,

Повиснув наискось, как дремлющий фагот.

Еще ведомые не все уразумели

Нагрянувшей беды безжалостную суть,

Но от предчувствия их груди занемели.

Не в силах воздуху промозглого глотнуть.

Так было горько им, как будто дом был рядом,

Дом, звавший заглянуть в окно свое на миг…

В котомках прошлое, со всем его укладом,

Дышало плесенью черствеющих ковриг.

Легли в котомки к ним все шесть тысячелетий

С прозреньями святых, с безумством мятежей,

С находками ума, с притонами под плети,

Со словотворчеством и с бредом ворожей.

В себе всю глубь времен вместили вы, котомки,

О провожатые, о гости хилых плеч!

Но, с хлебом шествуя в загробные потемки,

Народ, идя на смерть, незримый поднял меч.

Когда околицу евреи миновали,

Когда открылась им тщета сожженных нив,

Их путь на пепельном пробился покрывале,

Ужасным домыслом ведомых осенив.

И поняли, что им не совладать с проклятьем,

Что обозначен здесь их смертный приговор,

И воздух, как песок, стал глотки обжигать им,

И крик, стесненный крик, рванулся на простор.

Но уподобиться созданью бурелома,

Подбегу пенных волн к скалистым берегам,

Раскату молнией развязанного грома,

Порыву гейзера вдогонку облакам,

Паденью звездных глыб, распавшихся щепотью,

Всему, чем зычен мир, чем в муках он велик, —

Он только должен был, но не облекся плетью,

Остался призраком стесненный этот крик.

Земля, вся в одури, раскинулась, немая,

Топорщась кольями и крестный груз влача…

Со всеми прочими шел доктор, обнимая,

Десятилетнего сынишку-скрипача.

Так с ним из города он выходил, бывало,

Чтоб летних сумерек медвяный пить настой,

И столь их ласково безмолвьем обвевало.

Закат столь дружен был с двухвозрастной четой,

Чтоб оба — он и сын — могли, в лучах захода,

Часами созерцать глубокий мир полей

И землю осязать, когда молчит природа,

Когда печаль ее все тише и светлей.

Врачу не верится, что мир бывал покоен,

Что некогда бывал пронизан тишиной…

О добрая земля! Теперь к тебе самой он

По вызову идет, как если б шел к больной.

Согнали к яме всех, и, как во храме, строги,

Не обнажив голов, стояли старики.

Повсюду было так, повсюду, где в дороги

Германская орда вдавила каблуки.

Глядит на сына врач. В безмолвном созерцании

Он думает: случись избегнуть смерти им.

Как отрок вынес бы свое существованье,

С дыханьем собственным, как с краденым, гоним?

Да будет же хоть то единственной утехой.

Что, только первые ступени бед сочтя,

Вновь упокоится за этой смертной вехой,

Свой доутробный мир вновь обретет дитя!

И врач извлек часы, чьим безупречным ходом

Ход крови в жилах рук он проверял не раз;

Он к небу их вознес над страждущим народом —

Пусть Красной Армии пробьют возвратный час!

Легла на автомат палаческая лапа,

Грозящая часам, повинным в мятеже;

К отцу прижавшийся, шепнул ребенок: «Папа! —

И, всхлипнув, жалобно добавил: — Что? Уже?»

И безоружными его прикрыв руками,

Ребенку-скрипачу отец ответил: «Нет!

Сыграй во славу тех, в чьем сердце мести пламя,

Боец, заступник наш, — да будет он воспет!»

1944

Баллады

Баллада о воинстве Доватора

Пер. Л. Озеров

На конских гривах снег. Клинков блистает сталь.

Пар из ноздрей валит. Сугробы, словно горы.

Вот-вот раскроется синеющая даль,

Вот-вот расступятся по сторонам просторы.

Метнется рыбкою падучая звезда

Над снежной белизной нетронутого мира.

Вблизи деревня спит. Лесистые места.

Доваторовцы ждут приказа командира.

Из монолитных глыб тугие торсы их,

Но каждый мускул жив, сердца не знают страха

Шинель распахнута, как крылья — в ветер, в вихрь,

И лихо набекрень посажена папаха.

В полночный тихий час по снежному пути,

Пока деревня спит, покуда сны ей снятся,

Бойцам Доватора в глубокий рейд идти, —

По вражеским тылам без устали скитаться.

На статных лошадях, чья поступь так тверда,

Что даже в бездну, в ночь рвануться вмиг готовы,

Комбат неугомонный Кабарда

И подполковник Аристов суровый.

Сквозь ночи тишину им слышен стон и зов

Замученных земель, где стынут на просторах

По горло в горестях домишки городов

И сел, где — весь в крови — еще лютует ворог.

В снегу деревья спят, и ветер на лету

Заденет ветви их и сам замрет в испуге,

И видят конники сквозь ночи темноту,

Кто ждет прихода их, кто протянул к ним руки.

Скорей бы в ночь коней пустить одним рывком.

Чтоб ветер ледяной припал к тугим поводьям,

Чтоб вражьи черепа снести лихим клинком

И вражий стан залить весенним половодьем.

Приказа нет еще, зовущего к боям.

Секунды замерли в снегах. Вот чей-то голос,

И вот раздался стон — затрепетал баян, —

Не у дивизии ли сердце раскололось?

Смутила песня тьму, вспугнула снежный сон,

И звуки из-под рук, что искры, полетели,

И Кабарда в седле привстал, — он удивлен:

— Постой, что слышу я? Лезгинка… неужели?

И он, как молния, стремглав слетел с коня.

Взметнулась бурка вдруг, как буйный вихрь, крылата,

И по снегу пошел он, шпорами звеня,

И все, дивясь, глядят на молодца комбата.

И Аристов с коня сошел и, как во сне,

Как зачарованный, идет за ним по кругу.

Так вьется над землей, так лихо топчет снег,

И в быстрой пляске друг пошел навстречу другу,

А снег кипит, кипит. Две бурки — два крыла.

А руки в стороны, как стрелки часовые.

Казалось, ночь сама вприсядку вдруг пошла,

В такой могучий пляс увлечена впервые.

«Эй, подполковник, жарь!» — Вдогонку ветра свист.

Во тьме храпят и ржут нетерпеливо кони.

То левою щекой, то правой гармонист

Самозабвенно льнет к заливистой гармони.

И льется песня в ночь, и всадники сидят

На ко́нях, и вокруг — везде земля родная,

И всадников сердца стучат и в такт и в лад

Тем звукам, что плывут, бойцов объединяя.

Скорей бы принести весну, свободу, свет

Войной измученным, врагом закабаленным!

Ждут конники в ночи. Еще приказа нет.

И полночь с песнею идет по эскадронам.

И вдруг, вторгаясь в песнь, всех канонад сильней

Из генеральских уст послышалось родное.

«По ко-ням! — раздалось. — На-пра-во, по три, эй!

Доваторовцы, марш, бойцы, вперед, за мною!..»

Ночь вызвездила. Тишь. На сторожилась мгла.

Деревья скованы ледком и сонной ленью.

По снежному пути из спящего села

Бойцы Доватора рванулись в наступленье.

1942

Баллада о пяти

Пер. С. Левман

1

За тополем скользит по скатам тополь,

Как в перебежке, незаметно промелькнув.

Они прибудут к ночи в Севастополь,

Они прибудут с донесеньем про весну.

Там травка каждая, и лозы винограда,

И волны звонкие на светлом берегу —

Все поклялись повсюду стать преградой,

Дорогу выстлать пламенем врагу.

Сетями цепкими там станут все проходы,

И пропастью — ущелья гор родных.

Священней есть ли что, чем ярый гнев народа?

И есть ли что грозней, чем ненависть страны?

Прорвали тополи кольцо осады грозной,

Для солнечной весны открыли все пути.

Враг гонит пред собой стада овец колхозных,

Чтобы под их прикрытием подползти

И новым натиском обрушиться нежданно,

Дома и улицы огнем испепеля.

Свинцом перепахал повсюду он баштаны,

Телами детскими засеял все поля.

Ордами танков он меж древних скал протопал,

Где ветер и орлы, где горных гнезд не счесть.

Но к ночи тополи домчались в Севастополь

И принесли ему тревожащую весть.

И встали перед ним, и вытянулись гордо,

И тихо молвили листвой своих вершин:

«Иссякнуть может ли луч солнца животворный?

И высыхает ли простор морских глубин?»

Пожар над городом метался исступленно,

Снаряды воющие мчались издали,

Но никогда еще акации и клены

В горящем городе так пышно не цвели.

2

Росой обрызганы вершины гор и тропы.

Долины в обморочной грусти замерли́.

Вели прибою оживить их, Севастополь,

И тополям твоим оружье взять вели.

Сады склоняются в тревоге бездыханной,

С мольбой безмолвною к земле, чтоб сберегла

От бурь неистовых, от буйных ураганов,

От стали воющей, сжигающей дотла.

Все небо затянул зловещий дым пожаров,

Густые облака проносятся вдали.

Где бродят крымские несчетные отары?

Куда угнал их враг из солнечных долин?

Он в третий раз идет на приступ исступленный,

Он третий раз ведет свои оравы в бой,

Но остаются здесь навеки батальоны,

Не погребенные, не скрытые травой.

В расщелинах меж скал их осень схоронила,

Зима их вьюгами и снегом замела,

А вешних вод стремительная сила

Из щелей выплеснула мертвые тела.

Но трижды умерев средь каменных уступов,

В звериной ярости враг ищет вновь тропу

И вновь шагает по горам своих же трупов,

Не удостоенных пристанища в гробу.

Взбешенный, ищет он проход на Севастополь,

Он рвется к городу, истерзанный, в крови,

И танков табуны хотят пройти галопом,

Чтобы стальной броней прибрежье раздавить.

Но черноморцы здесь стоят на страже,

И каждый куст, и каждый выступ скал…

Не дать пройти стальной лавине вражьей

Спокойно комиссар отряду приказал.

3

Акаций аромат сквозь горький дым пожаров

Плывет и зыблется на улицах сквозных.

Стройны, как тополи, явились к комиссару

Пять моряков, пять черноморцев молодых.

И море знает их и черноморский берег:

Перед врагом они не дрогнут никогда.

Так пусть же комиссар им эту честь доверит —

И танков не пройдет ревущая орда.

Не посрамят они матросского бушлата

И, если смерть придет, не дрогнут перед ней…

Неслись над городом обрывки туч косматых,

И море Черное листало книгу дней,

Читая летопись сражений на просторе

И краснофлотцев, защищавших от врага

Безбрежность синюю родного Черноморья

И неприступные морские берега.

Еще не замер гром и гул минувших схваток,

Когда гигантские сшибались корабли

И бились грудь о грудь и, пламенем объятый,

В морскую бездну опускался исполин.

Кивает море морякам волной державной.

Белеют паруса, как крылья мотыльков.

Простились с палубами юноши недавно

И с колыбелью зыбкою крутых валов.

Как сыновей, она их вынесла на берег

И не покинет их на суше никогда.

Так пусть же комиссар им эту честь доверит —

Сойтись в бою с врагом и отразить удар.

И тихо комиссар им пожелал победы,

И каждому из них он крепко руку жал.

С сердитой нежностью смотрело море вслед им,

С любовной гордостью их берег провожал.

4

Взлетели чайки ввысь, в простор голубоватый,

И замерли на миг, дыханье затая.

Пять моряков готовили гранаты,

Пять моряков готовились к боям.

Как на качелях, шевеля чуть-чуть крылами,

Висели чайки в солнечной дали.

Пять моряков прощалися с друзьями,

Пять моряков простились и пошли.

Еще кружилась долго стая чаек белых,

На солнце крыльями сверкая в вышине.

Пять моряков взошли на сопку смело

И залегли среди утесов и камней.

Их море осеняло ясною лазурью,

И веяло от них бесстрашием его.

Когда на лес могучий налетает буря,

Не борется ли с ней отдельно каждый ствол,

Чтоб замертво не рухнул, не простерся

Поверженным во прах массив лесной?

И в час опасности пять смелых черноморцев

Клянутся солнечным горам страны родной,

Потокам, что с вершин сбегают дальних,

И виноградникам в цветенье золотом,

И стройным тополям, задумчиво печальным,

Клянутся встать заслоном пред врагом.

Отбросил Чатырдаг туманную завесу,

Яйла с груди своей срывает облака,

И залегли пять моряков среди отвесов,

Забушевало пламя среди скал.

5

Стоит, пылая, осажденный Севастополь,

Открыт ветрам, на светлом берегу,

Любая ветвь и каждый камень сопок

Подходы к городу безмолвно стерегут.

На раны города ложится нежный пух там,

И под ласкающим дыханьем ветерков

Стоит видением чудесным он над бухтой,

Овеян славными легендами боев.

Не внемлет он пальбе и гулу самолетов,

Не могут ослепить его огонь и дым.

Как будто по волнам истории плывет он

И книга всех судеб открыта перед ним.

Он смотрит пред собой, грядущее разведав.

Просторы зыблются в пыланье огневом.

Он видит моряков — сынов, отцов и дедов,

Что бились некогда и бьются за него

Не только ядрами, снарядами и миной,

Но силой верности, могучей, как гранит.

И тополя стоят, как полные кувшины,

И, пенясь в воздухе, с акаций цвет летит.

Над головой его мелькают тени свастик,

Несется долгий вой стервятников стальных.

Дома израненные рвут они на части

И рушат все вокруг. Но он не слышит их.

Лишь клятву сыновей — матросскую присягу —

В далеких выстрелах всем сердцем слышит он

«До самого конца не отступать ни шагу!

Разить врагов, пока есть хоть один патрон!»

А буйная весна цветет неукротимо,

И о сражениях над светлой гладью вод

Потомкам некогда расскажут горы Крыма,

И море Черное в гекзаметрах споет.

6

Четвертый день они удерживают сопку.

И бой четвертый день грохочет и бурлит.

Здесь к Севастополю проход захлопнут,

Здесь к Севастополю путь наглухо закрыт.

Четвертый день они удерживают сопку,

А танки все ползут, как черные валы,

Но каждый выстрел перед ними роет пропасть.

Едва покажутся они из-за скалы.

Уже их семь идет, деревья подминая,

За ними двадцать наползают, словно мрак.

Оружие к груди, как друга, прижимая,

По головному бьет неистово моряк.

Встал первый танк. Над ним зонт пламени и дыма,

Жует он камни из последних сил.

В колонне грозной полз он по дорогам Крыма,

Но сразу путь его моряк укоротил.

Уже второй горит с простреленным мотором.

Сраженный яростью матросского свинца.

Но и один моряк лежит, оплаканный простором,

Покрыт шинелью, мертв и верен до конца.

А буйволы в крестах ползут сквозь дым багровый.

И навзничь падают, и в бешенстве ревут.

Сквозь пламя, чад и смерть моряк не видит крови.

Что лентой алою скользит по рукаву.

От жара запеклись потресканные губы,

Но гнев его могуч и ненависть свята

Чем жажду утолить? Воды теперь ему бы…

Но под рукою лишь холодной каски сталь.

Вот вражеский свинец в бедро его ужалил,

А все ж оружия не выпустит рука,

И пулемет в его руках умолк тогда лишь,

Когда навек умолкло сердце моряка.

7

У каждого бушлат уж просверлили пули,

И кровь у каждого на робе запеклась.

В последний раз они на город свой взглянули

И крепко обнялись в последний смертный час.

Патронов больше нет, а танк ползет проклятый.

Задохся пулемет, замолкла высота.

Моряк подвесил к поясу гранаты

И двинулся вперед. Моряк пошел на танк.

Под сопкой — кладбище, куски измятей стали,

Сожженное нутро, куски железных скул.

Моряк в последний раз взглянул в родные дали,

На море Черное в последний раз взглянул.

И ринулся под танк, прижав к груди гранаты,

Как прыгал с палубы в морскую глубину.

Отчизна! Если б жизнь ему опять дала ты,

Ее тебе в бою он снова бы вернул.

Страх пятился пред ним, дорогу уступая,

И каждый камень льнул к его ногам.

Команду подала ему страна родная,

Но смертью в этот миг командовал он сам.

За ним второй моряк пошел неторопливо —

И рухнул танк, рванувшийся к нему,

И горы дрогнули от громового взрыва,

И задохнулась даль в удушливом дыму.

И пятый встал моряк. В последнюю минуту

Он услыхал пальбу с родимых кораблей.

Раскаты грозные звучали, как салюты

И как последнее напутствие друзей.

Как гром, обвешанный гранатами, упал он

Под исполинский танк и землю целовал:

— Пусть на телах взрываются железные шакалы,

И кости, как мечи, разят их наповал!

8

Ты слышишь, родина! Да будет их бесстрашье

Навек записано на кряжах Крымских гор,

Чтоб память витязей потомки чтили наши,

Чтоб помнила земля, и ветер, и простор, —

Сожженных буйволов презренные останки

Немыми грудами лежат на всех путях,

И вспять уже ползут оставшиеся танки.

От высоты их гонит смертный страх.

Над Севастополем огней несчетных россыпь,

Стоит он, величав, в легенды облачен.

А там, под сопкою, богатыри матросы

Спят тихо, с родиной обнявшись горячо.

И неприступностью там веет величавой…

Как бескозырка — сопка среди скал.

И родина хранит сынов покой и славу,

И море песню им поет издалека.

За тополем скользит по сопке тополь.

Как в перебежке, незаметно проскользнув,

Они прибудут к ночи в Севастополь,

Они прибудут с донесеньем про весну.

И сквозь кольцо врага найдут проходы,

Нет на земле преград для вестников весны.

Священней есть ли что, чем ярый гнев народа

И есть ли что грозней, чем ненависть страны?

1942

Баллада о двадцати восьми

Пер. Д. Бродский (1-4) и Р. Моран (5-7)

1

Над сумрачным Волоколамским шоссе

Раскинулся дуб в богатырской красе,

К нему прилетает с безвестных полян

Блуждающий ветер. Он ищет курган,

Он ищет клочок опаленной земли,

Где бились гвардейцы и где полегли.

Кто место укажет? Кто тут на часах?

Кто скажет, где славой увенчанный прах?

Безмолвье заглохших боев на бугре…

В шинели тугой, как в дубовой коре,

Уставясь на запад, где огненный вал,

Из гроба на вахту встает генерал.

О, ветер залетный, скиталец полей,

Здесь родины слава — склонись перед ней.

Лежат здесь герои в обнимку с землей,

Но это все прежний рубеж боевой.

Величьем приказа в просторах горя,

Гвардейцам побудку играет заря.

Здесь все на местах, продолжается бой.

Зарю не затмить пелене дымовой,

Над строем гвардейцев не властна гроза,

Гранитную мощь не проточит слеза, —

Бессмертье, рождаясь в громах грозовых,

Как стяг, осеняет друзей боевых.

Доспехи из меди с дубрав сорвала

Осенняя стынь, их раздев догола,

Чтоб на золотых коромыслах своих

Снегов натаскали для вьюг молодых

И, словно орел над изломами скал,

Бессонный, на запад глядит генерал.

Он видит: в свинцовом морозном дыму

Склонясь треуголкой к коню своему,

Плывет император под вьюгою злой,

Навеки прощаясь с российской землей,

И волоколамским снежком голубым

Поземка следы заметает за ним.

Свивается клубами пушечный дым,

Бегут батальоны под небом седым,

Копыта вминают их в мерзлый песок,

Но топит виденье железный поток

Немецких дивизий… Они наяву —

Трехглавой змеею текут на Москву.

Лежит в изобилье осеннем страна,

Земля свои злаки несет ей сполна:

Деревья несут ей роскошный свой плод,

Оружье для воинов город кует,

И каждая область, любое село

В ней мощных и доблестных множит число.

Они охраняют преддверье Москвы,

Долины, и рощи, и шелест травы.

Вот молния блещет, и рушится гром,

И свищут ветра ошалелым свинцом,

Надвинулись танки на гребень крутой

Упрямой, тяжелой железной грядой.

Орел размышляет ли долго, когда

Приметит змею у родного гнезда?

Сын станет ли мешкать, когда его мать

Голодные волки придут растерзать?

Гвардейцам ли думать о смерти в бою —

Им родина душу вручила свою.

2

Разорванной лошади вздувшийся круп.

Со скрежетом танк наезжает на труп,

Стволы его пушек клыками торчат,

И буквы «Нах Москау» на брюхе рычат.

Он лапами роет рудую листву,

Вынюхивая магистраль на Москву.

Он рушит деревья и землю грызет,

За ним и другой проползает вперед.

Вон целый табун там попер наугад, —

Как дымные факелы, избы горят,

И танки ревут, натыкаясь на рвы:

— Москва! Где Москва? Далеко ль до Москвы?

Кленовые листья, как смерч золотой,

Кружат по равнине, огнем залитой,

Нагие березы срываются с мест

И мечутся, как привиденья, окрест,

И ветер гудит средь бугров и яруг, —

Не пахнет ли здесь чертовщиной вокруг?

То роща катится в овраг кувырком,

То вдруг погрозится бугор кулаком,

То речка студеною саблей блеснет,

Дорогу, как молния, перечеркнет.

Равнина то вкривь повернется, то вкось,

А может, им сбиться с пути довелось?

«Двухверстку! Скорее! Дорога верна —

Она пролегла до Москвы, как струна».

Сквозь дымы пожаров, сквозь стоны и плач,

И в собственном танке проносится вскачь

Приказ, заключенный в сургучный пакет,

За ним бутафория едет вослед.

Мундиры, шинели по рангам лежат.

«Когда ж долгожданный московский парад?»

«Когда на бортах заблистают кресты?»

И череп, к биноклю прильнув, с высоты

Округу в глазницы вбирает до дна,

Но нет, ниоткуда Москва не видна.

Лишь ветер да вьюга до края земли…

Урочные сроки пришли и прошли…

От злобы уж лопается барабан.

Соскучившись, тянутся в тусклый туман

Тромбоны, висящие вниз головой,

Но ветер вбивает им кляп снеговой.

«Где хриплые марши разбойничьих орд,

Ворвавшихся с воем на площадь Конкорд?

Что медлят секиры в руках палачей,

Казнивших в застенках варшавских ночей?

Где пламя, бурлившее по площадям,

Сжиравшее храмы твои, Роттердам?»

«Ты, череп, видать, заплутал средь дорог,

Могилу ты ищешь? К ней путь недалек!

Тебе ее рыли гвардейским мечом

На Волоколамском шоссе ледяном, —

Увенчаны блеском полуночных звезд,

Кремлевские башни вступают на пост».

3

Гвардейцы, воители русской земли,

Дозором в траншее глухой залегли.

Их шлемы подобны стальным куполам,

Шинели — туман по осенним полям,

Их лица обветрены гневом. В те дни

Неделями не отдыхали они.

В баклагах — водица, буханка в мешке —

Едят, полулежа на волглом песке,

Вот с воблы сдирают шершавую медь,

Вкусна, хоть совсем незатейлива снедь.

Недавно они разгромили отряд,

Сердца еще пламенем боя горят.

По вкусу краюха ржаная, когда

Прервалась на миг боевая страда,

Врагов было больше в семь раз. Но мудрей

В семь раз был удар их суровых мечей.

А сердце не знало в железной груди,

Что самое грозное ждет впереди.

И вспомнил один Казахстана простор,

Там солнце еще горячо до сих пор.

Другой по Кавказу украдкой вздохнул:

«Заждался ты гостя, родимый аул!»

Но сыщется разве роднее очаг,

Чем этот окоп средь лесов и бочаг?

Украинец, русский, казах и узбек, —

Но спаяна боем судьба их навек.

За кровь белоруса отплатит грузин,

За кровь украинца — Киргизии сын.

И в братстве суровом они, как в броне,

Судьба их спаялась в смертельном огне.

Снег тычется слепо в туманную ширь,

И ветер ведет его, как поводырь.

Березы ли плачут, тоски не тая?

Иль птицы умчались в чужие края?

Нет, мечутся рощи и реки, спеша

Проститься с гвардейцами у рубежа.

Осеннего ветра иемолкнущий звон.

Не будет родимый простор осквернен

Кругом все торжественно, просто, легко,

Хоть песней лети в эту ночь далеко.

Снега вопрошают: Россия, ответь,

Почему так легко за тебя умереть?

Дозорный в траншею вернулся. — Друзья, —

Сказал он спокойно, — подсчитывал я:

Штук двадцать их перевалило кювет.

На каждого танк… Да и этого нет,

Ведь нас двадцать восемь! Ни шагу назад! —

И бой принимает гвардейский отряд.

4

Над древним Кремлем небеса, как шелом.

Столица в морозном тумане седом.

По ней из конца протянулись в конец

Сплетенья ершей: как терновый венец

Вонзается копьями башенный строй

В рассвет, разлитой над Москвою-рекой.

Москва на походе. На марше Москва.

Звездой осияна ее голова,

Как шлем запыленный гвардейца-бойца,

Простерлись окопы в четыре конца.

Но мечется даль в огневом колесе:

«Угроза над Волоколамским шоссе».

Там танки ползут, за отрядом отряд,

То охнет земля, то леса завопят.

Качаются черно-стальные горбы.

И танки, шалея, встают на дыбы,

Грозятся бока их крестовым тавром,

И смерть, как погонщик, за вражьим гуртом.

«Москва! Где Москва? Где кварталы Тверской?»

Но залп ударяет — один и другой.

«Где Кремль? Где тут площади Красной гранит?»

Стальная броня, расседаясь, трещит,

И башня зияет разрубленным лбом, —

К соломе гвардейцы припали ничком.

В ней свежесть степная младенческих дней,

Но каплями кровь пробивается к ней.

И боль сквозь шинель ударяет волной,

То холод обнимет, то взвихрится зной, —

К земле припадает гвардеец, томясь,

И боль утихает, смиряясь тотчас.

По капелькам кровь свою в сердце страны

Вливают ее исполины сыны.

Губами к земле припадает один:

«Россия… Она велика, погляди.

Да, некуда нам отступить и уйти,

Во мгле и метелях — Москва позади».

Она, как в дозоре, лежит без огней,

Но дали ночные открыты пред ней.

В столице не спят. Над столицею гул…

Быть может, стервятник в тумане мелькнул,

Быть может, ее осыпает свинцом,

Быть может, ее поливает огнем…

И каждый разбитый кирпич в этот миг

В гвардейское сердце сквозь грохот проник, —

Они кирпичи обжигали, они

Дворцы воздвигали в счастливые дни,

И мрамор метро шлифовали они,

И в звездах Кремля зажигали огни.

В сердцах у гвардейцев родная Москва,

Она тут. в зигзагах окопного рва,

С ней не расстаются роса и трава,

И каждая песня Москвою жива.

В ней птиц перезвоны, в ней ветер полей,

И смерть, как над миром, не властна над ней.

И ветер к траншее гвардейцев прильнул:

«О ветер, пробейся сквозь пламя и гул.

Посланцем ступай и Кремлю доложи:

Мы телом своим отстоим рубежи

В неравном бою, в огневом колесе —

На вздыбленном Волоколамском шоссе».

5

Россия, сопревшая в гневе боев,

От края до края раздался твой зов,

Дружины ветров на врага обрати,

Встречай его бурей на каждом пути.

В отвагу и мощь, как в доспех броневой,

Сынов облачи для страды боевой.

Буди в поднебесье вершины хребтов,

Огнем заколдуй беспределье снегов,

Прикличь сребробронные стужи зимы,

Кровавое выжги отродье чумы.

Винтовки — на взводе, надежна рука,

И — свист молодецкий летит с большака.

Гвардейцы! Гранатами крой по врагу.

Удар громовой. Ослепительный гул.

И — дыбом просторы, и даль — ходуном,

И танк — исступленным захлестнут огнем.

В смятенье ноздрями поводит другой,

С распоротой и обожженной броней.

И словно над бездной, в испуге, слепой,

Сожженные лапы подняв пред собой,

Со скрежетом третий, минуя откос,

Бокастое тулово тяжко занес.

С налета в затылок четвертому лбом

И замер, застыл в онеменье тупом.

Снега голубые в кровавой росе

На вздыбленном Волоколамском шоссе,

Над люком стрелок запрокинулся, нем,

Слетает подшибленным вороном шлем,

Рука протянулась в простор пустырей:

В Москву! На парад! Ну ступай, поскорей!

О русских санях бредил ты наяву.

И по первопутку собрался в Москву.

Чего ты закутался в бабий платок?

Что ежишься ты? Иль на стуже продрог?

Раздумье взяло? Не по вкусу свинец?

Иль русской зимой зачарован, мертвец?

Крылатая ненависть, пламенный гнев:

«Без спросу пришел ты сюда, обнаглев».

Израненных танков неистовый гуд…

Они потрохами стальными блюют…

Вот втянут четвертый в огня коловерть,

Вот пятого к счету прибавила смерть.

«Попотчевать пойлом собачьих сынов!» —

Чеканит приказ, непреклонно суров.

Бутылку с горючим — по танкам взахлест,

Метнулись они, как жар-птицы из гнезд.

И, стиснут объятием огненных крыл,

Десяток чудовищ в тоске завопил.

Обвитые дымной волной огневой,

Они громоздятся под грохот и вой,

Как буйволы черные в лаве огня,

Сплетаются, корчась, надрывно стеня,

И прочно к себе их большак пригвоздил:

Колдобины — спереди, ров — позади.

Свинцовый летит над гвардейцами град,

Их руки от ран и натуги горят,

Шинели напитаны кровью густой,

Лежат уже трое, обнявшись с землей, —

Но в сердце по-прежнему бодрость крепка:

Оружие верно, надежна рука.

6

Москва — в изголовье, Москва — под ружьем,

И край, что не дремлет ни ночью, ни днем,

Что рядом, в траншее, под градом свинца,

Отвагу и силу вселяет в сердца…

Багрово от крови снегов полотно, —

Еще два гвардейца насмерть сражено.

В равнине, где бурных ветров перебег,

С оружьем в руках повалились на снег,

Легли, прислонясь голова к голове,

Телами заставив дорогу к Москве.

И грозен гвардейцев редеющий строй

Под градом свинцовым, под хлесткой пургой

Не дрогнуть, не сдать в исступленном бою.

Уже восемнадцать осталось в строю.

У каждого кровью набухла шинель,

Не слышат, как шалая свищет шрапнель;

Пред ними четырнадцать мертвых громад —

Четырнадцать танков в обломках лежат.

На смену подбитым лавиной идут

Четыре десятка под скрежет и гуд,

Гранаты уже на исходе — и вот

Товарищ товарищу передает:

«Гвардейцы! Ударил решительный час:

Три танка принять должен каждый из нас!»

Траншею покинув, навстречу врагу

Выходят они, залегают в снегу.

Гранаты на взводе! Не станет гранат —

Телами дорогу они заградят.

«За родину! Нам умирать череда, —

Давайте простимся, друзья, навсегда».

На миг боевая притихла гроза…

К далекой Москве устремились глаза,

Крутой молодой оглядели снежок, —

И губы коснулись обветренных щек.

Прощанье героев услышала высь,

И в крепком пожатье ладони слились.

На каждого жребий отечества лег.

«Ты будешь нетронут, родимый порог».

И двинулись цепью они напрямик, —

Вплотную последний приблизился миг:

«Россия, запомни гвардейцев семью,

Вот их уже восемь осталось в строю».

Пред яростным пламенем, бьющим взахлест,

Гвардейцы во весь поднимаются рост,

Фалангою сказочных богатырей

Идут по сугробам среди пустырей,

Шинели — крылами в ветрах огневых,

Теперь раскрошатся и горы о них.

Пылают их каски. В снегу сапоги.

И непобедимо тверды их шаги, —

И смерти да будет известно о том,

Что сердцу отчизны здесь каждый — щитом,

Что не опрокинуть лавине стальной

Веками сращенных с землею родной.

7

На травах каких, на былинке какой,

Роса не сверкнет потаенной слезой?

Булыжник каких безыменных краев

Не дрогнет, откликнувшись эхом боев?

Леса не взметнутся ль, трубя в небосвод, —

По дюжине танков на каждого прет.

Но помнит гвардеец присягу свою,

Он, с дюжиной целой сцепляясь в бою,

Последним усильем железо грызет.

«Кто мощь твою мерой измерил, народ?»

«Кто благословение взвесил твое?»

«Гвардейцы! К Москве не прорвется зверье!»

Рукою израненной, тверд и упрям,

Там путь заслоняет гвардеец врагам,

Родимую землю, одетую в дым,

Уже преграждает он телом своим.

Но только лишь трое осталось из всех,

Идут с ними ветер, и время, и снег.

Грядущее с ними в огне кольцевом,

На Волоколамском шоссе грозовом.

И нимбом бессмертья над их головой

Последний, гремя, разгорается бой,

Взывает к ним кровью залитый простор, —

Вот рухнули двое, сраженных в упор.

На снег молодой, обессилев, легли,

И скорбь припадает к морщинам земли:

«Пускай все живое напомнит о нас,

Цветенье пусть будет сказаньем о нас».

Остался один на меже огневой,

С врагами один принимает он бой.

Один — устремленный к ораве стальной

Сквозь пламя и дым над дорогой родной,

Один — против тьмы без мерил и числа.

Как мать, причитая, его обняла

Бескрайная ночь — меж равнин и высот, —

Но неотвратимо на смерть он идет.

Мигает звезда, как маяк, впереди.

Шагает он, руки скрестив на груди,

Шагает — могучий, сквозь снег и сквозь лед.

Вонзается пуля в него, — он идет,

Вторая впивается, третьей — полет.

Но он на врага неуклонно идет.

Земля здесь его. И дорога и наст,

Он их никогда никому не отдаст.

И кажется здесь он шагает давно

Сквозь зарево зорь, что от крови красно,

Здесь маршем идет сквозь мороз и метель

Он с года Двенадцатого — и досель…

Идет он — один против бури стальной,

И, словно с поклоном отчизне родной,

На землю он падает, стон затая,

И вот они — все боевые друзья…

Сигнал: «В наступленье», — рокочет трубой:

«На запад, вперед!» — продолжается бой.

О родина-мать! Ты для яростных сеч

Вручила гвардейцам прославленный меч

И дети твои, уходившие в бой,

Прощались, но не разлучились с тобой

В обнимку с землей полегли они все

На сумрачном Волоколамском шоссе.

1942

Баллада о пленных матросах

Пер. Р. Моран

На мертвый Крещатик сошли они с гор,

В багровых и синих полосках тельняшки.

И в каждого два автомата в упор

Вперили свой взор, неподвижный и тяжкий.

Кровавая бронза, в лохмотьях светясь.

Поведала, как в развороченной яме.

Истративши пули, утративши связь,

Они защищались ногтями, зубами.

Потом на них танки полезли опять,

Совсем как на крепость — по танку на брата!

Они продолжали в траншеях стоять,

Как будто бушлаты их тверже булата.

Поднявшись над валом сожженной земли,

Прощаясь, к Днепру пригляделись получше:

В кровавом тумане лежал он вдали,

И волны, как цепи, звенели под кручей.

К реке, словно к ране отверстой, впотьмах

Притиснулось небо:

— Разбойничьей крови

Пускай будет тесно в твоих берегах,

Пусть вражьих могил не вместит Приднепровье!

Матросы не пленными шли умирать,

О нет, задыхаясь от дыма и пыли,

Маршрута последнего каждую пядь

Они черепами фашистов мостили.

На мертвый Крещатик матросы сошли.

Босые. Тельняшки пробитые липки.

Орлиная стая в плену у земли,

С крылами, подбитыми в гибельной сшибке.

Заваленная кирпичом магистраль

В развалинах рухнувших зданий лежала.

Как дождь затяжной, здесь точилась печаль,

Трава пробивалась на кромке провала.

Бульварная зелень под пеплом мертва,

Владимирской горки изранены склоны.

От горя у лип поседела листва,

Как лохмы безумцев, растрепаны кроны.

По праздникам здесь проходили они

Торжественным маршем. И волнами взгорий

Их город, свободный в те светлые дни,

Весь в ярком цвету, колыхался, как море.

И тут, на конвой оглянувшись сперва,

Один из матросов, кулак поднимая,

Товарищам бросил: «А ну-ка, братва,

Пошли, как, бывало, ходили здесь в мае!»

И вскинулись головы. Луч просиял

Во взорах. Захватчикам не застращать их!

Пускай встрепенется бодрей Арсенал

И приободрится безмолвный Крещатик!

Матросы спешат к тебе с юга, Днипро,

И с севера жди их — они неустанны!

И киевский ветер ответил: «Добро!»,

И гордо листвою тряхнули платаны.

И вот уже гулко чеканится шаг,

И, наперекор неудачам и бедам,

Над Киевом песня трепещет, как флаг:

«Раскинулось море широко…»,

и следом —

Раскатистый залп из двенадцати дул…

И песня сочится с кровавою пеной.

Но взрыв на Крещатике с мощью мгновенной

Немецкую комендатуру взметнул!

Матросская песня взрывчаткой легла,

И гневом великим земля Украины,

Как молнией, грозный заряд подожгла

И вражье гнездо превратила в руины.

1942

Баллада о пленнице

Пер. М. Петровых

За двадцать марок в плен ее ариец продал

И с ней еще троих из одного села.

В неволе у него она жила полгода,

Без имени, под номером жила.

А покупатель проверял — крепка ли

И много ли в ней лошадиных сил?

Он двадцать марок дал. Окупится едва ли!

Он украинок и дешевле находил.

Чуть свет она в поля работать отправлялась

И затемно назад едва брела.

И восемнадцати ей не сравнялось,

Когда ее угнали из села.

Вернется ли домой, иль суждено иначе —

На дальней каторге найти могилу ей?

Исходит вся Черниговщина плачем:

Увидит ли своих детей?

Тоскливый путь. Гудят израненные ноги.

Нет восемнадцати счастливых лет.

Пред нею путь страданья одинокий,

Нет прошлого и будущего нет.

Ее усталый взгляд не освежают слезы.

Она идет, с лица не утирая пот.

До крови удила туберкулеза

Врезаются в девичий рот.

И вдруг летит с площадки волейбольной

Веселый мяч, описывая круг,

Как весть былого, как привет невольный

С любимой родины, из чьих-то сильных рук.

И пленница зажглась воспоминаньем юным,

Сжигающим тоску, и боль, и горький стыд.

Все мускулы ее напряжены, как струны, —

Лишь тронуть, и она, как песня, зазвучит.

Она летящий мяч перехватила взглядом,

Ее на миг умчало забытье, —

Она бежит к мячу, он скачет рядом

И ластится, касаясь рук ее.

И он почти в руках, она его схватила,

Порозовев, дыханье затаив…

Отброшен заступ. Горе отступило.

Чужбину, голод, боль затмил порыв.

Не сердце ль вырывается с дыханьем?

Она глядит кругом, на миг ослеплена.

Жизнь засияла вдруг, как на рассвете раннем,

Вернулась юность, расцвела весна.

И чудится — под ветерком весенним

С друзьями пленница встречается опять,

Она оглушена оркестром, шумом, пеньем,

Ее удар! Ей начинать!

Ей стадион мерещится зеленый,

Весенний день. Лучистый. Голубой.

Она кидает мяч, она следит влюбленно

За ним, за ним — за радужной судьбой.

И все! Теперь ее не ужаснуть ни бранью.

Ни истязаньями. Тиха, строга, бледна,

Закинув голову, она стоит одна.

К ней палачи бегут — она недвижна, прямо

Глядит в упор, ей муки не страшны.

Удары падают, как будто камни в яму,

Где люди заживо погребены.

На стиснутых губах лишь капли крови,

А бьют безжалостно, во весь размах…

В хлеву прильнула к дремлющей корове,

И застывали слезы на глазах.

И снова день — чужой, скупой, суровый,

Немецкий день — неодолимый год.

И вот пред нею покупатель новый,

Рабыню господин соседу продает.

По дружбе уступает, по соседству.

Теперь и двадцать марок взять нельзя.

А пленница еще не распрощалась с детством.

Застенчиво потуплены глаза.

Кнутом испробовал сосед свою покупку:

«Ну, нет, уж за мячом не побежит она», —

Смеется он, покуривая трубку.

В неволю третий раз рабыня продана.

Где дом ее? Где жизнь, что радостью согрета?

Где мать? Где молодость? Под свист бича

Ее бандит уводит от бандита,

Палач от палача.

Взвился над нею кнут, взметнулся окрик грубый,

Без сил упавшую надсмотрщик исхлестал.

И молча рукавом она утерла губы, —

Рукав от крови красным стал.

Закат на землю льет лучи косые,

Последнее письмо нашептывает ночь,

И адрес у письма был короток — Россия…

Хоть ветер да прочтет, а ей молчать — невмочь,

Хоть камень да прочтет, — молчать не стало силы…

Веревки не нашлось в сиротском узелке.

Свой головной платок она жгутом скрутила,

Повесилась на балке, в уголке.

С немецкой каторги ждет не дождется вести

И горестные сны разгадывает мать,

И мечется и не находит места, —

О дочке хоть бы слово услыхать!

Не в радость ей весна в сиянии нездешнем,

Стучится смерть в окно с далекой стороны.

Не стон ли дочери донесся ветром вешним,

Не слезы ль дочери в ручьи превращены?

Нет, не строка письма расскажет о неволе

И не зловещий звон тяжелых кандалов, —

Земля, набухшая неутолимой болью,

Она одна поведает без слов:

В сарае сумрачном, средь липкой паутины,

С последней думой о родной земле

Замученная дочь скорбящей Украины

Качается в петле…

1943

Баллада о парикмахере

Пер. А. Ревич

1

Его к сырому рву фашисты привели,

Вручили бритву и точильный камень.

Кружился мокрый снег, клубилась мгла вдали,

И обреченных строй мелькал в сыром тумане.

Как в бурю, зыбилась людских голов волна,

Сюда вели толпу босых, простоволосых.

Густая изморозь, совсем как седина,

На этих девичьих, на этих черных косах.

Как побороть слезу, сдержать невольный плач?

Вот люди. Сквозь туман за ними бруствер брезжит

Скорей бы умереть! Ведь он же не палач!

Нет, первому себе он горло перережет!

Косынки на земле, под вражьим сапогом.

Струятся по плечам распущенные пряди.

Их вымыл талый снег. Что делать? Смерть кругом.

Там впереди штыки, а ров глубокий сзади.

2

Завесой черною весь горизонт покрыт,

Как зеркало в дому, в котором умер кто-то.

Взглянув на циферблат, убийца говорит,

Точнее — каркает: «А ну-ка, за работу!»

Как пена мыльная, на волосах снежок,

А под ногами лед, — так будет падать лучше…

Туманный полог дали заволок.

Как шали рваные, ползут по небу тучи.

«А ну-ка, брадобрей, правь лезвие скорей!

Сейчас мы поглядим, как хорошо ты бреешь.

Вон та — твоя жена? Ее ты первой брей!

А остальных потом побрить успеешь».

Веселый смех убийц. Хлыста короткий взмах…

«Ведите первую!» — звучат слова приказа.

У парикмахера темно в глазах,

Не держат ноги, помутился разум.

3

«Чтоб чище выбривать, пусть будет сталь острей!

Позвольте лезвие мне наточить получше».

«О, сталь немецкая остра! Не мешкай! Брей!

За дело, Фигаро! Не то хлыстом получишь!»

Дрожит от смеха горло палача,

Откинув голову, фашист хохочет.

Сверкнуло лезвие. «Ты — первый! Получай!» —

И офицер упал, зарезанный, как кочет.

На дно сырое рва упал он раньше всех,

Он корчился, хрипя, под глинистою кручей…

Вода стекала в ров. Повсюду таял снег.

Пробился первый луч сквозь темный полог тучи.

1943

Стихотворения

1946–1948

Выбор

Пер. Л. Озеров

Достоинство пчелы — не жало и не яд,

И соловей поет не только о печали.

И на восход нам путь открыт, и на закат,

И в будущие дни, и в те, что прошлым стали.

Мы, горечи хлебнув, поверим в жизнь опять

И выберем рассвет, встающий над вершиной.

В грядущем сын и дочь сумеют сочетать

Усердие пчелы и посвист соловьиный.

Так снова — в добрый путь, да поведет нас честь,

Да не помянут нас потомки грубым словом!

Пчела не для того летит, чтоб яд принесть.

Но чтобы в улей свой вернуться с медом новым.

1946

«Чуть я незрячести переборол тиски…»

Пер. Л. Руст

Чуть я незрячести переборол тиски,

Паденья под откос открылась крутизна мне.

Подобно зеркалу, упавшему на камни,

И сердце, вырвавшись, распалось на куски.

Лишь суммой тех крупиц отныне ставший, я

Мельчайший отыщу и подниму осколок…

— Не растопчи ж меня, о Время-судия,

Сколь ни был бы мой труд по воссозданью долог!

Но как бы тщательно, — хоть кровь из рук теки, —

Я тех ни свел частиц, — возврата нет к былому;

Пребудет, цельности обманной вопреки,

Мой облик искажен мозаикой разлома.

И я, познавши скорбь крушенья под откос,

Томиться обречен желаньем беспредельным:

В том зеркале себя опять увидеть цельным,

Чьи по семи морям осколки смерч разнес.

1946

С добрым утром!

Пер. Л. Озеров

Черны глаза ее, а зубы так белы…

Мне море дарит их, как первый луч рассвета.

Она одна в волнах. Бегут, бегут валы.

И ждет она меня с улыбкою привета.

Она мне шлет из волн свой утренний привет,

И зубы жемчугом на солнце ярко блещут.

Не чайка ли кричит, шумя крылами? Нет.

Не сердце ли стучит? Нет, это волны плещут.

Трепещет платьице ее на берегу,

Средь камешков над ним легко летает ветер.

Ее приветствие я здесь подстерегу,

Незаменимое и лучшее на свете.

Вот прянул солнца луч, как дротик золотой.

И обернулся я на зов лучистый,

И зубы белые я вижу пред собой,

И «с добрым утром!» слышу голос чистый.

1947

Летучая мышь

Пер. Л. Озеров

Уже не ночь, еще не день,

И свет зари пока неведом,

И мышь летучая, как тень,

Влетает в щель меж тьмой и светом.

Она проскальзывает в сон,

Она виденьем из видений

Вдруг прошмыгнет за грань времен

Зигзагом мимолетной тени.

Она торопится домой.

Пора! Она боится солнца.

Ее терзает свет прямой

Слепящего, как медь, оконца.

И перепончатую шаль

Подняв над темной головою,

Она летит куда-то вдаль,

Освистанная синевою.

Как день пришел, как ночь ушла ——

Не разобрать летучей мыши.

Сейчас был свет. И снова мгла.

То вниз летит, то взмоет выше.

Утомлена, ослеплена,

Косым лучом не обогрета,

Вмиг улетает прочь она

Над зыбкой гранью тьмы и света.

1948

Соло

Пер. Л. Озеров

Когда всему молчать приходит срок

И засыпают музыканты ночи,

Все звонче, все отточенней сверчок

В потемках озабоченно стрекочет.

Он шелковым шуршаньем входит в сон,

Им властвует и ткет в нем все, что хочет,

И ждет, в свою работу погружен,

Ничем не отделяя дня от ночи.

Поет он все смелей и горячей,

Кому на горечь, а кому в усладу.

Назначен он хранителем ночей,

Он трудится — с ним никакого сладу.

Таинственен его волшебный труд,

Не знающий границ меж днем и ночью.

С причудами, а то и без причуд

Самозабвенно он во тьме хлопочет.

Свое поет он соло. Минет срок —

И наш сверчок теперь уже сверхсрочник.

Ему подтянет горный родничок

Или свистун — заблудший полуночник.

Они хотят парить над тишиной,

Их голоса взвиваются все выше,

Но только он царит в глуши ночной,

И спящий мир его лишь пенье слышит.

1947

Фигаро

Пер. А. Големба

Вздох капеллы лесной вдруг на ветке повис,

В сетке радиоволн трепеща всеми фибрами,

Трелью вверх поднялось и обрушилось вниз

Вместе с грустью и радостью радужно «Фигаро!»

По деревьям промчалась певучая трель,

Покуражилась музыка в листьях раскованных,

В лепестки просочилась капеллы капель,

Задрожали сердца стебельков заколдованных.

Кто щебечет, сладчайшие ноты ища?

Виртуозные трели весьма удались ему!

Очарована роза — и, рукоплеща,

Надрывается, бедная: «Браво! Брависсимо!»

Не видать соловья — лишь рулады слышны;

Где же тень, что жемчужными крыльями двигала?

Только трели в садах леденящей луны —

Колокольцами: «Фигаро! Фигаро! Фигаро!»

Он хохочет и плачет — шальной соловей,

Этот хохот и плач мельче лунного бисера,

И капелла сама в колыханье ветвей

Аплодирует ревностно: «Браво! Брависсимо!»

Выше кряжей и глубже пучины морской

Человеческий голос, звенящий тоской,

Он и в недрах земных, и над снежными высями:

«Славься, Фигаро, Фигаро! Браво! Брависсимо!»

1948

Соединение

Пер. Л. Озеров

Не трудно веточке согнуться, наклониться

И оказать гостеприимство соловью,

И, захмелев от бражной песенки, забыться,

И, может статься, позабыть про боль свою.

И кажется: поют зеленые расселины,

И звуки с веткою сроднились до конца…

И возникает песнь, в которой нераздельны

И соки дерева и кровь певца.

Не в тягость ото ветке — ей желанно

Соединение любящих сердец.

Что остается ей, когда нежданно

Сорвется плод и упорхнет певец?

1948

Роза

Пер. А. Големба

Припала к белизне льняного полотна

Недавно срезанная, вянущая роза;

Впервые в жизни спит на скатерти она,

Во власти колдовства, безволия, наркоза.

Еще не замутнен ее прохладный сок,

На горле стебелька не загноилась рана,

Зеленой кожицы стыдливый поясок

С подвязкой круглой схож, надорванной нежданно.

Поодаль лепестки на влажном полотне

Лежат, подобно сброшенной одежде.

Она хватилась их (искала их во сне),

Хотела их вернуть и стать такой, как прежде.

Ужели в духоте, в густом ночном тепле

Не раскрываться ей навстречу дробным трелям

И в предрассветный час, дрожа в одном белье,

Не ждать, когда ж ее согреет листьев зелень?

И так у ней во сне кружится голова,

Как будто вновь ее колючий поднял стебель,

И млеет соловей в томленьях волшебства,

И месяц замерцал: как знать, в душе ль, на небе ль?

Но я не соловей! И я тебе верну

Блаженную луну и пламя вечной жизни, —

Я к телу твоему, к шипам твоим прильну:

Не медли, кровь моя, — скорей на землю брызни!

1948

Дерево

Пер. А. Големба

1

Его сбереги

В глазах изумленных

Взметнувшим круги

Галерок зеленых.

Спешит наяву

В лазурь устремиться,

Вспорхнуть в синеву

Ветвистая птица…

2

В лазурь влюблено, —

Скажите на милость, —

Давно ли оно

У вас приземлилось?

Давно ли с высот

Глядит, как на страже?

Зачем стережет

Гранитные кряжи?

3

Стоит на скале…

Средь вихрей летучих,

Корнями в земле,

Вершиною в тучах.

Встречает грозу

В холодных просторах,

А к бездне внизу

Летит его шорох.

4

И гнезда в ветвях

У снежной границы,

И вечно в гостях

Залетные птицы.

И песня слышна

Вблизи небосвода,

Хмельнее вина

И сладостней меда.

5

Медведь и лиса

Совсем ошалели:

Встают чудеса

В гранитном пределе!

Шатер его весь,

Все веточки скопом,

Кто вырастил здесь

Вослед за потопом?

6

Такой же шатер

Листвы беспокойной

Растил с давних пор

Мой дядя покойный.

В таком же гнезде

Устроилась птица.

Искавшая, где

Навек поселиться.

7

Такая же здесь

Цвела вековая

Любовная песнь,

Сердца надрывая.

Явилась чума,

Вся в дымной кудели:

Сгорели дома,

И гнезда сгорели.

8

Осталась зола

От зеленокосых,

Не стало ствола —

Стал нищенский посох.

Листва унеслась,

Но ярость окрепла,

И птица взвилась

С остывшего пепла.

9

Рыданья и смерть,

Земля сиротеет,

И синяя твердь

От гнева бледнеет.

…В соцветьях горит

Ствол дерева стройный.

Под ними зарыт

Мой дядя покойный.

1946

Капелла

Пер. А. Големба

И, даже не кивнув, а просто так — на слух,

Договорившись вмиг со всем зверьем окрестным

Затерянный в горах ручей проснулся вдруг

И дробно зажурчал в гранитном ложе тесном.

«Кто вступит вслед за мной? — звенит он. — Говори!»

И эхо повторить вопроса не успело,

Как дрогнул над ручьем смешной вихор зари

И в шумный разговор вступила вся капелла.

Как ливень по весне. Вступили. Сразу. Все.

В симфонию любви и скрежета и свиста.

Кузнечик-музыкант почти басит в росе,

И в стебли трав вплелась печаль жука-флейтиста.

Сперва еще слегка смущаются юнцы,

И режет чуткий слух рассветная настройка.

Но вот уже стучат шальные кузнецы,

И тысячи цикад бьют по цимбалам бойко.

Нас может оглушить скрипение цикад,

Оно в рассветный час звучит с нежданной силой.

Давно гудит пчела над венчиком цветка,

Вплетя лазурь небес в свой плащ прозрачнокрылый.

Как сладостно пчеле над венчиком висеть.

Кружиться и жужжать, пускаться в путь окольный.

А кто-то угодил уже в паучью сеть,

И грозно загудел орган янтарноствольный,

В сторонке богомол. Одет в зеленый фрак.

И впрямь он молится. Свисают фалды сзади.

Крючки передних ног — хитрец! — скрестил он так.

Чтоб голову снести распевшейся цикаде.

Но радость бытия не ведает конца,

Сто тысяч голосов слились в один, всецело:

Певец в густой траве приветствует певца.

Рассветной свежестью восхищена капелла.

1947

Старая рейсовая машина

Пер. А. Големба

Под коркой грязевой пока еще горит

Ее живая синь, как молодость вторая,

Хоть ветхий верх ее любым ветрам открыт

И порыжел брезент, на солнце выгорая.

Нет, с кузова ее не смоют больше грязь!

На шины намотав с версту дороги бурой,

Резвится старая, на солнце шелушась,

Доверчиво шурша заплатанною шкурой.

Взберись — ее крыло немного накреня,

Облуплена эмаль, бока шероховаты!

Как грива, дрогнет верх. Как ноги у коня,

Подрагивать начнут расхлябанные скаты.

Звучит железное ее «кукареку»,

Встает седая пыль за рейсовой машиной, —

Пора петлять в горах и стлать виток к витку.

Над безднами кружить в отваге петушиной!

И так ей хочется оставить за собой

Хоть этих вот волов медлительную пару!

Пусть дико плещется над бездной голубой

Верх, полный воздуха, раздутый, словно парус!

Погонщик сдвинул свой видавший виды брыль,

Ругнулся, — а волы испуганно застыли.

Мгновенно унеслась клубящаяся пыль,

И стекла, и загар, серебряный от пыли.

Скрежещет, и сопит, и воздух в клочья рвет,

И пробивает вмиг сырых туманов бурки,

И бешено гудит, минуя поворот,

По щебню грохоча в невиданной мазурке!

Скорее в воздухе, чем на груди земной,

Скорее в синеве, чем на гудроне черном,

Вторгается она в литой и плотный зной,

Колдунья, что сродни косматым ведьмам горным!

Глотают скалы пыль десятком жадных ртов,

И уступает вихрь дорогу колымаге,

И радугами брызг касаются бортов

Веселых горных рек шумливые ватаги.

Опять над безднами плутает шалый путь,

И вновь приходит блажь скиталице беспечной

Медлительных волов надменно припугнуть

И гневно протрубить в лицо машины встречной.

1947

В сумерки у моря

Пер. А. Големба

Э. Л.

Быть может, ты сейчас уже идешь домой,

Последняя из всех купальщиц деловитых,

А море за тобой — расплавленной каймой

В расшитых золотом кипящих аксамитах.

А волны говорят: «Нас на плечи накинь,

Дай наглядеться нам на твой загар румяный!»

До неба поднялась морская гладь и синь,

Слепая синева под кровлей златотканой.

Пусть морю по плечу могучие суда,

Ты маленькой ему в мгновения свиданий

Совсем не кажешься… Нет! Даже и тогда,

Когда склоняешься над ремешком сандалий,

Когда, распавшись вдруг, волос твоих пучок

Струится по спине с тревожным черным блеском

И открывается мерцанье плеч и щек,

Как полированный янтарь в луче нерезком.

Ты маленькой совсем не кажешься ему,

Хотя и весела, хотя и тороплива!

Вот встала, вот вошла в лазурную кайму

Лишь на мгновение. И жадно ждешь прилива.

Закат свою кайму над водами простер,

Чтобы в румянец твой его вливалась алость.

Чтоб красоте твоей дивился весь простор

И кроткая волна у самых ног плескалась.

Предела морю нет! И, увидав тебя,

Оно весь мир обнять спешит как бы спросонок, — —

Так, чудо увидав, робея и любя,

За юбку матери хватается ребенок.

1947

На пляже

Пер. В. Тушнова

Как статуя застыв, угрюм и одинок,

Сидит у кромки волн матрос бронзовотелый,

Моряк с одной рукой. Он смотрит, как у ног

Размеренно валы дробятся пеной белой.

Приходит он на пляж, когда пустынно здесь.

Срывает прочь бушлат, зубами помогая,

И долго так сидит, в соленых брызгах весь,

И всем ветрам морским открыта грудь нагая.

С его крутого лба стекает крупный пот,

Пространство мерит он привычным к морю взором.

Он видит где-то там одесский шумный порт

И Севастополь свой за голубым простором.

Его с одной рукой оставила война,

Любовь покинула, навек отметив раной.

Он встарь с любимой здесь бродил, не зная сна,

Вдвоем на берегу встречал восход румяный.

Как вспомнит, мышц бугры заходят ходуном,

Но, сковано культей, стихает их движенье.

Заштопана она непревзойденным швом,

Но для сердечных ран такого нет леченья.

Когда бы мог матрос, на грудь одним рывком

Он взял бы, как баян, все голубое море,

И про свою печаль сыграл бы он на нем,

Из глубины души свое бы вылил горе.

Приходит каждый день моряк с одной рукой,

Сопровождаемый одной своею тенью,

И смотрит, смотрит вдаль, в слепящий блеск

морской,

У самой кромки волн застывши без движенья.

1947

Море на рассвете

Пер. В. Тушнова

У гор покоя просит море,

Продленья сладостного сна.

На небе ночь с рассветом в споре,

На море — мрака пелена.

И пробуждению не верит

Его дремотная душа,

Оно ощупывает берег,

Цветную гальку вороша.

За камни ухватиться хочет,

В береговой вцепиться склон,

В последнее дыханье ночи,

В последний, предрассветный сон.

Но только собственному стону

Оно внимает в тишине,

И берег стелет тень на лоно,

Мерцающее при луне.

1947

В третий раз

Пер. А. Ахматова

Прочь, дурень ветерок! Не спрашивай — куда!

Дорога горная здесь колдовски петляет.

Машина, мчись вперед, свободою горда!

Встречает ветер нас, а солнце провожает.

Пространств распахнутых здесь не охватит взор

И солнце на полях, как на стекле, блистает,

Ярясь, кидается прибой на локти гор,

Под ними облаков клубящаяся стая.

А в небе надо мной такая синева, —

Мне замок золотой мерещится под нею!

Вверх задирается невольно голова,

И раскрываются глаза мои жаднее.

Я видеть все хочу! Там тоже что-то есть!

О жажда, ты всегда, как небо, бесконечна.

Вот ширится оно — его пространств не счесть, —

Как гимн могучее и молодое вечно!

А ветер выкрики глотает на лету,

И я с прозрачностью как в битвах рукопашных.

Машина к счастью мчит, и эту быстроту

Пронизывает вихрь на поворотах страшных.

Со взглядом — в пропасти, с угрозою шальной.

Чтоб услыхать гудок летящего навстречу!

И налетает шум упругою волной,

Там белизна платков и радостные речи.

Так в третий раз зарю мы поднялись встречать.

Да, в третий раз встречать у вод зеленых Рицы.

Но мало этого! Пусть через год опять

Здесь наши встретятся шаги и наши лица!

1947

Под дождем

Пер. В. Тушнова (1-2), А. Ревич (3-4)

Э. Л.

1

Нас берега не ждут нигде,

Не ждут дороги с их зеленой Сенью.

Плывем вдвоем в невидимой воде,

Сквозь ночь плывем мы, под дождем осенним.

Чтоб ничего не видеть — тьмы покров,

Внизу река, и молодость, и бездна.

В глазах огни двух встречных поездов,

Сознанье неизбежности железной.

Тьма говорит, что далям нет конца

И что пространство черное огромно.

Так близко бьются, так стучат сердца. —

Вот-вот река расплещется от грома.

Нас задевает бледный хлыстик света,

Как обруч, в небе катится звезда.

Постой, мы взглядами беглянку эту,

Как чайку, в плен захватим навсегда.

2

Мне кажется — не протекли века,

Мир не существовал, — он только-только создан.

И шеи наши, словно два клинка,

Друг к другу тянутся в сиянье звездном.

И мы плывем, плывем вдвоем сквозь мрак,

Разделены и сращены волнами.

Как молния, руки ежеминутный взмах,

Плеч смуглота… косынки белой пламя…

Но свет луны из пены туч скользит,

Нас чернотою яркой зазывая.

Постой! Я слышу — дерево шумит

Вблизи… а где — не вижу я, не знаю…

Скорей дай руку мне! Скорее… Берег вот!

Согреемся, танцуя… Дрогнут плечи.

Нас ветер под руки торжественно берет,

И дерево шагает нам навстречу.

3

Закрой глаза — и вот препятствий нет.

Какой простор вокруг! Я жду тебя. Приди же!

Я не считаю, сколько прожил лет,

Как не считаю звезд. Ведь я их столько вижу.

У них тысячелетья впереди.

Но равным вечности теперь мгновенье стало.

Навеки ты желанна мне. Приди!

И нет для нас конца — и нет начала!

Твое лицо озарено луной

Иль свет горячий излучает тело?

Он, как бесценный дар, мерцает предо мной,

Губами и рукой к нему тянусь несмело.

О ночь, о кров ветвей, благословенны вы!

Пусть на единый миг мне этот мир подарен!

Меня околдовал напевный шум листвы,

За этот сладкий шум я листьям благодарен.

4

Пусть ветер и любовь, пусть ночь и дождь косой

Приветствует тебя, густое древо!

Здесь, под твоей развесистой листвой,

Укроемся мы, как Адам и Ева.

Тебя не тронем мы, нам листья не нужны,

Сегодня наготы своей не прячем.

Мы поздней осенью стучимся в дверь весны,

Распахнуты сердца ее лучам горячим.

Нет на тебе плодов? Познаем все без них!

Пусть только лунный свет пробьет завесу чащи!

Нам хватит темноты и капель дождевых —

Их пьешь с любимых губ, — они, как мед, пьянящи!

Кружится листопад? Ненастье? Ну и что ж!

Неужто мало нам густой древесной сени?

Неужто юности мешает дождь,

Гостеприимный дождь, прохладный дождь осенний?

1947

Девушка с косами

Пер. А. Големба

Она прошла вперед — сразила наповал,

Откинув голову, тревожная, прямая,

А волосы ее неслись, как пенный вал,

Шипя и шелестя и плечи заливая.

Нет, не идет — летит, стремится в вышину,

И разметался шарф, подхвачен вихрем бодрым, —

Затеял с ветром он веселую войну,

А косы, хохоча, спускаются по бедрам.

И ноги стройные захватывают в плен,

Сияньем оттенив прожилки нежной кожи.

Им, косам, хочется прильнуть к теплу колен

И успокоиться на их душистом ложе.

Вдруг ветер разметал одну и вверх занес,

Все затопила блажь русоволосой вьюги,

Но дернулось плечо — и вот волна волос

Метнулась на спину, отпрянула в испуге!

Как гребень солнечный прическу увенчал!

Как щебень захрустел! Вот так, вот так, наверно,

По тропкам ледяным в краю отвесных скал

Стремительно летит трепещущая серна!

Она ушла в пожар бульваров городских,

Туда, где на ветру сгорает листьев груда,

И я ее лица глазами не настиг,

Но щедро награжден одним мгновеньем чуда!

1948

Шум крадется с гор

Пер. А. Големба

Прислушайся к ветра угрюмому вою,

К порывам рыданий, сводящим с ума:

То горы рыдают, покрытые тьмою,

Иль плачет сама непроглядная тьма?

Спроси у горы: отчего она плачет?

Не по сердцу, верно, холодный закат?

А ветер-затейник с ветвями судачит,

И ветви в ответ ему смутно гудят.

А может быть, там заблудился прохожий,

Которому с ветром бороться невмочь?

Рыданьями горный покой потревожен,

Ползет по вершинам студеная ночь.

1948

«Корова траву прошлогоднюю ела…»

Пер. А. Големба

Корова траву прошлогоднюю ела,

Увядшие стебли ей в глотку не шли,

И вдаль неподвижно корова глядела:

Зеленое дерево было вдали.

Вот странно! Как дерево может колоться?

Корова не видела игол досель.

Чуть тронута ветром, в пыльце-позолотце,

Едва шевелилась колючая ель.

Корова застыла. Не дерево, что ли?

Есть зелень… И запах… Так в чем же тут суть?

И, хвост высоко задирая от боли,

Решилась рогами злодейку боднуть.

Ствол дерева тихо толкнула сначала,

Весьма поразилась — и слух напрягла,

И лоб меж рогами почесывать стала

О шероховатую кожу ствола.

Вздохнула потом без особенной скорби:

«Ну хоть почешусь! Хоть пустяк, да возьму!»

Пастух наклонился к заплатанной торбе,

Пощупал — а хватит ли хлеба ему?

1948

Красные камни

Пер. Р. Моран

Без них и эту ель никто б не замечал,

А так — известности она достигла тоже!

Да что ж они? Пустяк. Обломки красных скал

Замшелых — на грибы гигантские похожи.

Они из пухлой мглы высовывают нос:

Быть может, кто-нибудь их ищет втихомолку?

«Прохожий, вот они — ступени в область грез», —

Ветвями влажными призывно машет елка.

Она с себя туман стряхнула на заре,

Как воду мокрый конь отряхивает с гривы,

И ждет кого-нибудь, чтоб на ее коре

Он имя вырезал, тщеславный и счастливый…

Кисловодск, 1947

Гостеприимная птица

Пер. А. Ревич

1

Ни листопад, ни холода

Ее в дремоте не застали, —

Она сама пришла сюда

Приветствовать приход печали.

К земле подсолнечник припал,

О чем-то пчелы зажужжали.

Распутье. Разошлась тропа…

Как распознать лицо печали?

Даров осенних пестроту

Повсюду нивы разбросали,

Вздыхает ветер на лету, —

Не это ли приход печали?

Сухой листвой увенчан луг,

И кущи улетают в дали.

Глядит пернатая вокруг:

Каков же облик у печали?

Печаль? Она промчалась вдаль,

Она в моей душе гнездится.

Взгляни! Ведь я и есть печаль,

Моя приветливая птица!

Листва опавшая — по грудь,

Как будто стружек настрогали.

Шагает птица, держит путь

Навстречу собственной печали…

2

Быть может, это холода,

Леса и землю обнажая,

Лишили бедную гнезда,

И бродит птица, всем чужая?..

Быть может, долгий ливень лил

И, как листву, срывая перья,

Ее, как ветку, оголил,

И не в чем щегольнуть теперь ей?..

Быть может, острою косой

Ее подстерегала осень.

Пусть цвет ее теперь другой.

Другие перья птица носит…

Но тот же голос, тот же взор

И крыл раскинутых величье!

Багряный головной убор

Над гордой головою птичьей…

И хвост, как в августе, широк,

Лишь перья золотыми стали…

Проходит птица вдоль дорог

Навстречу собственной печали…

3

Минуя шумные кусты,

Их осмотреть она стремится.

Меня, должно быть, ищешь ты,

Моя приветливая птица?

В осенних днях усталость есть,

Ио нет ни капельки печали.

Меня ждала ты. Вот я — здесь,

И мы друг друга повстречали.

Нет в увяданье боли, нет!

Наступит возрожденье скоро,

Иду к тебе. За мной вослед

Идут леса, поля и горы.

Иду к тебе издалека,

Ты мне нужна, как почва зернам.

Ты будешь славиться века,

Радушна ты, как мир просторный.

Мой путь — по далям золотым,

Как струны арф, они звучали.

Я стану отзвуком твоим.

Но нет во мне твоей печали.

1948

Кавказ

Пер. А. Големба

1

Дорога вверх, дорога вниз,

Храп задремавших горных кряжей,

Белеет каменный карниз,

Окутан облачною пряжей.

Храп горных кряжей, черных рек

И пропастей морозный воздух,

Орлов заоблачный ночлег

В мансардах зорь, в угрюмых гнездах.

2

Прохожий, ты прервал свой путь,

Ты званый гость, в мансарду вхожий:

К ручью припасть и пыль смахнуть, —

Чего еще тебе, прохожий?

Взлететь к орлиному гнезду

Сумеет только ветер вольный.

Здесь друга я себе найду,

Не по душе мне путь окольный!

3

Туманам спутанным грозят

Вершин гранитные оскалы, —

Откинув головы назад,

Ждут зова дремлющие скалы.

Над ними молния-змея,

Они к громам полночным глухи,

На их вершинах, знаю я,

Пасутся дьяволы и духи.

4

Видать, пасутся. Если ж нет,

То этих духов, тьму проказ их

Я выведу на божий свет

Из незабытых бабьих сказок.

Я эту нечисть призову

На пир магических полотен,

Я не усядусь на траву,

А проскользну, как тень бесплотен.

5

Здесь ребра каменной гряды,

Там камень вьется турьим рогом,

А там — журчание воды,

Ручьи шныряют по отрогам.

Здесь мир, объятый синевой,

Каменья корчатся в лазури;

Кавказ, порог приветен твой

И для затишья и для бури!

6

Нет, то не шорох ветерка,

Не волн глухое заклинанье:

Все ясно — горная река

К нам донесла свое дыханье.

Сверкнула, исчезая с глаз.

Мерцают водные каскады,

Доносят нам ее рассказ

Лишь брызги, полные прохлады.

7

А солнца огненный топор

Сечет морозные каменья,

Ему не в силах дать отпор,

Седые тают укрепленья.

Пусть так! Журчанью нет конца!

Ревет река, со льдами споря,

И отблеск моего лица

Несет к вратам ночного моря.

8

Мерцают камешки на дне,

Блистают чешуей зеленой,

Волна покорствует волне,

Чуть слышен шепоток влюбленный.

Летят ручьи вниз головой,

В них клочья туч мелькают смутно,

Непостоянный облик свой

Ручьи меняют поминутно.

9

Клокочет яростный ручей,

За ним другой в кремнистом ложе,

Над ними празднество лучей,

Они спешат на свадьбу тоже.

Коросте льдистой вопреки,

Пробиться к солнцу каждый хочет,

Несутся наперегонки,

Вода в проталинах грохочет.

10

В скалу горбатую впились, —

Дрожит скала — спина верблюжья,

И вот уже взмывают ввысь

Веселых радуг полукружья.

В изъяны каменной гряды

Вода вонзается седая,

И под напором той воды

Скрипят осколки, оседая.

11

И вешней залиты водой

Гранитной лестницы ступени,

Как будто вспять поток седой

Потек в снегу, в холодной пене.

Как будто снова в облака

Потек, бессонницей колышим.

Но к морю катится река,

И мы ее дыханье слышим.

12

Здесь, где летят раздумья прочь,

Где листья пальм от ветра сини,

Я летнюю припомнил ночь

В местечке мертвом на Волыни.

Лягушек слышен разговор,

Луны мерцает повилика,

С пуховиками спать во двор

Идут — от мала до велика.

13

О чем ты, ветер, шелестишь?

О чем шуршит смешная речка?

Заплачет где-нибудь малыш,

И всполошится все местечко!

Спят, как дорожная трава,

Как белых коз волынских стадо,

И вновь проснулась, вновь жива

Река — и снова трель каскада.

14

Ручьи бубнят, бубнят вдали.

Я здесь. Мне стало душно сразу:

Усопшие моей земли

Приснились мне в горах Кавказа,

Чтоб справил тризну я сперва

По ним. Чтоб не забыл в дороге.

Снег наверху. Внизу трава.

И камни на лесном пороге.

15

Нежданное гуденье пчел.

Лужайка. Пасека и соты.

Старик мечты мои прочел,

Седой, как горные высоты.

Столетний, с белой головой,

На зоркого орла похожий…

— Воды отведать ключевой

Не пожелает ли прохожий?

16

Исходит миром добрый взор,

И за старания в награду

Пчела несет с янтарных гор

Ему сладчайшую отраду.

И сладость сделалась травой

И солнце плещется в лазури.

Кавказ, порог приветен твой

И для затишья и для бури!

17

Живителен напиток гор,

Их мощь в потоках вод студеных.

В безбрежный тянутся простор

Деревья в париках зеленых.

И кажется, что старый дед

Не только этих пчел хозяин,

Что покорился мощи лет

Весь кряж — от центра до окраин!

18

Он с плеч моих снимает вмиг

Воспоминаний тяжких бремя,

И вновь мне возвращает их

И освежает в то же время!

Поклон отвесив седине,

Звучанью голоса внимаю, —

Чужой язык приятен мне,

Хоть смысла слов не понимаю.

19

Гора любая — отчий дом,

Сосна любая станет кровом,

И в каждом волосе седом

Рассказ о времени суровом.

Здоровьем славится старик,

Лучей он не страшится жгучих,

Сражаться с солнцем он привык

И с паводком на горных кручах.

20

Он сонмы всех природных сил

Стал приручать неутомимо:

Взмахнул — и дождь проколесил,

Свинцовый гром проехал мимо!

Ласкает уши старика

Потоков сумрачный молебен,

И сок любого корешка

Издревле для него целебен.

21

И старец руку поднял ввысь,

Земная тяжесть в каждой жиле…

— Сюда враги не добрались,

Мы их от спеси отучили!

Здесь лед синей любого льда

Над миром вешним и зеленым, —

И недруг не дошел сюда,

Каменья он дробит под склоном.

22

Расколот солнцем черный грот,

Закраины металла ржавы,

Уже коррозия грызет

Пробитый шлем чужой державы.

Вползает ящерка в него,

Змея застыла у обрыва,

В том шлеме зрело торжество

Густого мюнхенского пива.

23

Давно утих вороний грай,

Смерть бутафории помпезной!

В пещере старой умирай

Ты, шлем стальной и крест железный!

Ты шел сюда, угрюмый шлем,

Чтоб стать царем в пределе горнем, —

Теперь ты в гроте пуст и нем

И оплетен крапивным корнем!

24

Шлем скажет пляске вихревой,

Как с горных троп, с карнизов голых

Низвергся в пропасть головой

Поток орудий и двуколок.

Покрылся шлем могильным мхом,

Лежит небытия на страже,

К нему не долетает гром

Реки, летящей с горных кряжей!

25

И трижды праздник в сердце гор,

В ущельях, в облаках лебяжьих,

Затем, что смолк с недавних пор

Зловещий топот полчищ вражьих.

Я сердцем благодарен всем

Друзьям в сраженье и в работе

За то, что этот вражий шлем

Ржавеет в отдаленном гроте.

26

Наш гимн военных трудных дней

Летел к предгорьям неустанно

От подмосковных рубежей

И от Мамаева кургана.

И вторят годы и века

Той песне, что промчалась пулей,

Ей вторят губы старика,

И каждый дом, и каждый улей!

27

А разве не было людской

Жужжащей пасекой местечко,

Где до реки подать рукой,

Где по ночам скрипит крылечко?

Не там ли свет луны порой

Мерцал в слепом стекле оконном,

Когда уснул пчелиный рой

По человеческим законам?

28

Там, на Волыни, — отчий кров

Сорвали вихри лихолетья,

И наземь пали слезы вдов,

И стали сиротами дети.

Что ж, слезы горькие утри!

Ночами сердце не согрето:

Ночей тех было трижды три

На зябкость одного рассвета!

29

Подолия была в крови,

Была Волынь в золе и в пепле,

Но вызрели хлеба твои,

Страна, леса твои окрепли!

Тысячелетний скорбный путь

По Бессарабии и Польше,

Но солнце, отметая муть,

Взошло — и не погаснет больше!

30

Пусть на Волыни кряжей нет, —

Волынь, забрызганная кровью.

Свой обезглавленный рассвет

Свечой поставит к изголовью!

А здесь, под ношей снеговой,

Вершины гор цветут в лазури

Кавказ, порог приветен твой

И для затишья и для бури!

31

Кавказ, хочу к тебе прильнуть.

Пусть ты во льдах оцепененья!

Меня ведут под Млечный Путь

Твои кремнистые ступени.

Но, если даже и дойду

До опечаленной вершины,

Своей беды не разведу,

Не разгоню своей кручины.

32

Здесь, у подножья снежных гор,

Я, скорбный, плечи не расправлю:

Надену траурный убор

И по ушедшим тризну справлю.

Сквозь тысячу кровавых лет

Пройду — сквозь тьму местечек стертых.

Пока не озарит рассвет

Меня, восставшего из мертвых.

33

Но и тогда, в заветный час,

Твои гремящие каскады.

Твои снега, седой Кавказ,

Мне в сердце не прольют отрады!

И как бы ни блистал твой снег

Багрянцем в час рассвета ранний,

Забыть я не смогу вовек

Тысячелетья тех страданий.

1948

Забота

Пер. А. Ахматова

Лишь только луч цветка коснется, щекоча,

А ветерок, кусты взъерошив, захохочет,

Как, крылья подоткнув, кузнечик сгоряча

У наковаленки своей уже хлопочет.

Усами жесткими он грозно шевелит,

Усы в ногах снуют с зеленым нетерпеньем,

А мошкаре лесной стрекочет он, сердит:

«Мне надобно ковать! Отстаньте с вашим пеньем!»

Кузнечик прыгает — какая суета, —

От кустика к цветку легко перелетая,

Травинку хилую догонит у куста

И спросит: «Припаять? Работа не простая!»

Впивается его зовущий молот сам

Во множество забот, звенящих и летучих.

Кузнечик приумолк. И вновь к своим трудам

Вернется он, когда блеснет заря сквозь тучи.

1947

Прогулка

Пер. М. Петровых

Прогулку по Страстной случайно вспомнил я —

Примчалась стрекоза и на плечо мне села;

Я улыбнулся ей: «Откуда залетела,

Нежданная моя, внезапная моя?»

В небесной синеве, глубокой, полутемной,

Спешит звезда к звезде — разжиться огоньком…

С лучистой спутницей по площади огромной

Я, как с невестою, иду вдвоем.

Звенящей здравицей встречают нас трамваи…

«Куда ты полетишь, нежданная, ничья?

Куда направишь путь, летать не уставая,

Мгновенная моя, внезапная моя?»

Завороженные, не чувствуем, как поздно.

Стихают улицы, и небо все темней.

Чуть слышным шелестом бумаги папиросной

Трепещут крылышки нечаянной моей.

Она взвивается к немолкнущей капелле

Крылатых гусляров: «Туда! За мной! В полет!

Там соловьи давно вечерний сбор пропели,

Там одного тебя недостает!»

1948

Осень

Пер. А. Ахматова

Там листья не шуршат в таинственной тревоге,

А, скрючившись, легли и дремлют на ветру,

Но вот один со сна поплелся по дороге,

Как золотая мышь — искать свою нору.

И сад не сторожат — пусть входит, кто захочет,

Там вихри, холод, дождь, секущий и косой,

И — никого. Печаль одна здесь слезы точит,

Но вдруг жужжанье слух улавливает мой.

Пчела спешит пешком по рыхлому песочку,

Тяжелым обручем пчелиный сжат живот,

И так она ползет чрез пень и через кочку

И судорожно вдруг на голову встает,

И крылышки свои вдруг задирает криво,

Как зонтик сломанный, они теперь торчат,

И смерть уже слышна в жужжанье торопливом…

На осень тишина переезжает в сад.

1948

Нежданный путь

Пер. А. Големба

Как мог я толковать с вокзальною стеной,

Когда лазурный бант меня почти сконфузил?

Глядеть на строгий перст, на палец жестяной,

Когда меня сдавил голубоглазый узел?

Лазурный пышный бант на русой голове

Нырял, мелькал и цвел над толчеей платформы.

Так синий василек не спрячется в траве:

К нежданному пути приковываем взор мы!

Мне этот путь сужден, как утро всех дорог!

Как утренний перрон, как солнце над травою!

И вновь к глазам прильнул блеск обнаженных ног

И трепет голубой над русой головою!

1948

Самозабвение

Пер. А. Големба

Так как же не любить, отдав себя всего,

Как отдает себя любое существо,

Когда к волне морской, что к молотилке злак,

Луч солнечный припал! Не загореться как,

Когда трещат сверчки запечные всю ночь,

А поутру бренчат цикады во всю мочь,

Когда, как медь, звенит под ветром хрупкий лист

И надрывается кузнечик-цимбалист,

Когда гудит, как гром, живая зелень трав,

И стебель говорит, как флейта, заиграв, —

И травяной оркестр устал и изнемог,

И кое-кто уже готов свалиться с ног,

И, хоть кукушки нет у синевы морской,

Сдается — и она кукует день-деньской!

Пусть соловьи отсель за тридевять земель,

Напомнит нам о них ручья ночного трель,

И каждый из певцов хрипит и глотку рвет,

И каждый забежать пытается вперед!

Чтоб весь простор земной, чтоб целый мир

вокруг

Запомнил золотой непреходящий звук!

Мир полон до краев, звук льется через край:

Хлынь, гомон голубой, звучи, не умирай!

И море синее вливается во, тьму

И дремлет: счастье снов является ему,

И голос все нежней, желанней и ясней,

В нем зреет глубина еще невнятных дней.

Так как же не любить, отдав себя всего,

Как отдает себя любое существо!

1948

Муза

Пер. Э. Левонтин

Раньше, позже ли было все это?

Сновиденье несет, как волна.

Мама вместе со мной до рассвета,

Словно в детстве со мною она…

Помню, как просыпалась, не зная,

Сплю, дышу ль я в ночной тишине,

Подбегала к постельке босая

И, дрожа, наклонялась ко мне…

Материнские теплые руки

Нежат ласкою сердце мое,

И я слушаю милые звуки —

Колыбельную песню ее.

Только песню догнать я не в силах,

Мамин взор как туманом укрыт,

Но в напевах далеких и милых

Радость детства, как прежде, звучит.

Буря воет порою ночною,

Непостижною злобой полна…

Мама!.. Мама, как прежде, со мною,

Словно в детстве со мною она!

1948

Роса

Пер. А. Големба

Взгляни, как поутру украшен голый сад

Росой мерцающей. Как в час восхода солнца

Кристаллы хрупкие на веточках висят —

Осколки, капельки, пылинки, волоконца!

Рассвет не устает алмазы шлифовать,

Дробить, соединять их веткой золотою.

В траве и на небе такая благодать,

И щедрая земля исходит добротою.

Увенчанный росой, смеется каждый куст,

И наш рассветный сад уже сплошная небыль:

Он блещет и горит, как сотни тысяч люстр,

Как мириады ламп, опущенные с неба.

Рассветный сад сравню с холодным хрусталем

Он полон до краев, он запотел, как ваза,

Морозных огоньков не сосчитаешь в нем, —

Он в этот ранний час наряднее алмаза.

К хрустальным капелькам приникни поутру.

Они на каждый шаг ответят звоном новым,

И там, где листьев медь шуршала на ветру.

Теперь любой алмаз рассветом отшлифован.

1948

Полмира в тени

Пер. Д. Маркиш

Луч солнца пробует свой блеск на облаках —

Как выглядят они, позолотясь закатом.

И кажутся они с земли, издалека,

Оленьей кожею с оттенком розоватым.

Потом косым лучом, как пекарь помазком

По шапке пирога с чуть подгоревшим краем.

Оно вершины гор раскрасит, как желтком,

И вниз опустится — к избушкам и сараям.

Уже не ранний час. Из кузни слышен звон,

Исчезли в облаках возглавия Памира,

И фольгой золотой сверкает небосклон…

Но все еще в тени покоится полмира.

1947

Горная мадонна

Пер. С. Наровчатов

Женщина утром, с ребенком, в горах, —

Несет на руках его, словно Мадонна,

И горный рассвет, зажигаясь впотьмах,

Их путь осветил вдоль кремнистого склона.

Женщина утром, с ребенком, в горах, —

Мерцает над ними рассвет, зеленея,

А верба их путь осеняет в веках…

И вспомнилась мне в этот миг Галилея.

Женщина утром, с ребенком, в горах, —

Вокруг нее ткань голубая струится,

Трепещет косынка на узких плечах…

Мне вспомнились ясли, и хлев, и ослица.

Женщина утром, с ребенком, в горах, —

Над ними сияющих радуг свеченье.

Как хорошо, что в безгрешных глазах

Не светится будущих мук отраженье!

Певучей походкой идет на восход,

Легкая, нежная, в воздухе тая…

Нет, не Мадонна ребенка несет,

Казачка идет по тропе молодая.

Казак ее муж? А быть может, еврей?

Крестьянин? Не плотник ли старый скорее?

Я счастлив, колени склонив перед ней,

Что миру не ведать второй Галилеи!

1947

Эхо

Пер. И. Воробьева

Немало летних дней промчалось здесь моих

Подобно журавлям в осеннем поднебесье.

Мне кажется, я слышу голос их

То в ветра посвистах, то в волн призывной песне.

Что, если крикнуть им? Услышу ли ответ?

И вот уже «а у!» летит стремглав к высотам!

Исчезнувшие!.. Вот и это лето вслед

Минувшим, как журавль, готовится к отлету!..

Как бы ладоней всплеск иль моря шумный вал

Вдруг породили отклик семикратный…

Он мне знаком! Я эхо то узнал!

Оно мое! Мое! Не смолк я безвозвратно!

Его б узнал и ты! Как на воде круги,

Все рос и множился гул эха над долиной.

Здесь я уже провел немало дней других,

Давно промчавшихся станицей журавлиной.

1948

Радуга

Пер. Д. Самойлов

Шел дождь. И дождь ей не мешал. Она одним концом

На плечи каменной горы легла, как коромысло,

Потом, полнеба охватив сияющим полукольцом,

Черпнув морской воды, над тучами повисла.

Казалось, из морских глубин забил фонтан живой,

И кровь из отворенных жил внезапно запылала.

Кругом толпились облака, и радуга, как верховой,

Переметнулась через них и крепко оседлала.

Шел дождь. Светился дождь. Насквозь пронизанный

зарей,

Переливался, трепетал, почти лишенный веса.

А радуга была за ним и вспыхивала над горой,

И колыхалась перед ней прозрачная завеса.

1948

Вечером у моря

Пер. А. Големба

Как трудно по́д вечер из моря вылезать,

Когда оно глядит заманчиво и нежно,

И огоньки в горах уж начали мерцать,

И легкой дымкою окутано прибрежье.

И голос просит вас вернуться, а потом

Обрывки голоса вечерний ветер носит.

Так хочется к волне прильнуть горячим ртом!

«Помедли, милый друг!» — сама стихия просит.

Беседует волна с огнями маяка,

Темнеет нагота купающихся в море;

Ночь приближается к нагим издалека

Тенями тополей, гудящих на просторе.

Так сладко подавлять щекочущий смешок!

А по небу давно плывет свинец холодный.

Так, оживая вдруг, лепечут лен и шелк,

И грудь колышется, как колокол подводный.

Так сладко ускользать из рук волны слепой!

Чтоб не свалила с ног, прижаться к гальке надо.

А взглянешь искоса: пришло на водопой

Большое, влажное, пленительное стадо!

И кажется, конца купанью не видать,

Но месяца рожок покличет неизбежно.

Как трудно по́д вечер из моря вылезать, —

Так выглядит оно заманчиво и нежно!

1947

На перроне

Пер. Д. Маркиш

Э. Л.

Обрамлено твое лицо окном вагона,

Ты смотришь мне в глаза, тоскуя и любя.

Темно кругом. Состав отходит от перрона.

Как будет скучно здесь и пусто без тебя!

И только светят мне с последнего вагона

В густые сумерки одетые огни.

Оливы глаз твоих, манящих и знакомых,

Мне в этой зябкой мгле напомнили они.

Зачем так сладостна тоска на расстоянье?

Разлука почему до боли сблизит нас?

Мне долго видятся глаза твои в сиянье

Ночного огонька, хоть он давно угас…

1947

Твой взгляд

Пер. А. Ахматова

Э. Л.

За счастьем призрачным бродя во мгле безбрежной,

Унижен, возвращусь туда, где только ты.

О том, каким я стал, твой взор расскажет нежный,

Мне ласково блеснув с нежданной высоты.

И есть лучистый свет в твоем прекрасном взоре,

Что позволяет мне не опускать глаза

В тот час, когда душа свое оплачет горе

И по щеке течет раскаянья слеза.

Пускай гоняюсь я за призраком летучим,

Все чаще и светлей мои пути к тебе,

И сердце шлю тебе через моря и кручи,

Хотя даю обжечь себя чужой судьбе.

1948

«Уже не в первый раз заката полосу…»

Пер. А. Големба

Э. Л.

Уже не в первый раз заката полосу

Провел угасший день по тверди небосвода.

Я все еще в тебе блуждаю, как в лесу:

Все перепутано. Ни выхода, ни входа.

Стук сердца твоего в груди своей несу

Прозрачным родникам, журчанием бесследным.

Я все еще в тебе блуждаю, как в лесу,

Я все еще в тебе брожу, как в заповедном.

Шагаю медленней… А травы пьют росу,

А тени ворожат, чтоб мне с пути не сбиться!

Я все еще в тебе блуждаю, как в лесу,

Я все еще брожу, рискуя заблудиться.

Я, от ревнивых глаз укрыв твою красу,

Сам преградил тропу к тебе в просторном мире.

Я все еще в тебе блуждаю, как в лесу,

С минутой каждою мои шаги все шире!

Окутал мрак ночной заката полосу,

Вновь звезды и луна скитальца увенчали.

Я все еще в тебе блуждаю, как в лесу,

Чтоб к сердцу протоптать тропинку, как вначале.

1948

Твоя слеза

Пер. А. Ахматова

Э. Л.

Твой взор меня смиряет и гнетет

И голову мою к земле склоняет,

Когда тоскою искривлен твой рот

И дрожь слезы в твоих глазах мерцает.

Слеза, набухнув, блещет, и она

Вот-вот прольется через край, крупнея,

Но там не я — вина отражена.

Молчит слеза, таить печаль умея.

Она не падает с твоих ресниц,

Но остается между век дрожащей.

В ней мир выходит из своих границ,

А в глубине растет зрачок блестящий.

1948

У реки

Пер. С. Наровчатов

Бегут они стремглав, расплескивая воду.

Визжа, и хохоча, и путая шаги,

И на берег взбежав, дробь отбивают с ходу,

От холода дрожа, прекрасны и наги.

На пляску их, смеясь, глядит волна речная,

Вбирает их следы податливый песок,

У каждой над косой блестит, не просыхая,

Кувшинок водяных русалочий венок.

Обсохнув в тот же миг под жгучими лучами,

На мокрую траву бросаются ничком,

И, медленно струясь, журча под их ступнями,

Щекочет их волна знобящим холодком!

Сейчас они совсем девчонки-невелички,

Подняв головки вверх, опустят их опять.

Девчонки дружно в такт взметнут свои косички,

Ногами брызги в такт им весело взбивать.

Иль реку вздумали попридержать ногами,

Чтоб не ушла она, была поближе к ним?..

Взрывается их смех, звенит над берегами,

Пугая сонных птиц по заводям речным.

Девичий звонкий смех куда реки свежее…

Тонуть в его волнах, вновь обновляясь в них…

На целом свете нет мне их роднее —

Смешливых, загорелых, молодых!

1948

На рассвете

Пер. А. Големба

Рассвет. Предутренняя тишь.

Покой, блаженно-усыпленный.

О чем, цикада, ты стучишь

Над морем в кузнице зеленой?

А море, шорохом парчи,

Заводит с ветром разговоры:

— То колокольцы иль ручьи?

— То вечный снег покинул горы!

Отлепетало — и молчок!

И вот уже на всех наречьях

С травой беседует сверчок

И заколдованный кузнечик.

Как стол, накрыт простор морской

Созвездий гаснущих затишьем.

Я с ним, я пью его покой,

Мы с ним одним рассветом дышим.

1948

Горы вечером

Пер. С. Липкин

1

Они простерли вдаль теней рисунок четкий.

Подобно загнанным верблюдам, в небосклон

Они глядят, — видны одни лишь подбородки,

Их клонит в сон…

Богами в старину казались их вершины.

Мы жертвы им несли — молоденьких ягнят.

Теперь на их челе, как мудрости морщины,

Тропинки ровные лежат.

Падучая звезда им не дает горенья,

Их не разбудит гром, не возмутит обвал,

И только человек величье их признал,

Химеры в них ища начальных дней творенья.

2

Пусть о потопе нам, чтоб радовался глаз,

Напомнит радуга, торжественно сверкая,

Тогда б в ее узду одна гора впряглась

И, как венец, ее надела бы другая.

За стадом гонится буран. Мы слышим бег:

Как туча, стадо с гор несется, топчет склоны.

Рвет небо на себе, как бы сквозь балахоны

Просовывая головы сквозь снег.

А горы древние пронзают свод небесный,

Велят, чтоб ветерки в разведку понеслись,

И кажется, они затем лишь поднялись,

Чтоб легче было прыгнуть через бездны.

3

Они стоят во весь свой рост,

Одеты в золотое платье,

Как будто ждут с далеких звезд

Гостей желанных на закате.

Но, опустив к траве рога,

Приходит грустная корова

И пастушок. И тихо снова,

И тишь — божественно-строга.

За ними вслед ложатся тени.

Сума и палка, хлеб сухой…

И горы, сквозь туман осенний,

Обозревают их с тоской.

Идет, хотя повсюду сыро,

Пастух с коровою вперед,

Как будто он хозяин мира,

Как будто горы он пасет!

Он достает кисет пахучий,

Глядит, куда хватает глаз,

И кажется, что он сейчас

Прикурит от звезды падучей.

1947

Семь лет тому назад пролег здесь мой рубеж

Пер. А. Големба

Э. Л.

Семь лет тому назад пролег здесь мой рубеж.

Как прошлого следы, и он исчез в тумане.

Иль ветер никогда не сыщет прежних меж?

Иль вьюга занесла годов минувших грани?

Прибрежной гальки блеск, и кряжей череда,

И пальма над водой по-прежнему космата.

И только на семь лет я отступил сюда

Оттуда, где любил и сетовал когда-то.

Ты их не видел, вихрь? Прошу, побудь со мной!

Есть времени приказ! Несу плоды работы,

И сердце верное, и день, и труд земной,

И, как пчела, спешу наполнить медом соты.

Я сам сплетаю сеть, я сам влеку улов,

Сам возвращаюсь я в объятия природы,

Я слышу мерный гул больших колоколов.

С ним двинутся мои исчезнувшие годы.

Да, ветер, это я — в исчезновенье весь!

Да, ветер, это я — гость, проходящий мимо.

Ты видишь эту грань? Сейчас рубеж мой здесь!

Я должен от него уйти неотвратимо.

1947

Зима идет

Пер. А. Големба

Залетный вихрь по иглам бьет,

Вздыхают елки-недотроги:

«Идет зима! Зима идет!

Зима в пути! Зима в дороге!»

Как знать, успеет ли домой

Вернуться человек проезжий,

К вершинам, скованным зимой,

Заснувшим спячкою медвежьей?

Уже в тиши янтарных смол

Вихрь суматошливый запрыгал

И за стволом ощерил ствол

Десятки тысяч острых игол!

Нарушен трав мертвецкий сон,

Зашевелился листьев ворох,

И ветер, прущий на рожон,

В осенних мечется просторах.

Деревья голые молчат,

Лишь ветер корчится от злости

Да лихорадочно стучат

Ветвей обглоданные кости!

Вихрь пролетел сквозь бурелом

По квинтам плача и тревоги, —

Осенний шорох за окном:

Зима идет! Зима в дороге!

1948

Наливай полней!

Пер. А. Ревич

Поднимались мы по круче

Выше птицы, выше тучи,

Нами высь побеждена, —

Наливай полней вина,

Так подымем же бокалы.

Чтоб желанье явью стало!

Уводила песня в дали,

Мы пучину побеждали,

Опускаясь глубже дна, —

Так налей полней вина,

Чтоб народной мощи реки

Не иссякли бы вовеки!

Лето кончилось нежданно,

Наступила осень рано,

И зима прийти должна, —

Наливай полней вина!

Мы бокал подымем пенный

За цветенье нашей смены.

Мы седеем. Ну и что же!

Нами век наш славно прожит,

Отдан родине сполна, —

Так налей еще вина!

Пусть, завидуя по праву,

Помнят внуки нашу славу!

Сколько жить на свете белом

До печального предела,

Сколько нам гореть дано!..

Наливай в бокал вино!

Запрокинем к звездам лица —

Пусть заветное свершится!

1948

Барельеф Ленина

Пер. М. Петровых

Нужны большие ветви эти

Зеленей ели, чтоб могла

Над барельефом простереть их

Крылами вольного орла.

Вся прочность горного гранита

Нужна граниту, чтоб века

Хранил, как до сих пор хранит он,

Труды резца и молотка.

И даль со снежными горами,

И рощи над речной дугой

Нужны, чтобы в чудесной раме

Нам видеть образ дорогой.

1948

Примечания

1

Сергей Есенин, Изд-во «Московский рабочий», 1958, стр. 506–507.

2

Ошер Шварцман. Сб., посвящ. 20-летию со дно его геройской гибели (на еврейском яз.). М. 1940, стр. 28.

3

В конце XV в. из Испании были изгнаны инквизицией жившие там евреи.

4

Наваха (исп.) — нож.

5

«Gloria» (лат.) — «слава», название одного из церковных гимнов.

6

Песета — испанская денежная единица.

7

В странах, захваченных гитлеровцами, евреи должны были носить желтую повязку или желтую заплату на своей одежде.

Content

Перец Маркиш
Избранные произведения в двух томах
Том первый
Стихотворения

Поэзия Переца Маркиша

Пороги

«По земле, по земле, по нагому телу земли…» Пер. А. Сендык

«На заре я был разбужен…» Пер. С. Левман

«Пришел я на рассвете…» Пер. Ю. Хазанов

«Я сам — земля!..» Пер. Л. Руст

«С мальчишками коней поить бегу…» Пер. А. Сендык

«Приходит час ночной ко мне…» Пер. А. Ахматова

«Ай да кони, что за кони!..» Пер. Л. Озеров

«Стою, молчу…» Пер. Д. Маркиш

«Я раздаю мой день, ликуя…» Пер. Р. Сеф

«Я только стебелек, затерянный в полях…» Пер. Л. Руст

«Я — человек!..» Пер. Д. Маркиш

«Ты влюблен в меня, ветер дорог…» Пер. С. Левман

«Гроза и ветер пляшут на плечах…» Пер. Р. Сеф

«Как вырубленный лес, застыл пустой базар…» Пер. Д. Маркиш

«Ты никогда еще так не была свежа…» Пер. А. Ахматова

«На песчаных белых высях…» Пер. Л. Руст

Гость Пер. М. Тарловский

Последний снег Пер. А. Големба

Вставай, заря! Пер. Л. Руст

«Лес мне другом хорошим стал…» Пер. Л. Озеров

«К колючим головам остриженных полей…» Пер. Д. Маркиш

«Река в огне, и в золоте камыш…» Пер. Д. Маркиш

Времена года

Сирень Пер. Д. Маркиш

Чатырдаг Пер. А. Ревич

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16 Из Алушты в Гурзуф

17 Симеиз

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Из цикла «Шалость» Пер. А. Големба

Весна

Лето

Осень

Зима

Стертые циферблаты

Лужайка Пер. М. Тарловский

На закате Пер. Н. Вольпин

«Над миром радио-набат…» Пер. А. Сендык

«Как по команде, выстроились в ряд вагоны…» Пер. Р. Моран

«Приткнулась к берегу понурая хатенка…» Пер. Д. Маркиш

«Ладоней мисочки уже полны до края…» Пер. Л. Озеров

«Бросайте меня от сиянья к сиянью…» Пер. А. Корчагин

«Горб на твоей душе…» Пер. Н. Банников

«Кого, тоскуя, крылья мельниц ждут?..» Пер. А. Корчагин

Благослови меня Пер. Р. Сеф

«Бог дал тебе детей и руки золотые…» Пер. Д. Маркиш

К простым грузчикам (1) Пер. О. Колычев (2) Пер. Д. Бродский

На постоялом дворе Пер. Р. Сеф

Сумерки

«Солдат, как жито, как колосья, косят…» Пер. Р. Сеф

Неизвестный солдат Пер. Р. Сеф

«Дом богоматери, какой ты грусти полон?..» Пер. П. Антокольский

Голодный поход Пер. А. Корчагин

Рим Пер. Д. Бродский

Помпея Пер. Д. Бродский

Иерусалим Пер. Ю. Александров

Могила неизвестного солдата Пер. П. Антокольский

«Миги наплывают мглой…» Пер. Д. Бродский

Лондон Пер. А. Големба

Родная земля

Харьков (Из поэмы) Пер. А. Ревич

Мой дед Пер. В. Бугаевский

Спелые ночи Отрывки Пер. Д. Маркиш (2—3; 5—12) и А. Ахматова (4)

Мое поколение

Октябрьские стихи Пер. О. Колычев

Воплощение Пер. Л. Руст

«От старых пастухов, бросавших города…» Пер. О. Колычев и С. Левман

Дальневосточное Пер. Д. Бродский

Наша конституция Пер. С. Надинский

Ленин Пер. С. Надинский

Пушкину Перевод автора

Шота Руставели Пер. С. Левман

Красная Армия Пер. Л. Руст

Комсомолу Пер. Л. Руст

Моряк Антонель Пер. С. Надинский

Последние встречи Зарисовки из жизни Пер. Д. Маркиш

Ни пяди земли… Пер. С. Надинский

Испания

«Вернулся я к тебе из дальней стороны…» Пер. А. Ревич

Тореадор Пер. Д. Маркиш

Командир Диестро Пер. Э. Левонтин

Валенсия — твоя сестра, Мадрид! Пер. А. Ревич

Агитпроп Панчо Видио Пер. А. Ревич

Танцовщица из гетто Стансы Пер. А. Кленов

За народ и Родину

Испытание

Осень 1941 Пер. Н. Вольпин (1-6 и 9) и Л. Руст (7-8)

Клятва на могиле замученного красноармейца Пер. Л. Руст

Мать-столица Пер. Р. Моран

Патруль над Москвой Пер. Г. Левин

Ленинград Пер. А. Ревич

Нетерпение Пер. Р. Моран

Bo сне я видел мать Пер. А. Ревич

Триптих Пер. С. Олендер

Морякам Пер. Д. Бродский

У дороги Пер. М. Тарловский

«Забудь, пират, что есть спасенье позади…» Пер. Д. Бродский

Прощание Пер. М. Тарловский

Баллады

Баллада о воинстве Доватора Пер. Л. Озеров

Баллада о пяти Пер. С. Левман

Баллада о двадцати восьми Пер. Д. Бродский (1-4) и Р. Моран (5-7)

Баллада о пленных матросах Пер. Р. Моран

Баллада о пленнице Пер. М. Петровых

Баллада о парикмахере Пер. А. Ревич

Стихотворения 1946–1948

Выбор Пер. Л. Озеров

«Чуть я незрячести переборол тиски…» Пер. Л. Руст

С добрым утром! Пер. Л. Озеров

Летучая мышь Пер. Л. Озеров

Соло Пер. Л. Озеров

Фигаро Пер. А. Големба

Соединение Пер. Л. Озеров

Роза Пер. А. Големба

Дерево Пер. А. Големба

Капелла Пер. А. Големба

Старая рейсовая машина Пер. А. Големба

В сумерки у моря Пер. А. Големба

На пляже Пер. В. Тушнова

Море на рассвете Пер. В. Тушнова

В третий раз Пер. А. Ахматова

Под дождем Пер. В. Тушнова (1-2), А. Ревич (3-4)

Девушка с косами Пер. А. Големба

Шум крадется с гор Пер. А. Големба

«Корова траву прошлогоднюю ела…» Пер. А. Големба

Красные камни Пер. Р. Моран

Гостеприимная птица Пер. А. Ревич

Кавказ Пер. А. Големба

Забота Пер. А. Ахматова

Прогулка Пер. М. Петровых

Осень Пер. А. Ахматова

Нежданный путь Пер. А. Големба

Самозабвение Пер. А. Големба

Муза Пер. Э. Левонтин

Роса Пер. А. Големба

Полмира в тени Пер. Д. Маркиш

Горная мадонна Пер. С. Наровчатов

Эхо Пер. И. Воробьева

Радуга Пер. Д. Самойлов

Вечером у моря Пер. А. Големба

На перроне Пер. Д. Маркиш

Твой взгляд Пер. А. Ахматова

«Уже не в первый раз заката полосу…» Пер. А. Големба

Твоя слеза Пер. А. Ахматова

У реки Пер. С. Наровчатов

На рассвете Пер. А. Големба

Горы вечером Пер. С. Липкин

Семь лет тому назад пролег здесь мой рубеж Пер. А. Големба

Зима идет Пер. А. Големба

Наливай полней! Пер. А. Ревич

Барельеф Ленина Пер. М. Петровых

Примечания