Миленина

Жёлтая Гора

Место силы

Марина поднималась по крутой тропинке, петляющей в густых зарослях кизила, между кустов отчаянно цеплявшегося за рукава терновника. Путь ее лежал к роднику. Тропинка была узкая и скользкая после осеннего затяжного дождя.

Женщина шла, сосредоточенно глядя под ноги, нагибаясь под сросшимися ветвями лесных деревьев, стараясь не попасть под неожиданный душ.

Внезапно перед ней возникла старуха с видавшим виды эмалированным бидоном в некогда ярких васильках, поблекших от времени. Марина посторонилась, уступая дорогу, сойдя с узкой тропы, но старуха посмотрела на нее внимательно, как будто узнала в ней знакомую, и не поспешила пройти. Поставила свой бидон под ноги, достала из-за пазухи линялый скомканный платок и принялась неторопливо обтирать лицо, заправлять выбившиеся седые прядки волос под косынку, не сводя с встречной любопытного взгляда. Такого пристального, что Марине на секунду стало не по себе, и она передернула плечами, как будто пробежал ветерок по ветвям деревьев и стряхнул с листьев ей за шиворот студеные капли дождя.

– Здравствуйте, – сказала она, понимая, что так просто уйти не удастся, очевидно, дефицит общения, а не только тяжелый бидон заставил старушку притормозить.

– Ну, здравствуй, – снисходительно ответила та, с высоты своих лет обращаясь к незнакомке по-свойски. Марина не любила фамильярности, но при таких обстоятельствах, бог с тобой, бабуля, только проходи скорее. Но старуха словно не замечала ее устремленного взгляда поверх своей седой головы, нетерпеливо переминающихся ног, готовых к последнему рывку наверх к желанному роднику, и неожиданно спросила:

– Это вроде ты на Желтой Горе недавно дом поставила?

– Вроде я, – не успев удивиться, ответила Марина.

– Ну и как тебе там живется? В месте Силы-то? Не одолевает она тебя? Справляешься? – вкрадчиво поинтересовалась старуха.

– А с чем справляться? – удивилась неожиданному вопросу Марина. – Место же силы, не место слабости.

И рассмеялась звонко.

Потревоженная ее смехом, с дерева вспорхнула крупная лесная птица и, громко хлопая крыльями, устремилась прочь.

– Зря смеешься, деточка! Покрутит она тебя, гора-то. Ох и покрутит, ну-ну, поживешь – узнаешь, – многозначительно произнесла старуха, взяла свой бидон с тяжелым протяжным вздохом и поплыла вниз под горку, покачиваясь, балансируя, отставив сухонькую жилистую руку, держа равновесие.

«Деточка» не успела опомниться, как пророчица скрылась за поворотом. Как будто ее и не было.

Марина запоздало покачала головой в удивлении. Но через несколько минут уже выкинула из своих мыслей странную встречу, отворяя родник, сдвигая чугунную плиту с емкости, кем-то заботливо когда-то врытую вокруг фонтанчика, бьющего из-под земли живой водой. Встала на колени и, опустив свою флягу в родник, набрала воды.

Дома, уже готовясь ко сну, вспомнила встречу со старухой. «Место силы, место силы», – повторяла задумчиво Марина, как бы взвешивая мысленно и рассматривая со всех сторон неожиданные слова, услышанные в лесу. «И почему я не поинтересовалась, что старушка имела в виду? Ведь ясно же, что хотела поболтать со мной, – запоздало сожалела Марина. – Ну ладно, завтра пойду в это же время и наверняка встречу ее снова!»

Но ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю и даже ни через год, Марина ее не встретила. Откуда странница пришла и куда ушла, неизвестно. Наверное, из параллельной реальности – не найдя внятного объяснения, решила Марина. Но очень скоро вспомнила старухино пророчество: «Ох и покрутит тебя гора!» И поняла, что у норовистой Желтой Горы довольно сложный характер, и людей, которые имели неосторожность поселиться на ней, она серьезно испытывает. И тех, кто не проходит испытание, гора просто сбрасывает с лица своей земли навсегда! Но обо всем по порядку…

Дом 1

Дмитрий

Дмитрий – несчастный, счастливый, свободный художник – уж десять лет как начал строить дом на Желтой. Но по сей день не мог закончить свой архитектурный «шедевр». Одноэтажное строение девять на двенадцать под шиферной крышей за все это время почти не изменилось. И только сетка рабица, окружавшая его территорию и просевшая от времени, заботливо поправляемая хозяином, как-то странно двигалась, словно живое существо, с каждым годом прибавляя по метру земли вокруг дома. Видя, что никого «шагающая» изгородь пока не волнует, художник все расширял и расширял «свои» угодья. Позади его дома сразу начинался заповедник с огромными роскошными соснами, елями, можжевеловой рощей и родниками. Впереди, в метрах пятидесяти – глубокий ров, как старый шрам на теле Желтой, заросший мелким кустарником, шиповником и осинками.

Ближайшие соседи активно строились, возводя шикарные особняки. Дима же, в отместку за «несправедливость», расширялся. У него не было постоянного дохода, перебивался редкими заказами. Кроме любимого занятия, у Димы было две страсти – патологическая к любимой женщине Стрекозе (как звал ее Дима) и к охоте. Он слыл опытным охотником. В его арсенале имелась охотничья собака – рыжий умный спаниель по кличке Золтан, старенькая ржавеющая в период между выездами на охоту «Нива», бинокль, два ружья и мастерски сработанный широкий охотничий нож – тесак. Первое, старое надежное и легкое ружье – курковка-горизонталка, с ним одно удовольствие бегать по горам и кустарникам, другое – тяжелое – вертикалка, бээмка, с которым Дима ходил на крупнокопытного зверя – кабана, оленя. Нож – тесак ручной работы – был особой гордостью Димы, иногда он вешал его на грудь на кожаный ремень и шел через лес на родник. Встречные туристы в испуге шарахались. А миролюбивый Дима довольно улыбался. В последние годы ему нравилось во время охоты поднимать зверя с Золтаном загонщиком, а не сидеть в засаде на номерах. Наверное, он и себе не мог признаться, что ему, заядлому охотнику со стажем, после одного случая стало трудно убивать беззащитных животных. А в роли загонщика можно было себе позволить только поднимать и гнать, оставляя право на выстрел другим.

А произошел с Димой следующий эпизод. Год назад, когда они с товарищами охотились на копытных, Дима сидел в засаде, когда выше его проскочила коза, а на него в упор выскочил маленький козленок. Они увидели друг друга одновременно. Малыш затормозил и встал на задние копытца, испуганно подняв передние и глядя на ствол в руках охотника. Глаза его от ужаса стали большими, готовыми выскочить из орбит. Дима опустил ружье, козленок молниеносно развернулся на задних лапах и дернул в кусты. Эти испуганные глаза козленка Дима вспоминал каждый раз, когда собирался на охоту.

Дмитрий считал себя незаслуженно обойденным по жизни. Но его ценили и уважали товарищи, разделяющие его страсть, выходившие несколько раз в году с ним на вальдшнепа, кабана и зайца, и поднимали его уроненную самооценку. В эти редкие счастливые выходы Дима преображался и чувствовал себя другим человеком. Среди товарищей были состоятельные, занимающие ответственные посты. От них он получал иногда заказы. Дима был худощав, высок, сутуловат и раним. Однако с заурядной внешностью, с застенчивым характером и отсутствием постоянных доходов Дима только официально был женат семь раз! Сколько неофициально, никто не считал, впрочем, как и сам Дима. Но в последний его визит в загс Дмитрия предупредили: «Женись себе сколько угодно, но к нам больше не приходи!»

Он был влюбчив и романтичен, как все художники. И каждый раз, свято веря в узы брака, вел свою избранницу записаться. Однако среди регулярно сменяющихся жен была одна постоянная. Нет, вот здесь парадокс. Она была самая непостоянная, изменчивая, убегающая и самая что ни на есть постоянная, потому что Дима любил ее сильнее всех на свете и всегда был готов принять в своем вечно строящемся доме. Шли годы, Димин дом внешне не менялся, а эта женщина все убегала и снова возвращалась. Ну, это ли не шутка Желтой Горы? Над Димой уже откровенно смеялись, обсуждали, забывали и снова осуждали его долгоиграющий роман с бывшей женой, который возобновлялся с приходом холодов. И если в разгар лета в просветах рабицы мелькала новая женская фигура, всем было известно – это мелькание ровным счетом ничего не значит, вот придут холода и вернется Стрекоза, лето красное пропевшая. Нет, Димина Стрекоза не пела, но говорила много и красиво, потому как работала экскурсоводом и владела двумя иностранными языками. А еще любила забыться в чужих сильных руках. Она отчаянно ныряла в эту манящую неизвестность ночи – когда в пузырьки шампанского, когда в терпкую мадеру, часто и в водочку – зависело от настроения и вкусов угощавшей стороны, но всегда в новые руки, новые открытия. Отношениями это назвать было нельзя, они не успевали начаться, как тут же заканчивались. Но она и не хотела продолжения. Ей было важно стать желанной. Очень важно. За летний сезон успевала на практике реализовать закон больших чисел. Очевидно, в медицине существовало определение ее душевной болезни, но Стрекоза не любила докторов. Лечила свою рану сама как могла.

А Дмитрий беспомощно оправдывался перед друзьями в баньке после очередной охоты: «Никто не может ее заменить. Она как будто меня привязала, словно зельем опоила». Дима не хотел признавать свою слабость и искал оправдание.

С очередным холодным ноябрем Стрекоза возвращалась к Дмитрию и сквозь незатейливый орнамент просевшей сетки виднелись две притихшие, примирившиеся на время после бурного горячего лета фигурки мужчины и женщины, примостившиеся на широких ступеньках гостеприимного дома перед тлеющим мангалом с куриными крылышками.

Дима не сдавался и в каждом ноябре упрямо верил, что Стрекоза к нему вернулась навсегда. И он обращался к ней, источая взглядом любовь:

– Родная моя, тебе ничего не придется делать по дому, я все сам – и готовить, и стирать, и убирать. Только останься навсегда, не уходи!

Но это были не те слова, которые она хотела услышать. И главное, не тот мужчина, которого хотелось слушать, слушаться и прежде всего – покоряться ему.

– Фу! – говорила мысленно она и брезгливо стряхивала с себя заботливые руки художника, вечно испачканные краской. И физически ощущала, что не куриные, а ее крылышки здесь поджариваются. И мечтала о приходе весны…

Дом 2

Виктор

Виктор приехал из Донецкой области лет пять назад. На Желтой Горе он заложил двухэтажный особняк с колоннами, лоджиями и террасами, с гостевыми домиками, сауной, бассейном, газонами, качелями. Очевидно, что рекомендации Ирины Хакамады шахтерам, оставшимся без зарплаты, – собирать в лесу грибы и ягоды – Виктору не пригодились. Когда «нерушимый» развалился, Виктор оказался отодвинутым от родного с детства «черного золота» страны, на горизонте замаячили вполне понятные и близкие Польша с Германией с их подержанными автомобилями. И Витя начал активно гонять их на родину. Дело оказалось прибыльным, и в скором времени не занимался им только трусливый и ленивый.

Через несколько лет дальновидный Виктор скупил часть недвижимости в центре городка и, подтянув парочку друзей и своих сыновей, отремонтировал старье под евростандарт, и когда цены поползли вверх, стал сдавать и продавать уже выведенные из жилого фонда квартиры под офисы.

Прошли годы, и Виктор стал счастливым обладателем недвижимости в Москве и земель в Крыму. Когда наступил подходящий момент, оценив свежий воздух полей и морского бриза, Виктор задумал начать здесь свою жизнь с чистого листа. Пройдя свой путь до половины века, не «оказался в сумрачном лесу», как многие его разочарованные сверстники, набрякшие жирком с годами. Благодаря беспокойному и жадному характеру он, как волк, которого ноги кормят, был все еще поджарым и мускулистым. Но прожитые годы оставили свой след: вокруг серых глаз залегло осеннее кружево, а от правильной формы носа ко рту устремились две глубокие морщины. На лбу отпечатались горизонтальные тропинки от неизбежного вопроса, часто возникающего в коммерции: сколько-сколько? Некогда пышная шапка волнистых темно-русых волос значительно поредела и приобрела цвет «соль с перцем».

За четверть века, наговорившись с женой, Виктор ограничивался одной-двумя фразами, общаясь с ней. В основном это был вопрос: «Чем накормишь»? и короткое сухое сообщение: «Скоро буду». Они знали друг о друге все, ну, почти все. Вскоре Виктор поймал себя на мысли, что, находясь дома со своими взрослыми сыновьями и называя жену словом «мать», он и относиться к ней стал как к матери. Конечно, это произошло не благодаря слову. Как-то незаметно, Виктор даже не помнит, когда это произошло, но она перестала смотреть на него с восхищением, уже не светились любовью ее глаза, обращенные на него. И когда Витя возвращался домой, жена не радовалась встрече, как прежде, а только брюзжала, высказывала недовольство и пустые тревоги. Проблем в семье, с ее слов, становилось все больше, и, как правило, они не стоили того внимания, которое жена затрачивала на эту мелочь и пропускала главное. И Виктор затосковал. Но тосковать ему пришлось недолго, потому как природа не терпит пустоты.

Однажды он возвращался из командировки, когда на подъезде к родному городку Харцызску в свете фар увидел женский силуэт на обочине. Он остановился.

В автомобиле было уютно и тепло, из колонок лилась приятная мелодия, а с неожиданной пассажиркой, с ее ароматом молодости в салон как будто проник свежий ветер пьянящих полей и разбудил в Викторе уже давно дремавшие чувства. Голос у девушки был юный и чистый, она, словно утренняя звездочка, воссиявшая ему и разбудившая давно забытые воспоминания, должна была выйти через несколько минут и унести свой свет с собой. А Виктор ехал все медленнее и медленнее, и ему не хотелось отпускать ее на волю. И примерный семьянин Витя вспомнил, как это было – и первые прикосновения, и первый поцелуй. И ему вдруг показалось, что именно эта девушка, о существовании которой еще полчаса назад он и не ведал и еще толком-то не разглядел, стала вдруг ему близкой и желанной и что именно с ней все возможно пережить заново.

В тот вечер они еще долго катались по украинскому городку, им было вместе интересно, и главное – дома их как будто никто и не ждал.

С того заветного вечера жизнь его засияла новыми красками – Виктор влюбился. «Имею право», – решил он. Но отваги хватало только находиться рядом с любимой, когда рассуждал: сыновей вырастил, на ноги поставил, жена – «пила старая» – его давно не замечает, ей ни муж, ни секс уже не нужен. Но открыто заявить об этом не спешил.

Катюша была молодая, свежая, словно живой родник, чудесным образом наполнявшая Виктора неведомой прежде силой. Виктор тонул в темных озерах ее глаз, зарывался лицом в ее каштановые волосы, жадно вдыхал аромат молодости и сам молодел на глазах, у него появился интерес и стимул к жизни. Все чаще Виктор стал «уезжать» в более длительные командировки.

Участившиеся отъезды начали тревожить жену и, приглядевшись внимательней, она заметила и помолодевшего вдруг мужа с его подозрительно счастливыми глазами и поняла неожиданно, что Виктор ей самой дорог и нужен. Поняла, затревожилась, стала бдительней отслеживать передвижения мужа и в скором времени выяснила, что у него появилась юная прелестница.

Надя обладала железной выдержкой и пока не выяснила, где Виктор встречается с девушкой, виду не подавала, задумав застать их на месте преступления. Однажды, проводив мужа в очередную «командировку», выследив «гнездышко молодых», поздним вечером подъехала туда на своем авто. И пока муж строил планы о путешествиях с любимой на новенькой «Ауди 6», намечал, каким маршрутом они будут двигаться и в каких замечательных местах останавливаться на ночлег, Надя вышла из своей машины, прихватив топор, и изуродовала новенькое, только что из салона, средство передвижения. Она с наслаждением врубала по стеклу, дверям, колесам, капоту топором, пока тот основательно не застрял в качественном металле багажника. Машина жалобно выла сигнализацией, призывая на помощь хозяина, из окон таращились изумленные соседи, а Виктор, отлично знавший бедовый характер своей жены, предпочел не выходить, дабы не попасть под горячую руку. Он готовил себе алиби, набирая дрожащими пальцами номер телефона друга. Нет, его здесь не было! Это друг попросил машину на вечерок, а он ни сном, ни духом, решил настаивать дома Виктор на своем, признаться, довольно неубедительном алиби.

Раскурочив ни в чем не повинный автомобиль, Надежда эффектно выехала со двора, взревев двигателем и взвизгнув колесами, оставляя на бетоне черные полосы от шин и живописную картину «боя без правил».

Виктор жевал валидол и пытался подсчитать убытки. Ни о каких утехах уже не могло быть и речи. Как выйти из положения? Сказать, командировка сорвалась, был в сауне с друзьями, а товарищ отъехал на часок на его машине. Ничего лучше не придумалось, и Виктор, как нашкодивший мальчик, вернулся домой на голубом глазу. На такси.

– Какой друг? – на секунду поверив, спросила Надя.

– Да ты его не знаешь, партнер из Польши.

– Где же ты таких друзей-то берешь? Что и твоей девкой, и твоей машиной пользуются? – И глаза ее полыхнули нехорошим огнем. Виктор понял, дальше бессмысленно запираться, – быстро Надюша вырыла яму их браку. И если нерешительный муж еще колебался и боялся сообщить о своем вроде бы решении, то в процессе «боевых действий» понял, – все страшное уже позади и осмелился, наконец, поставить последнюю точку, забрать зубную щетку из родного дома, а с ней и половину нажитого непосильным трудом.

Но не тут-то было. Когда Виктор стоял уже одной ногой за порогом родного дома, случилось неожиданное – Надя сообщила о своей болезни. Сначала Виктор не поверил. Но увидев результаты медицинских исследований, испугался. А Надежда озвучила свой диагноз, легла, повернувшись к стене, продемонстрировав готовность умереть. У изголовья стоял их младший сын и ненавидящим взглядом прожигал насквозь отца так, что задержись он еще хоть на минуту, от него останется лишь горстка пепла.

На Виктора новость подействовала, как ледяной душ. Он пообещал жене, что остается в семье. Успокоил, что с девушкой порвет.

Виктор употребил свои силы, связи и средства, чтобы спасти жену и мать своим сыновьям. Через год женщина справилась с недугом. Возможно, кто-то свыше решил, что не пришла ее пора, в общем, болезнь нешуточная, онкологическая, отступила.

Но одно дело поклясться оставить любимую у постели больной, а другое – реально оставить по собственному желанию эти «ночные озера», эту алебастровую кожу, этот аромат молодости…

Ну конечно, Виктор не смог сдержать слово: продолжая жить дома, встречался с Катей. И однажды Катюша сообщила, что у них будет ребенок. И вот тут Виктор подумал, что самое время брать любимую в охапку и увозить в Крым или Рим, не важно, лишь бы подальше от людской молвы, от недобрых глаз, уберечь обеих своих женщин от страданий. Но опять не решился, смалодушничал и продолжал вести двойную жизнь. Ну как он сможет сообщить о своем уходе жене, когда она только оправилась от своей болезни? Это же значит убить ее.

Виктор нагружал себя работой и еще больше стал выезжать в реальные командировки, чтобы не оставаться наедине с женой, чтобы заработать больше теперь уже на две семьи. Он тайно навещал свою Катюшу, подготавливал место, где им вместе вить семейное гнездышко и не заметил, как подошло время родов. Он оптимистически смотрел вперед, и их дом под красной черепичной крышей вырос как сказочный гриб после дождя в Крыму на Желтой Горе. Катя родила в Харцызске девочку с такими же карими глазами, точь-в-точь маленькая копия мамы. И Виктор сделал вторую ошибку, за которую впоследствии дорого заплатит, – он не осмелился записать дочь на свою фамилию. Потом, потом он получит развод, все сделает, как положено, но только не сейчас. Городок маленький, жена, сыновья узнают, будет скандал, а Виктор скандалы не любил. Вот достроится дом, окрепнет жена, оправится после родов Катюша, подрастет этот беспокойный комочек, оформится в человечка, вот тогда…

Мы предполагаем, Господь располагает. Лизонька уже становилась на ножки в своей кроватке и радостно улыбалась приходящему папе, когда Катюша почувствовала недомогание. «Ну что может случиться с молодой и здоровой женщиной?» – легкомысленно думал Виктор, основательно уставший от проблем с женой. «Это послеродовая депрессия, о которой раньше и не слышали. Такая юная и красивая, ты не имеешь права у меня болеть!» – повторял он Кате.

Скоро переедут они на Желтую рядом с лесом и морем, любимая отдохнет и расцветет. Это старая жена может заболеть и даже умереть, а молодая нет.

Катя таяла, жизнь уходила из нее стремительно, а Виктор, с головой ушедший в заботы о новом доме, старался не замечать ни ее худобу, ни слабость, ни изменившийся цвет лица. «Это от бессонных ночей», – успокаивал себя он.

Поздно, слишком поздно узнали о болезни Катюши. Но даже если бы раньше, то максимум смогли бы продлить ей полгода страданий…

Катя умерла, доказав Виктору свое право на смерть.

Оглушенный, не понимающий и не принимающий своего горя, он не смог даже открыто присутствовать на похоронах, стоял в стороне, укрывшись за желто-багряными осенними кустами на кладбище, держась за грудь, в котором на куски рвалось сердце. Зря прятался, здесь знали друг о друге все и шептались у могилы о том, что это он, Виктор, оплатил в свадебном салоне роскошное эксклюзивное белое платье, украшенное камнями Сваровски, на которое все лето заглядывались невесты провинциального городка, и гадали – кому же оно достанется – и в котором лежала сейчас его любимая девочка.

Виктор спешно уехал в Москву, бежал от своего горя, ушел с головой в новый бизнес, прятал глубоко внутри свои чувства и эмоции, не давая им выйти на поверхность. Но непрожитая, невыплаканная, глубоко спрятанная травма будет долго мучить своего хозяина. И Виктор стал искать спасения в церкви, стоял на службах, исправно молился, постился.

Навещая Лизоньку, он видел, что несбывшаяся теща была легкомысленной и не соответствовала роли бабушки. Могла накормить годовалую малышку килькой в томате или забыть накормить вообще. Вина и долг перед покойной Катюшей лежали тяжелым бременем на его сердце. Долгими бессонными ночами являлась перед его взором Катя и с укором смотрела на Виктора, и он понимал: единственный, кто может дать достойный уход, воспитание, образование Лизоньке – это он, отец. Лиза его дочь, и надо что-то решать: малышке нужна мать, та, которая сможет заменить родную, окружит заботой и лаской. О новых отношениях невозможно было даже подумать, и однажды Виктору пришла идея сделать жене предложение – переехать с ним и Лизой в Крым, на Желтую. Начать с нуля, забыть его предательство, ее обиду, жить на новом месте без свидетелей их прошлого. Он долго искал подходящий момент, боясь отказа, и однажды такой момент случился. Виктор озвучил свое предложение. Женщина подумала-подумала и согласилась. Как ей далось такое решение, знает только сама.

Что чувствовал, о чем думал Виктор, когда в этом составе они вошли в новый дом на Желтой Горе?

Конечно, Надя старалась. Жалела и ласкала сироту, и сказки рассказывала на ночь, и рисовала, и лепила с ней, и косы плела, но украдкой все чаще слезу смахивала, – так и стояло лицо покойной Катюши-разлучницы перед глазами, благо и образец, мамина копия, под ее заботливыми руками вертится, непоседа. И кем женщина чувствовала себя здесь, рядом с этой малышкой и холодным, отчужденным мужем, замкнувшимся в своем горе? Нянькой? Бабушкой Лизы? Просто удобным и родным для Виктора обслуживающим персоналом.

«Отгорел наш костер, ничего вернуть нельзя, и два раза в одну реку не войти. А предавший раз предаст и дважды», – решила Надежда.

И улыбнулась печально Гора, и послала ей ветер вдогонку: езжай, женщина, в свой дом, спасибо за попытку, видит Бог, ты не святая, и нет в тебе той силы, чтобы одолеть саму себя. Езжай оплакивать дальше свое гордое одиночество.

Остался Виктор один с малышкой. Пришлось вызвать бабушку Лизы. Та не заставила себя ждать, приехала быстро, но хозяйка оказалась никакая, расторопнее по дому не стала, больше в зеркало и в телевизор смотрела.

И Виктор крутился как белка в колесе в заботе о своей маленькой принцессе, девочка его отрада, утешение, с ней он снова начал улыбаться. Дни их мелькали в милом повторении – утром накупать, заплести косички, вкусно накормить, почитать книжку, свозить на море. Из своих командировок мчался назад, спешил к родному сердечку. А дом решил на опекуншу оформить, мало ли что с ним случится, дочери дом останется.

Подросла Лиза до трех лет, Виктор отвел малышку в садик.

…Со дня смерти Катюши прошло три года, и однажды Виктор познакомился в Москве с молодой женщиной. За одной встречей другая. Не то что бы влюбился, нет, но живому – живое. Решил пригласить к себе в гостевой домик на лето с ребенком. Ситуация сложная, у него Лизонька с тещей в доме, у нее мальчишка в переходном возрасте, кто знает, как все сложится, смогут ли дети подружиться, примут ли их отношения. Договорились пока не открываться.

Не прошло и недели, как теща «спалила» парочку и грянула буря на Желтой. «Или я, или она!» – вдруг выпалила опекунша не ожидавшему таких страстей Виктору. Глаза ее горели ненавистью, руки тряслись, она носилась по двору, как умалишенная, и от уровня накала обезумевшей бабы, казалось, вспыхнут голубые ели в его дворе. И тут до Виктора дошла, наконец, истинная причина ее гнева. Вспомнились все странности тещи: требования обязательной совместной поездки в садик за «бедной Лизой» (образцовая супружеская пара), совместные походы в магазин, «случайные» прикосновения, не по годам смелое декольте тещи, «боевая» раскраска, откровенное кокетство, недвусмысленные намеки на близость, – все, чего не хотелось прежде замечать.

«А почему нет? – рассуждала Лизина бабушка, – мы почти ровесники!»

Виктор просто так сдаваться не хотел, уговорил свою подругу остаться, подождать, мол, он мужик, быстро разрулит ситуацию, поставит тещу на место.

А тем временем опекунша закусила удила и – как говорят на ее рiдной мове: з глузду зъiхала – забрала тайком от Виктора дитя из садика и рванула под пули – к себе домой на Украину. И так сложилось, что именно в эти дни было в очередной раз нарушено такое зыбкое, эфемерное перемирие в этой страшной братоубийственной войне.

Рвалось там и горело, а Виктор, просидев несколько часов с документами в кабинете и не заметив отсутствия в доме тещи, облегченно вздохнул, когда она не вышла на звук автомобиля, и резво выехал со двора, собравшись за Лизонькой в садик, с недоверием поглядывая в зеркало заднего вида.

Припарковав машину напротив ворот детского сада, он направился к крыльцу, на котором стояла воспитательница дочери и удивленно смотрела на Виктора.

– Что-то забыли? – произнесла она и теперь уже пришла очередь удивиться ему.

– Почему забыли? За Лизой приехал. – Виктор, бодро поднимаясь по ступенькам, не увидел тени тревоги в глазах женщины.

– Вы же забрали девочку еще до обеда, – с легкой укоризной в голосе, произнесла она.

– Кто это – вы? – сердце оборвалось и покатилось по песчаным дорожкам сада.

– Ваша жена!

Он не помнит, что кричал на высыпавших как по команде в гардеробную всех воспитателей, включая нянек и поваров, после того как услышал в трубке несколько раз подряд: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Затем открывал ящики с картинкой вишенки и именем Лиза, пытаясь отыскать след недавнего присутствия дочери, ну хоть шнурок, хоть ниточку от платья! И повторял, в растерянности, уже почуяв, словно раненый зверь, смертельную опасность: «Без меня? Почему без меня отдали?»

И сотрудницы детского сада, удивленные странным поведением отца и перепуганные его состоянием, хором отвечали: «Так ведь не чужому человеку, жене вашей отдали, жене! Вы с ней вместе приезжали, всегда вдвоем!»

– Какая она мне, на х…, жена?

Сработал-таки ее план, сработал.

…Бабушка тормошила и прижимала плачущую Лизоньку к себе.

– Не ной, скоро приедем, я тебе игрушки новые куплю, что ты хочешь, скажи!? Все куплю! Да не реви!

– Не хочу игрушки, домой хочу, к папе хочу, – всхлипывала Лиза, растирая кулачками слезы, раздражая бабушку своим ответом.

Они ехали на второй попутной машине, после того как вышли из автобуса в Херсоне. С попуткой им повезло, – все оттуда, а они туда. Люди, опасаясь очередного обстрела, выезжали из опасного региона. А этот высокий мужчина с седой шевелюрой, в своем красном, как пожарная машина, автобусе, мчался туда, где свистели пули и рвались снаряды. Он уже вывез жену и невестку с ребенком, а старенькая мать не захотела бросать родное место, наотрез отказалась ехать с ними. Осталась в пустом доме одна с кошкой. А как он может спокойно спать, если даже не знает, жива мать или нет…

Всю дорогу ехали в молчании. За все время их обогнали несколько раз военные машины и ни одной гражданской.

До Харцызска оставалось не больше часа, когда военные внезапно им преградили путь и приказали съехать с основной трассы на грунтовую дорогу. Водитель чертыхнулся и покатил по буеракам, проваливаясь колесами в колдобины.

В сумерках по бездорожью автобус натужно гудел, поднимая пыль, качался и стонал, карабкаясь в гору, поэтому не сразу услышали выстрелы. Водитель включил дальний, и тут же свет фар выхватил силуэт военного, бегущего к ним со стороны лесополосы. Парнишка отчаянно кричал: «Сворачивай в зеленку! Не останавливайся! Сворачивай!»

Глянув в его лицо, водитель понял – приехали…

Он свернул в сторону лесополосы, резко утопил педаль газа и, сминая под колесами кусты, автобус взревел и рванулся вперед.

Заглушив двигатель уже под деревьями, седой распахнул дверь и спрыгнул на землю. Раздраженная внезапным изменением маршрута, пассажирка посмотрела в окно и сначала не поняла, что это не кусты в сумраке, а раненые солдаты. Молодые, – вчерашние мальчишки, еще десять минут назад здоровые и полные сил, истекая кровью, ползли к спасительному автобусу.

Подбежал запыхавшийся воин, велевший свернуть с дороги.

– Отвезете раненых в больницу?

– Отвезу, – хмуро ответил водитель и шагнул навстречу раненым.

Поспешно загрузили троих хлопцев и через несколько минут осторожно, с выключенными фарами тронулись в путь по грунтовой дороге, подальше от шоссе.

Худющий, с цыплячьей шеей юный призывник, поддерживая товарища дрожащими, измазанными в крови и земле руками, всю дорогу смотрел ошалевшим взглядом перед собой и, словно в бреду, повторял: «Навiщо та вiйна? навiщо?»

Еще двое беспомощно лежали на полу, в проходе между сиденьями. Отупевшая от страха пассажирка, боялась даже смотреть в их сторону.

Прижимая к себе заложницу Лизоньку, она отлично понимала, зачем затеяла свою войну, но не сожалела и не раскаялась, только мысленно продолжала твердить: «Вот мы посмотрим, что теперь ты будешь со своей бабой делать, когда и дом, и дите, все на меня оформлено! Все мое, а ты никто и звать тебя никак! Бабу он решил в мой дом притащить, вот тебе!» – крутила фигу в кармане теща.

Автобус катился по дороге в низину с выключенным двигателем, на пониженной передаче, когда все отчетливо услышали смертельный звук снарядов, они проносились близко, над самой крышей и падали, оставляя позади воронки. Седой понимал, что нужно остановиться и бежать как можно дальше от такой заметной для обстрела мишени – своего автобуса, но у него в салоне истекали кровью солдаты.

Снаряд попал в лобовое, и в лицо Седому брызнуло фонтаном стекло, затем автобус вдруг подпрыгнул от полученного удара, как будто споткнулся, отлетел на противоположную сторону трассы и опрокинулся на бок. Раненная, оглушенная взрывом, Лизонька закричала от ужаса и боли забытое слово: «Ма-ма!»

Покореженный снарядом с разорванным боком автобус беспомощно замер на обочине, и только колеса еще некоторое время бессмысленно продолжали крутиться в воздухе.

Лиза теряла сознание, а навстречу ей бежала мама в кружевном белом платье, и сияние от камней Сваровски слепило девочке глаза.

Дом 3

Сергей

Дом был не настоящим домом, а вагончиком, поставленным на сваи. Зато его начинка была, что ни на есть настоящая. Поначалу и Сергей был настоящим, но только сначала, когда двадцатилетним, бедным, как церковная мышь, приехал из маленькой деревушки в курортный городок и начал работать в строящемся отеле одного успешного коммерсанта.

Сергея взяли разнорабочим, старался он изо всех сил и верил в свою звезду. И она взошла на его небосклоне. Правда это был день и шел сильный дождь. Привезли очередную машину бетона, который надо было выработать, но из-за ливня все рабочие разбежались. Серый, как его звали товарищи, прикинул, сколько денег останется здесь лежать застывшей лавой через несколько часов, и принялся махать лопатой. Ускорение его лопате придавало знание, что окна кабинета шефа выходят на стройку и машина его стоит здесь же, поблизости, и даже пар струится из-под капота. А значит, хозяин только что примчался сюда и сейчас, скорее всего, смотрит во двор и проклинает этот дождь, который остановил ему рабочий процесс. Серега очень старался, очень, до кровавых мозолей на ладонях, он не знал, сколько времени трудился, пока выработал весь бетон. Промокший до нитки, он чувствовал, что и от его спины, так же как и от капота машины, валит пар.

Шеф был потрясен и не мог оторваться от созерцания работающего человека. «Это же надо, так пахать на чужого дядю! Под проливным дождем, в одиночку, машину бетона перетаскал по шаткой и скользкой лестнице на второй этаж ведрами и там аккуратно разложил в опалубку!» – думал удивленно шеф.

На следующий день Сергей проснулся уже не разнорабочим и даже не бригадиром. Он проснулся директором самой большой в городке строительной базы шефа! Для Серого это оказался Клондайк и Эльдорадо в одном амбаре. И директор, и экспедитор – две должности подарил шеф Сергею, безмерно доверяя ему после судьбоносного ливня.

Прошло чуть больше года, Сергей женился и купил на Желтой участок под дом. Привез вагончик, подняли его краном на сваи, цоколь отделали бутом, верх обшили вагонкой, накрыли крышей. Внутри евроремонт: лучшие местные мастера положили лучшую неместную итальянскую плитку и дорогие обои, немецкую сантехнику. Серый заказал мебель и выкупил половину цветочного магазина для своего рая.

Август весело золотился медовым Спасом и обещал долгую счастливую жизнь, когда молодожены вошли в уютное гнездышко, в свой зеленый Эдем, пригласив на новоселье соседей Желтой Горы.

Дима пришел с очередной «времянкой» – яркой, с пышным бюстом, безудержно раскрашенной громогласной дамой неопределенного возраста, то ли сорока, то ли пятидесяти лет. Она вела себя уверенно и наивно строила далеко идущие планы. Дама старалась утвердиться в статусе жены и внушить всем и Диме, что они навеки вместе. Ее вежливо слушали, но не верили – вот придут холода и где ты, женщина, будешь, а где и с кем будет «твой» Дима…

Сергей, раздувая щеки, с удовольствием играл новую для себя роль семьянина и богача. Его распирало от гордости – шесть соток земли и вагончик, нафаршированный красотой и бытовой техникой, еще год назад Серый даже в мечтах не строил. Он важно сидел во главе стола, словно царь на троне. Но его опрометчивые, наивные высказывания, возникающие в процессе застолья, приводили гостей в изумление, которое не всегда удавалось скрыть. И тогда, спохватившись, Серый съеживался, замолкал, разливая по рюмкам водку дрожащей от волнения рукой, проливал мимо на дешевую цветную клеенку, закрывающую дорогой стол. Он волновался, потому что за его столом сидели не пацаны со вчерашней стройки, а взрослые соседи, с которыми он никогда бы не оказался рядом, если бы не Желтая. Сергей бросал взгляд за окно на мангал, где на шампурах поджаривались большие сочные куски мяса и волновался, как бы они не сгорели.

Не сгорели, ровно, красиво поджарились, но гостям все равно не достались. Непонятно откуда взявшаяся стая бродячих голодных псов, привлеченная запахом шашлыка, налетела в пространство незащищенного хотя бы сеткой рабицей, как у художника, двора. И вмиг растащила вместе с шампурами снятый с огня минутой назад и сложенный в большой эмалированный таз красивый, сочный, ароматный, с золотистой корочкой шашлык.

Серому, когда он через минуту вернулся с широким блюдом за мясом, оставалось только смачно ругнуться и плюнуть вслед последнему псу, припустившему со своей добычей в лес.

Обескураженный хозяин, потоптавшись на крыльце, жадно выкурил, прикончив в три затяжки сигарету и вернувшись к столу пустым, сосредоточенно разлил горькую трясущейся от едва сдерживаемой ярости рукой. На горячее были поданы крохотные, с мизинец голубцы, которые накануне навертела тоже крохотная жена Серого. Глядя на нее, думалось: парень женился, потому что так было принято, но он решил еще и сэкономить. Она действительно была очень маленькая и худенькая, как девочка-подросток: попа – два зубца чеснока, талия в мужских руках поместится. И только взрослые глаза в мелкой сетке ранних морщин, когда она улыбалась, выдавали возраст. И было ясно, что эта девочка уже давно не растет и уже не вырастет, ну если только вширь. У нее было редкое для нашего времени холодное имя Зина. Но ей оно шло, и казалось странным, что Зина умеет говорить. Глядя на ее кукольную фигурку и осиную талию, представлялось, что сейчас она откроет своей ротик и произнесет осиное: з-з-з-з-з-з-з… Зина была действительно экономна, в общении примитивна и назойлива, как оса, от нее было трудно отделаться, видимо, и Сергею не удалось.

Накладывая из кастрюли голубцы в протянутое блюдо Сергеем, Зина прошипела: «Все, хватит, неси, это нам на завтра останется!» Пространство кухни условно отделялось от гостиной экзотическими растениями в кадках. Поэтому шепот Зины донесся до слуха каждого, и над столом повисла неловкая тишина, когда плечистый, крупный, как шкаф, Сергей с заалевшими ушами беспомощно и послушно двинулся к гостям с большим, но полупустым блюдом.

Кроме трех пар ближайших и пока единственных соседей с Желтой Горы, на новоселье был приглашен доктор венеролог – крымский татарин с женой. Воспитанная в восточных традициях женщина была одета скромно, мало ела и почти не пила, и можно было счесть ее за немую, если бы в короткие перекуры, когда мужчины дружно покидали стол, женщина не оживлялась и не заговаривала. Когда муж возникал на пороге, жена тут же замолкала, прервав свою речь на полуслове. И тогда начинал солировать муж. Они словно договорились разговаривать по очереди.

Очевидно, пригласил Серый венеролога неспроста, потому как к этому времени уже сообразил, что погорячился с ранним браком, и стал активно и нагло гулять, тем более что Зина уже забеременела. Он не первый мужчина, который решил, что это веский аргумент, чтоб его понять и простить.

Серега снова разлил и предложил выпить под горячее. Гости выпили, но никто не спешил протянуть вилку за «ювелирным» голубцом, словно на пути к тарелке стоял запрещающий знак: «им на завтра». Мужчины дружно поднялись и направились к выходу на перекур. Вскоре, к разочарованию Сергея и радости Зины, все, не сговариваясь, заспешили по домам, не найдя повода оставаться здесь дольше. И дело было не в шашлыках, вероломно унесенных дикими псами и не в злополучных голубцах, проявивших хозяйку. Очевидно, всех присутствующих здесь связывало приличие добрососедства, но находиться в обществе малоинтересных молодоженов в их скоропалительно склеенном Эдеме дольше отмеренного никому не улыбалось.

Пролетела зима. Зина должна была родить со дня на день. С началом весны Серый развернулся на своих шести сотках по-взрослому, удивляя соседей. На Желтую, натужно гудя, поднимались один за другим «КамАЗы», с верхом груженые черноземом, гранитом, лесом.

Солнечным апрельским днем художник, накормив яичницей и проводив на работу свою Стрекозу, в течение долгого времени ревниво наблюдал из своего окна «стройку века», развернувшуюся перед его домом, сжимая челюсти, считал ходки грузовиков, и желваки на его синеватых, плохо выбритых скулах ходили ходуном. С начала месяца шестьдесят машин земли! «Это где же малец такие деньги берет? И зачем ему столько земли? Забор высокий поставить и коноплю выращивать?»

Понятно, что на Желтой сплошная глина да камни, ничего не вырастет, и Дима за десять лет позволил себе только машину земли под елочки, тайком вырытые в заповеднике безлунной ночью и высаженные на своем участке.

«Жена у этого кретина на сносях, а он куролесит, – продолжал свою мысль Дима, – привез рабочих, сложили ему русскую печь с огромной трубой прямо во дворе непонятно зачем, рядом вырыли бассейн, плиткой обложили. Приезжают каждый вечер собутыльники, врубают музыку в сабвуфере так, что стекла в соседских домах дребезжат. Жрут водку ящиками до одури, невменяемые, срывают с себя одежды, прыгают в бассейн в чем мать родила, не стесняясь и, даже наоборот, потешаясь, что их видно изо всех соседских окон. Хорошо моя уже вышла на работу и не видит их молодые дурные тела у себя под носом. Вот что он вчера творил?» – вспоминал Дмитрий.

…Серый, покачиваясь, стоял у открытого огня русской печи и, глядя на пляшущие языки пламени, глупо, пьяно улыбался. Ленивым движением, как в кино с замедленной съемкой, он вынул из кармана пачку денег, заклеенную банковской лентой, разорвал ленту и, повернувшись к приятелям, с самодовольной ухмылкой потряс перед ними. Пачка раскрылась, словно веер, некоторые купюры, не удержавшись в вялой руке, посыпались под ноги, один из гостей крикнул:

– Серый, ты не прав! Деньгами соришь!

– Где? – делано удивляясь и криво улыбаясь, спросил Сергей. – Где вы тут деньги видите? – повторил снова заплетающимся языком и, икнув, полез в другой карман. Вытащив оттуда доллары, назидательно произнес:

– Вот, это деньги! Вот, видите? Это деньги! – повторил раздельно и отчетливо: – А это мусор!

И в дополнение своих слов прицелился взглядом и небрежно бросил пачку в огонь. Двое сорвались со своих мест и подскочили, пытаясь выдернуть охваченные жадным пламенем новенькие банкноты, но, сунув руки, моментально отдернули. Один оглянулся в поисках чего-нибудь, чем можно было подцепить уцелевшие, а вернее, еще не полностью сожранные огнем купюры. Сообразил, увидев собачью миску, зачерпнул из бассейна воды и плеснул на пламя. Третий гость равнодушно наливал себе водку в граненый стакан и в одиночку пил. Он пропустил зрелище, общаясь с овчаркой Серого, которую тот недавно приобрел. Парень трепал собаку за холку, наклонившись к ней, делился чем-то сокровенным, иногда собрав ее шерсть в свой кулак заодно со шкурой так, что глаза бедной изменяли свое положение и форму, но она терпеливо молчала и не сопротивлялась. Только иногда издавала жалобный скулеж, если было слишком больно, но мазохистка не уходила, оставалась у его ног, хотя не привязана, могла.

Внутри печи зашипело, заструился дымок, и двое, матерясь и отталкивая друг друга, стали выхватывать из мокрой сажи и пепла дорогие сердцу изрядно обгоревшие купюры. Серый стоял рядом и наслаждался происходящим. Царь. А эти смерды готовы были сами прыгнуть в огонь за монетой, которую он туда бросит. Серый ощущал собственное безграничное величие. Но недолго.

Наутро у него было дикое похмелье. Работать не мог и, велев водителю купить шампанского и отвезти себя любимого домой, уселся в машину, обняв раскалывающуюся башку. Откупорив бутылку прямо на ходу и залив штаны шипящей пеной, жадно глотнул, шампанское ударило пузырьками в глотку и нос. Громко отрыгнув, Серый вгляделся в маячившую у подножия Желтой женскую фигуру. Крепкая, как орех, туго обтянутая джинсами попа, узкая талия и блондинистая грива. «Стрекоза», – признал зимнюю соседку Сергей и велел остановиться водителю, когда поравнялись с женщиной. Ее не пришлось уговаривать, только кивнул, и барышня смело запрыгнула в машину.

Дима не сомкнул глаз всю ночь. Начался сезон, Стрекоза вышла на работу и каждый день он проживал, как на пороховой бочке, взвинчивая себя к вечеру: придет не придет? Все валилось из рук. Не пришла. И этот молодой козел, поставивший перед его домом свой вагончик, бесил. Ну вот откуда у обалдуя деньги? Да еще такие шальные, чтобы, как вчера, их в огонь бросать? Дима пашет с пятнадцати лет как проклятый, а к пятидесяти даже дом до ума довести не может, собирает по копейке. Да были бы деньги, он бы своей женщине и машины, и наряды покупал, никуда бы не уходила, дома бы сидела, горько рассуждал он, глупо используя сослагательное наклонение, то и дело поглядывая в окно в надежде увидеть свою любимую. А в воспаленный от бессонницы мозг ввинчивались вопросы: где она? С кем она?

Дмитрий увидел автомобиль, медленно взбирающийся на Желтую, все окна его были открыты, и издали слышна музыка, грохотавшая внутри. «Как только у них перепонки выдерживают?» – равнодушно подумал художник и перевел взгляд на территорию Серого. Там с раннего утра пахали шесть строителей. Двое дружно, как муравьи, перевозили в тачках черную, жирную землю, выгруженную только что из «КамАЗа», равномерно распределяли по участку и ровняли. Следующая пара занималась основой для будущего забора, и еще двое замешивали бетон. Рядом стояли «Жигули» работников. Вблизи отдыхал разгруженный «КамАЗ», водитель перекуривал, опершись на колесо. Машина поравнялась с «КамАЗом», и Дима, не веря своим глазам, опознал дорогую сердцу руку, свободно свесившуюся из окна с блеснувшим на запястье массивным дешевым браслетом. Кровь бросилась ему в голову, он стоял, как гвоздями прибитый, несколько секунд и смотрел на свою любимую, которая не спеша выныривала из машины, потягивалась по-кошачьи, соблазнительно оттопырив задок и поправляя растрепавшиеся на ветру волосы, с кокетливой улыбкой глядя на Серого. Он протянул ей бутылку, она взяла и, закинув голову, начала пить шампанское прямо из горлышка.

У Димы вырвался хриплый, первобытный, поднявшийся из самых низов его чрева крик: «А-а-а-а-а!» И, рванув со стены охотничий нож и подхватив на бегу ружье, укрытое в нише прихожей, художник бросился на улицу с угрозой: «Убью!» Пальнув несколько раз в воздух, Дмитрий швырнул ружье на заднее сиденье, прыгнул за руль и направил свою «Ниву», словно танк, в скопление машин и людей возле дома Серого.

Дом 4

Марина

Капитан районного отделения милиции Марк Зиновьев узнал из телефонного звонка, что его любимая женщина Марина с подругой третий день колесят по всему побережью Крыма в поисках участка под дачу для подруги. Его осенило: ну, вот же он, шанс! И предложил им приехать на Желтую.

Когда поднялись на холм и перед ними открылся живописный вид, Марк хозяйским жестом обвел окрестности, произнес, обращаясь к Марине: «Покажи место, где ты хочешь себе участок». Минута славы. Она спросила о ценах. И получила ответ: «Тебе даром».

Он действительно подарил. Ну как бы подарил, а вернее, инвестировал в нее. Знал, что она планирует строить дом. Марк же получил землю бесплатно, хотел продать, но не находилось покупателя – нет ни дорог, ни коммуникаций, от моря далеко. А Марине хотелось подальше от толпы, рядом с лесом. Она сразу влюбилась в это место. Правда, в нотариальной конторе, куда он привел подписать ее заранее подготовленные бумаги, было два, а не один документ: дарственная на землю ей, и генеральная доверенность с правом продажи на ее новенький автомобиль – ему.

Марину слегка покоробил такой «подарок», но на нее вопросительно смотрели нотариус и секретарь, протягивая ручку: «Что-то не так?»

Она, смутившись, ответила: «Все в порядке» – и поставила свою подпись.

Выходя из конторы, спросила, зачем ему генеральная на машину.

– Для тебя же, роднулечка, вдруг ты заболеешь или что-то случится. Буду твоим водителем.

Она заставила себя забыть этот неприятный эпизод. Тогда это казалось неважным.

С Марком Марина встречалась уже три года, он приезжал к ней на выходные.

Познакомились в день лунного и перед солнечным затмением. Только этот факт повлиял на отношения, оправдывала позже себя Марина. Только затмение могло совершить с ней такую шутку. Затмение мозга.

Он высмотрел ее в своем курортном городке на ночной дискотеке. Сначала увидел ее грудь, правильный рисунок полных губ, выразительные зеленые глаза, плавной дугой брови – рамку лица, это они выдают характер, высокий лоб, светлые, коротко остриженные волосы. Женщина была гармонична, целостна. Так и хотелось смотреть на нее, не отводя взгляда.

Но не это было в ней главным. Главным был запах женщины. Нет, не ее тонкий, едва уловимый парфюм, приправленный терпкими древесными акцентами, разбавленный едва осязаемыми нюансами белых цветов, а тот запах, который некоторые могут услышать всем телом, – запах ее силы, безграничного потенциала, той энергии, которой владеют только женщины. Эта энергия как магнит притягивает мужчин любого возраста – им приятно просто пообщаться с ней, увидеться, стать другом – мужчины интуитивно чувствуют, что энергия, исходящая от такой женщины, является для них благом. Но часто и испытанием – слабый такую энергию не выдержит. Сильный же станет еще сильнее, такой паре станут подвластны любые высоты. Потому что она владеет даром – безмолвным прямым чувством знания, а значит, предвидением и возможностью выбрать верный путь.

«Ты одна была такая», – потом признался Марк.

Это точно – все пили алкоголь, а она за дальним столиком в глубине площадки пила зеленый чай и наблюдала за танцующими парами. Он украдкой из-за деревьев шпионил за ней, потом неожиданно возник перед столиком и пригласил на танец. Маленький, узкоплечий, смуглый, то ли татарин, то ли армянин, то ли еврей – показалось ей с первого взгляда. Марина не хотела танцевать ни с ним, ни с кем бы то ни было. Она пришла сюда скоротать вечер.

Он не уходил, стоял с протянутой рукой и просил: «Не позорьте меня, пожалуйста, на нас смотрят, я не уйду, всего один танец!»

Ситуация была неловкая, она пила чай, он стоял рядом. Почему-то на ум пришел кадр из фильма «Женитьба Бальзаминова», но тут же картинка исчезла – парень был настойчив: всего один танец, пожалуйста.

Марина сдалась. Поднялась, прошла на край площадки, он взял ее руку в свою горячую, слегка подрагивающую от волнения ладонь, спросил ее имя, она ответила. Он встрепенулся, посмотрел пристально в лицо, радостно отметил: «Надо же, как мою маму!»

Она подумала, что, пожалуй, в мамы ему и годится. И спросила:

– Сколько же вам лет, юноша?

– Я не юноша! – возмутился он. – Мне уже тридцать, есть дочь, семь лет был в браке и недавно разведен.

«Маленькая собачка – до смерти щенок» – не решилась произнести вслух Марина. И не спросила его имя в ответ, неинтересно. После танца провел к столику, вернулся в тень деревьев, дождался, когда выходила из дискотеки, догнал на ступеньках, представился:

– Марк, капитан милиции, угрозыск, разрешите проводить.

Она удивилась, он сразу поспешил показать удостоверение. Чтобы сократить дорогу до отеля, пошли через санаторский парк. Он много и легко говорил без тени смущения, пытался развлекать рассказами о детстве, проведенном здесь, в этом парке: всю жизнь на курорте, весело. Вспоминал смешные истории, шесть месяцев в году жизнь проходила на пляже. И первая сигарета, и первый стакан вина, и первый секс – все здесь. Безудержно болтая, Марк умышленно, желая продлить знакомство, повел ее по лабиринтам узких парковых дорожек в тупик, в другую сторону от выхода. Сначала Марина слушала молча, не поддерживая разговор, и скоро Марк повесил нос, ссутулился, как старик, загрустил, сменил тактику. Начал жаловаться на бывшую жену, просить совета, как быть? Предложил присесть на скамейку, ему так нужен человек, который бы его выслушал, дал разумный совет. Как наладить отношения с женой, чтобы видеться с дочкой, он так ее любит! На самом деле он такой заботливый, домашний, верный, нежный, он может любить, это ведь редкий дар сегодня, правда? – заглядывал он ей наивно в лицо. А жене нужны только деньги. Дома вечные разговоры о деньгах, скандалы. Теперь жена ушла, поставив ему невыполнимые условия, а он боится спиться, так тоскует по дочери. Ну, не может он брать взятки, как другие, он честный мент, а на работе одни подонки вокруг, не знает, как попал в эту милицию, хотел летчиком стать, как отец. Правда, отца и не видел никогда в жизни. Родители развелись, когда ему исполнился месяц. Мама одна воспитывала с бабушкой. Теперь он мечтает встретиться с отцом, разыскивает его через интернет. Маму очень любит, и она его, он единственный сын. Марина не выдержала, втянулась в разговор:

– А как же служба в уголовном розыске, не способствует?

– Да что вы! Это же официальный запрос нужно делать, а по какому поводу? Да и вряд ли найдут. Разве что нечаянно, как у нас обычно находят преступников.

Простой, миловидный, с узкими плечами, тонкой девичьей ладошкой, не знакомой с физическим трудом, беззащитный, Марк к концу их пути рассказал почти все про свою незатейливую жизнь. Добросердечной Марине уже захотелось его обнять, поддержать, найти подходящие слова, уберечь от жизненных невзгод. Подходя к отелю, прощаясь, он вдруг упал перед ней на колено и неожиданно стал целовать ей руки. Так необычно и трогательно, словно деревенский юноша из прошлых веков. Но так настойчиво. Она удивилась, смутилась, вырвала руки и ушла. Но на другой день он не выходил у нее из головы. Надо же, как жизнь несправедливо парует! – поверив и сочувствуя бедному капитану уголовного розыска, выросшему без отца, думала Марина, заплывая подальше в теплое сентябрьское море.

А вечером он «дежурил» на углу парка, неподалеку от ее гостиницы. Солнце уже давно уплыло за горизонт. Она бодро шагала в майке и бриджах, с легким рюкзачком в руках; перегревшуюся за день кожу отрезвлял неизвестно откуда налетевший холодный ветер, и она внезапно увидела, как в сумерках от бордюра отделилась фигура. Марк, одетый в милицейскую форму, действительно с капитанскими звездочками, которая была ему очень к лицу, подошел вплотную, хозяйским жестом потянулся за рюкзаком и уверенно произнес вместо приветствия:

– Сколько можно ждать?

– А я просила? – изумленно ответила Марина.

– Здесь не так уж безопасно, как вам кажется. Я уже начал волноваться. Вы знаете, сколько гастролеров приезжает к нам на курорт? А вы ходите через парк одна, всякое может случиться. Сегодня ночью девушку изнасиловали, вырвали серьги, сняли кольца. Подонки. Мы всю ночь не спали, поймали грабителей, сейчас коллеги допрашивают.

Рыцарь. Защитник в погонах…

Марина часто вспоминала сибирскую реку Ангару, на которой выросла, и, как это ни странно, сравнивала себя с ней. Такая же бурная и стремительная, несущая свои быстрые воды и сметающая все преграды на своем пути – в прошлом, но теперь зимняя, застывшая, скованная трехметровой толщей льда. Женщина – река, мужчина – гранитные берега, представляла она. Он должен быть мужественным и стойким, чтобы удержать ее кипучую энергию, направить в нужное русло. Но только где же такой мужчина? Бывало, покажется – с виду гранит, а подмоет водичка – и осыпался, был утес, и нет его, скрылся под водой. И пришлось ей стать и рекой, и гранитным берегом себе самой.

А этот щуплый мальчишка-капитан прикоснулся одним хозяйским движением к ее руке и подтопил этот лед, угадав или увидев в ней ту, что жила прежде для других, слишком много отдавая. Он заставит ее вспомнить, как это было, заставит…

Марк проводил ее на второй этаж до номера, поднимаясь по лестнице, нежно взял ее за руку, признался: «Со вчерашнего вечера не выходишь у меня из головы. Можно войти? У тебя найдется стакан воды? Всю ночь не спал, я только с дежурства». Марине показалось невежливым отказать.

А он, войдя, обхватил ее неожиданно крепко, впился губами в ее губы, действовал молниеносно, не давая секунды на размышления, игнорируя ее сопротивление..

Отношения развивались стремительно. Как только она включала свой телефон, раздавался звонок, он говорил таким тоном, будто они знакомы вечность, докладывал, чем занимается и когда освободится. Вечером находил ее на пляже, свободно, не таясь, подходил, целовал, как свою законную женщину, отряхивал песочек с ее ног, не позволяя самой надеть босоножки, только он. Или подхватывал на руки и нес с пляжа к дорожке, не слыша возражений. Она смущалась, он же, напротив, гордился и демонстрировал окружающим, что они вместе. И ей показывал, что ему нечего бояться, он действительно разведен, свободен и страстно влюблен в Марину. Он складывал коврик, по-хозяйски брал рюкзак и вел ее за ручку по набережной, гордо поглядывая по сторонам, непременно останавливаясь и здороваясь со своими знакомыми. Он упивался вниманием окружающих, демонстрируя и подчеркивая свою близость с Мариной.

Марина боялась стать зависимой от его нежных узких ладошек, от его горячего тела, согревающего ее застывшее, – от долгих лет одиночества после развода с мужем.

У Марины был приятный, но беспокойный бизнес – салон красоты, она оставила его на короткий десятидневный отпуск. Но, испугавшись, почувствовав, как залипает на этого щуплого капитана младше ее на полтора десятка лет, решила прервать свой отдых, остановить это наваждение. Набрала его номер и простилась. Навсегда. Конец курортному роману, она уезжает домой. Она собрала вещи, взяла сумку, расплатилась за номер и на улице, выходя из гостиницы, столкнулась с ним. Он забрал ее багаж и поспешил к машине, стоявшей у обочины.

В автомобиле сидел водитель и пассажир на заднем сиденье. Марк открыл перед ней переднюю дверцу, она села, сам устроился сзади, машина тронулась. Она повернулась на какой-то странный звук и увидела, что Марк пристегнул наручники, соединившие его с пассажиром. Наклонившись вперед и нервно вцепившись в ее плечо, не замечая, что делает больно, он зашептал возбужденно на ухо: «Везем в областной нарко-диспансер преступника на обследование, не представляешь, чего мне стоило заехать за тобой! Меня уволят из милиции за нарушение инструкции, если узнают». Марина ошарашенно посмотрела на него. Она мысленно кляла себя последними словами за то, что села в машину, за то, что не успела сориентироваться, когда внезапно он появился. «Какая нелепая ситуация!»

А Марк нашептывал всю дорогу, как, еще не расставшись, уже страдает – она мечта всей его жизни, не успев обрести, он уже теряет Марину.

Когда выходила из машины, Марк отстегнул наручник, выскочил следом, открыл свою папочку и с деловым видом быстро скомандовал: «Адрес, быстро, преступник может убежать!» Она безропотно назвала. Он записал и юркнул в машину. Марина шла к подъезду и растерянно размышляла: что это было? Это со мной? Это сон?

Дома успокаивала себя, стоя под контрастным душем: «Ну и ладно, курортный роман короткий, как весенняя гроза, – один раз живем, никто мне не судья. Вот я и дома, надо все забыть, все смыть, все уже позади, закончилось».

Но не закончилось. Капитан звонил ей несколько раз в день, вынуждая постоянно думать о себе, искал причину на службе попасть в область и находил, чтобы хоть на час, хоть на минуту, увидеться и заключить в свои объятия. Он контролировал каждый ее шаг и всегда должен был знать, где она, что делает, с кем общается. Вечером перед сном долгие разговоры по телефону и признания – у него так никогда не было, она родной человек с первой минуты, роднулечка, солнышко, надежда всей его жизни.

Она придумала его, дорисовала, увидела искренность там, где была примитивность, отсутствие мужества и бесхарактерность приняла за доброту, беспринципность за мягкосердечность. И сожалея о разнице в возрасте, прерывала его звонки, сворачивала их роман, нет смысла развивать отношения, привыкать. Уже достаточно было боли в ее жизни. А он словно ее не слышал, в выходной приезжал и настойчиво звонил в дверь. Рано утром или, если получалось, накануне выходного на последнем рейсе, на перекладных, ловя попутку на дороге. В любую погоду, в дождь, а потом и в снег мчался к ней. С розой и коробкой «Рафаэлло». И время от времени, пока они находились вместе, включал любимую песню на своем телефоне из репертуара «Город 312»: «Останусь пеплом на губах, останусь пламенем в глазах, в твоих руках дыханьем ветра. Останусь снегом на щеке, останусь светом вдалеке, я для тебя останусь светом». Как будто хотел внушить. Очевидно, милиционеров основательно учат НЛП. Услышав эту мелодию в его отсутствие, Марина сразу чувствовала его рядом, слышала его голос, его запах, его тепло – срабатывал эмоциональный якорь.

Расставаясь, она каждый раз прощалась окончательно, а он отвечал: «Даже не думай, я тебя никому не отдам. Ты моя, навсегда!» Выходил из подъезда и тут же звонил: «Роднулечка, я уже соскучился, не представляю, как проживу неделю без тебя!» И пока ехал в маршрутке, говорил, говорил по телефону, насколько хватало батарейки. Ни о чем, лишь бы быть на связи и знать, что она сейчас с ним. Все внимание ему.

Проходила неделя и в канун выходных она ловила себя на том, что то и дело подходила к окну посмотреть, не идет ли он своей танцующей походкой в «казачах» на каблуках, чтобы казаться выше, в старой, распахнутой, местами потрескавшейся кожаной куртке. Такой странный и жалкий и такой родной. В ней боролись две женщины, – сильная и слабая. И слабая побеждала…

Он вошел в ее жизнь и завоевывал свое место в ней настырно, отчаянно, упорно, был мил, нежен и ласков, как ребенок. Не позволял надевать самой сапожки – только он и, прежде чем надеть, встав на колени, согревал своим дыханием, подняв голову и глядя на нее влюбленными глазами. У нее кружилась голова от его взгляда. Он хотел быть нужным, да хоть рабом, хоть мальчиком на побегушках, входил к ней в квартиру с вопросом – что сделать? Сбегать в магазин? У нее массажистка? Нет, он сам будет делать ей массаж, никакая массажистка не сделает так, как сделает он своей любимой женщине.

Он бежал в магазин со списком и ее кошельком. Но из магазина все чаще возвращался с бутылкой водки или коньяка, конечно же, отсутствующих в ее списке. В ее жизни не было спиртного. Он не спрашивал разрешения и не стеснялся, уже не скрывал свою зависимость, уже можно. Она почти его, приручил…

В ее картине мира алкоголиков не было. Марина не понимала, зачем входить в состояние измененного сознания, становиться идиотом по собственному желанию, когда в жизни столько интересного? Как можно бутылку водки в одиночку до донышка? Она поставила условия: или она, или водка. Марк ответил, что не сможет бросить. Это сильнее его. У него дрожали руки, и он вздрагивал от внезапных резких звуков. «Я погибну, если ты меня бросишь!» – пригрозил капитан.

«Не погибнешь, – уверила она, вместе справимся. Только скажи, что хочешь отказаться от спиртного, и я буду бороться за тебя».

Бинго! Он услышал, что хотел. За него будут бороться! Отлично, для него не составляло труда один раз в неделю рядом с ней не пить, остальные шесть никто не контролировал.

И Марина бросилась спасать Марка – ездила в монастырь, заказывала молебны об исцелении от недуга у иконы «Неупиваемая чаша». В выходные вместе на природу, по ее любимым местам: в лес, в горы, в пещеры, зимой погружались в водоемы под водопадами, выскакивали из ледяной купели и растирали горящие тела полотенцем и, одевшись потеплее, сидели у костра, глядя на бегущие серебряные струи, согреваясь горячим чаем из термоса. Пекли картошку в фольге или жарили шашлыки. Без спиртного. И все это время она обучала его тому, что сама знала, во что верила. Давала читать литературу, как стать сильным, научиться преодолевать трудности, быть успешным, но он как-то читать не любил, больше любил ее слушать. Он жадно прилипал к ней и как будто брал жизненную энергию. И ему всегда было мало, он был ненасытным. Не стесняясь, запросто просил денег на обратный билет. Сначала ее это шокировало, но она подавляла внутренний протест – откуда у него деньги? Зарплата мизерная, помнила, он честный мент, взяток не берет, не безработный же. Наверное, только на четыре коробки конфет в месяц и хватает. Он не виноват, что государство гроши платит за его труд. Хотелось сделать что-то существенное для него, но буквально держала себя за руки, нельзя. Он родился мужчиной, надо его сделать настоящим мужчиной, научить быть успешным, способным зарабатывать деньги, а не платить самой по счетам. Но платила. В ресторанах и кафе под столиком передавала деньги для официанта, брал, как должное, без стеснения. Когда к Новому году купила дорогой телефон, волновалась, не обидит ли его. А он взял с таким видом, что она растерялась. Выражение лица, как у разочарованного ребенка. И тут же стал рассказывать, как однажды влюбленная туристка подогнала ему под райотдел автомобиль в подарок, но он не взял! Так самозабвенно, с подробностями сочинял, она слушала, и ей было стыдно за него. Так вот оно что – Марк ждал в подарок автомобиль! Но опять включила сочувствие: бедный мальчик. А он врал, что любит лихачить и за сорок минут доезжает от райотдела до главка, а это больше ста километров. В этой фразе он черпал некую силу, становился значимый, важный. Проверить, за сколько минут он доезжает до самого авторитетного для него места – главка, не представлялось возможным, она недавно продала свою машину. Ладно, усыпляла свой разум Марина, парню хочется быть таким хотя бы в своих фантазиях. Зато он добрый, легкий и веселый. Как он потешно мог показать любого человека, передразнить кого-то. У него определенно талант. Ему бы на сцену, ну никак не в милицию…

Расставаясь после выходных, Марк мрачнел, чуть не плакал, вставал рано, а она поднималась в пять утра, пекла его любимые оладушки. Он долгим поцелуем прилипал к ней перед выходом, не мог оторваться, всегда, как в последний раз, как будто хотел выпить всю ее до донышка. А через несколько дней неожиданно возникал на ее пороге:

– Давай поженимся, я переведусь в область, будем жить вместе.

– А ты у мамы разрешения спросил?

– Мама уже не против, – вполне серьезно ответил Марк.

– А была против?

– Ну да.

– А куда денем разницу в возрасте?

– Посмотри в зеркало, ты же девочка, фигура, лицо, тебе двадцатилетние завидуют!

– Знаешь, я так часто в свой паспорт смотрю…

Проходила зима, страстная и нежная. Он приезжал к ней и, войдя в квартиру, сразу заныривал в ванну отогреваться, отмываться. Выходил, закутавшись в ее длинный махровый халат, и млел от обыденных вещей – комфортной уютной квартиры, горячей воды, вкусного ужина. И как-то привычно начинал жаловаться на несправедливое отношение окружающих, на придирки начальства, на маму, которая то неистово ласкает и зацеловывает, как малыша, то злится и орет. На бывшую жену, которая не дает видеться с дочерью. А он так тоскует по ней и поэтому нестерпимо хочется выпить. Но он молодец и держится.

Марина его жалела, кормила, согревала, лечила. А он звонил маме и в подробностях докладывал, где находится и как ему хорошо. Однажды случайно услышала концовку их разговора Марк описывал ужин в деталях, потом произнес: «Мама, не волнуйся, меня любят!» Но шокировало Марину даже не то, что он говорил маме, а то, что мама с тревогой спросила: «А меня ты любишь?»

Пришла весна. Марк все чаще повторял, что не дождется дня, когда она приедет к нему и к морю на лето. И он познакомит ее с семьей.

Мама явно готовилась к встрече. Нарядилась, как невеста. Белый сарафан в пенных кружевах, глубокое декольте, смуглая умащенная кремами кожа сияла. Слегка раскосые разные глаза – один карий другой зеленый, – «ошибка природы», и неумолкаемый стрекот, щебетание, удивительная речь без пауз. Из всех человеческих мышц, как известно, самая натренированная – язык. У мамы этот орган был суперчемпион. Ее невозможно было прервать и некуда вставить слово.

«Ну и хорошо, меньше вопросов», – ошиблась Марина. А мама успевала рассказывать одновременно сразу обо всем – как родила Маркушу, как ей было тяжело, как он рос, учился, как она всю жизнь посвятила ему. Как работала на всесоюзной стройке БАМ, какие котлеты она сегодня пожарила, кто приходил, только что звонил и о чем говорил. О том, что необходим в квартире ремонт, и ах, как ей неловко принимать гостей в таком убожестве! Она видит все вот так и вот так, а как вы думаете? Вам нравится, как она видит? При этом мама успевала задать кучу не связанных логически вопросов, не предоставляя пауз для ответов. Может, и не нуждаясь в них, просто естественно жила в привычном ритме речи. Мама прекрасно выглядела и легко могла сойти за старшую сестру своего Маркуши.

Бабушка. Вот кто реально вырастил мальчика, пока мама бесконечно устраивала свою личную жизнь. Властная, привыкшая командовать своим семейством, похоронив мужа и убедившись в наличие Альцгеймера, перебралась жить к дочери и зятю.

Зять, четвертый муж мамы – уважаемый в городке потомственный доктор – обладал характером, как и положено настоящему врачу, уравновешенным и благородным, отсюда получил от приемного сына кличку Терпила. Отчим дал Марку свою фамилию, когда тот заканчивал школу. Семья решила, что милиционер с родной фамилией Бесштанько станет объектом для насмешек в училище, а приступив к службе, будет и вовсе недоразумением. Так что фамилию парню изменили, но она, цепко сидящая в генах, проросла в характер и его сущность. Паспорт можно поменять, но гены щеткой не стереть.

Это был второй брак доктора. Первый внезапно закончился, когда жена, работая рядом с мужем медсестрой, умудрилась отчаянно загулять со знойным кавказским джигитом.

«Отджигитовав» курортный сезон и оставив даму беременной, герой-любовник отбыл на родину. А женщина родила общему с доктором сыну Славе братика, такого же смуглого и темноволосого, как и его отец – южный мачо.

Доктор ушел от жены и из своей квартиры, подал на развод, но слегка припозднился и оказался «отцом» новорожденного – бывшая жена записала малыша на законного мужа.

Так благородный врач, имеющий по факту одного сына, дал свою фамилию и финансовую поддержку еще двум чужим. Он добрый, ему не жалко.

В лихие девяностые, в пору переходного периода обоих пацанов – Маркуши и Славы – у доктора поседела и выпала добрая половина волос.

Кровный сыночек Слава, старше на год приемного, регулярно попадал в плохие истории, из которых его приходилось с большим трудом вызволять. Алкоголь, наркотики, кражи, а потом и мелкие грабежи. Вслед за ним мог потянуться и Маркуша.

В какой-то момент доктор не смог откупить сына и тот пошел за решетку. И вот тогда доктор понял, что вскоре и его пасынок окажется на нарах и, использовав свои связи, пристроил парня в милицейское училище. В общем-то он спас Марка, покроив ему будущее, поставил его по другую сторону решетки. А своего сына потерял.

Слава выходил из тюрьмы на короткий срок и снова возвращался обратно. Но, очевидно, не потому, что он был такой отпетый рецидивист. Попав в юном возрасте в определенную среду, он уже не знал другой жизни, и когда возвращался на свободу, не мог найти себя, везде был чужим, и все стало чужим. Тем более что жизнь страны и ее законы стремительно изменилась не только для него, но и для тех, кто из нее не выпадал, подобно Славе.

Отец верил в сына, не отвернулся от него, поддерживал – регулярно ездил на свидания, возил продукты, лекарства. Слава часто болел – у него обнаружили СПИД.

Несмотря на все старания доктора спасти, устроить, поддержать сына, у него ничего не получилось – Слава умышленно совершил свое последнее преступление и вернулся на зону, где вскоре заболел и умер от воспаления легких.

Доктор один поехал за телом сына, привез и похоронил его в родном городке. Не раз спасавший жизни других, он не смог спасти своего единственного мальчика: «Это вина врачей. Он должен был выздороветь, ведь я все необходимое привозил, они ничего вовремя не сделали, бросили его умирать беспомощного!» – повторял он на похоронах.

После доктор написал длинную и обоснованную петицию в МВД. «Славика не вернуть, но, может быть, удастся спасти чьих-то сыновей», – думал он.

Когда Маркуша женился впервые и у них родилась дочь, доктор практически сам выходил, вынянчил малышку, пока ее родители завершали свое образование. Не каждый родной дед был способен дать своей внучке столько любви, заботы и тепла, сколько дал он.

Доктор носил благородную бородку а-ля Чехов и относился к теще спокойно и ровно, но как к особо тяжелой бактерии, с которой бороться бесполезно и даже вредно, а можно лишь выработать иммунитет. Для стойкого иммунитета предпочитал коньяк.

Теща, как цербер, передвигалась по квартире, все подмечала цепким взглядом и планировала, как проводит зятя в последний путь. Впервые появившимся в этой квартире она сходу докладывала, какие знатные женихи были у ейной дочери, а вот выбрала же! Она не догадывалась, что в этой семье именно зять был настоящим человеком и единственным донором для всех, и не подозревала, что очень скоро ушла бы вслед за ним в случае сбытья своих мечт.

Она регулярно, один-два раза в месяц «теряла» свои сбережения, спрятанные под матрасом, драгоценные нитки, ножницы, иголки, шумно скандаля и обвиняя в краже зятя. Каждый раз все находилось, ею же перепрятанное в другие места и благополучно забытое. Интеллигентный доктор не мог дать должный отпор – ретировался из квартиры, держась за сердце. А теща жила спокойно дальше, не отягощая себя извинениями, в ожидании следующего спектакля, изрядно хлебнув докторской кровушки.

Своим подозрительным взглядом она просверлила насквозь и Марину и приступила к допросу: кто такая, откуда и сколько зарабатывает. Вопросы сыпались прямо в лоб, но никто бабушку не остановил, не урезонил, дескать, некорректно, не переключил старушку на другую волну, да и зачем? То, что их самих интересовало и обсуждалось на тесной кухне, теперь озвучила раненная Альцгеймером бабуля. Ей можно. Она спросит снова и снова, тут же забудет и опять уточнит. Удобно.

Неожиданно бабуля вспомнила дела давно минувших лет и рассказала историю своей мамы – та после войны вышла замуж за мужчину моложе себя на семнадцать лет. Жили они дружно-счастливо до самой его смерти, муж умер раньше, удивив. Так что и вы живите, любите друг друга, берегите и жалейте, особенно ты, жалей моего внука! – заключила свой рассказ, прослезившись, бабуля.

Осмысливая услышанную историю, мистически настроенная Марина поняла, что здесь и таится разгадка их странного союза с капитаном. Втянувшись в энергетический вихрь, оказавшись звеном в сложно переплетенной кармической цепи причин и следствий, ее узлов, сопротивляться бесполезно, – решила она.

Марина планировала плавать в чистых водах Тихой бухты, гулять в можжевеловой роще и писать там свои картины. Но сначала решила привести в порядок его берлогу – однокомнатную квартиру на первом этаже в старой пятиэтажке, в подъезде с тяжелым застоявшимся запахом мышей.

Она отмыла квартиру, выбрала новую сантехнику в ванную, пригласила мастера все поменять, купила новые обои.

Когда поклеила половину комнаты, пошла к морю освежиться, поплавать. В это время Марк пришел со службы. Увидев нарезанные обои на полу, он неумело взялся за дело. Стоя на табуретке, прилепил под потолок отрезок и стал разглаживать верхнюю крайнюю часть бумаги резким движением ладони. И зацепился кольцом за острую металлическую гардину. Дернул руку, пытаясь освободиться, табурет пошатнулся и ушел из-под ног, а он повис на кольце, как на пыточном станке. Кольцо разрезало кожу и мягкие ткани, оголив палец до сустава. От боли потемнело в глазах, и алая кровь брызнула по стенам. Он не помнил, как выскочил из квартиры и побежал в больницу, зажав полотенцем рану.

Марина вышла из воды, на пустынном еще пляже трезвонил телефон. У Марка был испуганный голос: поранился. Бежала, не чуя ног под собой. Взметнулась по ступенькам, дверь в квартиру была приоткрыта. Вошла, он сидел в коридоре под беленой стенкой, белый, как она, прижав к груди, как куклу, забинтованную руку. Стены и двери были забрызганы кровью. Только что перед ней вошли его родители. Отчим удивленно произнес, оглядывая стены: «Ну и кровищи, как будто кабана резали!» Мама молчала. Это был единственный раз, когда Марина видела, как молчит мама. Удивительно, но она не проявила никаких эмоций, стояла, как соляной столб. Выходя, чмокнула в щеку сына: «Ну ладно, выздоравливай!»

Первую помощь оказали плохо, непрофессионально, зашили только кожу, как перчатку. На четвертый день развилась гангрена. Марина повезла Марка в областную клинику, профессор, бросив взгляд издали, строго произнес: «Резать палец, не то потеряет и руку!»

«Какая дикость. Что значит взять и просто отрезать палец? Как это?» Марина не поверила. Повезла в другую больницу. Его оставили в отделении гнойной хирургии, обещали сделать все возможное, есть варианты спасения, есть…

Четвертую неделю он лежал в отделении. Ему вливали лекарства через вазофикс, встроенный в вену. Четвертую неделю три раза в день она приходила в больницу, чтобы покормить его, посидеть рядом, погулять в больничном дворике, поддержать, заверить в очередной раз, что с его рукой будет все хорошо, что доктора – молодцы. Хотя хирург не очень обнадеживал, а иногда как будто специально пугал ее, что гангрена может подняться выше и тогда могут ампутировать всю кисть.

Она помнит день, когда сидела на корточках перед его кроватью и прижимала бутылку со льдом к вене – доктор велел после введения очередного препарата прижать холод на сорок минут.

Она сидела так уже долго. Ноги затекли, но готова была сидеть сколько угодно, лишь бы помочь хоть чем-то, облегчить его страдания. Прямо перед ее глазами была его рука, сквозь бинты отчетливо виднелся абсолютно черный, вздувшийся, похожий теперь на кусок резины от автомобильной покрышки палец. Марк смотрел на него и не верил, что это можно спасти. Она верила и учила его представлять, что эта чернота скоро лопнет и под ней окажется новая, живая, нежно-розовая плоть. Привезла ему книгу академика Сытина и заставляла каждую свободную минуту читать позитивные настрои. Выздоровление начинается в мозгу, учила она.

В этот момент в палату вошла подруга его мамы, безликая и грубая, как табуретка врач из соседнего отделения. Она уселась прямо на кровать и стала бесцеремонно оглядывать Марину сверху.

А Марина продолжала прижимать его вену. Кровь подсачивалась, она нервничала, но вида не подавала, чтобы лишний раз не волновать и без того испуганного Марка. А женщина сидела и, не скрывая неприязни, говорила Марку о ней, так, как будто ее здесь не было: «Вот теперь мы и проверим, по-настоящему тебя любят или нет. Здорового любить легко, а вот попробуй больного да походи за ним». Говорила с такой интонацией, словно радовалась редкой удаче проверить, действительно любят? Марина не знала, как выдержала тогда, не сорвалась. Помнила, что это подруга его мамы и к тому же врач…

Каждый раз, выйдя за порог больничной палаты, она не могла удержаться от слез и, выплакавшись по дороге, приходила домой и не могла переключиться ни на минуту и не думать об этой чертовой гангрене. Она дошла до того, что видела во сне его гангрену, но уже на своей руке и чувствовала всю его боль и страх. И не удивилась, если бы вдруг эта болезнь началась и у нее. Она похудела, спала мало и тревожно. Вечерами звонила его мама и выслушивала подробный отчет, что делали сегодня, какие препараты, процедуры и т. д. По нескольку раз задавая одни и те же вопросы, не очень-то внимательно слушая ответы. И Марина терпеливо рассказывала вновь и вновь. Положив трубку, она сидела в прострации обессиленная. Ничего не хотелось. По воскресеньям привозила его домой на такси и, запеленав руку до плеча в пленку, купала, неожиданно вспомнив, как ее в далеком детстве, в Сибири в деревенской домашней бане парила бабушка Мария, поливая из ковшика водой и приговаривая: «С гуся вода, с Маринушки худоба!» И Марина повторяла, как заклятье, бабушкины слова: «С гуся вода, с Маркуши болезнь и худоба»… Потом целый день кружила вокруг пострадавшего, кормила вкусненьким, домашним, развлекала, жалела, ласкала…

Ночью подходила к нему спящему, поправляла подушку под рукой, проверяла, не вышла ли игла из вены. Садилась рядом и смотрела на профиль Марка, его высокие скулы и думала: «Бедный мой, хороший, мученик, страдалец». Ложилась со слезами в своей спальне, чтобы до утра смотреть в потолок и изводить себя чувством вины.

В очередной ее приход хирург сообщил, что, когда все ненужное отвалится (одна или две фаланги почерневшего пальца, пока не знаем), нужно будет сделать пересадку кожи. И объяснил практически: где-то на бедре делается разрез, берется часть кожи, пересаживается, и рука на время пришивается к бедру. Для того чтобы кровеносные сосуды питали кожу, для того чтобы не произошло отторжение. Да, неудобно, и картина непривычная, можно сказать, дикая. Даже штаны самому снять будет сложно. Но вы же всегда рядом!

Ей казалось, он глумится над ней, рисуя эту перспективу. Сколько так придется жить? У всех по-разному, зависит от организма. Но, видимо, долго. Он действительно глумился, ничего этого не делали. Доктора раздражала эта женщина, как будто прописавшаяся в его палате. Ну, надо же, такая любовь! И к кому?! Ему надоело повторять на обходе пострадавшему простые рекомендации, которые тот даже не пытался уловить, а потом просто стал грубо прерывать на полуслове: «А вот придет Марина, вы это все ей скажите». То ли он действительно был слабоумный, то ли лишний раз хотел похвастаться – вот такая женщина бегает к нему три раза на день, ухаживает за ним, великим, решил хирург. А Марина, в очередной раз выходя из палаты, винила себя во всем. Это она подарила ему кольцо. Взрослая дочь однажды ее спросила:

– Ты ему еще что-то дарила? Вспомни.

– Ну так, мелочь, – футболки, телефон, кроссовки.

– Хорошо. Теперь представь: он говорит по телефону во время сильной грозы, и в телефон, а заодно и в него ударяет молния. Или стоит слишком близко к проезжей части дороги и его ногу в кроссовке переезжает машина. Ты виновата? Ты же вложила ему в руку телефон, а на ногу кроссовку! Или, может, он сам? Может, ему надо было предусмотрительнее, осторожнее быть? При чем здесь ты? Почему его родные, врачи, между прочим, не проконтролировали, не поинтересовались, как ему зашили, все ли сделали правильно там, в его родном городе? Они себя не считают виноватыми? Не играй с чувством вины, далеко зайдешь, задолжаешь этому страдальцу, не расплатишься!

Ну и, конечно же, его операцию и лечение оплачивала она. И медсестра на посту вовремя не сделает укол, и не пропустит с горячим обедом вовремя к нему бесплатно.

Однажды она пришла его покормить и увидела руку, покрывшуюся волдырями до плеча. Какое-то лекарство не подошло. Он лежал белый, в шоке, вот-вот потеряет сознание. На его лбу мелкими бисеринками выступила испарина. Она выскочила в коридор, побежала по отделению, разыскивая медсестру или дежурного врача. Операционная была пуста, дверь в ординаторскую закрыта на ключ, но Марина была настырна. Она стучала сначала кулаком, а потом и ногами в эту глухую закрытую дверь и ломилась в нее, пока дверь не открыли. Возможно, это и был тот случай, когда она потревожила их невовремя. Зато точно знала, – вовремя оказалась возле Марка. И ему сделали все необходимое.

Марка выписали на полустационар, и он поселился у нее, продолжая ездить на перевязки и уколы. Палец сохранили, но неразгибающийся, без последней фаланги.

Его травма соединила их кровью. В отношениях началась новая фаза. Страсть прошла, оставив память о ней, уступив место нежности. Пришло время заботы и сострадания, стал родным каждый жест, стал привычным их союз. Она натыкалась на его вчерашние носки и вещи, разбросанные по ее квартире, где обычно царил порядок, на открытый тюбик с зубной пастой, на поднятое кольцо унитаза, на мокрое полотенце в кресле… И она не раздражалась, какая чепуха все это, главное, чтобы он был жив и здоров. Мученик, бедный мальчик.

А Марк научился извлекать выгоду из своей травмы и, провинившись, тут же прижимал ладонь к своей щеке и, делая страдальческий вид, выставлял свою руку на показ – пожалей меня! Или просто протягивал ей свою кисть и просил: помассируй мне пальчик, пожалуйста, я его не чувствую! И она жалела и прощала не из страха остаться в одиночестве, а потому, что в ее копилке Любви было столько нежных воспоминаний, столько лунных дорожек у моря, звездных небес, восхождений к водопадам и погружений в ледяные горные реки! Она много вложила в Марка и точно знала, что бескорыстно, не желая обладать им, а только отдавая себя всю, без остатка. Она рождена была отдавать. Когда она вздыхала во сне в своей спальне, он входил к ней и с тревогой спрашивал, не нужна ли помощь, иногда будил ее при этом. Таким образом, поддерживал ее иллюзию – он переживает за Марину. Очень. Из-за этого ей иногда казалось, что он вовсе не спит, а дежурит, охраняя ее сон.

Приезжая снова по выходным, он неизменно включал любимую песню «Останусь», бежал с ее кошельком за продуктами, и они вместе готовили ужин, стоя рядышком на кухне, он рассказывал о событиях недели, просил совета или жаловался на начальство. И постоянно повторял: правда же, хорошо вместе!? Так часто, что она понимала: он пытается закрепить в ее мозгу эту мысль, внушить ей, что когда-нибудь они будут по-настоящему вместе. Вместо ответа однажды пересказала ему повесть Анри Барбюса «Вместе». Он помрачнел, посмотрел на нее испуганно: это ужасная повесть! А в понедельник рано утром, когда было еще темно, она снова пекла ему любимые оладушки на завтрак. Он обнимал ее, как в последний раз, жадно целовал и, театрально сверкая выступившей слезой, уходил. Каждое утро, всю следующую неделю, включая свой телефон, неизменно читала: «Солнышко мое, с добрым утром! Я люблю тебя, ВСЕГДА!» Она знала, что получала шаблон, заготовку, но не знала, одна ли ее получала.

Марина уже не думала расставаться, пусть все идет, как идет, раз появился он в ее жизни, такой ласковый и нежный, наивный, как ребенок, значит, так надо. А может, ей судьба преподнесла компенсацию за пятнадцатилетний брак с мужем? Человек-айсберг – деспотичный и холодный, абсолютно лишенный эмпатии, считавший вокруг себя всех врагами, мысленно надевающий кольчугу при выходе из дома, постоянно поучал, указывал ей на реальные и мнимые недостатки, вызывая у нее чувство вины и смущения. А когда она возражала, споря и отстаивая свою точку зрения, он обвинял в чрезмерной эмоциональности Марину. Он никогда не делал ей комплиментов, не жалел и не ласкал, «не брал на ручки», но велел ей обратиться к психотерапевту, чтобы тот научил ее владеть своими эмоциями. Правда, терапевт через некоторое время сказал Марине: «В обстоятельствах, в которых вы живете, если еще и прятать глубоко в себе свои чувства, не исключено, что эмоции разорвут вас изнутри инфарктом или инсультом, подумайте не только о себе, у вас совсем юная дочь».

…Однажды, не делясь своими планами, Марина пошла в автосалон «SKODA» и присмотрела новенький автомобиль. Пройдя тест-драйв, пошутила с консультантом: «Заверните!» И пошла на кассу расплатиться.

Удивленный продавец произнес:

– Откровенно говоря, не ожидал. Таких покупателей я еще не встречал. Люди приходят в течение долгого времени, присматриваются, кружат возле машины, думают. А вы за десять минут такую покупку…

– Скажу по секрету, если я неделю простою рядом с ней, это ничего не изменит. Я не разбираюсь, что там и как у нее внутри. Прочла о ней достаточно. Ну, жестковата, пластик громыхает, но движок «Фольксвагена», машина новая, едет резво, объем двигателя меня устраивает. На поворотах устойчивая. Для наших дорог годится. Что еще нужно? Все остальное узнаю по ходу. Ну а вылезут проблемы, так она на гарантии. Смотреть на нее мне бессмысленно, надо ездить. И она выехала из салона.

Приехав к Марине на выходные и увидев машину, Марк впал в ступор, оскорбился, долго дулся, а она не могла понять почему. Лишила его удовольствия поучаствовать в процессе, побывать на месте покупки. Он, приезжающий в гости и берущий у нее на обратный билет на маршрутку, долго еще упрекал, что она сделала серьезное приобретение, не посоветовавшись с ним. И вообще, надо было сэкономить, купить на рынке не с ноля. Когда посадила его за руль, узнала, что водить (куда уж там лихачить и за сорок минут до Главка!) вообще не умеет.

Он мог часами тащиться за грузовиком, боясь выйти на обгон, вцепившись мокрыми от страха ладошками в рулевое колесо. А когда все-таки выходил и на горизонте возникала встречная машина, тут же прятался назад, создавая аварийную ситуацию. Она кричала, не контролируя себя: «Что творишь? Ты же мужик, дави на газ! Вышел – обгоняй! Родился – живи!

Но однажды, когда ехали по улочкам его родного городка, увидела его надменное выражение лица, уголки рта презрительно опущены, Марк свысока поглядывал на своих знакомых. «Он сидит за рулем автомобиля экономкласса, интересно, как бы он пережил «Бентли», сошел с ума?» – подумала Марина.

– Что у тебя с лицом? – прыснула со смеху. Она видела все моменты, кричащие ей о том, что капитан милиции слишком большое внимание придает материальным вещам. Но прощала – это от бедности, просто у него никогда ничего не было.

Четырнадцатого февраля, в День святого Валентина, они поехали в ее любимое урочище Кызыл-Коба. Долго поднимались к вершине по узкой тропинке, густо устланной прелыми рыжими листьями. В горах было ветрено, сыро и сумрачно, снег растаял, пахло грибами. Когда были уже метрах в пятнадцати от водопада, Марк попросил Марину остановиться, загадочно улыбаясь, перепрыгнул на небольшой, гладкий и скользкий, омываемый быстрыми водами горной реки, камень, выступающий из воды, встал на одно колено и протянул ей над водой обручальное кольцо:

– Выходи за меня!

Марина посмотрела на неустойчивый камень, на несущуюся с шумом воду горной речки, на водопад, от которого отделялись миллиарды мельчайших брызг и облаком накрывали их, и подумала: «И место соответствует нашему мезальянсу: так же все шатко, быстротечно, изменчиво, снег с вершин сойдет, отшумит водопад, обмельчает река, и останется лишь эта серая скала, покрытая зеленым мхом».

Марина взяла кольцо. Оно было изготовлено из белого матового и розового золота, украшено алмазной насечкой и фианитами в два ряда.

Она все видела и все понимала, но через восемь месяцев все-таки пошла с ним в загс.

…За сутки перед регистрацией их брака Марина не спала всю ночь, утром собралась на могилу к маме. Марк вызвался сопровождать.

– Я люблю одна, посторонние мешают, – отказала Марина.

– Я не помешаю, подожду в машине. Нельзя одной, опасно!

Марк действительно сидел в машине, но когда Марина поднялась со скамейки уходить, он оказался рядом, стоял, смотрел на портрет, высеченный в граните. На обратном пути к машине вдруг сообщил:

– Я твоей руки попросил. И даже мысленно услышал, как твоя мама одобрила меня, благословила.

Марина посмотрела на него, – удивил! И если до последней минуты не могла решить – «да» или «нет», то это «благословение» перевесило чашу весов.

Наутро Марк, отпросился со службы и ожидал у областного загса, – свеж, как майский лужок, пострижен, с сияющим лицом именинника, с большим букетом бордовых роз, ее любимых. Ей стало неловко – зачем эти розы? Сразу видно, по какому поводу они здесь.

Инспектор, увидев их в дверях, накинула на лицо дежурную улыбку, закружилась вокруг:

– Проходите в зал, сейчас включим музыку.

Марина присела за ее стол, вынула свою ручку:

– Давайте мы распишемся, где нужно, и уйдем. Отдохните до следующей пары.

Женщина растерялась, опустилась на стул напротив и суетливо стала искать журнал, потом протянула свидетельство о браке. Они по очереди расписались – шагнули в свое будущее в новом, законном статусе мужа и жены.

Вернувшись домой, Марк сразу достал свой паспорт и исправил в печати о браке ее дату рождения, скинув одним маленьким штрихом ей десять лет. На вопрос «Зачем» ответил: «А тебе никто не даст столько. А мне на службе надо будет отчитаться об изменении семейного положения. Ну, сама понимаешь, начнут осуждать, сплетничать».

«Подделал документ. Значит, все – таки врал, что ему все равно», – подумала Марина. И даже не представляла, насколько он зависим от мнения окружающих!

…Марина переехала в его приморский городок, сняла апартаменты с кухней в отеле. Каждый день готовила и возила ему на дежурства горячие обеды – у него такая опасная работа, уголовный розыск! Он выходил из дверей райотдела, спускался по ступенькам не спеша, с гордо поднятой головой, смотрел по сторонам, с удовольствием замечая случайных зрителей, подходил к машине, чувствуя спиной, как из окон удивленно таращатся сослуживцы, демонстративно целовал, забирал обед и не спеша возвращался с такой же поднятой головой, танцующей походкой, актер. Лев-победитель.

Она придумала, нарисовала дом, заказала по своему замыслу проект. Сделала разметки под фундамент и, когда приехал экскаватор и начал вгрызаться в липкую оранжевую глину, прыгала в траншеи с металлической рулеткой, замеряла глубину, руководила, контролировала процесс, в то время как Марк был на дежурстве.

Марина светилась от радости, высаживая фруктовые деревья. Оказывается, в этом раю и гранаты, и финики растут! Мечтала принимать гостей в беседке, в тени виноградной лозы, ходить поутру босиком по росе. Сад – это то, что было раем. Откуда жизнь берет начало. В тени деревьев можно молчать, созерцать, думать, мечтать, медитировать, восстанавливать свои силы, прикасаться к бесконечному мирозданию. Сад – это наше будущее, основа жизни. А потом, когда деревья станут большими, у них появятся внуки и будут приезжать в гости. Она мечтала им читать сказки и качать в шезлонге. Нет, в квартире точно встречать внуков нельзя. Только в доме!

А Марк стал еще более суетлив и часто повторял: «Дышу тобой». Марина иногда ловила себя на мысли, что он пытается отвлечь ее своим назойливым вниманием, опасаясь, что здесь, на его территории, она может узнать что-то плохое о нем. Он был знаком почти со всеми в этом маленьком городке, но у него не было ни одного друга…

Его служба в райотделе – скучная, монотонная инсценировка деятельности, формальные протоколы, отказные материалы. «Как нам платят, так мы и работаем», – говорил Марк. Многие крышевали криминальный бизнес. Именно с этой целью пришли в милицию. Марк мимоходом рассказывал, как его коллеги в дежурных машинах по ночам возили коноплю, брали дань в борделях. Как подкидывали несчастным бомжам патроны и сажали невинных за решетку по наспех сфабрикованным делам, чтобы рапортовать об очередном раскрытом преступлении. Как стали изощренно добывать признания, не портили людям физиономии, за что можно было и поплатиться званием, не утруждались, избивая, а просто раздевали несчастных и мазали финалгоном анусы. И все подозреваемые признавались. Всегда. И в том, чего не совершали. А доблестные сотрудники получали премии и звездочки на погоны по итогам показателей в конце года.

Конечно же, Марк, «белый и пушистый», не мог участвовать в этих мерзостях: и в бордели не заходил, и марихуану не курил, и водку на ночных дежурствах не распивал с коллегами. Видимо, выходил на свежий воздух карамельку пососать, когда они пили, курили, мазали, подкидывали, хватали невинных. Непонятно, как он попал в эту милицию? И уже получил звание майора. И Марина ему верила, и не могла уснуть после его откровений:

– Тебе нужно уходить из милиции при первой же возможности!

– Я больше ничего не могу делать, только служить, – растерянно отвечал он.

– Не пропадешь! Я тебя поддержу! – заверяла Марина.

Марк часто рассказывал о маме: «Она меня любит и всегда делает то, что я хочу». Позже оказалось, не только мама. Маменькин сынок был способным манипулятором. Если ты хочешь, чтобы чужой организм заботился о тебе, делился своими ресурсами – ты должен изменить его сознание. И Маркуша внушал ей постоянно, что вместе им лучше, легче, веселей. И смотрел влюбленными глазами, не скрывая восхищения, десятки раз на день повторяя комплименты: «Дышу тобой, Роднулечка!» О, это он умел делать. Это все, что он умел делать…

Правда, он действительно любил в полном смысле на ее выдохе жадно втягивать воздух. Он ломал все стереотипы, рушил дистанции, лез под кожу, как будто был одержим идеей стать ею. Раболепствовал и наслаждался этой ролью, не давал прохода, заходясь в восторге, захлебываясь слюной. Ходил по пятам, лишая ее личного пространства, даже в туалете не позволял ей закрыться и остаться одной, в ванной, в постели ошеломлял, обескураживал своими просьбами и фантазиями: я хочу называть тебя мамой! Не волнуйся, это только в постели! Марк просил унижать его, делать такие вещи, которые не укладывались в ее голове, и она чувствовала себя сообщницей преступления, шокированная его поведением, отыскивала ответы на свои вопросы у Фрейда: «Все, что вы делаете в постели, прекрасно и абсолютно правильно. Отклонением считается только полное отсутствие секса, все остальное – дело вкуса. Мы никогда не бываем столь беззащитны, когда любим. Каждый нормальный человек на самом деле нормален лишь отчасти». Фрейд успокаивал, но простая мысль о том, что все бредовые выводы о человечестве, сделанные Фрейдом, ошибочны, ибо он имел дело с больными людьми, пришла ей значительно позже. А пока Марина становилась нервной и раздражительной, потенциальной пациенткой Фрейда и, переставала нравиться себе рядом с Марком.

Энергию мужчина может получать из многих сосудов – от Бога, Природы, от занятий любимым делом, от спорта либо от женщины. Современным мужчинам сложно выстраивать отношения с Богом, а такому, как Марк, это и в голову не приходило. К природе он был равнодушен, любимого дела не знал, так же, как и спорта.

Вся надежда на генератор – на Марину. Женщина создана для того, чтобы генерировать энергию. Она может создавать ее из воздуха – ниоткуда. И для нее это одна из самых главных функций. Каждая женщина создает эту энергию, накапливает и как-то расходует. Самый главный вопрос – куда она направляется? Марк брал энергию, но ей неизвестно было, куда же он расходует. И Марина «включила» своего внутреннего мужчину.

Это после, позже, когда будет уже слишком поздно, она поймет, какой паразит заполз ей под кожу и прижился там прочно. Это был тот случай, описанный Антонио Менегетти, когда талантливая, состоявшаяся женщина и никчемный, глупый мужчина-червяк почему то вместе…

Каждый день она была на Желтой, вела стройку. Все нужно проконтролировать, записать, что необходимо подвести, увидеть, как растет их дом, свериться с проектом, встретиться с прорабом, расплатиться с работниками. Она была полностью поглощена этим процессом, волновалась, уставала, и ей нравилось. Она мечтала о своем доме и видела, как мечты становятся реальностью. Она по характеру была творцом. Это радовало и придавало смысл жизни. И всегда процесс творения ей был интереснее и важнее, чем достигнутая цель. А вечерами колдовала над ужином, поджидая его с дежурства. Они выбрали себе редкой породы щеночка, Марина ездила за ним за тысячу километров, и теперь они гуляли со щенком вечерами по набережной. У них была семья. И настал день, когда они вошли в дом…

Говорят, мужчина должен заложить сад, построить дом, вырастить сына. Марина была мужчиной в этом смысле. Марк ничего не решал, ни в чем не разбирался, любимой фразой его была «Я далек от этого», хотя вернее было бы сказать: «Я недалекий».

К окончанию строительных работ в доме она эта поняла. Еще поняла, что заключила союз с человеком примитивным, повышенной внушаемости, с парализованной волей. И он был ненасытным, как бочка без дна. Голова – решето. Никакой ответственности, даже в малом, повседневном, крошечном он самостоятельно не мог решить, какой купить хлеб к ужину.

«Легче с ребенком, он хоть повзрослеет», – думала с горечью Марина. Устала. Когда не могла дать любви— провоцировал на гнев, он был ненасытным энергетическим вампиром. Болтал постоянно, завладевая вниманием, задавал вопросы, не интересуясь ответами. Вспоминала с горькой усмешкой его слова: «Правда, вместе лучше?» В жизни с ним стало больше проблем. Она была человеком действия, немедленно приступала исполнять задуманное, не просчитывая мелочей – жизнь план покажет! Часто и жалела о поспешных решениях, и раскаивалась, расплачивалась и деньгами, и здоровьем за свои ошибки, – но все самостоятельно. Он же постоянно советовался – с мамой, с сотрудницей во время чаепития, с посторонней теткой в маршрутке, смотрел на гороскоп, на прогноз погоды, на лунный календарь, интересовался курсом валют, не имея доллара, взвешивал и постоянно сомневался и боялся принять решение. Он, мужчина, не мог даже поменять пробитое колесо в машине. Когда это случилось с ними в дороге, стоял беспомощно с поднятой рукой на трассе. Но не стеснялся подойти на улице к незнакомцу и с видом бывалого авторитетного человека дать свой «ценный» совет. Рожденный ползать, всем объяснял, как летать.

Марина поздно поняла – в начале отношений трудно разобраться, где настоящее, а где поддельное, фальшивка. Вы встретились, и тебе он кажется интересным, необычным, а на самом деле ты придумала его. Что-то совпало, может быть, одно, а ты достроила в своем воображении полностью его образ. Наделила качествами, которых у него и близко не было. И он старается подыграть, выдает желаемое за действительное. Ты после понимаешь, что он пустой. Это ты наполнила его, сама. Так в чем же он виноват? В том, что подыграл, обманул твои ожидания? Ты думала, что он тебя безумно любит. А это он секс безумно любит и не дает тебе прохода, становясь тебе в тягость, когда вы начинаете жить вместе и дальше невозможно уже его выдумывать. Жизнь все расставляет по своим местам. Ты понимаешь, что рядом с тобой чужой. Ты разочарована. А штамп в паспорте и построенный дом уже связал. Можно все бросить, тем более что не впервой. Но больше всего держат мечты. Ты жила этой сказкой, вкладывалась в течение нескольких лет в этот провальный проект.

С приходом Марины в жизнь Марка у его мамы словно открылось второе дыхание – и она все больше денег тратила на наряды, со-ревнуясь с женой сына. Марина же о нарядах не думала, ничего нового себе не позволяла, все деньги уходили на стройку.

Их щенка мама обожала. Уж она его фотографировала, тискала, брала на руки и, прижимая лохматую мордаху к своей щеке, с надеждой спрашивала:

– Марина, когда надоест, подарите его нам?

Марина удивлялась.

– Как это надоест?!

…Внутренние работы в доме были завершены. Только мастер расшил опрометчиво плитку в ванной серым цветом, после него Марина каждый шов прокрашивала черной краской.

Закончив боковую стену, отступила на два шага и удовлетворенно отметила: то, что надо! Сплошное черное сияние без серых разделительных полос. А посредине пространства сама ванна в серебристо-черной блестящей «шкуре каймана».

Было воскресенье, в доме работал электрик – подключал светильники, люстры, устанавливал розетки, трудился весь день до полуночи. Марк целый день куда-то отъезжал, возвращался, бурно изображал деятельность, сбегал по свежим деревянным ступеням лестницы, поднимался и каждый раз говорил громко, возбужденно… Через несколько минут после ухода электрика в ночной тишине раздался сигнал телефона – пришло сообщение. Марк поспешно схватил телефон и каким-то вороватым движением отвернулся от Марины. Она встревожилась.

– С работы? Что-то произошло?

Марк, не задумываясь, на голубом глазу солгал:

– Электрик волнуется, оставил голые провода, забыл заизолировать!

И юркнул с телефоном в темноту ночи на террасу.

– Так набери его, пусть расскажет, где эти провода, – вышла вслед Марина. Марк инстинктивно, как ребенок, заложил руку с телефоном за спину. И она сразу поняла, что это конец. Что больше не сможет жить с ним, помня эту чужую спину, вороватый взгляд, поспешное бегство на террасу, его вранье и эту руку за спиной. Как это мелко!

– Набери и на громкой связи! – потребовала снова, и он набрал. Сразу же после первого гудка ответил женский приглушенный голос «электрика»: «Не могу говорить, позже перезвоню».

– Вон из дома и жди звонка у мамы от своего «электрика»! – произнесла Марина, но Марк с силой схватил ее за руку:

– Ты все не так поняла, дай мне объяснить! Я ни в чем не виноват! Между нами давно ничего нет, я не знаю, почему она меня преследует столько лет, я и номер менял, она разыскивает и звонит! Роднулечка, не ревнуй! Если бы ты увидела, какая это буренка, жирная доярка с двумя детьми, ну хочешь, я ее сюда приведу и вас познакомлю?

– Кого приведешь? Корову или доярку? Ты определись, с кем общаешься, с женщиной или с животным?

– Да не общаюсь я, это она! Я ее первый мужчина, это было сто лет назад, ей мама здесь квартиру купила, и она приезжала ко мне каждое лето. Из Сургута. Звала меня с собой, обещала генералом сделать. Я не поехал. Потом замуж вышла, родила. Потом мужа подстрелили – он криминальным авторитетом был, она второй раз вышла за такого же, и второй в тюрьме сейчас, уже двое детей родила, а все меня забыть не может, каждое лето сюда приезжает и меня разыскивает. Мне она на фиг не нужна!

– Каков сюжет! Не хотела подробностей, но это становится интересным, значит, одного мужа похоронила, второго в тюрьму проводила, а сама к менту, на очередное свидание? Сколько лет вы уже вместе?

– Да не вместе мы, как с тобой познакомились, так я и перестал с ней встречаться.

– Но до меня ты был семь лет в браке и с ней одновременно?

– Ну, только летом…

– Вот как. А говорил, жена денег хотела, из-за отсутствия их проклятых и ушла.

– Да, из-за денег и из-за Наташки тоже, она увидела у меня в ментовке на сейфе ее фотографию.

– Здорово! И Марина с ходу вспомнила когда-то удивившие стихи:

«И буду покуда на гребень забвенья взойду

Смотреть слабосердный в слепящую прорезь картона

где ночь в георгазмах, кукушка, сельпо и контора

давалка наташка и молодость в божьем саду».

– Родной мой, я знаю одно наверняка: несбывшаяся любовь может длиться вечно, а сбывшая быстро заканчивается. Идите с миром и плодитесь дальше, вы уже и так полжизни вместе. Благословляю!

Желтая не терпит компромиссов. Ей всех надо вывести на чистую воду. Она тщательно очищает свое пространство.

Марина выдержала два месяца и поняла, что оказалась в западне. Марк вел себя, как будто ничего не произошло. То ластился, как ребенок, выпрашивая прощение, то устраивал скандалы, обвиняя Марину в навете на него, честного и верного, отрицая свою измену. Он требовал любви. Любви и внимания. То ночевал дома на первом этаже, то уходил до утра и говорил, что был у мамы. Марине некуда было пойти. Свою квартиру сдала чужим людям. У нее ведь был дом! Она выставила дом на продажу…

Провалилась в одиночество и самобичевание, ненавидела себя за чувство к ничтожеству…

Сидела на крыльце в тишине в тени виноградной лозы, часами рисовала на холсте или раскладывала камни, собранные на пляже, клеила в замысловатые картины. Собирала себя в одно целое по кусочку, клеила не камни – скрепляла свою раненую шкуру.

Однажды в гости приехала дочь, не удивилась.

– Я знала, что он шлюха, тебе сказать не могла. Помнишь, когда еще вначале он к тебе приезжал, а ты прогоняла, – он напивался и приходил ко мне. Просил денег на сигареты, на обратный билет, говорил, что у него тут полно женщин, которые всегда готовы его принять, но он только тебя любит, никто ему не нужен. Умолял меня поговорить с тобой, помирить. Я не хотела тебя расстраивать и вмешиваться в ваши отношения не желала.

– Ну почему же ты молчала?!

– Да ты когда нибудь кого-то слушалась? Все равно сделаешь по-своему! Я надеялась, что вы с папой помиритесь, столько лет ты одна, и он один. А тут у отца появилась эта официантка, моя ровесница. Я видела, как тебе тяжело, а этот «клоун» тебя веселил. Ты начала смеяться рядом с ним. Я не хотела это ломать. И не думала, что у тебя так серьезно. Что теперь? Ты продала свой бизнес, вложила в дом, теперь сидишь тут в одиночестве.

– Пока не знаю.

– А хочешь, я друзьям скажу, они ему охоту отобьют шляться по бабам? Ну, вместе с почками. И они это сделают с удовольствием, из уважения к тебе, и платить не надо!

Марина испугалась.

– Даже не думай! Не смей!

– Конечно, кому я предложила? Ты разве согласишься. А я бы на твоем месте дала отмашку.

– Ты никогда не будешь на моем месте.

Дочка вышла на террасу и через минуту вернулась с улыбкой:

– Мужик называется – увидел мою машину и как заяц заскочил в кусты. Будет там ждать, пока я не уеду. Правильно он боится меня, и ты ему передай, если есть инстинкт самосохранения, пусть обходит меня десятой дорогой всю оставшуюся жизнь!

…Областное милицейское руководство неожиданно наметило внеплановый тест своих сотрудников на алкоголь и наркотики. Марк, узнав об этом, прибежал с дежурства в панике, метался по двору и твердил: «Не хватало еще! Не поеду никакие тесты им сдавать!» И за неделю ухитрился уволиться на пенсию по выслуге лет.

Марк на развод не соглашался, ждал продажи дома, денег хотел. Гулял, конечно, но тайком. Потому что внешне все оставалось по-прежнему, разве что спали на разных этажах. Но она готовила для них обеды, выгуливали в лесу собаку, сидели вечерами во дворе у мангала, она говорила с ним откровенно, не таясь, как со своим человеком, все равно он был еще родной. А он, видя доброе отношение, не соблюдая границ, снова по-хамски лез к ней, требуя близости, и всегда доводил до конфликта. Она закрывалась в своей комнате, он ломился вслед и настырно бился, выкрикивая, что боится за ее жизнь, обещая выломать дверь, до тех пор пока она не открывала. Вбегал и выдергивал из ее халата пояс, осматривал комнату и забирал маникюрные ножницы, пилки. Делал это театрально, демонстративно, а потом объявлял: «Ну, теперь я могу быть спокоен, что ты не вскроешь вены, ничего с собой не сделаешь». И уходил на всю ночь. В первый раз она удивилась: «Ты бредишь? Что ты о себе возомнил? Чтобы я из-за тебя лишилась жизни?»

Он уходил, потом звонил, интересовался, не нужно ли купить чего в аптеке «от сердца» или вызвать «Скорую»? «С чего бы?» – удивлялась она. «Ну, ты такая была расстроенная, плохо выглядела. Я переживаю за тебя».

Возможно, он даже себе не признавался, что мечтал о ее смерти и готовил себе алиби. Продуманный мент. Когда наступит час и маниакальная мечта его сбудется, никто не заподозрит его в доведении жены до самоубийства или инфаркта. Она не могла додуматься до этого. В голову не могло прийти. Но его постоянные предостережения: «Смотри, не вздумай что-нибудь с собой сделать тут одна!» – оставались в памяти и всплывали во время одиночества.

Он снова приходил, Марина выслушивала его, он врал, продолжал искать или делал вид, что ищет снова дорогу к ее сердцу и все время параллелил. Знакомился с туристками, проводил с ними время, развлекался, спал то с одной-то с другой, сравнивал, взвешивал выгоду, от какой получит больше, и продолжал добиваться ее близости. Клялся в верности, по-собачьи заглядывая в глаза, то уговорами, то силой пытался затащить в постель, падал на колени, целовал ножки. Но это уже не работало и, увидев ее понимающую, снисходительную улыбку и отрезвляющий взгляд, зло смотрел ей в лицо, уходил, хлопнув дверью. Возвращался пьяный и расхаживал по всему дому, хлопая дверями, что-то разбивая, роняя, терзая несчастную собаку, создавая беспорядок. Привлекая ее внимание, раздражая, выводя из себя, доводя до слез, до крика. Удовлетворенный подскакивал с истеричным: «Посмотри, у тебя синие губы, тебе плохо! Плохо! Я вызываю «Скорую»!»

Выбегал во двор, имитировал, что звонит, громко называл адрес, взвинчивал Марину, и она, конечно же, не хотела позора, боялась, что действительно вызовет «Скорую», и она уже на самом деле нервничала, болело сердце и не спала до утра, прислушиваясь к его шагам под дверью.

Несколько лет назад она сознательно отказалась от своего круга, связав свою жизнь с Марком. Ей было неловко рядом с ним в компании друзей. Они были из разных миров. И Марк с Мариной как пара вызывали естественное удивление и вопрос: что у них общего? И это вовсе не разница в возрасте. Это разница во всем. Теперь она осталась действительно одна в полной изоляции по собственному желанию.

Нам не дано знать, какая череда событий приводит нас к тому результату и месту, в котором мы находимся…

Однажды она увидела столб перед своим домом. Обычный столб, по которому тянутся электрические провода. Но от этого столба провода никуда не шли, они были смотаны и закручены в виде петли, это было похоже на виселицу. Так красивый вид, которым любовалась ежедневно, превратился в назойливую идею. Плохую идею.

Дом 1

Дмитрий

Действуя на автомате, в состоянии аффекта, Дима направил свою «Ниву» в только что подъехавший автомобиль. Люди бросились врассыпную, в последнюю минуту перед столкновением у художника сработал инстинкт самосохранения и он притормозил. Удар получился слабый, но у «Опеля» лопнула и осыпалась фара, вмялся бампер, на «Ниве» как будто и не осталось повреждений.

Художник выскочил из машины, схватив охотничий нож, близоруко огляделся. Серый, увлекая за собой Стрекозу, заскочил в дом, рабочие замерли, как в детской игре «море волнуется раз…» каждый со своим инструментом – кто с лопатой, кто с граблями, наблюдая неожиданное шоу. Димина ярость должна была найти выход в действии и он, рванувшись к «КамАЗу», начал неистово вонзать нож в колеса машины. Водитель «КамАЗа» метнулся к рабочему, выхватил из его рук лопату и с размаху опустил ее на голову обезумевшего художника. Тот удивленно повернулся, выронил нож и рухнул на землю.

Зина, увидев в окно распластавшегося на земле Диму, почувствовала, как теплые струйки сбегают по ее ногам:

– Быстро, вызывай «Скорую»! – испуганно скомандовала она, глядя на мужа. Сергей равнодушно бросил:

– На фиг «Скорую», заживет как на собаке!

– Мне «Скорую», дурак, воды отошли, рожаю, – всхлипнула Зина и, согнувшись, придерживая обеими руками живот, побрела к дивану, оставляя за собой мокрые следы.

«Скорая» и милиция подъехали одновременно. Фельдшер, видя окровавленную голову и лицо Димы, пришедшего в себя и сидящего на земле, в растерянности остановился – вызывали вроде к роженице.

– Помощь нужна?

– Нет, сдохнуть хочу, – ответил художник и попытался встать. Его подхватил под руки молодой лейтенант и повел к машине. Второй сотрудник милиции изъял охотничье ружье и нож, достал папочку:

– Заявление писать есть желающие? Пострадавшие?

– Я, – не раздумывая, отозвался Серый. – Он мне угрожал, хотел убить, стрелял, промахнулся…

…Ах, как важно все-таки иметь влиятельных друзей, авторитет и мнение которых принимается абсолютно! Диме повезло с такими друзьями благодаря его хобби – охоте. Он вовремя использовал свое право на звонок и статья – лишение свободы до трех лет плавно перетекла в условный срок на два года. Ружьем и ножом, к великому огорчению Димы, пришлось поплатиться.

Но неординарное происшествие, – покушение на убийство, всколыхнувшее окрестности, обсуждалось и волновало окружающих. Безусловно, и товарищ по охоте, проявив активную деятельность в освобождении художника от сурового приговора, хотел знать детали: они сидели вдвоем за бутылкой водки во дворе, за большим деревянным пустым столом, на котором из закуски была только зелень и огурцы, и Дима изливал свою душу:

– Все беды от баб, но сосед-то, какая сволочь!? Девок других ему мало? Еще и заяву на меня накатал, а я ведь ему на новоселье картину свою подарил. Старался, хорошая получилась – холст, масло, как родному, – нашу Желтую Гору в осенних красках! Борь, ну как так-то?

– Выпьем, – предложил хмуро Борис.

– И главное, непонятно, где эти «копи Соломона»? Деньги откуда у мальца? Он же недавно еще голый и босой сюда приехал, вот вопрос! – с досадой воскликнул Дима, хлопнув своим граненым стаканом так, что водка расплескалась на стол.

– Не понял, вот сейчас не понял про копи, – прищурился хмельной влиятельный товарищ, – поясни, что имеешь в виду?

– А то, что жирует Серега не по-детски, гуляет широко, – одной водки с друзьями за вечер выжирают на среднюю зарплату трудящегося, а потом в костер деньги швыряет! А посмотри, как свой домик техникой дорогой нафаршировал! Я уж не говорю о том, что за прошлую неделю шестьдесят «КамАЗов» земли ему на участок привезли. Две машины приобрел. Вот интересуюсь, где эти «копи Соломона», я тоже так бы хотел, подскажи, товарищ дорогой!

– Хороший вопрос. Вот тут надо разобраться, малец-то мой, на меня работает. Ты же знаешь. Если бы я не скомандовал ему забрать заявление, ты бы сейчас не здесь, а на нарах сидел.

– Вот и разберись с ним, ворует он у тебя, и ворует по-крупному! Если уж охренел до того, что деньги пачками в огонь бросает!

– Ты это серьезно? Или со зла?

– Да спроси у соседей, он в тот вечер так громко гулял, что не один я это видел.

– Ну, давай по последней, и мне пора, – заторопился товарищ.

Новость, что тебя обворовывает какой-то лох, пока ты тут расслабляешься, была невыносимой и оскорбительной. И усидеть с такой новостью на месте было невозможно.

Утром следующего дня строительную базу закрыли на проверку.

Подъехав, как обычно к воротам базы, и увидев в столь ранний час неожиданных гостей, Серый не стал дожидаться результатов проверки, зашел на минуточку в свой кабинет к сейфу и, пообещав вернуться через полчасика, исчез из городка навсегда. Больше ни его, ни его жену на Желтой Горе не видели.

Только к домику на сваях на протяжении нескольких дней приезжали сделавшие крупные заказы с предоплатой Сергею. Пострадавших оказалось много, и они грабили без зазрения совести домик молодоженов: тащили и грузили в свои машины и технику, и мебель, и цветы в кадках, пытаясь компенсировать свои потери. Улучив момент, Максик тоже присоединился к грабежу. Он приволок и спрятал тайно от Марины холодильник соседа, укрыв его за горой стройматериалов на первом этаже. И только когда она начала искать причину дурного резкого запаха, раскопала и обнаружила за досками чужой холодильник с протухшими продуктами.

– Он у тебя деньги на котел взял! А где котел? – кричал, оправдываясь, оскорбленный мент.

– Пусть возьмет себе на бедность. Мне чужого не надо. Я не крыса.

– Назад не понесу! – заявил Макс и умчался на службу.

Марина узнала, что у Зины есть брат, связалась с ним, и тот забрал холодильник.

Она еще не раз видела, как незнакомцы вывозили стройматериалы – лес, камень и все, что осталось от Сергеева хозяйства. Вспоминала новоселье неудавшихся соседей и стаю бродячих псов, растащивших шашлыки… Знак?

Обворованный шеф Борис Львович сначала обещал найти Серого и отрезать ему уши, но когда нашел, то передумал, – его удовлетворил документ на право владения домиком и шестью сотками на Желтой.

Дом 2

Виктор

Виктор не осмелился ехать вслед за дочерью: боялся, что остановят в дороге и отправят воевать в АТО. Он ничего не знал о Лизе: где она; здорова ли, жива ли? Решил, что здесь нужна выдержка и холодный расчет. Он понятия не имел, что девочка была ранена и месяц провела в больнице.

Сначала опекунша не выходила с ним на связь, и это было самое тяжелое время. Потом два месяца шли их переговоры. Виктор соглашался на любые условия лишь бы вернуть дочь. Адвокат советовал – поторгуйся хоть в чем-то, а то она не поверит. Хочешь, чтобы выгнал подругу? Хорошо, выгоню (хотя, ее уже и след простыл, скатилась с Желтой, только и видели). Аннулировать свою генеральную доверенность на дом, которой подстраховался когда-то вот примерно на такой случай? Я подумаю. И через несколько дней – да, аннулировал. Ты полновластная хозяйка и владелица дома, только возвращайтесь! Купить тебе еще квартиру на Украине? Выбирай, оплачу.

Каких нервов и выдержки стоили ему ежевечерние разговоры с ней! Виктор не догадывался, что хитрая баба не спешит возвращаться, пока Лиза полностью не выздоровеет. А старый товарищ делился по телефону новостями, которые взрывали мозг, – он сам жил в подвале, дом его сровняла с землей очередная бомбежка. Ну и конечно, не без того – порой проскальзывали упреки в его, Виктора, адрес – мол, счастливчик, хорошо устроился и главное, как вовремя! И он их молча глотал. Только не понимал, как ему в таком положении можно завидовать? И ждал, с нетерпением ждал возвращения Лизы, его лучика, ангела, меряя шагами свой роскошный и такой пустой и бессмысленный, осиротевший двор, где витал с приходом сумерек над ним тонкий аромат ночных фиалок.

И вот наступил день, когда открыл ворота и увидел вновь свою исхудавшую, с синими кругами под испуганными глазами Лизоньку, прижал к сердцу и не удержал счастливых слез.

А шантажистку уже ждали приставы – не терял Виктор времени даром, основательно подготовился, денег потратил прилично, чтобы записать на свое имя и дочь, и свой дом. Закон наш что дышло, куда повернешь… Повернул. Хватило и средств, и связей.

Поняв, что Виктор ее обыграл, неудавшаяся опекунша в прямом смысле слов упала ему в ноги. Не стесняясь посторонних, ползая на коленях по мощенному плиткой двору, умоляла простить, забыть и оставить хоть кем, лишь бы в доме.

И что примечательно, ни разу не услышала Желтая Гора слов: «рядом с единственной внучкой», только дом, дом, дом. Нет, не простил Виктор, придала ускорения Желтая незадачливой аферистке, и никогда ее здесь больше не видели.

…Шло время, Виктор стал для дочери и мамой, и папой, и другом, и учителем. А Лиза, безусловно, для Виктора была всем. Нужно было видеть взгляд, каким он смотрел на свою принцессу.

«Сможет ли отец когда-то расстаться с ней, отпустить в университет, выдать замуж, отдать в руки чужому мужчине?» – думала Марина, наблюдая за Виктором. И уверена была, что вот теперь уже никто и никогда не сможет войти в этот дом в качестве жены, не снискав прежде любви и благосклонности Лизы. Девочка его идол, его маленький божок, вокруг которой он неустанно крутился.

Марина млела, когда видела этот отцовский, полный беззаветной любви и милосердия взгляд, устремленный на дочь. Он терпеливо и мягко журил Лизу за ее детские проступки, и, слушая его, было непонятно, ругает или хвалит, столько тепла было в его голосе.

Прошло два года с того памятного дня, когда девочка вернулась в отчий дом. Лиза пошла в школу, отец передал сыну бизнес и посвящал все время дочери. Он носился на своем автомобиле, поднимая пыль на Желтой, стараясь везде поспеть: утром в школу, после уроков на шахматы, привезти на обед, отвезти в танцевальную студию. Он забрал из Харцызска свою старенькую маму. Так и жили втроем, еще завели собаку – немецкую овчарку. И было им вместе душевно и уютно. Летом принимали гостей из Москвы, из Украины. Дружно сидели во дворе за большим столом с коваными ножками, и над Желтой плыл аромат шашлычного дымка, и под звездным низким небом взлетали украинские застольные: «Нэсэ Галя воду, коромысло гнэться, а за ней Иванко, як барвынок вьеться…»

Гости гостями, но по воскресеньям – строго церковь. Лизонька обожала покупать в церковной лавке красивые иконы, и в спальне отца во всю стену разрослось уже подобие иконостаса. Девочка наизусть знала многие молитвы. Виктор, борясь со своими бесами, брал кадило, зажигал ладан и обходил вечером большой дом: «Да воскреснет Бог и расточатся врази его, да бежат от лица его ненавидящие его, яко исчезает дым, да исчезнут…» Не помогло.

Не здешний Виктор – мужчина во всех смыслах привлекательный для одиноких дам, был на виду в крошечном курортном городке и пользовался репутацией религиозного вдовца, верного своей безвременно ушедшей жене. И только он знал, что до сих пор в его паспорте стоит штамп о браке с настоящей живой женой, боевой подругой, прошедшей с ним огонь, воду и медные трубы, и только он знал, какие бесы одолевают его по ночам. Но кому какое дело? И свое сердце держал закрытым.

Но одна смазливая длинноногая кассирша продмага явно ловила его учащенный пульс, наметанным глазом подмечала его подрагивающие нервные длинные пальцы, лихорадочно открывающие толстый кожаный пресс портмоне перед кассой, достающие яркие хрустящие новенькие банкноты с изображением Хабаровска. И реально ощущала флюиды, исходившие от Виктора, уж больно часто заезжавшего именно в этот магазин, хоть и козе понятно, ему было явно не по пути ни с какой стороны.

И еще долго после его ухода у Ирочки перед глазами зависал кадр с кожаным портмоне, с картинкой Хабаровска, и запах денег будоражил ее низкое сознание.

Кто сказал, что деньги не пахнут? Ирочка четко научилась на расстоянии улавливать запах денег лет с пятнадцати. А уже к восемнадцати уехала с «папиком» в большой и славный город Москву. Но папик оказался так себе (с Ирочкиных слов), и она его бросила. На самом же деле вышвырнул ее он, когда девушка окончательно «выела мозг» мужчине своими постоянными требованиями несоразмерными с ее достоинствами. И тогда Ирочка вернулась к маме зализать свои раны, оплакать выброшенные коту под хвост бездарно прожитые два юных года. Мама советовала дочери не отчаиваться, держать нос по ветру, а хвост пистолетом и в следующий раз требовать от «старого козла» сразу и все, чтобы было с чем к маме вернуться.

Единственная доченька была самая красивая, самая талантливая и самая умная – но только для мамы. И слыша такие речи с пеленок, Ирочка действительно о себе так и возомнила. «Ведь я этого достойна!» – повторяла Ирочка слова глупой рекламы, вытянув губки утиной гузкой перед зеркалом.

Через некоторое время Ирочку подобрал очередной заезжий папочка и увез ее тоже в столицу, но уже Крыма. Не спеша с компенсацией использования молодого Ирочкиного тела, он занял выжидательную позицию, дабы лучше ознакомиться с новым персонажем в его бурной жизни. Девушка же хотела все и сразу, как учила мама. Но как известно из истории любого предприятия, если хотеть все и сразу, не получить ничего и никогда! И барышню-таки опять оставили на бобах.

Она переходила из одних папиковых рук в другие и думала: «Ну вот теперь-то точно этот старый козел мне купит и машину, и шубу, и… и… и!..» Но в очередной раз и опять ни с чем возвращалась к маме и прилавку проклятого магазина. Ирочка понять не могла, что до тех пор пока она будет думать о своих мужчинах, как о козлах, история ее будет повторяться. Но понять ей было нечем, вот беда.

А очередной Ирочкин «старый козел» накануне говорил друзьям, потягивая вискарик: «Да мне машину этой дурочке купить, как два пальца об асфальт, но: когда я решу! И не надо на меня так агрессивно наезжать и требовать! А сейчас я лучше в казино выкину эту тридцатку!»

И выкидывал – сначала тридцатку, а наутро – орущую на него в гневе Ирочку, «случайно» подслушавшую о проигрыше в казино.

Юность, а за ней и молодость стремительно уходили, махнув на прощание парусом белой яхты, с которой Ирочку высадили в родном порту, и девушка, протрезвев, стала отчаянно оглядываться по сторонам. От родного перрона отправлялся последний поезд, в который ей необходимо было вскочить. Ирочка запаниковала, засуетилась. Подкачав и наколов все впадинки и трещинки на уставшем личике, ринулась в последний бой искать слепоглухонемого капитана дальнего плавания. Но, увы, в Ирочкиной очереди таких не стояло.

И однажды, когда в ее крошечном мозгу неустанно вились незатейливо мысли о новом спонсоре, перед ней оказался этот местный вдовый с вожделенным памятным портмоне, который, почуяла опытная девушка, ей как раз и подойдет.

«Говорят, у него дочь, – не страшно, любая дочь вырастает и из дома отчаливает. А разница в четверть века меня никогда не пугала, бывали и постарше. И с этим богобоязным справиться будет легко, быстренько забеременеть, тест под нос – и в домик!»

Ключевое слово здесь, конечно, «забеременеть», но Ирочка понимала, что с ее беспорядочными связями с изрядно пожившими и черт-те чем переболевшими за свою бурную жизнь партнерами да с прерванными беременностями – это еще вопрос. Мамочка последнее время покоя не дает, каждый день напоминает дочери, что той на днях тридцатник нарисуется, а у нее ни дитенка ни котенка, ни мужичонка под боком! Тут надо быстро поворачиваться, некогда «клювом щелкать» – донимала доченьку опытная мамаша.

Сама «опытная» жизнь прожила серую и никчемную, а теперь решила еще и дочкину за нее прожить. Рот мамочки закрывался только когда спала – постоянные комментарии, руководство по правильной эксплуатации Ирочкиного тела лились неиссякаемым потоком. И что интересно, уже давно не юная девица слушала мамины советы и старательно выполняла рекомендации. А ведь советчица никогда не была умна, успешна или хоть сколько-нибудь счастлива. Оставшись в юном возрасте без отца, Ирочка постоянно искала ему замену. Ее не интересовали ровесники, а только зрелые, состоятельные мужчины, которые должны были сделать ее счастливой. Должны!

…И мама все устроила – нашлись общие знакомые, напросились подружки с Ирочкой в сауну к Виктору. Мечты сбываются!

Виктор чуть не рехнулся от такой удачи, ну это же чудо! Он уже о такой Ирочке и не мечтал с его-то везением да в его лета! Нет, не могла такая красотка с ногами от ушей на него обратить внимание, не могла. В этом прав был Витя, не на него, а на его движимость и недвижимость обратила девушка свой взор и пригляделась внимательно, прикинула и решила, что подходит ей вдовец. По всем статьям подходит. Берем с маменькой.

Вошла Ирочка к Виктору в спальню и остолбенела – иконостас, что в твоей церкви, вот здесь она и возляжет вроде как на алтарь, принесет себя, деву непорочную, в жертву. А вдруг ей так подфартит, что Виктор совсем спятит и в монастырь отправится, и тогда ей этот дом достанется, и приведет сюда Ирочка молодого и мускулистого мачо – раскатала губу «непорочная».

Однажды даже не выдержала, спросила, но Виктор только улыбнулся: «Что ты, милая? Какой монастырь? Время ли думать о монастыре, когда такая красавица в дом залетела». Вот наконец-то он заживет полнокровной жизнью, наверстает упущенное за последние годы!

А не сбылось, потому как реально красотка вскоре от него «залетела». И с места в карьер начала свой характер показывать и требования выдвигать. Витя еще не успел ее рассмотреть как следует при дневном свете, порадоваться за себя, а тут и огорчения начались. «Денег давай!» – потребовала Ирочка и список выкатила, а в нем все процедуры ухода за красотой неземной, уплывающей на глазах. Витя даже и не подозревал, что все это не от природы-матушки, а за деньги куплено – и густые длинные реснички, и пухлые губки, и сияние кожи, и волосики, какой надо густоты и цвета.

Так что давай, папик, раскрывай портмоне, хрусти купюрами шибче. Тебе же любоваться на красоту, ты и плати. Начал прозревать Витя быстро, но совсем не хотелось, лучше бы ему так и оставаться незрячим. И даже когда ему в уши влили ее же подружки информацию о прежней Ирочкиной жизни насыщенной, все равно находился в эйфории. Отупение по собственному желанию. Ну, информация, ясен пень, не из приятных. Хотя как на нее посмотреть. Можно ведь и гуманно подойти к вопросу, с христианской точки зрения, например, решил Виктор: Иисус Христос отпустил грехи блуднице, когда она ему ноги омыла в доме Симона-фарисея, и сказал: «Иди с миром, прощены все твои грехи!» Стоп. Вот здесь стоп. Куда иди? Нет, оставайся с миром, Ирочка, прощаю твою прежнюю беспутную жизнь и твои грехи, но теперь ты моя и меня будешь ублажать, и мои холодные ноги, пусть не омывать, но уж точно согревать длинными зимними ночами.

Вот и правда жизни! Молитвы, ладан, церковь, посты – все это хорошо, конечно, до определенного момента, пока не возникнет рядом вот такая Ирочка. И не надо себя обманывать.

«Живем один раз, сколько мне осталось – жменька в кулаке, а что там нас ждет после смерти, это никому не известно», – решил Витя. А еще ему нравилось думать, что спасает Ирочку от ее греховного пути. А то ведь если бы она в его руки благородные не попала, то при ее интенсивности личной жизни…

А он ее заботой окружит, вниманием своим драгоценным, спать с ней будет, играть во взрослые игры, а утром в церковь молиться, не согрешишь – не покаешься.

Ирочка не скрывала своего характера и намерений, с первых дней недвусмысленно дала понять, что она стоит денег. И немалых, как выяснилось для Виктора. Но Витя готов был выделить денежки для украшения своего дома и спальни, всяких там рюшей и прочей лабуды, внимательно изучая ценники в магазинах, но положить на тумбочку девочке на мелкие расходы категорически уклонялся. При таком раскладе конфликта было не избежать. И он не заставил себя ждать. И грянул гром на Желтой. На очередное требование денег Витя ответил, что готов проехать с ней до рынка (ну не до Милана же, как ей сдуру показалось, он может!) и выбрать все, что ей необходимо. Девушка истерически рассмеялась:

– Мне нужна конкретная сумма на тумбочке по утрам (долгие годы практики), новая машина и личное пространство! Да, и отпуск хорошо бы проводить отдельно!

– Да мы еще с тобой вместе его не проводили, не жили, я тебя еще не знаю практически, девочка, ты кто? – изумился Витя.

– Ты сказал, я твоя любимая, но не вижу подтверждения твоей любви!

– Сто баксов на тумбочке по утрам подтверждение? И тебе не стыдно?

– А тебе? – парировала Ирочка.

Спешно собрав по спальне свой профессиональный гардероб, впорхнула в подошедшее такси, успев плюнуть на прощание в лицо Виктора любимым словом «Козел!». И отчалила с Желтой Горы, так что пыль столбом.

Бывает, видишь, как другие катаются на Mersedes S 500 новеньком бронированном, тебе очень хочется, но реально понимаешь, что никогда не купишь, и ездишь десять лет на своем Vito. И вдруг тебе выпадает случай приобрести тот самый желанный в нереальных мечтах сто раз намечтанный автомобиль и по очень сходной цене. Правда на нем уже пять-семь владельцев хорошенько погоняли, и кузов покоцали, и кожу салона изрядно потерли, в некоторых местах до трещин, и даже выжгли до дыр, когда пьяными об нее сигареты тушили. Но закрываешь глаза на все эти мелочи и все равно берешь, совладать не можешь со своим «хочу»! И платишь, и берешь. А потом понимаешь, что в обслуживании, блин, машина дорогущая! И уже подуставшая, и не едет так бодро, как бы хотелось, и ты думаешь: «Ну ладно, сколько поезжу, столько поезжу, зато пофоткаюсь».

Как-то так и у Вити с Ирочкой получилось.

Прошло три скучных Витиных дня, и решил он поделиться бедой по-соседски с Мариной. Радостью мы обычно не очень, а вот бедой, пожалуйста, давай, у тебя же тут яма сливная, и я солью свои нечистоты. И вылил с «выходом из-за печки» с предисловием, соломки себе подстелил, чтоб о Марину «не удариться»:

– Ты же умница, помоги понять! И показывает сообщения в телефоне, переписку с Ирочкой.

– Извини, чужие письма не читаю, хочешь, – сам.

И Витя зачитал соседке шедевры эпистолярного жанра: «Я молодая и красивая, не выходила замуж до тридцати, берегла себя для достойного и пришла к тебе без детей от чужих мужиков в отличие от тебя! (Почему Ирочка решила, что у Виктора дочь от мужика?) Ты говорил, что любишь, но я не вижу доказательства твоей любви. Ты не спросил у меня, хочу я жить с твоей мамой? С твоей дочкой? Я не чувствую себя в своем доме, как в своей крепости! Я опросила всех своих подруг, сколько им денег дают мужчины, и все они ответили, что никто никогда не считает! Просто есть место в доме, где они берут сколько надо! И никто не отчитывается! Вот так!»

Виктор дочитал сообщение и поднял на Марину свой печальный взгляд.

– Что скажешь?

– Тебе правду или чтобы понравилось?

– Правду, конечно, – не очень уверенно ответил сосед. – Я отправил дочку в лагерь, маму отвез домой на время и хочу разобраться в своей личной жизни.

– Ну, молодец, конечно. Правильно сделал, – пошутила Марина, но Витя не понял. – Хочешь вернуть Ирочку?

– Хочу.

Ну конечно, хочет, иначе зачем пришел за советом. Зачем от мамы, от дочери избавился…

– Думаю, необходимо сделать следующее: сдать маму в дом престарелых, дочь в приют и устроить где-то «святое место», но не с иконами, как у тебя. А с тумбочкой для денег, чтобы можно было «просто взять, сколько хочешь, и не спрашивать».

– Ну да, ну да, – заерзал нервно на стуле Виктор.

– Решай, сможешь так, Ирочка твоя. Ну не прям твоя-твоя навеки, а пока в «святом месте» святой источник купюр не иссякнет. Как-то так. – Марина помолчала, давая понять, что добавить ей к сказанному больше нечего, но Виктор не сдавался, ему хотелось услышать что-то важное, ценное, что может враз решить его задачу. Или вдруг он сейчас вспомнит какую-то зацепку, деталь волшебную про их высокие отношения и соседка скажет: «Витя, не печалься, все у вас будет хорошо, Ирочка тебя любит, ты классный парень». Или что-то в этом роде. И он уйдет домой окрыленный, в прекрасном расположении духа.

Ну, бред же, очнись уже, Витя, делом займись, у тебя их как всегда полно, и собаку выгуляй, слышишь, в клетке воет? Да, кстати, о собаке. И собака Ирочке тоже не понравилась. Ну что это за порода – овчарка? Негламурная. Бесит.

Через несколько дней Марина, спускаясь с Желтой, услышав за собой звук автомобиля, отступила на обочину. Мимо промчался сосед на своем авто, заворачивая соседку плотной простыней в клубы пыли. «И к бабке не ходи, вернулась Ирочка, рядышком сидит, – подумала Марина вслед счастливому молодожену. – Только нехорошо, не вовремя из дома я вышла, в неловкой ситуации мужчина оказался».

На следующий день Витя позвонил и, между прочим, поинтересовался, не она ли шла вчера в такой большой шляпе, что за ней и лица не видно?

Не она. Спи спокойно, товарищ. А можно он придет? Ему очень важный вопрос обсудить надо…

– А смысл?

– Ну, я объясню, – не понял сосед.

– А Ирочка разрешит?

– Да она к маме пошла.

Цирк шапито.

Дом 4

Марина

Она смотрела в окно и видела только петлю. И понимала, никто не виноват, что она выбрала недостойного человека. Это был ее выбор и, значит, только ее вина. Необходимо выйти из этого дома, чтобы не видеть петлю, которая так манит.

В разгар лета вспомнила, как с давним приятелем была в гостях в монастыре, как владыка приглашал приезжать в любое время. Видно, пришло оно, время. Бросила в сумку минимум необходимых вещей и уехала за пятьсот километров от дома.

Мать-игуменья встретила приветливо – провела на второй этаж по крутой винтовой лестнице до кельи и передала ключ Марине – устраивайтесь и спускайтесь вниз, на вечерние правила (молитвы).

Марина открыла дверь и остановилась на пороге в удивлении – полы были точно в такой же плитке, как у нее в прихожей. Чувство, что она у себя дома, появилось с первой минуты. Она огляделась: две узкие кровати по обеим сторонам, маленький платяной шкаф и письменный стол со стулом составляли все убранство кельи. Из окна открывался вид на золоченые купола монастырской церкви, которые ночью подсвечивались электричеством и выглядели сказочной картинкой. Общий душ с туалетом находился в конце коридора.

Она переоделась в черную юбку в пол и такую же блузку с глухим воротом, покрыла голову платком. Когда спустилась на первый этаж в зал для молитвы, все монашки уже стояли на своих местах, а две за клиросом по очереди читали вслух. Молились около двух часов. У Марины от непривычно долгого стояния заболела спина, но сесть на скамейку у стены постеснялась. Решила разделить правила монахинь во всем, почувствовать, каково это быть одной из них.

На следующее утро, а точнее, к половине шестого, она уже спускалась в зал и снова стояла два часа, слушая и повторяя, пытаясь вникнуть в смысл молитвы…

После правил все разошлись по своим делам, а к девяти собрались на завтрак за длинный, уставленный яствами стол. Был пост, из еды на столе только овощи и фрукты тушеные, сырые. И травяной чай. Перед тем как сесть за стол, снова молитва. Во время завтрака одна монахиня читала всем вслух «Жития святых» – ни одной минуты не проживалось впустую, без мысли о Боге, остальные молча ели и слушали – разговаривать во время трапезы нельзя.

Марина не успела поесть, как прозвенел колокольчик, все поспешно встали, снова прочли теперь уже благодарственные молитвы и очень быстро разошлись по своим рабочим местам. У каждой было свое дело, своя служба.

Марине предложили на выбор вышивать бисером по ткани образа святых, на светлой летней открытой террасе, где во множестве стояли вазоны с комнатными растениями. Или же в удушливо-ядовитой от запаха красок, мастерской разрисовывать и украшать камнями деревянные иконы.

Один день она трудилась в мастерской, на следующий вышивала в одиночестве на террасе. Но такая творческая работа, похожая на трудотерапию в психиатрической больнице, была приятная, успокаивающе-убаюкивающая, даже и не работа вовсе, но ей не приносила облегчения. И Марина поняла, что сейчас ей хотелось тяжелой, черной работы-наказания, до седьмого пота.

Матушка удивленно выслушала ее просьбу, но удержалась от комментариев. Объяснила, что в монастырском огороде и в птичнике трудятся монахи из мужской половины монастыря. Так что из грязной – газоны с цветами, мытье полов и кухня. Марина выбрала полы.

Она усердно скребла, вычищала, вымывала все уголки помещений, как будто отмывала себя, свое вывалянное в грязи тело. С волнением вошла в зал, уставленный иконами, где они совершали свои молитвы, для этого зала, матушка предупредила, даже инвентарь был особый.

После тяжелой работы тело ныло и болело, зато на душе стало светлее. В голове кроме молитв ничего и, засыпая, повторялись и кружились слова: «Жизнодателя Бога рождшая, умершвлена мя страстьми оживи, Яже Свет невечерний рождшая, душу мою ослепшую просвети!»

Когда отмывать уже было нечего, Марина пошла работать в мастерские. Ей дали украшать икону Богородицы «Утоли моя печали». Работали в абсолютной тишине, сосредоточенно, время пролетало незаметно. И Марина снова поймала себя на мысли, что за долгие годы она находится здесь и сейчас, а не в прошлом или в будущем, как обычно, в своих мыслях. Это была прекрасная возможность для «уборки мусора в голове».

В субботу гостья стояла вместе со всеми монашками в монастырской церкви. Церковь была из двух помещений – в основном, большом помещении, где был устроен алтарь и, шла служба, молились монахи, а в небольшой, примыкающей к нему комнате – монашки. Была и отдельная комната-исповедальня. В воскресенье после утренней все по очереди исповедовались и шли к причастию. Перед исповедью каждая монашка поворачивалась к остальным, кланялась и просила прощения. У каждой в руке свернутый лист бумаги.

Марина поинтересовалась у матушки: «Что у них в руках»? Та ответила: «Список грехов. Ты когда войдешь туда, у тебя сразу в голове пустота, так дьявол тебя морочит, отводит от раскаяния, чтоб ты забыла все свои грехи и не покаялась».

Марина удивилась, какие у монашек грехи? Трудятся тихо за высокими стенами монастыря да молятся. Оказывается, есть.

Гостья замечала все тонкости внутренних отношений монашек, как они общались, как соблюдалась субординация. И если ее кто-то нарушал, попадал под «раздачу». Однажды матушка выговаривала старой монашке, которая вперед нее метнулась за благословением к вошедшему владыке.

Все женщины были преклонного возраста, прожившие большую часть своей жизни в миру и на склоне лет нашедшие приют «у Бога за пазухой». Все, кроме одной юной особы. Эта девушка вызывала большую симпатию у Марины. Несмотря на то что она жила в монастыре меньше всех, всего четыре года, она была, по мнению Марины, настоящей монашкой. Девушка в юном возрасте, в самом начале жизненного пути сознательно отреклась от мира и всех его прелестей в пользу будущей вечной жизни. София – так звали теперь монашку, окончила музыкальную школу, думала о шоу-бизнесе и даже ездила в Москву для поступления в консерваторию, куда ее пригласил отец и обещал помочь, но обуреваемая ревностью мать, разведенная с отцом много лет, и вырастившая девочку одна, воспротивилась и забрала дочь домой. Дома девушка стала ходить в церковь против воли матери, не желавшей понять ее чувства. А мать решила, что София принимает наркотики, и силой отвезла ее на обследование. После обследования мать даже не подумала попросить у нее прощения за причиненную травму, и София, улучив момент, «выкрала» у матери свой паспорт и сбежала из дома. Решив уехать первым же автобусом в любом направлении, она направилась к автовокзалу. В дверях столкнулась с монашкой. И обратилась к ней с вопросом, как попасть в монастырь. Вероятно, это был самый кратчайший путь из многих, какими люди приходили навсегда к Богу. Хотя начался он, видимо, задолго до этой встречи. И все-таки, даже в этом случае, девушка пришла к Богу не от любви, а от беды…

София была всегда в хорошем настроении и выглядела довольной всем, что происходит вокруг. Кроме искреннего желания прилежно служить, у юной монашки был еще и стимул – в овальном праздничном зале, окна которого выходили на лужайку с розами, между кадками с комнатными растениями стояло фортепиано. И матушка награждала девушку за прилежное поведение – разрешала играть для себя или случившимся гостям.

В прошлый свой приезд Марина сидела в этом зале за чашкой чая, слушала Лунную сонату в исполнении Софии. Матушка Марфа, сидящая рядом, не скрывала своей гордости: «Вот какие девушки служат в нашем монастыре!»

Теперь с удивлением посматривала в сторону Марины, не вздумает ли та остаться? И что же за причина привела ее сюда пожить? Посматривала, но первое время молчала, а потом не выдержала, поинтересовалась.

Гостья ответила уклончиво: дескать, давно хотела и время удачное…

Шли дни в однообразном повторении. Уставшая за день от большого объема физической работы, от долгого неподвижного стояния, Марина не могла сразу уснуть. Долгими часами, иногда до рассвета, лежала в своей келье и думала, мысленно перебирая события своей жизни. Иногда ее тянуло к окну, и она смотрела на светящиеся купола, пока не истает последняя звездочка и небо зарозовеет на востоке. Однажды случилось странное, мистическое. Закрыв глаза, уже погружаясь в сон, вдруг ясно почувствовала чье-то присутствие, резко повернулась к двери – на пороге стоял монах и смотрел на нее строго. Тряхнула головой, и видение исчезло, заснула без страха. Утром думала над происшествием. Но не решилась никому озвучить.

Перед медовым Спасом матушка дала ей задание – резать соты с медом и упаковывать в маленькие бумажные цветные коробочки – угощения на праздник прихожанам. Марина полдня провела в трапезной в одиночестве, под монотонное тиканье настенных часов, за примитивной работой и уже заканчивала, когда вошла одна из монашек и, взглянув на Марину, внезапно остановилась, инстинктивно прижав руки ко рту и вытаращив в испуге глаза. Марина сама испугалась ее реакции и обернулась, готовая увидеть за своей спиной нечто ужасное, вроде черта с рогами. Но за ней никого не было.

– Что с вами? – спросила она, продолжая по инерции счищать остатки меда и воска с ножа, собирая крошки со стола и отправляя их в рот.

– Вот! – взмахнула руками монашка на нее, расширив в ужасе еще больше глаза. – Нельзя до праздника есть мед! Грех великий!

– А, – растерялась Марина, – не знала. У меня о грехе другие представления. Простите.

– Что вы, что вы! – зажестикулировала та руками. – Я не Бог, чтобы прощать, вам теперь на исповеди надо в этом обязательно признаться!

– Обязательно признаюсь. Если бы это был мой самый большой грех!

«Теперь ясно, откуда берутся их длинные списки, при таком раскладе тут не грех забыть все эти «великие» грехи».

В воскресенье в день Серафима Саровского ранним утром монашки шли в церковь на службу. На игуменье был праздничный головной убор – высокий клобук и ряса с широченными рукавами. Она возглавляла черный клин – шла несколько впереди, за нею, двумя расходящимися шеренгами, остальные. Шли гордо, спины прямые, шаг энергичный, длинные рясы развеваются на ветру. И такую мощь, исходящую от монахинь, почувствовала Марина и словно сама стала сильнее!

Спустились по лестнице в женскую половину церкви, предварительно перецеловав все иконы, поклонившись и осенив себя крестом перед каждым изображением.

Служба шла неимоверно долго – около четырех часов. Позади монахов стояли и гости, впрочем, не все прибыли к началу, многие подтянулись ближе к концу. В завершение службы владыка в золоченом облачении и расшитой сверкающими камнями митре причащал сначала мужчин монахов, потом женщин монашек и затем остальных прихожан.

После службы Марина на уставших, словно чугунных, затекших ногах поднялась на второй этаж, дошла до своей кельи и рухнула на кровать, с наслаждением вытянувшись. Не хотелось не то что шелохнуть рукой или ногой, но даже моргнуть не было сил. Ее волосы, кожа, одежда насквозь пропахли ладаном, во рту – послевкусие причащения и внутренняя легкость. Такое неоднозначное, странное, необычное состояние, когда плоть от многочасового замершего стояния без движения – отяжелела, но дух, напротив, – освободился и воспарил.

Она не успела подумать, чем займется в эти свободные до вечерней молитвы часы, как в дверь ее постучали. На пороге стояла матушка.

– Пойдемте, владыка приглашает на обед.

Они вдвоем поднялись на второй этаж в просторный зал. Когда они вошли, за столом сидели восемь человек – спонсоры, жертвователи церкви – успешные коммерсанты в миру, точно знающие, что от трудов праведных не наживешь палат каменных. Спохватившиеся и начавшие активно заботиться о душе под страхом известной мысли: «Отдал душу в ад и стал богат», спешили замолить грехи подаянием. Но Бог не пчелка – взяток не берет, и пока непонятно, какая чаша весов перевесит на Божьем суде. Но сегодня на средства таких спонсоров была возведена большая часть монастыря и строилась высоченная, отдельно стоящая колокольня.

Мужчины с лицами благочестивыми сидели в присутствии владыки в скромном молчании, тот произносил то ли тост, то ли проповедь. Обернулся на вошедших, сделал приглашающий жест и продолжил: «В стяжании Духа Божия и состоит истинная цель нашей жизни христианской, а молитва, бдение, пост, милостыня и другие, ради Христа делаемые, суть только средства к стяжанию Духа Божьего. Жизнь наша есть море, Святая Православная Церковь – наш корабль, а Кормчий – Сам Спаситель. Благодатные дарования получают только те, которые имеют внутреннее делание и бдят о душах своих», – сказал Преподобный Серафим Саровский, – закончил владыка и поднял свой бокал с вином. Все последовали его примеру и пригубили красное вино.

Марина смотрела на владыку во все глаза и понимала, что она с прошлого приезда еще мучилась вопросом, откуда знает его, но вспомнить не могла. Где она раньше видела старца с седой бородой и такими же абсолютно седыми волосами, схваченными на затылке, одетого в домотканую льняную светлую рясу, по-домашнему подпоясанную и похожую на уютный халат? Откуда ей знакомы этот пронзительный зоркий взгляд ясных синих глаз, русые с проседью брови и высокий крутой лоб? Харизматичный, высокий, физически не очень крупный, но метафизически, благодаря своему непоколебимому нравственному основанию, он был выше всех находящихся за столом, включая и того здоровяка-спонсора, неуклюже склонившегося и потевшего над своей тарелкой.

Старцем владыку можно было назвать с первого, обманчивого взгляда. Вблизи же от него исходила сдерживаемая стремительность, мощный энергетический заряд, способный как поразить противника, так и зарядить положительной энергией единомышленника. От него веяло силой и здоровьем. Если он смотрел строго своими ясными глазами на собеседника, тот съеживался, уменьшался в размерах под этим взглядом. Но когда любознательный прихожанин или послушник задавал владыке духовные вопросы, глаза его мгновенно менялись чудесным образом, светились, сияли, обволакивая отеческим светом любви. Марина наблюдала эту метаморфозу и ловила себя на желании понравиться хозяину монастыря, быть хорошей и правильной.

Она чувствовала себя не в своей тарелке, и была несведуща в религии, и точно не была по-настоящему верующей, иначе бы столько не нагрешила, и ее жизнь сложилась бы иначе. И только здесь поняла, насколько сложны и запутанны дела Божьи, к коим Бог имел отношение весьма отдаленное. А вернее сказать, не имел.

Монастырь этот относился к РПЦЗ – русской православной церкви зарубежом, которая объединила большую часть духовенства, оказавшегося в изгнании после революции. В Советском Союзе РПЦЗ рассматривалась как контрреволюционная монархическая антисоветская группировка. В начале третьего столетия у зарубежников начался раскол и в 2007 году большая их часть отошла все-таки к Московской патриархии. И в храме Христа Спасителя был подписан акт о каноническом общении, гласящий что «РПЦЗ пребывает неотъемлемой самоуправляемой частью Русской Православной Церкви».

Но монастырь, в котором находилась Марина, остался верен прежней линии РПЦЗ и не присоединился к Московской патриархии. Служители во главе с владыкой считали, что только их церковь есть самая правильная и настоящая. Аргумент приводился железный: не могут созданные при советской власти церкви быть домом божьим по одной причине – десять из девяти иерархов были завербованы КГБ. Некоторые еще в семинарию отправлялись покровителями в погонах. И по окончании им уже намечена была видная церковная карьера. Для таких «духовных» служителей главной целью было обретение шоколадных мест, движимых «не любовью к Иисусу, а к хлебу кусу». Все это Марина узнала сегодня со слов владыки.

– А есть документальные подтверждения этих фактов? – спросила Марина.

Мать-игуменья осуждающе покосилась на нее.

– Безусловно, есть, – ответил владыка. – Доказательства всплыли после августа девяносто первого года, когда был открыт архив КГБ. Но мы и без этого знали, что православная иерархия подчинялась советской власти. Мы, свободная церковь, не принимавшая участия в преступлениях коммунистов против своего народа, и не замарана доносами. Поэтому все больше прихожан выбирают нас.

За обедом Марина узнала много нового от владыки и даже вступила в дискуссию с ним, отстаивая свою точку зрения, игнорируя испуганные глаза матушки и ее выразительные жесты, когда гостья со свойственной ей горячностью спорила, что экстракорпоральное оплодотворение – это не преступление, а Божье допущение для тех несчастных матерей, которые лишены были по разным причинам возможности естественным путем забеременеть.

– Я не принимаю рабское «Бог не дает». Почему он дает детей алкоголичкам и наркоманкам, чтобы те вышвыривали своих детей на помойки? А психически и нравственно здоровые женщины после чернобыльской катастрофы, после болезни получают внематочную беременность одну за другой и как следствие становятся бесплодными! Откуда у церкви такая нелюбовь к этим женщинам? Если ученые нашли возможность, как осчастливить женщину материнством, то я считаю, это Бог допустил и разрешил, а значит, и церковь должна принять.

Владыка был непреклонен. Его можно понять. И Марина поняла, перейдя снова неудачно на другую тему. Сегодня, в праздник святого Серафима Саровского, она вспомнила о другом святом, мощи которого покоятся в крымском кафедральном соборе. Много лет назад, узнав о нем, Марина долго находилась под впечатлением. Жизнь и судьба доктора, профессора медицины, архиепископа Войно-Ясенецкого Валентина Феликсовича вызывает уважение и поклонение. Ставший священнослужителем в советские времена, он единственный в истории священник, державший в руках скальпель, оперировал и читал лекции с крестом на груди. В 1923 году священник был пострижен в монашество и посвящен в епископы с именем Лука. Но после первой же архиерейской службы к его дому подъехал «черный ворон» – так начался его одиннадцатилетний период скитания по тюрьмам и ссылкам. И там он продолжал лечить и оперировать подручными средствами – с помощью перочинного ножа, слесарных клещей, зашивая рану женским волосом… Когда началась война, он отправил телеграмму председателю Президиума Верховного Совета Калинину: «Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку в поселке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку. Епископ Лука».

Он был награжден бриллиантовым крестом на клобук от Патриарха всея Руси, Сталинской премией за научные труды, медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Однако автора 55 научных трудов по анатомии и десяти томов проповедей продолжали травить и после войны, и он снова вернулся в ссылку! Он чувствовал присутствие Бога в своей жизни и ничего не боялся, ничего не страшился, ни от чего не уклонялся. Но мужественно и с любовью к людям и в мире осуществлял свое служение. В юности Лука великолепно рисовал и, окончив сначала гимназию, а затем художественную школу, готов был поступить в Петербургскую академию художеств. Он мечтал стать художником, но во время вступительных экзаменов им овладело сомнение: вправе ли он заниматься тем, что ему нравится, когда вокруг столько страждущих, требующих помощи? И он поступил на медицинский факультет Киевского университета. Молодой врач по окончании университета получил диплом с отличием. Он был уникальным хирургом и ученым. Святитель Лука делал операции на глазах, на печени, на желудке, на позвоночнике, гинекологические операции, трепанацию черепа. По его учебникам и в третьем тысячелетии учатся студенты. Валентин Феликсович умер 11 июня – в День Всех Святых в 1961 году. Три дня не иссякал поток людей к гробу владыки и врача, а в день похорон процессия растянулась на три километра. Затем стали поступать сообщения, что многие больные, приходившие к могиле святителя Луки, по молитвам получали исцеление…Определением Архиерейского собора 2000 года святитель Лука был причислен к лику святых. Его мощи установлены для поклонения в Свято-Троицком кафедральном соборе Симферополя.

Сегодня, заговорив об уникальном человеке, недавно жившем среди нас, Марина удивилась реакции владыки:

– Мы не считаем его святым! – категорически возразил он.

– Почему?

– По многим причинам. Одна из них – так называемые «духовные» служители, под рясой коих проступают очертания погон, не имеют право причислять кого бы то ни было к святым. Да, он прожил достойную жизнь врача и сделал много для народа и образования, никто не спорит, но зачем пошел в священники? Иоанн Крондштадтский спас несоизмеримо больше душ. В организованном им Доме трудолюбия обездоленные люди, независимо от вероисповедания, могли найти не только приют и пищу, а и научиться какому-либо ремеслу, получить работу. Праведный Иоанн, которого называли Всероссийским батюшкой, своей верой и любовью к ближним, как солнцем, согревал сердца людей и своими молитвами помогал и исцелял. Преподобномученица великая княгиня Елизавета Федоровна, основавшая Марфо-Мариинскую обитель в Москве. За сравнительно недолгий срок своего существования этот островок милосердия смог вернуть к полноценной жизни множество отчаявшихся несчастных людей. Это Святые. И их на Руси больше сотни. А святых со скальпелем не бывает! Святому скальпель не нужен! Ты должна знать, что у каждого хирурга есть свое кладбище! Пирогов спасся – честно своим делом занимался, пусть бы и Войно-Ясенецкий выбрал либо то, либо это. Он действительно был труженик и много принес пользы, но однозначно не святой! – закрыл тему владыка и стал отвечать на вопросы спонсоров. Тех интересовало, откуда сегодня пополняются ряды рабочих для строительства колокольни и хозяйственных построек. И Марина вновь удивилась, узнав, что многие едут сюда прямо из мест заключения, владыка дает всем приют. Кто-то, приехав десять лет назад, раскаялся, воцерковился и уже не помышляет об иной жизни. Кто-то приходит на время и, обретя устойчивость, ищет себя на другом поприще, но сам факт, что «заблудших овец» здесь принимают всех без ограничения, не глядя на статью, по которой отбыли наказание, впечатлил Марину.

Первыми покинули стол гости, мать-игуменья еще долго обсуждала хозяйственные дела с владыкой, и Марина осмелилась спросить, не опасно ли находиться среди бывших уголовников. Он светло и широко улыбнулся.

– Если бы ты знала, с кем мне приходилось общаться и какие исповеди слышать после лихих девяностых! Нет зверя страшнее человека, и удивляюсь, как не сошел с ума тогда от этих историй. Бывало, неделями не мог уснуть. И ни с кем не поделишься – тайна исповеди, или ты не священнослужитель больше. Закалился. И ты, кстати, сильная. Зря тебе кажется, что монастырь не твое, я вижу тебя здесь, подумай.

– И что давало вам силы действительно не сойти с ума?

– Господь, только он. Ну и отстраненность, вы не мне, а Богу исповедуетесь.

Пожив среди монашек, Марина поняла, что не готова посвятить себя размеренной, предсказуемой жизни в монастыре, но владыка рассуждал иначе и однажды после исповеди сказал ей: «Оставайся. Никто в земляных клетках не сидит, ну разве что по собственному желанию! Я вот тоже думаю скоро уединиться. Дострою монастырь, передам в надежные руки и в свою нору, не интересно мне уже здесь, все сделал, что мог».

Марина видела на территории монастыря стоявший на отшибе длинный низкий барак, разделенный частыми узкими дверями, ей сказали: это строилось для схимников – монахов, живущих в полном уединении и затворе и соблюдающих строгие правила. Марина восхитилась внутренней силой владыки, его верой.

Она лежала на узкой кровати в своей келье и не могла уснуть. Мысли возвращались и возвращались снова к предложению владыки. «А что, если и правда поехать домой, закончить все дела и вернуться сюда уже навсегда? Но уже не будешь принадлежать себе. Вставать до восхода солнца, подниматься из-за стола по звонку колокольчика, есть и пить по расписанию, – даже не это самое тяжелое для меня. А то, что буду лишена свободы выбора! И конечно же, послушание. На каждый шаг, на каждое действие следует брать благословение, ты полностью лишен своей воли!»

Марина была свободолюбивой натурой. Даже одежду облегающую, стесняющую тело не переносила, а чтобы ею командовали! Хотя здесь так славно, рисуй картины, вышивай, молись, прославляй Бога, забудь о страстях, о любовях приходящих, выжигающих все вокруг себя.

В первый день приезда она спросила: «Что делают монашки в свободное время?» Ей ответили: «Спят». Другого не было, и то не больше шести часов. Потом убедилась сама – свободного времени практически не было, разве только после ужина и до вечерних правил. А как же ее путешествия? Это самое интересное, что было в жизни. Значит, останься она здесь – и больше никогда уже не увидит новых стран и людей, не испытает чувство открытия?

Человек, продукт эволюции, прошедший после всех существ от одноклеточных животных, через миллионы форм, единственный на земле, кому дана возможность формировать свою жизнь как хочет. Сам определяет, куда идти, расти с каждым днем, узнавая что-то новое, путешествуя не только по горизонтали, но и поднимается вверх в прямом и переносном смысле. Человек, который это осознает, не сможет спрятаться от жизни за высокими стенами монастыря, решила Марина.

Утром позвонила дочь. Она всхлипывала в трубку:

– Вы с ума сошли с папой? На кого вы меня бросили? Он отпустил бороду, в какую-то секту без тебя попал, вокруг костра прыгает со своей официанткой, ты в монастырь ушла! Мне что делать одной без вас?

– Да не ушла я, – оправдывалась Марина, – на время уединиться, подумать решила.

– Нет, я тебе не верю! – плакала дочь. – Я завтра же приеду за тобой, говори, как тебя найти!

На другой день Марина тепло простилась с монашками, игуменья сидела за столом в душной кухне в очках перед толстой тетрадью с записями, с задумчивым лицом. Лоб и щеки ее блестели, на лбу выступила испарина, – черная одежда из плотной ткани, покрывавшая с головы до пят, была еще одним маленьким испытанием в монашеской жизни в августовскую жару. Подняла глаза на вошедшую, оживилась:

– Собралась уже?

– Да. Спасибо за приют, за ласку.

Сняла обручальное кольцо и протянула матушке, – примите для монастыря.

– Красивое, передам в мастерские, – камешки вынут, иконы украсят, металл на позолоту пойдет. – Спаси Господи – перекрестила и обняла на прощание. – Не забудь же с владыкой попрощаться! Может, он тебе, что нужное скажет, не простой у нас владыка, видит больше, чем нам дано.

– В чем это выражается? – удивилась Марина.

– Да во всем. На днях вызвали его нашу прихожанку исповедать и причастить, болеет тяжело, умирать приготовилась. Ну, мы поехали. Подходим к дому, а на улице сидит мужичок веселый такой, бодрый, на баяне играет. Владыка остановился перед ним и говорит: «Пойдем, причащу тебя». Я удивилась, а мужичок так быстренько баян свой сдернул с плеча, поставил и за нами беспрекословно потопал. Возвращались когда, я спрашиваю у владыки: «Что это с вами сегодня было?» Он отвечает: «Женщина еще поживет, а баянист сегодня ночью умрет». И правда, умер человек. Видит наш владыка смерть скорую, дано ему. Но это не главное, хотя для умирающего вовремя причаститься Святых Тайн самое важное. А ты видела, какие красивые иконы он создает? Красоту дерева, скрытую внутри него, видит владыка!

Марина изумилась мастерству, с которым изготовлены иконы, в день своего приезда, когда увидела их. На тонком срезе различных пород древесины была найдена непревзойденная по мягкости цветовая палитра и изысканная текстура, позволившая мастеру из небольших фрагментов составлять практически любые изображения. Чтобы сделать одну такую икону, необходимо колоссальное терпение, чувство красоты и что-то еще, непостижимое для обычного человека.

– А какое великодушие проявляет владыка ко всем, кто обращается в монастырь! Я порой не понимаю, как он может принимать и помогать всем подряд! А он отвечает: «Двери наши открыты для всех. Человек сам не приходит в монастырь, только по Божьей воле!» И дает всем приют и реальный шанс изменить свою жизнь, а не только материальные вещи – продукты питания, одежду, лекарства. При этом участие в богослужениях для них является добровольным, никто никого не принуждает. А ведь некоторые раньше были наркоманами, алкоголиками, заключенными. Вчера изгои общества, сегодня – нашли свой дом в монастыре и строят обитель не только для себя, но и для тех, кто нуждается в помощи. Ибо те, кто получил помощь во спасение, тот стремится оказать ее и другим.

– Да, действительно, необычайно щедр и великодушен ваш владыка!

– Но и строг, строг, но справедлив, – добавила мать-игуменья.

Марина вышла из женской обители, прошла длинным двором и вошла в другие ворота – в центральную часть монастыря, поднялась на второй этаж в большой зал, увешанный иконами, который служил и столовой, и приемной владыке. На огромном столе были разложены новые, сегодня освященные иконы необычайной красоты, перед которыми стоял в задумчивости хозяин монастыря.

– Ах! Какая красота! Ну как же у вас получается? – не удержалась Марина.

– А потому, что следуем основному принципу ремесленного искусства Святой Руси. – Помнишь, у Ивана Федорова: «Есть у меня искусство, орудия для работы, должен я духовные семена по вселенной сеять». Лучше и не скажешь, эти слова и отражают исконный святорусский дух мастерового человека, который понимает, от кого он получил тот или иной талант и кому должен дать отчет в том, как он этот талант использовал. А русскому православному человеку всегда было присуще особое понимание божественной красоты мироздания. Мир был создан Творцом совершенным и прекрасным, но земля была проклята после грехопадения Адама, через грех нарушилась связь с Создателем, и Земля стала уже не так прекрасна. По великой своей любви и милосердию Бог оставил людям отголоски этой красоты, которую мы можем видеть вокруг нас. Сам Господь наш Иисус Христос приводит полевую лилию как образец прекрасного, перед которой меркнут самые богатые царские одежды. Но кроме явной красоты, есть еще красота скрытая, и драгоценный камень может быть неказист и не виден, пока к нему не прикоснется рука мастера. Настоящую красоту можно видеть только духовными очами, ты же знаешь, что самые прекрасные произведения искусства связаны с церковной тематикой, потому что творят мастера с молитвой и Господом. Именно эта божественная красота обращала к Богу многих язычников и отступников. Достаточно вспомнить, что красота православного богослужения помогла святому князю Владимиру сделать выбор среди множества иных вер. Дерево, камень или металл – все перестает быть сугубо материальным, через осознание цели, которой служит мастер, передается особый дух православия, и тогда у людей верующих икона вызывает молитвенный настрой, а у людей неверующих или мало верующих – движение сердца к Богу и к истине.

– Присядь, – показал на стул. Марина покорно присела. В больших витражных окнах сияли купола церкви, рядом – возводимая колокольня, вчера она поднялась туда, на самую верхушку, на сорокаметровую высоту по шатким, временным ступенькам. Сначала было весело, маленькая озорная девчонка вдруг проснулась в ней, когда взбиралась по лестнице, подвязав длинную юбку. Но потом лестница показалась бесконечной, вниз смотреть стало страшно, пару раз Марина останавливалась, думая повернуть назад, но превозмогая страх, все-таки двигалась вверх. На ум пришла песня Трофима: «В тоске запредельной казалось прикольным забраться с похмелья наверх колокольни. Мы жили паскудно погибли нелепо, зато три секунды летели по небу. Мы падаем, падаем, падаем, а ты говоришь – летим, давай же хоть беса порадуем, брат Никодим…» Но, слава богу, не порадовала, благополучно добралась до верха, только раз случайно зацепившись рукавом за выступающий гвоздь и пошатнувшись и испугавшись изрядно.

На самом верху перевела дух и огляделась: вокруг раскинулись многочисленные постройки обители, а за ними бескрайние, уже выгоревшие от жаркого солнца поля, маленькое блюдце-озерцо и деревушка в несколько домов. Вдали чернела узкой лентой автострада, по которой мчались автомобили наполненные человеками с их страстями, не подозревающими, что, поверни они сейчас в сторону обители, и тот час окажутся в совершенно другом мире, размеренном и спокойном, где тихая молитва и красота, дисциплина и труд, послушание и порядок, а главное, Божье присутствие в каждом мгновении. И хотелось им крикнуть с колокольни: «Остановитесь! Хоть на мгновение задумайтесь, куда мчитесь! Найдите время для души…»

Спускаться было намного страшнее. Когда ступила на землю, ноги подкашивались. Развязала дрожащими пальцами узел, отряхнула подол от строительной пыли, оглянулась по сторонам – не увидел ли кто. Вокруг никого не было. Владыка из окна видел, вел и взглядом, и молитвой, пока не спустилась.

– С какими мыслями уходишь? – спросил спокойно, по-отечески, присев рядом на скамью.

– Светлее стало на душе, это важно, не зря время потратила, но …

Марина замолчала надолго, не находя правильных слов, тех, что смогли бы выразить ее главную мысль. А мысль была проста – недостаточно веры в ее сердце, недостаточно! И она это чувствовала, и жизнь ее в монастыре казалась понарошку, ненастоящей, неискренней, невсамделишной, что ли. Да и возможно ли вдруг поверить в Бога? Когда с детства в ее жизни Бога не было. Вера, она или есть, или нет, без доказательств. А Марина нуждалась в них.

Владыка словно услышал ее мысли.

– А знаешь, я ведь мастером спорта был. Кто бы мне тогда сказал, где и кем я буду сегодня, вот уж поднял бы я того на смех! А вот ведь случилось. Воистину, пути Господни неисповедимы. И вот я здесь. В прошлый раз сказала мне, что ты не для монастырской жизни, а я? Уж кто-кто, но только не я был пригоден для такой жизни! Азартный, горячий. Сколько бы накуролесил в миру, если бы остался. В мое время спортсмены подались в рэкетиры, людей гробили, я и не заметил, как в их команде оказался, спохватился вовремя. Ушел тогда в Лавру служить. И вот погляди, сегодня церковь в городе, монастырь построен, сколько дел добрых сделано, сколько душ спасено и сколько еще спасется в этих стенах! Так что, поверь, мы не знаем, на что способны и что сможем преодолеть. А тебя вижу здесь! И дел много тебя ожидает. Мне помощники нужны. Подумай и возвращайся.

– Я… недостаточно верю в Бога…

– Главное, чтобы он верил в тебя, – отреагировал владыка.

Марина, глядя на него, вдруг поняла, где «уже видела» его. И не раз, начиная еще со школьных лет, на портретах, что в ряд висели в библиотеках и классах. Владыка был удивительно похож на Льва Николаевича Толстого. Не удержалась, сказала. Он улыбнулся:

– Секрет тебе открою, так получилось со временем, – произнес заговорщицки. – Хочешь не хочешь, а делю людей на тех, кто это сходство замечает, а значит, в его генетической памяти есть образ выдающегося нашего философа и писателя, и на остальных…

– Знаете, я подумала – у вас, истинно верующих, есть мощная система утешений, нам же только и остается спасаться от страха смерти в своем творчестве. Надеюсь, и мне это удастся…

– Возвращайся, и ты спасешься.

Они поднялись, гостья, склонив голову, протянула сложенные лодочкой руки ладонями вверх – одна в другой.

– Благословите, владыка…

…Она шла к машине, стоявшей у открытых кованых ворот, а дочь до последней минуты не понимала, пока не открылась дверца, что эта женщина в черных одеждах – ее мама.

Глаза у девушки были, как у испуганного ребенка:

– Я тебя не узнала! Сними сейчас же эту тряпку с головы! Ужас – «кавказская вдова!» И вообще, кто сейчас в Бога верит?

– Никто, до первого шторма на корабле, – улыбнулась мать, – поехали, мисс Паника.

Дома у дочери, сняв черные одежды, долго стояла под горячим душем: «Какие они счастливые, монахи! И все-таки я законченная атеистка, сколько меня будет еще швырять по жизни? Где, в чем найду свое успокоение? Я знаю одно – стать счастливой, значит, совпасть с той энергией, которая во мне заложена, необходимо следовать своей природе и не изменять ей, если даже мой путь не приведет к успеху, ибо это еще не счастье».

…Марк шел по ночному городку домой, и ему было одиноко и тоскливо. Сначала, когда узнал, что Марина уехала, обрадовался. В разгар сезона – какой подарок! Можно пить, гулять сколько душе угодно, приглашать гостей в дом, поднимать себе цену, демонстрировать, какой молодец, хозяин. Но подарок оказался с горчинкой. Он и так был свободен, никто его не ограничивал, не контролировал, не задавал вопросов. Жил как хотел, но как-то было спокойней на душе, когда знал, что дома Марина, и пусть они не жили уже давно как муж и жена, все равно она оставалась его надежным тылом. А тут дом опустел, осиротел без нее. И гулять-то он продолжал, но с какой-то неуемной тоской, хотелось всем рассказать о своем горе, что он и делал. Но почему-то никто не мог пожалеть так, как жалела Марина. И он чувствовал себя потеряшкой, осиротевшим без родины-матери.

Он шел и вспоминал, как в четырнадцать лет впервые познал радости секса с тридцатипятилетней женщиной, туристкой, в горах под кустами, которая научила его многому, тогда и определился его жизненный вектор. В памяти возник тот забытый случай – Марк крутился возле контактной словоохотливой пары на пляже, заговорил, предложил экскурсию по живописным окрестностям. Женщина с готовностью вызвалась с ним прогуляться, пока ее муж с необъятным животом заправлялся пивом и креветками.

Он давно горел желанием все попробовать по-взрослому. Не наедине с собой под одеялом, как привык, и не с глупенькой девочкой-одноклассницей, потому как было опасно. А с опытной взрослой женщиной, чуткой и нежной, которая все покажет, если что, поймет и не обидит, ну, скажем, как добрая мама. Ему повезло, дамочка продемонстрировала мастер-класс.

Марк сходил с тетей на экскурсию и с того дня понял, что больше, чем это занятие, его ничто не увлекает. Девиз «терпение и труд» было не из его словаря. Вся его энергия сливалась через нижнюю голову, ничто не интересовало, ни учеба, ни спорт, только удовольствие от секса.

Мама со своей материнской слепой любовью ничего не замечала. Но сын не позволял устроить ей личную жизнь. Подрастающий львенок ревниво охранял свою территорию, позиционируя себя мужчиной своей мамы. Он даже и называл ее не мамой, а просто по отчеству – Степановна. Несколько ее попыток выйти замуж закончились крахом. Но, говоря откровенно, все мужья ее были неудачные. Переживать было особо не за кем. И вот, наконец, она встретила доктора – симпатичного, образованного, с чувством юмора, деликатного и выдержанного, доброго и надежного. Словом, мужчину-мечту и для молодой барышни, а уж для женщины среднего возраста с хвостом в виде беспокойного сыночка, это был приз Бога.

Для успешного нового брачного проекта решили перестраховаться и отправить Маркушу к бабушке в Сибирь под предлогом поступления в техникум, так как сыночек рвения к учебе не проявлял, перспектива в виде института ему явно не грозила, и не было смысла держать гиперсексуального переростка дальше в школе.

Марк отбыл, и мама вдохнула полной грудью. Но дышала недолго. Сын быстро сообразил, в чем кроется причина его «творческой» командировки, бабушкина старая кровь его не будоражила, разгуляться не давали, на занятиях он мечтами улетал в окно и был совершенно непроницаем для новых знаний. Протянув так полгода, периодически раскрашивая свои серые будни спиртом из бабушкиного подвала и встряхивая старушке мозг, Марк, истосковавшись по мамочке, вернулся домой.

Степановна не обрадовалась появлению сына – при таком раскладе мечта о совместном ребеночке, который должен был укрепить брак с доктором, помахала ручкой и скрылась навсегда – ускользнул последний шанс репродуктивного возраста. Марк же благополучно выгулялся летом в приморском городке, разбрасывая дурную сперму направо и налево, снимая двух-трех туристок одновременно, балдея от участия в групповухах, выгребая спиртное из докторских запасов в шкафу, заливая чай в бутылки вместо коньяка, чтобы до поры до времени не уличили в краже.

Осенью он вернулся в школу шаровой молнией – то ли мимо проскользнет, то ли зацепит и все взорвет – непонятно, с поломавшимся, сексуальным с хрипотцой голосом, идущим из низов живота, и усиками, но вернулся не к своим одноклассникам, а на год младше. С трудом пропетляв до выпускного, не обнаружив в себе никаких способностей, был вынужден подчиниться решению дальновидного отчима, пристроившего Марка в милицейское училище. Доктор ясно видел – со временем пасынок бы гарантированно оказался по ту сторону решетки, как и Славик. Так лучше уж по эту.

В училище про секс думать было некогда, да и сил после непривычных, изматывающих физических занятий первого года не оставалось. После окончания училища заботливый отчим пристроил пасынка в институт на заочное отделение. И Маркуша, совершенно непостижимым для себя образом, сам не веря чуду, получил диплом о высшем образовании. Позже он опрометчиво хвалился, что стоило это Терпиле всего пару ящиков шампанского нужным пациентам. Правда, с мозгами было сложнее – за шампанское не купишь.

Но подготовка в училище и опыт в милиции – умение читать по лицу характер сыграли большую роль в его судьбе.

Марк бравировал, что ему никогда не составляло труда с первого взгляда определить одинокую состоятельную женщину. Признавался, что простушки его никогда не привлекали. Только не договаривал, что присматривал щедрую, готовую делиться. Он бессовестно использовал женщин и гордился своими успехами. Там, где достойный и порядочный колебался и сомневался, Маркуша подходил и знакомился играючи, ему терять нечего, а если отошьют, тут же поворачивался к следующей на глазах у предыдущей. Он и женился по расчету на единственной дочери обеспеченных родителей – девушке слегка постарше. Родилась дочь, но стать достойным мужем и отцом не смог и не пытался. Его гиперсексуальность компенсировала отсутствие интеллектуальной и физической деятельности. Марк постоянно врал жене и изменял при любой возможности. Он шел, искал и находил. Это была его стихия, его природа. Знакомился легко, сразу представлялся работником милиции (я не мошенник, мне можно доверять, могу быть защитником), гордился своим званием следователя-дознавателя и любил ходить в форме, она ему шла. Присмотрев жертву, за несколько минут сканировал женщину, задавая кучу наводящих вопросов, и если чувствовал, что «птичка» поддается, начинал свою обработку. От природы манипулятор, приобретя в милиции нужный навык, он легко входил в доверие женщинам, с первой встречи максимально открываясь и давя на жалость. Это был любимый проверенный прием. Если женщина жалость не проявляла, не сочувствовала, не велась на его песни, она его больше не интересовала. Он резко переключался на другую.

Марк жил, как беззаботный аксолотль, на детской стадии развития. Безответственный, ищущий только свою выгоду и мечтающий об удовольствии. Он с гордостью именовал себя львом по гороскопу, даже не догадываясь, как реально похож на этого животного: готовый сутками заниматься сексом, никогда не думал о добыче пропитания – львицы накормят.

…Марина, вернувшись из монастыря, попросила Марка уйти к маме, он ушел, но периодически возвращался проверить «свою» территорию. Одержимый ревностью, угрожал, если она приведет мужчину в дом, то подожжет или взорвет его. Она улыбалась в ответ: «Это вряд ли».

А Марк, потеряв Марину и работу, скатывался все ниже и ниже. Он постоянно думал: «Как сказочно разбогатеть? при этом ничего не делая?» – но идей в пустой голове не появлялось, и чувствовал, что сдает, к тому же все меньше встречались женщины, готовые делиться, скорее, наоборот. Одна надежда оставалась на многолетний проверенный северный вариант. Он с нетерпением ждал, когда же приедет «корова», которую можно и поиметь? и «подоить».

А пока Маркуша? уволенный на пенсию милиционер, решил сблизиться с аферистом Виталиком.

Когда несколько лет назад он привел Виталика домой и стал загружать Марину фантастическими совместными проектами, она сразу ответила, что не собирается выслушивать этот бред и тем более участвовать в подобных аферах. Виталий не внушил ей ни доверия, ни симпатии – она сразу окрестила его «Чичиковым». Марк все-таки упорно прессовал Марину и таки выклянчил у нее и отдал товарищу приличную сумму под проценты. Марина не устояла, уж слишком привлекательны легкие деньги! Но бесплатный сыр, как известно, только в мышеловке, и она об этом скоро пожалела, так как была вынуждена остановить на некоторое время отделочные работы – «Чичиков» исчез с их небосклона с ее деньгами.

Позже вернулся с Марком, но не для того, чтобы вернуть деньги, а попросить еще и ее колье, о котором узнал от Марка. Он только на коленях не ползал, умоляя дать ему на время драгоценность, рассказывая сложную схему с несколькими участниками, кому и что отдаст в залог и что получит и куда в дальнейшем вложит и затем, когда разбогатеет, выкупит колье и вернет его Марине. Марина остановила его длинный путаный рассказ вопросом:

– А мне это зачем?

– Мы заработаем денег, роднулечка! Пожалуйста, дай! – вступился за товарища Марк и даже попытался напугать Марину.

– Виталика обещали убить за долги!

Но в этот раз она была непреклонна.

«Чичиков» снова пропал, потом объявился, рассказывал небылицы, что его обокрали, унесли целый чемодан денег на Киевском вокзале. Долго тянул с отдачей, каждый раз придумывая неправдоподобные истории. Марине надоело слушать его сказки, и она припугнула Виталика, что обратится к «выбивалам», – сработало. И Виталя начал отдавать – тяжело, частями, физически страдая, казалось, вот-вот расплачется, выпуская из рук дорогие сердцу портреты президентов чужой страны.

А потом пришла Крымская весна. Крым забурлил страстями, оживился, и возбужденный Марк, прибегал к Марине, каждый раз удивляя ее своими нелепыми идеями и предложениями.

Однажды он появился на ее пороге снова в компании с «Чичиковым» и просьбой выслушать великих комбинаторов. Она слушала и удивлялась неуемной энергии и наивности Марка, для которого все было просто – понравилось и бери, только руку протяни. Они вдвоем наперебой горячо уговаривали Марину возглавить их «шайку». В ход пошли конкретные цифры, подтвержденные документами. Марина не знала, что брокер Виталий, он же «Чичиков», трудился в поте лица еще и бухгалтером на Генуэзской крепости. Памятник истории и архитектуры, который последние годы претендовал на место в списки ЮНЕСКО, был современным аналогом «Денежной ямы» для тех, кто им заправлял. Крепость десятилетиями не реставрировалась, принося колоссальный доход. И «Чичиков» раскрыл Марине всю схему, по которой раньше рекой текли в их карманы с директором огромные деньги. Но теперь «Софии Киевской», в юрисдикции которой находился объект, сюда не дотянуться, и крепость перейдет в другое ведомство, а значит, уплывет из рук «Чичикова» и его директора в крымское или московское, – неизвестно, а пока еще не перешло, нужно действовать!

– И? – удивленно ждала продолжения Марина. – А мне с какой целью все это вещаете?

– А ты позвони своим старым друзьям и попроси должность директора – тебе не откажут! Какая им разница, кому отдать крепость, а ты своя, тебе можно доверять; и цифры покажи, сколько мы готовы ежемесячно отстегивать им, – выступил вперед парламентером Марк.

– Это которым друзьям? И кто мы? – еще больше удивилась Марина, смерив его тщедушное скорее тело – вычитание, чем телосложение, с ног до головы – в стоптанных кроссовках, с расстегнутой ширинкой на джинсах, с недельной щетиной и стойким перегаром. Рядом со своим другом с блеклыми, водянистыми глазами, напоминающим медузу, в вельветовых малинового цвета узких штанишках – пародией на метросексуала местного разлива, вместе они выглядели сейчас, как два сутенера. Марина расхохоталась.

– Ну что ты прикидываешься, не знаешь кому? – взвился, нервничая Маркуша.

– Мальчики, я знаю, что вам нечем, но все ж попробуйте понять, пришли вы не туда, но, спасибо, повеселили. Аудиенция закончена, – показала Марина на дверь.

– Ты для себя ничего не хочешь, хоть бы о своей дочери подумала! Никуда не пойду, пока не позвонишь! – И Марк уселся на диван, изображая готовность сидеть тут хоть до второго пришествия.

– Давайте, давайте, внебрачные дети Остапа Бендера, быстренько на выход, вам тут ничего не светит!

Они ушли, но вскоре Маркуша снова вернулся с неожиданной для него новостью: «Чичиков», набрав у народа денег под проценты, пропал с концами.

– Ты не представляешь, какая это прорва денег! – с горящим взором рассказывал он детали происшествия местного масштаба.

– Завидуешь?!

– Да я и не завидую, но Виталик до конца жизни себя обеспечил, молодец! А у меня гениальный проект, напишу рапорт, уеду в самый отдаленный район, думаю, на север. Решил стать агентом, есть такой вид службы, ходит человек, бомжует, по мусоркам роется годами или в тюрьме сидит, с тем, с кем надо, в контакт входит. В общем, следит за кем-то. Информацию добывает. За такую службу двойная зарплата, выслуга лет, звездочки на погоны. Так что уезжаю, роднулечка.

Марина уже знала этот лживый бессовестный взгляд, пустые слова. Но даже в этой придуманной истории он хотел подготовить себе алиби и заодно потянуть за свою любимую ниточку – пожалей меня!

– Кому ты это рассказываешь? Выбрал, наконец? Остановился на очередной жертве? Тебе надо подстраховаться, вдруг там не получится, не срастется и можно вернуться под мою крышу? Я ведь тебя давно отпустила, оставь же и ты меня!

И он сказал то, что очень давно хотел сказать:

– Давай разделим дом.

– Нет, дом не делится, только продается. Надеюсь, скоро смогу выкупить «твою» половину.

– А может, я у тебя? У меня есть люди, готовые дать мне деньги, перепишешь дом на меня? – И он напряженно впился в нее взглядом. И она, не раздумывая, ответила:

– Согласна, приводи своих людей.

Он повернулся и вприпрыжку, не скрывая радости, ринулся к выходу.

Она закрыла за ним дверь на ключ, повторяя: «Какая мерзость, какая мерзость!» Долго кружила, как заведенная, по просторному залу, не в силах остановиться. Внутри жгло, как будто мент раздвинул ей ребра и намазал сердце финалгоном.

…Его люди не пришли. Покупатели временами наезжали, все им нравилось, но хотелось ближе к морю.

Странный народ, не понимали, что такое жить у моря, – Содом и Гоморра, вечно грохочущая музыка, толпы людей, тесный пляж, шум и драки, гул и сигналы машин, салюты по ночам и прочая курортная маета с мая по октябрь. И холодный ветер с моря с октября по май.

Дожив до глубокой осени, она вернулась в свою квартиру. Жить в ней после нескольких лет сдачи чужим было невозможно. С тоской оглядев свое убитое жилье, взяла кредит, нашла бригаду и вдохновенно принялась за ремонт. Чтобы хоть на чем-то сэкономить, сама счищала старые обои, демонтировала полы, надрываясь, выносила по ночам, чтобы никто не увидел.

Мастера обещали к Новому году закончить. Заливали в одной комнате стяжку – спала на полу в другой. Строители, придя утром, удивлялись: «Как вы здесь спите? Нельзя дышать этими испарениями – химия, не то что раньше – песок и цемент!»

А где ей было спать? Пойти по друзьям через столько лет? Ну ладно, квартиру она отремонтирует, отмоет, а что делать с телом? с душой? Со своими воспоминаниями об их совместной жизни?

…Мыла, натирала новые полы, вешала шторы, когда вдруг позвонил Марк. Позвал на вокзал, улетает, хочет проститься. Будет ждать в пять, в кафе. Она приехала немного раньше, зашла в кафе, заказала капучино. Сидела в ожидании, задумчиво размешивала кофейное сердце на взбитой сливочной пенке. Когда он вошел – чужой, совсем другой, незнакомый, – от сердца не осталось и следа. В теплой куртке и зимних ботинках в Крыму в ноябре он был неуместен, ткнулся губами в щеку:

– Привет!

– Привет. На северные помойки собрался бомжевать? Или сразу в тюрьму?

– Пока в Москву. Еду к друзьям, буду восстанавливаться в милицию, ну, в полицию теперь уже.

– Молодец. В добрый час!

Встала и перекрестила его. Понимала, врет, нет у него друзей ни в Москве, ни в другой точке земного шара. Позвал, чтобы убедиться в ее доброжелательности, хотел увидеть в ее глазах, что не держит на него зла, не подставит, не подведет, продаст дом, отдаст ему половину. А пока пересидит зиму, у какой-нибудь из женщин под юбкой.

Он качнулся к ней, прижался, обхватил руками, и дрожь сотрясла его тело, словно подключился к высоковольтному проводу. Попытался поцеловать, но она отстранилась: «Благословляю».

И ушла не оглядываясь.

Прошел год. Ни в день рождения, ни на Новый год не позвонил, не поздравил, не поинтересовался, как она, жива ли… В интернете увидела его объявление о продаже дома с фотографиями.

А она существовала наедине со своим падением в эту бездну, с разочарованием, с открытой раной, с кровоточащей дыркой в груди, откуда вырвала придуманного его.

Заставляла себя вставать с постели по утрам. Загналась со стройками, с ремонтами, с устройством быта, выживанием, долгами. Научилась экономить и обходиться самым мизерным, шла пешком к оптовому рынку, покупала дешевые овощи. Не волновалась, что увидят знакомые, ее знакомые здесь не бывали, если только пролетали мимо на скорости в своих авто.

Постилась. Молилась, просила прощения за свой грех. Слишком много взвалила на себя. Надорвалась. И, казалось бы, когда все уже позади, накопивший боли организм вдруг дал сбой, сломался. Не захотел больше ей служить. Или она не захотела. А может, себя за грех наказала. Но спасибо друзьям и врачам – успели. Выжила, не ушла, не пришла еще пора.

После, когда «вышла из пике» и набралась сил, подруга дала визитку психотерапевта и взяла с нее слово, что Марина обязательно обратится к доктору.

Она долго не решалась, – ну с какой стати к психотерапевту? Она же сильная, сама справится, но поняла – уже не справилась.

Наступил хмурый, дождливый ноябрь, и Марина позвонила врачу. Собиралась, как на свидание, – истинная женщина, первое впечатление не повторить. Придирчиво оглядывая себе в зеркале, усмехнулась: «Похожа на психбольную? Вроде бы нет». Осталась довольна своим внешним видом, а рану в сердце под костюмом не видно.

Иногда в такой проблеме потянут за одну ниточку, а вытянут огромный болезненный клубок. И надо терпеливо и осторожно распутывать.

Марина знала, что из-за своего несчастливого детства, юности и первого замужества, вообще по жизни ей очень мало досталось личного внимания и сострадания, поэтому такая терапия для нее была и возможностью восполнить это сегодня. Самый трудный сеанс был первый. После вопроса о личной жизни и муже она как будто уперлась в стену, не могла, не хотела о нем говорить. И терапевт по крупицам составлял для себя его портрет.

Проходил сеанс за сеансом, врач терпеливо пробивался к ней, складывал из множества пазлов целостную картину. Однажды неожиданно спросил:

– Вы любите читать?

– Конечно, люблю, – ответила Марина.

– А вы читали Анхеля де Куатье, «Исповедь Люцифера?»

– Да.

– Вам никого не напоминает главная героиня?

– Н-нет, – немного поколебавшись, ответила Марина.

– Тогда у меня будет домашнее задание для вас – перечитайте, пожалуйста, это произведение, а в следующую встречу вернемся к нашему разговору!

«Как же так, неужели это возможно? Ну конечно же, возможно, со мной ведь то же самое произошло», – размышляла Марина, закрыв последнюю страницу романа.

Через неделю они с доктором вернулись к этому вопросу, хотя ей уже и так было все ясно. Но врач должен был расставить все точки над i, иначе какой он специалист:

– Как вы думаете, героиня Александра, подготовленный профессионал, лучший специалист по криминальной психологии, могла разглядеть и понять сразу, ну, или не сразу, а на третьем-пятом допросе, кто перед ней? Я имею в виду подследственного Сергея.

– Думаю, что да.

– Да! И я так решил бы. Но не разглядела. Не поняла. Хотя преступник перед ней был, как на ладони. Она влюбилась в этого человека и пошла на должностные преступления ради него, чтобы уменьшить ему срок заключения. Любовь ослепляет! И только случайно, в результате психиатрической экспертизы, на которую сама и направила его, узнала диагноз Сергея: дебильность умеренной степени выраженности.

Так чего же вы хотите от себя? Перед вами был человек, облаченный законом, в некоторой степени властью, в милицейской форме, с погонами офицера, а не жалкий Сергей, преступивший закон, как в романе Куатье! Вы же, насколько я понимаю, никогда близко не сталкивались с профессиональными преступниками и с теми, кто с ними работает. А те, кто с ними постоянно общается, настолько деформированы своей профессией, что порой их самих не отличить от злоумышленников! Это особого сорта люди. Они закрыты, хитры, изворотливы и просчитаны. Именно просчитаны. Вы сказали, Марк был следователем-дознавателем? Вы представляете, какая у него подготовка? Такие, как он, сухими из воды выходят. Они смогут обмануть детектор лжи, потому что знают изнутри, как это работает.

– Да, это я знаю, однажды по телевидению шла передача: «Детектор лжи», он посмотрел ее, потом сказал: «Я любой детектор обману!» – вспомнила Марина.

– Так вот, – продолжил доктор, – а вы честная, открытая, искренняя. И в нем видели все свои качества. А их, этих качеств, у него и близко не было. Это закон – все, что мы видим в другом, – это наше. Все, что видит другой в нас, – это его.

С бессонницей и депрессией прояснилось. Оставалось выяснить самое главное, по какой причине приходят навязчивые мысли о смерти.

«Неужели Марина так хочет наказать себя за прошлое, в котором выбрала недостойного глупого партнера, и теперь стыдится? Это уж слишком», – думал психотерапевт. Он столкнулся с двумя главными парадоксами женской природы в Марине – ощущение своего безграничного потенциала и неверие в свои силы.

Шли дни. И постепенно Марина открывалась, она уже доверяла своему врачу и могла с ним говорить почти на любые темы. Почти. Но и этого было уже достаточно, было над чем работать. Уже через месяц после начала сеансов мысли о смерти ей приходили редко, а если приходили, то Марина знала, как реагировать. Вместе разобрались, откуда «росли ноги», и это было самое важное.

Ей хоть и тяжело было возвращаться в прошлое и, как она выражалась, «пилить опилки», но именно в этих опилках и обнаружили причину – бывший муж технично подталкивал ее к суициду.

Для него такой вариант завершения их отношений был бы самым желанным и счастливым. С одной стороны, он остается хозяином дома, с другой – ему больше никогда не пришлось бы придумывать жалостные истории, чтобы раскрутить очередную жертву. Что может быть печальнее вдовца обожаемой и безвременно покинувшей его жены? Всю оставшуюся жизнь его бы утешали сердобольные дамочки. Это был бы реальный повод на долгие годы заглядывать ежедневно в бутылку, роняя «скупую мужскую» слезу, стабильно получая порции эмпатии и все, что ей сопутствует от многочисленных женщин! Для нравственного урода, каким является Марк, такой вариант был бы самым большим подарком судьбы! Он вынашивал его, лелеял…

– Вы хотите сделать ему этот подарок? – задал Марине провокационный вопрос терапевт. – Вам «повезло» связать свою жизнь с инфантильным, безответственным мужчиной. Обычно такой мужчина занимает позицию «младшего», ведет себя по отношению к женщине как сын, а не как муж. При этом он требует быть главным на основании того, что он мужчина. Инфантил избегает любой ответственности. Часто жалуется на непонимание со стороны общества. Очаровывается идеальной женщиной, но скоро разочаровывается, если увидит хоть один недостаток. Он уходит от нее, возвращается к ней, то восхищается, то унижает ее. Часто он не в состоянии заработать даже на себя, не говоря уж о семье. Как правило, он зависит от кошелька любимой. И особенно его это не угнетает, потому как основная его особенность – избегать ответственности. Такие вечные мальчики склонны переходить от самоуверенности к самоуничижению. От его настроения зависит, будет ли любимая сейчас стоять на пьедестале или он унизит ни в чем не повинную жертву. Для того чтобы не вывалиться из состояния абсолютного самолюбования в состояние глубокого презрения к себе, ему необходимо одобрение окружающих. Именно по этой причине он ищет женщину-альтруистку, щедрую, готовую поддерживать постоянно колеблющегося нарцисса. Однако никакое количество любви, восхищения и понимания не способны заполнить вакуум проблем, вызванных расстройством личности. Это бочка без дна. Такие невротические личности могут резко поменять отношение на враждебное к женщине, потому что она перестала вести себя «идеально». Отнюдь не идеальные нарциссы ждут и требуют совершенства от женщины. Если же она устала играть эту роль и не пытается больше понравиться ему, нарцисс без сожаления, с легкостью расстается с ней. Глубоко чувствовать он не способен. Мало того, у здоровых людей при перечислении образов: еда, цветы, море, инцест, насилие – энцефалограмма мозга будет меняться, у психопатов остается неизменной. Это должно наводить на размышления. Если с психопатом всю жизнь сюсюкать, ублажать его, доказывать свою любовь, то можно пройти по грани. Но если встать на пути у такого человека, он способен на все ради того, чтобы обеспечить себе безбедное и беззаботное существование.

– Похож персонаж? – вернул ее доктор к действительности.

– Точь-в-точь, – согласилась Марина. – Одного понять не могу, как я это в самом начале не увидела? Ведь все так на поверхности было.

– Вы забыли, в другом мы видим свои качества, свои, а не его! И только со временем распознаем его…

Дом 1

Дмитрий и Стрекоза

Стрекоза объявилась, как и положено, в ноябре. Чрезмерно загоревшая, неухоженная, измочаленная курортным сезоном, она явно сдавала. В ее правильной, некогда красивой речи появились грубые словечки. Еще два, от силы три года, и Дмитрий сам, без помощи докторов излечится от ее «колдовского зелья».

У Стрекозы было редкое имя – Элеонора, которое она очень любила в отличие от фамилии. Стрекозой ее когда-то давно, окрестил художник, нарисовав белокурую девушку с роскошной, развевающейся на ветру гривой волос и хрупкими, прозрачными крыльями за плечами, – такой он увидел свою любимую Элеонору Лямкину в то счастливое утро, когда она вернулась к нему после первого исчезновения.

…В ненавистные школьные годы, одноклассники дразнили Элеонору «Лямка», а мать часто повторяла дочери: «Выскочишь рано замуж – будешь всю жизнь лямку тянуть, как я!» Что это означало, дочь хорошо знала – жили они с мамой и Элиным младшим братом без отца, в одиннадцатиметровой комнате в общежитии. Мать работала бухгалтером и очень любила цифры – она постоянно подсчитывала, сколько, куда и за что. К ней бесполезно было подступиться с просьбой о деньгах на неучтенные, незначительные, с ее точки зрения, безделушки, которые Эле были очень важны. Мать не могла или не хотела понять, почему ее дочь должна сбрасываться на подарок соученицам или учителю. По этой же причине Эля никогда не ездила с одноклассниками на экскурсии, не проводила вместе с ними каникулы, не ходила в кино и походы. Те, в свою очередь, ее сторонились и называли «Лямка-зубрилка». Эля была способной ученицей, особенно легко ей давались гуманитарные предметы. Но учиться хорошо для честолюбивой матери было недостаточным – она рассчитывала во что бы то ни стало на золотую медаль, и дочь старалась.

Мать редко покупала девочке обновки, а когда это случалось, то все вещи брались на вырост. Эля годами ходила в одной и той же – сначала непомерно длинной, а затем и впору – синей юбке и белой блузке с двумя заплетенными толстыми косами, за которые ее часто таскали мальчишки в младших классах, а в старших перестали замечать – последнее для Элеоноры было более мучительным.

К выпускному классу Эля слыла «белой вороной», «гадким утенком» – изгоем. В школу она шла, как на Голгофу, и держалась из последних сил лишь благодаря отлично усвоенным знаниям школьной и внешкольной программы – там, где ее одноклассники «плавали», заикались, краснели и бледнели у доски, – Эля царила.

Ее самооценка резко взмывала вверх особенно во время контрольных: стоило учителю заглядеться в окно, как Элю атаковали со всех сторон вопросами, – она только успевала поворачиваться, – делилась своими знаниями щедро, надеясь, что к ней переменят отношение, станут если не дружить, то хотя бы начнут замечать, не проходить как мимо пустого места. Игнорирование ее одноклассниками было самым тяжелым испытанием. Но заканчивался урок, звенел звонок, и все забывали о ее существовании.

Эля открывала книжку – свою верную подружку и шла на переменку в дальний угол двора, под плакучую иву, делать вид, что она полностью поглощена чтением и ни в чьей компании не нуждается. На самом деле боковым зрением подмечала все, что происходит вокруг.

О, как же ей хотелось быть если не в центре, то хотя бы рядом, в этой веселой стайке одноклассниц, оживленно обсуждающих вчерашнее событие, происшедшее на школьной дискотеке, на которую Элю никогда не пускала и не пустит мать. Или сидеть на скамейке рядом с Кириллом, смотреть ему в глаза, разговаривать, как сейчас это делает троечница Таня с подведенными стрелками и не в меру накрашенными ресницами, в обтягивающей водолазке, и видеть, как он не сводит глаз с ее тугой груди…

«А у меня грудь не хуже, а может быть, и лучше! И если мне расплести косы и подкраситься, надеть такую же водолазку вместо рубашки, которая отличается от сорочки брата только рядом пуговиц на противоположной стороне, – где была бы эта Таня…»

Но мама никогда не покупала подобные вещи своей дочери, упаси Боже, подчеркнуть ее женственность, сделать заметной ее девичью привлекательность. Она лучше поступит наоборот – вырядит девушку в бесформенный серый мешок, – впору на огороде вместо чучела стоять. «Учиться, учиться и еще раз учиться, и не отвлекаться на всякую ерунду! Посмотришь, через пять-семь лет, что будет с тобой и что с твоими Танями – финтифлюшками пустоголовыми!» – отвечала мать Элеоноре на ее робкие просьбы разрешить сменить прическу и одеваться в соответствии с ее пожеланиями – ослабить «захват ежовых рукавиц» хотя бы в выпускном классе. Но та становилась в стойку, и Эля понимала, что навредила себе, – тотальный контроль и муштра только усиливались.

Эля мечтала о скорейшем окончании школы, о поступлении в университет, о переезде в студенческое общежитие, и вот тогда у нее начнется жизнь! А пока она страдала и терпела, не жила, существовала.

Оставалось всего ничего до заветного дня – выпускного. Одноклассницы хвастались своими сногсшибательными нарядами, соревнуясь, у кого красивее и дороже, и только Эля, как обычно, не принимала участия в обсуждениях главного девичьего вопроса, но замечала, что девчонки перешептывались, поглядывая в ее сторону. Им было интересно, в чем же она явится, неужели в школьной форме?

Вернувшись с родительского собрания, мать в ярости громыхала на маленькой кухне кастрюлями и сковородками, громко возмущалась, хлопала дверьми:

– Немыслимо! Как можно закатывать школьный вечер с таким размахом? Какое шампанское? Какая икра? Какой рассвет на катере и ночь в пансионате? Откуда мне взять на это деньги? И если бы даже были, какого черта я должна оплачивать их прихоть? Я мать-одиночка! – кричала она в гневе, а ни в чем не повинная Эля съеживалась от ее слов, как от ударов.

– А зачем ты меня в эту школу отдала? – робко спросила она, и в душе ее шевельнулась незнакомая эмоция – маленькая мстительная радость: «Почувствуй хоть раз, каково мне было в этом коллективе десять лет, когда одноклассников привозили на дорогих машинах, по пятницам они демонстративно делились планами, как будут проводить выходные, а на каникулах изучали географию, путешествуя за границу!»

– Как будто ты не знаешь почему! Это лучшая школа в городе с английским уклоном! – ответила с вызовом мать.

– И в ней учатся будущие переводчики и, возможно, послы и дипломаты. И все они дети богатых родителей, если ты заметила. Для них икра и шампанское, вещи привычные и в будни, а здесь такое событие, – осмелилась возразить Эля.

– Ну, знаешь, они привыкли, а мы обойдемся! – твердо ответила мать, и Эля поняла, что это решение бесповоротно, – девочка отлично знала свою маму.

– Хорошо, я думаю, что лучший выход из этой ситуации – резко «заболеть». Все равно у меня не будет ни красивого платья, ни туфель на вечер, – надеясь, что мама ей возразит, выдержала паузу. Но та молчала, и Эля продолжила:

– Пойду потом, заберу аттестат, так что успокойся, мамочка. Это ведь не главное в жизни, правда? Без этого точно можно обойтись!

Мать повернулась к ней, и Эля увидела, как прояснилось ее лицо, как потеплел взгляд.

– Ну как же, Эля? Все-таки выпускной, – не очень уверенно, но с надеждой в голосе, что именно так все и произойдет, – возразила мама.

– Так для всех лучше. Я не жду чуда от этого вечера, и чуда не будет, и тебе не надо тратиться.

– Ладно, поговорим об этом после. Сходи сейчас к бабушке, отнеси ей таблетки от давления, и можешь остаться там переночевать, – возвращаться поздно уже, – на радостях разрешила она, не ожидая, что так легко досталась победа и она не «выбросит деньги на ветер».

Эля выскочила из подъезда, задыхаясь от сдерживаемых рыданий: «Действительно, чуда не будет! Это очевидно, – она даже не собиралась покупать платье, несмотря на мои старания, – я одна из всей школы получу золотую медаль! Эх, мама! Какая же ты жестокая…»

Эля не пошла на автобус, а прошла пять остановок пешком, и накопившиеся слезы ее лились и лились, не желая заканчиваться. Зареванная, с распухшим носом и красными глазами, подошла к подъезду – под закрытой дверью стояла пожилая женщина, явно обрадованная ее появлением:

– Наконец-то, живая душа! Код знаешь, девочка? – спросила, с трудом поднимая две увесистые сумки. – Сынок сегодня с рейса приходит, уж я ему тут наготовила на неделю, еле притащила – а код, видать, недавно поменяли. А набегут дружки-то, как водится, – водка рекой, а у него желудок слабый, того и гляди язву заработает, – оправдывала свою материнскую любовь к взрослому сыну женщина.

– А давайте я помогу, – подхватила тяжелую сумку Эля, – вы меня не узнали?

– Не Клавдии ли внучка? – приостановилась, приглядываясь к Эле в тусклом свете подъезда. – И вправду ты! Ох и выросла, совсем взрослая стала!

Они не спеша поднимались с нелегкой ношей, миновав два пролета; женщина, тяжело дыша, предложила передохнуть, когда раздался звук подъехавшей машины, стук входной двери, и они услышали позади шаги и бодрое насвистывание мелодии. Женщина просияла:

– Сынок!

Сынок, перешагивая через две ступеньки, в секунды настиг их, сгреб маму в объятия. Мама хлюпнула носом на груди у сына от переизбытка эмоций.

Сын в отличие от мамы внучку соседки сразу признал:

– Элька, ну здравствуй, выросла-то как! Настоящая невеста! А чего зареванная? Кто обидел?

Не дожидаясь ответа, подхватил свободной рукой мамину сумку, скомандовал:

– За мной, девчонки, будем чай пить с конфетами, обалденно вкусными!

Эля с чужой сумкой подчинилась, проходя мимо двери своей бабули на следующий этаж, где жил в отдельной квартире Игорь, которого она, бывало, здесь видела в перерывах между его рейсами.

Игорю исполнилось тридцать девять. С двадцати одного года он ходил в море. Получив высшее техническое образование и профессию инженера судомеханика, он не представлял себя уже ни на каком другом месте, кроме судна. Заняв ключевую должность Деда – старшего механика на корабле, он заработал себе репутацию Мастера, которого заслуженно уважали. Игорь хорошо зарабатывал, но денег не копил, лихо транжирил. Купив себе однажды трехкомнатную квартиру, решил, что деньги зря потрачены, – он находил, что она слишком велика для него, привыкшего к малогабаритной каюте, в которой проводил все свободное от работы время. Игорь был невысок, коренаст, с крутым большим лбом и высокими скулами, с голубыми, чуть навыкате, ясными глазами. Он рано начал лысеть и потому брил голову наголо.

Годами работая в машинном отделении, в адском шуме, он частично утратил слух и каждый раз, проходя медицинскую комиссию перед рейсом, приплачивал докторам, чтобы получить допуск. В остальном здоровье его было крепким, не сказывались пока и перегрузки – работа при пятидесяти градусах жары, среди грохота, в условиях постоянной смены часового пояса, по четыре-пять месяцев в закрытом пространстве. Недаром в Америке морякам запрещено свидетельствовать в суде, – профессиональная деформация психики.

У Игоря с психикой было все в порядке, но одна и та же проблема повторялась годами: ожидая сойти на берег, будучи в море, уже на пятый-седьмой день дома он начинал тосковать по пароходу, не зная чем себя занять. «Дед» настолько привык к своему образу жизни, к своей ответственности, значимости и нужности в данном месте, что, стоя на тверди земной, начинал чувствовать шаткость и зыбкость своего положения и бессмысленность существования. Возможно, будь у него жена и дети, он иначе бы себя ощущал, но разочаровавшись однажды в любимой, его предавшей, он уже не доверял всем женщинам мира и не желал пережить эту боль еще раз. Гулял холостым.

Его поджидали и боготворили друзья, когда он возвращался из рейса, и забывали проводить, когда он уходил в море. У него было около десятка должников, которые не омрачали свою жизнь мыслью скопить и отдать наконец-то долг товарищу. Его приобретенная глухота с лихвой компенсировалась чуткостью души. Игорь любил животных, и они, чувствуя его большое сердце, тянулись к нему.

Однажды в одном из портов за ним привязался маленький котенок и так долго шел следом, что Игорь в замешательстве остановился перед трапом, понимая, что обманет это существо, надеющееся на счастливый исход вечернего путешествия. Моряк колебался не больше минуты, пока малыш доверчиво терся о его ноги. Зная, в какие проблемы он сейчас влипает, Игорь все-таки не смог бросить маленького пушистика, – положил за пазуху и поднялся на борт.

Безусловно, вскоре вся команда узнала о его питомце. Перед заходом в иностранный порт «Деда» вызвал капитан и предложил:

– У тебя два варианта – сколотить плот и, когда будем подходить к порту, спустить на нем своего кота, возможно, течением его к берегу и прибьет. Или заплатить штраф в пять тысяч долларов портовой инспекции – ты знал, что животное без паспорта, прививок и ветеринарных справок здесь не может находиться.

– Есть еще вариант, кэп, – я его спрячу! – уверенно ответил Игорь.

И действительно спрятал – в самом узком, тихом, потаенном месте машинного отделения протяженностью от кормы и до самого носа – в коридоре системы, под трубами, куда можно пробраться только лежа на тележке размером метр на метр.

Капитан удивился его упертости:

– Ну, ты даешь, – покачал головой то ли осуждающе, то ли восхищенно, на что Игорь ему ответил: «Ноги у дружелюбных людей для того, чтобы кошки могли тереться о них, а не для того, что бы получать пинки».

– Красиво, сам придумал?

– Увы, – это Хайнлайн. – Любите литературу, как люблю ее я! – рассмеялся счастливый своей маленькой победой Игорь и пошел проведать и покормить «узника» – коту предстояло просидеть некоторое время в клетке.

…Ну, конечно же, Игорь не мог не заметить заплаканного лица соседки, и он был бы не он, если бы не выяснил, «клещами» не вытянул, в чем причина ее вселенской скорби.

– Выпускной, – уже не сдерживаясь, разревелась Эля, сидя у Игоря в кухне, глотая слезы пополам с итальянской конфетой.

– У! Так не хочется прощаться со школой? – пошутил он, понимая, что дело вовсе не в этом. И потом долго не мог поверить услышанному:

– Не может быть! Ты точно не так поняла свою маму, я уверен. И не плачь ты заранее! Все будет хорошо, это я тебе обещаю!

При его словах: «Я тебе обещаю», – мама Игоря, вынимая и выставляя на стол свои теплые, аппетитно пахнущие вкусностями баночки и кастрюльки, покосилась на него и неодобрительно покачала головой с тяжким вздохом, – она точно знала, если уж сын пообещал, – выполнит. «И когда же он, наконец, заведет семью и начнет заниматься своими, а не чужими детьми?»

Наутро в дверь бабули постучали, Эля поспешила открыть, – на площадке стоял сосед, его бритая загорелая голова блестела, как луна, и сам он сиял в предвкушении удовольствия от выпавшей на него неожиданно роли феи:

– Спускайся вниз, девица! Машина подана.

Ее не нужно было просить дважды: быстро попрощавшись с бабушкой, влетев в свои растоптанные школьные туфли, она скатилась со второго этажа и увидела у подъезда такси, в котором уже сидел Игорь. Эля устроилась на заднем сиденье «Жигули» и не поверила своим ушам, когда моряк, повернувшись к ней, с хитрой улыбкой заговорщика, скомандовал водителю:

– А прокати нас, дружище, по свадебным салонам!

У Эли перехватило дыхание и замерло сердечко от его слов. Именно там – она слышала это от одноклассниц, некоторые родители покупали своим дорогим дочкам шикарные свадебные платья для школьного выпускного вечера! «Но как он догадался? Или? Или он решил жениться на мне?» – взволнованно размышляла девушка, и ее воображение дало волю фантазиям. Но скоро автомобиль припарковался недалеко от ступенек искомого места, и Эля не успела домечтать.

Игорь вышел первым и, открыв дверцу, подал ей руку. Случайные прохожие оглядывались на парочку, вызывающую интерес, – по-детски угловатая, в несоответствующем случаю нелепом наряде – школьной юбке и растянутой, трикотажной, потерявшей цвет от многочисленных стирок кофте, – юная девушка с двумя косичками ниже пояса и взрослый, дорого одетый, бритоголовый мужчина, годившийся по возрасту в отцы, но явно не отец.

А чиф-инженер наслаждался неожиданным развлечением. Ну кто бы мог вчера подумать, когда он сходил с корабля в итальянском порту и прощался со своими коллегами, что сегодня поведет девчонку покупать свадебное платье?! «Надо будет попросить фотографа салона запечатлеть нас вместе, когда «невеста» будет приодета. А вернувшись на пароход, «развести» экипаж и повеселиться – женился! И пусть кок-итальянец расстарается по этому поводу и накроет поляну из наших блюд, а то своей пастой да пиццей уже достал всех!» – подумал Игорь и решительно открыл дверь в салон, пропуская Элю вперед. Над ее головой звякнул колокольчик, сообщая о новых посетителях, и все присутствующие в зале как по команде повернулись на его звук.

Кроме двух ассистенток, суетившихся вокруг пары молодоженов, в зале за стойкой находилась хозяйка салона – ухоженная блондинка с высоко взбитой прической. Ее глаза расширились, брови поползли вверх, а с губ готова была слететь категорическая фраза: «Видимо, вы ошиблись дверью!» или что-то подобное, при взгляде на вошедшую. Но увидев того, кто сопровождал девушку, брови ее приняли прежнее положение, и на лице нарисовалась дежурная улыбка. Она вышла навстречу, и с почтением, на какое была способна, предложила услуги самого лучшего салона в городе. Дама пообещала сделать все возможное и невозможное, чтобы единственный (она уверена) и самый счастливый день в их жизни был украшен фантастическим платьем от кутюр, которое сделает юную невесту неотразимой.

Эля наблюдала всю гамму эмоций, промелькнувшую на физиономии женщины, и наслаждалась. Она впервые наслаждалась положением той, которая способна платить по счетам. И даже если не она, а ее спутник за нее, не все ли равно? Она запомнит это ощущение на всю жизнь. Возможно, в эту минуту Эля родилась вновь, даже еще не примерив роскошное платье, которое способно превратить Золушку в Принцессу.

Огромное чувство благодарности к Игорю, переходящее в благоговение, заполнило ее сердце. Она посмотрела на моряка, сотворившего с ней это чудо, и увидела, как он красив!

Ассистентки тем временем, закончив с предыдущей парой, закружились вокруг них. Игорю показали на огромное белое кресло, и он расположился по-хозяйски вальяжно, потягивая предложенный апельсиновый сок, не скрывая удовольствия от роли «жениха», ироничным взглядом следя за действом. Две девушки хлопотали вокруг Эли – они по очереди подносили наряды и то уводили ее в примерочную, то выводили торжественно в зал, следя за реакцией Игоря: «А как вам это, лучше? Нет, не очень? Ну, хорошо, у нас еще есть…»

Он думал до прихода в салон, что ничего не понимает в женских нарядах. Ошибался. Перебрав несколько дорогих и очень красивых, остановился на изысканном платье. Прозрачная, воздушная ткань цвета шампань нежно струилась, ниспадала вертикальными волнами поверх жесткой атласной юбки, прозрачный лиф с белыми крупными кружевными цветами украшал девичью грудь, тонкая полоска из ряда сверкающих камней спускалась змейкой по позвоночнику. «Только юной и стройной девчонке, как Эля, подойдет такой фасон», – войдя в зал, сразу вычислил Игорь, но не смог отказаться от спектакля. Ему хотелось сделать и Эле, и себе подарок, продлить удовольствие. Уж она походила перед ними во всей своей красе! Это было незабываемо – зеленоглазая, курносая, юная девчонка с веснушками на носу и двумя косами, которых она явно стеснялась и принималась теребить от волнения, смотрела на Игоря с надеждой и в то же время смущенно, ожидая его одобрения.

При покупке платья свыше энной суммы от салона шел подарок – туфли.

Небольшая заминка вышла с фатой – когда определились с платьем, им предложили несколько вариантов, на что Игорь сразу отреагировал «Фата не нужна», но Эля так умоляюще посмотрела, что он поспешил согласиться. «А может, ей пригодится и на свадьбу?» – подумал спонсор и вынул портмоне.

Выложив, по меркам Эли, целое состояние, он взял в одну руку огромную легкую коробку, другой галантно открыл «невесте» дверь, и когда колокольчик снова звякнул, напомнив Эле, как она робко входила сюда час назад другим человеком, ей захотелось сейчас же рассказать об этих чувствах и своем перерождении, Игорю. Но смогла только сдавленно шепнуть ему на крыльце «Спасибо». Она не могла еще принимать подарки, не научена. Все свои эмоции держала в себе, но ее распирало изнутри, – хотелось кричать и прыгать от радости.

– Куда едем? – спросил водитель.

– Тебя домой подвезти? – обернувшись к ней, обыденно задал вопрос Игорь, как будто никакого чуда только что не произошло, и посмотрел на часы.

– Нет, к бабушке.

Эля не хотела вот так сразу расстаться со своим волшебником и не могла явиться сейчас с этой коробкой домой, к маме – она все испортит, произойдет что-то нехорошее, чувствовала девушка.

Они вышли вместе, поднялись до второго этажа, Игорь остановился перед дверью, протягивая коробку Эле, но она мотнула опущенной головой:

– Нет, я не могу взять.

– Как это не можешь? – оторопел Игорь.

– Вы не поняли, я сейчас не могу, пожалуйста, пусть оно полежит у вас!

– Уф! – облегченно вздохнул, – озадачила! Ну, пошли ко мне, кофе выпьем, расскажешь свой план, я понял, он у тебя есть.

Она точно знала: не нужно никому видеть ее платье и туфли до времени. Никому, даже бабушке, – та не сможет утаить от своей дочери и не захочет, и не поймет, почему нужно утаивать. А мать… вообще неизвестно, как мать отреагирует на такой вот подарок совершенно чужого мужчины. А вдруг захочет перевести его в денежные знаки и вернет в салон, чтобы купить дочери простенькую дешевую тряпочку по своему вкусу, а разницу оставить на «черный день», о котором всегда думает. С нее станется!

– Ну, мне, конечно, не понять причину твоих страхов, но тебе видней, – выслушав путаный рассказ Эли, заключил Игорь, смакуя ароматный кофе под хорошую гаванскую сигару на кухне у открытого окна.

Легкий весенний ветерок приводил в движение занавеску, из окна доносились шелест молодой листвы, голоса детской площадки, а по подоконнику осторожно расхаживал серый голубь с опущенным поврежденным крылом, настороженно кося глазом в их сторону, готовый в любую минуту сорваться и взлететь.

Эля застыла над своей чашкой с кофе и в задумчивости то сворачивала, то разворачивала яркий фантик конфеты, поглядывая на птицу. Ей было так спокойно и хорошо сидеть здесь, рядом с Игорем, и хотелось, чтобы это не кончалось. Новое чувство безграничного доверия к постороннему человеку было естественным и не удивляло, как будто они вот так, вдвоем, сидели за этим столом уже не один год. Очевидно, он почувствовал состояние Эли и нежелание уходить сию минуту. Потянулся к ящику стола, достал ключи от квартиры.

– Возьми, вдруг меня не будет, и вообще можешь приходить, когда надо, позаниматься или телик посмотреть, места полно, не помешаешь. Правда, ко мне частенько друзья заглядывают, в таком случае мы тебе помешаем.

– Спасибо, – обрадовалась Эля, – а я могу приходить прибираться у вас, полы мыть и даже готовить, если хотите, я все умею!

– Я не сомневаюсь, что умеешь, Эля, но не надо. Я сам справляюсь. Если ты думаешь, что должна отработать подарок, то зря, обижусь.

– Нет, что вы, я просто хотела тоже что-нибудь сделать для вас, но что я могу…

– Пригласи меня на выпускной вечер, скажи, что твой дядя, я вроде помню, по сценарию, девчонки должны разок станцевать с папами, а пацаны с мамами, так я вместо отца сойду?

– Конечно, приглашаю! Но для отца вы все-таки молодой! А расскажите мне что-нибудь про море.

– Море мокрое и соленое – ты разве не знаешь? Сама у моря живешь, – улыбнулся Игорь.

– Нет, я не то имела в виду. Ну, например, что-нибудь интересное, необычное, ваша жизнь ведь не как у всех!

– Ну да. Это правда. Думаю, самое необычное – это когда мы шли из Новой Зеландии через Тихий океан и Панамский канал в Лондон. И двадцать четвертое число у нас закончилось и снова началось в месте линии перемены даты. Есть такая условная линия, проходящая от полюса до полюса, по разные стороны которой местное время отличается на сутки. По сути, два дня с одной датой прожили, вроде как подарок – вот тебе еще один день к твоей жизни. Это более чем необычно, впечатляет.

– Здорово!

– Ну а на самом деле ничего хорошего. Постоянная смена часовых поясов отрицательно влияет на здоровье, биологические часы сбиваются напрочь, организм начинает бунтовать, и наступает момент, когда ты не можешь элементарно уснуть. Хочешь, но не можешь. Вот так идешь на восток и каждый день крутишь стрелки часов – час вперед, час вперед, час вперед, возвращаешься на запад – час назад, час назад, час назад. Ну, в океане, допустим, не обязательно постоянно крутить всему экипажу, достаточно капитану, только в порту выставляем точное время.

– Это да, необычно для нас, но для вас же привычно. А бывали случаи неожиданные именно для вас, такие, что удивился или растерялся и не знаешь, как быть? А вокруг море, и ты один на один с этой ситуацией.

– Самое плохое, это травмы или болезни, не ожидаешь, и врача нет на судне, только твоя аптечка. Мы же рабочие лошадки, не пассажиров катаем, а грузы перевозим, так что обходимся минимумом. Но об этом не буду. Есть другие, забавные случаи, например выходим однажды из Туниса, начинается болтанка, шторм и вдруг слышим отчаянные крики и стук из форпика – это носовой отсек, где находится балластный танк, наполняющийся водой. Оказывается, трое местных пробрались туда, решили таким образом добраться до Италии. Достали их, а они черные, как черти, худые, голодные, одеты в рубище, короче, бомжи, но собрались в Палермо, к родственникам! Ну, если бы обнаружили на берегу их, то, конечно, сдали в полицию, а так уже в море. Там другой закон. Пришлось их одеть, обуть, накормить и через трое суток высадить в порту Малфетта да еще посадить в такси за 150 евро, чтобы их духу не было возле нашего корабля. Вообще это грубач, считается, наш «бок», не досмотрели, а должны были.

Эля смотрела на него завороженно, широко раскрытыми глазами, боясь пошевелиться, и Игорь продолжил:

– Или вот еще: пришли мы однажды в Петропавловск: ремонтироваться, а рядом с нами вторым бортом – большое рыболовецкое судно, это такой плавучий завод, на котором ловят рыбу и тут же обрабатывают, замораживают, делают консервы. И они должны были уходить в Корею – сдавать корабль на металлолом. Ночью отшвартовались и ушли. А я тогда был мотористом и стоял вахту один. В четыре утра сонный спускаюсь в машинное отделение, как обычно, делаю осмотр, прохожу на самую нижнюю палубу и обалдеваю – передо мной большой пес – овчарка. Я понял, что пес вырос на судне, потому как сам спустился, сам открыл ручки и двери и по-хозяйски расположился в машинном отделении. Стоим и смотрим друг на друга. Вижу, взгляд у «парня» загнанный, не очень дружелюбный. Я ему говорю: «Ладно, стой здесь, никуда не уходи, я сейчас вернусь».

Возвращаюсь с миской тушеной курицы, предлагаю товарищу. Ест. Я осмотр заканчиваю, он рядом. Работы в принципе никакой – мы стоим в заводе, так что прилег здесь же, до конца дежурства, а он у меня в ногах устроился. После окончания вахты, поднимаюсь с ним на палубу, закрываю за нами все двери и иду в каюту. Принимаю душ, завтракаю и ложусь спать. Но уснуть не удается – прибегает коллега и сообщает, что у нас ЧП – внизу в ЦПУ – центральном пункте управления овчарка держит оборону и никого не пускает!

Спускаемся туда, а там наши ребята с сетками, кольями загоняют бедного пса, – они его боятся, – а он их, сопротивляется отчаянно, рычит, зубы оскалил. Я попросил всех уйти и оставить нас вдвоем. Ну, ушли все. Я присел напротив него на корточки, ладони показываю: «Видишь, ничего нет, не обижу. Нельзя здесь находиться тебе, пошли со мной». Он постоял немного, подумал, потом подошел, лизнул мне ладонь и к выходу покорно. Вывел его на палубу. Причем он впереди шел спокойно, а я за ним. Такая вот история. Потом оказалось, он у нас не один такой «пассажир». Рыбаки, отшвартовываясь и уходя в Корею, перебросили нам свою живность на борт, чтобы корейцы их не съели.

– А сейчас он где? На корабле?

– Нет. Пока мы ремонтировались, жил. Но уходя, оставили его в порту, на нашем судне животных нельзя держать, да и кораблем, деточка, называют большие суда, военные.

– Жаль… И я не деточка, мне уже семнадцать! – вдруг осмелела Эля.

– Извини. И куда решила поступать? Какую профессию выбрала?

– Буду писателем! – с вызовом, уверенно ответила Эля.

– Ого, думаю, этой профессии учиться долго и сложно – на инженера человеческих душ, как раньше было принято говорить.

– Нет, этому вообще научить невозможно – или есть дар и ты его развиваешь, или его нет и все потуги бессмысленны. Чехов, Булгаков были врачами. И гениальными писателями. Чехов в восемнадцать лет написал пьесу «Безотцовщина», а Лермонтов в двадцать пять создал «Героя нашего времени». Пушкин очень слабо учился в лицее и плакал на арифметике. Северянин, Волошин, Бунин, Шолохов и многие другие известные писатели – даже среднего образования не имели.

Тебя могут научить писать в вузе, дать тебе неисчислимое количество комбинаций из нескольких десятков тысяч слов активного словаря. Но кроме этого, ты должен обладать инстинктом передачи информации, умением наблюдать, анализировать, излагать свои мысли оригинально и глубоко. Я, конечно, окончу универ, получу диплом, но он не даст мне гарантии успеха, так же как и его отсутствие не сулит провала!

– Это да. Согласен. Значит, хочешь делать людей добрее, чище?

– Делать людей не хочу. Хочу заниматься своим делом. Точно знаю, что это мое. Убийца Джона Леннона, перед тем как убить, читал Селенджера «Над пропастью во ржи». У него в кармане обнаружили книгу. Прочитал и стал добрее, чище?

– Правда?? Знаешь, я сейчас слушал тебя, и вспомнилась одна история: однажды мы попали в сильный шторм в районе острова Крит, зашли за него с другой стороны, спрятались в бухте, ливень шарашит сплошной стеной. Ночь. Ветер сильный. Подошли к якорной стоянке, встали на якорь. Ливень закончился. Я вышел на корму: стою, курю. Вдали то ли городок, то ли деревушка огоньками светится. И чувствую, из темноты кто-то смотрит на меня. Взгляд ощущаю. Поворачиваюсь и вижу – два желтых круглых глаза, присмотрелся, подошел ближе: в канатной бухте притаился маленький совенок. Как, когда попал туда? Непонятно. Промокший, замерзший, дрожащий, одни глаза светятся. Я взял его в руки, он даже не трепыхнулся, а сердечко так и бьется! Положил за пазуху, принес в каюту, завернул в теплое полотенце и оставил на диване. Утром смотрю и не узнаю: от жалкого птенца ничего не осталось – ходит по дивану шикарная птица, распушив свои перья, вроде даже выросла – круглая, как шар, уверенная, спокойная, важная. Погладить себя дала. Позвал я ребят, насмотрелись мы на это чудо в перьях. Потом взял ее, вынес на корму, раскрыл ладони, она тут же вспорхнула и полетела к берегу. Я стоял и провожал ее взглядом до тех пор, пока не скрылась в ветвях оливковой рощи. И так на душе хорошо стало, тепло. Ты почему-то напомнила мне сейчас эту совушку. Вчера такая же мокрая от слез, маленькая, зажатая, а сегодня распушила свои перышки, делишься со мной, взрослым мужиком, своими мыслями, о которых я не имел представления. Мудрая маленькая сова.

Эля слушала моряка, счастливо улыбалась, и влюблялась с каждой секундой все больше и больше, и уже готова была увидеть над его круглой бритой головой, светящийся нимб…

…Элина мама не могла понять, как случилось, что она совершенно не знает свою дочь, – она ждала перемен в сторону ухудшения их и так непростых отношений после разговора о выпускном, но Эля была совершенно спокойна и даже выглядела необычно радостной, чем настораживала. Движения ее стали как будто уверенней, а настроение ровным. Да и к бабушке раньше только по ее просьбе, а сейчас почти каждый вечер! «И что ей там, медом намазано? Сидит со старухой болтает, о чем там с ней разговаривать? А со мной и слова не вытянешь! А вдруг у Эли глубоко скрытая фобия, и ей тяжело находиться среди большого количества людей, на виду? Она так переменилась после того как сама же решила не ходить на выпускной. И если это правда, как жить с такой проблемой? Как учиться дальше и делать карьеру? Не слишком ли я погорячилась, ограничивая ее свободу, и не разрешала посещать школьные тусовки и дискотеки? Вот и результат – золотая медалистка, французский и английский, классиков цитирует назубок, умница, а на люди выйти боится!» – думала озадаченно мать. Ее так сильно растревожила эта догадка, что вскоре она уже готова была потратиться и на выпускной, безусловно, в экономном варианте, но Эля неожиданно так же властно, как обычно ее мать, свернула разговор: «Даже не думай, тема закрыта!» И той ничего не оставалось, как переключиться на младшего сына – с ним то и дело она попадала в сложные ситуации, – вот уж гены папины, не то что у дочери!

А Эля действительно успокоилась, в душе ее поселилась нечаянная радость, и девушка каждый вечер уходила из дому под предлогом – к бабушке. И действительно, появлялась там ненадолго: ей случалось услышать звук закрывающейся двери и быстрые шаги Игоря по ступенькам; тогда она выжидала некоторое время; прощалась с бабулей; тихонько поднималась наверх в соседскую квартиру – к заветной коробке. Вырядившись в свадебное платье и туфли, распускала косы, подхватывала гриву волнистых волос заколкой на затылке и наносила макияж. Она смотрела в свое отражение и не могла налюбоваться; Эля понимала, что она хороша, и ей необходимо было привыкнуть к платью, туфлям на каблуках, к новому образу. Она кружилась по комнате, поворачивалась то боком, то спиной к зеркалу, ловила разноцветные огоньки от камней в электрическом свете и представляла реакцию учителей, одноклассников, их родителей, когда она появится в этом наряде словно Золушка. «Действительно, чем хуже, тем лучше! – думала Эля радостно. «Хорошо, что мать сказала свое любимое «обойдемся», а не купила мне дешевое, в своем стиле, платье!»

Не всякий раз, придя к бабушке, Эля попадала в пустую квартиру Игоря. Иногда оттуда доносились громкие мужские голоса подвыпившей компании, и она, сделав влажную уборку, выслушав очередные жалобы старушки, поспешно убегала домой. Но однажды задержалась надолго, спросив вдруг бабулю:

– А если бы дед не погиб, вы смогли бы прожить всю жизнь вместе?

– Конечно, – не задумываясь, ответила та. – Это сегодня чуть что – вещь выбрасывают, а раньше чинили. Сейчас легко все сходятся-расходятся, в наше время ухаживали долго, было время подумать. И любовь была крепкая. Если бы мой Коленька не погиб, я бы не только твою маму, еще бы пятерых родила. Глядишь, и не куковала бы тут одна сейчас.

– А расскажи, как дедушка погиб?

– Не успел Коленька состариться, молодым совсем погиб, дедушкой его чудно называть-то. Ну, ты же знаешь, как «Новороссийск» прямо в городе, в бухте подорвался. Шестьсот пятьдесят молодцев в раз погибло в полутораста метрах от госпитальной стены в мирное время, вот что страшно. А как? Версий тогда много было. Поверить не могли, что подорвался случайно, тот фарватер после войны столько раз тралили, все давно достали. Да и как аккумуляторы столько лет продержались? В газетах тогда слова не было сказано, а слухов среди народа много ходило: Севастополь город военный, все в этом отношении подкованы. Корабль был не простой – бывший флагман итальянской флотилии! Джулио Чезари – Юлий Цезарь, значит. Забрали его с Мальты в сорок шестом, вот тогда, наверное, итальяшки и заложили нам подарочек. Корабль был тяжелый, красивый, огромный, Коленька мой гордился, что на нем служил. Я думаю, если бы командир корабля не оказался в то время в отпуске, может быть, и сохранил своих воинов. А так, – махнула горестно старушка рукой и расплакалась.

– Взрыв пробил три палубы наверх, погибли сразу двести пятьдесят человек, включая оркестр, – все, кто на нижних палубах находился. Рассказывают, вода, кровь, руки-ноги, головы, тела – все перемешалось, текло по палубам. Коленька еще жив был: по тревоге, как положено, сначала всех на юте построили, на кормовой части – около тысячи человек, решили из личного состава, кто не участвовал в работах по спасению корабля, эвакуировать на берег. Но Пархоменко – командующий флотом, отклонил эвакуацию, приказал всем бороться за корабль. А тот быстро воды набрал, носом накренился, стали выравнивать, перекачивать воду, а перегородки итальянские из легкого алюминия, не держат, не было отсеков, как у наших боевых кораблей. А командир корабля – Кухта – в отпуске был, и Резник, второй человек после командира тоже в Сочи отдыхал. Взрыв полвторого ночи случился, а линкор затонул позже. Вот часики Коленьки, что на нем были, остановились в четыре пятнадцать, когда корабль перевернулся, – оттикало его время. Я не стала их чинить и заводить больше, не для кого…

После ночами грузили в огромных мешках то, что осталось от воинов, и увозили под покровом ночи, как разбойники, на Северную сторону в братскую могилу. Нигде ни словом – ни по радио, ни в газетах не обмолвились о трагедии. Мусор мы для них. Сколько душ погублено, напрасные жертвы. А у Коли моего был дружок, флагманский механик, служил в пятидесятой дивизии крейсеров, он там тоже оказался – в ту ночь всех подряд по тревоге подняли на «Новороссийск», ему удалось спастись, после того как корабль затонул, две недели в госпитале пробыл. Так он мне после много чего рассказывал про ту страшную ночь. А к нему в госпиталь прибегали из военной прокуратуры, допросы чинили, вот Семен и сказал мне, что подозревают, что дело рук итальяшек, они, мол, подорвали. Где-то заложили ящики с минами, когда корабль отдавали, а потом водолазы и подорвали в подходящий момент. Не могли они смириться с такой потерей. И в эту версию нам тогда верилось больше всего. А как на самом деле было, не знает никто и вряд ли уже узнает. А с чего ты мне такие вопросы задаешь, милая? Никак влюбилась в морячка? Не надо, он тебе не ровня!

– Не влюбилась, бабушка! Ну откуда ты знаешь, что не ровня? Как это можно категорически говорить?!

– Мне деточка, можно. Я кровь твоя родная, не нужен он тебе, он подранок, гулена, пьет много, странствует, дома не бывает, не говоря уж о том, что старше вдвое. Мать его рассказывала, как он зарекался не жениться никогда после той девахи, что ему изменила, любил ее сильно, баловал, шубы из Греции возил дорогущие, а она предала его.

Эля упрямо молчала, не переча, но пять минут назад милая, с обычным круглым старческим лицом бабуля теперь виделась ей злой Бабой Ягой со своей бородавкой и растущим из нее черным пучком волос на подбородке: «Зачем мне знать о какой-то глупой красотке? Он тяжело переживал ее измену? Объявил матери, что умрет холостым? Да это было сто лет назад! Все меняется! Он узнает другую, верную, честную, с богатым внутренним миром девушку и забудет о своих зароках!»

Беспрепятственно попав в жилище Игоря, Эля сидела там до последней минуты, надеясь на его возвращение, – хотелось, чтобы моряк увидел ее во всей красе, не с детскими косами, как прошлый раз, а с распущенными, роскошными волосами, с подкрашенными ресницами, совсем взрослую! Глядя в зеркало на свое отражение, Эля мечтательно декламировала блоковские строки:

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех забывших радость свою

Так пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече.

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.

Эля запнулась о заключительные строки и ей не хотелось продолжать:

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у царских врат

Причастный к тайнам – плакал ребенок

О том, что никто не придет назад».

И хозяин квартиры не спешил возвращаться назад, и Эле пора было уходить. Конечно, он увидит ее на выпускном, но там будут все, и вряд ли они смогут пообщаться, а ей так хотелось слышать его голос, хотелось, чтобы он смотрел на нее! Смотрел без свидетелей, чтобы предложил ей кофе, неспешно закурил свою сигару, и они сидели бы и разговаривали. Долго. У нее тоже есть что рассказать Игорю. Ничего, что она нигде не была, зато чувствует и знает многое. И они будут сидеть рядышком, и Эля станет читать Блока и Заболоцкого; Цветаеву и Ахматову; Мандельштама и Пастернака; Бродского и Бунина. И он поймет, узнает ее, и откроет свое сердце и впустит ее.

Эля сдала все экзамены на «отлично», правда, споткнулась неожиданно на химии, но обычно строгий преподаватель технично помог, так что никто не заметил. Эля расстроилась, разнервничалась, у нее разболелась голова, вышла после экзамена бледная, едва дыша.

Пришла домой и улеглась рано в кровать. Она представила, что могла не получить высший балл и соответственно золотую медаль: «И как бы я смотрела в глаза? Нет, не матери, а Ему! Ведь я уже похвасталась, что точно буду медалисткой и, может быть, именно поэтому Он купил такой дорогой наряд».

Она проснулась на рассвете в радостном предвкушении встречи: «Сегодня увижу Его!» – была первая мысль.

Мать все утро изучала настроение дочери, пытаясь безуспешно заговорить, и только, уходя, получила на свой вопрос о планах на сегодня дерзкий ответ «наполеоновские!»

Решив, что сейчас лучше дочь не трогать, она уехала вспахивать бабушкину дачу. Эля, проводив ее взглядом из окна, и еще не веря, что отделалась от назойливого внимания, принялась делать маникюр.

Ровно в четыре после полудн, она вошла в квартиру Игоря. Моряк отсутствовал. Девушка накрасилась, сделала прическу, но он все не возвращался. Эля прождала его, сколько позволяло время, но, так и не дождавшись, надела платье и туфли, сложила в коробку свою одежду, положила в шкаф и осторожно вышла за дверь. Ее мир рушился: нарисовав себе, как ЭТО будет, она не позаботилась заранее, чтобы было именно так. И теперь не ехала со своим героем в такси, а шла пешком, то и дело спотыкаясь на каблуках, поддерживая подол длинного платья, с трудом сдерживая слезы. Прохожие удивленно останавливались и долго смотрели ей вслед, она не замечала. «Зачем этот наряд, если ОН не увидит меня?» – в отчаянии думала, совершенно позабыв, как еще несколько дней назад представляла изумленные лица одноклассников.

Массовик-затейник, потративший много времени и энергии на сценарий этого вечера, не догадывался, что все его сюрпризы перебьет один незапланированный – появление «незнакомки». Девушка вошла в зал Дома культуры, где начиналась торжественная часть вечера, не раньше и не позже – вовремя. Со сцены спускался первый оратор, и слово представлялось директору школы, который после общего приветствия и поздравления должен был вручать аттестаты.

Эля вошла, едва дыша и, не проходя вглубь, нерешительно остановилась у входа, повернувшись к сцене. По залу пробежал шепоток, все поворачивались в ее сторону, откровенно разглядывали, переговаривались, она же стояла невозмутимо, делая вид, что внимательно слушает директора, на самом же деле ничего не разбирая от волнения. После его слов: «приглашается для вручения аттестата об окончании школы и золотой медали, гордость нашей школы – Лямкина Элеонора!» – Эля пришла в себя и медленно, на цыпочках, стараясь держать красивую осанку, пошла к сцене. Она уже подходила к ступенькам, когда директор, в нетерпении оглядев зал, обратился к классной руководительнице: «Элеоноры нет сегодня?» – и та готова была ответить утвердительно, но Эля уже решительно поднималась на помост, придерживая подол платья. Зал притих. И только один возглас вырвался громко и нелепо: «Ни фига себе, это Лямка?!» – и все дружно зашумели. Удивленный директор впился взглядом в Элю и, не веря своим глазам, похоже, забыл, зачем стоит на этой сцене, замешкался, начал аплодировать медалистке и только потом взял со стола и вручил выпускнице ее заслуженную награду.

…Эля кружилась в вальсе, доставляя удовольствие, вызывая восхищение, черную зависть, ловя улыбки: ее партнер по танцу – невзрачный одноклассник маленького росточка – оказался почти на голову ниже и дышал ей в грудь.

Подходили учителя, говорили какие-то слова, она кивала, рассеянно слушала, не слыша, не пытаясь уловить смысл сказанного, с надеждой смотрела на дверь, но Игорь так и не появился.

После банкета шумной толпой грузились в автобус ехать праздновать дальше. Эля зашла в туалетную кабинку и притаилась, ждала, когда все уедут. Но тут вошли три одноклассницы, Эля узнала их по голосам. Поправляя прически и наряд, оживленно обсуждали событие:

– Обалдеть, девчонки, ну откуда у Лямки это платье?

– Сама в шоке! А вы знаете, сколько оно стоит? Я на него целый месяц ходила смотреть в «Очарование», надеялась, раскручу предков, а они затянулись – дорого! А вот ей недорого! С… Ненавижу!

– Кого ненавидишь? Предков?

– Лямку! И предков тоже! Но откуда? Как?

– Как как? Каком кверху, – девственность продала! Видишь, мамаша ее не пришла, это что значит? Тайна, покрытая мраком!

– Да, с этим согласна. Ну, как говорит мой отец, ничего нет тайного, чтобы не стало явным. Придет время и узнаем.

– Да хоть сегодня, приедем сейчас в санаторий, накатим и устроим ей темную, – сама все расскажет!

– Точно! Девки, я «за»! – последнее, что услышала Эля, и воинственно настроенные подружки удалились.

Подождав еще немного, золотая медалистка вышла из своего укрытия, незамеченная, через служебную дверь, пробралась к выходу, присела на разбитую искалеченную скамью с одной доской в темном сквере.

Она долго плакала в одиночестве и опустошенная, под холодными, равнодушно-колючими звездами побрела, наконец, домой. Но пройдя большую часть пути, вдруг резко изменила маршрут и решительно зашагала в противоположную сторону.

…Игорь, лежа в своей кровати, сквозь сон и затуманенное алкоголем сознание не понял, да и не важно: где он; в каком порту и стране; кто эта незнакомка в лунном свете. Протянул навстречу руки:

– Иди ко мне, малышка! И Эля послушно шагнула…

Девушка старалась бесшумно передвигаться по кухне: «Пусть он поспит подольше, пока я все приготовлю и накрою стол к завтраку. Мой родной. Мой хороший. И совсем было не страшно. И не так уж и больно.

Вот она. Другая жизнь. Думала ли я, что так стремительно она изменится? Нет, конечно. И вот я здесь, готовлю ему завтрак. Все теперь будет иначе, и, главное, моя чугунная мамочка не властна больше надо мной! О, представляю, что с ней будет, когда узнает!»

Эля нашла в холодильнике масло, кусочек подсохшего сыра, немного ветчины, помидоры в большом количестве, в шкафчике – батон. Сделала бутерброды, натерла сыр, посыпала их и поставила в микроволновую печь. Заваривая чай, засомневалась, стоит ли такой дорогой из красивой коробки сначала сливать и промывать? Но сомневалась недолго: стоит! Включила электрический чайник. Жаль, что у Игоря нет хорошего заварника, ну ничего, главное, не пропустить «шум леса» – не довести до кипения воду, чтобы чай правильно заварился.

…Он потянулся с закрытыми глазами, пошарил рукой вокруг – где-то обязательно должна стоять бутылка с минералкой: долгие годы практики алкогольного возлияния выработали устойчивое правило. Но сегодня, похоже, было исключение и придется встать. Из кухни доносились звуки и чьи-то передвижения: значит, не один. Сдернул влажную простыню, мазнув полу-трезвым взглядом по своему телу, удовлетворенно отметил утреннюю эрекцию и заметил подсохшую кровь: «Откуда??» Резко поднялся, отдернул простыню и замер. Хмель мгновенно улетучился, как был голым, пошел через зал в кухню, боясь своей ужасной догадки, увидел на кресле аккуратно разложенное свадебное платье, сомнений не осталось, но глупая надежда, что это ошибка, разбилась об Элю, заваривающую по-хозяйски чай.

Моряк застонал. Взявшись за голову, вспомнив фрагменты прошедшей ночи, громко выругался:

– Твою ж мать! Элька! Что ты здесь делаешь?

Она в испуге вздрогнула и, заикаясь, произнесла:

– Ччай завариваю…

– Какого черта ты здесь? Что ты натворила?! Ты соображаешь? Ты! Ты! – Игорь не находил слов, гнев ослепил его разум. – Ты меня отымела! Ты! Дура, малолетняя!

Он развернулся, сообразив, наконец, как смешон: орущий на девчонку голый мужик – и рванул в спальню; наткнувшись взглядом на платье в зале, схватил его и швырнул в коридор:

– Бегом домой! Убирайся! И чтобы я тебя больше не видел!

…«Так черно и так мертво. И чернее не бывать. И никто нам не поможет. И не надо помогать».

Ее нашли на третий день. Соседи по даче позвонили обезумевшей от горя матери, что на их участке кто-то находится в сарае.

Еще издали мать увидела между черешневыми деревьями чучело в белом свадебном платье с тряпичной черной головой, подошла ближе, и ноги подкосились. Платье было изрезано вертикальными полосками, развевающимися на ветру, на кружевном лифе – золотая медаль дочери. Мать кинулась к сараю, дверь была заперта изнутри, рванула вместе со щеколдой: в углу на старой дедовой телогрейке, рядом с ведрами, лопатами и граблями, свернувшись калачиком, лежала ее девочка, около нее – бечевка с гвоздем на конце и куском полусгнившей доски, не выдержавшей Элиного тела, – в потолке зияла дыра.

…Шел второй месяц пребывания Эли в психиатрической областной больнице.

Мать, присев на краешек стула, напряженно слушала доктора:

– Лекарства действуют накопительно, говорить о выздоровлении пока рано и неизвестно, наступит ли оно окончательно. Для меня ясно одно: она не хочет никого «узнавать» и возвращаться в прежнюю жизнь, в которой получила травму. Или молчит, или повторяет одну фразу: «Так черно и так мертво, и чернее не бывать».

– Я знаю, я же здесь каждый день. Если я не покормлю, сама не ест.

– Психолог к ней приходит, но результат нулевой – неизвестно, что с ней произошло. Если б узнали, то понимали, как работать. Вам удалось установить события той ночи, когда она пропала?

– Нет, – слукавила мать. Знала все. Принять не могла правду, себя щадила. Старуха призналась: заходил морячок незадолго перед выпускным за Элькой, и после внучка зачастила к бабушке. И в ту ночь в его квартире барышня была, только девица простучала каблучками и уехала на такси. А после, вероятно, к нему явилась Эля. И осталась до утра. А утром орал как зарезанный. От его криков и проснулась, к двери подошла, в глазок увидела, как Элька пронеслась вниз с платьем в руках. Использовал девчонку и вышвырнул, решила старуха. Дочери призналась не сразу, гнева ее боялась, – виновата, не уследила. А морячок поспешил в море уйти раньше срока.

Через полтора месяца приглашенный в больницу гинеколог, осмотрев пациентку, установил беременность – 6 недель. И Эля заговорила прозой. Она попросила не разглашать ее тайну. Ее позор. Врач обещал. Обещал и сказал лечащему доктору. А лечащий – матери. Эльку выписали. Глушить ее дальше препаратами, означало убивать ребенка. Пусть сами дальше справляются, лечение прописали.

Другая жизнь, уже третья другая, за столь короткий отрезок: Эльке сделали аборт – веская причина развязала руки матери, которая и думать о преждевременном рождении внука не желала. Не надо на себя брать вину за убийство – сильные препараты могли уже сделать из будущего ребенка инвалида или идиота.

Шла из больницы пешком, физически ощущая себя выпотрошенным цыпленком, откуда-то, из глубин памяти, без усилия воли, сами возникали строки. Шла и шептала:

Там кулебяка из кокетства

сияет сердцем бытия

над нею проклинает детство

цыпленок синий от мытья

он глазки детские закрыл

наморщил разноцветный лобик

и тельце сонное сложил

в фаянсовый столовый гробик

над ним не поп ревел обедню

махая по ветру крестом

ему кукушка не певала

коварной песенки своей

он был закован в звон капусты

он был томатами одет

над ним как крестик опускался

на тонкой ножке сельдерей

так он почил в расцвете дней

ничтожный карлик из людей.

И снова встречные оборачивались, заметив странное выражение девушки, и шепчущий, кривящий болью рот. Снова по дороге шла «Лямка», «белая ворона», «изгой».

Придя домой, собрала нехитрые пожитки и уехала из родного, когда-то горячо любимого Севастополя, не простившись с матерью. В восточном Крыму устроилась в туристическое агентство экскурсоводом, сняла угол. В разгар летнего сезона да еще со знанием двух иностранных приняли с радостью. Другая жизнь. Свобода. И понеслось: вино, море, солнце, чужие незнакомые люди смотрели в рот, заслушивались. Каждый уголок, каждое историческое место дополняла сама стихами, фактами из жизни, автобиографией авторов, живших или отдыхавших и творивших здесь в былые времена. Мужчин долго не допускала к телу. Со временем родилась другая Элеонора, больше Нора, чем Эля. Она впускала в себя понравившегося мужчину и, «отымев», как выразился когда-то морячок, сразу вышвыривала из своей жизни, как он выкинул Элю.

Иногда он приходил во сне. И там, во сне, она любила. Просыпаясь, долго плакала, заливая душевную рану вином, плакала и пила.

Потом возник в ее жизни художник. Совершенно другой и чем-то неуловимо похожий на Игоря. Она повелась на это сходство, которое, возможно, было только в одном – нежном отношении к собакам и кошкам. И конечно, к ней.

…Эля еще не вернулась с работы. Художник сидел перед мольбертом посреди комнаты, набросав первый слой на холст, размешивал краски, когда в дверь постучали. Вытерев о ветошь руки, нехотя пошел к двери: кого черт принес? Он не любил, когда ему мешали в минуты творчества. На пороге стоял бритоголовый голубоглазый мужчина, крепкого телосложения, средних лет.

– Можно? – И, не дожидаясь приглашения, шагнул в прихожую.

– Вам кого? – удивился Дмитрий.

– Тебя, – спокойно ответил незваный гость и достал из внутреннего кармана плаща бутылку шотландского виски «Blu Label».

Дима озадаченно смотрел, как мужчина прошел в зал, поставил на стол бутылку, огляделся, снял плащ, предварительно вынув из него вторую бутылку, небрежно бросил плащ на спинку дивана и только потом вспомнил, что не представился, и протянул хозяину руку, прямо и светло посмотрев в глаза:

– Игорь.

– Дмитрий, – ответил художник.

Дима пошел на кухню за стаканами, заглянул в холодильник, соорудив на скорую руку нехитрую закуску из помидоров и колбасы, вернулся с тарелкой: Игорь стоял перед портретом Стрекозы.

– Это жена, – произнес Дима с гордостью и заметил, как гость нахмурился.

Выпили. Сорокатрехградусный восемнадцатилетней выдержки напиток обжег гортань и оставил приятный шоколадный привкус, который хотелось продлить, а не портить едой. Игорь налил по второй: будем! Снова выпили, звякнув стаканами. Дима занял выжидательную позицию и не спрашивал Игоря о причинах визита. У него было две версии – либо тот попросится на охоту, либо сделает заказ. Найдя путь к сердцу мастера через дружеское застолье, можно хорошо снизить расценки на работы. Дима помнит, как полгода расписывал одному олигарху стены огромного бассейна райскими видами. И в итоге получил копейки, но сегодня он будет бдительным и никаких договоров во хмелю не допустит.

– У тебя можно курить?

– Нет, выйдем в беседку во дворе.

Художник захватил виски, стаканы, и они вышли. Пили поровну, хмелели неодинаково: у Игоря – ни в одном глазу, Дима же разомлел и стал многоречив, перескакивая с одной темы на другую, говорил без умолку про великих художников, про оружие, случаи забавные, иногда нелепые, случавшиеся на охоте. Про козленка говорить не хотел и никогда никому не рассказывал. А вот давний случай вспомнил: он тогда сидел в засаде, когда услышал сильный треск кустов и два красавца муфлона с шикарной шерстью до земли, с крупными закрученными рогами, с большими навыкате глазами, вышли на него. Они шли мощно и уверенно, глядя в упор на Диму, и он прочитал в их взгляде: «Пропусти!», и он пропустил. И пропустил бы эту благородную пару, внушающую уважение даже в том случае, если бы не были внесены в Красную книгу. Он почему-то был уверен, что это он и она, семья.

Через несколько секунд кто-то из охотников сверху пустил в него жакан, хорошо, что вошел в ствол дерева, не срикошетил. Дима долго гадал, кто, но так и не узнал. Зато понял, что самый лучший способ избавиться от врага – пригласить его на охоту. Здесь возможно все. И никто не докажет, что это не несчастный случай.

Гость слушал внимательно, неожиданно произнес:

– Хочу тебе кое-что рассказать, но сначала выпьем. – И он наполнил стаканы почти доверху. – Выпьем за упокой матери моей, похоронил недавно. Думал, она у меня вечная. Не заглядывал так далеко. Все казалось, – это у других родители умирают, у меня не может случиться. Или когда нибудь там, нескоро. А вот случилось. И знаешь, так тяжко на душе. Хоть и здоровый я мужик и самому уже за полвека перемахнуло. А чувствую себя, как одинокий дуб, всем ветрам открытый без нее. Думал, что ей нужно? Денег даю, не бедствует, как другие, ремонты всякие, технику на кухню, не обижал, а не понимал, как одинока и несчастна она была. Я один у нее. Лишний раз слово доброе не сказал, семью не создал, внуками не порадовал. Было бы чем заняться, чувствовала бы свою необходимость, может, еще бы жила да жила. А я только о себе думал, хотя, заметь, считал себя хорошим сыном, гордился собой. Мужик! Сказал: не женюсь, значит, не женюсь, слово держал. Приехал в больницу к ней, а она уже понимала, что умирает, и так посмотрела на меня, будто знала, что в последний раз видит, но не о себе, обо мне переживала, как я без ее материнской поддержки останусь, кто меня встретит на берегу.

Игорь снова плеснул в стаканы, выпили, и он продолжил:

– Я влюбился в двадцать один, девочка была сказочная, улыбка голливудская, красивая, как кукла. В море уходил, как чумной, каждую ночь во сне видел, раньше мобильников не было, общались редко. Бывало, четыре месяца на берег не сходил, в мыслях даже не изменил ей. Бежал к ней, не к матери, все деньги на нее спускал, любую прихоть исполнял, а однажды пришел неожиданно раньше времени и застал свою куколку с другим в постели. Потом узнал – за бабло с кем угодно ложилась. И вот эта история высушила меня изнутри, все эмоции по отношению к женскому полу у меня вроде как атрофировались, остался голый секс, физиология без участия души. Так и жил. И все меня устраивало, на пароходе уважают, страны разные, порты, а в портах еда экзотическая, выпивка, девочки любого цвета любой каприз за валюту исполнят, жизнь прекрасна! Чего еще желать? Но чего-то все же не хватало. Жизнь то кипела, то тянулась, как кисель. Иногда такая вдруг тоска накатывала, что спиртным заливал в количествах немереных.

И встретилась мне однажды девчонка молоденькая. На улице я бы на нее внимания не обратил, а тут в моем подъезде бабушка ее жила. Случай свел, и я поучаствовал в ее жизни. Хотел помочь и думал, помогаю, доброе дело делаю – платье ей на выпускной купил, ключи от своей квартиры дал – приходи, готовься к экзаменам. Девочка умненькая, чистенькая была, я ее слушал, и вроде как сам очищался. А вышло скверно все.

Мы в тот вечер с друзьями всякую дрянь мутили со спиртным, травка, «колеса», экспериментировали, короче. Как обычно, нашлась девочка, таксист привез мне на квартиру, и не помню, что там было у нас или не было, но всю ночь провел в сказочных галлюцинациях. А наутро на своей кухне обнаружил юную соседку и понял, что с ней спал этой ночью. «Крыша» поехала. Я ведь ни единой секунды не допускал и в мыслях, что ее могу в свою кровать положить, она для меня дитя невинное! И тут такое учудила – явилась среди ночи. Выгнал я ее грубо, отвратительно. Злой был страшно – меня без моего желания отымели, воспользовавшись невменяемым состоянием, – так думал тогда. Друга вызвал, доверенность ему на продажу квартиры написал, ушел в рейс, чтобы не встретить девчонку больше никогда. Но все эти тринадцать лет она словно рядом жила, нет-нет, да и думаю: как жизнь сложилась? Вышла замуж или нет? Есть ли дети? Счастливо живут или нет? Иногда всю ночь себя извожу, а что если бы? А вдруг это та самая пресловутая моя половинка? И не важно, что на двадцать лет моложе. Раньше думал – молодая, будет гулять, пока я в море. А потом насмотрелся на товарищей и их жен и понял, это не от возраста, от человека зависит. И чем больше думал о ней, тем больше мучился сомнениями: прав был, выставив ее за дверь? А любящая моя мама пожалела меня, скрыла, что девочка после этого случая в психиатрическую лечебницу попала по моей вине, конечно же. Потом и вовсе исчезла из города.

Перед смертью мне мать призналась. Думаю, это ее тоже мучило. Не упускала девчонку из вида. Адресок для меня сохранила.

Никто не освобождает нас от любви. Ничто не препятствует зарождению в нас ненависти. Я понял, что девочка любила меня. Самодовольного, уверенного в себе, взрослого, опытного в житейских делах мужика. Доверилась. А чем я лучше других? Чем заслужил ее любовь? И потом походя растоптал. А она ведь из таких женщин, я чувствовал это, почти наверняка знал, глядя на нее, которая будет бессознательно и добровольно поступаться своим «я» ради другого. По сути, я только теперь понял, что самое ценное в жизни человека – Любовь. То, что нас отличает от всего животного мира и делает людьми. Помню, в юности с друзьями смеялись над словами Блока: «Только влюбленный имеет право на звание Человека!»

А сегодня не смешно. Прав был Блок. Прав.

И еще понял – мы можем изменить все, пока живы, даже в последний день перед смертью можно успеть стать счастливым и сделать хоть на минуту счастливым другого. Или хотя бы попросить прощения.

– Ты прав. Сто раз прав, – поддержал Дима, слегка заплетающимся языком. – Великий Микеланджело, вдохновленный взаимной любовью Виттории, посвятил ей свои лучшие сонеты, образ ее во всех фресках и скульптурных аллегориях художника! Если бы моя Стрекоза хоть однажды сказала: «Люблю тебя!» даже если бы не словами, а как-то по-другому показала свою любовь… Я бы… Я бы такие картины создал! А она…

У нас с ней, точно, как в песне Макаревича: «Он рыдал, пил горький чай в час, когда она летала по ночам…»

Художник расчувствовался и вытер набежавшую нетрезвую слезу.

Игорь внимательно посмотрел на него.

– Ну, по последней, и мне пора! – неожиданно произнес он и, разлив по стаканам остатки второй бутылки, поднялся.

– Как пора? А приходил зачем? На охоту хотел или заказать что?

– Поговорить.

Дима в недоумении повел плечами. Гость протянул ему руку, крепко пожал и вышел со двора. Художник озадаченно смотрел в спину удаляющегося гостя, пока его очертания не растворились в густых ноябрьских сумерках.

Вернувшись с работы, Эля увидела в зале чужой плащ и поняла, что у Димы гости и, вероятно, сидят в беседке. Направилась туда, но не дошла, остановленная знакомым голосом из прошлого. Так и стояла в полуобморочном состоянии, прослушав весь конец их беседы, прижавшись к густой и влажной, пахнувшей смолой сосне, что художник посадил прошлой осенью.

Ей хотелось выйти из своего укрытия, прижаться к Игорю, обнять изо всех сил и не расставаться больше никогда. Сказать все, что не позволяла даже думать длинными бессонными ночами. Но как она может приблизиться к нему сегодняшняя? Как?

Проводив гостя до калитки, Дима в растерянных чувствах вернулся в дом, зашел в ванную, умылся, изучив свое отражение, снова пожал плечами и даже вслух произнес: «Странный мужик!» Войдя в зал, покачиваясь, навел резкость и заметил плащ Игоря, подхватив его, чертыхнулся, вышел на улицу и столкнулся с Элей:

– Скоро вернусь, догоню тут одного, забыл…

– Давай я! Ты на ногах с трудом стоишь. – Она выхватила из его рук плащ и выскочила со двора.

Почти бегом спустилась с Желтой, но Игоря не догнала. Остановилась на шоссе в растерянности, подумала: «В какую сторону он ушел? Может быть, скоро вспомнит о плаще и вернется? Не стоит бегать за ним, а подождать здесь. Но сколько? А может, уже выехал из города? Ах да! Нужно осмотреть карманы. Если бумажник в нем, то скоро сам вернется!»

В карманах не было ничего, кроме ключа от номера 217 с фирменным брелоком с названием отеля. И Эля направилась туда.

В фойе было пусто – межсезонье. За высокой конторкой скучал дежурный. Он вопросительно посмотрел на вошедшую. Эля уверенно направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, показав издали, что у нее есть ключ. По мягкой красной дорожке, приглушающей шаги, дошла до номера и замерла перед дверью – кровь билась в висках, сердцу было мало места в груди. Медленно и глубоко вдохнула, как перед прыжком в глубину моря, и постучала в дверь. Она тут же распахнулась.

– Вы забыли, – протянула Игорю плащ.

– Не забыл.

– Эля смотрела ему в глаза, не понимая, что он говорит, но хотелось смотреть и убеждаться, что это он. Да, постаревший, еще более заматеревший, но он, ее Игорь, ее первая, безответная, тяжелая и единственная Любовь.

– Не забыл. Оставил, – хриплым, севшим от волнения голосом ответил он. – Повод или еще раз прийти, когда ты будешь дома, или ты его мне принесешь. Ключ для тебя. От номера и от сердца.

И больше не в силах сдерживаться, он шагнул к Эле, сжал в своих объятиях и замер. Словно прислушиваясь к своей душе. Да! Все правильно. Он нашел ее и теперь сделает все, чтобы Эля простила его.

…Их ночь длилась, текла, продолжалась, и не страшно и сладко было умереть в эту ночь, это было двуединство жизни и смерти и абсолютного бытия. Они не могли насытиться друг другом, их утраченное и вновь обретенное чувство Любви представляло собой всевластную неодолимую живую стихию, в которой человек находит самого себя, свою личность. Их идеальное, мистическое совпадение душ и тел было удивительным и в то же время естественным.

– Я должна тебе сказать одну вещь… Ты вряд ли сможешь меня простить.

– Это мои слова, не присваивай себе, пожалуйста.

– У меня было много…

Он закрыл ей рот поцелуем.

– Нет ничего такого, что я не смог бы тебе простить. Мы родились с тобой сегодня оба. Здесь. Только что. Мы будем жить друг для друга, – шептал он, покрывая поцелуями ее мокрое от слез лицо. Любить друг друга и беречь нашу Любовь. Это все, что мы должны помнить, и это все, что мы должны жизни. Я отдаю тебе свое сердце. Тебе одной, владей им!

– А я тебе свое! Но ты ведь совершенно меня не знаешь!

– Вот и познакомимся, у нас есть время до самой смерти. Начинай сейчас же рассказывать о себе. Как ты жила без меня все эти годы?

– Очень плохо жила, – не задумываясь, тихо ответила она. – Очень. И ты вовремя пришел, иначе бы я погибла.

– Тогда, давно я уже умерла один раз, мне так казалось. Но теперь я вижу, что не умерла, а замерла лучшая, и надеюсь, большая часть меня, моей души. Я никому не верила, даже себе. Да, себе в первую очередь. Я не верила, что достойна чего-то лучшего. Один человек – самый главный человек в моей жизни, отверг меня, и я возненавидела не его, а себя. Я чувствовала себя одновременно и жертвой, и палачом. Я позволила чувству вины охватить себя, я была окружена облаками неуверенности в себе и чувством собственной никчемности. Чтобы хоть как-то жить самой с собой и мириться, мне необходимо было каждый день подтверждение извне, что я кому-то нужна. И я оказывалась нужна, но они все мне были не нужны. И это был замкнутый круг, из которого я не могла сама выбраться. И он как омут засасывал меня, затягивал все глубже и глубже. Мне не нравилась моя жизнь, не нравилась себе я. Но я не могла по-другому. И главное, не хотела. Ни-че-го! Я научилась надевать маску равнодушия и скрывать чувства и эмоции так, чтобы мне снова не причинили боли, которую я пыталась скрыть даже от себя. Я сделалась замороженным кубом. И не позволяла ни одной трещины в моем льду. Потому что знала, боль снова начнет циркулировать во мне.

Моя работа служила мне отдушиной, и только она держала меня на плаву все эти годы. Мои экскурсии. Мне всегда есть что рассказать сверх того, что положено по шаблону. Ты не представляешь, какое количество удивительных, выдающихся людей здесь жили, отдыхали, творили! Они оставили свой след в прекрасных произведениях, в картинах, в мемуарах. Здесь на каждом углу надо ставить памятники истории и культуры! Я обязательно покажу тебе дом, в котором жила удивительная женщина – переводчица, поэт серебряного века Аделаида Герцык! Я там часто бываю.

Она знала пять иностранных языков, была литературным критиком, переводила Ницше. Ее судьба потрясает – какие испытания ей довелось пережить и остаться такой же доброй и светлой. Волошин, Пастернак, Булгаков, Цветаева ее обожали. Она была почти глухой и не очень красивой внешне. Но с прекрасной, чистой душой. У нее тоже была неразделенная любовь:

Не Вы – а я люблю! Не Вы – а я богата. Для вас по-прежнему осталось все, А для меня весь мир стал полон аромата!

Как точно передала она состояние влюбленной! Каким ни с чем не сравнимым богатством обладает любящий.

А когда я сидела долгими осенними вечерами на Желтой, мне казалось, что именно про меня ее строки: «Женщина там на Горе сидела. Ворожила над травами сонными. Ты не слыхала? Что шелестело? Травы ли, ветром склоненные…»

Вот я «ворожила-ворожила», и ты пришел, родной мой…

Да, я продолжу про свою Аделаиду. Во время революции и Гражданской войны Аделаида с мужем жили в Крыму. Несмотря на тяжелейшее, голодное время, собирались вместе поэт Волошин, композитор Спендиаров, художник Квятковский, Эрарская, Парнок – читали стихи, обсуждали творческие идеи, даже издавали рукописный журнал! Мужа Аделаиды – профессора Жуковского, преподавателя Симферопольского университета, в двадцать первом году лишили работы из-за его происхождения. Имение их было конфисковано, Аделаиду арестовали и три недели дворянка, аристократка, образованная, тонкая женщина провела в подвале тюрьмы. Ей повезло, ее спасли стихи – следователь, к счастью, оказался поклонником ее творчества, он заставил написать ему посвящение и отпустил…

А в двадцать пятом Булгаков, узнав о ее смерти, написал сестре Аделаиды такие слова: «У меня давно-давно, еще в Москве, было о ней чувство, что она не знает греха, стоит не выше его, но как-то вне. И в этом была ее сила, мудрость, очарование, незлобивость, вдохновенность. Где я найду слова, чтобы возблагодарить ее за все, что она мне давала в эти долгие годы – сочувствие, понимание, вдохновение – и не только мне, но всем, с кем соприкасалась?! Не знаю даже, не могу себе представить, что были слепцы, ее не заметившие, а заметить ее, это значило ее полюбить, осияться ее светом…»

Знаешь, когда мне бывало особенно тяжело, я приходила к Аделаиде, в ее дворик. Так печально, что не осталось кладбища, где ее могила. Кладбище срыли, а на его месте построили отели и дома. Это непростительно. Ужасно!

Ой, меня, кажется, опять занесло, – спохватилась Эля и замолчала.

– Продолжай, пожалуйста! – осияй меня своим светом, – попросил Игорь. Он залюбовался ею. В памяти возник образ юной Эли, когда она так же увлеченно ему что-то рассказывала, сидя с ним на кухне. Мудрая совушка.

Сейчас на его глазах происходила метаморфоза, преображение, перерождение женщины, словно ушел добрый десяток лет, растворился в ночи любви. Глаза ее блестели, волосы разметались по плечам, на щеках горел румянец, женщина была прекрасна. Вероятно, такую, одухотворенную и увлеченную Элю и знал, и полюбил художник. Воспоминание о художнике царапнуло, и чувство ревности вдруг омрачило настроение.

– Пойдем завтра вместе к Дмитрию? – предложил он.

– Нет. Это моя история. Ты свою ему рассказал вчера.

…На следующее утро Эля с тяжелым сердцем, готовясь к последнему разговору с Димой, робко переступила порог его дома.

Дима сидел перед окном, видел, как медленно поднимается Эля в Гору, словно с тяжелой ношей. Услышал, как осторожно приоткрыла дверь и тихо вошла, остановившись в нерешительности.

Не поворачиваясь, Дмитрий глухо произнес:

– Я все понял. Это он за тобой приходил. Давай уже простимся навсегда. Я больше так не могу.

– Спасибо, – выдохнула Эля. – Прости меня, пожалуйста!

– Бог простит.

Он так устал от этого невроза любви, от постоянного страха потерять ее. Сегодня он снова не спал всю ночь и бродил по двору, мучаясь в тяжелых раздумьях. Но к утру, с первыми лучами солнца, словно свежий ветер с вершины Желтой Горы принес решение, а с ним и облегчение, и понимание. Он увидел себя со стороны и осознал, возможно, ему и нужна была именно эта женщина в течение последних десяти лет. Может быть, эта любовь была и счастьем, и бедой одновременно, а возможно, наказанием и очищением за прошлые его измены и предательства. Ведь мир зеркален – верил Дима. Но с него довольно, пора освободиться от тяжелой зависимости. Старое ушло, и его надо отпустить и жить дальше. Как деревья на Желтой Горе – сбросили все листья и стоят обнаженные под небом. Так и Дима стоял в предутренний час и физически чувствовал, что старая его личность разрушена; отныне он новый человек. Не важно, с чем вернется Эля, он сам отпускает свою любовь, свою боль и вступает в новую фазу жизни. Его решение было бесповоротным. Пусть она освободит его ум, и он, наконец, серьезно займется любимым делом. Напишет что-то значимое, откроет студию для ребятишек, будет преподавать уроки живописи, у него есть что передать другим. А пока, он заложит, наконец, сад на Желтой, заполнит пустоту пространства, чтобы не видеть дорогу, напоминающую ему о мучительно долгих бессонных ночах, когда высматривал до рези в глазах «улетевшую» Стрекозу.

Эля ушла, тихо прикрыв за собой дверь, словно в доме находился покойник. Медленно спускалась в последний раз в своей жизни с Желтой Горы, тихие слезы текли по ее щекам.

В утренних лучах солнца в осенней рыжей траве сверкали росинки. Эля шла и с каждым шагом, с каждым вдохом прохладного, бодрящего воздуха ей становилось легче на сердце. Внизу на шоссе ее ждал любимый. «И для меня весь мир стал полон аромата!» Она еле сдержалась, чтобы бегом не броситься к нему. Останавливало присутствие таксиста.

Дом 2

Виктор

Виктор приготовил лучшую комнату для новорожденной дочери: под потолком теснились разноцветные воздушные шары, по углам сидели огромные мягкие игрушки в ожидании своей хозяйки, комод с пеленальным столиком и красивая кроватка в пастельных тонах – все расставлено по своим местам.

Осмотрев еще раз комнату, не забыл ли чего, Виктор позвал Лизоньку, но та не отзывалась – нарядная непоседа уже сидела в машине и с нетерпением ждала папу, выискивая и обрывая подсохшие листья в огромном букете роз, представляя, как, наконец, встретится со своей сестричкой, которую очень ждала и приготовила для нее свои подарки!

До областного центра, где рожала Ирочка в недавно открывшемся перинатальном центре, ехали два часа.

Вчера, навещая роженицу, Виктор с удовольствием отметил ее хорошее настроение, и надежда, что теперь, с рождением ребенка, у них с Ирочкой будет настоящая семья и доверительные, нежные отношения, затеплилась в его душе.

Ирочка, измучив Виктора за последний год приходами-уходами к маме и обратно, понимала теперь, что необходимо осесть в Витиной спальне, – кто-то должен был обеспечить ей и новорожденной безбедное существование. Проблема Ирочки была в том, что ей обязательно был кто-то должен.

Ей никто не объяснил, что ни у кого нет обязательств, принести кому-либо счастье на блюдечке. Что невозможно встретить совершенного человека, который оправдает все ее мечты и исполнит желания. Настоящая любовь приходит не из попыток решить наши проблемы зависимостью от другого, а вследствие развития собственного внутреннего богатства и зрелости. И тогда у нас будет столько любви, чтобы отдать, что мы естественным образом привлечем к себе любящих.

Не прошло и три дня после возвращения домой, как Ирочка снова затеяла разговор. На этот раз тон ее был требовательный, безапелляционный.

– Тебе уже за пятьдесят. Вот умрешь лет через пятнадцать, с чем я останусь? Хочу чувствовать себя полноправной хозяйкой! Оформи на меня дом!

Виктор опешил и осел на стул рядом с кроваткой новорожденной, во все глаза глядя на молодую мамочку, как на неандертальца, внезапно возникшего в его спальне.

– Что же ты, родная, меня так рано хоронишь? – Да и дом уже оформлен на Лизу. И своего решения я не изменю.

– Как я ее ненавижу! Она разрушила мою жизнь!

И Витя в тот вечер услышал столько грязных оскорблений и обвинений в свой адрес, что уже знал, – никогда этого не сможет забыть. И самая мягкая: «Козел, наплодил по миру детей!» – почему-то зацепила его больнее всего. Ну, наплодил, но никого же не бросил. И их дочь не бросит, будет помогать. Но с Ирочкой жить не желает. Не женщина, а самка богомола…

А та в гневе уже собирала вещи, кутала младенца в кружевное одеяло и вызывала такси.

– Мебель перевезешь сам для ребенка! – бросив команду на ходу, уселась в машину.

Виктор стоял как соляной столб посреди разоренного гнезда, которое с любовью лепил, но одной его любви оказалось недостаточно.

Наступила осень, ветреная и слякотная, как обычно в Крыму. Тяжелый, обремененный своими грехами, Виктор не мог найти себе места, не получалось наслаждаться жизнью, потому что постоянно думал о себе и о других, как о грешниках. Новое чувство вины не давало покоя. Ходил в церковь, бил поклоны и молился. И жизнь на Желтой в родном доме с чудесным, радовавшим прежде видом становилась в тягость. Он почувствовал себя здесь чужим.

«Вся наша жизнь состоит из грехов», – был уверен Виктор.

…Все идеалы, идеологии, религии – это ложь. И когда мы несем груз того, что мы должны и не должны делать, навязанный нам другими, мы становимся похожими на оборванного, борющегося человека, который пытается вскарабкаться в гору, неся на своих плечах тирана.

А Желтая подталкивала уже к выходу. И однажды вдруг пришло простое решение, от одной мысли о нем стало радостно и легко на душе. «Домой! На родину, там все: старушка-мать, первая жена, сыновья, друзья юности. Все понятные и родные, нуждающиеся в моем участии, в моей помощи».

Виктор закрыл свой дом, отдал ключи Дмитрию: «Присмотри пока, летом приедем в отпуск». Погрузил необходимые вещи, любимую овчарку и отправился с дочерью в родной городок, в новую Донецкую Народную Республику.

От себя не убежать, хватит прятаться!

Лизонька всю дорогу вела себя возбужденно и постоянно задавала вопросы:

– Папа, а ты не боишься войны? А как же моя шахматная школа? А бальные танцы? А мои друзья?

И отец уверенно отвечал:

– Не переживай, дочь, я же с тобой! Скоро все войны везде закончатся. А шахматы и танцы мы с тобой организуем, сделаем что-то хорошее для детей нашего городка. Знаешь, есть такая поговорка: «Где родился – там и пригодился!» И друзья, Лизонька, появятся, скучать не придется. У нас много будет интересных дел. Все будет хорошо, поспи пока, дорога дальняя.

Виктор вырос, созрел здесь, на Желтой Горе, как Мужчина, и готов соединиться с самим собой, стать целостным, разделить свою судьбу с судьбой Родины в тяжелое для нее время.

Дом 4

Марина

…Наступило лето, и Марина вернулась в свой дом. В последнюю ночь уходящего июня она медитировала на ступеньках крыльца, временами открывая глаза, любовалась звездным небом, наблюдая уникальное астрономическое явление – максимальное сближение Венеры с Юпитером.

Она долго сидела, запрокинув голову, глядя на небесный поцелуй двух планет и думала о своем тотальном одиночестве. Так долго, что у нее заломило шею, – она заняла удобное положение, прислонившись к стене дома, и прикрыла глаза.

Вдруг Марина почувствовала чье-то присутствие рядом, как будто воздух колыхнулся, и она услышала: «Привет». Не решаясь повернуть голову, боковым зрением увидела абрис колеблющейся фигуры совсем близко от себя. Ей должно было бы стать страшно, но не стало. Она спокойно подумала: «Схожу с ума» – и снова осторожно посмотрела направо – рядом точно кто-то был. Хотя быть никого не должно – вокруг дома высокий забор и дверь на замке, она здесь одна. «Ну, вот и дожила до глюков», – не успела подумать она, как услышала:

– Я не глюк, а твой Ангел-хранитель.

– Капец! – вырвалось у нее вслух, и ей тут же стало стыдно перед Ангелом за глупое словечко. Чтобы как-то стереть первое впечатление, торопливо подумала: «Мой? Лично мой, Ангел-хранитель?» И опять поняла, что сморозила глупость. Нет, чтоб сформулировать не спеша вопрос! Вот какая разница – одна она у него или тысячи? А вдруг он обидится или разозлится, и исчезнет, и она опять останется в одиночестве.

– Я не исчезну. А злиться или обижаться вообще не умею, – услышав ее мысли, ответил Ангел. – Лично твой, но ты у меня не одна.

– Тогда точно не глюк. Все, как в жизни, ты у меня один, а я у тебя не одна. А вопрос можно? – осмелела Марина.

– Задавай, – с готовностью ответил он, – я для этого здесь.

– Вот скажи, если ты мой Ангел-хранитель, так какого черта не охранял меня от этой ситуации, в результате которой я здесь в одиночестве?

– Тебя от ситуации? – улыбнулся Ангел. Вернее, улыбнулся не он, а его голос. Она пыталась рассмотреть его лучше, но ей мешало неверие в происходящее. Когда Марина пристально вглядывалась в эту прозрачную фигуру, то фигура начинала колебаться, таять и исчезать на ее глазах. И она поняла, что лучше смотреть на звезды и спокойно продолжать разговаривать с личным или общественным, но тем не менее Ангелом!

– Правильно, смотри на звезды. Вот здесь, в районе Млечного Пути – созвездие Кассиопеи. Сегодня весь вечер ты безуспешно пыталась вспомнить название. В созвездие входят около ста пятидесяти звезд. А теперь ответ: я не могу тебя охранять от тебя. Я могу только подсказывать. Иногда ты меня слышишь, вернее, всегда слышишь, но не всегда доверяешь и делаешь так, как ты хочешь, а не как услышала.

– Вот как? Например.

– Пожалуйста: ты часто говоришь: «Мне интуиция подсказывает». На самом деле это я тебе подсказываю. И хоть ты отлично меня слышишь, не всегда пользуешься моими советами!

– А я думала, что это моя заслуга, что я сама такая молодец! – поспешив, как обычно, выдала Марина.

– Не важно, твоя тоже. В том, что ты слышишь. Чем человек тоньше, тем лучше слышит. В этом смысле это твоя заслуга. Но услышав мою подсказку, ты очень часто ею пренебрегаешь. Тогда я подбрасываю тебе ассоциации, моделирую картины в пространстве. Если ты игнорируешь и их, я показываю тебе сны, во сны ты веришь больше.

– Ничего себе! И почему ты так со мной возишься? – удивилась она.

– Борюсь за твою душу. Ты вот чертыхнулась. Понимаешь, что это он тебя попутал, его ты послушала в тот момент, а не меня. Но больше не советую ни слушать, ни поминать его. И вот еще что. Ты сейчас сказала «Я такая молодец». А молодец – это мужчина. Если на первом слоге сделать ударение, то получится вообще правильное слово. Но к тебе отношение не имеет. Ты женщина. Но почему-то все время тянешь воз за мужчину. Всегда. И это не первый твой жизненный опыт. В этом твоя главная ошибка: как думаешь о себе, так и живешь. Ты не молодец, а умница-красавица. Вот и живи, как полагается умнице-красавице. А почему опять те же грабли? Мне надоело на это смотреть! И больно за тебя.

– Больно? Тебе? – удивилась Марина, и ей стало приятно, что кому-то больно за нее, не только ей. «Все-таки я эгоистка», – подумала она.

– Ага, – спокойно подтвердил Ангел. – Еще какая. А теперь разреши мне реабилитироваться, ты ведь меня обвинила. Итак, давай вспомним, как ты вступила в эту ситуацию, другого выражения не подберу. Согласна?

– Ну да, в хорошее не вступишь, – согласилась она.

– Первый день вашей встречи: ты сидишь и пьешь зеленый чай, накануне ты отравилась пахлавой. Прости, но это тоже моя работа.

– А я-то не могла понять, ну как же меня угораздило купить на пляже пахлаву и с таким удовольствием слопать! О, как я страдала!

– Да, ну я же попросил прощение. Я все лето ограждал Светлые Души от этого охотника и не желал, чтобы и ты с ним столкнулась, доверчивая моя. Но, увы…

Итак, вокруг все веселые, в состоянии измененного сознания, пляшут, грохочет нечто, что вы называете музыкой. Перед тобой неожиданно возникает он и приглашает на танец. Ты даже вздрогнула. Он тебе сразу не понравился! Ты меня как будто слышишь и отказываешь ему. Но он, как клещ, просто не отвалится, уже впился, пока лишь на тонком плане. Стоит с протянутой рукой. А теперь внимание, что ты вспомнила в тот момент?

– Фильм «Женитьба Бальзаминова». Капец! – У Марины снова вырвалось это словечко. «Я и не догадывалась, что оно так прочно прижилось в моем лексиконе», – подумала она.

– Да уж, прижилось, – эхом повторил Ангел. И кстати, этим фильмом я не раз тебе пытался подсказать, когда ты смотрела на него. Когда вы гуляли по набережной, он пробегал и, подняв обе ноги в воздухе, стучал одной о другую, как делал это Бальзаминов, верно?

– Верно. А ты всегда мои мысли слышишь? – на всякий случай спросила она, как будто могла их контролировать.

– Нет, только когда рядом.

– А ты часто рядом?

– Нет, но когда я далеко, а тебе очень плохо и ты меня зовешь, я сразу рядом.

– Я? Тебя? – искренне удивилась Марина и попыталась припомнить, когда его звала. – Да, бывало, конечно, признаю. Но точно не сегодня.

– И сегодня, – безапелляционно заявил Ангел. – Продолжим сеанс воспоминаний? Ты ведь меня упрекнула, что я тебя не охранял от тебя. Сейчас ты увидишь, что не права. Когда ты решила связать свою жизнь, как тут у вас называют «брачными узами», очень правильное название, – с этим маленьким человечком, вспомни, как вы пошли вечером в парк, и к вам привязалась собачонка.

– Отлично помню. Перед этим я пекла рогалики и захватила с собой пакет. Я покормила собачку. Она долго за нами ходила по пятам. Потом мы сели, она тоже запрыгнула на скамейку, села рядом со мной, ела с моей руки, прижавшись ко мне своим горячим боком.

– Это был он. Кобель, – поправил Ангел.

– Пусть он, – согласилась Марина. – И он яростно облаивал всех прохожих, изображая, что охраняет нас, это было очень забавно, и мы веселились – ну какой из него охранник? А потом появилась группа девушек, они были под хмельком, громко говорили, звонко смеялись. Когда проходили мимо, он смотрел на них завороженно, не лаял, потом вдруг соскочил со скамейки и припустил за ними. И я подумала… Верно, я же тогда подумала: «Вот и Марк точно такой же».

– Ну вот, я смоделировал ситуацию для тебя. Ты в этом кобельке сразу узнала своего маленького человечка, я тебе все показал и спокойно удалился, убедившись, что ты все поняла. Но почему-то решила опять по-своему. Так за что ты меня упрекаешь? И это ты, тонкая, хорошо меня слышащая. С остальными вообще капец…

Марина рассмеялась. Ангел, настоящий психолог, употребил ее словечко. И она с благодарностью произнесла:

– Я часто вспоминала этот эпизод…

– Ага, а мне что, легче от этого?

– А что, тебе не все равно?

– Нет, мне не все равно, я за тебя в некотором смысле несу ответственность, и мне тяжело видеть, как ты идешь чужой дорогой, тратишь свое время, здоровье и жизнь на кого? На маленького паразита, который всю жизнь живет за счет чужих жизней и ресурсов! Бесполезная и даже вредная сущность, которая находит себе подходящий организм и процветает на нем, а организм в конечном итоге погибает!

– Ну, я же не погибла! И даже была уверена, что правильно живу, – для творчества не полезна душевная гармония, необходим разлад души с действительностью. Разность потенциалов.

– Ага, еще скажи: «В муках гранятся драгоценные камни». Но жизнь пролетает очень быстро, гораздо быстрее, чем ты думаешь. И тебе придется в следующий раз начинать опять все сначала. Сколько лет земной жизни ты потратила на него?

– Семь.

– Семь лет обучала, образовывала, делила с ним свои ресурсы, занималась им во имя чего? И где он? Соскочил со скамейки и побежал за пьяными девушками. Хорошо хоть семь и ты сама его отправила, не стала дожидаться, когда он тебя отправит на тот свет.

Кстати, разумный поступок, – наверное, чтобы ободрить, примирительно произнес Ангел. – Я уже думал, никогда не дождусь.

– Ага, сейчас скажешь, что ты мне подсказал выгнать его.

– Нет, мы помогаем увидеть правду, уберечь от ошибок, но решения принимаете вы сами. И правильные и неправильные. Но я уже до этого убедился, что ты стала сильная, пережила все, разрушила свои воздушные замки. Ты уже знаешь, дороже всего вам обходятся воздушные замки! Ты же тут ходила вокруг своего дома и оплакивала его как покойника. Я был рядом, но ты меня не могла видеть тогда. Ты поняла, что построила дом не с тем человеком. Ты, наконец, осознала, что он никогда не станет личностью, что личность формируется при одном условии – расширении духовного горизонта. Ты рассказывала ему о своих душевных поисках и открытиях, о своих замыслах и творческих находках, а он смотрел на тебя и думал, когда же ты станешь знаменита и начнешь получать огромные гонорары за свои полотна и он не будет себе ни в чем отказывать и прославится рядом с тобой хотя бы как муж?

Ты плакала и молилась, чтобы его забрали подальше от тебя, чтобы ему было хорошо и чтобы он больше тебя не мучил. Тебя услышали. Но ты долго не верила. И ты видела, как клещу не хотелось вылезать из-под твоей кожи, как ему было уютно.

И вот ты его выдернула. Он заметался и еще долго готовил другое подходящее тело, выбирал, перебирал, сравнивал, никто не выдерживал это сравнение с тобой, он возвращался к тебе, заглядывал в глаза, целовал ручки, пытался снова влезть под кожу, но ты была уже бдительна, понимала, что это плохо для тебя кончится.

Наконец остановился на подходящем теле. Но ты все-таки не верила, и чтобы тебя успокоить, я показал тебе сон.

– Я понимаю, о чем ты, помню твой сон, как сегодня, полный символов, проснулась под впечатлением. Доктор Фрейд был бы в восторге: мы идем по колено в снегу, а на снежной вершине сидит черная волчица, выслеживает добычу. Она долго смотрит на нас, с ее языка капает слюна, в несколько прыжков она оказывается рядом. Марк кладет ей палку в пасть, они разворачиваются на сто восемьдесят градусов и уходят вместе за снежный перевал. Я остаюсь одна. Я действительно, открыв глаза, сразу все поняла и успокоилась после этого сна.

– Да, все правильно, она полжизни капала слюной, глядя на него со стороны, эта волчица. А он, прожив под твоей кожей, напившись твоей крови, многое подсмотрел, перенял у тебя. Ты передала свой жизненный опыт, многому научила, сделала похожим на мужчину. Но он никогда таковым не станет, только научился прикидываться им. Сегодня я знаю, с кем он. Почему она раньше его не забрала себе? Теперь он стал ценнее – твой муж! А знаешь, как другие женщины думают? Если он тебе был нужен, значит, надо брать. Ты подняла его в глазах других, он повысил свою цену благодаря тебе и продал себя подороже. Семь лет псу под хвост и еще два года, чтобы очиститься, и только теперь ты смогла отчетливо услышать и увидеть меня. Поздравляю!

– С чем? – У Марины опять вырвался не очень вежливый вопрос. Как будто не очевидно, какое счастье ей привалило! Как будто сплошь и рядом Ангелы разгуливают по чужим дворам и болтают с людьми.

– С очищением! Теперь ты, наконец, займешься своим делом.

– А, – дошло до нее. – Скажи, а могла я не вступить во все это? Я вот думаю, может, мне свыше дано прожить эту историю, чтобы, обладая инстинктом передачи информации, рассказать о ней другим, чтобы уберечь их от таких вот маленьких людей? – с надеждой спросила она.

– Вот что мне в тебе нравится, так это твой оптимизм, – ответил Ангел, но как-то совсем без оптимизма. – А жизни не жалко?

– Нет, я верю, что настоящий человек отличается от просто человека тем, что для него духовный мир ценнее реального.

– А-а-а, ну тогда понятно, спасибо, объяснила. Красиво. Есть одно хорошее выражение: «Метать бисер перед свиньями». Вот этим ты занималась последние годы. А хочешь знать правду? Его место на мясокомбинате среди свиных и говяжьих туш, там его пара и его стихия. Окорока и водка без меры – их комфортная среда обитания.

А ты его к водопадам, в лес водила, учила с деревьями общаться, на звезды смотреть… Ты собирала травы и с любовью делала целебные масла для его больной дочери. Они лечили девочку от болезни кожи, радуясь, как помогает твое средство, скрывая от нее и ее матери, что это лекарство приготовила ты своими руками. Девочка носит украшения, подаренные тобой, и не догадывается, что это твои подарки. Но при встрече ребенка трясет от злобы на тебя! Знай об этом тоже. Хотя твоей вины нет, что он бросил их. Это случилось до встречи с тобой. Он решил расстаться с семьей и найти себе спонсора в юбке. Мама его не могла забыть выгодную северную партию и постоянно подталкивала туда. Но он хотел новых впечатлений, те уже не интересны, да и холодно на Севере и не разгуляешься в маленьком чужом городе, где он у всех на виду. И тут высмотрел тебя. Ты соответствовала всем его требованиям – и фигура, и лицо, и кошелек. Твой дух, душа, таланты его не интересовали. Другие критерии у таких сущностей.

– Я здесь, чтобы предупредить тебя: он скоро появится узнать, как твои дела, финансовые. Будет уверять, что все это время не мог тебя забыть, каждый день мечтал о тебе. Скажет – люблю, прости, ну, ты знаешь, как он умеет. Я предупредил.

– Спасибо, я тебя услышала на этот раз. И знаешь, мне не жаль этих лет. Я любила и мечтала, а только от любви рождается все лучшее: картины, музыка и книги. Ну, пусть даже и не того человека, и было больно, но страдания плодотворны. И это была моя любовь. Это дар, который всегда со мной.

– Счастье – это восстановление утраченных духовных отношений с Богом, а не с такими вот мелкими сущностями. Запомни. В результате ваших отношений ты потеряла здоровье, финансы. За твой счет жили. Теперь тебе предстоит заниматься разводом, искать другое место для жизни вместо творчества в своем доме с красивым видом. Пообещай, что больше никогда не будешь руководствоваться жалостью, выбирая друзей, партнеров, ну и мужей.

– Но разве это плохо? Разве не по-христиански?

– Не обобщай. Жалеешь всегда жалкого. Люди специально жалуются, чтобы что-то получить, использовать тебя. Ты сама сильная, и твой мужчина должен быть сильным. Вы пойдете вместе в одном направлении, но каждый будет занят своим делом, духовно обогащая и поддерживая друг друга. Мужчина должен сам выходить из трудных ситуаций, расти, бороться, достигать всего. Сам. И дома, кстати, должен строить мужчина, а не ты. Ты его можешь только вдохновлять и не больше. Будет во мне нужда, зови. Да, еще, расстанься с гордыней, научись просить помощи, когда требуется. Вспоминай, что ты женщина, ею приятно быть. Да, я уже говорил и повторю:

– Ты слишком доверчива. Не впускай в свое сердце людей без разбору. Только избранных.

Ангел вдруг взмахнул своим крылом, и перед Мариной появилась картина: два цветущих дерева, ветви которых переплетены, а их упавшие лепестки смешаны на земле в своих прекрасных оттенках – как будто земля и небеса, соединенные любовью.

– Взгляни на них – каждое дерево стоит само по себе, каждое укоренено в почве в своем собственном соединении с землей. Это существование истинных друзей, зрелых, легких в отношениях друг с другом. В их соединении нет назойливости, нет требования, нет желания изменить другого. Тебе не нужны больше драмы и романы, которыми заняты другие, и в этом нет потери. Это рождение более высокого, более любящего качества, рожденного из полноты опыта. Это рождение любви, которая действительно безусловна, без ожиданий и требований. Запомни эту картину – она твое будущее. А теперь до свидания. Меня зовут.

Марина отвела взгляд от неба и повернулась к своему Ангелу, но его уже не было, только ветер ласково коснулся ее лба, как будто Ангел нежно провел своей бестелесной ладонью.

Она открыла глаза и поняла, что задремала, но какой удивительный, красочный сон в деталях давно минувших лет! Как она могла это все увидеть, ведь она уже все это позабыла! Да и многого вообще не знала! Что это было?

– Что это было? – спросила Марина у своего врача, – я нормальная? Не сошла с ума?

– Это замечательный опыт, вам повезло, работа не прошла даром, и вам открылись такие глубины, о которых другие только мечтают. И конечно, вы ненормальная, даже не надейтесь, – но в хорошем смысле! Зачем нам нормы? У каждого своя высота, и вы преодолели очередную планку. Теперь я спокоен за вас.

…И хоть Ангел предупреждал, что вскоре Марк появится, для Марины это случилось неожиданно.

Он пришел, словно не было разлуки и жизни порознь.

– Ты мне снишься. Дай поцелую пальчики, ну хоть на ножках! – И он привычно упал перед ней на колени, попытался использовать годами проверенный метод. Но не сработал, Марина отошла в сторону.

– Прекращай спектакль, я от тебя вылечилась.

– Но тебе же было хорошо со мной?! – больше утвердительно, чем вопросительно, сказал Марк. – А ты сама говорила, что за все надо платить. А я могу дарить любовь.

– А тебе со мной было плохо?

– Нет, что ты, мне с тобой было обалденно! Я только сейчас понял, что самые хорошие годы в моей жизни были с тобой. Я хочу вернуться к тебе!

– Что значит «я хочу вернуться»? Не ты уходил. Я с тобой рассталась и не собираюсь возвращаться к прошлому. И хочу тебе сообщить новость: ты даже не догадываешься, что такое любовь. Ну и определись, в конце концов, ты любовь даришь или нам надо тебе платить? Если мы платим, то это товар, услуга, а ты торговец этой услугой. Как проститутки торгуют, только они честные. А ты нет. Та в открытую объявляет свою цену за услугу и время, а ты прикидываешься влюбленным, уверяешь в верности навсегда, а потом раскручиваешь женщину, живешь за ее счет. А когда ты понял про самые хорошие годы со мной? Ты пять минут назад с удовольствием рассказывал, как тебя вывезли в Испанию, на распродаже накупили чемодан шмоток, как кормили морепродуктами, как баловали и любили. Все же отлично!

– Да ты чего? Я устал от постоянных ссор, она балует не меня, а своих детей, кучу денег тратит на них, выходит из магазина с мешком игрушек, которые им на пять минут! И вообще мне не нравится ее запах и что она жирная и не хочет худеть! Я правда сказал ей, что ухожу, вот я здесь, а она в своей квартире плачет и мои вещи собирает!

И он снова приблизился к Марине.

– Прости!

– Как это гадко! Ты не понял, я тебя давно простила, отпустила и благословила. А вы скоро родите своего ребенка, привыкнешь, сроднишься. Иди с Богом и цени то, что у тебя есть сегодня.

Марк вскочил, с шумом отодвинул стул – так ему противна была мысль о ребенке.

– Ни за что! Еще не хватало! Тогда она меня по рукам и ногам свяжет! У меня есть одна дочь, с меня хватит алиментов, не дождусь, когда восемнадцать исполнится.

– Надо же, а я тебя такого и не знала, – с горечью заметила Марина.

Марк был настойчив, он уговаривал, умолял, взывал к ее сердцу, вспоминал милые моменты прошлого. В конце концов Марина выставила его за дверь, вызвала такси и уехала, закрыв дом на ключ.

Вернувшись поздно вечером, обнаружила спящего пьяного «рыцаря» под окном своей спальни, в зарослях густой травы.

Ночью ей пришлось отключить трезвонивший телефон и включить музыку в наушниках громче, чтобы не слышать его голос под окном.

Наутро она наблюдала странную картину: Марк бродил по двору, внимательно что-то выискивая в зарослях высокой травы, иногда становился на колени и раздвигал кусты. Выяснилось, что потерял цепочку с подвеской Георгия Победоносца – подарок и боялся вернуться без него.

Расстроенный отказом Марины и потерей ценной вещи, он вышел со двора и как охотничий пес медленно побрел вдоль дороги, высматривая пропажу.

Не найдя приюта в родном краю, он вынужден был вернуться в холодный Сургут под теплый бок влюбленной женщины. Но продолжал звонить, писать письма, напоминать о себе: «Хочу тепла и твоей ласки, не дождусь встречи с тобой. Прости, разреши вернуться». Марина не отвечала.

Через год он позвонил с предложением: «У меня родился сын! Даю тебе денег за половину, перепиши дом на него!»

Откуда у тебя деньги? Отнюдь не бескорыстна, оказалась его влюбленная женщина.

«Когда ты имеешь совесть, другие имеют тебя».

Марина поднималась по крутой тропинке к роднику и вспомнила точно такой же осенний день многолетней давности и странную встречу с пророчицей.

«Да, права была старуха, покрутила меня Желтая. Да и не только меня, никого своим вниманием не обошла», – подумала Марина. Она приехала в ожидании покупателя, который задерживался, и вынужденно оставалась здесь, простившись со своим домом без сожаления. Марк подал в суд и выиграл половину. Теперь они получат цветные бумажки взамен счастливой жизни в доме, о которой мечтали вдвоем.

Марина остановилась в изумлении, увидев в нескольких шагах от себя сиротливо брошенный на узкой дорожке старый знакомый бидон… Поблизости никого не было. Марина замерла и прислушалась: с южной стороны склона доносились едва уловимые звуки голоса. Речь была монотонной и спокойной, как будто кого-то уговаривали. Голос был одиноким, ему никто не перечил. Но не удалялся и не приближался, значит, обладательница голоса стоит на одном месте, интересно, что же там происходит? Нет, в этот раз Марина так просто не уйдет, она должна разобраться с этой «параллельной реальностью»!

Она шла осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки, отводя от лица колючие руки кустарников, жадно тянущиеся к ней. И через пару десятков метров перед ней открылась полянка и на ней мирно беседующая с терновым кустом старуха. Маленького росточка, она с трудом дотягивалась до высоких веток, особенно густо усеянных темно-синими перезревшими ягодами, и, сгибая их, извиняясь, просила куст, словно человека: «Ты уж прости меня, мой хороший, потерпи, немного осталось, я осторожно, ничего не сломаю, ну грех же в зиму бросать такое богатство».

– Вам помочь? – приближаясь, спросила Марина.

– Помоги, деточка, ты высокая, наклони мне вон те веточки! – ласково отозвалась та, – обернувшись и бросив взгляд на Марину, потом добавила: – А я признала тебя.

– И я вас, только где вы все эти годы, на каких горах свой терн собирали? За шесть лет ни разу не встретились.

– Так я уезжала, деточка. Правнучка у меня родилась, вот и пришлось ехать внучке помогать. А теперь вернулась, здесь моя помощь тоже нужна, помереть не дадут внуки-то, держат пока на земле заботами, – улыбнулась довольно старушка.

– А где же вы живете? Неужели из долины сюда на родник ходите?

– Что ты, милая, мы в лесхозовских домах на северном склоне живем, прямо в лесу. А с тобой разными дорогами ходим, вот только на роднике и смогли встретиться. А Желтая-то она большая! Ты поднималась наверх? Видела, три древних храма разрушенных? Один точно не скажу, каких времен, да и не знает никто, а второй греческие монахи, когда бежали из Византии, тут построили, в восьмом, что ли, веке, – просвещала старушка Марину, при этом, не прерываясь, очень ловко собирала ягоды и складывала в старый мятый пакет.

– Ну, ордынцы-то потом его разрушили, – продолжила она. – А на самом верху, на плато, – центр места Силы Горы, сказывают, инопланетяне прилетали туда и свою площадку, чтобы сверху им было видно, где приземляться, так обустроили – восемь кругов из каменьев – один в одном. Каменья эти неземного происхождения. Неужели не знаешь? – спохватилась старушка.

– Да, конечно, знаю, поднималась и на плато, видела остовы от храмов, плиты с захоронениями. Сверху так красиво, видны и Кара-Даг, и Караби-Яйла, и даже Демерджи в ясную погоду. И камни тоже видела, думаю, туристы-энтузиасты сами натаскали их туда.

– Туристы да, туда все лето идут и идут, сидят, «заряжаются». Нашим от них покоя нет, того и гляди лес подпалят своими кострами. Сыновья-то мои лесники, и муж, и отец егерями были, – так эти летние месяцы, как войну, каждый раз переживаем.

– Да, понимаю. – А почему вы мне в прошлую встречу сказали, что Желтая влияет на людей, предупреждали, что «покрутит» меня?

– Так испытывает она всех, а неужто до сих пор сама не почувствовала?

– Как вам сказать? – задумалась Марина.

– Да так и скажи, как есть. Вот мы живем тут свой век, считай со дня основания лесничества, мой отец здесь трудился, во время войны партизанил в этих же лесах. А сколько деревьев его руками-то посажено тут! «Детки» его выросли, лес нас всю жизнь и кормил, и согревал, а во время войны и спасал от фашистов. Хорошо отец-то не дожил до этих времен коммерческих – теперь начальство привечает и немцев, и итальянцев, охоту им организует. Экскурсии разные, в том числе по партизанским тропам. Тяжело, я тебе скажу, моим сынам водить немцев по тропам-то этим, где дед воевал, дважды ранен был. И знаешь, милая, не все благополучно возвращаются из таких вот экскурсий. Не с чистыми помыслами приходят, значит.

А ведь мы всегда знали – Гора наша живая, все ведает про нас. И если новый человек попадает сюда, то, дай срок, и она найдет способ устроить новичку экзамен, а не сдаст, то и скатится вниз! И слабые тут надолго не задерживаются, а сильные, кто свой экзамен прошел, те становятся еще сильнее!

– Если я правильно поняла, – Гора резонирует наши же качества? Если в человеке преобладает светлое, то оно и будет увеличиваться, и если темное, то соответственно тоже?

– Правильно, деточка. Если в городе все живут со своими чертями в головах и ничего не произойдет с ними и за всю жизнь, то стоит им поселиться здесь, пусть и на короткий срок, – Гора быстро с ними разберется, – уверенно произнесла старушка. Уж ты поверь!

– А люди смешные, – продолжила она с улыбкой, – взойдут на Гору и сидят там, ручки сложив. Ждут, видать, чудес. А ты не сиди! Ты действуй, и только тогда изменения в тебе да вокруг тебя и начнутся! И на Гору ходить не придется.

– Значит, не обязательно на Гору к Месту Силы ходить?

– Нет, конечно! – не задумываясь, ответила женщина. – У каждого своя «Гора» в жизни имеется, вот ее и одолевай, поднимайся на нее с каждым днем все выше и выше, трудись, где тебе Бог место указал, где твой талант лежит, не зарывай в землю, не растрачивайся на зависть, ссоры, обиды мелкие – ох, сколько их в жизни-то каждого! Бывает, такой мешок накопят – не то что на Гору, на кочку не взойдут с такой тяжестью! Смело иди, покоряй высоту и в конце пути поймешь, что только это и верно в жизни! Знаю одно – жизнь мгновение, и ей нужно радоваться. Учитесь у Природы – дерево унылым не бывает, птица не страдает неврозом, только человек заблудился, сбился с пути. И соревнуется, и сравнивает себя с другими, и от этого все страдания. А если уж сравнивать себя, то только с собой вчерашним. В существовании нет высших и низших. Травинка и великая звезда уникальны безо всякого сравнения, – закончила старушка и так светло, легко ей улыбнулась, что Марине стало ясно, – эта женщина поднялась на свою Гору, взяла свою высоту.

Content

Миленина
Жёлтая Гора

Место силы

Дом 1 Дмитрий

Дом 2 Виктор

Дом 3 Сергей

Дом 4 Марина

Дом 1 Дмитрий

Дом 2 Виктор

Дом 4 Марина

Дом 1 Дмитрий и Стрекоза

Дом 2 Виктор

Дом 4 Марина