Эва Бьёрг Айисдоттир

Девушки, которые лгут

Eva Björg Ægisdóttir

STELPUR SEM LJÚ GA

© 2019 Eva Björg Ægisdóttir

© Грушевский В. С., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

От победителя The CWA John Creazey (New Blood) Dagger

«Не просто качественный детектив, но леденящая душу история становления монстра».

The Times

«Захватывающий и леденящий душу триллер от восходящей звезды исландского нуара».

Рагнар Йонассон

* * *

Гюнне

Рождение

Белые простыни напоминают мне бумагу. Они шуршат при малейшем движении, у меня чешется всё тело. Я не люблю ни белые простыни, ни бумагу. От самих этих волокон, от того, как плотная ткань липнет к чувствительной коже, я покрываюсь мурашками. Поэтому я почти ни разу не сомкнула глаз, с тех пор как оказалась здесь.

Моя кожа такая же белая, как простыни, а на ощупь, как это ни смешно, точь-в-точь бумага. Она тонкая и растягивается каким-то странным образом, стоит мне только шелохнуться. Такое ощущение, что она вот-вот пойдёт трещинами. Под ней синеют вены, и я то и дело скребу кожу ногтями, хотя понимаю, что этого делать не надо. Ногти оставляют на коже красные полосы, и лишь усилием воли я сдерживаюсь, чтобы не расцарапать себя до крови. Если бы это произошло, врачи и акушерки стали бы бросать на меня ещё больше косых взглядов, а их я уже почувствовала на себе более чем достаточно.

Медперсонал явно полагает, что со мной что-то не так.

Интересно, заглядывают ли доктора в соседние палаты, где лежат другие женщины, с той же завидной частотой и без предупреждения, как и в мою? Сомневаюсь. Видимо, они только и ждут, что я выкину какой-нибудь фортель. Они донимают меня вопросами, рассматривают моё тело, изучают царапины у меня на запястьях, обмениваясь при этом мрачными взглядами. Они критически высказываются насчёт моего веса, а у меня нету сил объяснять им, что я всегда была такой. Голодом я себя не морю: я худая по жизни и особым аппетитом никогда не отличалась. Бывает, что я не ем несколько дней подряд, даже не замечая до тех пор, пока тело не начинает буквально трясти от голода. Не то чтобы я поступаю так по доброй воле: существуй в этом мире какая-нибудь таблетка, в которой содержались бы все питательные вещества и калории, требующиеся организму в течение дня, я бы не задумываясь её принимала.

Однако я молчу как рыба, стараясь не замечать озадаченного взора и расширенных ноздрей склонившегося надо мной врача. По-моему, никакой симпатии он ко мне не испытывает, – особенно после того, как меня застукали в палате с сигаретой во рту. Все отреагировали так, будто я устроила в их чёртовой больнице пожар. А я всего-навсего распахнула окно и выдохнула в него струю дыма. Я и подумать не могла, что это кто-то вообще заметит, однако внезапно они ворвались в палату – втроём или вчетвером – и заорали, чтобы я потушила сигарету. В отличие от меня, они даже не поняли, насколько это, должно быть, смешно выглядит со стороны, и не улыбнулись, когда я, выбросив сигарету в окно, словно под дулом пистолета, подняла руки вверх. Меня прямо распирало от смеха.

С тех пор один на один с ребёнком меня не оставляют. И слава богу, потому что к самой себе у меня нет доверия. Так что теперь малышку мне приносят и кладут на грудь, а когда она впивается мне в сосок и принимается сосать, ощущение такое, будто меня пронзает тысяча игл. Ничего общего у себя с существом, лежащим на моей груди, я не нахожу. Слишком крупный нос для такого крошечного лица, а в прядках тёмных волос всё ещё просматриваются сгустки запёкшейся крови. Зрелище не из приятных. Меня передёргивает, когда малышка внезапно прекращает сосать и поднимает взгляд. Смотрит мне прямо в глаза, будто оценивает: вот, значит, какая она, моя мама, – думает она, наверное.

Мы глядим друг на друга. Ресницы у неё тёмные, а под ними – серые, как камень, глаза. Акушерки говорят, что со временем цвет глаз изменится, но я надеюсь на обратное: серый цвет мне всегда казался красивым. Почувствовав, как набегают слёзы, я отворачиваюсь, а когда снова опускаю взгляд, обнаруживаю, что глаза ребёнка по-прежнему прикованы ко мне.

– Прости, – едва слышно шепчу я. – Прости за то, что твоей матерью оказалась я.

Воскресенье

– Не беги так быстро. – Эльма припустила следом, но Александер, будто и не слыша её, нёсся вперёд. Его белокурые, чуть ниже плеч, волосы сияли в лучах декабрьского солнца.

– Попробуй-ка поймать меня, Эльма. – Он бросил через плечо сверкающий взгляд, а в следующий момент, поскользнувшись, растянулся на земле.

– Александер! – подбегая к нему, воскликнула Эльма. Убедившись, что он отделался лишь царапинами на ладонях, она выдохнула: – Ничего страшного. До свадьбы заживёт!

Она помогла ему подняться, стряхивая песок с его ладоней и смахивая слезу, что стекала у него по раскрасневшейся щеке.

– Поищем красивые ракушки на берегу?

Шмыгнув носом, Александер кивнул:

– И крабов.

– Ну да, может, и крабов найдём.

Александер мигом позабыл о своём падении и, увернувшись от Эльмы, которая хотела взять его за руку, снова сорвался с места.

– Осторожно! – крикнула она ему вслед.

Эльма наблюдала за тем, как, оказавшись на чёрном песке, Александер резко остановился и присел на корточки. Должно быть, что-то привлекло его внимание.

Она неспешно приблизилась к нему, наполняя лёгкие солоноватым морским воздухом. Несмотря на прохладу, солнце светило ярко, а белоснежная пелена, покрывавшая всё вокруг, когда Эльма проснулась в то утро, исчезла. Лёгкий ветерок гнал рябь по воде, и ничто не нарушало тишины. Эльма ослабила шарф и склонилась возле Александера.

– Покажешь, что нашёл?

– Крабью лапку. – Он поднял вверх тоненькую красную конечность.

– Вот это да, – сказала Эльма. – Может, нам положить её в коробочку?

Александер кивнул и с большой осторожностью поместил свою находку в протянутый Эльмой лоток. А в следующий миг он уже снова бежал по песку в поисках очередного сокровища.

Мальчику недавно исполнилось шесть лет, и окружающий мир был для него настоящей сокровищницей со всякими любопытными вещами. Поездки к побережью у мыса Элинархёвди в списке его любимых занятий были довольно высоко, поскольку здесь всегда можно было отыскать что-нибудь интересненькое. В детстве Эльма тоже была любительницей подобных прогулок: брала с собой коробку для ракушек и забывала обо всём на свете, рассматривая песок у себя под ногами в поисках трофеев, выброшенных на берег морскими волнами. Звуки и запахи, что окружали здесь Эльму, наполняли её удивительным спокойствием: все тревоги и волнения будто растворялись в умиротворяющем пейзаже.

Она смутно помнила легенду о том, откуда возникло название Элинархёвди: вроде как в честь Элин – сестры жившего в Средневековье священника и колдуна Сэмунда Мудрого. Ещё у этой Элин была сестра по имени Хатла, которая обитала на противоположной стороне фьорда. Каждый раз, когда Элин хотелось побеседовать с сестрой, она выходила на мыс и махала платком Хатле, которая присаживалась на расположенный напротив утёс Хётлюбьярг. Эльма собиралась поведать эту легенду Александеру, но как только она его догнала, в кармане ожил её мобильник.

– Эльма… – тяжело дышала в трубку Адальхейдюр.

– Всё в порядке, мама? – спросила Эльма, присаживаясь на большой валун возле Александера.

– Ну да. – Из телефона раздавалось пыхтение, сопровождаемое каким-то шелестом. – Да, я тут достаю гирлянду – собралась, наконец, повесить её. Даже не знаю, почему у меня раньше руки не дошли.

Родители Эльмы имели обыкновение украшать дом к Рождеству слишком много и слишком рано. Вернее сказать, эту миссию брала на себя её мать: не то чтобы отец отлынивал, но Адальхейдюр не оставляла ему шансов ей помочь. Обычно она подгадывала время, когда он был на работе, чтобы ничто и никто не мешал ей развесить яркую мишуру по всему дому.

– Тебе нужна помощь?

– Нет-нет, я сама справлюсь. Я просто подумала… папе ведь через две недели исполняется шестьдесят. Может, вы с сестрой прокатитесь в Рейкьявик и поищете подарок? Я знаю, что он хочет новые бродни[1].

– Ты хочешь, чтобы мы вдвоём съездили? – поморщилась Эльма: они с сестрой никогда не были особенно близки, хотя между ними было всего три года разницы. – Я не знаю, мама…

– Дагни очень бы хотелось, чтобы вы съездили вдвоём.

– А тебе к нам почему бы не присоединиться?

– У меня дел невпроворот, – ответила Адальхейдюр. – Я подумала, что вы могли бы съездить туда в следующие выходные и одним днём управиться. У меня есть подарочный сертификат в спа-салон, которым мы с папой всё никак не воспользуемся, так что можете сходить вместо нас, пока будете в городе.

– Тот сертификат, что я подарила вам на Рождество? – Эльма даже не пыталась скрыть недовольство.

– Вот-вот! Значит, он был от тебя? В любом случае, я буду рада, если по нему сходите вы. Устройте себе сестринскую вылазку.

– Я купила сертификат для вас, мама, чтобы вы с папой себя немного побаловали. Вы же нигде не бываете.

– Ну что ты говоришь! Мы ведь поедем в Прагу весной. У тебя должно получиться…

– То есть дело уже решённое?

– Ну зачем ты так, Эльма?..

Эльма перебила её:

– Шучу. Конечно, я съезжу. Без проблем.

Засунув мобильник в карман, она двинулась в сторону Александера, который уже успел оказаться у самой кромки воды. Эльма не проводила времени с сестрой один на один уже целую вечность. Периодически она забирала Александера: в первую очередь потому, что он сам звонил Эльме и просил её за ним заехать. В остальном же всё общение сестёр осуществлялось через родителей. Иногда Эльма задавалась вопросом, какими были бы её отношения с Дагни без вмешательства родителей.

– Эльма, смотри, сколько всего я нашёл. – Александер продемонстрировал ей целую пригоршню разноцветных камушков. С каждым годом он всё больше походил на Видара, своего отца: те же тонкие черты лица и голубые глаза, тот же лёгкий характер и мягкосердечие.

– Какая красота, – похвалила Эльма. – Они наверняка могут исполнять желания.

– Думаешь?

– Уверена.

Александер положил камушки в лоток, который держала Эльма.

– Я тоже так думаю, – сказал мальчик и улыбнулся, показав щелочку, оставленную первым выпавшим зубом. Вытянув руку, он смахнул прядку волос с лица Эльмы.

Та усмехнулась:

– Ох, спасибо, Александер. У меня на голове, наверное, полный беспорядок?

Мальчик кивнул:

– Вообще-то да.

– Так какое желание ты загадаешь? – Эльма выпрямилась, отряхивая с брюк песок.

– Я их отдам тебе, чтобы они твоё желание исполнили.

– Ты уверен? – Эльма взяла племянника за руку, и они направились в сторону машины. – Ты мог бы загадать себе что угодно: космический корабль, подводную лодку, лего…

– Но у меня же это и так всё будет. Я просто напишу список для Деда Мороза. Тебе камушки намного нужнее, потому что подарки он дарит только детям.

– Да, тут с тобой не поспоришь.

Она открыла заднюю дверцу, и Александер забрался в машину.

– Я знаю, что ты загадаешь. – Он серьёзно поглядел на Эльму, которая помогала ему пристегнуться.

– Даже так? Ты умеешь читать чужие мысли?

– Да… Вообще-то нет, но я и так знаю, – ответил Александер. – Тебе нужен такой же мальчик, как я. Мама говорит, что ты поэтому иногда и грустишь: потому, что у тебя нету мальчика.

– Но у меня же есть ты, разве не так? – возразила Эльма, целуя его в макушку. – Зачем мне кто-то другой?

Телефон завибрировал у неё в кармане, прежде чем Александер успел ответить.

– Ты где? – поинтересовался Сайвар. По тому, как хрипло звучал его голос, Эльма поняла, что была права, когда накануне отказалась пойти с ним потанцевать. Периодически в Акранесе[2] устраивали дискотеки, как, например, вчера, но ни на одном из подобных мероприятий Эльма так пока и не появилась. Ей представлялось, что тогда пришлось бы встречаться с кучей людей, с которыми она не общалась годами, и отмахиваться от вопросов, отвечать на которые она не имела ни малейшего желания.

– Я встала пораньше и поехала гулять с племянником, – ответила она. – Ну, а ты как? Оторвался вчера?

Ответом послужил лишь стон Сайвара, что рассмешило Эльму. Ей было прекрасно известно, что он плохо переносит алкоголь и на восстановление ему требуется несколько дней. Несмотря на плотное телосложение, Сайвару хватало пары стопок, чтобы опьянеть.

– Я, вообще-то, звоню не поэтому, хотя рассказать тебе о вчерашнем вечере есть что… – он прочистил горло и добавил более серьёзным тоном: – У нас труп.

Эльма бросила взгляд на Александера, который сидел в машине, рассматривая свои камушки.

– Чего-чего? Где?

– А ты сама-то где? – проигнорировал её вопрос Сайвар. Из мобильника донеслось потрескивание – наверняка помехи на линии.

– На Элинархёвди.

– Заедешь за мной? Думаю, что сам вести не в состоянии…

– Заеду, – сказала Эльма и отключилась. Убрав телефон в карман куртки, она заняла водительское сиденье, при этом улыбнувшись в зеркало заднего вида Александеру – мальчику, который хотел отдать ей свои чудесные камушки, чтобы она больше не грустила.

Отвезя племянника домой, Эльма доехала до синего многоквартирного дома, в котором жил Сайвар. В отделе уголовного розыска в Акранесе служили всего трое полицейских, и Эльма считала, что ей повезло с таким коллегой, как он. С первого дня между ними сложились хорошие отношения, в которых всегда находилось место для шутки, несмотря на то что заниматься им приходилось расследованием весьма трагических событий. Хёрдюр, начальник отдела, был человеком гораздо более суровым, но Эльма не жаловалась, поскольку к числу его достоинств относились рассудительность и честность, и работалось ей в отделе хорошо.

Сайвар ждал её у подъезда. Руки он спрятал в карманы и зябко втягивал голову в плечи. Одет он был в светло-серые спортивные штаны и лёгкую чёрную куртку. Его тёмные волосы топорщились на макушке, по тому, как он щурился, было понятно, что дневной свет ему совсем не в радость.

– У тебя уже лето наступило? – полюбопытствовала Эльма, когда Сайвар опустился на пассажирское сиденье.

– Мне никогда не бывает холодно, – сообщил он, коснувшись ледяной ладонью её руки.

– Ай, Сайвар! – отпрянула Эльма, бросив на коллегу сердитый взгляд, а потом покачала головой и прибавила мощность печки.

– Спасибо, – сказал Сайвар. – Знаешь, я когда в окно выглянул, даже не подумал, что на улице такой холод – только увидел, солнце яркое.

– А ты уверен, что ты исландец? Любому исландцу известно: то, что мы видим за окном, это совсем не то, что нас ждёт, стоит только высунуть нос на улицу. Да и меняется погода у нас каждые пятнадцать минут, – выворачивая с парковки, она добавила: – Уже выяснили, кто это?

– Пока нет, но ведь вариантов не так и много, верно?

– То есть?

– Помнишь о той женщине, что пропала весной?

– Ну конечно – Марианна. Ты думаешь, это она?

Сайвар пожал плечами:

– Она жила в Боргарнесе[3], и полицейский, что оказался на месте первым, уверен, что это она и есть. Вроде как у неё на голове сохранилось ещё достаточно волос.

Эльма даже представить себе не могла, что за картина их ждёт, если окажется, что труп всё-таки принадлежит Марианне, ведь с тех пор как та пропала, прошло уже более семи месяцев: она исчезла в пятницу, четвёртого мая, оставив записку, в которой просила прощения у своей дочери-подростка. В тот вечер у Марианны было назначено свидание, так что её возвращения до ночи девочка и не ожидала. Ничего странного в этом не было: в таком возрасте она могла улечься спать и в отсутствие матери. Но поскольку женщина не появилась дома и к вечеру субботы и не отвечала на звонки, девочка связалась с патронатной семьёй[4], которая принимала её у себя по выходным дважды в месяц. О пропаже Марианны заявили в экстренные службы. Выяснилось, что на встречу она так и не приехала. Её машину обнаружили несколько дней спустя возле отеля в Бифрёсте, городе, что расположен примерно в часе езды к северу от Акранеса. Сама же Марианна как в воду канула. Исходя из содержания оставленной ею записки, можно было предположить, что она решила свести счёты с жизнью. Однако поскольку труп так и не обнаружили, дело оставалось открытым. Никакой новой информации о судьбе Марианны не поступало. До сегодняшнего дня.

– Кто обнаружил труп? – спросила Эльма.

– Какие-то дачники, у них летний домик неподалёку, – объяснил Сайвар.

– А где конкретно её нашли?

– В лавовом поле возле Грауброка.

– Возле Грауброка? – эхом отозвалась Эльма.

– Ну да, того вулкана, что недалеко от Бифрёста.

– Да я вообще-то знаю, что такое Грауброк. – Эльма бросила на Сайвара косой взгляд. – Но разве речь не о самоубийстве? Мы ведь из этого исходили, нет?

– Возможно и такое. Ничего другого мне не сообщили, но последнее слово в любом случае за криминалистом. Труп наверняка уже не в самом лучшем состоянии – столько времени прошло всё-таки. Её машина обнаружилась поблизости, так что вполне вероятно, что она пробралась в лавовую пещеру в надежде, что её не найдут.

– Странный способ…

– Расстаться с жизнью? – закончил мысль Эльмы её коллега.

– Именно, – кивнула та, давя на газ и будто не замечая направленного на неё взгляда Сайвара. Дело не в том, что она была слишком чувствительной натурой, чтобы обсуждать подобные темы, – совсем нет. Однако Давид неизменно возвращался в её мысли, стоило только кому-нибудь заговорить о самоубийстве.

Эльма училась на втором курсе университета, на факультете психологии, когда познакомилась с Давидом. К тому времени она уже успела убедиться, что выбрала не ту стезю. Давид изучал экономику и управление и был полон больших надежд и блестящих планов на то, как откроет собственный бизнес. Девять лет спустя надежды так и оставались надеждами, но Эльма считала, что всё идёт своим чередом. Они оба занимали хорошие должности, жили в собственной квартире и ездили на собственной машине – у них было всё, что им требовалось. Давид, правда, временами погружался в уныние, но Эльма не придавала этому особого значения. Она полагала, что он спит по ночам так же, как и она, и не сомневалась, что и в тот сентябрьский день застанет его дома. Но она ошибалась.

– А может, это и не она, – после недолгого молчания проговорила Эльма.

– Может, и не она, – согласился Сайвар.

Они свернули на дорогу, ведущую к Боргарнесу. Гора Акрафьядль, мимо которой они теперь проезжали, вблизи выглядела совсем иначе. Двигавшаяся впереди машина вывернула на грунтовую дорогу в направлении возвышенности: видимо, кто-то планировавший воспользоваться ясной погодой, чтобы взобраться на пик Хауахньюкюр. Эльма покосилась на Сайвара: глаза у того были красные, а скрыть запах перегара, заполонивший салон машины, как только он в неё уселся, ароматы лосьона после бритья и зубной пасты не могли.

– Судя по всему, похмелье у тебя нешуточное. Или ты принял ванну, которую вместо воды наполнили алкоголем? Весело провёл время?

Сайвар сунул в рот жвачку:

– Так лучше? – выдохнул он в сторону Эльмы.

– Тебя правда интересует мой ответ? – она никак не могла удержаться от того, чтобы не подразнить его из-за похмелья, но, бог свидетель, Сайвар тоже не упускал шанса подтрунить над Эльмой, когда она позволяла себе лишнего. Последний такой случай был летом на вечеринке, которую устроила их коллега Бегга. Не то чтобы Эльма каждый раз напивалась до беспамятства, но тогда что-то пошло не так, и в результате ей пришлось обниматься с унитазом, как какому-то тинейджеру, который впервые напился. Она во всём винила виски, который принёс один из коллег. Тогда ей показалось неплохой идеей его попробовать. А может, и красное вино сделало своё дело. У Эльмы сохранились смутные воспоминания о том, как, изрядно набравшись, она взяла на себя роль диджея. Это не вызвало энтузиазма у других гостей, чего нельзя сказать о хозяйке дома, которая, как могла, подпевала песням Backstreet Boys.

Виновато взглянув на Эльму, Сайвар немного опустил окно:

– Немного подташнивает. Глотну свежего воздуха.

– Мне остановиться?

– Нет-нет, сейчас пройдёт, – он снова закрыл окно. – Эльма, когда мне в следующий раз придёт в голову сходить на танцы, остановишь меня?

– Постараюсь, но ничего не обещаю.

– Староват я уже для таких развлечений.

– Это факт.

Сайвар нахмурился:

– Могла бы сказать: ну что ты, Сайвар. Ты совсем не старый.

Эльма улыбнулась:

– Тридцать пять – это не так уж и плохо. Время у тебя ещё есть.

– Тридцать шесть, – вздохнул Сайвар. – Половина жизни за плечами.

Эльма усмехнулась:

– Да ладно тебе! Если теперь ты каждый раз будешь заниматься самобичеванием, я и правда приложу все усилия, чтобы отговорить тебя от очередного загула. Ну или, по крайней мере, постараюсь держаться подальше от тебя на следующий день.

В ответ Сайвар лишь снова вздохнул.

Время в пути от Акранеса до находящегося севернее Грауброка составляло примерно час. В дороге Сайвар задремал. Его голова свесилась на плечо и ритмично покачивалась в такт движению машины, пока снова не запрокинулась на подголовник. Эльма убавила музыку и подкрутила регулятор обогревателя – после прогулки по побережью ей всё ещё было зябко. Вспомнив об Александере и о его трогательных словах, она улыбнулась. Вот бы остановить время, чтобы в мальчике подольше сохранились его наивность и искренность! Но время неумолимо. Казалось, ещё вчера она держала Александера на руках в родильном отделении – сморщенное красное существо с белёсым пушком на голове. С тех пор как Эльма перебралась в Акранес чуть более года назад, у неё появилась возможность проводить больше времени со своими племянниками – Александером и Йокюдлем, которому в сентябре исполнилось два года. Поэтому теперь ей казалось, что они растут уже не так быстро, как прежде.

Когда Боргарнес остался позади, вдоль дороги потянулись кочковатые луга с пожухлой травой и виднеющимися отовсюду фермами. По мере приближения к Бифрёсту пастбища уступили место бескрайним лавовым полям. Перед большинством расположенных здесь летних домов были припаркованы автомобили: люди явно стремились насладиться погожими деньками, до того как зима вступит в свои права.

Грауброк – небольшой вулкан, в последний раз извергавшийся тысячу лет назад, – недостаточно высок, чтобы называться горой. Однако большой кратер посередине делал его очень живописным. Кратеров, вообще-то, было три: правда, два других, что располагались по бокам основной вершины конической формы, были меньше центрального и не так бросались в глаза. Серые и ржаво-красные обломки вулканической породы покрывали гладкие скаты дремлющего вулкана, к склонам которого льнула бледно-коричневая трава. Фоном служили широчайшие лавовые поля с покрытыми мхом валунами. Эльма заметила полицейский автомобиль у подножия кратера и свернула в сторону, немного не доезжая до парковки, которая обычно кишмя кишела туристами и автобусами. Она провела машину вперёд по грунтовой дороге и припарковалась возле полицейского автомобиля.

Эльма слегка толкнула локтем Сайвара. Он быстро моргнул несколько раз и зевнул.

– Тебе получше? – спросила Эльма, открывая дверцу.

Сайвар ответил кивком, однако, судя по его виду, это было далеко не так. Выглядел он чуть ли не более разбитым, чем раньше.

У полицейской машины стоял оперативник из Боргарнеса – человек средних лет, встречаться с которым Эльме на её памяти пока не приходилось. Он прибыл на место происшествия раньше их и уже успел пообщаться с теми, кто обнаружил труп, – двумя мальчуганами, которые проводили время в близлежащем летнем доме с родителями одного из них. Они наткнулись на безжизненное тело, играя посреди лавового поля в прятки. Полицейский из Боргарнеса прикрывал глаза ладонью от яркого солнца. Было довольно безветренно, но всё же прохладно, и Эльма потуже затянула шарф. Краем глаза она заметила, как Сайвар пытается поплотнее запахнуть свою тонюсенькую куртку.

– Зрелище не из приятных, – сообщил оперативник, когда они обменялись приветствиями. – Но вам-то в отделе уголовного розыска к такому не привыкать.

Эльма улыбнулась – большинство дел, что попадали на её рабочий стол, были если не о ДТП, то об ограблениях. Те разы, что ей приходилось лицезреть трупы, можно было пересчитать на пальцах одной руки. Поступая на службу в уголовный розыск Вестюрланда[5], она ожидала размеренных рабочих будней, несмотря на размеры подведомственной территории. Однако не прошло и недели, как был обнаружен труп у старого маяка в Акранесе. Это было убийство, привлёкшее внимание всей страны.

– Работать здесь ещё то удовольствие, – продолжал их коллега. – Пещера глубокая и узкая, поэтому чтобы проникнуть внутрь, нужно согнуться в три погибели. Мальчишки до смерти перепугались – подумали, что наткнулись на чёрного эльфа.

– На чёрного эльфа? – недоуменно подняла брови Эльма.

– Вы поймёте о чём я, когда взглянете на труп.

Карабкаться по шероховатой лаве оказалось делом совсем не лёгким: Эльме потребовалась максимальная сосредоточенность, чтобы не навернуться на иззубренных окаменелых наростах. Она не отрывала глаз от земли, пытаясь обнаружить самую надёжную точку опоры, но всё же пару раз мох просел у неё под ногами, и она чуть не потеряла равновесие. Несколько мгновений она простояла не двигаясь – оглядывала великолепный пейзаж. Они находились на южной стороне кратера, не видимые с окружной дороги и с парковки, где оставляли свои машины туристы.

Полицейский из Боргарнеса отметил место, где обнаружили труп, с помощью сигнального жилета, иначе его было бы проблематично найти вновь, поскольку все каменные глыбы были похожи одна на другую. Даже когда они остановились, Эльма не смогла различить местонахождение трупа. Лишь когда оперативник указал ей рукой, она заметила узкое отверстие, наполовину скрытое мхом. Она даже засомневалась, можно ли называть это пещерой: вероятно, слово «впадина» подошло бы лучше. Отверстие уходило под уклон и выглядело совсем не впечатляюще, но когда Эльма присела перед ним на корточки, она убедилась, что это самая настоящая пещера – гораздо более глубокая и просторная, чем она себе представляла. Вход был узким, а вот пространства внутри хватало, чтобы там мог вытянуться в полный рост взрослый человек, хотя, вероятно, ему и пришлось бы немного пригнуться.

Сайвар воспользовался фонариком их коллеги и направил его в темноту. В луче света стали различимы чёрные своды, и Эльма, протиснувшись внутрь через узкое отверстие, осторожно ступила на неровный пол. Едва она оказалась в пещере, как все внешние звуки растворились, уступив место какому-то приглушённому гудению. Возможно, это её собственное дыхание раздавалось эхом в лавовых стенах. Эльма оглянулась на Сайвара, почувствовав укол страха из-за окружившей ее тесноты. Однако собравшись с духом, она вгляделась вглубь пещеры. Когда свет фонарика выхватил из темноты её недра, у Эльмы перехватило дыхание.

Неудивительно, что мальчики приняли тело за тёмного эльфа. На трупе была тёмная одежда, и лежал он так, что голова была несколько приподнята. Череп был не чёрным, а каким-то серовато-коричневым с отдельными клочьями волос. От лица ничего не осталось – кожи не было, только зияющие пустые глазницы и оскаленные в жуткой улыбке зубы.

Сайвар опустил луч фонарика пониже, и в круге света оказались чёрное пальто, синяя майка и джинсы – потемневшие и превратившиеся чуть ли не в лохмотья от долгого пребывания в сырой пещере. Неожиданно луч света ушёл в сторону. Резко оглянувшись, Эльма различила белое, как мел, лицо Сайвара. Тот развернулся, сделал пару неуверенных шагов и согнулся пополам. В следующее мгновение всё снова погрузилось во тьму, и Эльма услышала, как её коллегу вырвало на осколки лавы.

Два месяца

Они говорили, что это нормально. Мол, это ощущение пройдёт со временем.

– Послеродовая депрессия, – утверждала кудрявая, как овца, акушерка, пока я дни напролёт ревела, лёжа на больничной койке. – Большинство молодых мамочек через это проходят, – добавляла она, сочувственно глядя на меня сквозь свои ужасные очки с хромированными стёклами. Больше всего мне хотелось сорвать их с её лица, швырнуть на пол и растоптать. Этого я, однако, не делала, лишь вытирала слёзы и улыбалась каждый раз, когда в палате появлялся медперсонал. Я делала вид, что всё замечательно и что я несказанно рада ребёнку, который даже не входил в мои планы.

Они все на это повелись – гладили мою дочь по пухлым щёчкам и обнимали меня на прощание. Они не видели, как улыбка сползла с моих губ, стоило мне только повернуться к ним спиной, и как слезы полилисьу меня из глаз, когда я села в такси.

С тех пор как я вернулась домой из больницы, окутавшая моё сознание тьма становится всё чернее, и меня не отпускает страх, что она в конце концов поглотит меня. Никакого восторга или радости я не испытываю – во мне лишь пустота. Я засыпаю, просыпаюсь, и начинается очередной день сурка. А она лежит всё там же – эта тёмноволосая малышка, рождённая в многочасовых муках. Даже её плач превратился в некий фоновый шум, который я едва улавливаю.

В первые недели я боролась с желанием взять и как следует её потрясти, когда она начинала хныкать. Мне хотелось только, чтобы она замолчала и дала мне шанс расслышать мои собственные мысли. В те моменты, когда казалось, что от её завываний у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки, я от греха подальше выходила из комнаты, иначе я бы действительно растрясла её, как тряпичную куклу.

Звучит ужасно, но именно такие чувства меня обуревали. Я злилась. В первую очередь, на неё – за то, что она от меня так много требовала, а во вторую – на весь остальной мир – за то, что ему было плевать на мои переживания. Я даже представляла, как «нечаянно» уроню её на пол или прижму подушку к её лицу – и всё закончится. Этим я бы оказала ей услугу, поскольку мир – безобразное место, полное отвратительных людей. Эти видения и мысли посещали меня по ночам, когда я сутками не смыкала глаз и не могла понять, жива я или уже нет. Я пребывала в некоем пограничном состоянии, ощущая, что влезла в шкуру другого человека, а от меня самой ничего не осталось.

И говоря начистоту – если такое вообще возможно – она казалась мне некрасивой. Банально некрасивой. У неё было недетское лицо: жёсткие черты, крупный нос, а взгляд такой настороженный, как будто в этом ребёнке притаился взрослый человек, отслеживающий каждый мой шаг. Ждущий, когда я совершу оплошность. Она просто не могла быть моей дочерью – той, которую я вынашивала девять месяцев. Во время беременности я успокаивала себя, что как только она появится на свет, все мои мучения окупятся. Однако ощущения того, что они окупились, у меня по-прежнему нет. Как не было, так и нет.

Поэтому я и избегаю её взгляда. Я почти сразу прекратила кормить её грудью и стала давать ей бутылочку – мне было неприятно, что она питается тем, что вырабатывает мой организм, и я испытывала дискомфорт из-за того, что нахожусь к ней так близко. Меня выворачивало от того, как она, посасывая молоко и моргая своими маленькими серыми глазками, смотрит мне прямо в лицо. Когда она начинала скулить, я клала её в коляску, которую толкала взад-вперёд, пока всхлипы не прекращались. Иногда на это требовались минуты, а иногда и часы. Однако в конце концов она неизменно умолкала.

После чего я забиралась в постель и плакала, пока не подступал сон.

К тому времени как на место происшествия прибыли криминалисты, Сайвар более или менее оклемался, но продолжал сидеть в машине. Проведя возле него пару минут, Эльма не выдержала и вышла из автомобиля, поскольку в салоне стало пахнуть так, как пахнет в ночном клубе часов около пяти утра. Прислонившись к дверце, она глядела через лавовое поле туда, где работали криминалисты. Как-то неожиданно окрестности стали погружаться в темноту: небо, что совсем недавно было ясным, затянулось серой пеленой. Гряда облаков затмила солнце, потянуло студёным ветром.

Эльма зарылась носом в шарф, стараясь не зацикливаться на холоде. Немного спустя она заметила, что по грунтовой дороге к Грауброку приближается внедорожник их с Сайваром начальника Хёрдюра. Он проводил время со своей семьёй в летнем домике в долине Скоррадалюр, когда ему по телефону сообщили об обнаружении трупа. Коротко поприветствовав Эльму, он нахлобучил на голову меховую ушанку и направился к криминалистам. К удивлению Эльмы, он шёл через лавовое поле твёрдой походкой, как заправский треккер. Вернувшись назад, Хёрдюр открыл багажник своей машины.

– Гийя настояла, чтобы я привёз вам это, – сообщил он, извлекая из багажника термос и бумажные стаканчики.

– Как это кстати! Передай Гийе мою благодарность, – сказала Эльма, принимая из его рук стаканчик. Супруга Хёрдюра являлась его полной противоположностью: в то время как начальник был сдержанно-формален в общении, его жена отличалась лёгким характером и с первой же встречи стала относиться к Эльме так, будто они знакомы сто лет.

Хёрдюр налил кофе в протянутый Эльмой стаканчик и кивнул в сторону машины:

– Что там с ним?

– Ему немного нездоровится.

– Нездоровится?

– Ну да… – Эльма сочувственно улыбнулась. – Судя по всему, вчера неплохо погулял.

Хёрдюр покачал головой:

– Не староват он для таких развлечений?

– И я о том, – уныло протянула Эльма, осторожно отхлёбывая кофе: он был всё ещё обжигающе горячим.

– Дело, кажется, скверное, – после небольшой паузы изрёк Хёрдюр. Он перевёл взгляд в сторону занятых своей работой криминалистов, облачённых в синие комбинезоны. Несмотря на то, что световой день ещё не закончился, они установили прожекторы, чтобы осветить внутреннее пространство пещеры.

– Тут ты прав, труп выглядит так… ну, будто он пролежал там не один месяц.

– Может, она случайно туда провалилась?

– Нет, не думаю, – покачала головой Эльма. – Учитывая угол наклона, падение вряд ли могло быть фатальным, верно? Вероятнее, что она проникла туда намеренно, чтобы её не нашли. И так бы и было, если бы пещера не показалась мальчикам прекрасным местом для игры в прятки.

– Значит, возможно, она оказалась там именно с целью умереть.

– Да. Видимо, не хотела, чтобы кто-нибудь случайно наткнулся на труп.

– А есть уверенность, что это женщина?

– В общем есть, – сказала Эльма. Оставшиеся на черепе пряди волос были длинными, да и пальто на трупе ей показалось женским. Кроме того, кроссовки на ногах усопшей были размера тридцать шестого или что-то около того. Сама Эльма точно бы в такие не влезла. – Однако Марианна ли это, неизвестно. Хотя вероятнее всего так оно и есть: ведь не так много женщин бесследно исчезло за последние месяцы и годы.

– Да, Марианна – единственная, которая пока так и не нашлась. – Хёрдюр швырнул свой стаканчик в урну, что стояла возле скамейки, поправил шапку и потёр ладони.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем издалека донёсся оклик, заставивший их поднять глаза. Один из криминалистов подзывал их жестом. Хёрдюр немедленно сорвался с места, а Эльма застучала по стеклу с пассажирской стороны. Её даже слегка передёрнуло, когда она увидела, как жутко выглядит Сайвар. Его по-прежнему бледное, как полотно, лицо теперь ещё приобрело и какой-то землистый оттенок. Глядя на Эльму воспалёнными глазами из-под красных, опухших век и пытаясь унять дрожь, он всё же выбрался из машины и изобразил подобие улыбки.

– Дать тебе шарф? – спросила она, хотя и сама вся продрогла.

– Да нет, я…

– Конечно дать. – Она сняла с себя шарф и обмотала им шею Сайвара, стараясь, чтобы он не заметил, как она затрепетала, словно осиновый лист, стоило только ветру коснуться ледяными пальцами её собственной открытой шеи. – А тебе идёт.

– Спасибо. – Его попытка улыбнуться снова провалилась.

– Потерпи ещё чуток и скоро опять сможешь оказаться в своей тёплой постельке. – Эльма слегка подтолкнула его локтем в бок, и они двинулись вперёд.

– Думаешь?

– Честно говоря, нет, – усмехнулась Эльма. – Возможно, нам придётся прокатиться в участок. Но по дороге домой я остановлюсь на заправке, и ты сможешь купить себе что-нибудь жареное и вредное.

– Ой, молчи.

– А что, всё так плохо?

Обычно Сайвар не отказывался от такой еды – Эльма не раз была свидетелем того, как он уплетал пару-тройку хот-догов с сыром и картошкой фри, а на десерт поглощал упаковку чипсов, но так и не наедался.

– Я больше никогда не буду пить, – простонал Сайвар.

– Обнаружено удостоверение личности, – сообщил Хёрдюр, когда подошли Эльма с Сайваром. Стоявший рядом криминалист передал прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором находился изрядно отсыревший в промозглой пещере документ. Хотя шрифт потускнел, имя читалось достаточно чётко: Марианна Торсдоттир.

– Сколько времени прошло с её исчезновения? – спросил криминалист.

– Она пропала в начале мая. То есть больше семи месяцев, – ответил Хёрдюр.

– Ну, учитывая обстоятельства, мне кажется, что тело довольно неплохо сохранилось, – заметил мужчина. – Особенно те его части, что были под одеждой, – а значит, практически все, кроме головы и кистей рук. На черепе ещё кое-где сохранились участки мягкой ткани – например, на затылке и на шее. Мы их осмотрели и почти уверены, что в черепе имеется трещина, так что без патологоанатома не обойтись. Будет вскрытие, я полагаю?

– Безусловно, – кивнул Хёрдюр. – Возможно ли, что трещина в черепе образовалась в результате падения?

Криминалист поморщился:

– Вряд ли. Вы же видели, какой в пещере угол наклона. К тому месту, где лежит тело, нужно чуть ли не подползать. Мне представляется, что рана – результат иного воздействия.

Хёрдюр призадумался, а потом изрёк:

– Ну да. Придётся вызывать патологоанатома.

От Эльмы не укрылось разочарование Сайвара. Вызов патологоанатома из Рейкьявика означал два дополнительных часа ожидания на этом холоде.

Мгла подкралась с запада и с поразительной быстротой заволокла небо до самого горизонта, где садилось солнце. Они наблюдали за работой криминалистов практически целый день. К тому времени как прибыл патологоанатом, сгустились сумерки. По факту ему потребовалось не более часа, чтобы оценить ситуацию и сделать забор образцов ткани, после чего тело отправили в Рейкьявик, где на следующий день должно было быть проведено вскрытие.

И патологоанатом, и криминалисты придерживались того мнения, что повреждения на черепе Марианны не являются результатом падения. Помимо прочего, на передней стороне её майки имелось большое, тёмное пятно – возможно, это была кровь. Труп разложился настолько, что полной уверенности быть не могло, но многое указывало на смерть при подозрительных обстоятельствах. В любом случае им показалось странным, что останки Марианны не были помещены в полиэтиленовый мешок или хотя бы накрыты какой-нибудь простынёй. На худой конец, почему его не спрятали за грудой камней? Тот, кто бросил труп в пещере, явно не сомневался, что там его никто не найдёт.

На исходе дня, который показался им вечностью, Хёрдюр, Эльма и Сайвар отправились в полицейский участок Акранеса, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Эльма сидела в совещательной комнате, потягивая четвёртый стакан кофе и выуживая остатки печенья из упаковки, которая на момент их приезда в участок лежала на столе целёхонькой. Сидевший напротив Сайвар, отчаянно зевая, отодвинул от себя лэптоп. Щёки у него слегка порозовели, хотя за весь день он не притрагивался ни к чему питательному, кроме газировки. Бросив взгляд на наручные часы, он посмотрел на Эльму. Почувствовав, что Сайвар на неё смотрит, она оторвала глаза от столешницы.

– Что? – В жёлтом свете потолочного плафона её тоже стало клонить в сон, и она подавила зевок, прикрывая рот рукой.

– Нам не стóит поговорить с дочерью Марианны?

– Я возьму это на себя, – ответила Эльма.

Девочку звали Хекла. Когда её мать исчезла, её взяли в свой дом супруги Сайюнн и Фаннар. Они же занимались воспитанием девочки, когда та была помладше, а в дальнейшем принимали её у себя по субботам и воскресеньям дважды в месяц. Эльме не было доподлинно известно, в связи с чем девочка оказалась на их попечении, однако она была в курсе того, что условия, в которых Марианна растила дочь, оставляли желать лучшего. Сайюнн и Фаннар оказывали всю необходимую помощь во время наиболее активных поисков Марианны весной и выразили готовность к тому, чтобы Хекла проживала у них на постоянной основе.

– Есть ли кто-либо ещё, с кем нам следует связаться? – поинтересовался Сайвар.

– Отец Марианны живёт в Рейкьявике, – вспомнила Эльма. – Однако, если не ошибаюсь, её брат и мать умерли. Других близких родственников у неё не имеется.

Эльма потянулась вниз, чтобы погладить сидевшую у её ног Бирту. Собака Сайвара неизменно предпочитала располагаться поближе к ней, а не к своему хозяину, когда тот приводил её с собой на работу. А происходило это чуть ли не каждый день, с тех пор как Сайвар расстался с девушкой, закончив семилетние отношения. У него не хватало духа оставлять собаку дома в полном одиночестве, так что в полицейском участке её теперь воспринимали чуть ли не обязательной частью обстановки. Бывшая девушка Сайвара уже обзавелась новым бойфрендом, и теперь они ожидали первенца. Сайвар говорил, что рад за них, но у Эльмы имелись определённые сомнения насчёт искренности этих слов. Он был явно не особо доволен и выбором Бирты, которая благоволила Эльме, а не собственному хозяину, хотя и старался воспринимать это обстоятельство с юмором. Эльма замечала, как Сайвар задумчиво глядит на растянувшуюся у её ног собаку, словно посылая ей флюиды с призывом подойти к нему. Бирта, однако, не спешила подчиняться его безмолвному приказу, как и всем остальным командам, которые Сайвар давал ей в присутствии Эльмы, а лишь переводила вопросительный взгляд на последнюю и ждала сигнала с её стороны.

– Я позвоню её отцу, – проговорил Сайвар, не отводя глаз от Бирты.

– Давай, – ответила Эльма, поднимаясь. Бирта тут же вскочила на лапы и засеменила следом за ней в кабинет, где снова разлеглась у её ног.

На бумаге супруги Сайюнн и Фаннар выглядели вполне добропорядочными людьми. Она работала стоматологом, он – инженером. Проживала пара в новой части Акранеса, в доме, напоминавшем тёмно-серую коробку с бетонной террасой. Кроме Хеклы, в семье воспитывался мальчик, которого они сначала взяли на попечение, а в дальнейшем усыновили. Бергюр – так его звали – только что пошёл в первый класс. Когда Эльма впервые встретилась с Сайюнн, та без обиняков рассказала ей, что решение об усыновлении было продиктовано неоднократными безуспешными попытками выносить собственного ребёнка. Не каждый готов стать родителем чужих по крови детей, однако казалось, что Сайюнн и Фаннар любят Бергюра и Хеклу не меньше, чем любили бы своих биологических сына и дочь. Супруги вышли навстречу Эльме с Сайваром и провели их в дом, увешанный фотографиями и рисунками, сюжет которых было непросто расшифровать, поскольку они представляли собой абстрактный набор цветовых пятен. В углах этих полотен красовались написанные неровными буквами имена «Хекла» и «Бергюр».

Хекла сидела у кухонного стола, заваленного учебниками. Чёрная толстовка была ей явно велика, тёмные волосы были собраны в высокий хвост. Когда они вошли, девочка подняла взгляд и вынула из уха беспроводной наушник.

Эльма улыбнулась, и Хекла предприняла несмелую попытку улыбнуться в ответ.

– Может, нам присесть в гостиной? – предложила Сайюнн, указывая вправо. Она пропустила полицейских вперёд, подождала Хеклу и, положив руку на плечо девочки, последовала с ней в комнату. Рядом с Сайюнн, которая на несколько сантиметров превосходила ростом своего мужа, Хекла выглядела чуть ли не Дюймовочкой – для своего возраста она была довольно миниатюрной. Даже не слишком высокой Эльме с её среднестатистическими ста шестьюдесятью восьми сантиметрами девочка была ростом по плечо.

– Сегодня днём… – начала Эльма, когда они уселись. Она наблюдала, как по ходу её рассказа об обнаружении трупа меняется выражение на их лицах. В подробности она не вдавалась, говорила кратко и по делу. Сама Эльма в тот момент старалась не думать об останках, которые давно потеряли сходство с человеком, которым некогда были.

– В лавовом поле у Грауброка? – переспросил сидевший на самом краешке дивана Фаннар. Откуда-то доносились звуки работающего телевизора: писклявые голоса мультипликационных персонажей. – Ничего не понимаю. Как она там оказалась? Она что, сама туда поехала?

– Мы приложим все усилия, чтобы это выяснить, – заверила Эльма. – Останки Марианны будут отправлены патологоанатому, который завтра проведёт более тщательный осмотр и, возможно, точнее установит причину смерти.

– Причину смерти? Но вы же говорили, что она… – Сайюнн бросила взгляд на сидевшую рядом Хеклу и, понизив голос, продолжила: – …что она исчезла по доброй воле.

Нельзя сказать, что эти слова произвели какой-то особый эффект на девочку, хотя, с другой стороны, она была наверняка осведомлена обо всех теориях насчёт исчезновения своей матери, и у неё было достаточно времени, чтобы их обдумать. Понять, что за мысли роются у неё в голове при этих новостях, было невозможно. Она глядела на полицейских своими большими глазами без каких бы то ни было эмоций, и только уголки её рта немного опустились.

– Тогда мы так и считали, – вступил в разговор Сайвар. – Тело обнаружено не было, так что и утверждать что-либо было нельзя. Это являлось одним из наших предположений.

Сайюнн притянула к себе Хеклу, и девочка положила голову ей на плечо. Её взгляд переместился с гостей на стеклянную вазу, стоявшую на журнальном столике.

– Мы с вами свяжемся, как только появится новая информация, – пообещала Эльма.

– Безусловно, расследование будет возобновлено, – добавил Сайвар. – В связи с этим хотелось бы узнать, не вспомнили ли вы чего-нибудь, – может, что-то, о чём вы не упоминали весной и что могло бы быть важным? Нас интересуют любые детали.

– Я даже… даже не знаю, – Сайюнн посмотрела на мужа. – Тебе ничего в голову не приходит, Фаннар?

Тот лишь покачал головой.

– Хекла, – обратилась к девочке Эльма, – в последний раз ты виделась с мамой вечером в четверг, третьего мая, верно? Тебе тогда что-нибудь показалось необычным? Не помнишь?

Хекла покачала головой:

– Она была такой, как всегда.

– А в предыдущие дни? Тебя в поведении мамы ничего не насторожило?

– Не знаю. – Девочка переместила внимание на свои выкрашенные в чёрный цвет ногти и принялась соскребать с них лак. – Ну, она была радостная такая. Думаю, что из-за того… человека. Она постоянно болтала по телефону.

То же самое Хекла говорила и весной. Исследуя лэптоп Марианны, полиция обнаружила бессчётное количество сообщений между ней и мужчиной, с которым она планировала встретиться. Большинство сообщений посылалось через соцсети, доступ к которым получила полиция.

Эльма наблюдала за Хеклой. Прочесть мысли последней было сложно: особой реакции она не выказывала и отвечала только когда ей задавали прямой вопрос. Точно так же вела она себя во время расследования семь месяцев назад. Достучаться до неё было трудно, она ограничивалась односложными ответами, ни разу не заплакав и не проявив каких бы то ни было признаков душевного смятения. Конечно, все дети разные и реагируют на стресс по-своему. Хекла явно принадлежала к тем, кто воли эмоциям не даёт. Да и обстоятельства исчезновения Марианны были не совсем обычными. Вернётся ли она, никто не знал. В определённом смысле пропажа близкого человека отражается на родственниках даже тяжелее, чем его смерть. Неведение, смешанное с переживаниями, держит всех причастных в подвешенном состоянии, и одному богу известно, когда им удастся из этого состоянии выйти.

– И что же теперь? – спросила Сайюнн.

– Как сказал мой коллега, мы возобновим расследование. Как только появится что-то новое, мы с вами сразу свяжемся. Как и в том случае, если нам понадобится дополнительная информация от вас, – сказала Эльма.

Они с Сайваром поднялись, и Сайюнн проводила их до двери.

– Полагаю, Хекле будет полезным получить психологическую поддержку, – сказала она, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что её слова не долетают до девочки. – Для неё это большой удар.

– Разумеется, – успокоила её Эльма. – Я распоряжусь, чтобы с вами связались на этот счёт. Это не подлежит сомнению.

Сайюнн кивнула.

– Ну, а в общем и целом, как она, на ваш взгляд? – спросила Эльма.

– В общем и целом?

– В последние месяцы, я имею в виду. Ей удалось адаптироваться к новым обстоятельствам?

– Да, вполне, – сказала Сайюнн. – Хотя она и не понимает, что ей теперь со всем этим делать. У меня ощущение, что она несколько растеряна. Поэтому я и полагаю, что ей не повредит помощь специалиста. Их отношения с Марианной не были типичными отношениями матери и дочери – Хекле часто не хотелось возвращаться домой после выходных, которые она проводила у нас, так что нам даже приходилось увещевать её.

– Понимаю.

– Вот, – продолжала Сайюнн. – Поэтому в некотором смысле для Хеклы это даже благо. Я не говорю, что смерть матери для неё благо, боже упаси. Однако обстоятельства изменились для неё в лучшую сторону, и я убеждена, что девочка рада тому, что теперь сможет постоянно проживать с нами.

Эльма улыбнулась, хотя это замечание и показалось ей не совсем к месту. Безусловно, Сайюнн и Фаннар жили в более благоприятных условиях, чем Марианна: у них и дом был попросторнее, и машина попрестижнее. Однако, насколько было известно Эльме, Хекла не подвергалась какому-либо вредному влиянию со стороны матери, хотя Марианне и требовалась поддержка со стороны социальных учреждений.

– Когда она впервые оказалась у вас на попечении?

Сайюнн улыбнулась:

– Когда ей было три года – совсем кроха. Она была таким чудесным ребёнком, что мне хотелось прижать её к себе и больше никогда не отпускать.

Пять месяцев

Я была настолько опустошённой не всегда. В детстве я испытывала все чувства: и гнев, и ненависть, и любовь, и печаль. Видимо, я испытала их в таком количестве, что их просто больше не осталось. Эта бесчувственность в теле и в душе и заставляет меня совершать поступки, которые кому-то покажутся отвратительными. Но мне плевать. Кажется, во мне угасли все эмоции, кроме кипящей, клокочущей, пылающей злобы, которую я не в силах унять. Как и в детстве, когда у меня начинали дрожать пальцы, а лицо покрывалось испариной. Я ощущала себя воздушным шариком, который растягивался всё больше и больше, пока наконец не лопался с громким хлопком. Временами я вымещала гнев на родителях, а временами на кукле по имени Маттхильдюр. Кукла была лысая, и у неё закрывались глаза, когда её наклоняли назад. Мне было совсем не интересно катать её в кукольной коляске, как это делали мои подружки, а уж тем более наряжать её и поить из бутылочки ненастоящим молоком.

Один раз я рассердилась не на шутку. Даже не знаю почему: возможно, из-за чего-то, что сделали – ну или не сделали – мои родители. Да и какая разница? Помню только, что захлопнула дверь в мою комнату и изо всех сил пыталась сдержать слёзы ярости, но мне это не удалось. Я стояла посреди комнаты, и мой взгляд упал на Маттхильдюр, которая сидела на моей кровати в своём хорошеньком платьице. Её пустые глаза тупо уставились в пространство, а на губах застыла нелепая улыбка, словно она вечно испытывала какую-то радость. Я схватила её и не задумываясь дважды ударила головой об стену. А потом вошла в раж и принялась неистово бить куклу об стену снова и снова, пока у меня не заболели руки и дыхание не стало прерывистым от напряжения. В конце концов я швырнула Маттхильдюр на пол. Несколько мгновений я стояла неподвижно, будто задеревенела. В тот момент я не понимала, приятное это ощущение или скверное. Злость прошла, но взглянув на валяющуюся на полу куклу с полоской розовой краски на лбу, я прониклась чувством того, что совершила что-то нехорошее. Наклонившись, я подняла куклу, крепко прижала её к груди и стала покачивать, произнося нараспев: Прости меня, прости.

Странное это ощущение – в возрасте шести лет казаться самой себе чёрным пятном на белоснежном полотне: будто весь мир летит в тартарары, и единственное, что ты можешь сделать, это уцепиться хоть за что-то и постараться не упасть. Я пыталась поглубже запрятать свою порочность, но знала, что она никуда не девается – сидит у меня на плече этаким чертёнком, шёпотом отдаёт мне приказы и покалывает своим острым трезубцем. А мне это, сама не знаю почему, доставляет удовольствие – такое, что не может принести ничто иное. Я осознала это не во взрослом возрасте и даже не в подростковом. Я поняла всё ещё в детском саду, где развлекалась тем, что то и дело щипала Витлу. Витла была занудной, уродливой девчонкой, от которой вечно пахло мочой. Она была на год младше меня и всегда говорила хнычущим голосом – даже когда на самом деле ей было весело. Когда бы я ни подумала о Витле, первое, что встаёт перед моим мысленным взором, это текущие у неё из носа сопли, которые она, будто какую-то сладость, слизывает с верхней губы язычком, что проворно, как у ящерки, высовывается изо рта. Каждый раз, когда воспитательница выходила, я подкрадывалась к Витле сзади и щипала её за руку. Та вздрагивала от неожиданности и начинала реветь. Это являлось одной из немногих вещей, что приносили мне радость в тот период. Мне было всего пять лет.

Конечно, это происходило до того, как мои поступки стали приводить к последствиям: маленькие дети ведь не несут ответственности за свои действия, а вот подростки уже несут, хотя, по сути, они те же дети и ещё не отдают себе отчёта в том, что творят, как бы физически ни менялись их тела и ни расширялось мировоззрение. Я обнаружила это в тринадцать лет, когда сфотографировала в раздевалке бассейна одну ужасно толстую девчонку, имени которой уже и не припомню. Мы называли её хрюшкой – это прозвище вроде как рифмовалось с её именем. На перемене я показала фотографию парням из нашего класса. Они заржали, как кони, а та девчонка смотрела на нас, стоя несколько поодаль. Её пухлые щёки зарделись и сравнялись цветом с красным свитером, в котором она приходила на занятия круглый год – каждый божий день. Когда всё вскрылось, мне пришлось перед ней извиняться. Меня вместе с родителями вызвали к директору, в кабинете которого сидели родители той девчонки и глядели на меня как на какой-то отброс, что засорил канализацию у них в доме, в то время как директор читал мне нотацию о травле и её последствиях.

После того случая я большей частью стала вести себя осмотрительнее, чтобы снова не попасться: конечно, я повзрослела и поняла, как важно уметь произвести хорошее впечатление, если хочешь хоть чего-то добиться в этой жизни, и как важно, чтобы никто не догадался о тех отвратительных мыслях, что приходят тебе в голову, хотя те же самые мысли приходят в голову и всем остальным, просто никто не осмеливается их озвучить. Я довольно скоро научилась помалкивать и улыбаться, быть милой и говорить «да».

Большинству окружающих я кажусь самым обыкновенным человеком, хоть и немного вспыльчивым, как говорила моя бабушка. Однако в последнее время я чувствую, что больше не справляюсь с собой: у меня такое ощущение, что моя душа меняет цвет. Она то жёлтая, то синяя, а то и огненно-красная.

Всё же постарайся быть со своей сестрой поласковее, Эльма: доброе слово-то ведь и кошке приятно.

– О чём ты говоришь? Я всегда с ней нормально общаюсь. – Эльма посмотрела на мать, которая пыталась распутать гирлянду, чтобы затем сразу украсить ей живую изгородь перед домом, хотя уже был десятый час вечера. Задержавшись на работе допоздна, Эльма ещё не успела поужинать. Дома у родителей её ждали жаркое из ягнятины и картофельная запеканка, которые ей предстояло разогреть в микроволновке. Она справилась с едой за рекордное время, при этом ещё и отбиваясь от расспросов по поводу обнаруженного трупа. Любопытство Адальхейдюр не знало границ, и она выпытывала у дочери подробности, хотя та и повторяла ей вновь и вновь, что рассказывать особо не о чем.

– Вот оно как, – проговорила мать, которая явно полагала, что Эльма не совсем с ней откровенна.

Эльма поплотнее закуталась в куртку – она всё ещё не могла согреться после стольких часов на открытом воздухе и теперь мечтала как можно скорее оказаться в своей тёплой, уютной постели. Заметив, как мать безуспешно пытается повесить фонарики на изгородь, она ухватилась за другой конец гирлянды и сказала:

– Давай помогу.

Когда им наконец удалось зафиксировать гирлянду на ветвях, Эльма оглянулась на мать и повторила:

– Я всегда с ней нормально общаюсь, это она…

Вздох матери не дал ей договорить:

– Ох, Эльма, ну почему вы так? С самого детства только и знаете что ссориться.

– Но, мама… – Эльма запнулась в поисках подходящих слов. – Ты же знаешь, каково мне было. Это она всегда меня игнорировала. Прояви она ко мне хоть малейший интерес… – Осознав, что чуть ли не кричит, она прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего, о чём потом придётся жалеть. – Ты просто уже не помнишь.

– Ах не помню?! – воскликнула мать, но потом улыбнулась: – Насколько я помню, это ты прорезала дырку на её любимом платье.

– Но это же…

– И если память мне не изменяет, именно ты бросила кусок мыла в её аквариум, и все рыбки сдохли.

– Но ведь это…

– И я могла бы продолжить, доченька. Ты ведь тоже далеко не ангел. Изображаешь жертву в ваших сестринских разборках, но часть вины лежит и на тебе.

Эльма почувствовала, как у неё вспыхнули щёки:

– Ты сама говорила, что она даже не хотела, чтобы я появилась на этот свет. Она с первого дня меня терпеть не могла.

– Эльма! Это уж слишком!

– А что такое? – Эльма осознала, что её тон снова сделался выше, чем ей того хотелось бы.

Адальхейдюр расправила плечи.

– Как ты можешь ставить это в вину трёхлетнему ребёнку? Что она смыслила, когда ты родилась? Ей наверняка было непросто вдруг оказаться на вторых ролях. В первые месяцы после твоего рождения она вела себя так, будто она на год младше: снова принялась запихивать в рот пустышку и брать в постель своего плюшевого медвежонка. У неё даже голос изменился, – усмехнулась Адальхейдюр. – Она стала разговаривать… ну, как совсем ещё малышка. Ни с того ни с сего вдруг разучилась произносить букву «Р». Но сестра всегда относилась к тебе по-доброму, Эльма: могла часами лежать возле тебя, гладя тебя по щёчкам. Всегда одним пальчиком, будто боялась сделать тебе больно, – мать улыбнулась. – Единственное, о чём я прошу, это чтобы вы были подобрее друг к другу. Это же такая малость. Признай, что временами ты бываешь чересчур резкой, доченька.

Эльма молчала. Как объяснить матери, каково ей было жить рядом со своей старшей сестрой Дагни? Жить в тени девочки, которую все считали совершенством, когда саму Эльму – всего лишь её младшей сестрёнкой?

– Привет, – донёсся из дома голос Дагни, и Эльма едва слышно охнула. – Есть кто дома?

Адальхейдюр бросила на Эльму многозначительный взгляд:

– Да-да, давайте-ка попьём чайку.

– Вот вы где, – сказала Дагни, открывая дверь на террасу. Она выглядела как балерина: её волосы были собраны в аккуратный пучок, из которого не выбивалась ни единая прядь. Эльма была бы рада больше походить на Дагни, но чуть ли не всякий раз, когда они говорили кому-то, что являются сёстрами, люди удивлялись, и Эльма знала почему: Дагни была красива, а Эльма была… такой, какой была. Не уродиной, но и не красавицей. Она была самой обыкновенной: со светло-каштановыми волосами, бледной кожей и веснушками – пройдёшь и не заметишь. В подростковые годы Эльма пыталась привлечь к себе внимание одеждой и причёской, но все попытки вызывали лишь косые взгляды окружающих: она казалась им странноватой, слегка не от мира сего. А поскольку с мнением, что дурная слава лучше никакой, Эльма была не согласна, она выбрала анонимность и в определённый момент без всяких усилий слилась с окружающей средой, в которой, по сути, её замечало лишь ограниченное число людей.

– А я сегодня хвороста напекла, – сообщила Дагни, улыбаясь и подняв вверх руки с двумя полными полиэтиленовыми пакетами.

– А вот это уже другой разговор, – отреагировала Эльма, которая поймала себя на мысли, что у неё в желудке всё же ещё есть немного места для лакомого десерта. Занеся в дом коробку с оставшимися разноцветными лампочками, которым было не суждено стать частью рождественского декора в этом году, они вошли в кухню.

– Чем сегодня занимались? – поинтересовалась Адальхейдюр, включая электрочайник.

– Ну, я хворост пекла, как видишь. А Видар с мальчиками ходили поплавать, – сказала Дагни, кладя пакеты с выпечкой на стол.

– Молодцы. Бассейн после ремонта – просто загляденье, – заметила Адальхейдюр, выставляя на стол чашки, блюдца и коробку с чайными пакетиками. – Ну так как насчёт моего предложения? У папы юбилей, и я хочу сделать ему сюрприз. Устроим вечеринку. Пригласим только родственников и ближайших друзей. Думаю, что мы могли бы весело провести время. Мне всегда хотелось организовать что-то подобное в качестве приятной неожиданности, но я ума не приложу… ну, в общем, как устраивают такие праздники. Поэтому если вы могли бы взять организацию на себя…

– Мы с Эльмой обо всём позаботимся, – тут же согласилась Дагни. – Верно, Эльма?

– Ну да, конечно, – ответила Эльма. – Мы и банкетный зал можем подыскать.

Вода в чайнике закипела, и, наполнив чашки, Адальхейдюр тоже присела за стол. Выбрав себе чайный пакетик, Эльма опустила его в кружку, от которой поднимался пар.

– Отличная идея, – кивнула Дагни. – Как насчёт того, чтобы съездить в город в субботу? Мы бы и украшения купили, и подарок. Может, и рубашку новую ему подберём, раз уж пойдём по магазинам, и… – она сделала паузу, а потом расхохоталась: – Да уж, надо признать, что устраивать праздники я обожаю!

– Звучит неплохо, – сказала Эльма, погружая хворост в чай. Казалось, что Дагни совсем не претит проводить время с младшей сестрой, и Эльма подумала, что, может, и правда дело исключительно в ней самой: может, это только она всё никак не избавится от старых обид? Наверняка Дагни отдаёт себе отчёт, что не сказала Эльме практически ни слова сочувствия, когда не стало Давида. А разы, когда сестра приезжала к ним с Давидом в гости в Рейкьявик, Эльма могла пересчитать по пальцам одной руки. Порой ей казалось, что Дагни просто не помнила о том, что у неё есть сестра.

Появление в кухне отца вывело Эльму из размышлений. Откусывая хворост, она обнаружила, что добрая половина печенья так и осталась плавать в чаю: она совершенно забыла, что опустила его в чашку.

* * *

Окно в спальне Хеклы было идеальным: оно закрывалось так плотно, что в комнату не проникали никакие посторонние шумы, даже когда снаружи завывала буря. В квартире, где они жили с Марианной, ветер со свистом задувал через щели в оконной раме, не позволяя Хекле сомкнуть глаз по ночам. Другим преимуществом – даже более существенным – являлось то, что здесь окно можно было открывать нараспашку, почти как дверь, и вылезать через него наружу, когда ей хотелось, не будучи никем замеченной. Единственной проблемой было закрыть его снаружи так, чтобы без всяких проблем снова открыть по возвращении. Это было непросто, но всё же некоторое время назад Хекла нашла решение: она зацепляла щеколду резинкой для волос, которую затем закрепляла с внешней стороны рамы, благодаря чему ей удавалось довольно плотно закрывать окно. Ну и пробираться назад в дом было легче лёгкого – стоило только отцепить резинку.

В тот вечер, однако, Хекла боялась, что порыв ветра распахнёт окно и резинка порвётся. Ветер был такой силы, что она растягивалась до самого предела, грозя лопнуть в любую секунду. На всякий случай Хекла нацепила на щеколду ещё две резинки и, пригибаясь, чтобы Сайюнн и Фаннар не заметили её из окна своей спальни, тихонько прокралась вдоль стены дома. Машина ждала её в конце улицы.

Опустившись на пассажирское сиденье, она улыбнулась Агнару. Тот смущённо улыбнулся в ответ и нажал на газ так резко, что мотор издал рык, способный привести в праведный гнев живших в округе людей. Машина сорвалась с места, и Хеклу буквально вдавило в сиденье.

– Это была Марианна, – проговорила она немного спустя. – Та, которую нашли. Труп, я имею в виду.

Агнар перевёл взгляд с дороги на свою спутницу. Вытянув руку, он опустил её на бедро Хеклы:

– А ты в порядке, или…

Она кивнула. Сейчас ей не хотелось говорить о Марианне, но она чувствовала, что должна сказать хотя бы что-то. Агнару явно тоже было непросто подобрать нужные слова. Запинаясь, он произнёс:

– Мне… Я могу что-то сделать?

Хекла взглянула на него, пытаясь понять ход его мыслей. Что он мог сделать теперь? Он и так уже сделал больше чем достаточно.

– У тебя есть деньги? – спросила она в полной решимости на время забыть о Марианне. – Мне безумно хочется мороженого.

Улыбнувшись, Агнар затормозил у магазинчика со сквозным проездом. Они едва успели, поскольку ларёк уже закрывался, и высунувшаяся из окошка продавщица даже не пыталась скрыть раздражения. Через пару минут Хекла уже уплетала мороженое за обе щеки, похрустывая шоколадной крошкой и пережёвывая кусочки лакрицы, пока не почувствовала, что её вот-вот стошнит.

Некоторое время они нарезали круги по городу, а потом остановились у гавани, где Агнар сунул себе под губу табачную жвачку. Хекла этого терпеть не могла – с табаком под губой Агнар выглядел сущим хомяком. Мороженое доедать она не спешила, поскольку знала, что, как только оно закончится, Агнар полезет к ней с поцелуями.

– Может, пора выбросить? – спросил он.

– Ну да. – Хекла перестала наконец скрести ложкой по дну с остатками мороженого и вручила картонку Агнару. Тот сунул её в полиэтиленовый мешок, что лежал на полу позади водительского сиденья. Потом он взял руку Хеклы и стал поглаживать её по тыльной стороне своими длинными, тонкими пальцами. По сравнению с ними её собственные пальцы выглядели в ладони Агнара как-то уж совсем по-детски – коротенькие и пухлые. Хекла чувствовала себя девчонкой-несмышлёнышем, которая непонятно как оказалась в машине с почти двадцатилетним парнем. Прильнув к ней, Агнар начал её целовать, в то время как она пыталась думать о чём-нибудь другом.

Улёгшись в тот вечер в постель, Хекла испытывала угрызения совести. Она много уже чем занималась с Агнаром и наобещала ему с три короба, хотя уверенности, что выполнит обещания у неё не было. Не то чтобы он сделал что-то не так… Просто с каждым его сообщением и взглядом в её глаза она чувствовала, что уже не питает к нему прежнего интереса. Чем больше он к ней лип, тем меньше ей хотелось с ним встречаться.

Он даже уже не казался Хекле привлекательным. Честно говоря, особо привлекательным она Агнара никогда и не находила… Ну может, только в самом начале. И вероятно, потому, что он был первым парнем, обратившим на неё внимание, а во внимании она тогда нуждалась.

Они познакомились однажды вечером в Акранесе, где Хекла оказалась со своими подругами Тинной и Дисой. Девчонки были в восторге от перспективы покататься по городу с ребятами постарше. Они дошли до самого конца улицы, чтобы скрыться от всевидящего ока родителей. Когда небольшой синий автомобиль притормозил у тротуара, они, недолго думая, залезли в него и все втроём плюхнулись на заднее сиденье.

Вышло так, что Агнар сидел бок о бок с Хеклой: высокий и худой, с прыщиками на лице и слишком большим количеством геля на волосах. Их плечи соприкасались каждый раз, когда водитель делал резкий поворот, а потом до упора выжимал газ, стоило им выехать за черту города. Кто-то закурил, и машина наполнилась дымом, а потом ледяным воздухом, когда они опустили окна, чтобы проветрить салон. На обратном пути Агнар, несмотря на подколки и смешки своих приятелей, попросил у Хеклы ее ник в мессенджере. На другой день её ожидало послание от Агнара, и в течение следующих двух недель их общение становилось всё более откровенным. Хекла рассказала Агнару многое из того, о чём никогда раньше не говорила вслух: о маме, о школе, о буллинге и о своей озлобленности. В ответ Агнар произносил только правильные вещи – он понимал её и был готов выслушать. Наконец-то появился кто-то, прочувствовавший Хеклу и желавший некоего продолжения.

Подобные ощущения были для неё в новинку. Тинна и Диса стали её первыми подружками, и Хекла до сих пор не понимала, как такое случилось. В школе в Боргарнесе её никто не замечал, да и родную мать она интересовала постольку поскольку. Время от времени Марианна спрашивала у Хеклы, как дела, но не успевала та начать отвечать, как взгляд матери перемещался куда-то в сторону. Желание Хеклы перейти в другую школу она восприняла как каприз, а когда та заикнулась о том, чтобы мать отпустила её жить к Сайюнн и Фаннару, Марианна просто вскипела от ярости. Будто Хекла была ей чем-то обязана.

Однажды мать в порыве гнева ударила её поварёшкой по голове и прошипела: Ты знаешь, скольким я ради тебя пожертвовала?

Тот день навсегда врезался в память Хеклы, потому что именно тогда она возненавидела свою мать. С тех пор она больше никогда не воспринимала её как маму, а только как Марианну.

Хекла встретилась с Агнаром снова, когда в следующий раз проводила выходные у Сайюнн и Фаннара. Агнар заехал за ней вместе со своим приятелем, поскольку тогда он сам ещё не сдал на права. Во время их первой встречи стояла темнота, поэтому Хекла не смогла толком его рассмотреть. Однако при дневном свете его бледная кожа и угри на лице были настолько явными, что Хекла испытала чуть ли не шок: в её воображении Агнар представлялся совсем иным. На фотографиях, что он присылал ей в приложении, его проблемы с кожей были незаметны, да и костлявые кисти рук не особенно бросались в глаза – теперь же они напоминали Хекле щупальца осьминога. Да и двигался он как-то несуразно – плечи зажаты, руки свисают как плети и раскачиваются взад-вперёд в такт ногам с бьющимися одно о другое коленями. Это оказался совсем не тот парень, что завладел её разумом в последние две недели.

Однако позабыла она о своих опасениях на удивление быстро. Агнару всего-то и требовалось, что делать ей комплименты и обходиться с ней так, будто она особенная. Ничего подобного с ней раньше не происходило. Так что на всё остальное Хекла просто закрывала глаза: она слушала красивые слова Агнара, а на его внешность старалась не обращать внимания. И только теперь она начала понимать, что никаких нежных чувств к нему никогда не испытывала. Агнар был важен Хекле лишь для поддержания её позитивного самоощущения, однако теперь необходимость в подобном отпала. И сейчас вопрос состоял только в том, как ей от него избавиться.

Семь месяцев

Рейкьявик всё такой же, каким я его помню: городишко, который возомнил себя мегаполисом. Большую часть года небо серое, а машины одна другой грязнее. Те, кто отваживаются высунуть нос на улицу, идут быстрым шагом, все в одинаковых утеплённых куртках с натянутыми на глаза капюшонами, – оно и понятно: на что тут любоваться, кроме серости да измороси под завывание ветра?

Как было бы хорошо, если бы не возникло необходимости перебираться сюда!

Ключи от квартиры у меня. В последние несколько месяцев я снимала угол под Рейкьявиком, так что ощущать себя собственником жилья весьма непривычно. Такое чувство, что я ещё слишком молода, чтобы владеть столькими квадратными метрами. Хотя не такие уж это и хоромы – всего-навсего маленькая, дешёвая квартирка в уродливой квадратной коробке, которой не помешал бы косметический ремонт. Позади дома большая площадка, обнесённая покосившимся забором, посередине которой поросшая травой песочница.

Квартира находится на третьем этаже. Когда я преодолеваю последний лестничный пролёт, сердце колотится с бешеной скоростью, ведь под мышкой я тащу девочку, которая совсем не пёрышко, а целая колода весом в десять килограммов.

Пока ищу ключи, я опускаю её на пол, где она и сидит не шелохнувшись в своём красном комбинезоне и таращится перед собой. Руки у неё свисают по бокам, как у куклы, а на лице привычное хмурое выражение: уголки рта опущены, будто она вот-вот заноет.

– Ну вот и наш новый дом, – говорю я, поворачивая ключ в замке. В последнее время я так часто делаю – попусту сотрясаю воздух, обращаясь и к ней, и к самой себе, хотя кто мне теперь ответит? Разве что давящая тишина.

Едва я открыла дверь, в нос мне ударил запах плесени, чего я совсем не ожидала. Занося девочку в квартиру, я оставляю мокрые следы на рассохшемся паркете. Однако не так уж всё и плохо: есть кухня, спальня, в которой нам придётся спать вместе, и гостиная. В гостиной – потрёпанный кожаный диван чёрного цвета, а в кухне – небольшой обеденный стол. Вот и весь интерьер. Разительный контраст с домом, в котором прошло моё детство: тут нет ни рояля в гостиной, ни камина, где потрескивали бы дрова, наполняя вечера уютом. Единственные звуки в квартире – это приглушённые голоса соседей, доносящиеся из-за плохо изолированной стенки, и гул машин с улицы под окном кухни.

У меня ноют плечи и спина, поэтому я вновь сажаю девочку на пол. Она озирается по сторонам, фиксируя своими серыми глазами обстановку нашего нового жилища. Она всё такая же крупная, как и когда родилась. Гораздо крупнее своих сверстников. Через несколько дней после рождения у неё на лице начали вскакивать прыщики. Акушерки говорили, что это нормально, но меня чуть ли не выворачивало наизнанку, когда мне приходилось их касаться. Теперь, слава богу, кожа у неё очистилась, но она по-прежнему не такая, как другие дети. Выражение лица у неё какое-то взрослое. Она ничего не лепечет, не агукает и не улыбается. Зато она умеет надрываться, когда ей что-нибудь не нравится. Ревёт она без слёз, но успокоить её нет никакой возможности. Остаётся только дожидаться, пока она сама не соизволит замолчать. А в перерывах между истериками сидит и пялится в пустоту, от чего я ощущаю себя законченной неудачницей. Конечно, она всего лишь ребёнок, каждый раз напоминаю я себе, но избавиться от чувства, что она с меня не спускает глаз и осуждает, я не могу.

Опустившись на диван, я закуриваю – воздух тут всё равно хуже некуда. Серый дым поднимается к потолку, и я решаю, что эта сигарета последняя. Курить мне теперь в любом случае больше не с кем. Все мои друзья сгинули. Как и мои родители. С тех пор как я переехала, никто мной даже не поинтересовался. Да и плевать. Они всего лишь кучка лузеров без будущего. Я не такая, как они.

Сделав последнюю затяжку, я открываю окно и выбрасываю окурок на улицу, наблюдая за тем, как он оставляет едва заметный след на снегу. Я не знаю ни этих улиц, ни этих домов – они мне совершенно не известны. И вообще, я впервые оказалась в этом районе, только когда приходила посмотреть квартиру. Однако подобная неизвестность меня вполне устраивает – она означает, что и меня здесь никто не узнает. А пока это так, я в безопасности.

Пока это так, мне нечего бояться.

Понедельник

Сайюнн не выносила людей, которые полагали, что возможность родить ребёнка – это нечто самой собой разумеющееся. Вероятно, именно поэтому ей никогда не нравилась Марианна. Сайюнн поднялась, выбросила остатки овсяной каши в мусор и сунула тарелку в посудомоечную машину.

Кофемашина перемалывала зёрна со своим обычным урчанием. Чашка наполнилась чёрной жидкостью, и снова воцарилась полная тишина. Волосы Сайюнн были ещё слегка влажными после душа, а благодаря утренней зарядке по телу расплывалась приятная нега. Однако её мысли вернулись к Марианне, не позволяя ей наслаждаться утренними часами как обычно. Ей вспомнились беспардонные манеры Марианны и её постоянное стремление вызвать у окружающих сочувствие. Временами Сайюнн хотелось прикрикнуть на неё, чтобы она не забывала, что мир не вращается вокруг неё. И это Сайюнн, которая искренне жалела её в день их знакомства! Снова присев у кухонного стола, Сайюнн уставилась в окно вместо того, чтобы открыть газету, что держала в руке.

День их знакомства с Марианной определили два судьбоносных телефонных звонка. Первый был из больницы, где ей сообщили, что и третья попытка ЭКО провалилась. Сайюнн даже не поверила своим ушам и, истерично хихикая, сказала, что это, видимо, какая-то ошибка. Дескать, результаты следует перепроверить. Может, их перепутали с другой пациенткой? Не зря же она чувствует в животе какие-то необычные шевеления: будто внутри неё летают, как по воздуху, крошечные мыльные пузыри. Не зря же она шептала «Здравствуй, малыш!», когда накануне гладила себя по животу. И она могла поклясться, что изнутри кто-то поприветствовал её в ответ, слегка пнув маленькой ножкой или помахав ручкой, ну или что там делают младенцы в утробе матери.

В конце концов Фаннар забрал у неё телефон и обнял. Он прижимал её к себе, а она даже не сразу заметила, что плачет. Неужели она действительно накричала на вежливого доктора на том конце провода? Она, которая никогда не выходила из себя в общении с другими людьми. И отец её говаривал, что в венах Сайюнн кровь не течёт. Жива ли она вообще? Ей казалось, что нет. По крайней мере в те мгновения, что она рыдала в объятиях Фаннара, а мыльные пузырики в её животе лопались один за другим: хлоп, хлоп, хлоп. Прощай, малыш. Прощай тот, кого не было.

Таким был первый телефонный звонок. Второй оказался гораздо позитивнее. Звонили из отдела опеки: у них оказался ребёнок, нуждавшийся в попечителях. Готовы ли они с Фаннаром взять его на воспитание? Никакой эйфории Сайюнн, конечно, не испытала, но у неё затеплилась надежда. Фаннар был настроен скептически, да и сама она задавалась вопросом, насколько велики её шансы справиться с подобной миссией. Однако просматривая онлайн-форумы, где беременные женщины жаловались на боли, усталость, кислотную отрыжку и бессонницу, Сайюнн пришла к выводу, что она сильнее их. Поэтому она согласилась, ребёнка передали им, и она ни секунды не жалела о своём решении.

Хекла. С её непослушными тёмными волосами, застенчивой улыбкой и странными вопросами. Сайюнн понимала, что девочка особенная, немного отличающаяся от других детей: несколько отрешённая и более позднего развития, что, вероятно являлось последствием воспитания, о котором Сайюнн даже не хотелось думать. Она верила, что появление в их доме Хеклы – это не случайность, а скорее Божий дар, вознаграждение за ребёнка, которого она так и не смогла родить сама. Поэтому Сайюнн испытала тяжёлый удар, когда полгода спустя раздался телефонный звонок и ей сообщили, что мать Хеклы готова забрать девочку обратно. Сайюнн плакала даже горше, чем после трёх роковых звонков из больницы, ведь на этот раз речь шла не о каком-то воображаемом существе – плоде её фантазии, а о самом настоящем ребёнке из плоти и крови, о Хекле, которую она обнимала, рядом с которой она могла прилечь, когда та спала, которую она держала за руку на бессчётных игровых площадках, которую она сотни раз целовала в ссадины и шишки и слёзы которой она вытирала и того чаще.

К счастью, Марианна согласилась на то, чтобы девочка проводила каждый второй уикенд у них с Фаннаром, – всё-таки лучше, чем ничего. Супруги брали Хеклу с собой в отпуск, а на Пасху приглашали к себе в летний дом, однако теперь расставаться с ней после каждой встречи стало ещё тяжелее. Сайюнн изо всех сил старалась поддерживать добрые отношения с Марианной в надежде, что однажды та признает, что лучше Хекле всё-таки живётся у них. Но судя по всему, Марианну это не заботило. Сайюнн предпринимала многократные попытки убедить её, по-дружески, конечно, поскольку прекрасно понимала, что рискует навсегда потерять Хеклу, стóит только Марианне отказаться от их поддержки. Однако сколько бы Сайюнн ни увещевала и сколько бы Хекла ни просила, Марианна пропускала их слова мимо ушей.

Услышав шаги в прихожей, Сайюнн допила кофе и отставила чашку. Её ждал долгий рабочий день в стоматологическом кабинете, но сначала ей предстояло собрать ланч-боксы, приготовить одежду и сделать завтрак на двоих. Она не могла сдержать улыбки. Бергюру уже исполнилось семь лет, а в их семью он попал, будучи шестимесячным малышом. Ещё несколько месяцев спустя стало ясно, что он останется у них навсегда. Наконец-то. Сайюнн потребовалась не неделя и не две, чтобы осознать этот факт, и она ходила натянутая, как струна, пока ей в конечном итоге не вручили документы об усыновлении. В отличие от Марианны, мать Бергюра поняла, что мальчику будет лучше у приёмных родителей, и подписала необходимые бумаги. Марианна же упорствовала, игнорируя желания Хеклы и тот факт, что Сайюнн и Фаннар могут предложить её дочери гораздо больше, чем она сама. Казалось, что Марианна даже не особенно любит Хеклу – свою собственную дочь. И в чём Сайюнн была уверена, так это в том, что она вообще не заслуживает Хеклы.

* * *

Вскрытие должно было начаться в девять. Эльма, Сайвар и Хёрдюр вошли в угловую постройку, что являлась частью Национальной клиники, хотя со стороны казалась самым обычным жилым домом. Никаких вывесок на здании не было, так что вряд ли многие могли догадываться, что в его цокольном этаже, в специально спроектированных холодильных камерах рядами лежат трупы. Большинство людей и не подозревало, что там трупы вскрывают и извлекают из них внутренние органы, которые кладут на стальные подносы.

Эльме уже приходилось присутствовать на вскрытиях, так что она довольно хорошо себе представляла, что эта процедура подразумевает. Однако, как только патологоанатом приступил к работе, она осознала, что никогда раньше не становилась свидетельницей вскрытия трупа в схожей стадии разложения. Пока специалист методично исследовал одежду, Эльма глядела на череп, который в свете лабораторных ламп выглядел иначе, чем в пещере. Теперь он казался более реальным, но в то же время и более сюрреалистическим. Эльма всегда находила невероятным, что под кожей каждый человек выглядит вот так, хотя внешне все люди разные. Как бы люди ни мыслили, какие бы чувства ни испытывали, каким бы темпераментом ни обладали, в конечном счёте они все – лишь плоть и кости, которые неминуемо разложатся, превратятся в прах и исчезнут.

По мере того, как патологоанатом с превеликой осторожностью разрезал одежду на трупе, обнажая плоть, Эльма почувствовала, что у неё выворачивает желудок. Кожа мёртвого тела являла собой палитру светло-коричневых и серых пятен. Врач объяснил, что следует действовать крайне аккуратно, поскольку кожа сгнила настолько, что одно неверное движение, и она просто разойдётся. На его касания кожа реагировала так, будто она вовсе и не кожа, а мягкий сыр или каша.

– Нам повезло, что условия в пещере были именно такими: лето выдалось дождливым, и солнечные лучи в пещеру практически не проникали, так что температура там оставалась стабильно низкой, – говорил патологоанатом, помещая одежду в полиэтиленовый пакет и откладывая его в сторону.

– А разве влажность не должна была ускорить разложение? – поинтересовался Сайвар.

– Хороший вопрос, – сказал врач, оживляясь. – Да, обычно влажность способствует более быстрому распаду тканей, однако в определённых условиях в тканях может сформироваться особое вещество, которое называют жировоск. Происходящая при этом химическая реакция не позволяет бактериям и насекомым питаться тканями. В условиях стоячей воды или болота, например, обычно так и случается.

– Но ведь труп находился в пещере, – заметил Сайвар.

– Вот именно, – улыбнулся специалист. – Подобная реакция может произойти и в тесных, сырых пещерах, где воздух неподвижен. Влажный и глинистый пол пещеры порос мхом, в который погрузилось тело, и кожа, можно сказать, спаялась с глиной.

Отдельные фрагменты ткани уже и кожей-то назвать было нельзя. Там, где когда-то тянулись вены и артерии, по которым бежала кровь, теперь оставались лишь прожилки цвета ржавчины. Следя за происходящим, Эльма старалась дышать ровно – ей совсем не хотелось, чтобы её стошнило, как Сайвара днём ранее.

– Однако этот процесс не затрагивает всё тело, – продолжал врач. – Менее защищённые части – такие как кисти рук и лицо, – редуцируются настолько, что мы не наблюдаем ничего, кроме оголённых костей. Правда, пока частично просматриваются сухожилия и связки, поскольку они сгнивают несколько медленнее. Мозг и глаза, естественно, разложились без остатка. А вот на брюшной полости, как вы видите, плоть сохранилась значительно лучше. Помимо того, мягкие ткани сохранились и на черепе, жилах и так далее – однако в основном на затылочной части головы и на других участках, где тело соприкасалось с землёй.

– Есть ли шанс заметить телесные повреждения? – спросила Эльма, отводя глаза от останков Марианны.

– Это мы и попробуем сделать, – кивнул патологоанатом. – Взгляните, например, сюда: невооружённым глазом видны тёмные пятна на коже в области живота и груди – возможно, это последствия пинков или ударов тупым предметом. – Рукой в перчатке он указал на грудь трупа, а затем взял фотоаппарат и сделал несколько снимков. – Повреждение черепа настолько незначительное, что я сомневаюсь, что именно оно и явилось причиной смерти. Смерть, более вероятно, наступила от потери крови в результате побоев. Повреждён лоб, так что тот, кто нанёс удар, либо стоял над Марианной, либо был ниже её ростом.

– А откуда такие выводы? – вмешался Хёрдюр.

– Ну потому что если бы нападавший был выше Марианны, то и череп был бы повреждён на более высоком участке. Это если предположить, что по голове её ударили тупым предметом. Однако, если Марианна в тот момент лежала на земле, определить рост человека, совершившего нападение, не представляется возможным. Эта гипотеза соотносится и с тем, как выглядят остальные повреждения.

– Но если её избивали, почему потеря крови была настолько обильной? – спросил Хёрдюр. – Разве не о внутреннем кровоизлиянии шла бы тогда речь? Если, конечно, не применялось режущее оружие.

– Ну, по голове её ударили тупым предметом – каким конкретно, я сказать затрудняюсь, – ответил врач. – Я не могу определить, из какого участка на теле вытекло больше всего крови. Внутреннее кровоизлияние имело место, но была и значительная потеря крови. – Сдвинув брови, он посмотрел на труп, а затем придвинул к себе стальной столик на колёсах и несколько мгновений созерцал разложенные на нём разнообразные скальпели.

– Вы полагаете, что смерть наступила в другом месте, а труп перенесли в пещеру? – спросила Эльма.

– Да, я полагаю именно так. Насколько я понимаю, там, где её нашли, крови обнаружилось незначительное количество, так что это самый логичный вывод.

– Её забили насмерть? – задал очередной вопрос Хёрдюр.

Патологоанатом отложил фотоаппарат и перевёл взгляд на стоящую перед ним троицу:

– Вероятнее всего, – кивнул он. – Безусловно, тело находится уже в такой стадии разложения, что утверждать на сто процентов, что смерть наступила в результате побоев, сложно, однако учитывая гематомы и повреждение черепа, я бы сказал, что так оно и случилось. Однако я по-прежнему не уверен, что стало точной причиной смерти. Это станет яснее после того, как мы исследуем внутренние органы, – они часто свидетельствуют о характере нанесённых ран.

Вооружившись скальпелем, он улыбнулся полицейским обнадёживающей улыбкой и приступил к работе.

– Для полной уверенности я сравню зубы с рентгеновскими снимками зубов Марианны Торсдоттир, однако полагаю, что с большой долей вероятности можно утверждать, что это именно она, – сообщил патологоанатом спустя пару часов.

Они стояли перед дверью в лабораторию, так что витавший в воздухе запах был более сносным, и перед глазами не было препарированного трупа, но Эльму всё ещё мутило.

В дыхательном горле у Марианны обнаружились следы крови, и хотя кожа на лице не сохранилась, врач почти не сомневался, что ей нанесли в него прямой удар, сломав нос, что и стало основной причиной кровопотери. Кровь заполонила гортань, вызвав проблемы с дыханием. И всё же врач не мог с достоверностью установить, что конкретно привело к смерти: потеря крови, внутреннее кровоизлияние или удушье. Однако практически не подлежало сомнению, что Марианна была жесточайше избита и в результате побоев скончалась за относительно короткое время.

– Хорошо, будем на связи. – Хёрдюр уже поднялся до середины лестницы.

– Ещё один вопрос, – сказала Эльма. – У вас нет каких-либо предположений насчёт того, почему преступник не предпринял меры для того, чтобы спрятать тело? В мусорный мешок, например?

Патологоанатом пожал плечами:

– Ну, тут я не могу сказать. Однако если труп поместить в плотный полиэтиленовый мешок, то всё сохранится гораздо лучше: и волосы, и физиологические жидкости, и ДНК. Возможно, тот, кто оставил её в пещере, понадеялся на природу, которая со временем уничтожит все улики. Вполне логичное решение. Однако у меня большие сомнения, что преступник предвидел химическую реакцию, обусловленную микроклиматом в пещере.

– А её могли перенести в пещеру в мешке?

– Теоретически да, но утверждать этого я бы не стал.

Эльма кивнула. Она размышляла по поводу того, насколько было бы реально пронести труп через лавовое поле в то время года и остаться незамеченным, ведь в начале мая солнце садится чуть ли не в полночь, и вряд ли бы кто отважился разгуливать по каменистой пустоши в поисках подходящего потайного места, да ещё и с ношей в виде покойника. Единственная гипотеза состояла в том, что спрятавший тело прекрасно ориентировался в той местности и, вероятно, заранее знал о пещере. А ещё Эльма была почти уверена, что перенести тело Марианны в пещеру было возможным при условии, что действовали двое.

– Я вышлю вам снимки и предварительное заключение в течение дня, – сказал патологоанатом, прощаясь.

Оказавшись на улице, Эльма с удовольствием набрала полные лёгкие студёного воздуха, и ей сразу же стало легче. Она так и не научилась бесстрастно наблюдать за вскрытием трупов. А уж как можно профессионально заниматься исследованием бренных останков, было вообще выше её понимания. Однако человек, видимо, ко всему привыкает: патологоанатом работал сосредоточенно и невозмутимо, без единого намёка на то, что труп вызывает у него хоть какую-то эмоциональную реакцию. А вот побледневшие лица Сайвара и Хёрдюра свидетельствовали о том, что они с Эльмой в одной лодке. После того как они сели в машину, прошло некоторое время, прежде чем Сайвар наконец нарушил тишину:

– Нам, видимо, стоит перекусить?

– Я, честно говоря, сейчас на еду и смотреть-то не смогу, – покачал головой Хёрдюр, но всё же согласился остановиться на заправке, где продавали сэндвичи.

Проглотив кусочек шоколада и запив его газировкой, Эльма почувствовала, как потихоньку возрождается к жизни, однако съесть чего-то ещё она не могла.

– Нам придётся вновь пройтись по всем деталям, – сказала она, когда они двинулись дальше по дороге в Акранес. – Это дело предстаёт теперь совсем в ином свете, чем весной.

– Ну, весной никто ничего подобного не подозревал – поэтому теперь нам это и кажется таким невероятным. – Сайвар скомкал обёртку из-под сэндвича с креветками. – Я о том, что Марианна оставила дочери записку, в которой будто бы с ней прощалась. Учитывая содержание записки, мы решили, что она села за руль и по доброй воле поехала в Бифрёст, – всё указывало на то, что Марианна собралась свести счёты с жизнью.

– Знаю, – кивнула Эльма. – Поиски усложнялись тем, что машину обнаружили в Бифрёсте возле остановки, где останавливаются в том числе и междугородние автобусы, а это значит, что теоретически Марианна могла отправиться в любую точку страны. Правда, ни один водитель автобуса не смог её вспомнить. Но поскольку собаки никакого следа поблизости от машины не взяли, эта гипотеза имела право на существование.

– А ещё её мобильник, – напомнил Сайвар.

– Мобильник? – взглянула на него Эльма.

– Мы отследили его перемещения и выяснили, что в последний раз он передавал сигнал из Акранеса. Поэтому сперва мы и сосредоточили поиски именно там. Но, конечно, когда её машина вдруг возникла в Бифрёсте, фокус внимания сместился. Всё происходило несколько сумбурно.

– Ты прав, – согласилась Эльма. – Видимо, Марианна заехала в Акранес, прежде чем двигаться дальше в Бифрёст.

– Именно. Однако передача сигнала с её телефона прекратилась в середине дня как раз в Акранесе. Возможно, в нём села батарейка или…

– Или кто-то избавился от него, – закончила за него Эльма. – Не секрет, какую большую роль мобильники играют теперь в расследованиях. Любой человек, который мало-мальски интересуется полицейской хроникой, в курсе того, что телефон можно отследить.

– Вот журналюгам-то будет где развернуться, когда эта новость просочится, – вздохнул Хёрдюр.

Дело Марианны Торсдоттир ещё было свежо в памяти Эльмы. Исчезновение молодых женщин в Исландии – явление нечастое, так что в своё время к нему было приковано самое пристальное внимание СМИ. Однако с Хёрдюром было не поспорить – теперь, когда выяснилось, что Марианну убили, шумиха в прессе поднимется нешуточная.

В ходе проведённого весной расследования почти сразу выяснилось, что Марианна давно страдала от психического расстройства. Ей были назначены медикаменты от депрессии, и в определённые периоды она злоупотребляла алкоголем и принимала наркотики. Записка, которую её дочь обнаружила по возвращении из школы, была нацарапана на обратной стороне почтового конверта и оставлена на кухонном столе вместе с мятой пятитысячной купюрой. Прости. Я люблю тебя. Мама.

Было совсем не похоже на Марианну оставлять подобные послания, но Хекла на этот счёт голову ломать не стала. На оставленные деньги она заказала пиццу и легла спать, когда ещё не было и двенадцати часов. Она даже не задумывалась, почему мать так долго не возвращается, поскольку знала, что в тот вечер Марианна собиралась на свидание. Лишь во второй половине следующего дня Хекла начала испытывать беспокойство. Она пыталась дозвониться до матери, мобильник которой оказался отключен. Когда стало вечереть, Хекла связалась с Сайюнн. Та заехала за девочкой и оповестила полицию.

Едва полиция начала проводить проверку, как выяснилось, что на назначенном свидании Марианна так и не появилась. И только тогда стало понятно, что дело серьёзное. От Марианны не было никаких вестей уже целые сутки. Человека, с которым Марианна должна была встретиться, звали Хафтор. Он работал посменно на заводе ферросплавов в Грюндартаунги[6], как и многие из тех, кто жили в окрýге. К исчезновению Марианны он не имел никакого отношения: они лишь недавно начали встречаться и почти не знали друг друга. Мужчина был явно раздражён, что на свидание Марианна так и не явилась. Он многократно пытался с ней связаться, как подтверждали записи телефонных звонков, но в конце концов махнул на неё рукой.

До этого у Марианны был другой бойфренд – и не один – но все её прошлые отношения заканчивались довольно быстро. Подробности её прежних романтических увлечений полиция не изучала, поскольку связей со своими бывшими Марианна не поддерживала. Из ближайших родственников у неё оставался отец, который проживал в Рейкьявике. Хекла встречалась с ним в последний раз, ещё когда была жива её бабушка. Брат Марианны умер, когда та была беременна Хеклой. В возрасте двадцати пяти лет он наложил на себя руки.

Когда полиция прочесала Акранес и его окрестности в поисках Марианны, автомобиль последней – старый, поржавевший «гольф» – обнаружился в Бифрёсте. Это явилось настоящей неожиданностью, поскольку полиция, проследив телефон Марианны до Акранеса, сосредоточила основные поиски именно там. Имелись доказательства того, что батарейка в телефоне не села, а его просто отключили вручную. Сама ли Марианна отключила его либо за неё это сделал кто-то другой? Полиция посчитала первую версию более правдоподобной.

В машине ничего заслуживающего внимания найти не удалось: ни самого мобильника, ни сумочки, ни пятен крови или других следов борьбы. В салоне был настоящий свинарник: на полу валялись объедки и пустые банки из-под газировки, а также полиэтиленовый пакет, в который были комом запихнуты издававшие затхлый запах купальник и полотенце. Всё указывало на то, что Марианна просто бросила машину на парковке неподалёку от университета Бифрёста и отправилась куда-то пешком либо села на автобус. Несколько дней кряду продолжались поиски в том районе, где стоял «гольф», и на близлежащей территории; были привлечены водолазы, которые исследовали водоёмы по соседству, но Марианна как сквозь землю провалилась. Даже собакам не удалось унюхать никаких следов.

По сути, ничего экстраординарного в том, что женщину не нашли, не было, ведь местный ландшафт характеризуется наличием большого количества расщелин и впадин, провалиться в которые проще простого. И раньше бывало, что люди там бесследно исчезали. В конце концов поиски были приостановлены. Официально дело не закрыли, но основная версия состояла в том, что Марианна добровольно ушла из жизни. Теперь же выяснилось, что данная гипотеза являлась ошибочной, и Эльма обратила внимание на определённые детали, которые должны были бы вызвать у полиции подозрения.

Например, утром в день своего исчезновения Марианна затеяла стирку. Казалось бы, ничего странного, но всё же, когда они осматривали квартиру, у Эльмы возникло лёгкое замешательство при виде влажного белья в стиральной машине. Вряд ли бы Марианну заботили повседневные дела, если бы она и правда намеревалась совершить самоубийство. В квартире царил полнейший беспорядок, кровати были не заправлены, а в холодильнике лежали фарш и замороженная курица. Зачем покупать еду, если собираешься свести счёты с жизнью? Едва ли Марианна надеялась на то, что Хекла сама приготовит себе ужин.

Полиция отсмотрела записи с камер видеонаблюдения в супермаркете, сделанные за день до пропажи Марианны, на которых последняя была запечатлена толкающей перед собой тележку вдоль полок с товарами. Тогда Эльма ещё подумала, что на кадрах Марианна была совсем не похожа на человека, который решил добровольно расстаться с жизнью. Однако потом её мысли перенеслись на Давида: и в его случае она даже вообразить не могла, что он способен на самоубийство, поэтому вряд ли её суждение было объективно. Так что высказывать своих теорий она тогда не стала, а просто наблюдала, как женщина, которая была на несколько лет моложе неё самой, кладёт в тележку газировку и сладости и выходит из супермаркета с двумя наполненными под завязку пакетами. Однако размышления о влажном белье в стиральной машине и о беспорядке в квартире Марианны не давали Эльме покоя, и, возможно, по этой причине она периодически брала файл с документами по делу Марианны и в очередной раз просматривала их. Давид, перед тем как уйти, заправил постель и аккуратно сложил свою одежду в шкаф. Обычно он никогда не заправлял кровать, а несвежую одежду просто сбрасывал кучей на пол возле неё. Это и насторожило Эльму.

С другой стороны, психические проблемы, оставленная дочери записка и брошенная машина подкрепляли теорию о том, что ничего криминального в исчезновении Марианны нет. На неё никто не точил зуб, она не переживала бурный роман, не участвовала ни в каких сомнительных сделках и вообще не была связана ни с чем хоть сколько-нибудь подозрительным. Поэтому после нескольких недель бесплодных попыток разобраться, что же всё-таки произошло, причин продолжать расследование не осталось. Полиция переключила своё внимание на более срочные дела.

Эльме становилось не по себе, когда она представляла, как отреагирует на неожиданный поворот в деле Марианны пишущая братия: перед её мысленным взором вставали аршинные заголовки о некомпетентности полиции Акранеса. Малейшие детали, которые они упустили или неверно истолковали, будут раздуты до колоссальных масштабов. Эльма вновь принялась перелистывать распечатки записей телефонных звонков Марианны и её сообщений в соцсетях. По горячим следам все эти документы были изучены самым тщательным образом. Её мобильник так и не обнаружили, а полученная от телефонной компании распечатка её звонков за предыдущие шесть месяцев ничего заслуживающего внимания не показала. Через компьютер Марианна в основном общалась в соцсети со своими подругами. Там же она обменивалась сообщениями и с Хафтором – тем самым, с которым у неё должно было состояться свидание в тот вечер. Он собирался повезти её на машине в ресторан. Поскольку по телефону Марианна не отвечала, он, пытаясь разобраться, в чём дело, подъезжал к её дому на автомобиле. Записи звонков с телефона Хафтора подтверждали его показания.

Сайюнн, попечительница Хеклы, неоднократно звонила Марианне в течение недели, предшествовавшей исчезновению женщины: они беседовали чуть ли не ежедневно. Эльма не могла вспомнить, что конкретно рассказывала Сайюнн о тех звонках, но сделала себе пометку порасспросить её на эту тему повторно.

Распечатки свидетельствовали также, что Марианна не один раз пыталась дозвониться до Хеклы в районе полудня и несколько позднее в пятницу, четвёртого мая. Будучи в школе, Хекла не отвечала. Занятия должны были закончиться в два часа пополудни, а последний звонок был совершён в 14:27. Но и на него Хекла не ответила: видимо, не успела включить телефон после урока плавания, который стоял в расписании последним.

Вздохнув, Эльма откинулась на спинку стула. В документах она ничего нового не увидела, и никто из упомянутых там людей на роль подозреваемого не тянул. Если бы не разложившиеся останки на столе в лаборатории патологоанатома в Рейкьявике, Эльма пришла бы к тому же выводу, что и раньше: Марианна Торсдоттир исчезла добровольно.

* * *

Стол Хёрдюра был усеян крошками от только что съеденной булочки. Он поводил ребром ладони по столешнице, чтобы из крошек получилась ровная полоска. Его и без того внушительный список задач теперь пополнился вновь открывшимся делом. Плюс ко всему их ещё и пропесочат за то, что не распутали его раньше. Хёрдюр подумывал о том, чтобы попрощаться с полицией в следующем году, – пенсионный возраст был уже не за горами, а запасы энергии истощались. Вернее, не так: энергии-то пока хватало, но удовольствия от своего занятия Хёрдюр уже не получал. Его интерес к профессии ослабевал с каждым месяцем, и ему не терпелось попробовать себя в каком-нибудь ином качестве. Ему хотелось приятно проводить время в путешествиях со своей женой Гийей, как они всегда и мечтали. Хёрдюр начал сознавать тот факт, что отпущенное ему время не безгранично. Особенно острым это осознание стало после того, как Гийе диагностировали рак груди. По словам врачей, опухоль была пока совсем небольшой – ещё не успела разрастись. Однако это не делало новость менее ужасной. Некоторое время Хёрдюр перемещал полоску из крошек туда-сюда по столешнице, а потом собрал их в ладонь и выбросил в стоявшую под столом корзину.

Создавалось впечатление, что каждому второму из его ровесников ставили тот или иной неутешительный диагноз, и он опасался, что и в его случае жизнь пойдёт по трагическому сценарию. Рак, хотя и оказавшийся на поверку не таким серьёзным, как они боялись, показал им всё в новом свете: время бесценно, и Хёрдюр был полон решимости провести отпущенные ему годы не зря. Смерть умеет подкрадываться, когда её меньше всего ожидают: даже в пожилом возрасте людям свойственно верить, что завтра обязательно наступит новый день, а за нынешним годом придёт следующий. Хёрдюра пугало осознание того, что на самом деле это не так.

В дверь постучали, и он стряхнул с ладони последние прилипшие к ней крошки.

– Войдите.

Дверь открылась, и он увидел на пороге Эльму.

– Совещание разве не в четыре?

Хёрдюр бросил взгляд на часы:

– Гляди-ка! Это уже столько времени? Дай мне пару минут – я должен сделать один звонок.

Эльма кивнула и потянула створку на себя. С тех пор как она поступила на службу в отдел уголовного розыска чуть больше года назад, Эльма изменилась. При первом знакомстве она показалась ему весьма суровой – и на то были свои причины. Хёрдюр даже не догадывался о том, что Эльма пережила потерю любимого человека, прежде чем Гийя, всегда всё обо всех знавшая, не поинтересовалась у него подробностями довольно длительное время спустя. Он и вообразить себе не мог, какая это, должно быть, нестерпимая боль, когда уходят самые дорогие тебе люди. Сам Хёрдюр потерял пока только своих пожилых родителей, но за долгие годы он успел морально подготовиться к этому событию. Совсем другие чувства были сопряжены с потерей жены или мужа, или другого ближайшего родственника, которому бы ещё жить и жить. Теперь же Хёрдюр видел, что Эльма, которая только начинала работу в отделе, была сама не своя. Нынешняя Эльма приходила на службу с улыбкой и болтала иногда даже больше, чем требовалось.

Хёрдюр взял телефон и выбрал из списка контактов номер Гийи. Она отправилась в Рейкьявик на радиотерапию. Хёрдюр собирался поехать в столицу вместе с супругой, но не смог, поэтому компанию ей составила их дочь. Утром Гийя пребывала в прекрасном настроении – настолько прекрасном, что у Хёрдюра даже возникло подозрение, что жена радуется тому, что в этот раз он не сможет её сопровождать. Мать и дочь намеревались объединить приятное с необходимым и пройтись по магазинам, пообедать в ресторане и даже сходить в кино. Гийя предупредила, что вернутся они, видимо, поздно. Хёрдюр, в свою очередь, уповал на то, что поход по магазинам с дочерью не слишком её утомит.

* * *

Выражение любопытства на лице Сайвара сменилось саркастической ухмылкой.

– Что? – спросила Эльма, когда её терпение наконец лопнуло.

Ухмылка тут же исчезла, и Сайвар, опустив глаза, попытался создать видимость, что погружён в изучение разложенных перед ним бумаг:

– Ничего. Всё нормально.

– Сайвар, скажи, в чём дело. У меня что, кетчуп на лбу? Или что?

Он снова поднял глаза и покачал головой:

– Нет. Свитер.

– Свитер? – Эльма опустила взгляд. На ней был толстый вязаный свитер, на рукавах которого успели образоваться многочисленные катышки. – Теперь что, этикеткой наружу носят?

– Я надела его наизнанку? – пробормотала Эльма, не поднимая глаз и чувствуя, что краснеет.

Она действительно надела свитер наизнанку. Шёл пятый час, и она уже успела побывать в лаборатории патологоанатома в Рейкьявике и вернуться в участок. Однако до сего момента никто не обратил её внимания на этот казус – возможно, окружающие тоже его не замечали.

– Может, теперь мода такая, – произнёс Сайвар.

Эльма усмехнулась и встала со стула:

– Да нет конечно! У меня есть время, чтобы…

В этот момент дверь открылась, и вошёл Хёрдюр, поэтому Эльма снова опустилась на стул. С переодеванием пришлось повременить.

– Патологоанатом не смог определить точную причину смерти. В дыхательных путях Марианны обнаружена кровь, так что её, вероятно, ударили в лицо. Также имели место внутреннее кровоизлияние и удар по голове, и сложно сказать, что же конкретно привело к смерти, но, вероятно, сути дела это не меняет. Нам известно, что она скончалась от побоев, и этой информации нам достаточно, – с места в карьер начал Хёрдюр, едва усевшись.

Эльма взглянула на лежавшую в центре стола фотографию Марианны. Именно этот снимок они разослали информагентствам, когда было заявлено об исчезновении женщины. Это фото Марианна выставила на своей странице в соцсети – селфи, которое она, видимо, сделала по какому-то особому поводу. По крайней мере, было заметно, что предварительно она навела красоту: чёрная кофта без рукавов на бретельках, уложенные волнами волосы, сардоническая улыбка на подкрашенных красным губах. Невозможно было поверить, что это та же самая женщина, чьё тело сегодня утром лежало в лаобратории на столе для вскрытия.

– Есть некоторые детали, которые, как я помню, показались мне странными, – вступив в разговор, Эльма пересказала свои соображения, возникшие при очередном прочтении документов по делу Марианны, наиболее важные, по её мнению, пункты.

– Из того, что ты упомянула, вряд ли что-либо могло послужить нам тревожным звоночком, когда мы расследовали её пропажу весной, – отреагировал Сайвар, когда Эльма закончила. – Полный холодильник и бельё в стиральной машине едва ли могут быть свидетельствами того, что её убили.

– Нет конечно, но они всё же намекают на определённый душевный настрой, – сказала Эльма. – Я имею в виду, что не выглядело так, будто она собирается покончить жизнь самоубийством. Наоборот, всё указывало на то, что Марианна планировала вернуться домой и провести выходные с дочерью. И ещё: почему бы ей было не выбрать уик-энд, когда дочери не будет дома? Хекла ведь через выходные ездила к патронатной семье в Акранес. Почему Марианна решила осуществить свой план именно тогда, когда девочка должна была остаться дома?

– Да, задним числом, конечно, легко рассуждать, но совершенно бесполезно, – спокойным тоном изрёк Хёрдюр. – Теперь-то мы знаем, что это не было самоубийством, поэтому какой прок размышлять, на что нам следовало бы обратить внимание по горячим следам? Сейчас нам известно, что в тот день Марианна куда-то отправилась из дома. Во сколько она закончила работу?

– В двенадцать, – ответила Эльма. – Хекла вернулась из школы в четвёртом часу, и Марианны дома не было, однако она пыталась дозвониться до дочери в 14:27. Это её последнее действие в телефоне.

– Понятно, значит, мы можем исходить из того, что она вышла из дома в промежутке между двенадцатью и тремя, – констатировал Хёрдюр.

– Ну, вообще-то, не имеется никаких подтверждений тому, что она заезжала домой, – заметила Эльма. – Записку она могла оставить и утром перед уходом на работу.

– Но нам известно, что на работе она находилась до двенадцати, верно? – переспросил Хёрдюр. – А где она, кстати, работала?

– В подрядной компании, которая в основном занимается подготовительными работами в сфере строительства. Марианна сидела там в приёмной, – пояснил Сайвар. – И да: её коллеги подтвердили, что на работе она находилась до двенадцати.

– Хорошо, значит, она могла выехать из города в промежутке между двенадцатью и…

– Сигнал её телефона был зафиксирован в 15:07 вблизи Акранеса, – добавила Эльма.

– Вот, – кивнул Хёрдюр. – Значит, до Акранеса она доехала. Вопрос в том, находилась ли она одна либо в чьей-то компании. И ещё: что её привело в Акранес?

– Возможно, она собиралась с кем-нибудь встретиться? – предположила Эльма.

– Ей никто не звонил и не отправлял сообщений по электронной почте, – сказал Сайвар. – По крайней мере, в её компьютере и в телефоне никаких тому подтверждений не обнаружилось. Единственная причина, по которой она бывала в Акранесе, это чтобы привезти или забрать Хеклу.

– Есть ли вероятность, что Марианна подумала, что Хекла в Акранесе? Она ведь звонила ей несколько раз между половиной второго и половиной третьего, – проговорила Эльма.

– С чего бы ей было так думать? Хекла же была в школе, верно? И обычно приходила домой из школьного бассейна в три, – пожал плечами Сайвар. Откинувшись на спинку стула, он скрестил руки за головой. – Весной мы всё это уже обсуждали. Хекла не в курсе, зачем Марианна пыталась до неё дозвониться, и у нас нет никаких данных по поводу того, что ей могло понадобиться в Акранесе и почему автомобиль оказался в Бифрёсте.

– Я понимаю, – вздохнула Эльма. – Но теперь нам придётся это выяснить.

Некоторое время в помещении стояла тишина. Её нарушил Хёрдюр, постучав ручкой по столу:

– Нам не остаётся ничего иного, как возобновить расследование – опять провести допросы и изучить вещдоки. В общем, рассмотреть всё заново, но уже под иным углом. Наверняка существует что-то, что мы упустили из вида изначально.

– Однако, учитывая недостаток улик, есть ли вероятность, что это дело рук кого-то, с кем Марианна не была знакома и не состояла ни в каких отношениях? – Эльма знала, что такие случаи самые трудные для расследования: никакой видимой причины, убийство по стечению обстоятельств – просто не тот человек оказался не в том месте.

– Вероятность-то есть, – кивнул Сайвар. – Но такое большая редкость.

В Исландии убийства редко происходили по воле случая – обычно всегда существовала какая-то причина, какой бы незначительной она ни казалась, будь это хоть ссора в баре или тёрки с соседями.

Эльма посмотрела в окно, за которым проходили кутающиеся в утеплённые куртки люди. Они шли, втянув голову в плечи и пряча лицо от порывов ветра.

– Машину бросили недалеко от автобусной остановки в Бифрёсте, так что тот, кто её там оставил, предварительно избавившись от трупа, вполне мог сесть на следующий проходящий автобус, – сказала Эльма.

– Да, и если бы не минуло уже семь месяцев, ещё оставался бы шанс, что водитель кого-нибудь вспомнит, – Сайвар устало потёр себе лоб.

– Последними Марианну видели её коллеги, так? – продолжила Эльма.

– Так, и мы их тогда опросили, но у них ничего не вызывало подозрений.

– А человека, с которым у неё было назначено свидание, значит, зовут Хафтор, – вспомнила Эльма.

– По его словам, они так и не встретились, – кивнул Хёрдюр. – Он ей звонил несколько раз, но она не ответила. Его звонки зафиксированы в распечатке.

– А алиби у него было? – перечитывая материалы дела перед их совещанием, Эльма лишний раз удостоверилась, что многие факты звучат неубедительно.

Сайвар снова пожал плечами:

– Да нет. Живёт он один. Поскольку Марианна не отвечала, он якобы расслаблялся дома, а потом сходил на какую-то тусовку.

– Ясно. Значит, нам придётся ещё раз его проверить, – сказал Хёрдюр. – А что с отцом?

– С отцом?

– Я имею в виду отца Хеклы.

– О нём никаких данных. Я так понимаю, даже неизвестно, кто он.

Весной Эльма пыталась это выяснить, но безрезультатно. Кто отец Хеклы, не знал никто, включая её саму. У неё даже не отчество, а матчество: Мариённюдоттир[7].

– Вероятно, имеет смысл прояснить это, – сказал Хёрдюр. – Что ещё? Кто ещё может быть причастен?

– Это, в общем-то, и всё, – ответил Сайвар. – Я имею в виду, что мы поговорили со знакомыми Марианны, с её коллегами, со всеми, кто с ней общался на повседневной основе. Проверили записи телефонных разговоров и посты в соцсетях, но никаких указаний на то, что могло произойти, не нашли. Исчезновению Марианны её подруги не особо удивились, уже не говоря о её дочери. Во время бесед с её окружением мы не заметили и намёка на то, чтобы кто-то желал ей зла.

– Наличие у Марианны проблем с психикой подтвердили только её приятельницы и дочь? – поинтересовался Хёрдюр.

– В документах есть врачебное свидетельство о том, что Марианна принимала антидепрессанты, – пояснила Эльма. – Ну и разумеется, Хекла с трёхлетнего возраста находилась под наблюдением Комитета защиты детей. Тогда же появилась и патронатная семья – я имею в виду Сайюнн и Фаннара.

– Ну, значит, нам придётся переговорить со всеми ними опять, – повторил Хёрдюр и захлопнул лежащую перед ним папку.

– И с чего же нам начать?

В совещательной комнате снова ненадолго повисла тишина. Эльме это дело представлялось каким-то набором разрозненных фактов, и она ума не могла приложить, за что браться в первую очередь. Самым логичным было, конечно, сперва переговорить с ближайшим окружением Марианны и поинтересоваться, не появились ли на сегодняшний день какие-то новые подробности. Но с кого же начать? С Хеклы? С подруг или коллег?

– С Боргарнеса, – предложил Сайвар.

Хёрдюр кивнул:

– Завтра же. Вероятно, лучше всего сначала встретиться с полицейскими, которые вели расследование изначально. А затем неплохо бы пообщаться с её коллегами и подругами. И ещё с тем человеком, который пригласил её на свидание, – с Хафтором.

– А Хекла и её попечители?

Хёрдюр немного подумал и сказал:

– Я буду держать их в курсе того, как идёт расследование, но побеседовать с ними лучше позднее, – он посмотрел на своих коллег взглядом, в котором неожиданно появилась решимость, будто это дело зажгло в нём искру интереса. – То, что мы знаем теперь и не знали ранее, – это что Марианна была убита. Её убили, труп оставили в лавовом поле у Грауброка, а машину бросили в Бифрёсте. Её жестоко избили, расколов ей череп. Судя по гематомам на всём теле, побои продолжались и после того, как её сбили с ног. Нападение не носило сексуального характера, но, возможно, было совершено в состоянии аффекта. Вероятно, из ненависти. У меня есть подозрение, что это дело рук кого-то, кого Марианна хорошо знала.

Один год

«С днём рождения тебя!» я ей не пою, но торт покупаю и ставлю его перед ней. В центре торта одна-единственная свечка. Мы наблюдаем, как она горит, а с улицы доносится шум мусоровоза, который заполняет повисшую между нами тишину. Потом я задуваю свечу и подвигаю торт к ней.

Всё пошло не так, как должно было. У меня существовал план – я сделала всё, чтобы воплотить его, но всё случилось не как я хотела, потому что мир может в одно мгновение развалиться на куски, и одна маленькая ложь может изменить то, как тебя воспринимают люди. В Бога я не верю, но вот о том, наказывает ли меня он, размышляю. Может, эта девочка послана мне в наказание за то, что я натворила? Ведь когда я на неё смотрю, я ничего не вижу и ничего не чувствую. Будто я с ней и не знакома. Будто она – чужой ребёнок. Со своими густыми, чёрными волосами она абсолютно на меня не похожа, и крупная она не по возрасту. Жировые складки у неё на ногах не позволяют натянуть ей ни одни штанишки. Во время беременности я накупила для неё всяких дорогих шмоток, на которые у меня, честно говоря, и средств-то не было, но я поспешила. Она совсем не выглядит как дети в рекламе, и платьица от Ральфа Лорана или Кэльвина Кляйна смотрятся на ней просто нелепо. Они сидят на ней как на корове седло, ведь она не из тех хорошеньких девочек, на которых такой гардероб и рассчитан.

Поначалу я думала отдать её на удочерение. Я представляла себе пару, которая заберёт девочку себе и будет относиться к ней как к собственному ребёнку. Сделай я так, возможно, и мои родители остались бы в Исландии. В последний раз я получила от них весточку в виде письма, которое оказалось у меня в почтовом ящике через несколько дней после рождения дочери. Я сразу же узнала почерк моей матери на конверте и вскрыла его одним рывком, как изголодавшийся ребёнок. В конверт не было вложено ничего, кроме стандартной открытки с заранее набранным поздравлением, под которым мать от руки приписала их имена. Не мама и папа, а просто имена, будто я и не дочь им, а какая-то дальняя родственница.

Поэтому я пытаюсь снизить ожидания, когда следующим днём держу в руках конверт, который моя мать надписала своим витиеватым почерком. Конверт испачкался и помялся – видно, почтальон случайно уронил его в лужу. Войдя в квартиру, я кладу его на кухонный стол и готовлю себе кофе, стараясь дышать ровнее. Я беру конверт в руку, только когда сажусь к столу с чашкой кофе. Конверт тонкий, но внутри него что-то подвижное. Я распечатываю его, и на стол выпадает тоненькая серебряная цепочка, рассчитанная на детскую шею. На цепочке – маленькая серебряная подвеска, на которой выгравирована буква Х – первая буква имени моей дочери.

* * *

Сайюнн услышала смех, едва открыв дверь. Такой смех, от которого начинает болеть живот и становится трудно дышать. Когда она сама в последний раз так смеялась? Похоже, ещё в подростковом возрасте. Фаннар был всем хорош: добрый, понимающий, надёжный и верный, но только совсем не смешливый. Иногда они, конечно, над чем-нибудь вместе посмеивались, но никак не до колик в животе – смехом, похожим на тот, что доносился сейчас из комнаты Хеклы.

Сайюнн подошла к её двери, но, прежде чем постучать, ещё пару мгновений послушала: хотя бы так она могла заново пережить те времена, которые, по крайней мере в её памяти, были полны заманчивых перспектив. Когда она была подростком, ей казалось, что так будет всегда, будто зрелость придёт совсем не скоро, а она навсегда останется этой юной девушкой, которая не обязана решать, как ей быть и что делать со своей жизнью. Было ощущение, что время тянется бесконечно, но теперь, оглядываясь назад, Сайюнн не могла поверить, насколько коротким был этот период молодости. Зрелость подкралась незаметно, и не успела она оглянуться, как всё поменялось. Подруги у неё были всё те же, но, встречаясь, они больше не лежали бок о бок на кровати, не слушали музыку на кассетах и не обсуждали парней. Нет, теперь они говорили о кредитах, политике и повышении зарплат. О своих мужьях, детях, коллегах и знакомых. Они никогда не смеялись так, как смеются сейчас девочки.

– Хекла? – Сайюнн осторожно приоткрыла дверь, и подружкам удалось наконец немного отдышаться. Они лежали на кровати, разумеется, с телефонами в руках, а их носки были свалены в кучу на полу.

– Да, – приподнявшись на кровати и всё ещё пытаясь унять смех, произнесла Хекла.

– Останетесь на ужин, девочки? Я думала заказать пиццу.

– О, йес!.. – воскликнула Диса, а потом спохватилась: – То есть да, спасибо.

– Мне только у мамы нужно спросить, – сказала Тинна.

– Мне, вообще-то, тоже, – добавила Диса.

– Я позвоню вашим мамам, – предложила Сайюнн, подумав, какие они всё же милые девчонки, всегда вежливые и обходительные, но очень разные. Тинна – высокая, с копной белокурых волос (возможно, крашеных), крупная, но без лишнего веса. Она была поспокойнее, чем Диса, говорила немного, но когда говорила, то по делу. Не то чтобы застенчивая, скорее сдержанная – себе на уме. Диса – её полная противоположность – была начисто лишена всякой застенчивости и болтала с Сайюнн так, будто они сверстницы. Сайюнн даже иногда забывала, что Дисе всего лишь пятнадцать лет – так её увлекали их беседы на кухне, пока Тинна и Хекла были погружены в свои телефоны.

Сайюнн хорошо знала родителей обеих девочек, особенно матерей. Благодаря дочерям они и сами сдружились – настолько, насколько это было возможно женщинам их возраста. Это тоже являлось одной из тех перемен, что произошли по мере того, как Сайюнн становилась старше: у неё больше не было закадычных подруг – таких как прежде, которым бы она доверяла как самой себе и которые бы знали всю её подноготную. Сайюнн и её нынешние приятельницы вели беседы за чашкой кофе, иногда даже делились секретами и немного сплетничали. Это их сближало, но никогда до такой степени, чтобы стать подругами не разлей вода, и ровно настолько, чтобы преподнести себя в самом выгодном свете.

Сайюнн прикрыла дверь, и почти сразу за ней снова раздался смех. Ей подумалось о том, была ли Хекла настолько же весёлой, живя с Марианной. Наверняка нет. В школе в Боргарнесе у неё были вечные проблемы с друзьями, вернее, с их наличием. Хекла призналась в этом Сайюнн одним воскресным вечером, ещё до того, как пропала Марианна. Сайюнн заметила, как с течением дня растёт тревога девочки: с каждой минутой её ответы становились всё более односложными, а взгляд всё более отрешённым, пока Сайюнн наконец не усадила её перед собой и не спросила, что происходит. Именно что происходит, а не всё ли в порядке.

Хекла расплакалась и рассказала, что в школе ей всегда одиноко, а чувствовать одиночество среди людей, это гораздо хуже, чем когда рядом нет вообще никого. «Пожалуйста, пожалуйста, не отправляй меня обратно!» – слёзно умоляла Сайюнн девочка, и той, конечно, ничего не оставалось, как взять телефон, позвонить Марианне и объяснить ей ситуацию. Не лучше ли Хекле остаться в Акранесе, пока её душевное состояние не придёт в норму? Нет, конечно: Хекла должна ходить в школу! На том конце провода, как и всегда, не прозвучало ничего, кроме безразличия. И это называется мать! Но теперь-то беспокоиться об этом больше не придётся, подумала Сайюнн, набирая номер матери Тинны.

* * *

Когда вернулся Хёрдюр, Гийя сидела у кухонного стола. Рядом с ней на детском стульчике восседало новейшее дополнение к целой ораве внуков – внучка номер пять, премилая девчушка с симпатичными кудельками, которой совсем недавно исполнился год.

– Значит, не поработать бебиситтером ты не можешь? – спросил Хёрдюр, открывая холодильник. Ему ли было не знать, что после радиотерапии Гийя часто чувствовала усталость, да ещё и все эти пакеты с покупками, что он увидел в прихожей, едва войдя в дом: в городе Гийя с дочерью явно не сидели сложа руки. И вот теперь, вместо того чтобы отдыхать, она ещё и присматривает за внучкой! Про покупки он, однако, даже не заикнулся: не хотел выступать в роли обвинителя.

– Ой, да перестань ты, – ответила Гийя, не отводя глаз от девочки, которую как раз кормила. – Это для меня гораздо лучший отдых, чем валяться на диване, задрав вверх ноги.

– Да, но разве врачи не рекомендуют…

Гийя перебила его на полуслове:

– Если уж мне завтра помирать, то я лучше проведу свой последний день с родными людьми, чем в одиночестве лёжа в постели.

Хёрдюр только хмыкнул, не понимая, как она так легко может говорить о смерти. Ему от таких высказываний становилось не по себе. Гийя улыбнулась, и морщинки у неё вокруг глаз стали заметнее. Сама она на них сетовала, а вот Хёрдюр находил их прекрасными, поскольку они придавали взгляду Гийи теплоту и весёлость. Он сразу вспоминал, какой замечательной была их совместная жизнь и сколько они вместе хохотали от души. И когда Гийя улыбалась Хёрдюру, ему не оставалось ничего иного, кроме как улыбнуться в ответ, положить руки ей на плечи и поцеловать в макушку.

На время лечения Гийя сократила себе рабочую нагрузку – по крайней мере, официально. Она полагала, что Хёрдюр даже не догадывается, что она каждый день заглядывает на работу и берёт кое-какие дела на дом, помимо того, что ещё и присматривает за пятью внуками. И это вопреки указаниям доктора не утруждаться. Надо бы ему, конечно, побеседовать с детьми и попросить их поберечь мать в течение тех недель, что идут процедуры. Однако сделать это нужно так, чтобы не узнала Гийя, иначе потом разговоров не оберёшься!

Усевшись напротив внучки, Хёрдюр скорчил смешную физиономию. Девочка склонила голову набок и уставилась на него своими глазищами. Общение с малышами не было сильной стороной Хёрдюра – он никогда не знал, что им говорить и как себя с ними вести. А если он вдруг начинал сюсюкать, как это делают многие, когда имеют дело с маленькими детьми, то чувствовал себя полнейшим идиотом.

– Может, закажем что-нибудь на вечер? – спросила Гийя. – Я не успела зайти за продуктами, а холодильник почти пустой.

– Я позвоню, – сказал Хёрдюр, поднимаясь и выходя в гостиную.

Гийя сунула кусочек хлеба с паштетом в рот внучке, но та его моментально выплюнула, выпустив при этом фонтанчик слюны, которая потекла у неё по подбородку.

– Ты наелась, радость моя? – сказала Гийя, вытирая ей ротик нагрудником. – Давай-ка узнаем, не захотят ли Сибби и компания поужинать с нами, – громко обратилась она к Хёрдюру. – Они должны вот-вот прийти.

– Да, так и поступим, – отозвался тот, набирая номер сына и борясь с непреодолимым желанием растянуться на диване и закрыть глаза. Гийю он обожал и часто размышлял о том, что лучшей спутницы жизни ему было не найти. Однако иногда ему хотелось, чтобы они были хоть чуточку более похожими друг на друга в плане характера: Гийя испытывала самую большую радость, когда их дом был полон людей – и взрослых, и детей – со всеми вытекающими отсюда обязанностями. Разумеется, Хёрдюру это тоже доставляло удовольствие, но главное было не переусердствовать: временами ему не хотелось ничего иного, кроме тихого вечера наедине с женой.

* * *

Пол в душевой бассейна «Ядарсбахки» был почти сплошь покрыт мыльной пеной. Несколько девочек, у которых только что закончилось занятие по плаванию, развлекались тем, что набирали в ладони мыла из висящего на стене дозатора и соревновались, кто надует самый большой пузырь. Ступая с превеликой осторожностью, чтобы не растянуться на скользком полу, Эльма пробралась в единственную свободную кабинку. Наскоро переодевшись в купальник, она ретировалась из душевой, радуясь тому, что больше не слышит стоящего там оглушительного визга вперемешку с хохотом.

Сочетание сумерек и подводной подсветки, отблески которой заколебались, когда Эльма погрузилась в бассейн, создавало почти мистическую атмосферу. Из-за того, что воздух был напоен прохладой, вода ощущалась тёплой, вызывая вдвойне приятные эмоции, и она без промедления начала заплыв. Вода нежно ласкала тело, и едва Эльма окунулась в неё с головой, оставляя на поверхности почти все звуки, ей, как и всегда, почудилось, что она проникает в какой-то совсем иной мир. В качалке она на долго не задержалась – в это время дня там было не протолкнуться: люди вставали в очередь к малочисленным тренажёрам, установленным на террасе спортивного центра.

Проплыв дорожку бассейна сорок раз туда и обратно, Эльма вышла и опустилась в джакузи. После интенсивного плавания дышала она прерывисто, но вскоре по телу разлилось сладостное тепло, и усталость как рукой сняло. Снаружи не доносилось ни звука, и всего несколько человек наслаждались джакузи вместе с Эльмой. Мельчайшие капельки влаги поблёскивали в свете уличного фонаря, и, сомкнув веки, она подставила им лицо.

Кто-то ухватил её сзади за плечи так внезапно, что на мгновение она даже перестала дышать.

Резко обернувшись, она воскликнула:

– Сайвар! Ты что, хочешь меня утопить?

Тот усмехнулся и опустился в джакузи рядом с Эльмой:

– Я так и знал, что ты тут.

– И решил напугать меня до полусмерти? – она вдруг осознала, что после купания лицо у неё, должно быть, всё в красных пятнах. После физической нагрузки оно временами напоминало топографическую карту, ну или какое-то изделие, выполненное в технике лоскутного шитья.

– Виноват, – ухмыльнулся Сайвар.

– А тебе следовало бы поплавать со мной – физическая активность тебе не помешает.

– Ты что же, намекаешь, что у меня лишний вес?

– Нет, ничего подобного я в виду не имела.

– А вот мне как раз показалось, что именно это ты имела в виду, – сердито взглянул на неё Сайвар.

Эльма закатила глаза – воспринимать обиженную физиономию Сайвара стоило с известной долей скептицизма. Он был известным любителем троллинга, на который Эльма уже неоднократно велась. Озорная искорка в глазах Сайвара нивелировала все сомнения – он просто её разыгрывает.

– Кстати говоря, – сменила тему Эльма. – Я ещё раз просмотрела записи с телефона: между звонками Марианны дочери очень короткие промежутки. Такое впечатление, что что-то произошло и она набирала номер Хеклы с интервалом в несколько минут. Напрашивается вывод, что дело было срочное.

– Хмм, – протянул Сайвар, опуская затылок в воду, чтобы намочить волосы. – Какие у тебя предположения?

– Не знаю что и предположить. Кроме того, Сайюнн неоднократно звонила Марианне в течение нескольких дней до её исчезновения. – Сидеть в джакузи становилось жарко, и Эльма немного приподнялась из воды. – Речь, должно быть, шла о Хекле. Возможно, Марианна поехала в Акранес, полагая, что Хекла находится там.

– Может, и так, – кивнул Сайвар. – Но это всё равно не объясняет, почему её обнаружили мёртвой в лавовом поле у Грауброка. Если ты, конечно, не намекаешь, что её убила Сайюнн.

Мужчина лет шестидесяти – шестидесяти пяти погрузился в джакузи бок о бок с ними, протянул руку, чтобы включить гидромассаж, откинулся назад там, где струя была наиболее сильной, и закрыл глаза.

Эльме пришлось говорить на полтона выше, чтобы Сайвар расслышал её, несмотря на шум воды:

– Нет, я не об этом. Просто размышляю: что там могло случиться по пути? И не скрывает ли что-то Хекла? Может, она всё-таки поехала в Акранес? Есть ещё и вероятность, что это как-то связано с семьёй Марианны. Или с тем, кто назначил ей свидание. Может, этот Хафтор заехал к ней пораньше, а Марианна находилась в некой неприятной ситуации или даже в опасности. Но тогда зачем звонить Хекле? Почему было не вызвать службы экстренной помощи?.. Или…

– Эльма, я слышу тебя урывками, – перебил её Сайвар, не поднимая век.

Эльма слегка ткнула его локтем в бок и обречённо покачала головой. Может, и хорошо, что Сайвар не расслышал её: она и сама чувствовала, что обрушила на него какой-то несвязный поток сознания. Временами работа захватывала её настолько, что она ни о чём другом и думать не могла. Другое дело Сайвар – он умел отключаться и теперь сидел рядом с ней совершенно расслабленно. Надо было, видимо, Эльме у него поучиться. Однако, когда речь шла о таком серьёзном происшествии, это было ох как не просто. По примеру Сайвара она тоже откинулась на спину и закрыла глаза. Совсем скоро подводная струя перестала бить, и в джакузи вновь наступила тишина.

– Так о чём ты говорила? – полюбопытствовал Сайвар, приподнимаясь.

Эльма бросила косой взгляд на сидевшего рядом с ними мужчину и едва слышно сказала:

– Я говорила, что нам надо тщательнее расспросить Хеклу. Если кому-то и может быть что-то известно, то ей.

– Согласен. Завтра и расспросим, – кивнул Сайвар.

– Нам надо бы проверить и… – начала было Эльма, но её слова утонули в булькающих звуках, потому что пожилой мужчина опять запустил гидромассаж. Сайвар склонил голову, чтобы лучше её слышать, но Эльма лишь махнула рукой. Она опустила голову на бортик бассейна и стала смотреть, как в воздухе пляшут частички пара.

Восемнадцать месяцев

Акушерки говорили, что со временем станет полегче, и судя по всему, они-таки оказались правы. Теперь, когда я начала работать, кое-что действительно стало легче. Мы просыпаемся, я одеваю её и отвожу к няне. Целых восемь часов мне не нужно думать ни о чём, кроме себя самой и своей работы. А работу свою я люблю. Я устроилась секретарём в адвокатское бюро в центре города. В мои обязанности входит быть стильно одетой, отвечать на телефонные звонки, регистрировать клиентов. Я веду учёт консультаций, отправляю письма и наконец снова чувствую себя самой собой. Большинство адвокатов мужчины, но есть и одна женщина. Она высока ростом и исполнена достоинства, всегда в брючных костюмах, с безупречной укладкой и длинными ухоженными ногтями. Она на несколько лет старше меня, и мы иногда болтаем за чашкой кофе. Мне очень хочется быть её подругой, но ещё больше мне хочется быть ей. Когда никто не видит, я изучаю веб-страницу юрфака и мечтаю, что однажды так оно и случится. Я с головой погружаюсь в эту жизнь, что так далека от жизни, которую я веду последние пару лет. Однако рабочий день заканчивается, и реальность снова показывает мне свою самую неприглядную сторону: я мать-одиночка, живущая в уродливой многоэтажке, и у меня нет ни времени, ни средств на то, чтобы получить диплом.

На дорогах пробки, но я не спешу, хотя уже опаздываю. Когда я наконец добираюсь, понимаю, что няня недовольна, буквально с порога. Дверь распахивается, едва я успеваю постучать, и она возникает на пороге с девочкой на руках.

– Припозднились вы, – упрекает она, смахивая с лица прядь спутанных волос мышиного цвета. На правой щеке у неё огромное фиолетовое родимое пятно, которое неизменно приковывает к себе мой взгляд. Оно занимает полщеки и очертаниями напоминает какой-то остров.

– Простите, задержалась. Больше такого не повторится. – Выдавливаю я из себя улыбку, стараясь не думать о том, что лицо моей дочери находится в нескольких сантиметрах от этого отвратительного дефекта.

– Постарайтесь уж, – отвечает няня. – Я не могу иметь дела с теми, кто не уважает моё время. Кроме вашего ребёнка полно других детей. Я заканчиваю в пять.

– Конечно-конечно, я понимаю, – говорю я, принимая из её рук свою дочь. Какая польза указывать няне, что времени всего-то десять минут шестого? И что бы такого важного она успела сделать за эти десять минут, интересно?

– В следующий раз мне придётся взять с вас денег.

– Это больше не повторится. – Снова улыбаюсь я, хотя мне так и хочется вмазать ей по лицу, на котором нет и намёка на макияж.

Няня почти выталкивает меня за порог, даже не дав возможности надеть на ребёнка уличную одежду. Естественно, оказавшись у меня на руках, девочка начинает верещать, и мне приходится чуть ли не бегом возвращаться к машине, прижимая дочь к одному боку, а её одежду – к другому.

– Чёрт, – бормочу я, роняя на свежевыпавший снег варежку. С трудом открыв дверцу, я усаживаю девочку в детское кресло. Она визжит, как поросёнок, из носа у неё вылетают сопли, прилипая к щекам. Ну почему дети такие грязнули?! Пока я пытаюсь её пристегнуть, она колотит меня по лицу и дёргает за волосы. Я испытываю непреодолимое желание завизжать в ответ, но прикусываю губу и считаю до десяти. Когда я оборачиваюсь, чтобы поднять варежку, у меня по спине пробегают мурашки.

– Это вы уронили? – спрашивает мужчина, протягивая мне коричневую рукавицу.

– Да, спасибо, – говорю я, одновременно замечая его прямой нос и тёмные брови.

– Тяжёлый день? – улыбается он.

– Ну, вообще-то да, – отвечаю я со смешком и смахиваю с лица волосы, надеясь, что выгляжу ещё более-менее сносно. На работу я всегда хожу при параде: собираю волосы в тугой узел или выпрямляю, подвожу глаза чёрным карандашом и регулярно наношу на губы блеск.

– Как она вас, – говорит он.

– Что, простите?

– У вас кровь на щеке.

– Ой, – только и говорю я, провожу рукой по щеке, и её начинает щипать. – Да она устала, бедная… Кажется, день немного не задался у нас обеих. – Я пытаюсь перевести всё в шутку, но тут сознаю, насколько нелепо я, должно быть, выгляжу. Причёска, бывшая ещё несколько минут назад аккуратно уложенной, растрепалась, щёки наверняка пунцовые от оплеух, которыми меня наградила собственная дочь. И плюс ко всему на ногах у меня нейлоновые колготки и туфли на высоком каблуке, несмотря на пронизывающий ветер и снегопад. В общем, образцовой матерью я совсем не выгляжу – но это не новость.

– Да ничего страшного. Могу себе представить, каково это.

У меня на этот счёт большие сомнения, но я помалкиваю. Смущённо улыбаясь, я киваю и делаю шаг к машине – внезапно у меня возникает желание как можно скорее смыться.

– А теперь за папой заедете? – спрашивает незнакомец до того, как я успеваю сесть в машину.

Я замираю, внутренне ликуя. Этот вопрос означает лишь одно.

– А папы у нас нет – мы вдвоём.

– Вот оно что, – произносит мужчина: теперь его очередь смущаться.

Тогда я решаю облегчить ему жизнь и, прежде чем он успевает сказать что-то ещё, выпаливаю:

– Я оставлю вам свой номер.

Он звонит на следующий день, и мы договариваемся о встрече. Поскольку я в этой жизни одна как перст, да и няню ещё поди найди, мне не остаётся ничего иного, кроме как пригласить его к себе. В его голосе я улавливаю колебание. Он бы наверняка предпочёл встретиться где-нибудь в ресторане или в баре – подальше от ребёнка и от квартиры, кричащей всем своим видом, что в ней живёт мать-одиночка. Однако потом он всё же соглашается. Да, он готов прийти. Почему бы не сегодня вечером? Звучит неплохо. Даже лучше, чем неплохо, – хочется сказать мне. Сколько же времени прошло с тех пор, как я проводила вечер с кем-то ещё, кроме неё? Даже и вспоминать желания нет.

Вечером она будто почувствовала, что что-то произойдёт: ноет, пока я её мою, и снова ноет, когда я переодеваю её ко сну, да ещё и есть отказывается. Когда она в таком настроении, просто нытья ей, конечно, мало: ей надо царапать меня, кусать, бросаться на пол, рискуя заработать синяки и шишки. Я подхватываю её за голову, чтобы она её себе не разбила, а она впивается ручками мне в лицо и сжимает щёку, насколько хватает её силёнок. Я вскрикиваю и прежде, чем сознаю, что делаю, наотмашь ударяю её по лицу. Непроизвольная реакция. Звон пощёчины эхом отдаётся во всём доме. Следующие пару мгновений стоит мёртвая тишина. Но только пару, потому что по их истечении она поднимает такой крик, что мне кажется, будто я глохну.

Я бросаю взгляд на часы, вижу, как уже поздно, и тоже даю волю слезам. Они текут в три ручья, обжигая мои расцарапанные щёки. Рефлекторно бросив взгляд в зеркало, я вздрагиваю при виде самой себя: опухшие глаза и пурпурные щёки с глубокими царапинами. И как же я теперь встречусь с этим мужчиной? Как я теперь вообще с кем-то встречусь?! Девочка всё ещё корчится на полу, а я распрямляю спину и смотрю на неё, чувствуя, как у меня подёргиваются пальцы. Во мне бурлит гнев. Это она во всём виновата! Как же мне хочется в неё вцепиться и зашвырнуть в спальню. Чем дольше я на неё смотрю, тем неистовее моя ярость, и, не в силах её обуздать, я истошно кричу:

– Заткнись, сопля зелёная!

В следующий момент я хватаю её за руку и волоком затаскиваю в спальню.

Не успеваю я захлопнуть дверь, как раздаётся стук из прихожей. Я цепенею – застываю как соляной столб. В дверь снова стучат. Я прислоняюсь к стене, а потом медленно сползаю по ней, пряча лицо в ладонях.

Он больше не стучит, а просто разворачивается и обращается в бегство. Я представляю, как он, перепрыгивая через две ступеньки, стремительно спускается по лестнице, выбегает из подъезда, садится в свою машину и захлопывает дверцу, вытирая со лба холодный пот. «Пронесло!» – думает он. Конечно, он всё слышал: крики, плач и всё остальное. Сколько он простоял за дверью? И что подумал обо мне? Больше он мне ни разу не позвонил.

Я издаю стон, тру глаза и оборачиваюсь в сторону спальни. Из-за двери по-прежнему раздаются рыдания – даже не рыдания, а всхлипывания и какое-то монотонное бормотание. В этот момент у меня нет ни малейшего желания её успокаивать: я не хочу её видеть, не хочу слышать. В этот момент мне лишь хочется, чтобы она была чьей-нибудь чужой проблемой. При этих мыслях я чувствую укол совести – вслух я бы такого никогда не сказала, но именно такие чувства мной овладевают. Подходить я к ней не хочу – никакой любви я ей дать не могу. Вместо этого я заползаю на диван, с головой накрываюсь одеялом и засыпаю.

Вторник

Орудуя расчёской, Хекла пыталась распутать образовавшийся у неё на затылке волосяной клубок, но, не достигнув цели, попробовала пригладить его руками в надежде, что никто этого бугорка не заметит. Затем она надела толстовку с капюшоном и перекинула через плечо школьный рюкзак.

– Я ушла, – объявила Хекла, проходя мимо кухни, где они как раз завтракали. Ей почти не верилось, что теперь это и её семья. Конечно, Хекла была здесь своей с тех пор, как себя помнила, но отныне ей больше не требовалось возвращаться в Боргарнес, когда выходные подходили к концу.

– Не позавтракаешь с нами? – спросила Сайюнн.

– Я не голодна, – ответила Хекла, надевая стёганую куртку на гусином пуху, которую они подарили ей на день рождения.

– Подвезти тебя? – поднял глаза от газеты Фаннар. – Хотя ты могла бы и пропустить занятия. Все бы отнеслись с пониманием к тому, что ты предпочитаешь остаться на денёк дома после таких новостей.

– Да нет, зачем пропускать? – Весь предыдущий день Хекла провела в четырёх стенах и, по правде говоря, с трудом дождалась возможности выйти из дома. – Пойду пешком, чтоб окончательно проснуться.

Фаннар поглядел на неё с пару мгновений, будто убеждаясь, что с ней всё в порядке, а потом снова углубился в чтение.

За последние месяцы Хекла привыкла к жизни в Акранесе. По матери она особо не тосковала и была рада, что у неё появилась нормальная семья, все члены которой встречались за ужином и вместе ездили в отпуск. Хекле даже не разрешалось отсутствовать дома после определённого часа, и Саюйнн с Фаннаром досадовали, если она этот «комендантский час» нарушала. Для неё такое положение вещей было в новинку, но, как ни странно, их замечания были ей в радость, поскольку являлись доказательством того, что им на неё не наплевать.

Направляясь в сторону школы, Хекла оглянулась, чтобы взглянуть на дом: теперь и она живёт в этом большом коттедже, перед которым стоят две машины, а на террасе имеется джакузи. Как же она завидовала Бергюру, когда ей приходилось возвращаться в Боргарнес – к Марианне. Одно только это имя вызывало воспоминания, которые она старалась прятать как можно глубже в самых потаённых уголках души.

Когда Марианна пропала в первый раз, Хекла три дня провела одна. В то время она была ещё совсем маленькая, и в её памяти остались лишь голод и страх, который она испытывала, когда спускалась ночь. Может, это были даже не настоящие воспоминания, а картины, которые она нарисовала в своём мозгу, зная, что так оно всё и было. Однако страх, который впоследствии посещал её каждый раз, когда она оставалась одна, Хекла забыть не могла. Второй такой случай она помнила очень ясно: она провела в полном одиночестве целую неделю, и никто этого даже не заметил. В десять лет, однако, она уже была в состоянии позаботиться о себе: ходить в школу и питаться тем, что оставалось в морозильнике, или стоявшими в кухонном шкафу консервами. Никто бы ни о чём не догадался, если бы не наступили выходные и за Хеклой не заехали Сайюнн и Фаннар. Тогда ей хотелось, чтобы Марианна вообще больше никогда не вернулась, чтобы она смогла навсегда остаться у них.

Хекла остановилась, чтобы выбрать песню из медиатеки у себя в телефоне. Надев беспроводные наушники, в которых зазвучал хит британской рок-группы Radiohead, она двинулась дальше. Когда она дошла до соединявшей две улицы пешей дорожки, кто-то схватил её за плечо.

– Испугалась? – засмеялась Диса. – Испугалась-испугалась! Видела бы ты своё лицо.

– Ничего я не испугалась! – Локтем отодвинув от себя Дису, она улыбнулась Тинне.

Девочкам было по пути, и чаще всего они и ходили в школу втроём по посыпанной гравием дороге, что тянулась вдоль ряда отдельно стоящих жилых домов. Однако сегодня утром Хекла не стала читать сообщения подруг, поскольку ей хотелось прогуляться одной, но теперь об этом не могло быть и речи.

Диса болтала без умолку – общительная и даже несколько дерзкая, она была полной противоположностью Хеклы, отличавшейся крайней застенчивостью и замкнутостью. Цвет своих кудрявых волос Диса определяла как каштановый, хотя на самом деле они были рыжими. Из-за этого Тинна откровенно насмехалась над подругой, хотя сама красилась в блондинку, будучи не вполне довольной своим натуральным цветом. Мама Тинны была ведущей новостей на телевидении, а её папа иногда приглашал их покататься на своей машине с откидным верхом. У самой Тинны, однако, это вызывало жуткое смущение: каким надо быть тупицей, чтобы купить машину с откидным верхом в Исландии?!

Тинна и Диса помогли Хекле забыть о том, что её окружает сотня других ребят, которые когда-то вселяли в неё страх. Благодаря подругам она научилась смеяться, а тревожность, которая неотступно преследовала Хеклу всё время, что она проводила в школе, пропала – по крайней мере, пока Диса и Тинна находились рядом.

Раньше Хеклы будто ни для кого не существовало – ни для одноклассников, ни для Марианны. Она была для них как невидимка. Марианна предпочитала, чтобы дочь сидела у себя в комнате и не путалась под ногами, дескать, и без неё проблем хватает. У матери бывали гости, периодически она уходила в загулы, а Хекла ощущала себя совершенно не нужной. У неё сложилось впечатление, что её рождение нарушило что-то важное в жизни матери, хотя, что именно, она и предположить не могла. Однако взгляд Марианны говорил яснее всяких слов, и отвратительное чувство отверженности не оставляло Хеклу ни на минуту. Со временем она осознала, что Марианна была немногим старше неё самой, когда забеременела, и это способствовало тому, что Хекла начала кое-что понимать. Но с другой стороны, она ведь не просила, чтобы Марианна её рожала. А раз так, почему Хекла должна расплачиваться за то, что не соответствует картине мира её матери?

Другое дело Сайюнн – она искренне хотела, чтобы Хекла была рядом: она всегда чем-то с ней занималась, разговаривала и несколько раз на дню спрашивала, всё ли у неё хорошо. Не лишь бы что-нибудь спросить и получить стандартный ответ, что всё нормально, – нет, её интерес был неподдельным, поэтому она даже переспрашивала, уверена ли Хекла в том, что всё действительно нормально.

Раньше Хекла завидовала своим подружкам, но теперь в этом не было необходимости: у неё были мама и папа, братик, новая куртка и мобильник – чего ей ещё было желать? В её душе сохранялась лишь малюсенькая крупица тоски по Марианне – она ещё помнила те редчайшие случаи, когда мать вдруг проявляла ласку и говорила ей что-то хорошее. Эта крупица тоски никак не хотела исчезать и, как червь, подтачивала Хеклу изнутри.

* * *

Сообщений от Дагни пришло целое море: ссылки на сайты, предлагавшие обслуживание банкетов, советы как украсить помещение и какой лучше приобрести алкоголь, предложения насчёт того, кто должен говорить тосты и какая музыка наиболее подойдёт для танцев. Эльма знала, что Дагни обожает организовывать подобные мероприятия, но даже не догадывалась, что сестра привлечёт и её к проработке малейших деталей. Какая разница, будут салфетки белые или васильковые? Хотя Эльма могла бы и предположить, что её ждёт, после того как побывала на днях рождения у сыновей Дагни – Александера и Йокюдля. Судя по изысканным тортам, разнообразным пирожным и огромным связкам воздушных шариков, можно было подумать, что отмечается знаменательнейшая веха в жизни мальчиков, например, конфирмация[8]. Разве нельзя было просто испечь бисквит, чтобы дети сами украсили его разноцветным драже? Эльма подозревала, что и в таком случае её племянники были бы счастливы. А может, даже счастливее: стоило только взглянуть, как самозабвенно они соскабливали глазурь со своих причудливо украшенных десертов. Также Эльма ни секунды не сомневалась, что их с Дагни отец даже не обратит внимания, белые салфетки на столе или васильковые.

Она начала было писать ответ, мол, так ли это важно, но сразу удалила написанное, вспомнив, что ей говорила мать в прошедшие выходные. А действительно, не слишком ли она резка с Дагни? Вероятно, она недостаточно любезна? Сделав глубокий вздох, Эльма снова стала открывать ссылки, чтобы составить своё мнение. Скорее васильковые салфетки, чем белые, скорее ягнятина, чем говядина, скорее торт-безе, чем французский шоколадный.

Когда она отправляла сообщение сестре, в дверь постучал Сайвар:

– Ты готова?

Когда они выехали в Боргарнес, начался дождь. В небе сгустились свинцовые тучи, кругом потемнело. У Эльмы даже возникло ощущение, будто она находится внутри какого-то серо-синего кокона. Крупные капли дождя стучали по лобовому стеклу, не оставляя «дворникам» шанса на передышку.

– Прямо в сон клонит, – пробормотала Эльма. – От этого звука.

– Спать сейчас не время, – отреагировал Сайвар. – Не забывай, что ты за рулём и везёшь ценнейший груз.

– Это тебя-то?

– Естественно. Бесценный груз.

– Постараюсь не уснуть, – пообещала Эльма. Сайвар не раз становился свидетелем того, как она начинала клевать носом, сидя на пассажирском сиденье. Шум мотора оказывал на неё некий усыпляющий эффект, так что в машине ей дремалось лучше всего.

– Она была совсем молоденькая, когда родила Хеклу, – всего шестнадцать лет, – сказал Сайвар после небольшой паузы.

– Кто отец, выяснить так и не удалось, верно?

О биографии Марианны им было известно крайне мало: только места проживания и работы, а также имена её ближайших родственников.

– Да, отца будто и не было вовсе – девочку зарегистрировали как Хеклу Мариённюдоттир. Вероятно, это не так уж и странно, ведь Марианне было всего пятнадцать, когда она забеременела. Возможно, отец был её сверстником. – Сайвар посильнее включил обогреватель, глядя в окно на фьорд, на берегу которого располагался Боргарнес. Немного помолчав, он изрёк: – И почему, интересно, люди селятся в Боргарнесе, когда есть столько других мест?

– Ты сам почему поселился в Акранесе, когда есть столько других мест? – немедленно отреагировала Эльма.

Сайвар был родом из Акюрейри[9] и в Акранес переехал с родителями и младшим братом ещё в подростковом возрасте. Несколько лет спустя родители погибли в автокатастрофе, и братья остались вдвоём. О трагедии Сайвар никогда не говорил, а вот о своём брате рассказывал много. Того звали Магнус – для своих Магги, – и он проживал в интернате. Эльма ни разу не видела Магги без улыбки на устах, и при встрече он всегда заключал её в дружеские объятья. При этом воспоминании Эльма и сама невольно улыбнулась.

– Папе предложили работу в Рейкьявике, но мама о том, чтобы жить в столице, и слышать не хотела. Так что Акранес, видимо, стал идеальным компромиссом. Будь моя воля, я бы из Акюрейри не уезжал.

– Ну а почему ты не вернулся туда потом? – спросила Эльма, заранее зная ответ.

– Из-за Магги, – сказал Сайвар. – Ему нравилось жить в интернате, а я был слишком юн, чтобы заботиться о нём без чьей-либо помощи.

– Надеюсь, ты о своём решении не пожалел.

– Абсолютно, – улыбнулся Сайвар.

Эльма снизила скорость, когда они въехали на мост, ведущий в Боргарнес. Городок выглядел очень привлекательно. В обрамлении гор и холмов, он являл полную противоположность равнинному ландшафту в Акранесе. Когда Эльма была помоложе, они всей семьёй иногда ездили в бассейн в Боргарнес – особенно после того, как там установили три водных горки. После купания они лакомились булочками с корицей и сахарной глазурью в парке Скатлагримсгардюр или ехали в ресторан при заправочной станции «Хиртна» за хот-догами. В тех воспоминаниях Эльмы Боргарнес был всегда наполнен солнечным светом, что само по себе невероятно, поскольку в Исландии солнечная погода – большая редкость. Видимо, в глазах ребёнка мир представал гораздо более лучезарным.

Бывший коллега Марианны не смог поделиться с ними никакой стоящей информацией, разговор получился довольно коротким. Длинноволосому парню, который являлся сыном владельца компании, было немного за двадцать. В одном ухе у него висела серьга. Он рассказал, что Марианна поехала домой в полдень, как и всегда по пятницам. Ничего странного в её поведении молодой человек не заметил. С Марианной он особо не общался, и дружбы они не водили. В целом, он повторил те же показания, что давал весной.

Затем Эльма с Сайваром заехали в полицейский участок Боргарнеса, чтобы поговорить с сотрудником, который первым прибыл по месту жительства Марианны после звонка Сайюнн. История повторилась: полицейский не смог добавить ничего нового к тому, что было зафиксировано в отчёте. Он осмотрел квартиру Марианны, но ничего, представляющего интерес, не обнаружил. Учитывая юный возраст Хеклы, он связался с Комитетом защиты детей, и впоследствии было принято решение, что та поживёт у Сайюнн и Фаннара, пока не объявится Марианна.

Ни та, ни другая беседа не приблизили их к пониманию того, что могло произойти. Ближайшую приятельницу Марианны звали Ингюнн, и Эльма надеялась, что разговор с ней окажется более результативным. Нетерпеливо барабаня кончиками пальцев по рулю, она подалась вперёд в попытке разглядеть номера домов.

– Ты уверен, что это тот адрес? – наконец спросила она, несколько раз проехав туда и обратно вдоль улицы и не обнаружив требуемого номера. – Я что-то не догоняю: этот отрезок улицы заканчивается домом номер двадцать, а следующий почему-то начинается с тридцать восьмого. Куда подевались промежуточные?

– Не отчаивайся, – подбодрил её Сайвар с ноткой иронии. – Я посмотрю по карте.

Через несколько минут им всё-таки удалось отыскать нужный дом, который оказался пронумерован вне всякой последовательности относительно соседних строений.

– Бессмыслица какая-то, – пробурчала возмущённая отсутствием логики Эльма, останавливая машину на обочине. – И кому только в голову пришло…

Сайвар взял её руку:

– Тссс, вдох… выдох, – произнёс он тоном заправского инструктора по йоге.

– Да спокойна я, – не удержалась от улыбки Эльма. Ладонь у Сайвара была тёплая и мягкая. Подмигнув ей, он отпустил её руку и отстегнул ремень безопасности.

На улице по-прежнему шёл дождь. Вылезая из машины, Эльма натянула на голову капюшон и поспешила к дому с крытой верандой.

Ингюнн оказалась женщиной крепкого телосложения со светлыми волосами до талии. Она появилась на пороге с малышом на руках, в то время как другой мальчик лет двух стоял рядом, ухватившись за её бедро.

– Проходите. – Она неосторожно повернулась, опрокинув мальчугана, который тут же загорланил как сирена. – Прости, Давид, золотой мой, – сказала Ингюнн, пытаясь наклониться, что было совсем не так просто.

Сердце у Эльмы на секунду замерло, когда она услышала имя мальчика. Её Давид, возможно, был в детстве точно таким же, как и этот кроха Давид. По крайней мере, глаза и у того и у другого были карие. Она наклонилась и погладила его по голове. Опешив, мальчик немедленно прекратил плач.

– Кто это у тебя? – спросила Эльма, указав на плюшевого мишку, которого прижимал к себе ребёнок.

Мальчик с сомнением глядел на неё.

– Это медведь? – продолжила она.

– Северный, – после секундного колебания громко и чётко ответил Давид.

– Ну да, конечно, северный! Что за глупые вопросы тётя задаёт, – улыбнулась Эльма, выпрямляясь.

Ингюнн взяла мальчика за руку и повела его за собой:

– Мы можем присесть в кухне.

Они расселись вокруг большого стола. Под ногой у Эльмы что-то хрустнуло. Она приподняла ступню: так и есть – воздушные хлопья. Окинув пол взглядом, она заметила, что они были буквально повсюду. Ингюнн усадила младшего сына на детский стульчик и насыпала на столик перед ним хлопья в форме колечек. Тот, недолго думая, смахнул большую их часть на пол, а потом осторожно положил себе в рот одно-единственное колечко. Из глубины дома доносились голоса других детей.

– Дел у вас, должно быть, невпроворот, – заметила Эльма Ингюнн, которая доставала чашки и пакет молока.

– Пятеро парней, – кивнула та.

– Ого, это почти футбольная команда, – улыбнулся Сайвар.

– Всё к тому и идёт, – подтвердила Ингюнн, однако без особого энтузиазма. Давид ходил за матерью по пятам, вцепившись в её брюки, и было похоже, что оставлять её в покое он не собирается.

– Угощайтесь, – пригласила Ингюнн, поставив на стол кофейник и чашки. – Молоко будете? У меня где-то и сахар есть. Печенье тоже должно быть. – С этими словами она принялась открывать кухонные шкафчики и выдвигать ящики.

– Не беспокойтесь, печенья не нужно, – поспешила заверить её Эльма.

– Ну вот же оно, – объявила Ингюнн, победно подняв вверх руку с пачкой печенья. Достав небольшой поднос, она разложила на нём печенье. – Мне всегда приходится прятать печенье, иначе от него не останется ни крошки в мгновение ока. Правда, иногда я и сама забываю, куда сунула его, а потом нахожу где-то в недрах серванта упаковку с истекшим сроком годности.

Улыбнувшись, Эльма оглядела Ингюнн. На той была свободная майка с надписью Relax[10], что, учитывая её рутину, выглядело несколько комично. Вероятно, Ингюнн даже не заметила, что младший сын отрыгнул ей прямо на плечо, оставив на майке белую полоску, которая уже успела засохнуть. В полном диссонансе с образом Ингюнн находились её длиннющие накладные ногти, покрашенные тёмно-розовым лаком. «Неужели ей удобно возиться с детьми, имея такой маникюр?» – подумала Эльма. Не то чтобы у неё самой был опыт наращивания ногтей – и если уж на то пошло, то и опыта ухода за детьми у неё не было. Дагни доверила ей Александера только после того, как он стал обходиться без пелёнок и научился говорить. А Йокюдля, которому недавно исполнилось два года, оставлять на попечение Эльмы сестра так пока и не решалась.

Ингюнн посадила Давида на стул возле себя, зафиксировала его каким-то ремешком и сунула ему в руку печенье. Только после всех этих манипуляций она наконец уселась за стол сама, налила в чашку кофе и глубоко вздохнула.

– Итак, – сказала она. – Вы хотели поговорить о Марианне, верно?

– Да, вы, вероятно, слышали, что на выходных были обнаружены её останки, – говоря это, Сайвар бросил взгляд на мальчика.

– Он не понимает, – заверила Ингюнн и, судя по всему, была права. Давид что-то бормотал своему плюшевому мишке, при этом пытаясь накормить его печеньем.

– Похоже, происшествие носит криминальный характер, – вступила Эльма, сознавая, как формально звучат её слова. – То есть… Марианну убили, так что мы возобновили расследование, чтобы выяснить истинные обстоятельства случившегося.

Ингюнн кивнула:

– Я была уверена, что она не способна на самоубийство.

Бросив на неё озадаченный взгляд, Эльма перелистала свой блокнот:

– Но… как я понимаю, Марианна иногда говорила о своём желании свести счёты с жизнью. Вы сами упоминали об этом, когда с вами беседовали весной.

– Да, конечно, но это было давно. Дело в том, что она была подвержена перепадам настроения, – день на день не приходился. Однако за неделю до исчезновения Марианна находилась в очень приподнятом настроении. Она очень радовалась, что у неё начинает что-то получаться с Хафтором.

– А как вы с ней подружились?

– По чистой случайности. Марианна переехала сюда пять лет назад, и мы познакомились в бассейне. Я как раз находилась там со своими мальчишками, и, когда один из старших сыновей упал, мне нужно было выйти, чтобы обработать ему рану. Вот Марианна и предложила присмотреть за остальными мальчиками, пока я отсутствую. Так мы и подружились.

– А вам известно, почему она переехала в Боргарнес? Родственников у Марианны в этом городке не было, да и вообще её с ним ничего не связывало.

– Хмм… откровенно говоря, нет. Раньше она жила в Сандгерди[11], а в тот год, когда родилась Хекла, она переселилась в Рейкьявик. У меня сложилось впечатление, что жить в столице ей никогда не нравилось.

– Понятно, – кивнула Эльма. – Почему же она тогда не вернулась обратно в Сандгерди?

Ингюнн пожала плечами:

– Без понятия. Знаю только, что, когда у Марианны умерла мать – лет пять назад, что ли, – она приехала жить сюда. Отношений с отцом она не поддерживала, так что, на мой взгляд, ей просто хотелось начать жизнь с нового листа. Однако, что там да как, я у неё не выпытывала. У меня только было подозрение, что случилось нечто, из-за чего их семье пришлось покинуть Сандгерди. Вероятно, что-то связанное с её беременностью. Ей ведь было всего пятнадцать… Но это лишь мои догадки. В любом случае, в депрессию она уже давно не погружалась, так что проблема отпала. Вернее… проблемы-то оставались, но ничего такого, с чем она бы не могла справиться, понимаете?

Эльма кивнула.

– Марианна когда-либо говорила об отце Хеклы?

– Нет… ну, если не считать того, что он-де оказался не готов к отцовству. Я подумала, что он был её ровесником. Но, знаете ли, такое случается сплошь и рядом: парни, как говорится, поматросили и бросили, а девчонки остаются с детьми на руках. Им приходится полностью менять свою жизнь, а отцов ищи свищи, – Ингюнн покачала головой. – Знаете, может, я недостаточно ясно выразилась, когда вы расспрашивали меня весной, но чем больше я об этом думала, тем больше убеждалась, что Марианна не могла исчезнуть по доброй воле.

Тут заверещал младший ребёнок – воздушных хлопьев на столе не осталось, и теперь он тянулся к печенью.

– А на чём основывается ваша убеждённость?

Во время их с Эльмой предыдущего разговора, Ингюнн ни словом не обмолвилась о своих подозрениях.

– На том, что Марианна никогда бы не оставила на произвол судьбы Хеклу.

Эльма сделала глоток кофе и приложила все усилия, чтобы не поморщиться: по вкусу кофе напоминал воду из-под грязной посуды.

– Какие у них были отношения?

Ингюнн искоса взглянула на малыша, не оставлявшего попыток дотянуться до печенья, несмотря на ремень, которым он был пристёгнут к стульчику.

– Ну, с Хеклой были кое-какие проблемы, но ничего серьёзного. Как и со всеми подростками. Ей хотелось гулять до полуночи и ездить на вечеринки в Акранес. Я так понимаю, в городе она нашла себе подруг, поскольку проводила много времени в той семье из Акранеса. Марианна также подозревала, что у Хеклы и молодой человек появился.

– Ну да. Там живёт её патронатная семья. – Эльме пришлось говорить громче, чтобы её слова не утонули в детском крике.

Ингюнн сдалась и протянула сыну печенье. Стенания тут же прекратились, и лицо мальчика озарилось широкой улыбкой.

– Да, эту семью я и имела в виду.

– А с ними Марианна не ладила?

Ингюнн отхлебнула кофе и слегка прищурилась, глядя на Эльму:

– А почему вы спрашиваете? Думаете, они тут как-то замешаны?

– Вам такое представляется вероятным?

Ингюнн снова пожала плечами:

– Проскальзывали у меня подобные мысли, но мне это показалось несколько… ну, притянутым за уши, что ли. Знаю, что Марианна от этой пары в восторге не была, но в тех редких случаях, когда я с ними встречалась, они мне показались очень приятными людьми. По крайней мере, та женщина – Сайюнн.

– А почему Марианна не была от них в восторге?

– Видимо, из-за Хеклы? Полагаю, что Сайюнн никогда не скрывала своего желания, чтобы девочка проводила больше времени у них. А ещё лучше, чтобы она насовсем к ним переехала. Да и сама Хекла, по-моему, предпочла бы жить у них, а не с матерью. Ну а Марианну это вряд ли могло порадовать.

Эльма кивнула – это соответствовало тому, что она уже слышала.

– Значит, вы полагаете, что она не могла исчезнуть по собственному желанию из-за Хеклы, – резюмировал Сайвар. – В таком случае есть ли у вас какие-либо соображения насчёт того, что могло произойти? Были ли у Марианны недоброжелатели, например? Может, она столкнулась с какими-то неприятностями?

– Хмм, даже не знаю… – Ингюнн явно заколебалась, но потом продолжила: – Мне показалось… что она была в каком-то особенно приподнятом настроении за несколько дней до того, как пропала. И по-моему, причина в Хафторе.

– Вы с ним знакомы?

– Да, и очень хорошо, – сказала Ингюнн. – Он лучший друг моего мужа. Это мы их с Марианной свели. И кто знает, что бы у них получилось, если бы эта история не закончилась, так и не начавшись…

Эльма отставила чашку.

– Если честно, у нас крайне мало данных, на которые мы могли бы опираться в расследовании, так что любая информация представляет ценность. Малейшие детали могут оказаться важными, поэтому если вам что-либо известно…

– Мне ничего не известно. Никто не приходит в голову, кто желал бы Марианне зла. Вздорной она не была – всегда старалась избегать конфликтов.

Эльма снова кивнула:

– Значит, никто?

– Нет, но… – Ингюнн уставилась в чашку с кофе, а потом подняла глаза. – В общем, Сайюнн беспрестанно звонила ей всю неделю, и Марианну это просто выводило из себя. Вроде как Сайюнн хотела забрать Хеклу на субботу и воскресенье, но по графику в те выходные девочка должна была оставаться дома. Я не хочу сказать, что Сайюнн имеет к случившемуся какое-то отношение, но это единственное, что мне приходит в голову. То есть она была единственным человеком, с которым Марианна конфликтовала, не считая Хеклы.

* * *

Хафтора они явно разбудили: он встретил их в майке и пижамных штанах. Все окна были занавешены, и в помещении пахло спёртым воздухом и телом едва проснувшегося человека.

– Я работаю в Таунги, – объяснил он. Эльма поняла, что он имеет в виду Грюндартаунги, где находился крупный завод ферросплавов. – Вернулся после ночной смены.

Хафтор провёл их в опрятную гостиную, для придания уюта которой он наверняка не пожалел усилий. Опустившись на совмещённый с шезлонгом диван тёмно-серого цвета, Эльма обвела взглядом картины, что висели на стенах. Все они представляли собой абстракции, будто художник произвольно выплёскивал краски на холст.

Они пояснили причину своего визита, и Хафтор повторил то, что Эльма уже читала в его первоначальных показаниях. Он познакомился с Марианной через Ингюнн, и они некоторое время обменивались сообщениями в соцсетях, пока не решили встретиться – назначили свидание. До того рокового дня Хафтор успел увидеться с Марианной лишь однажды, они сходили в кафе «Киррд» в Боргарнесе несколькими днями ранее, пообщались и решили продолжить знакомство ближе к концу недели.

– Я её почти не знал, – говорил Хафтор. – Никаких личных тем мы особо не касались, просто беседовали о разном. Я рассказывал ей о своих путешествиях, а бывал я много где. Чем ещё заниматься, если не ездить по миру, пока ты неженат и у тебя нет детей? – улыбнулся он и продолжил: – Мне показалось, что и Марианна была бы не против куда-нибудь отправиться, но не могла себе этого позволить из-за дочки. Как её зовут-то?

– Хекла, – подсказал Сайвар.

– Да-да, Хекла. Я спросил, кто отец девочки, но Марианна ответила только, что они не поддерживают с ним отношений. Может, она и сама не знала, кто он.

Его последнее замечание показалось Эльме слишком уж категоричным: если Марианна забеременела всего в пятнадцать лет, вряд ли у неё было много партнёров. Сама Эльма придерживалась того мнения, что отец Хеклы просто-напросто не горел желанием признавать дочь. Вероятно, он был одного возраста с Марианной, как предположила Ингюнн, а может, и постарше, и у него уже была семья – жена и дети. В таком случае можно было бы говорить о том, что Марианну склонили.

– И что же произошло в день, когда должно было состояться ваше свидание? Когда вы в последний раз разговаривали? – спросил Сайвар.

Хафтор почесал затылок:

– Да я вроде как уже отвечал на все эти вопросы… – он переводил взгляд с Сайвара на Эльму, но они никак не отреагировали, и он продолжил: – В общем, мы договорились встретиться в ту пятницу, потому что у меня как раз заканчивался посменный режим работы. Я завершил ночную смену и отсыпался до полудня. Вечером мы с Марианной собирались пойти в какой-нибудь модный ресторан, и около двенадцати дня я отправил ей сообщение. Она ответила, что с нетерпением ждёт вечера, и поинтересовалась, во сколько я за ней заеду. Я спросил, как насчёт шести часов, но никакого ответа не последовало. Ну вот я несколько позже и позвонил ей, чтобы выяснить, в котором часу она всё-таки меня ожидает. – Он сделал глубокий вдох, а потом шумно выпустил воздух. – Телефон у неё оказался выключен.

Эльма заглянула в свой дневник:

– Вы звонили сразу после трёх?

– Что? А, да. Что-то в этом роде.

– А зачем так рано? – задал вопрос Сайвар. – Вы ведь собирались встретиться только вечером.

– Мне показалось странным, что она не ответила на сообщение, вот я и решил позвонить.

– Вы подъезжали к дому Марианны, не так ли?

– Ну да.

– А в дверь вы стучались?

– Нет, просто мимо проехал. Не увидел ни души – света в окнах не было, и в доме никого, – Хафтор криво усмехнулся. – В общем, я просто подумал: «Да ну её! Это ж надо – взять и уехать!» Чуть позже я опять подъехал к её дому, но увидел ту же картину: тёмные окна и никого.

– Но ведь стоял май, а в мае темнеет позднее, – заметила Эльма. – Как вы могли видеть, что свет в доме не горит?

– Может, не так уж и рано было. Скорее, уже сумерки спустились. Честно говоря, точного ответа у меня нет, – сказал он со смешком, но, не заметив поддержки со стороны полицейских, резко посерьёзнел. – Я не собирался позволять какой-то очередной бабёнке меня одурачить. Правду сказать, я был вне себя: и столик заказал, и за новую рубашку целое состояние накануне выложил. Довольно-таки не по-людски было с её стороны меня даже не предупредить, вам не кажется? – Он обратился с этим вопросом к Эльме, будто в её обязанности входило объяснять, отчего женщины ведут себя так беспардонно.

Она посмотрела в глаза Хафтору:

– Ну, на то была своя причина.

Когда Эльма села в машину, её прорвало:

– Вот ведь козёл! И что она такого в нём нашла? Кроме накачанных бицепсов, Хафтору, видимо, и похвастаться было нечем.

– Слегка нагловатый тип, – согласился Сайвар, на этот раз усаживаясь на водительское место и заводя мотор.

– Слегка? – фыркнула Эльма. – Она не отвечает на его сообщения, и он начинает ей названивать. Она не берёт трубку, и он заявляется к ней под окна. Не знаю как по тебе, а по мне так он не нагловатый, а просто наглый.

Сайвар пожал плечами:

– А может, он просто страстный? Из тех, что сразу не сдаются, а следуют за своей любовью по пятам?

– Нет, Сайвар, это не страстность, а скорее уж домогательство. – Эльма понимала, что Сайвар лишь подтрунивает над ней, но всё же почувствовала лёгкую обиду.

– Ну да, возможно, – признал Сайвар. – Однако всё указывает на то, что Марианна находилась в Акранесе между двумя и тремя, а он звонил несколько раз уже после этого времени. Разве стал бы он так делать, будь она с ним?

– Вполне, – отозвалась Эльма. – Может, он сделал это специально, чтобы замести следы.

– Мы могли бы проверить, не уловила ли какая-нибудь вышка сотовой связи вблизи Акранеса сигнал с мобильника Хафтора в тот промежуток времени.

– Подобные мужики действуют мне на нервы. Они считают, что им все должны, и претендуют на безраздельное внимание женщин к своей персоне. А если женщины их вниманием обделяют, то переходят в разряд стерв или ещё чего похуже. – Эльма с удовольствием бы заковала Хафтора в кандалы только лишь за его бесцеремонность.

– Однако не порядочнее ли просто сказать человеку, что не хочешь иметь с ним дела? Я вполне себе понимаю, почему он так психанул. Но ты, конечно, права: ему стоило на всё плюнуть, а не торчать у неё под окнами и не названивать подобно полоумному.

– Хмм, – промычала Эльма, которой не давало покоя ещё кое-что прозвучавшее в недавней беседе. – Сайвар, Хекла ведь была дома весь вечер того дня, когда пропала Марианна, так?

– Ну да.

– Почему же тогда в доме был выключен весь свет?

– Действительно, почему?.. – отозвался Сайвар. – Но ведь ты говорила, что в мае не темнеет допоздна, так что он вполне мог и не разглядеть, горит свет или нет. А если времени было много, когда он во второй раз прокатился возле дома, девочка уже могла лечь спать.

– Вероятно, – кивнула Эльма и, немного помолчав, добавила: – Однако это не совпадает с теми описаниями Хеклы, что у нас имеются: разве она не бунтарка, которая сбегáла в Акранес при первой возможности? Неужели она осталась сидеть взаперти в пятницу вечером, когда за ней никто не присматривал? Что ей мешало выскользнуть из дома? Тем более, если у неё был бойфренд в Акранесе.

Сайвар резко подъехал к краю дороги и остановил машину под удивлённым взглядом Эльмы.

– С Хеклой побеседуем вновь, когда вернёмся, – сказал он. – Но не пообщаться ли нам ещё раз с соседями, пока мы отсюда не уехали? Вдруг они заметили, была ли Хекла в тот вечер дома или нет.

Двадцать месяцев

– Теперь она должна бы уже говорить хоть какие-то слова, – произносит медсестра, многозначительно глядя на неё. – Вы уверены, что она ни разу не сказала ни одного слова? Ну там, «мама», «папа» или «ляля»?

Я медленно качаю головой, раздумывая, не солгать ли, чтобы мне больше не задавали эти вопросы и не смотрели испытующим взглядом?

– Вероятно, я просто не поняла, – улыбаюсь я. – Ну да, она что-то там лепетала. По крайней мере, так няня говорит.

– Но не дома?

Я качаю головой, прикусив нижнюю губу. Я уже и забыла, когда в последний раз листала с ней книжку. Не успевала я присесть на пол и взять её на руки, как она начинала извиваться, хватая меня за волосы и пытаясь укусить. Мне стоило больших трудов не давать ей биться головой об пол, так что в конце концов я сдавалась и включала телевизор, что вроде бы её успокаивало.

Медсестра делает себе какие-то пометки, и я пытаюсь их разглядеть, но читать перевёрнутые слова довольно проблематично.

– А ходить она начала?

– Нет, но она ползает по всему дому, – вообще-то, это не правда. В основном она сидит на попе, уткнувшись взглядом в телевизор или в единственную игрушку, которая, кажется, возбуждает её интерес, – пластмассовых солдатиков зелёного цвета. Нам подарила их соседка, сказав, что её внуки уже слишком большие, чтобы с ними играть. Они наверняка не предназначены для таких малышей, но она, по крайней мере, молчит, пока жуёт их, так что до выхода из дома я их у неё не отбираю.

– А стоять с опорой она может?

– Насколько я знаю, нет… – У меня начинает складываться впечатление, что я на допросе.

Медсестра переводит взгляд на девочку:

– Ну, давай-ка посмотрим, как ты выросла и сколько весишь, – говорит она, улыбаясь ребёнку. Конечно, в ответ она никакой улыбки не получает. Моя дочь лишь пристально глядит на неё своими серыми глазами, и я очень надеюсь, что медсестре не придёт в голову подходить к ней слишком близко, рискуя схлопотать оплеуху. Ей не нравится, когда чужие люди находятся слишком близко к ней.

Медсестра велит мне раздеть девочку и положить на матрасик. Я с трудом подавляю вздох, предвидя, какое испытание меня ждёт. Она начинает надрываться, едва я расстёгиваю молнию на её курточке.

– Тихо, тихо, малышка, – пытаюсь успокоить её я, в ответ на что она хватает меня за волосы и дёргает что есть мочи.

– Мы в плохом настроении? – произносит медсестра, всем видом показывая, что сталкивалась и не с таким поведением. Хотя я сомневаюсь, что таких детей ей приходилось так уж часто видеть.

Когда взвешивание и измерение роста подходят к концу, мне больше всего хочется зареветь – не потому, что она сильно превосходит своих сверстников и по весу, и по росту, а в первую очередь потому, что всё это время она ведёт себя как дикий зверёк. Она больше не кричит, а только всхлипывает, сидя у меня на руках с красными, опухшими глазами. Прижать её к себе лучше даже и не пытаться, потому что она обязательно вопьётся своими острыми зубками мне в щёку или снова дёрнет за волосы. Поэтому я просто держу её у себя на коленях, сохраняя между нами необходимое расстояние. Медсестра помалкивает: даже если наши с дочерью отношения кажутся ей несколько неестественными, она ничем этого не выдаёт.

Мне удаётся снова одеть девочку, однако свитера под курточкой у неё нет, а штаны – я уверена – надеты задом наперёд. Мне не терпится как можно скорее покинуть это место, прежде чем медсестра скажет мне, какая я никудышная мамаша. Возможно, она даже предложит забрать у меня ребёнка и передать на воспитание чужим людям. Эта перспектива не так уж и плоха, и на короткое мгновение мне вспоминается жизнь, которой я жила до её появления на свет, – когда мне не надо было нести ответственность ни за кого, кроме себя самой.

– Значит так, – вступает медсестра, выдавливая улыбку. – Мне бы хотелось осмотреть девочку получше. Возможно, существуют какие-то препятствия для её развития соответственно возрасту, так что на определённые аспекты придётся обратить особое внимание. Ну и конечно, есть упражнения, которые вы можете выполнять дома, чтобы помочь ребёнку.

– Понятно, – говорю я. Пока медсестра распинается, я продолжаю улыбаться, кивать головой и строить из себя мамочку, которой не плевать с высокой колокольни на то, что она говорит.

Девочка по-прежнему дрожит, когда я усаживаю её в детское автокресло, но она настолько вымотана, что даже не шелохнётся, пока я затягиваю ремень безопасности. Я сажусь в машину, беру с пассажирского сиденья свитер и, прежде чем закричать во всё горло, прижимаю его ко рту. Мне так и хочется по чему-нибудь стукнуть или кого-нибудь ударить – желательно эту назойливую медсестру с её осуждающим взглядом. В голове проносятся мысли о моих родителях и о якобы друзьях, которых нет рядом, чтобы поддержать меня. А у меня ощущение, будто я падаю вниз – нахожусь в свободном полёте и вот-вот ударюсь о землю.

Обжигающие слёзы катятся по щекам, и я даже не предпринимаю попыток их остановить. Я бросаю невольный взгляд в зеркало заднего вида: она пристально и мрачно смотрит на меня уже высохшими, но всё ещё красными глазами. Потом вдруг что-то происходит с её лицом: уголки рта дёргаются и медленно приподнимаются. Улыбка? Я смахиваю слёзы и с любопытством наблюдаю за своей дочерью. Так и есть – улыбка. Слабая, неровная и странная, но улыбка. До сих пор я ни разу не видела её улыбающейся. Мне, по крайней мере, она никогда не улыбалась. Временами улыбка проскальзывает по её губам, когда она играет или рассматривает книжки, но никогда при виде меня. Может, ей смешно оттого, что я не смогла удержать себя в руках? Я вытираю лицо рукой, оборачиваюсь и смотрю на неё. Она не отводит глаз, а на её губах по-прежнему то, что кажется мне улыбкой, хотя она и продолжает судорожно всхлипывать с равномерными промежутками. Я отворачиваюсь и завожу мотор. За последнее время я проиграла в своей жизни немало битв, но уж эту битву я проигрывать не намерена.

Какая же скука. Совершенная бессмыслица. Она совсем не собиралась в будущем заниматься профессией, которая была бы хоть как-то связана с математикой. Никаких сомнений. Так на черта ей тут сидеть и пытаться запомнить формулы, которые учитель выписывает на доске? Честно говоря, ей было абсолютно плевать, что означают эти x и y. Тинна сидела рядом, сосредоточенно глядя на учителя, в то время как Диса, сидевшая сзади, то и дело подбрасывала им записки со всякими пошлостями.

Хекла искоса глянула на Тинну. Та, подставив руку под подбородок, посасывала нижнюю губу, как и всякий раз, когда смотрела на учителя. Хекла всегда завидовала состоянию её кожи: Тинна была одной из тех девочек, у которых лицо было идеально гладким, без намёка на прыщи. Ей даже ни к чему было пользоваться тональным кремом – он ей был просто-напросто не нужен. Хотя она и подводила глаза чёрным карандашом, вырисовывая безупречные стрелки.

– Перестань на меня пялиться, извращенка, – неожиданно прошептала Тинна, не отводя взгляда от учителя.

Хекла поспешно опустила глаза, испытав, однако, облегчение, когда заметила, что Тинна заулыбалась. Вот так и бывает с подругами: никогда не знаешь, как с ними себя вести, и боишься их потерять. Всё может так быстро поменяться: сегодня, например, подруги захотят слепить снеговика во дворе или, лёжа на кровати, посмотреть комедию «Дрянные девчонки», а завтра им вдруг взбредёт в голову покататься на машине с парнями, которые гораздо старше их. Иногда они бесились оттого, что Хекла хотела вернуться домой пораньше, и строили такие мины, будто всё, что она говорит, ужасно наивно и нелепо. Временами Хекла не сомневалась, что подружки больше не станут с ней разговаривать, и сильно расстраивалась. Но только до момента, когда она просыпалась на следующее утро и видела в телефоне эсэмэски с сердечками и смайликами, будто ничего и не произошло.

– В курсе, что Альфред с тебя весь урок глаз не сводит? – вдруг прошептала ей Тинна. Хекла уловила клубничный аромат гигиенической помады у себя на губах, а в животе у неё заурчало – позавтракать она не позавтракала, а за обедом съела кусочек ржаной лепёшки – только и всего.

– Да? – спросила она, невольно оглянувшись. Альфред смущённо опустил глаза и заправил свои волосы мышиного цвета за уши. Хекла побыстрее отвернулась и вспомнила об Агнаре.

Тинна ущипнула её за руку:

– Не оглядывайся, дурочка.

Морщась, Хекла потёрла руку.

Тинна улыбнулась:

– Слушай… Положись на меня. Сегодня вечером поедем с ним кататься. Я всё устрою.

– А как же Агнар? – мысль о том, чтобы бросить его, приводила Хеклу в лёгкое волнение.

– Я и об этом позабочусь, – прошептала в ответ Тинна.

– Девочки, – взглянул на них учитель. Его голос был строгим и немного усталым. – Вы меня слушаете?

– Да, конечно, – заулыбалась Тинна.

– И что же я говорил?

Тинна прищурилась и посмотрела на пример на доске. Вздохнув, учитель уже собирался отвернуться, когда Тинна выпалила:

– Наименьший общий знаменатель 1050 – это 43.

Учитель бросил взгляд на доску и снова перевёл его на Тинну.

– Я не ошиблась, – заверила та. – Можете проверить.

Кашлянув, учитель сказал:

– Совершенно верно, Тинна. Может, ты хочешь выйти к доске и показать своим товарищам, как ты пришла к такому выводу?

Едва заметно подмигнув Хекле, Тинна поднялась, отодвинула стул, ножки которого пронзительно скрипнули по линолеуму, и направилась к доске. Быстро и уверенно написав решение примера, она вернулась за парту. Хекла услышала, как позади едва сдерживает хихиканье Диса.

* * *

Едва они вылезли из машины, как лежавшая перед домом кошка, подскочила на лапы и под самозабвенное мяуканье принялась тереться об их ноги. Эльма согнулась, чтобы погладить её за ушами, но тут же отдёрнула руку, заметив, что творится у кошки с глазом. Он настолько заплыл, что кошка едва могла его открывать, а из глубокой раны в углу глаза вытекал ядовито-жёлтый гной.

– Кошка бродячая, – тихонько присвистнул Сайвар. Словно почувствовав их подозрительность, кошка внезапно метнулась в сторону обветшалого складского строения, что стояло неподалёку. Они проследили, как она скрывается в зарослях пожухлой крапивы.

Эльму передёрнуло. Она вскинула глаза на дом, который состоял из цокольного и основного этажей и чердака, имел выгнутую резную крышу, подоконники и балкон с перилами из кованого железа. Марианна с Хеклой жили на цокольном этаже, но теперь туда, похоже, уже заселились новые съёмщики. Эльма заметила какое-то шевеление за жалюзи и уловила звуки музыки из открытого окна. В глубине двора, там, где был крутой спуск к морю, доносился шум разбивающихся о скалы волн. Пока Эльма с Сайваром ехали к дому, дождь неожиданно прекратился, будто кто-то закрутил невидимые краны на тучах, и теперь сквозь них пробивались солнечные лучи – яркие и тёплые. Примостившиеся на ближайшем фонарном столбе две вороны перекликались между собой. Их резкое карканье эхом разносилось по улице и резонировало в наступившей после дождя тишине необычайно громко.

– Я бы своих детей никогда в этот двор играть не отпустила, – проговорила Эльма, глядя в сторону обрыва.

Сайвар ничего ответить не успел, поскольку открылась входная дверь и на пороге возникла женщина в полосатом свитере.

Пожимая им руки, она представилась как Элин.

– Уннару уже пора бы быть дома, не понимаю, куда он запропастился. Мы можем присесть на кухне. Моя мама присматривает за младшим, так что есть время выдохнуть.

Они прошли за ней в кухню. Обстановка выглядела старовато: деревянные половицы покрыты глубокими царапинами, а дверные проёмы ýже, чем в современных домах. Проходя мимо гостиной, Эльма бросила туда взгляд и увидела пожилую женщину, на коленях у которой сидел ребёнок. Они перелистывали книжку.

– Мама приходит понянчиться с детьми, пока мы на работе, – объяснила Элин, предложив им минералки. – Она уже на пенсии, так что выручает нас, пока дети не пойдут в садик.

– А в квартиру под вами уже въехали новые жильцы? – спросил Сайвар.

– К сожалению, да. Молодые девчонки, которые клялись и божились, что будут вести себя прилично, а теперь такое чувство, что нам придётся распрощаться с ними. По выходным вообще не уснуть, – вздохнула Элин, ставя перед ними стаканы. – Выяснилось что-то новое касательно Марианны? Неужели это её и нашли?

– Да, нашли именно её, – подтвердила Эльма. – Поэтому мы заново изучаем все обстоятельства, проверяем, не упустили ли чего.

– Вот оно как? Понятно. Невозможно поверить, что кто-то желал ей зла. Такая приятная женщина…

– Вы были хорошо знакомы?

– И да и нет. Марианна жила на цокольном этаже ещё до того, как мы купили этот дом, – снимала у предыдущего владельца, а потом у нас в течение двух лет. Заходила к нам, если ей нужно было молоко, например, или яйца. Летом мы по очереди стригли траву во дворе и всё такое, но на этом наше общение и заканчивалось. Даже не знаю почему – может, разница в возрасте. Она ведь была на десять лет моложе меня. Уннар, бывало, выручал её, если ей требовалось что-то отремонтировать в квартире: отверстие просверлить, гайки закрутить, ну или полки повесить. Они с Уннаром прекрасно общались, хотя со мной у неё особо доверительных отношений не было. Но Уннар у меня сам по себе общительный.

– А что насчёт Хеклы? С ней вы контактировали?

– С дочерью Марианны? Она не особенно коммуникабельная, по-моему. Даже здоровалась редко когда, – Элин криво улыбнулась. – Но арендаторами они были хорошими, никаких проблем у нас с ними не было – не то что с теми девицами, которые живут там сейчас.

– Вы помните, в котором часу вы вернулись домой в ту пятницу, когда пропала Марианна? – задал вопрос Сайвар.

– Да, я тогда как раз снова начала работать, так что вернулась я около пяти, – сказала Элин.

– Не заметили, чтобы после этого кто-то приходил-уходил?

– Уже и не вспомню, – задумалась Элин. – Столько времени прошло. Но да… весной я уже говорила вашим коллегам, что прямо перед ужином слышала, как хлопает дверь в нижней квартире. Она не совсем герметичная, поэтому, чтобы плотно закрыть, её приходится буквально захлопывать. Иногда чуть ли не весь дом содрогается. Вот и представьте себе, каково нам приходится теперь с этими девицами, которые снуют туда-сюда круглые сутки.

Сайвар взглянул на Эльму, которая наверняка подумала о том же, что и он. С тех пор как Марианна пропала, минуло столько времени, что разбираться в обстоятельствах стало сложнее: люди что-то забывали, а что-то додумывали, сами того не замечая. Их воспоминания были размытыми и недостоверными и со временем могли видоизменяться. Правда и домыслы зачастую сливались в одно целое.

– А автомобиля перед домом вы не видели?

Элин вздохнула и покачала головой:

– Нет, не думаю.

– А до этого? – не сдавалась Эльма. – Вы не заметили, часто ли у Марианны с Хеклой бывали гости?

– Бывали. К Марианне иногда заходили подруги, и время от времени я видела, как за Хеклой заезжали её попечители. Я как-то с ними немного поболтала – очень милая пара. Пару раз я замечала, как Хекла садится в какую-то машину поздно вечером. Даже не понимаю, как мать отпускала её с таким взрослым парнем. Хотя, может, на глаза Марианне он и не попадался, поскольку парковал машину чуть поодаль, а Хекла второпях выбегала из дома. Я, вообще-то, подумывала, не стоит ли мне рассказать об этом Марианне, но не захотела вмешиваться.

– А вы хорошо разглядели того парня?

– Нет, к сожалению. Но у него ведь есть права, значит, он, должно быть, гораздо старше девочки.

– Марку машины вы заметили?

– Тёмно-зелёный «Вольво С80», – не задумываясь ответила Элин. – Модель года девяносто девятого или двухтысячного. Полная развалюха.

Сайвар нахмурился:

– Может, вы и номер машины запомнили?

Элин усмехнулась:

– Нет, к сожалению.

Улыбнувшись, Эльма записала себе марку автомобиля.

– Элин, у нас бананов нет? – в кухне появилась мать женщины. – Простите, не хотела вам помешать. Мальчик проголодался, просит банан.

– Должны быть где-то, – ответила Элин, поднимаясь.

– Меня, кстати, зовут Бриндис, – представилась пожилая женщина, протягивая руку. – Мама Элин. Нянечка. Ну и бабушка. Вы из Рейкьявика? Или из Акранеса? По поводу Марианны зашли? Это просто ужас какой-то. Неужели её убили?

Эльма посчитала нужным ответить лишь на последний вопрос:

– Это мы и пытаемся выяснить, – сказала она. – Вы приходили к детям и до того, как пропала Марианна?

– Да, конечно, – кивнула Бриндис, принимая из рук Элин банан. – Спасибо, дорогая. Я ведь вроде как уже в марте стала за ними присматривать, верно?

Элин кивнула.

– А в ту пятницу вы были здесь? – спросила Эльма.

– Скорее всего, – кивнула Бриндис. – Правда, может, я с коляской выходила погулять. Сейчас и не вспомню.

Эльма в очередной раз выругалась про себя насчёт того, что прошло уже столько времени.

– А вы случайно не видели Марианну или Хеклу в тот день? Или ещё кого-нибудь?

Бриндис виновато улыбнулась:

– Ох, надо бы порыться в памяти. Значит так, была пятница, четвёртое мая… Нет, знаете ли, невозможно вспомнить столько времени спустя.

– Ну, если вдруг что-то припомните…

– Однако в среду утром Марианна отдыхала, так что я всегда приглашала её на кофе. Глупо было бы сидеть каждая в своей квартире и даже словом не обмолвиться. И я точно помню, когда она заходила в последний раз, – значит, это было какое число? Второе мая?

– Я даже не знала об этом, мама.

– Ну, что же мне теперь тебе обо всём подряд рассказывать, дорогая? – Бриндис слегка сжала плечо дочери.

– А когда вы встретились в тот раз, вы не заметили в её поведении ничего необычного? Может, она была чем-то обеспокоена?.. – спросила Эльма.

– Да нет, ничего необычного. – Казалось, Бриндис удивлена. – Я бы, безусловно, связалась с вами, если бы на то были основания. Мы с Марианной просто поболтали о том о сём. Думаю, ей было не особенно интересно делиться историями о своих романтических отношениях с такой старушкой, как я. Однако мы много говорили о прошлом. Я рассказывала ей о том периоде, что провела в Копенгагене, и о жизни в пансионе, а Марианна говорила о своей юности. Хотя похоже, что эта тема всегда… как вам сказать?.. будила в ней печальные воспоминания. Она ведь потеряла и брата, и мать.

Несколько разочарованная, Эльма кивнула:

– То есть странным вам ничего не показалось?

– Ну… вот тот телефонный звонок, – произнесла наконец Бриндис. – Ей кто-то позвонил, а она взглянула на экран и выключила телефон. Не захотела отвечать.

– Она не сказала вам почему?

– Нет, только посмотрела на телефон и выключила его. А почему, я не знаю.

В очередной раз изучив распечатки, выяснить, кто звонил, не составило бы труда. Эльма подозревала, что звонок поступил от Сайюнн, поскольку полиция уже успела проверить всех, кто связывался с Марианной в течение нескольких месяцев до её исчезновения.

– На случай, если вспомните что-то ещё, оставлю вам свой номер.

Взяв листок с номером Эльмы, Бриндис задумчиво его рассмотрела.

– Я как-то спрашивала Марианну, почему она сюда переехала. Мне казалось, что ей довольно одиноко. Ни родственников, ни семьи у неё здесь не было. От ответа она ушла, но я почувствовала, что случилось что-то плохое. Как бы там ни было, говорить на эту тему она явно не желала. – Бриндис подняла глаза. – Но я что-то заболталась. Пойду дам ребёнку банан.

Сайюнн действительно пыталась дозвониться до Марианны в среду утром до того, как та пропала. У них, очевидно, возникли некоторые разногласия, и на следующий день Эльма собиралась выяснить, какие конкретно. Вернувшись на работу, она вновь просмотрела соцсети Марианны, но никаких сообщений от Сайюнн не обнаружила. У неё даже не было аккаунта, и информации о ней в интернете было крайне мало. Похоже, она относилась к тем немногочисленным исландцам, что не пользуются соцсетями.

Однако в переписке Марианны внимание Эльмы привлекли два факта. Во-первых, там имелись сообщения от Хафтора. Он писал Марианне ежедневно, чаще всего начиная сообщения с вопроса о том, где она и чем занимается. Его послания выглядели вполне себе невинными, хотя в них и считывалась некоторая назойливость. Почему бы ему было просто не спросить, как у неё дела?

Во-вторых, сообщения, которыми Марианна обменивалась с Хеклой, целиком состояли из упрёков и выражений недовольства. Например, во многих из них Марианна требовала, чтобы дочь немедленно возвращалась домой, но ответа не удостаивалась. В других же сообщениях перечислялось то, что Хекле надлежало сделать по дому: пропылесосить, загрузить грязную посуду в посудомоечную машину, навести чистоту в ванной. Ещё Марианна критиковала дочь за то, что она разбрасывает свою одежду где ни попадя, уничтожает все запасы молока в доме, забывает выключить свет и тому подобное. Эльма откручивала ленту сообщений назад, но ни одного положительного замечания со стороны Марианны, каким бы незначительным оно ни было, не находила. Складывалось впечатление, будто сообщения Хафтору и Хекле были написаны двумя разными людьми.

Лёжа на диване в доме родителей, Эльма размышляла о том, почему Марианна вновь и вновь пыталась дозвониться до Хеклы в день своего исчезновения: девочка ведь была на плавании, и мать наверняка об этом знала. Чего же она хотела и по какой причине отправилась в Акранес?

Поток мыслей Эльмы прервала музыкальная заставка, предварявшая выпуск новостей, и на экране появилась блондинка, которая поставленным дикторским голосом поприветствовала телезрителей.

– А она живёт в Акранесе, – подал голос отец Эльмы, не отрываясь от судоку.

Эльма что-то промычала в ответ, и тут завибрировал лежащий возле неё мобильник: пришло очередное сообщение от Дагни. Будучи не в силах прочесть его прямо сейчас, Эльма выключила телефон, надеясь, что Дагни не станет на неё сердиться. В субботу они собирались вместе поехать в Рейкьявик за подарком для отца. Эльма с тревогой ожидала этого дня, опасаясь, что всё пойдёт наихудшим образом: ей хотелось столько всего высказать Дагни, но она сознавала, что ни к чему хорошему это не приведёт. Как раз сегодня, заметив игровую площадку возле дома Марианны, она вспомнила один эпизод из своего детства. Вернее, её внимание привлекла не площадка как таковая, а стоявшая на ней паутинка – сводчатая конструкция для лазания, с которой можно было свешиваться. Точно такая же когда-то имелась на площадке недалеко от родительского дома Эльмы, пока весь игровой комплекс не обновили.

– Папа, – обратилась она к отцу.

Тот издал утробный звук, означавший, что он её слушает. Устроившись в кресле, он переводил своё внимание с судоку на телеэкран и обратно. Из кухни доносилось бурление кипящей воды.

– Помнишь, когда Дагни с подружками оставили меня на игровой площадке и тебе пришлось меня оттуда забирать?

Не поднимая глаз от своей головоломки, отец снова что-то пробурчал в ответ.

– Почему?.. – Эльма осеклась. – Сколько мне, по-твоему, было лет?

– Вроде шесть. Ну или семь.

– Они сказали, что сбéгают за леденцами для меня, – вспоминала Эльма. – Хлопьями валил снег, а я всё ждала и ждала их несколько часов кряду, пока женщина, что заметила меня из окна, не забеспокоилась и не подошла ко мне.

Тут отец снял очки и взглянул на Эльму:

– Ну, не несколько часов…

Он вдруг показался Эльме моложе – без очков и в свечении, что исходило от телеэкрана. Эльма всегда была маминой дочкой, а с отцом проводила не так много времени: он работал плотником и возвращался домой поздно, весь перепачканный и пахнущий опилками и полировальным маслом. Со всеми проблемами маленькая Эльма бежала к матери, которая с большим удовольствием их решала и была тем счастливее, чем больше людей нуждалось в её помощи. С матерью Эльма могла поделиться любыми переживаниями, в то время как отец держался в стороне и мало интересовался тем, что происходило вокруг него в повседневности.

– Насколько я помню – а память у меня хорошая – Дагни позавидовала тебе из-за того, что случилось накануне. – У него на губах появилась полуулыбка.

Эльма нахмурилась:

– И что же случилось накануне?

– Ты, разумеется, уже и не вспомнишь. В общем-то, ничего особенного. Ты наверняка этого даже не заметила.

Приподнявшись на локте, Эльма убавила звук телевизора.

Отец продолжил:

– Накануне Дагни готовилась к контрольной. Ей надо было вызубрить всю таблицу умножения, но у неё ничего не выходило – с цифрами она никогда не дружила. Вот сидим мы с ней, повторяем, а тут появляешься ты, шестилетняя первоклассница, и без всякого труда выдаёшь эту самую таблицу умножения наизусть. Вряд ли это повысило самооценку Дагни, которая была старше тебя на три года, – отец усмехнулся.

– Совершенно этого не помню, – проговорила Эльма, которая, однако, не забыла, что учёба всегда давалась ей довольно легко, по крайней мере в начальной школе. Она быстро научилась и читать, и считать. Но это произошло в основном благодаря тому, что она постоянно соревновалась с Дагни и сидела возле неё, как собачка, когда та делала уроки.

– Да уж, но Дагни-то этого точно не забудет. Видела бы ты, какое у неё было тогда лицо.

Эльма усмехнулась и снова опустилась на диван.

– Но согласись: бросить меня на игровой площадке, только чтобы… отомстить мне за то, что я лучше разбираюсь в математике, было слишком уж радикально.

– Я бы поступил точно так же, – отозвался отец и снова сделал звук телевизора погромче.

* * *

Больше всего это было похоже на мох – правда, более насыщенного цвета и более плотной консистенции, будто его сваляли в комок. Хекла наблюдала за тем, как парень выкладывает траву в ровную линию на белой бумаге, которую сворачивает трубочкой, а потом закручивает с одного конца.

– Кому выпадет честь? – торжественно произнёс он, демонстрируя самокрутку.

– Ну, раз других добровольцев нет… – заговорила Диса, прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, и потянулась за сигаретой. Парень щёлкнул зажигалкой, и, подавшись вперёд, Диса втянула в себя дым. Потом она со смешком выпустила его в сторону Хеклы. Затем самокрутка перешла к Тинне, которая в точности повторила всё то же самое.

Они вчетвером разместились на заднем сиденье: Хекла с правой стороны, Тинна посередине, а Диса – слева, на коленях у парня по имени Бинни. Он был на год старше них и, если верить Дисе, имел очень богатых родителей. Они вроде как владели целой яхтой в Средиземном море и домом в Испании. К тому же Бинни был красавчиком с ровными зубами и волевым подбородком. Одежда на нём всегда была фирменная, с ярлыками известных марок на самом видном месте.

Машина ехала на малой скорости по улицам Акранеса, мимо доков и по территории, где когда-то стоял цементный завод, ныне превратившийся в руины.

– Скоро этот «окурок» снесут, подумать только, – сказал Альфред, сидевший впереди на пассажирском сиденье. Подавшись вперёд, он разглядывал заводскую трубу, которая действительно походила на гигантскую сигарету. Правда, в последний раз дым из неё выходил уже давно.

– Вообще-то, это довольно грустно, – заметил Бинни, затягиваясь полученной от Тинны сигаретой и на пару секунд задерживая дым в лёгких. Когда он его выпустил, по салону машины поплыли сизые облачка.

– Чёрт, из-за вас, травокуров, ничего не видно, – пробурчал сидевший за рулём Гистли. Внешность у него была довольно-таки отвратная, но остальные с этим смирились, поскольку Гистли соглашался покатать их на машине, когда бы они ни попросили. Он пытался компенсировать недостаток привлекательности, строя из себя острослова, но не замечал, что его глупые шутки делали всё только хуже.

Улыбнувшись девочкам, Бинни опустил окно со своей стороны и сказал:

– Я имею в виду, это ведь… почти символ Акранеса, нет?

– Ты и правда думаешь, что символ Акранеса – это труба, смахивающая на сигарету? – подколола его Тинна. – Какой-то кринж, по-моему.

Парни захохотали.

– Может, кому-то выкрасить её в белый? Тогда символом Акранеса станет огромный косяк. Круто ведь? – рассмеялся собственной шутке Бинни, передавая самокрутку Альфреду.

– Спасибо, не надо, – отмахнулся тот.

Хекла украдкой ему улыбнулась. Альфред был заядлым спортсменом. Его никогда нельзя было увидеть ни в чём ином, кроме толстовки с капюшоном и тренировочных брюк, а в сумке у него всегда лежали бутсы. Хекла и сама играла в футбол, и тренер говорил, что у неё есть шансы попасть в национальную сборную девочек младше шестнадцати лет. Раньше Хекла ничем не увлекалась, а уж тем более спортом, да и Марианна никогда не поощряла подобных занятий. До того как Сайюнн сподвигла девочку начать тренировки при футбольной ассоциации Акранеса, она никогда даже не касалась мяча, исключая уроки физкультуры, где стеснительность мешала ей хоть как-то себя проявить. Одноклассники потешались над ней, говоря, что она бегает по полю как обезьяна, так что во время игры Хекла старалась выделяться как можно меньше. В результате, когда выяснилось, что на самом деле у неё есть перспективы в футболе, это явилось неожиданностью в первую очередь для неё самой. Природная предрасположенность, сказал тренер, подмигнув Хекле, от чего та покраснела как рак.

Бинни пожал плечами:

– А ты, Хекла?

Диса прижалась к Бенни, поглядывая на Хеклу:

– Тебе решать, – сказала она, а потом повторила по-английски: – Up to you.

Колебание Хеклы вызвало у Дисы усмешку:

– Ох, ну ты и чудо. Давай-ка сюда сигарету. Она ничего не хочет.

– Нет, я хочу, – выпалила Хекла. Пряча глаза от Альфреда, она взяла сигарету. Под взглядами остальных Хекла затянулась и почувствовала, как у неё запылали щёки. Каким-то чудом ей удалось не закашляться, и она передала сигарету следующему.

Снова рассмеявшись, Диса повернулась к Бинни.

Хекле хотелось заткнуть себе уши, чтобы не слышать их вздохов и поцелуев. Тинна слегка ткнула её локтем в бок и закатила глаза. Диса не испытывала ни малейшего смущения, когда перед всеми целовалась с парнями, а Хекла никак не могла к этому привыкнуть.

– Всё в порядке? – взглянул на неё Альфред. На его лице было выражение, которое Хекла не могла расшифровать.

– Ну да, – ей вдруг стало стыдно. О чём она вообще думает? Вроде всё как всегда. Ничего особо нелепого или странного не происходит. Внезапно она почувствовала усталость – такую мертвецкую, что могла бы уснуть прямо в машине, несмотря на дым, музыку и поцелуи Дисы и Бинни. Поэтому она даже обрадовалась, когда зазвонил мобильник и Сайюнн велела ей возвращаться домой.

Два года

Мы попрощались так, будто расставались до следующих выходных.

До свидания – и дверь захлопнулась. Никаких «было приятно познакомиться» или «спасибо, что доверяли мне своего ребёнка на восемь часов в день, пять дней в неделю». Ничего подобного – она буквально захлопнула дверь у меня перед носом, и я осталась стоять на лестничной клетке с дочерью на руках. Справедливости ради надо сказать, что няня наскоро обняла девочку, прежде чем передать её мне. Как водится, мне пришлось чуть ли не силой отрывать он неё ребёнка, который, визжа и заходясь плачем, тянул руки к няне. Для меня навсегда останется загадкой, почему дочь предпочитала мне её.

Как бы там ни было, садик гораздо лучше. Времени начало шестого, когда я стремительно врываюсь в помещение. Всех детей уже забрали, да и воспитатели почти все ушли домой. Я распахиваю жёлто-красную дверь, ручка которой закреплена в самой верхней её части, и мне в нос ударяет запах подгузников и влажной уличной одежды.

– Простите за опоздание, – выпаливаю я при виде единственной оставшейся работницы садика. Она сидит на полу, у неё на коленях моя дочь, а перед ними открытая книжка. Сама не зная почему, я чувствую лёгкое покалывание в груди. Может, это угрызения совести от того, что мы с дочерью никогда так не сидим. Дома она обычно утыкается в телевизор или играет со своими зелёными солдатиками. Детям не следует слишком зависеть от родителей, поэтому я и пытаюсь, насколько возможно, растить самостоятельную личность. Иногда, наблюдая как другие дети липнут к своим родителям, я задаюсь вопросом, верны ли мои методы воспитания. Отношения с моими собственными родителями никогда не подразумевали нежностей или чрезмерной доверительности, и долгое время это вызывало у меня досаду. Однако в определённый момент я стала замечать, что, в то время как другие дети были не способны ничего решить сами и в школьных поездках ныли, что скучают по родителям, я всегда была самодостаточной. Я была решительна, самостоятельна и уверенна и хотела, чтобы и моя дочь выросла такой же – ни от кого не зависящей…

– Ничего страшного, – мягко говорит седовласая женщина раза в три старше меня.

– Задержалась на работе, – лгу я, снимая с крючка куртку дочери. – Да и пробки жуткие – какая-то авария на Миклюбройт, – выдаю я очередную ложь.

Женщина лишь улыбается:

– Знаете, у девочки уже так хорошо получается называть то, что она видит на картинке. У вас дома есть такая книжка?

Речь о большой книге в твёрдом переплёте с иллюстрациями, на которых изображены различные предметы и животные. Такой книги у нас дома нет. Честно говоря, у нас вообще никаких книг нет. Сама я никогда особо много не читала за исключением того, что входило в школьную программу. Да и те книги я только пролистывала, а потом просила подружек пересказать мне их содержание. Зато я покупала дочери много симпатичных игрушек, которые, однако, большей частью лежат у неё в комнате нетронутые. Например, фарфоровые чашки с розочками и белый столик с двумя стульями. Или американская кукла фирмы «Мадам Александр», которая обошлась в целое состояние. Но единственное, с чем она играет, это зелёные солдатики: она неуклюже сжимает их в ладони, и попробуй их у неё забери. Она сжимает их так сильно, что у неё белеют костяшки пальцев. Даже когда она спит, кажется, будто она боится, что я попытаюсь потихоньку высвободить солдатиков из её хватки. Теперь она постарше, и ей нравится выстраивать их в шеренгу. Дело это непростое, и мне невдомёк, откуда у девочки берётся на это терпение. Её мелкая моторика ещё недостаточно развита, поэтому ей требуется целая вечность, чтобы расставить всех солдатиков не вкривь и вкось, а прямо и ровно. Когда в результате всех усилий шеренга образуется, она некоторое время глядит на неё, а потом переносит солдатиков в другое место и снова принимается их расставлять. А в это время никому не нужная кукла «Мадам Александр» сидит на комоде.

– Да… нет. Как раз этой книги у нас нет. – Я приседаю на корточки и, глядя на девочку, окликаю её. Она не удостаивает меня и взгляда и даже не шелохнётся, пока воспитательница не поднимается и не подводит её ко мне. Книга по-прежнему в руке у женщины, и она протягивает её мне.

– Возьмите, – говорит она.

Я усмехаюсь:

– Нет, разве можно…

– Мы здесь одни. Возьмите. Девочке она так нравится.

– Но…

– Ей необходимо учить слова. – В дружелюбном тоне воспитательницы слышатся серьёзные нотки.

– Хорошо. – Я беру книгу и перевожу внимание на дочь. Наклонившись, надеваю на неё куртку. Девочка никак не способствует тому, чтобы процесс шёл быстрее, – просто позволяет себя одевать. Разумеется, белая футболка, которую я надела на неё утром, вся измазана томатным соусом.

У меня из головы не выходит хорошенькая белокурая девочка, которую я видела, когда утром привела дочку в садик. Вот она-то и должна была бы стать моей дочерью – мне показалось, что я вижу в ней своё собственное отражение. Ничего подобного о темноволосой девочке, что стоит передо мной, я сказать не могу. На её лице пятна от еды, косички, что я заплела ей с утра, распущены, и вообще она какая-то слишком упитанная. Это часто называют «щенячий жирок», который со временем уходит, но у белокурой девочки, что я видела утром, не было даже намёка на щенячий жирок. Я стараюсь не перекармливать дочь, но она постоянно голодная: напихает в себя еды и громко чавкает с открытым ртом, так что глаза мои на неё не глядят.

– Вот, зайчик, – приговариваю я, надевая на неё шапку. Пытаюсь застегнуть ей молнию на куртке до самого верха, и тут она издаёт истошный крик.

– Что такое? Тебе больно?

Не мешкая воспитательница наклоняется к ребёнку и расстёгивает молнию. На шее у моей дочки порез – прямо под цепочкой с первой буквой её имени.

– Ой-ой! – восклицаю я, переполняясь чувством вины и пытаясь обнять дочь, но она отталкивает меня и тянет руки к воспитательнице.

– Мама нечаянно, – говорит та, слегка прижимая к себе девочку, а потом снова направляет её в мою сторону.

Нам обеим неловко – очевидно, что всё не так, как должно быть: обычно дети ищут утешения у мамы, а не у воспитательницы, которую едва знают. Чувствуя, что от стыда у меня полыхают щёки, я наскоро прощаюсь и устремляюсь с дочерью к выходу. Воспитательница окликает меня:

– Не забудьте это. – Она протягивает мне толстую книгу с яркой обложкой.

Я беру её и физически ощущаю у себя на спине взгляд пожилой женщины, пока за нами не закрывается дверь.

Среда

Оставленный в кабинете мобильник ожил в тот момент, когда Эльма наливала себе свежий кофе. С наполненной до краёв чашкой она поспешила в кабинет, поморщившись, когда пара горячих капель обожгла ей пальцы.

– Эльма, как ты? Не помешал? – Голос Сигюрдюра, отца Давида, звучал тепло и бодро.

– Нет-нет, нисколько. Всё в порядке. Работы, правда, много. – Опустившись на стул, она сделала глоток кофе.

Сигюрдюр в течение последнего года звонил ей регулярно. После похорон от родителей Давида несколько недель не было никаких вестей. Эльма восприняла это затишье как знак того, что они винят её в самоубийстве сына Состояние её души в тот момент не позволяло ей видеть ситуацию иначе.

– Надеюсь, что не отвлекаю тебя от дел, – повторил Сигюрдюр.

– Нет-нет.

– Ну хорошо, если так. Надеюсь, ты в порядке, – помолчав, он добавил: – В субботу день рождения Давида, и мы были бы рады, если бы ты зашла. Если пожелаешь, разумеется. Понимаю, что ты – человек занятой и…

– Нет, – перебила его Эльма. – Я имею в виду – да. Конечно, я зайду. Дел действительно много, но время выкроить всегда можно.

– Ну и отлично, будем рады увидеться. Соберёмся у нас часов в пять-шесть – когда тебе удобнее. Дорогу ты наверняка ещё не забыла.

– Конечно. Обязательно приду.

Держа в руке чашку, Эльма развернулась на стуле к окну. От мысли, что ей снова предстоит встретиться с родителями Давида, у неё засосало под ложечкой. Она поддерживала контакты с его сестрой Лаурой, а вот с матерью Давида Тюридюр весь прошедший год почти не общалась. Это было и странно, и печально, поскольку, пока был жив Давид, они отлично ладили. Тюридюр являлась прямой противоположностью её собственной матери, которая будто сошла со страниц учебника по домоводству, – хлопотливая пышка в неизменном фартуке, у которой всегда что-то булькало-шкворчало на плите или в духовке. Тюридюр же обладала стройным телосложением и никогда не появлялась на людях в разношенных кроссовках или в спортивных штанах. Какое там – она одевалась моднее Эльмы и ходила подкрашивать корни раз в шесть недель, чтобы никто не заметил ни единого седого волоска у неё на голове.

Эльма повернулась на звук открывающейся двери. По своему обыкновению её коллега не посчитала нужным предварительно постучаться, а решительным шагом прошла в кабинет и опустилась на стул напротив Эльмы. Бегга служила патрульным полицейским, она была на пару лет моложе Эльмы и обладала таким прямолинейным характером, что окружающим порой не оставалось ничего, кроме как озадаченно почёсывать затылок.

– Джакузи и красненькое сегодня вечером у меня. Придёшь?

Эльма посмотрела в окно, а потом снова перевела взгляд на Беггу:

– Серьёзно? Ты видела, какая погода?

На улице завывал ветер и хлестал дождь, а дорога, ведущая в Рейкьявик через Кьяларнес, была перекрыта до тех пор, пока ненастье не утихнет.

– Ну и что такого? – отмахнулась Бегга.

– Но у тебя же нет джа… ааа, – озарило Эльму. – Ты что, получила ключи?

Бегга улыбнулась, и ямочки на её щеках стали более заметны:

– Перед тобой счастливая обладательница нового жилья. Прошу любить и жаловать.

– Классно! Поздравляю.

Недели напролёт Бегга почти не говорила ни о чём ином, кроме маленького отдельно стоящего дома, на который она целых десять лет добросовестно откладывала деньги, проживая на цокольном этаже у родителей. Наконец денег накопилось ровно столько, чтобы внести задаток за домик, который Эльма не раз видела на фотографиях. В последние годы цены на недвижимость в Акранесе взлетели – видимо, как следствие подорожания жилья в Рейкьявике. Эльма знала, что некоторые даже предпочитали жить в Акранесе и каждый день ездить на работу в Рейкьявик, только бы позволить себе дом попросторнее.

– Спасибо. Так что теперь тебе не отказаться от приглашения в джакузи. Жду тебя ровно в девять, – вставая, объявила Бегга. На пороге она задержалась: – И принеси красного вина – только не скупись: захвати бутылку, а не картонную упаковку!

Выбора у Эльмы не оставалось, но так было почти всегда, когда дело касалось Бегги: если та что-то решала, отпереться было невозможно. Словно в напоминание о том, насколько это плохая идея, оконное стекло задребезжало от порыва ветра. Вздохнув, Эльма поплотнее закуталась в свитер. На часах было почти девять – у неё как раз оставалось время, чтобы выпить ещё кофейку перед утренней планёркой.

Никто не видел Марианну с полудня пятницы, четвёртого мая. Последним подтверждением того, что она жива, являлся её звонок дочери в 14:27. После этого сигнал её телефона был зафиксирован в 15:07, что служило подтверждением лишь того, что жив телефон. Самой Марианны в живых могло уже и не быть.

Хафтор звонил в последний раз сразу после пяти. Затем он купил спиртного и отправился в гости к приятелю, с которым до этого связался по телефону. Камера видеонаблюдения в винном магазине запечатлела Хафтора за несколько минут до закрытия с пол-литровой бутылкой водки и десятью банками пива. Его передвижения между двумя и пятью никто не смог подтвердить. По словам приятеля, Хафтор пришёл к нему во время ужина, что оставляло ещё промежуток между шестью и семью, насчёт которого никаких показаний он дать не мог. Однако этого времени Хафтору едва ли хватило бы, чтобы добраться до Грауброка и обратно, уже не говоря о том, чтобы избавиться от трупа, бросив его в лавовом поле.

Подув на обжигающий кофе, Эльма сделала глоток. Проведённые днём ранее беседы практически никак не продвинули расследование, если не считать крупиц информации, полученной от Бриндис – пожилой женщины, что пила кофе с Марианной утром в среду за пару дней до того, как следы последней терялись. Могло ли убийство Марианны быть связано с её прошлым? Почему она решила уехать от отца – своего единственного оставшегося в живых родственника? Зачем ей понадобилось селиться в Боргарнесе? Шансов устроиться там на работу было немного, да и студенткой университета в соседнем Бифрёсте Марианна не являлась.

По горячим следам Сайвар беседовал с отцом Марианны, но теперь им, очевидно, надлежало нанести ему очередной визит. Во время разговора с Сайваром весной мужчина рассказал, что мало общался с дочерью. Тогда он не сомневался, что Марианна просто ушла в очередной загул и объявится через несколько дней, ну или недель.

– А с Хеклой что за проблемы были? – спросил Хёрдюр, выслушав их отчёт о поездке в Боргарнес.

– Те же, что и со всеми тинейджерами, как я полагаю. Похоже, она постоянно стремилась улизнуть в Акранес и проводить больше времени со своей патронатной семьёй, – объяснила Эльма.

– Ну да, или со своим бойфрендом, – добавил Сайвар.

– С бойфрендом? Значит, имелся у неё таковой? – заинтересовался Хёрдюр.

– Так мы подозреваем, – пояснил Сайвар. – Их с Марианной соседка показала, что несколько раз видела в припаркованной возле дома машине какого-то парня.

– И вы думаете, что это бойфренд Хеклы?

– Скорее всего, – кивнул Сайвар. – Он вроде как постарше её, если учесть, что у него есть водительские права.

– Полагаете, что этот бойфренд заехал за Хеклой в ту пятницу, когда пропала Марианна? Вероятно, она пыталась дозвониться до Хеклы, поскольку знала, что та не в школе?

– Но Хекла была в школе, – сказал Сайвар. – И её классный руководитель это подтвердил.

– У классного руководителя уроки были лишь до полудня. А Хекла вроде как была в бассейне с часу до двух, – пожала плечами Эльма. – Неужели вы думаете, что эти учителя обращают особое внимание на отсутствие какого-то отдельно взятого ученика?

– Однако мы можем выяснить у инструктора по плаванию, помнит ли он, была ли Хекла на занятии, – продолжил Сайвар. – Хотя разве мы это ещё не проверяли весной?

– Нет, – покачала головой Эльма. Становилось всё очевиднее, насколько поверхностно проводилось начальное расследование. Полиция упустила из виду те детали, что обязательно попали бы в поле её зрения, если бы речь шла о расследовании убийства. Однако все почему-то были уверены, что Марианна наложила на себя руки.

– Это бы, безусловно, объяснило, почему Марианна поехала в Акранес, – проговорил Хёрдюр. – Напомните-ка мне, в связи с чем у Хеклы появилась патронатная семья.

Эльма со вздохом взглянула на разложенные перед ней бумаги – все эти многостраничные документы лишь мешали ходу её мыслей.

– Весной мы не вникали в подробности, – сказала Эльма. – Этот факт выяснился, когда мы связались с Комитетом защиты детей, чтобы узнать о психическом состоянии Марианны. Изначально Хеклу определили на попечение к Сайюнн и Фаннару, когда ей было три года. Тогда сосед слышал, как девочка три ночи подряд безостановочно плачет. В конце концов он зашёл в квартиру, где обнаружил Хеклу в полном одиночестве, голодную и выбившуюся из сил. Была поставлена в известность полиция, и ребёнка передали под присмотр той паре. Выяснилось, что Марианна ушла в загул и позабыла обо всём на свете, – она отсутствовала не день и не два, а целую неделю.

– А потом ей вернули дочь? – спросил Хёрдюр.

– Да, думаю, Хекла жила у чужих людей не очень долго – может, полгода или около того. Впоследствии Марианна согласилась принимать помощь патронатной семьи, в которой её дочери надлежало проводить выходные два раза в месяц. Хотя, как я поняла со слов Сайюнн, Хекла бывала у них гораздо чаще. В летние месяцы она оставалась с ними на более долгий период, и иногда они брали её с собой в поездки.

– Ну хорошо, – заключил Хёрдюр. – Надо будет вновь побеседовать с Хеклой и её попечителями.

– И ещё одно, – напомнила Эльма. – Сайюнн звонила Марианне практически ежедневно в течение недели до того, как та пропала… вернее, до того, как её убили.

– Не считая дня самого убийства, – уточнил Сайвар.

Эльма полистала распечатку телефонных звонков и убедилась, что он прав: Сайюнн звонила каждый день, кроме той роковой пятницы.

– Выясните, какие были на то причины, – сказал Хёрдюр. – И не забывайте, что Марианна забита насмерть. Преступление, прямо скажем, жесточайшее. Об этом всегда надо помнить в ходе расследования. Возможно ли, что на такое была способна Сайюнн?

Внешность Сайюнн, обладавшей высоким ростом и хрупким телосложением, в представлении Эльмы совершенно не вязалась с образом беспощадной убийцы. Однако внешность обманчива, а Марианна была довольно миниатюрной: чтобы расправиться с ней, особой силы явно не требовалось.

– Единственным мужчиной в жизни Марианны был Хафтор, – заметил Сайвар. – Мы изучим его передвижения более детально и проверим, не оказывался ли в какой-то момент его мобильник вне Боргарнеса.

– Так и сделайте, – кивнул Хёрдюр. – Но не могли ли в её окружении быть другие мужчины, о которых нам неизвестно?

– Фаннар, – сказала Эльма. – Мы ещё не выяснили, чем в те выходные занимался он.

– Да уж, на этот раз нельзя упустить ни единой подробности, – согласился Хёрдюр.

– А что насчёт Уннара? – вмешался Сайвар. – Того, что живёт этажом выше: он зачастую выручал Марианну, когда надо было полку повесить или что-то починить в доме. Может, он испарился, когда мы заходили, именно потому, что не горел желанием с нами встречаться?

* * *

Последний пациент отменился, поэтому Сайюнн освободилась на редкость рано. По пути домой она зашла в пекарню и купила большую слойку: ей хотелось чего-нибудь сладкого, а визит полицейских, которых она собиралась угостить выпечкой, послужил лишним поводом побаловать и себя. Она предложила Бергюру сходить после школы к другу, а Фаннара и Хеклу попросила быть дома к четырём часам. Вообще-то, в это время у Хеклы была тренировка по футболу, но один раз она могла бы без проблем пропустить занятие.

Открыв гараж, Сайюнн завела в него машину. В прихожей её встретил аромат лаванды и ванили. Прекрасно, но не слишком ли навязчиво? – подумала она, убирая ароматические шарики с нагревателя. Обувь она не сняла, и её шаги по плитке отдавались эхом. Дома никого не было. Где, интересно, Хекла и Фаннар? Времени-то уже половина четвёртого.

Поставив пакет со слойкой на кухонный стол, Сайюнн достала мобильник. Хекла не отвечала. Только бы она не забыла, что ей надо быть дома, и не пошла на тренировку, иначе в течение следующего часа до неё будет не дозвониться. Может, связаться с Фаннаром и попросить его заехать в спортзал? Хотя Хекла уже наверняка возвращается домой с подружками.

Сайюнн подумала, не позвонить ли ей Тинне. Девочки подружились, как раз когда Хекла начала заниматься футболом два года назад. Сайюнн казалось упущением, что девочка не увлекается никаким спортом, поэтому и записала её на футбол как-то летом, когда Хекла находилась у них с Фаннаром, – пусть, мол, посещает тренировки хотя бы в те выходные, что будет проводить в Акранесе. Что за родители, которые не отдают своего ребёнка в какую-нибудь секцию или кружок? Детям необходимо заниматься спортом или музыкой – а лучше и тем и другим. Бергюр, например, ходил в бассейн и учился играть на трубе. Сайюнн не раз говорила об этом Марианне, но никакого вразумительного ответа не получала.

К счастью, Сайюнн хватило рассудительности, чтобы записать Хеклу в футбольную секцию, благодаря чему та подружилась с Тинной, а позднее и с Дисой. Через девочек Сайюнн познакомилась с их мамами – в частности с Маргрьет – матерью Тинны. Всё началось с предложения попить кофе, когда Маргрьет однажды заехала за Тинной, а потом и Маргрьет стала угощать Сайюнн кофе, когда та забирала от них Хеклу. Тогда они начали встречаться пораньше и общаться подольше, и в результате им уже не требовалось особого повода, чтобы поговорить по душам.

Тинна тоже не отвечала, поэтому Сайюнн набрала Маргрьет.

– Они сидят в комнате у Тинны, с тех пор как вернулись из школы, – сообщила та. – Говорят, что делают уроки, но судя по музыке, от которой можно оглохнуть, верится в это с трудом. Мне отправить Хеклу домой? Я могу её подвезти – мне как раз нужно ехать по делам.

Сайюнн облегчённо выдохнула:

– Это было бы замечательно. Ты – настоящая палочка-выручалочка.

– Через десять минут будем.

– Спасибо, Маргрьет. Мы, кстати, давно не собирались. Приедете к нам на обед в выходные?

Закончив разговор, Сайюнн бросила взгляд на часы – времени было без четверти четыре. Она открыла кухонный шкаф, достала оттуда тарелки и выложила слойку на деревянную доску, которую поместила в центр стола. Зайдя в ванную, Сайюнн нанесла дезодорант на подмышки и попрыскалась духами. Её тёмно-русые тонкие волосы спускались на плечи. По старой привычке она попыталась их немного взбить, но эффект не продлился дольше пары минут. Какими бы средствами она ни пользовалась, её волосы оставались абсолютно прямыми и лишёнными жизненной силы. Поморгав, Сайюнн почувствовала, что в контактных линзах ей некомфортно: они раздражали её с самого утра, и теперь пришла пора наконец-то от них избавиться. Сняв линзы, Сайюнн надела очки и посмотрела на сорокапятилетнюю женщину, что улыбалась ей в зеркале.

* * *

В левом ухе у Хеклы висели две серьги, которых Эльма не заметила раньше. На девочке снова была толстовка с капюшоном – на этот раз белая с большим американским флагом на груди. Когда Эльма с Сайваром вошли, Хекла сидела у кухонного стола, скрестив руки. Выражение её лица было хорошо знакомо Эльме: типичная для подростков смесь безразличия и неуверенности – будто всё происходящее не имеет к ним ни малейшего отношения, но они готовы в любую секунду броситься в атаку и защитить себя.

– Я уже говорила вам, что после плавания я пошла домой, – отвечала им Хекла. – В три часа, по-моему. И её не было.

– Мама пыталась несколько раз до тебя дозвониться. Ты не предполагаешь, чего она хотела?

Хекла помотала головой.

– Она разве не знала, что ты в школе?

– Ну, знала… – заколебалась Хекла. – А может, и нет. Мы поругались, и… и она оставила записку, ну а я больше об этом не думала.

– А из-за чего вы поругались?

Хекла собралась было ответить, но промолчала, переведя взгляд на Сайюнн, которая пришла ей на выручку:

– Они поругались из-за футбольного матча, в котором Хекла хотела участвовать. Я пыталась убедить Марианну разрешить ей приехать, но… – Сайюнн покачала головой: – Разговаривать с ней бывало непросто.

– Поэтому вы так настойчиво звонили ей в течение недели?

– Да, я пробовала её убедить – говорила, что могу заехать за Хеклой, но… в общем, наши разногласия лишь усугубились. Вероятно, мне не стоило так на неё давить, но я просто не могла взять в толк – почему она не в состоянии даже… – Сайюнн замолчала на середине предложения и глубоко вздохнула.

Эльма обратилась с вопросом к Хекле:

– Ты не знаешь, собиралась ли мама в Акранес?

– Нет, я… я не думаю.

От Эльмы не укрылось, как встревоженно смотрела в тот момент на девочку Сайюнн. Почувствовав под столом какое-то шевеление, Эльма подумала, не у Сайюнн ли это подрагивает нога.

– Чем ты занималась, вернувшись домой? – спросила она.

– Ничем. – Хекла скребла свой выкрашенный чёрным лаком ноготь.

– Ничем? Может, ты смотрела кино или сидела за компьютером, или зависала в телефоне? – улыбнулся Сайвар.

– Ну да. Что-то в этом роде.

– Хорошо, – сказала Эльма. – А потом?

– Ну… – Девочка посмотрела на Сайюнн и снова перевела взгляд на Эльму: – Я заказала пиццу.

– И целый вечер ты просидела дома одна? – Эльма старалась, чтобы в голос не просочились нотки одолевавшего её нетерпения, – каждое слово из Хеклы приходилось вытаскивать чуть ли не клещами.

– Да, – ответила та, избегая смотреть ей в глаза.

– Во сколько ты легла спать?

– Вроде около двенадцати.

– Хорошо, – спокойно произнёс Сайвар. – А на следующий день? Тебе не показалось странным, что мама не вернулась домой?

– Не знаю, – сказала Хекла. – Вообще-то, нет.

Эльма подавила вздох: этот разговор превращался в настоящую пытку.

– Замечательно. А что происходило в тот день дальше? – предприняла она новую попытку. – Когда ты забеспокоилась о маме?

Прежде чем ответить, Хекла покусала себе верхнюю губу:

– Во второй половине дня. Когда я позвонила ей на мобильник, а он был выключен.

– А до этого ты звонить ей не пробовала?

Хекла покачала головой:

– Я попробовала позвонить ей в первый раз где-то после обеда.

– Почему ты не перезвонила ей накануне, когда увидела, что она пыталась с тобой связаться?

Ничего не ответив, Хекла лишь пожала плечами и снова принялась соскребать с ногтя лак.

– Ну хорошо, – проговорила Эльма, глядя на Сайвара, которого односложные ответы Хеклы, похоже, раздражали не так сильно, как её. Он скорее выглядел озадаченным. Эльма, однако, не сдавалась:

– А ты помнишь, когда разговаривала с мамой в последний раз?

– Эээ… утром. Перед школой.

Беседа продолжалась в том же ключе: информацию приходилось вытягивать из Хеклы буквально по крупицам, поскольку на каждый вопрос она отвечала односложно. С Хафтором, человеком, с которым у её матери было назначено свидание, Хекла никогда не встречалась. О семье матери ей было известно немного, а со своим дедушкой она виделась крайне редко.

– Когда вы переехали, тебе было десять лет, – сказала Эльма. – У тебя есть какие-то предположения, почему мама предпочла поселиться в Боргарнесе?

– На этот вопрос, вероятно, лучше ответить мне, – вмешалась Сайюнн. Она провела рукой по своим мышиного цвета волосам и поправила очки. – Когда Хекле было десять лет, Марианна в очередной раз куда-то подевалась на короткое время. Хотя не на такое уж и короткое – её не было целую неделю. К счастью, тогда Хекла была уже достаточно самостоятельной, чтобы позаботиться о себе и не сидеть голодной. Никто бы и не догадался, что Марианна пустилась во все тяжкие, если бы мы не заехали за Хеклой, чтобы забрать её на выходные. Естественно, мы обо всём сообщили в Комитет защиты детей, и нам передали Хеклу на лето, пока Марианна приводила свою жизнь в порядок.

– Понятно, – сказала Эльма. Неудивительно, что отношения Марианны и Хеклы оставляли желать лучшего. Хотя верно и то, что дети способны прощать своим родителям самые возмутительные поступки.

– Да, – продолжила Сайюнн. – После случившегося Марианне захотелось сменить обстановку. Она решила переехать в Боргарнес, потому что… ну, для неё это было вроде как начать с чистого листа. И на безопасном расстоянии от терзавших её демонов прошлого. Ей бы, конечно, стоило поселиться в Акранесе – это упростило бы жизнь всем, но у неё, полагаю, такого желания не возникло. – Эти слова Сайюнн произнесла с долей неприязни, которая не укрылась от Эльмы и Сайвара.

– Ну и напоследок задам тебе ещё один вопрос, – обратилась Эльма к Хекле. – У тебя есть парень или просто друг, который водит машину?

Взгляд Хеклы метнулся в сторону Сайюнн: девочка была явно обескуражена.

– Разумеется, у неё нет парня! – воскликнула Сайюнн. – Ей пятнадцать лет.

– Мы просто пытаемся разобраться, каким образом Хекла добиралась до Акранеса. – Эльма обратилась к девочке: – Нам известно, что ты периодически сбегáла сюда. Поверь, я тебя прекрасно понимаю. Когда я была в твоём возрасте, я и сама удивлялась, как людям может нравиться жить в Боргарнесе. Однако у нас возник вопрос, как ты сюда добиралась, – у тебя ведь нет водительских прав.

Хекла закусила верхнюю губу так сильно, что она побелела, а чёрные чешуйки лака, который она ожесточённо соскребала с ногтей, разлетались над столешницей. – Ну, я на автобусе, например, приезжала. Но это было нечасто. Всего-то один-два раза.

– Значит, бойфренда у тебя нет?

Хекла помотала головой. Не сомневаясь, что она лжёт, Эльма поблагодарила её за беседу, а потом выразила желание пообщаться с Сайюнн и Фаннаром без присутствия девочки.

– Она не очень разговорчива, – заметил Фаннар, когда Хекла вышла. – Как и большинство пятнадцатилетних.

– Однако после переезда к вам её жизнь стала более безмятежной, верно? – спросила Эльма.

– Всё сложилось наилучшим образом, – улыбнулась Сайюнн, сжимая в руке золотое сердечко, что висело у неё на цепочке. – Ей всегда хотелось быть с нами. С матерью она жить не хотела.

– Хекла впервые оказалась у вас, после того как мать оставила её одну дома, так? – задала очередной вопрос Эльма.

– Марианна бросила её совершенно одну на целых три дня, – прищурилась Сайюнн. – Девочке было всего три года. Хекла уснула, а её горе-мать просто взяла и ушла по своим делам. Не знаю, чем она всё это время занималась, но ребёнок был предоставлен сам себе.

– Значит, после того случая Хеклу определили к вам на попечение?

– Да, немного спустя. Но тревожные звоночки были и раньше – ещё когда с девочкой сидела няня, а потом и воспитательницы в садике стали замечать: то у ребёнка потница, то одежда нестираная или не по размеру, то Марианна забирает дочь слишком поздно. Комитет защиты детей, разумеется, обо всём этом ставили в известность. Когда Хеклу впервые передали нам, не было никакой уверенности, что она снова будет жить с матерью. Однако Марианна остепенилась, и через шесть месяцев ребёнка ей вернули. – Сайюнн горько усмехнулась.

– Но вы продолжали принимать Хеклу у себя?

Фаннар опустил руку на спинку стула, на котором сидела его жена:

– Ну да, нам даже думать не хотелось, что Хекла может навсегда исчезнуть из нашей жизни. Так что, когда нам предложили стать для неё патронатной семьёй, мы ни секунды не сомневались. Она оставалась у нас на выходные два раза в месяц, а иногда и чаще.

– Вероятно, возвращать девочку матери было нелегко, – предположила Эльма. – Очевидно, что вы успели к ней привязаться.

– О да, – закивала Сайюнн. – Мы же не знали, в каком состоянии пребывает Марианна. Меня не отпускали сомнения и страхи по поводу того, что может произойти, как только они окажутся наедине. Случись что, кто придёт на помощь ребёнку, когда меня не будет рядом? Беда в том, что в таких случаях кредит доверия всегда оказывают родителям, а не детям.

– Однако и такие условия были лучше, чем если бы мы совсем потеряли Хеклу, – добавил Фаннар.

Эльма прекрасно понимала, о чём ведут речь супруги: она даже не представляла, каково это отправлять ребёнка туда, где ему находиться не просто рискованно, а даже опасно.

Не выпуская из рук блокнота, Сайвар обратился к Сайюнн:

– Вы часто звонили Марианне за несколько дней до её исчезновения. Точнее говоря… – он протянул ей распечатку с телефона Марианны, где были подчёркнуты звонки, поступившие с номера Сайюнн, – в ту неделю вы звонили ей каждый день, исключая пятницу.

Быстро пробежав распечатку глазами, Сайюнн положила её на стол.

– Как я и говорила, у нас возникли… разногласия. По поводу матча Хеклы в те самые выходные. Я ведь уже упоминала, что она подаёт большие надежды в футболе. В любом случае, Марианна не хотела отпускать её на игру. Строго говоря, тот уик-энд был не наш, но я всё равно не понимала, как Марианна может лишать собственную дочь любимого увлечения. Похоже, ей было на всё плевать. Она не собиралась хоть чем-то жертвовать ради Хеклы.

– А почему вы не позвонили ей в пятницу?

Тишина, повисшая в кухне, была бы полной, если бы не холодильник: казалось, что с каждой проходящей секундой он гудит всё громче.

– Я… – Сайюнн украдкой взглянула на Фаннара. – Я даже не помню. Видимо, я просто сдалась, – она снова ухватилась за свою золотую подвеску в виде сердечка.

– А где вы находились в ту пятницу, когда исчезла Марианна? По-моему, мы этим не интересовались у вас в своё время, – произнёс Сайвар.

– Я находилась здесь, дома. Ну, вообще-то, до трёх я была на работе.

Эльма взглянула на Фаннара:

– А вы? Вы тоже были дома?

– Это произошло накануне выходных, в которые мне нужно было поехать в Эйильсстадир[12], верно? – обратился Фаннар к жене, и прежде чем та успела ответить, продолжил: – Ну да, помню, что мне позвонили по поводу Марианны, и я расстроился, что не могу быть с тобой и с Хеклой.

– Значит, в субботу вы отправились за Хеклой одна? – спросил Сайвар у Сайюнн.

– Да. Она позвонила, и я сразу выехала, но… – Сайюнн по-прежнему вертела между пальцами свою подвеску. – У меня такое впечатление, что вы… – Она осеклась, выпустила наконец подвеску и решительно взглянула сначала на Сайвара, а потом на Эльму. – Наши с Марианной отношения не всегда были гладкими, но зла я ей не желала. Мне просто хотелось, чтобы она… понимала, что лучше для Хеклы. Как мать Марианна была далека от совершенства. Она была неблагодарной и эгоистичной и даже не задумывалась о том, чего хочет и в чём нуждается Хекла. Одежду девочке покупали мы, телефон, компьютер и всё остальное, что есть у других детей, ей тоже дарили мы. Вы знаете, что ей подарила на день рождения Марианна?

Они покачали головами.

Сайюнн откинулась на спинку стула и скрестила руки. На её шее была заметна красная полоска, оставленная цепочкой. Её губы искривились в презрительной усмешке:

– Полотенце. Она подарила ей полотенце на пятнадцатилетие.

– Полотенце – не такой уж и скверный подарок, – заметил Сайвар, когда они отъезжали от дома Сайюнн и Фаннара. – Вещь полезная, разве нет? Может долго прослужить. Я был бы рад, если бы мне подарили на день рождения полотенце.

– Даже если бы тебе исполнялось пятнадцать лет?

– Особенно если бы мне исполнялось пятнадцать лет. Я постоянно забывал полотенца в бассейне и спортзале. Новое никогда бы лишним не было.

– А вот у меня в том возрасте полотенца никогда не оказывались наверху списка желаний.

– Думаешь, нам стóит присмотреться к ней повнимательнее?.. Я имею в виду Сайюнн.

– Да, – кивнула Эльма. – Именно так я и думаю.

У Сайюнн были веские причины расправиться с Марианной: всю неделю они ссорились, да и вообще уже много лет не могли прийти к компромиссу относительно Хеклы. Эльма нисколько не сомневалась, что Сайюнн искренне тепло относится к девочке, и, вероятно, у неё лопнуло терпение. Возможно, тот злополучный футбольный матч явился последней каплей, переполнившей чашу несправедливостей, что Марианна годами допускала в отношении своей дочери. Что тут говорить – Эльма и сама испытывала злость, когда представляла трёхлетнюю девочку, на несколько дней брошенную на произвол судьбы.

– Мы могли бы запросить информацию в Комитете защиты детей, – продолжил Сайвар. – Поинтересоваться, в каких отношениях Марианна была с Сайюнн и Фаннаром. И о том, как она ладила с дочерью. Сомневаюсь, что Сайюнн могла причинить Марианне вред, но вот Хекла – тёмная лошадка. Она что-то скрывает. У тебя какие о ней впечатления?

Эльма громко вздохнула:

– Я едва сдерживалась, чтобы на неё не накричать, – из неё же приходилось вытягивать каждое слово.

Сайвар усмехнулся:

– Подростки… Я таким никогда не был.

– Вот как?

– А может, я ещё и не вышел из подросткового возраста. Вообще-то, мало что изменилось… В любом случае, по мне, эта её история, что она целый вечер просидела дома, неправда.

– Мы изучили записи звонков Хеклы, но ничего не обнаружили, – напомнила Эльма. – Однако проблема в том, что современные дети редко когда звонят. В основном они пользуются соцсетями, а к ним получить доступ гораздо сложнее. Возьми те же мессенджеры – там есть функция исчезающих сообщений, которая не делает нашу работу легче. Ничто не указывает на то, что в тот вечер Хекла кому-то звонила, однако стопроцентной уверенности тут быть не может.

– А мы проверяли её телефон на предмет перемещений?

– Нет, – покачала головой Эльма. – По-моему, не проверяли. Она ведь не находилась под подозрением, и на то не было причин.

– Значит, на момент исчезновения Марианны ей исполнилось пятнадцать лет?

– Да, незадолго до того.

– То есть…

– Она может… и уже тогда могла нести уголовную ответственность, – закончила его мысль Эльма.

– Именно.

– Согласна, нужно потщательнее проверить Хеклу. Она действительно будто что-то скрывает. И в её прежнюю школу не помешает съездить.

– Это подразумевает очередной вояж в Боргарнес?

– Ну да, – сказала Эльма. – Думаешь, Хекла не соврала нам о бойфренде?

Сайвар хмыкнул:

– Определённо соврала. Не верится, что она пользовалась автобусом. Мы должны выяснить, кто этот бойфренд и подвозил ли он её в тот день.

Сайвар припарковал машину перед полицейским участком.

– Окей, значит, и это нам предстоит узнать. – Эльма отстегнула ремень безопасности, но вместо того, чтобы выйти из машины, запрокинула голову и произнесла: – Хотя что нам это даст? Никаких стоящих зацепок как не было, так и нет. С убийства Марианны прошло слишком много времени.

– Может, это и хорошо.

– В смысле?

Сайвар пожал плечами:

– Может, теперь-то мы разберёмся, кто лжёт. Припоминать факты спустя семь месяцев непросто, а ещё труднее вспомнить, в чём ты соврал.

– Ну да, возможно. – Эльма ухватилась за ручку дверцы.

– Кстати, что было в твоём списке желаний?

– А? – Эльма отпустила ручку, озадаченно взглянув на Сайвара.

– Ну, когда тебе исполнялось пятнадцать лет. Какой подарок ты хотела получить на день рождения?

Эльма улыбнулась:

– Боже, кто же это теперь вспомнит? Может, уокмен или что там ещё было модно?

– Уокмены были в моде, когда пятнадцать лет исполнялось мне.

– Ну тогда, может, МР3-плеер. Они ведь тоже когда-то были в моде?

Сайвар усмехнулся:

– Ну, были, наверно. Ох и постарели мы, Эльма. Современные дети и понятия не имеют, что такое МР3-плеер, а уж уокмены для них – вообще каменный век.

– Говори за себя, – сказала Эльма, выбираясь из машины. – Я ещё молодая.

Три года

Отправляясь на работу, я замечаю в почтовом ящике письмо. Тёмно-розовый конверт, на котором чёрной ручкой выведено моё имя, – только имя, без отчества[13]. Письмо не от родителей, поскольку на конверте отсутствуют марки, а на обороте нет имени и адреса отправителя. Едва сев в машину, я распечатываю конверт и достаю из него розовую открытку, на которой изображена старомодная кукольная коляска. Открытка на крестины.

Я смотрю на неё не верящим взглядом. Это какая-то ошибка. Моей дочери три года, и хотя я её крестила, никакого празднования по этому поводу не устраивала. Крестины прошли очень тихо. Я всего-то нацарапала её имя на нужных бумажках. Я раскрываю открытку, и моё сердце на пару мгновений замирает: «Поздравляю с дочкой. Раз уж теперь я знаю, где ты живёшь, возможно, загляну в гости».

Звучит как угроза.

Я кладу открытку на пассажирское сиденье и трогаюсь с места. Оглядываюсь по сторонам, словно в ожидании того, что отправитель вот-вот выскочит из кустов возле нашего дома. Кандидатов не один и не два: мой отъезд разозлил многих. Временами передо мной встают их лица. Я размышляю, помнят ли они меня и думают ли обо мне. Держу пари, что и помнят, и думают. Мне прекрасно известно, что у тех, кто живёт в небольших городках, мало других занятий, кроме как совать свой нос в чужие дела. Они этим живут. Они питаются сплетнями и грязными подробностями. Они как те куры, что заклёвывают самого слабого цыплёнка, пока он замертво не свалится в траву, истекая кровью.

Ну и пусть они меня найдут. Мне даже доставит удовольствие рассмеяться им в лицо. Вот только дочка меня беспокоит – в отличие от меня она чувствительная и хрупкая. Несмотря на это, я всё же прониклась к ней теплотой. Даже не знаю, когда это случилось, но иногда при виде её улыбки внутри меня оживает нечто необъяснимое – чувство, от которого мне хочется улыбаться и плакать одновременно. Мне не хочется её ни с кем делить. Не то чтобы я должна опасаться её отца – он давно умер, а вот родственники его живы. О её существовании им неизвестно, но стóит им увидеть её лишь раз – и всё – ведь она копия своего отца.

Мысль об открытке не покидает меня весь день, пока я после работы не расслабляюсь с бокалом красного вина и тартинкой. Я впервые куда-то вышла после рождения дочери. Три года я ограничивалась тем, что в полном одиночестве выпивала бутылку вина дома перед телевизором. И вот несколько дней назад единственная женщина-адвокат из нашего бюро предложила нам всем вместе в грядущую пятницу выйти на ужин в ресторан и отпраздновать её день рождения. Как обычно, я посчитала, что у меня присоединиться к компании не получится, однако в тот же день я обнаружила на пробковой доске в супермаркете объявление молоденькой девушки. Оторвав полоску бумаги с её номером, я позвонила ей, и теперь она сидит у меня в квартире, объедаясь чипсами, заливая в себя колу и роясь у меня в шкафу, – но мне всё равно. Наконец-то я провожу вечер вне дома.

Через некоторое время мы перемещаемся в бар, где яблоку негде упасть и грохочет музыка. Город такой же, как и прежде, – только мелодии отличаются от тех, что звучали четыре года назад, когда в моей жизни ещё существовали развлечения. Я выпила лишь два бокала вина и изо всех сил стараюсь поддержать разговор, но как только он переходит на профессиональные темы, мой мозг переключается на другое. Я ведь всего-навсего секретарша, так что понятия не имею, на какие такие судебные прецеденты они ссылаются, перемежая речь жаргонными словечками.

Подходит официант, и все заказывают себе ещё выпить. На этот раз я прошу джин с тоником. В этом заведении публика постарше – лет тридцать – сорок. Однако есть в толпе и совсем молоденькие девчонки, явно несовершеннолетние, которым непонятно какими правдами и неправдами удалось сюда проникнуть. Они липнут к мужчинам, годящимся им в отцы, а те лапают их и угощают напитками. Неужели и я когда-то была такой? Внезапно у меня в голове всплывает воспоминание: чьё-то учащённое дыхание и покрытое капельками пота лицо. Я отмахиваюсь от видения и делаю большой глоток джина.

В последние три года я стараюсь как можно меньше думать о прошлом. Ощущения у меня теперь совсем не те, что у той девчонки, которой я была когда-то. Она лишь вспышка, короткий «обратный кадр». Моя нынешняя жизнь – это нечто совершенно иное. Меня никто не знает… Только вот это письмо – неудобное напоминание, что я не невидимка. Кто-то меня нашёл. Кто-то знает, где я живу. Я отхлёбываю очередной внушительный глоток и морщусь – коктейль ужасно крепкий.

Для этой новой жизни я создала совершенно новую себя. Тем, кто любопытствует, я говорю, что мои родители живут за границей, – правда, не уточняю, по какой причине они там оказались. Зато я вру напропалую, мол, они оба врачи и работают в зоне боевых действий. Что ещё забавнее, я даже сочинила список стран, где они побывали, и внесла его в отдельный файл у себя в компьютере, чтобы потом не путаться. Чаще всего мне задают вопросы об отце моей дочери, так что отвечать мне на них теперь не представляет никакой трудности. По легенде, он разбился на мотоцикле, когда я была на восьмом месяце беременности. Я даже ясно представляю себе образ этого молодого отца: его звали Снорри, он был высок и смугл (совсем как наша дочь). Глаза у него были цвета шоколада, на подбородке ямочка, а авария произошла, когда мы только-только обручились. Теперь эта история кажется настолько правдоподобной, что я размышляю, не стóит ли мне её в дальнейшем рассказать и дочке. Но ей наверняка захочется увидеть его фото, познакомиться с родственниками с его стороны и ещё бог знает чего неосуществимого, так что, видимо, мне лучше помалкивать. Ну или сказать ей правду: нет, мол, у неё никакого отца. И что её отец даже не знал о её существовании и никогда не узнает.

С тех пор как мы переехали, я не столкнулась ни с одним человеком, который бы меня узнал, так что с каждым годом мне дышится всё легче. Я больше не ощупываю глазами каждый угол в поисках знакомых лиц, едва куда-то вхожу. Да и кто меня теперь узнает? Волосы у меня покрашены в тёмный цвет, и вообще я изменилась. Дело не только в причёске и в одежде: я немного поправилась, и прежнего загара нет – в основном потому, что я больше не летаю на море дважды в год, хотя бы ненадолго покидая этот жуткий климат. Но сейчас письмо висит надо мной дамокловым мечом, и я беспрестанно озираюсь по сторонам, всматриваясь в лица окружающих меня людей.

– Ещё?

– А? – Я поднимаю глаза и вижу официанта, который в очередной раз материализовался возле нас. Вновь опустив взгляд, я замечаю, что мой стакан пуст. Неужели я выпила коктейль так быстро? И сколько вообще прошло времени?

– Будешь ещё? – повторяет мой коллега.

– Да, спасибо, – отвечаю я. – Пожалуй, повторю такой же.

Официант кивает, уносит пустые стаканы и почти сразу возвращается с новой партией напитков. Я чуть ли не одним махом заливаю в себя джин-тоник. Напиваться я не собиралась, но чувствую, что уже перебрала и мне срочно надо сходить по-маленькому. Я поднимаюсь и жестом указываю в сторону туалета, но никто не обращает на это внимания – они все увлечены беседой о вещах, которые для меня просто тёмный лес.

Туалеты находятся на нижнем этаже, и перед женской кабинкой образовалась небольшая очередь. Пол у меня под ногами сотрясается, а музыка настолько оглушительная, что я не слышу своих собственных мыслей. Пока я стою в очереди, ко мне приближается какой-то мужик и начинает что-то говорить, но я не могу расслышать ни слова. Он ещё пьянее меня, волосы у него взлохмачены, а верхние пуговицы чёрной рубашки расстёгнуты. Я притягиваю его к себе и начинаю целовать. Когда очередь доходит до меня, я затаскиваю его с собой в кабинку, несмотря на протесты остальных девиц. Нагнувшись над унитазом, я стягиваю с себя брюки. Опираясь руками о стену, я чувствую, как он входит в меня. Наш секс недолгий и грубый. Ухватив меня за волосы, он долбит меня с такой силой, что мне с трудом удаётся устоять на ногах и не удариться головой о стену. Из моей груди вырывается громкий стон, но музыка заглушает все остальные звуки. Потом я выталкиваю парня из кабинки и опускаюсь на унитаз. Пальцы у меня подрагивают, а пол теперь просто ходит ходуном.

Выйдя из кабинки, я вижу девиц, которые выстроились перед зеркалами и красят себе губы. Девицы тощие, с крошечной грудью, но зато с огромным количеством косметики на лице и в таких коротких юбках, что можно запросто рассмотреть их трусики. Одна из них одаривает меня настолько презрительным взглядом, будто я нанесла ей какое-то личное оскорбление. Но это невозможно, поскольку я вижу её впервые в жизни. Вероятно, она слышала мои стоны в кабинке. Я улыбаюсь ей, но она отводит глаза и выходит из туалета.

При виде собственного отражения в зеркале я будто получаю удар током и не могу сдержать смеха, потому что так нелепо осознавать, что это я и есть. Мы отправились веселиться сразу после работы, поэтому у меня не было времени зайти домой и переодеться. На мне полупрозрачная чёрная блузка, распущенные волосы спускаются на спину, поскольку в парикмахерской я уже давно не была. В результате туалетного приключения волосы взъерошились на затылке, глаза покраснели и увлажнились, а щёки покрылись алыми пятнами. Подавив смех, я пытаюсь расчесать волосы пальцами, хотя на самом деле мне абсолютно всё равно. Такое впечатление, что я в маскировке, – будто я оказалась в чьём-то чужом теле и теперь могу делать что мне заблагорассудится без риска быть узнанной.

Я поднимаюсь по лестнице, а мне навстречу спускается группа людей, ни один из которых не задерживает на мне взгляда. Раньше на мне всегда задерживали взгляд. Помню те времена, когда стоило мне куда-то войти, как присутствующие поднимали глаза и даже слегка оборачивались, чтобы рассмотреть меня. Покупать выпивку самой себе мне ни разу не приходилось – алкоголь мне подносили по щелчку, и на танцполе я никогда не испытывала недостатка в компании. Всегда находился кто-то, кого я могла притянуть к себе или, наоборот, оттолкнуть.

По-прежнему в плену воспоминаний, я оказываюсь на верхней ступеньке и уже предвосхищаю свой следующий коктейль. Вдруг меня кто-то толкает – да так сильно, что я теряю равновесие и кубарем скатываюсь вниз по крутой лестнице. Голова моя ударяется о стену, я приземляюсь на плечо, испытывая пронзающую боль и чувствуя во рту вкус крови.

Вокруг меня собираются люди. Кто-то пытается привести моё тело в сидячее положение, а кто-то ещё прижимает полотенце к ране у меня на голове. Сердце бешено колотится – не оттого, что я упала, и не оттого, что у меня идёт кровь, а оттого, что меня столкнули. Я явно почувствовала, как чьи-то руки резко и решительно толкнули меня в спину. Неожиданно появляется моя коллега – именинница, чей день рождения мы, собственно, и отмечаем.

– Что случилось? – спрашивает она, склоняясь надо мной.

– Меня… меня кто-то столкнул, – заплетающимся языком отвечаю я.

– Что? Тебя столкнули? – переспрашивает она. – Уверена, что ты не оступилась?

– Нет. Нет, меня толкнули.

Судя по выражениям лиц собравшихся вокруг меня людей, мне никто не верит. Вероятно потому, что слова даются мне с большим трудом и я вынуждена прислоняться к стене, чтобы справиться с головокружением. Люди постепенно расходятся, пока мы не остаёмся в одиночестве, – моя коллега и я.

– Меня толкнули, – повторяю я, громче, чем мне хотелось бы. – Я заявлю в полицию. Пусть они проверят записи с камер. Мне нужно в больницу. По-моему, я что-то себе сломала. – Я заливаюсь слезами, что очевидно совсем не нравится имениннице. Она достаёт мобильник, делает звонок и провожает меня на выход.

– За тобой сейчас приедут, – сообщает она и возвращается внутрь.

Я остаюсь на углу улицы одна и сжимаю своё плечо. Вокруг меня группки покатывающихся со смеху людей. Недалёкие подростки, у которых в голове ничего, кроме секса. Кто-то роняет бутылку, которая раскалывается о тротуар. А потом начинается дождь. Кажется, что все кругом устремили взгляды на меня и откровенно надо мной потешаются. С каждой секундой, что они не спускают с меня своих холодных и жёстких глаз, я будто сжимаюсь, становясь всё ниже и незначительнее.

Когда я в тот вечер наконец оказываюсь дома, в почтовом ящике меня ждёт новое послание. На этот раз в конверте фотография садика, куда ходит мой ребёнок. На обороте снимка надпись: Какая сладкая у тебя дочка.

Следующий день я начинаю с того, что открываю газету в поисках нового жилья.

Во рту у Хеклы оставалась отрыжка от индийской курицы карри, что она съела на ужин. Зажав рот рукой, она попыталась выдохнуть из себя этот противный запах.

– Фу! – сморщила нос Тинна. – Серьёзно, Хекла? Ужас какой! – Она толкнула её в бок, и Хекла рассмеялась. Без Дисы она чувствовала себя как-то расслабленнее, хотя всё самое прикольное случалось именно благодаря Дисе, – это ей не сиделось на месте и вечно хотелось приключений. Она не могла успокоиться, если их троицу не разбавлял кто-то ещё.

– Сорри, – сказала Хекла. – У меня живот выворачивает от этого карри по-индийски, которое Фаннар приготовил нам на ужин. Что-то он, видимо, с рецептом намудрил. – Это было совсем не так, однако признаться, что её мучает отрыжка, было бы действительно ужасно.

Тинна, казалось, её не слушает – всё её внимание было сосредоточено на экране телевизора, поэтому Хекла снова откинулась на кровать. Сериал, просмотр которого так захватил Тинну, рассказывал о буднях богатой американской семьи, члены которой не блистали умом. Хекле он был совсем не интересен. А вот Тинна обожала реалити-шоу и на правах хозяйки выбирала, что им смотреть. Телевизор с плоским экраном висел на стене и был слишком велик для маленькой спальни Тинны. Он перешёл к ней от старшего брата, который приобрёл себе новый, с ещё более широким экраном.

Возле кровати стоял белый письменный стол, а на нём большая чёрная лампа. На полке над столом красовалась фотография Тинны с её матерью, которая улыбалась, опустив взгляд на дочь и обнимая её за плечи. Всякий раз при виде этого снимка Хекла чувствовала зависть. В её память врезались его мельчайшие детали: солнечные блики на золотистых волосах Тинниной мамы, белый песок, на фоне которого их запечатлел фотограф, красный топик Тинны. Их шоколадного оттенка руки и сверкающие глаза. Обе выглядели непринуждённо, будто фотограф окликнул их за секунду до того, как сделать снимок, и они не успели принять позу. Возле фотографии стоял серебристый глобус, а рядом с ним лежал чёрный камень – не какой-то там булыжник с улицы, а настоящий осколок скалы, чёрный, как уголь, и сияющий.

Хекла прикрыла глаза и почувствовала, как её тело приятно утопает в матрасе. Кровать Тинны всегда вызывала у неё ассоциации с облаком, большим и пушистым, хотя простыни были не белыми, а тёмно-синими. У Хеклы возникало ощущение, будто это стёганое пуховое одеяло и мягкие подушки, которые пахли любимым клубничным кремом Тинны «Боди-Шоп», вот-вот её поглотят.

Экран лежащего возле Хеклы мобильника засветился, когда пришло сообщение от Агнара. Он прислал селфи, которое сделал лёжа дома на кровати, и сопроводил его подписью: «Встретимся вечером?» Бросив взгляд в сторону Тинны, Хекла ответила: «Может быть. Что предлагаешь?» Реакция последовала незамедлительно: «Заеду за тобой?» В ответ она отправила одно слово: «Окей».

Особого энтузиазма Хекла не испытывала, но и постоянно откладывать встречу с Агнаром было нельзя. В последние дни он буквально забрасывал её сообщениями, и, хотя большей частью это были какие-то мемы и приколы из интернета, их бесконечный поток раздражал Хеклу. Отчаяние Агнара было таким явным, что его, казалось, можно коснуться рукой.

– С кем это ты там переписываешься? – Сериал закончился, и Тинна, повернувшись набок и подперев щёку рукой, смотрела на Хеклу. На ней были пижамные штаны и трикотажная майка, волосы она подхватила заколкой.

– Да это Агнар, – ответила Хекла. – Хочет заехать за мной.

– Ты разве не собиралась его бросить?

Хекла кивнула.

– Думаешь, он распустит нюни?

– Тинна! – Хекла почувствовала неприятный комок в животе.

– По-моему, распусти, – зевнула Тинна, потянувшись за пультом от телевизора.

Экран мобильника снова засветился. «Я перед домом», – написал Агнар. Встав с кровати, Хекла посмотрелась в большое зеркало, поправила волосы и нанесла на губы бальзам.

– Удачи! – бросила ей вслед Тинна. Хекла вздохнула – сейчас ей было совсем не до шуток.

В прихожей её окликнула мама Тинны:

– Уже уходишь?

Хекла кивнула.

– Понятно. Береги себя.

Улыбнувшись, Хекла попрощалась. С гулко бьющимся сердцем и неприятным привкусом во рту она подбежала к машине Агнара.

* * *

– Какая холодрыга, – Эльма поплотнее завернулась в полотенце и, на цыпочках ступая по каменному полу, поспешно пересекла веранду.

– Зато здесь самое то, – заметила Бегга, которая уже расслаблялась в бассейне с тёплой термальной водой. Холод действительно стоял нешуточный, хотя ветер и успокоился. На зимнем небе не было ни облачка, зато ярко сияли звёзды.

– Ты права – здесь самое то, – сказала Эльма, присоединяясь к Бегге в джакузи. Сделав глоток карамельного ликёра, предложенного хозяйкой, она опустила голову на бортик бассейна и закрыла глаза. От окутавшего её тепла кожа сначала покрылась пупырышками, но уже через несколько мгновений она почувствовала, как расслабляется каждая частичка её тела.

Отогнать от себя мысли о расследовании оказалось всё же не так легко. Когда они с Сайваром вернулись в участок, Эльма изучила страничку Хеклы в одной из соцсетей. Она поразилась тому, сколько, оказывается, можно узнать о человеке из интернета, – особенно если речь идёт о подростках, которые редко делают свой аккаунт закрытым и постят всё подряд, включая и личные подробности, о которых вряд ли бы кто из них стал говорить вслух. Хекла исключением не являлась – доступ к её страничке был открыт для всех, хотя вела она её без особого рвения. Многие из её фотографий сопровождались сентенциями на английском, довольно депрессивными, на взгляд Эльмы. Они представляли Хеклу глубокой, таинственной и печальной личностью одновременно. Значит, она хотела, чтобы люди воспринимали её такой?

Было там и несколько снимков Хеклы, где она представала в гораздо более откровенных нарядах, чем её вечные толстовки. Все подобные фото она разместила сравнительно недавно – после того, как переехала в Акранес, и было очевидно, что сделаны они по особому случаю. Хекла и какая-то светловолосая девочка позировали, судя по разбросанной по полу одежде, в комнате одной из них. На них были брюки с завышенной талией и обтягивающие топики с открытым животом. Эльма даже и не догадывалась, что короткие топы снова вошли в моду и явно пользовались популярностью у девочек-подростков. Появись сама Эльма в таком наряде, её мать наверняка испытала бы шок.

Эльма прокрутила и комментарии под снимками. Большинство из них были оставлены девочками и состояли не столько из слов, сколько из сердечек. Кое-какие комментарии явно сексуального характера были написаны по-английски, причём в таком беззастенчивом тоне, что даже слегка покоробили Эльму. Обнаружились отзывы и от исландских парней. Досконально изучив их, Эльма заключила, что только одному из оставивших комментарий было больше семнадцати и жил он в Акранесе. Молодой человек писал, что ему повезло, и, разумеется, сопроводил свой комментарий чередой сердечек. Звали его Агнар Фрейр Стэйнарссон, ему было девятнадцать лет, и тому, что его аккаунт оказался закрытым, Эльма не удивилась. Вероятнее всего, это и был бойфренд Хеклы. Назавтра Эльма планировала проверить его подноготную.

Она поглубже погрузилась в бассейн, и у неё намокли волосы.

– Это единственная причина, по которой я купила этот дом, – поведала Бегга. – И я не утрирую. Мне даже внутрь заходить не понадобилось – было достаточно лишь взглянуть на террасу с бассейном, и все сомнения отпали. – Она издала свой фирменный смешок, напоминавший лошадиный гогот, и Эльма не смогла сдержать улыбки.

– А тебя не напрягает жизнь здесь в полном одиночестве? – спросила она. – Мне вот, например, больше нравятся многоквартирные дома, где слышно соседей, когда я ложусь спать, и всякое такое.

– А я не в одиночестве. У меня…

– Да-да, я знаю, что у тебя кошка, – перебила Эльма. – Но ты ведь понимаешь, что я имею в виду.

Бегга улыбнулась, и ямочки на её щеках стали более заметными. Хотя Бегга, на самом деле, была на несколько лет моложе Эльмы, ей всегда казалось, что улыбка делает её совсем уж юной.

– Нет, меня это не напрягает. По ночам сплю, как ягнёнок. Или какие там животные хорошо спят по ночам. Ну, ты поняла.

– Как ребёнок.

– Типа того. – Бегга опустошила бокал и посмотрела на Эльму взглядом, в котором, как и всегда, блеснули задорные огоньки. – А причина, по которой ты предпочитаешь жить в многоквартирном доме, никак не связана со всякими посторонними шумами, Эльма. А связана она с Сама-Знаешь-Кем, который приходит к тебе по вечерам и делает сама-знаешь-что.

Вместо ответа Эльма лишь улыбнулась. В последнее время визиты того, кого Бегга называла Сама-Знаешь-Кто, стали более частыми. Так, ничего серьёзного, и подробностями своих отношений они ни с кем не делились, хотя временами Эльма лишь задним числом сознавала, сколько уже успела наболтать Бегге. Что-то в её коллеге располагало Эльму настолько, что она могла говорить с ней безостановочно. Например, именно Бегга была единственной, в беседе с кем Эльма упоминала о Давиде, и она испытывала благодарность, что наконец-то может о нём говорить. Ожесточённость и чувство вины, которые терзали её в первые месяцы после того, как она переехала обратно в Акранес, почти сошли на нет, и теперь Эльма могла признать тот факт, что Давид был болен. Депрессия – это болезнь, и у Эльмы не было возможности предвидеть его решение. По крайней мере, такую мантру она повторяла сама себе изо дня в день.

Она смотрела на чёрный, как смоль, небосвод, бескрайний и вызывающий трепет, а тысячи звёзд глядели на неё, и Эльма внезапно ощутила себя маленькой частичкой мироздания. Смотрит ли и он на неё откуда-то сверху? У Эльмы слегка закружилась голова, поэтому она приподнялась из воды и выпрямила спину. Видимо, больше пить ей не следовало.

– Жарковато тут, – заметила она, приподнимаясь ещё немного. Поразмышляв пару секунд, она добавила: – Но это и хорошо.

– Что хорошо? – Бегга успела окунуться в воду с головой, и теперь по её щеке сбегала струйка туши для ресниц.

– Что он есть. Сама-Знаешь-Кто. В соседней квартире. – Не успела она это сказать, как испытала чувство вины, которое всё же отогнала от себя.

– Я всегда думала, что вы с Сайваром…

Эльма пожала плечами. Она тоже так думала. Более того, она на это надеялась. Но поскольку между ними так ничего и не случилось, эмоциональный накал ушёл, и Эльме казалось, что они уже слишком хорошо друг друга знают.

– Это были бы чересчур запутанные отношения, – сказала она, немного помолчав. – Мы вместе работаем и дружим, и не хочется рисковать… ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – ответила Бегга, вызвав у Эльмы улыбку. В этом была вся Бегга: она понимала.

Шесть лет

Первый день школы. Я вся на нервах, а она кажется спокойной как удав. Разумеется, она всего лишь ребёнок и не осознаёт, насколько важный этап наступает в её жизни. Однако нервничаю я не поэтому, а потому, что знаю, что творится в школах. Мне известно, какими уязвимыми бывают некоторые дети, в то время как их одноклассники похуже гиен. Я боюсь, что они её разорвут, как и всякое беззащитное существо. Именно так обстоят дела в школах, а дети – самые жестокие хищники в природе.

Приближаясь к школе, я беру её за руку:

– Волнуешься?

Она не отвечает. Временами кажется, что ей всё до лампочки. Однажды меня это настолько вымотало, что я схватила её за плечи и чуть ли не проорала:

– Ответь мне!

Она лишь невозмутимо взглянула на меня своими серыми, холодными, как сталь, глазами.

Я тут же пожалела о своей импульсивности и отпустила её плечи, а она как ни в чём не бывало продолжила расставлять на столе своих зелёных солдатиков – тех самых, с которыми играла чуть ли не с рождения. Теперь она разделяет их на два отряда, которые ставит друг напротив друга, как в начале боя. Иногда я замечаю, что что-то происходит, – одна из сторон выигрывает. Половина солдатиков валяется на полу с вывернутыми руками и ногами.

Странный она ребёнок – и это видно невооружённым глазом, хотя я убила кучу времени, чтобы собрать её в школу. Обежала множество магазинов, чтобы выбрать подходящее платье для этого знаменательного события, и в результате нашла симпатичное синее с воротничком и длинными рукавами. Оно хорошо сочетается с её тёмными волосами, которые сейчас заплетены в косички и падают ей на плечи. Иногда, когда она наклоняет голову под определённым углом, я замечаю в ней свои черты – или когда она смеётся, что бывает крайне редко. Но только и всего – в остальном между нами нет ничего общего ни по темпераменту, ни по внешности. Зачастую, глядя на неё, я испытываю угрызения совести, поскольку понимаю, что она такая по моей вине. Сказались все те годы, в течение которых я не уделяла ей должного внимания.

Периодически я задаюсь вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы я не забеременела. Возможно, я повстречалась бы с мужчиной, дети от которого не были бы такими странными. Я представляю дом, в котором мы бы жили, деньги, которыми я могла бы распоряжаться, и блюда, которые я бы готовила. Я представляю вечера, проведённые в обнимку на диване, и то, как мы бы засыпали, как переплетались бы ногами, как по утрам дети бы забирались к нам в постель. Двое детей. Мне всегда хотелось иметь двоих детей – мальчика, который был бы похож на моего мужа, и девочку, которая была бы похожа на меня. Лучше бы мне так не мечтать, потому что потом я всегда обвиняю её в том, как сложилась моя жизнь. Хотя это и нелогично – она ведь не просила, чтобы я её родила.

Звенит звонок. Она останавливается и наблюдает, как остальные дети гурьбой устремляются к дверям школы. Она хмурит свои тёмные брови, которые бросают тень на её зоркий взгляд. Рот её округлился, губы сжаты. Она сильнее сжимает мою руку.

– Заходим? – спрашиваю я, и к моему облегчению она кивает. Она может быть упрямой, как ослица, и, если уж чего-то захочет, спорить с ней бесполезно. Не раз мне приходилось выводить её из магазина, орущую, царапающуюся и пинающую всё на своём пути, но в первую очередь – меня.

Мы потихоньку приближаемся ко входу, и я чувствую, что она насторожена: глаза опущены в землю, плечи ссутулены, будто она старается сделаться меньше. Меня так и подмывает велеть ей выпрямить спину и поднять подбородок, но я понимаю, что это бессмысленно. Со времён школы я помню тех девочек, что всегда ходили ссутулившись и не поднимая глаз. Помню, как они вжимались в стену, пытаясь слиться с фоном.

Мы стоим перед классной комнатой. Заливается звонок, и детям нужно выстроиться в линию перед дверью. Посреди царящей суеты они встают друг за другом, учительница их оглядывает и замечает, что моя дочь не двигается с места. Она вцепилась в мои брюки и тянет за них. Внезапно я замечаю, что глаза всех окружающих направлены на нас. Я виновато улыбаюсь учительнице и другим родителям, которым подобное поведение моей дочери явно кажется трогательным, в то время как мне ужасно стыдно.

– Мама, – её голос едва слышен, поэтому мне приходится наклониться. – Я не хочу туда, – шепчет она, умоляюще глядя на меня. – Давай мы пойдём домой. Пожалуйста.

В этот момент к нам приближается учительница – худенькая женщина в вязаном свитере и с мальчишеской стрижкой. Она наклоняется и кладёт руку на плечо моей дочки:

– Ну, как тебя зовут? – мягко спрашивает она с преувеличенным дружелюбием. – Пойдёшь со мной? Ненадолго – обещаю.

Девочка колеблется, но потом всё же протягивает учительнице руку и идёт за ней. Последнее, что я вижу, прежде чем она исчезает в окружении этой волчьей стаи, это её опущенная тёмноволосая головка. Я делаю глубокий вдох, изображаю улыбку и ухожу прочь, делая вид, что всё нормально. И что она нормальная.

Хотя и знаю, что и то и другое далеко от истины.

Четверг

Его звали Якоб, а по версии Бегги – Сама-Знаешь-Кто. Это прозвище напоминало Эльме о Тёмном Лорде из «Гарри Поттера», хотя это было единственное, что объединяло Якоба с Волан-де-Мортом. У Якоба были глаза цвета морской волны, русые волосы и загорелая кожа, от которой пахло цитрусами. Когда между их встречами проходило много времени, Эльма даже тосковала по его лимонному аромату, витавшему в её спальне. Нелепо, конечно, но после ухода Давида, с которым она прожила девять лет, Эльма так и не привыкла спать одна, поэтому ей доставляло радость, что рядом с ней снова кто-то есть.

С Якобом она познакомилась почти сразу после переезда в свою нынешнюю квартиру. Он жил напротив, так что далеко ходить не пришлось. Он был на два года младше, учился на последнем курсе факультета информационных технологий и не уставал осыпать Эльму комплиментами. Иногда он заходил настолько далеко, что ей хотелось его остановить. Разве могло быть правдой, что её волосы прекрасно выглядят по утрам, а в её не совсем ровном переднем зубе есть особый шарм? А что уж говорить о веснушках на её бледной коже? Несмотря на похвалы Якоба, красивыми они не были, и Эльма отказывалась верить в иное. Но больше всего дифирамбов он пел её глазам: мол, коричневато-зелёные пятнышки на их серой радужной оболочке напоминают ему лавовые поля. Ты уверен, что это комплимент? – спросила его Эльма. Несомненно, – подтвердил Якоб. – Все те туристы, что посещают Исландию, чтобы полюбоваться лавовыми полями, вообще-то должны в первую очередь вглядеться в твои глаза, раз уж проделали такой путь. Возможно, нам следует сделать веб-сайт для их рекламы. Вздохнув про себя, Эльма заставила Якоба замолчать, запечатлев на его губах поцелуй.

Проснувшись утром в четверг, она потихоньку высвободилась из-под его руки, чтобы выключить будильник. Когда она встала, Якоб даже не шелохнулся. Наскоро подняв с пола свою одежду, она натянула её на себя и несколько мгновений смотрела на спящего мужчину, размышляя, следует ли его разбудить или дать ему поспать подольше. В конце концов, она на цыпочках вышла из спальни и неслышно притворила за собой дверь.

Первой, с кем Эльма столкнулась, когда добралась до полицейского участка, оказалась Гийя, а вернее, её нижняя половина, поскольку верхняя скрывалась в недрах внедорожника.

– Помочь тебе? – спросила Эльма, стараясь перекричать ветер.

Гийя обернулась:

– О, Эльма, привет, – сказала она. – Да, помощь мне бы не помешала. Я заезжала в пекарню, а там расфасовали всё по коробкам, так что одной мне их не донести.

– Давай я возьму часть.

Они вошли в участок, увешанные пакетами и коробками с выпечкой.

– Не перестаралась ли ты, Гийя? – спросила Эльма, взглянув на небольшой столик в комнате, где сотрудники полиции пили кофе. Гийя накупила столько вкусностей, что хватило бы на роту солдат.

Оглядев всю эту уйму коробок, Гийя рассмеялась:

– Знаешь, а ты, наверно, права. Ну ничего – что не съедите, возьмёте домой.

Эльма лишь покачала головой. Она как раз выливала вчерашний кофе в раковину, когда появился Сайвар.

– Дорога перек… У кого день рождения? – он недоуменно переводил взгляд с Гийи на Эльму.

– У кого-то где-то сегодня точно день рождения, – ответила Эльма.

– Да, дни рождения периодически где-то случаются, – поддержала её Гийя. Отложив нож, которым нарезала слойку, она добавила: – Ну что ж, я вас покидаю.

– Оставайся, поешь с нами, – сказала Эльма.

– Нет-нет, мне такое нельзя. – Гийя закинула на плечо сумку. – Да и на работу пора.

– Но разве ты не… – Эльма осеклась. О раке она с Гийей не говорила, поэтому не знала, насколько та готова обсуждать свою болезнь с чужими людьми. Хёрдюр особо на этот счёт не распространялся, так что новости Эльма узнавала не от него, а от своей матери. – Как твоё здоровье?

– Да всё в порядке, – ответила Гийя. – Это только Хёрдюру кажется, что я круглые сутки должна валяться в постели. – Она бросила взгляд на дверь, словно чтобы убедиться, что муж не слышит её, и перешла на шёпот: – Не рассказывайте ему, что я хожу на работу. Ему просто надо поменьше обо всём этом задумываться. – Подмигнув Эльме и Сайвару, она вышла.

– Так что ты там говорил, Сайвар? – спросила Эльма, с аппетитом поглощая пончик с карамельной глазурью.

– Дорога у Хабнарфьядля перекрыта. Так что придётся отложить поездку в Боргарнес до того, как утихнет ветер.

Капли дождя стучали по стеклу, а рама дребезжала и скрипела, несмотря на то что окно было закрыто. Очевидно, о поездке в Боргарнес можно было забыть, по крайней мере на ближайшие несколько часов. Ожидалось, что ненастье отступит лишь ко второй половине дня. Мысли Эльмы перенеслись к Якобу, который, возможно, до сих пор лежал под тёплым одеялом в её постели. Спал он крепко и долго, в то время как сама она просыпалась уже в семь утра, даже по выходным.

Прошло пять дней с момента обнаружения трупа Марианны, а они практически не продвинулись в своей работе. О происшествии трубили все новости, сопровождая репортажи фотографиями Марианны и подробностями первоначального расследования. СМИ опубликовали номер телефона, по которому гражданам следовало связаться с полицией, если у них имелась информация о передвижениях Марианны в пятницу, четвёртого мая. Но опять же временной фактор являлся большой проблемой – мало кто мог упомнить, что происходило целых семь месяцев тому назад. Поэтому весь тот поток сообщений, что поступали в полицию, не стоил хоть сколько-нибудь пристального рассмотрения.

Эльма в очередной раз достала файл с материалами по делу. На самом верху лежал конверт, оставленный Марианной Хекле. Эта записка являлась основной причиной, по которой полиция посчитала, что Марианна наложила на себя руки. Эльма задавалась вопросом, почему она оставила её именно в тот день. Что конкретно привело её к мысли, что она обязана извиниться перед Хеклой? Дело касалось футбольного матча? Эльме показался странным тот факт, что Марианна не позволила дочери поучаствовать в нём, – в конце концов, Хекле было совсем не обязательно оставаться с Сайюнн, Марианна вполне могла бы сама отвезти девочку на игру, если бы захотела. Если записка действительно касалась матча, это значило, что Марианна ожидала возвращения Хеклы домой, – то есть она вряд ли бы поехала за ней в Акранес. Хотя она могла оставить записку дочери и утром, перед тем как уехала на работу, а потом, вероятно, произошло что-то непредвиденное.

Конверт был заклеен и выглядел, как обычный счёт за коммунальные услуги. Поглядев на него пару мгновений, Эльма распечатала его. Внутри оказалось стандартное предупреждение о том, что, если не оплатить счёт в ближайшие дни, будут начислены пени. Сумма была не такой уж и неподъёмной – тридцать тысяч крон за телевидение и интернет. Однако Эльму заинтересовал тот факт, что предупреждение было выслано более чем за год до того, как пропала Марианна. Зачем ей понадобилось извлекать на свет божий этот старый конверт, чтобы оставить на нём записку для Хеклы? Эльма закрыла глаза и попробовала вспомнить, как выглядела квартира Марианны. Никаких стопок счетов, громоздящихся где попало, она там не заметила. Может, Хекла положила на стол в кухне записку, которую мать оставляла ей раньше? Графолог сделал заключение, что почерк действительно принадлежал Марианне, и всё же тут что-то не стыковалось. Эльма подалась вперёд и включила компьютер. Пришло время повнимательнее приглядеться к Хекле.

Восемь лет

Вернувшись после работы в квартиру, я будто наталкиваюсь на стену – такой там тяжёлый и спёртый воздух. Ночью была буря, поэтому я накрепко закрыла все окна, а утром, перед тем как мы вышли из дома, забыла их открыть. Обходя квартиру, я раздвигаю шторы и распахиваю окна. Она уже наверняка скоро будет дома. Луч солнца на мгновение пробивается сквозь серую толщу облаков, и я, щурясь, оглядываю улицу в ожидании её появления. Среди детей, возвращающихся из школы, я замечаю несколько её одноклассниц. Они, пересмеиваясь и перешёптываясь, идут такой тесной группой, что соприкасаются рукавами. И тут я вижу свою дочь.

Она всего на несколько шагов отстаёт от других школьниц, но её там будто бы и нет. Она не говорит ни слова, а только следует за ними, как тень. Ей так отчаянно хочется присоединиться к ним и стать частью их круга, что это передаётся чуть ли не физически. Это выдаёт и заискивающая улыбка, что появляется у неё на губах, хотя это выражение лица всё равно никто не замечает. Они её полностью игнорируют. Не обращают на неё ни малейшего внимания. А она плетётся за ними, прислушиваясь к их разговору, улыбаясь, когда они хохочут, и заворожённо глядя на их розовые школьные рюкзаки. Я продолжаю наблюдать эту сцену, прячась за шторой и чуть не плача. Ну почему она такая?

Вдруг одна из девочек оборачивается, и я вижу, как моя дочь радуется тому, что её наконец-то удостоили внимания. Даже из-за шторы я замечаю лучик надежды, что блеснул на её лице. Тогда одноклассница заговорщически склоняется к своим подружкам и что-то им шепчет. Раздаётся взрыв смеха, и школьницы ускоряют шаг. Моя дочь останавливается и смотрит им вслед. Похоже, она раздумывает, не пойти ли ей за ними. Не дай бог пойдёт. Насколько жалко она будет выглядеть! Она явно не имеет ни малейшего понятия об отношениях в обществе – не сознаёт, что с ней не хотят находиться рядом, и удивляется, почему другие огрызаются и отпускают в её сторону неприятные комментарии. Она не видит границ и не улавливает, когда вызывает у людей раздражение. Может, это и хорошо – по крайней мере, ей невдомёк, что о ней думают. Но я с ужасом жду того дня, когда она наконец всё поймёт и как это на ней отразится.

Пока у меня в голове проносятся эти мысли, я замечаю, как девочки внезапно останавливаются и синхронно оборачиваются. Их движения выверены. Моя дочь замирает – ничего иного ей не остаётся. Её одноклассницы стоят плечом к плечу, преграждая ей путь. Что они говорят, я не слышу, но меня охватывает неприятное чувство – вряд ли они приглашают её в гости или хвалят за то, как она одета. Минует пара мгновений, и я всеми фибрами души надеюсь, что не произойдёт ничего страшного, что они просто развернутся и пойдут своей дорогой. Но потом одна из школьниц делает шаг вперёд, звучат какие-то слова, подкрепляемые какими-то жестами, а дальше уже невозможно что-то увидеть, потому что они окружают мою дочь плотным кольцом. Начинается потасовка, и я тщетно пытаюсь разглядеть, что с ней, но вижу лишь спины её одноклассниц. В следующее мгновение что-то взлетает в воздух и приземляется на тротуар – её шапка.

Я не теряю времени на то, чтобы набросить на себя куртку, и не жду лифта, а устремляюсь вниз по лестнице – все восемь этажей. Сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди, а гул в голове перекрывает все остальные шумы. Даже не знаю, что я с ними сделаю! Я из них всю душу вытрясу!

Они замечают меня уже издали – наверняка до них доносятся мои вопли, кричу я как какая-то обезумевшая фурия. Они стремительно оборачиваются, обмениваются взглядами и пускаются наутёк, а розовые рюкзаки подпрыгивают у них за плечами. Мне так и хочется броситься за ними вслед, опрокинуть их на землю и вырвать им руки и ноги. Однако я сдерживаю свой порыв. Вместо этого я наклоняюсь и помогаю подняться своей дочери. Мимо нас бредут домой другие дети. Они с любопытством нас оглядывают, но мне нет до них дела. До тех пор, пока какой-то мальчик лет шести слегка не хлопает меня по руке и не протягивает мне красную шапку. Угодив прямо в лужу, она вся вымокла. Я смотрю на пухлощёкого мальчугана и удерживаюсь от того, чтобы его обнять. Вместо этого я надеваю рюкзак ей на плечи и беру её на руки, чего не делала с тех пор, когда моя дочь была ещё совсем маленькой. Она утыкается лицом в мои волосы, и всю дорогу до дома я чувствую её дыхание у себя на шее.

Её сердце бьётся в такт с моим.

* * *

Сайвар и Хёрдюр согласились с тем, что число, которым был датирован счёт, действительно наводит на подозрения, однако тому могло существовать вполне приемлемое объяснение. Марианна, возможно, просто оставила старый конверт лежать в ящике стола или где-то среди других бумаг. Как бы там ни было, им следовало повнимательнее приглядеться к Хекле, в частности, уточнить, был ли у неё бойфренд или какой-нибудь приятель с водительскими правами. Эльма навела справки об Агнаре, парне, который оставил комментарий под фото Хеклы. Не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что Агнар живёт в Акранесе, где работает в одном из ресторанов. Это оставляло неплохой шанс застать его дома утром, и в ожидании пока погода нормализуется, Эльма вполне могла воспользоваться этим шансом для беседы с молодым человеком.

Умение общаться с тинейджерами к сильным сторонам Эльмы не относилось. Они по-прежнему были ей так же чужды, как и когда она сама находилась в подростковом возрасте. Поэтому она решила обратиться к Сайвару, который отвлёкся от сосредоточенного созерцания монитора, когда она возникла на пороге его кабинета.

– Плохие новости, – изрёк он, прежде чем Эльма успела сказать хоть слово.

– Что такое?

– Мобильник Хафтора не покидал пределов Боргарнеса в тот день, когда пропала Марианна. Это значит, что он не отвозил её в Акранес, если только, конечно, не оставил мобильник дома. А в наше время вряд ли кто отправляется в поездку без телефона, верно?

– Но он ведь мог оставить мобильник дома намеренно, – заметила Эльма.

– Ну да, есть такая вероятность. Однако больше у нас на него ничего не имеется.

Эльма вздохнула – на данном этапе расследования им следовало бы уже обзавестись хоть какими-то серьёзными уликами.

– А у тебя что нового?

– Да вот, кое-что обнаружила, – начала Эльма и рассказала, что ей, похоже, удалось установить, кто является бойфрендом Хеклы. – Я с молодёжью общаться не умею и…

– И ты хочешь, чтобы я поехал с тобой как настоящий профессионал этого дела?

Эльма улыбнулась:

– Ну, я бы выразилась несколько иначе, но, по сути, ты прав.

Сайвар поднялся из-за стола и снял с вешалки свою куртку. В этот момент сильнейший порыв ветра с воем затряс оконное стекло.

– Чего только ради тебя не сделаешь, – покачал головой Сайвар.

– Бинго! – объявил Сайвар, паркуясь на Вестюргата, перед домом, где был зарегистрирован Агнар. – Зелёный «Вольво С80», – пояснил он в ответ на недоуменный взгляд Эльмы. – Он живёт с родителями?

– Понятия не имею, – сказала Эльма. – Однако сомневаюсь, что он живёт в таком доме один.

В доме, обитом красным рифлёным железом, было два этажа. Поднявшись на крыльцо, они позвонили в дверной звонок и подождали некоторое время, но из-за двери не доносилось ни звука.

– В таких домах часто бывают квартиры в цокольном этаже, – заметил Сайвар, спускаясь с крыльца.

Эльма последовала за ним во двор к двери на левой стороне дома. Они постучались, и спустя пару секунд дверь открылась. Никаких изображений Агнара в интернете Эльма не видела, так что не знала, чего ей ожидать, но такого она точно не ожидала. Стоявший на пороге парень был такой высоченный, что рисковал удариться головой о перемычку двери. Руки у него были худые и длинные, а под бледной кожей чётко вырисовывались кости. Подстать было и его лицо – тонкое и белое как бумага, с рельефным подбородком, высокими скулами и на редкость большими, навыкате, глазами. Эльме его лицо напомнило незаконченную работу скульптора, которую требовалось подправить, убрав все шероховатости.

– Агнар? – спросил Сайвар.

Парень хмыкнул, что, видимо, означало положительный ответ. Представившись, Сайвар спросил, могут ли они ненадолго зайти в дом. Агнар отошёл в сторону, пропуская их внутрь. Не успели они переступить порог, как в нос ударил резкий, неприятный запах. Его причиной несомненно являлся кошачий лоток, который стоял в прихожей и нуждался в срочной чистке.

– Можем присесть здесь, – сказал Агнар, жестом указывая на кухонный стол, вокруг которого располагались складные стулья. В центре стола красовалась коробка из фастфуда в окружении пустых стаканов и засохших остатков пиццы. Когда Эльма была моложе, им с сестрой не позволялось оставлять корочки пиццы не съеденными: мать настаивала на том, чтобы они доедали всё до крошки, прежде чем приниматься за следующий кусок.

– Ты живёшь здесь один? – спросил Сайвар, когда они расселись.

– Нет, с братом.

– Хорошо, много времени мы у тебя не отнимем, – продолжал Сайвар. – Нам только хотелось спросить, знаком ли ты с Хеклой.

– С Хеклой? Она моя девушка. Бывшая… Мы как раз вчера расстались. – Агнар зевнул, и у него изо рта неприятно пахнуло. Было не похоже, что разрыв отношений с Хеклой его хоть сколько-то расстраивает.

– А вы долго встречались?

– Ну да, почти год. Чуть ли не с января, – из уст Агнара это прозвучало так, будто год это какой-то невероятно долгий срок, и Эльма едва заметно улыбнулась. Когда ей было столько же лет, сколько Агнару, отношения длиною в год могли показаться целой вечностью – они редко продолжались больше нескольких недель, не говоря уж о месяцах.

– Значит, вы были вместе, когда её мама пропала весной?

– Да.

– Ты не знаешь, приезжала ли Хекла в Акранес в тот день, когда её мама исчезла?

– Э-э-э… да. – Выражение лица Агнара резко сменилось, будто он понял, что сболтнул лишнего, и он поспешно добавил: – Ну, я не помню. Может, это было и на следующий день.

– А ты с ней в ту пятницу не встречался? Очень важно, чтобы ты сказал правду, – ты ведь понимаешь, что лгать полиции – это правонарушение. Люди попадают в тюрьму и за меньшее. – Сайвар улыбнулся, словно показывая, что шутит, но Агнар, похоже, уловил серьёзные нотки в его голосе.

Некоторое время он молчал, а потом вздохнул и произнёс:

– Да пошла она, после вчерашнего вечера я ничем не обязан этой стерве. Это ж надо взять и после года отношений кинуть человека, будто он… кусок дерьма.

– Значит, вы виделись в ту пятницу?

– Нет. Ну, знаете, она просила меня заехать за ней в Боргарнес.

– И ты заехал за ней?

– Нет, я как раз собирался в фитнес, а к четырём мне надо было на работу. Я сказал, что смогу заехать за ней вечером, но ей надо было срочно. Она сказала, что что-нибудь придумает.

– И придумала?

– Что? – Агнар взглянул на Сайвара как баран на новые ворота.

– Она придумала как решить проблему?

– Ну да. Вечером мы собирались встретиться.

– Так вы встретились вечером? – не отступал Сайвар.

– Нет, у неё вдруг изменились обстоятельства. Она вернулась домой.

– Вернулась домой? Значит, в Акранес она всё-таки приезжала?

– Ну да, приезжала, – кивнул Агнар.

– Так тебе известно, как она сюда добралась?

– Нет, может, на автобусе доехала, – пожал плечами молодой человек.

– А ты знаешь, где она была, пока находилась в Акранесе?

– Ну, видимо, у своей семьи или у подружек. Не знаю, шеф. Мне было непонятно, что она там мутит. На следующий день она позвонила и сказала, что вроде как… ну, типа у неё мама пропала.

Сайвар кивнул:

– И когда же вы встретились снова?

– Через пару дней, в воскресенье.

– Значит, если мы свяжемся с твоим работодателем, он сможет подтвердить, что ты весь вечер провёл на работе? – Сайвар подался вперёд и пристально посмотрел в глаза Агнару.

– Да, шеф. – Судя по его взгляду, вопрос вызвал у парня раздражение. – Я проработал до одиннадцати, хотя смена у меня только до десяти. Я это запомнил, потому что собирался встретиться с Хеклой, а тот гад, на которого я работаю, не захотел нас отпускать. Он нам даже не заплатил за переработку. Вот это законно или как?..

* * *

– Так ты это сделала?

– Что? – спросила Хекла, прекрасно понимая, что интересует Дису. Они сидели в классе в ожидании следующего урока. Учитель ещё не пришёл, поэтому все их одноклассники оживлённо болтали.

– Ты его бросила?

Хекла кивнула. Её соседкой по парте была Тинна, и они, развернув стулья, сидели лицом к Дисе, которая единолично занимала парту позади них.

– Он распустил нюни? – в голосе Дисы слышалось злорадство.

– Ну Диса! – осадила её Тинна, смерив укоризненным взглядом.

Однако на губах у Хеклы играла улыбка, что не укрылось от внимания её подруг, и все трое расхохотались. Расставшись наконец-то с Агнаром, Хекла почувствовала облегчение – теперь она могла делать то, что ей заблагорассудится. Хотя, может, и не совсем то, что ей заблагорассудится, – промелькнуло у неё в мыслях.

– Классно, – заключила Тинна и, наклонившись к ним, понизила голос: – Значит, завтра мы сможем оторваться по полной. Не напрягаясь. Только мы втроём. Ну а за компанию и остальные девчонки.

– А потом мы их пошлём, – добавила Диса. Тинна цыкнула на неё и огляделась. Её опасения, однако, были напрасны – к их разговору никто не прислушивался.

– Почему? – спросила Хекла.

Диса и Тинна обменялись многозначительными взглядами:

– Потом узнаешь.

Тинна пихнула Хеклу локтем, прежде чем та успела задать очередной вопрос. Подняв глаза, она увидела Альфреда, который вошёл в класс и занял своё место. Заметив её взгляд, он улыбнулся. В тот же момент в классе появился учитель, и Хекла развернулась на стуле лицом к доске. От мыслей о том, что готовит завтрашний день, у неё в животе порхали бабочки. Они втроём собирались на день рождения одной девочки из их класса. Хекла старалась не думать о том, что лично её, вообще-то, никто не приглашал, однако Диса с Тинной настояли, чтобы она тоже пришла. С именинницей она практически не общалась, но их троица и не планировала задерживаться на вечеринке долго. Было очевидно, что Диса и Тинна задумали что-то ещё, во что пока не посвятили Хеклу. Она испытывала такое волнение, что совсем не могла сосредоточиться на объяснениях учителя исландского, а думала только о клубничном аромате бальзама для губ Тинны и о сюрпризе, который ожидал её на следующий вечер.

* * *

Если верить Агнару, было очевидно, что Хекла солгала. Она всё-таки ездила в Акранес, и, вероятно, Марианна последовала туда за ней. Вместе с тем Эльме с трудом верилось, что Хекла могла сыграть некую роль в исчезновении Марианны, хотя случаи, когда подростки расправлялись со своими родителями, были не такой уж и редкостью. Конечно, не в Исландии, но в других частях света такое периодически происходило. Это были подростки, которые ожесточались на родителей из-за различных запретов, из-за того, что родители отвергали их парней или девушек, или совершали какие-то иные действия, выглядевшие в глазах подростков непростительным грехом. В США, например, молодым людям обзавестись огнестрельным оружием было не так-то и проблематично, и в порыве гнева они вполне могли им воспользоваться. В Исландии же, где владение оружием было относительно распространённой практикой, мало кто расхаживал с пистолетом в кармане, да и доступ к оружию был гораздо более ограничен, поскольку по закону его надлежало хранить в сейфе под замком. Кроме того, Марианну не застрелили, а забили насмерть, что требовало определённой физической силы. Хекла была далеко не исполином, и Эльма сомневалась, что она могла одолеть свою мать без чьего-либо содействия. Да и водительских прав у неё не было. Исходя из этого вряд ли она могла без чьей-то помощи расправиться с Марианной, отвезти труп в Грауброк и спрятать его в лавовом поле. Без постороннего вмешательства ей явно было бы не обойтись, а кандидатов на роль помощника было немного. Возможно, лишь Агнар. Ещё одна гипотеза, которая казалась Эльме совсем уж маловероятной, заключалась в том, что в убийство Марианны была вовлечена и Сайюнн.

Вздохнув, Эльма подумала, насколько нелепой выглядит такая версия событий. Несмотря на недостатки в воспитании, Хекла едва ли была способна на подобное преступление.

В этот момент в кабинет Эльмы заглянул Сайвар и кивнул в сторону окна:

– Знаешь, что?

– Что?

– Ветер ослабевает. Пора ехать в Боргарнес.

Работницей Комитета защиты детей оказалась женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой и пышной грудью, затянутой в красную кофточку. С дружелюбным выражением лица она поприветствовала их крепким рукопожатием и представилась – звали её Хильдюр.

– Вы хотели побеседовать о Марианне Торсдоттир, верно? – осведомилась она, когда они расселись в её кабинете. – Ужасно, что с ней такое произошло. Бедная женщина.

Она наклонилась вперёд, сцепив пальцы рук на столешнице. От внимания Эльмы не ускользнуло, какой порядок царит в этом помещении. Нигде не валялось никаких бумажек или ручек и не стояло немытых чашек из-под кофе. Видимо, причина была в том, что в отличие от Эльмы Хильдюр принимала в своём кабинете посетителей. Ну или по крайней мере так хотелось думать Эльме.

– Мы уже, конечно, связывались с вами весной, но теперь дело вновь открыто, и хотелось бы, чтобы вы… поподробнее рассказали нам о Марианне, – сказал Сайвар.

– Понимаю, – Хильдюр выпрямилась, перевела взгляд на экран компьютера и покликала мышкой. – Вижу, что тогда вы уже предъявили судебное распоряжение, так что это не проблема, – снова посмотрев на них, она улыбнулась. – Марианна с Хеклой переехали сюда пять лет назад. До этого они проживали в Рейкьявике, поэтому тогда их дело курировала не я. Я лишь получила досье, так что могу поделиться с вами только тем, что написано в нём. Причин, по которым Марианна с дочерью привлекли наше внимание, было несколько. После появления на свет Хеклы Марианна страдала от тяжёлой послеродовой депрессии. Она родила девочку, будучи совсем юной, – в шестнадцать лет – и испытывала большие трудности в выстраивании отношений с ребёнком. Несомненно, сильнейшим ударом для неё явилось самоубийство брата, который наложил на себя руки, когда Марианна вынашивала Хеклу. Однако проблема была гораздо серьёзнее, чем просто горе по ушедшему родственнику.

Впоследствии, как я и сказала, Марианна с Хеклой находились под пристальным наблюдением. Как воспитатели в садике, так и медработники выражали встревоженность по поводу того, что девочка очень поздно начала говорить. Поначалу предположили, что у неё некие проблемы в развитии, но потом выяснилось, что это не так. Работники садика несколько раз связывались с органами опеки, в основном по поводу того, что Марианна, судя по всему, редко переодевала ребёнка, – у девочки была потница, и даже к четырём годам мать не приучила её пользоваться туалетом, а одежда у неё была слишком маленькой по размеру. Кроме того, Марианна зачастую не оповещала воспитателей заранее, когда не приводила ребёнка в садик. Таким образом, с самого начала было очевидно, что эта семья нуждается в поддержке, поэтому соцработники регулярно наносили им визиты и оказывали Марианне всё необходимое содействие.

– Она ведь пропадала на несколько дней, когда Хекле было три года, верно? – спросила Эльма.

– Верно. Именно тогда девочку на полгода передали патронатной семье – Сайюнн и Фаннару. Замечательная пара, – улыбнулась Хильдюр.

– Что же конкретно произошло?

– Ну… Я так подозреваю, что Марианна пристрастилась к наркотикам и отстранилась от всех и вся, наверняка даже не отдавая себе отчёта, сколько времени она уже отсутствует дома.

– Разве возвращать ей Хеклу было безопасно? – Эльма едва сдерживала возмущение в голосе. Во многом она соглашалась с Сайюнн: приоритетом должны быть интересы детей, а не родителей. Из того, что им рассказали, Марианна была не в состоянии заботиться о трёхлетнем ребёнке, особенно о таком, у которого имелись проблемы коммуникации.

Хильдюр глубоко вздохнула:

– Наша основная цель в том, чтобы дети оставались с родителями, – объяснила она. – Это самое желательное и наиболее приемлемое решение для всех заинтересованных сторон. В большинстве случаев. И, как я и говорила, мы тщательно отслеживали ситуацию – наносили им визиты без предупреждения и так далее.

– То есть каких-то более серьёзных эксцессов у них не возникало?

Хильдюр нахмурилась:

– Более серьёзных? Если речь о том, были ли у нас подозрения, что Марианна применяет к дочери насилие, то нет – таких подозрений не имелось. Марианна находилась… в сложных обстоятельствах, так скажем. Её брат погиб, когда она была беременна, а родители не смогли оказать ей ту поддержку, в которой она остро нуждалась, будучи такой юной. Мать Марианны умерла, когда Хекле исполнилось десять лет, и, учитывая все негативные факторы, Марианна справлялась с ситуацией довольно неплохо.

– А разве она не пропадала вновь, когда Хекле было уже десять лет?

– Да, совершенно верно, – кивнула Хильдюр. – Это случилось в тот период, когда скончалась её мать, смерть которой Марианна переживала крайне тяжело. Она сидела на наркотиках и могла не появляться дома сутками.

– Правильно ли я понимаю, что Хекла неоднократно просила, чтобы ей позволили проживать в патронатной семье? – спросил Сайвар.

– Да, вы правы, – ответила Хильдюр. – Но это и понятно, учитывая всё то, что она получала от них и чем её мать была не в состоянии её обеспечить. Материальные блага зачастую приобретают в глазах детей преувеличенную ценность. Сайюнн с Фаннаром – люди не бедные и могли позволить себе то, что было не под силу Марианне.

– Вы уверены, что это единственная причина?

– Ну, полной уверенности тут нет, – пояснила Хильдюр. – Но повторюсь: наша цель в том, чтобы дети оставались при родных родителях. Это всегда в приоритете.

– Сайюнн с Фаннаром были не удовлетворены подобным положением вещей?

– Даже не знаю. Вам бы следовало осведомиться на этот счёт в отделении нашего Комитета в Рейкьявике. Однако Сайюнн и Фаннар определённо желали заполучить ребёнка на постоянное проживание, и некоторое время у них сохранялся шанс оставить у себя Хеклу, поскольку никто не мог бы поручиться, что Марианна встанет на путь исправления. Но в результате ей это всё же удалось, поэтому, полагаю, супруги вряд ли остались довольны. Они наверняка испытали разочарование. Как бы там ни было, в конце концов они в качестве патронатной семьи приняли Хеклу, а через несколько лет взяли на воспитание мальчика, которого в дальнейшем усыновили, так что теперь им, полагаю, не на что жаловаться.

– А в последнее время отношения Хеклы с матерью складывались удачно? – спросила Эльма.

– Как вам сказать, – произнесла Хильдюр. – Весь последний год с Хеклой было непросто совладать – она то и дело убегала из дома на ночь глядя, без разрешения ездила в Акранес, ну и тому подобное.

– Когда вы в последний раз общались с Марианной?

– Вообще-то, незадолго до того, как она пропала, – ответила Хильдюр. – Хеклу заметили голосующей на Кольцевой дороге – она пыталась автостопом добраться до Акранеса. Её остановила полиция и проинформировала нас, поэтому нам пришлось нанести им с Марианной визит.

– Зачем Хекле нужно было в Акранес? Чтобы увидеться с Сайюнн и Фаннаром?

– Да нет, – покачала головой Хильдюр. – По-моему, она хотела попасть на вечеринку, или у неё там был бойфренд, или ещё по какой-то причине. Типичное поведение в таком возрасте – подростки постоянно ищут приключений. Похоже, Марианна пребывала в растерянности и не знала, как приструнить Хеклу.

– Ясно, – сказала Эльма. – А во время вашей последней встречи Марианна показалась вам такой же, как обычно?

– Она… – Хильдюр колебалась. – Вот вы сейчас спросили, и я припоминаю, что она показалась мне крайне опечаленной. Я, конечно, связала это с Хеклой – найти общий язык с подростком задача не из лёгких. Но, возможно, дело было в другом – принимая во внимание случившееся.

Эльма не могла определить, что за чувства её обуревают после разговора в Комитете защиты детей. Удаляясь от серого здания, где располагалось отделение Комитета в Боргарфьордюре, она испытывала неприятное ощущение в животе – и причина была не только в голоде. По работе ей часто приходилось иметь дело с неблагополучными семьями, в которых родители, страдавшие от зависимостей или психических проблем, вновь и вновь получали шанс на исправление, которым крайне редко пользовались. А дети между тем оставались совершенно не защищёнными в обстановке, в которой не должен расти ни один ребёнок. Дети зачастую не могли выразить своих чувств и желаний, а если и могли, к ним не прислушивались те, кто принимал решения. По убеждению Эльмы, вся эта система была ущербной – она работала никак не в интересах детей, а ради чего-то совсем другого.

Сев в машину, Эльма молча уставилась в окно.

– Всё в порядке? – спросил Сайвар.

– Да, – ответила Эльма, не глядя на него. Перед её мысленным взором стояла трёхлетняя Хекла, брошенная на произвол судьбы в пустой квартире, в ожидании мамы, которая всё не приходила и не приходила. Какое влияние такой горький опыт мог оказать на психику ребёнка?

– Эта система – просто дрянь, – после короткой паузы изрёк Сайвар. Эльма в удивлении посмотрела на него. – Я убеждался в этом не единожды, – продолжил он. – Не сомневаюсь, что и ты тоже.

Эльма кивнула:

– Я просто думаю, что… можно ведь делать гораздо больше. Понимаешь, о чём я?

– Понимаю, – ответил Сайвар, заводя машину. – Ну мы хотя бы пытаемся, – он ободряюще улыбнулся Эльме и сменил тему: – Проголодалась?

Стояла середина рабочего дня, поэтому те калории, что они получили, полакомившись выпечкой в то утро, уже давно сгорели. Они остановились на заправке «Хиртна», которая несколько изменилась со времён детства Эльмы. Как и многие, они заезжали сюда, когда путешествовали всей семьёй. Летом магазин и кафе кишмя кишели местными и иностранными туристами, но сейчас они выглядели довольно пустынно – в кафе, напоминавшем школьную столовую, сидели всего несколько человек. Они с Сайваром выбрали круглый столик в своего рода зимнем саду при магазине. Сайвар заказал два хот-дога с колой, а Эльма – сэндвич с ростбифом и упаковку шоколадного молока.

– Ну, что скажешь? – спросила она, откусив пару кусочков от сэндвича и проглотив их так стремительно, что ей пришлось сделать большой глоток шоколадного молока, чтобы не подавиться. – Могла ли Хекла убить свою мать?

Пережёвывая хот-дог, Сайвар пожал плечами. Запив его колой, он ответил:

– Возможно, если у неё был сообщник. Мотив у неё на то имелся веский. Не то чтобы вообще существовали достаточно веские мотивы для убийства, но всё же. Случается, что они вполне закономерны.

– Вероятно, Агнар?

– Как знать, – пожал плечами Сайвар. – Надо проверить его алиби.

– Но, если Хеклы в тот день дома не было, выяснить, в котором часу пропала Марианна, мы никак не можем.

– Ну а её мобильник? Мы разве не исходили из того, когда он был отключён?

– Да, но тому могло быть вполне естественное объяснение. Марианна, вполне вероятно, вернулась домой в ту пятницу и пропала с концами уже позднее, что опять делает Хафтора подозреваемым. Вдруг он напился и приехал к Марианне с намерением наказать её за то, что она обманула его ожидания? Может, он решил отыграться за то, что она его отвергла?

Сайвар кивнул:

– Вполне себе версия. Нам нужно выяснить, в котором часу Хекла вернулась домой на самом деле. Пора уже добиться от неё правды.

– Думаешь, будет толк от поездки в её прежнюю школу?

– Даже не знаю, – покачал головой Сайвар, доедая хот-дог.

Эльма смяла упаковку из-под сэндвича и втянула в себя последние капли шоколадного молока со дна коробки:

– Ну, скоро узнаем.

Девять лет

Голоса в её комнате будто принадлежат целой толпе людей. Но она там совершенно одна – как и раньше, играет со своими зелёными солдатиками, однако правила игры изменились: вместо того, чтобы выстраивать солдатиков в шеренги, она озвучивает их разговоры. Каждую фигурку она наделила не похожим на другие голосом, и теперь они ссорятся и мирятся, и ведут долгие беседы. Дверь она закрывает, поэтому их точных слов я не разберу, если только они не переходят на повышенный тон и не выкрикивают что-то типа: идиот или пошёл ты. Но обычно они говорят так тихо, что я слышу только нечленораздельное бормотание, даже если прижимаю ухо к двери. Кукла, которую я купила ей, когда она была совсем малышкой, так и сидит на комоде в своём безупречно выглаженном платьице, будто её только что достали из коробки.

Я стучусь к ней в половине шестого. У неё в школе мероприятие, а это значит, что мне придётся отстоять битый час, глядя на то, как сорок девять детей носятся по спортзалу. Родителям полагается принести что-нибудь поесть и попить. Кто-то готовит блинчики или салат с креветками, другие пекут булочки с корицей без добавления сахара, а третьи нарезают морковку. Приготовить что-то самой у меня не хватило времени, поэтому по пути с работы я недолго думая покупаю в пекарне булочки с глазурью. Положу их в корзинку покрасивее, и все подумают, что это я сама испекла.

Она открывает дверь и улыбается мне. Улыбка? Это что-то новенькое. Она улыбается, когда от неё этого меньше всего ждут, как умудрённая опытом ведущая новостей по телевизору. Её тёмные волосы собраны в хвост и стянуты оранжевого цвета резинкой, которую она, видимо, где-то подобрала – может, в школе. На ней красное платье с короткими рукавами. Утром она была одета по-другому, так что она явно приложила усилия, чтобы принарядиться и привести в порядок волосы. Пару недель назад она попросила зеркало себе в комнату, на что я дала согласие, так что теперь у неё возле комода стоит зеркало в полный рост. Иногда я краем глаза замечаю, как она перед ним красуется, разглядывая себя то в профиль, то анфас и изображая улыбку.

– Ну, вижу, ты готова.

Платье на ней старенькое – она уже из него выросла. В последнее время я редко покупаю ей одежду. Ну, а когда покупаю, она моментально вырастает из неё. Я открываю шкаф в её комнате и пробегаю глазами по вешалкам. В результате я достаю из него свободное тёмно-синее платье с длинными рукавами.

– Примерь-ка лучше это, – говорю я, снимая с её волос оранжевую резинку. Её тёмная грива такая густая и непослушная, что снова собрать её в хвост почти нереально. Отдельные волоски так и норовят выбиться из-под расчёски. Она надевает платье, и я заплетаю ей волосы в тугую толстую косу. Такая же коса и у меня на старых семейных фотографиях. На них я, вся такая хорошенькая, улыбаюсь, как маленькая принцесса. Такой меня и хотели видеть мама с папой. Ребёнком меня никогда не одевали абы как – ни о каких платьицах, купленных на распродаже, и речи не шло. По работе папа ездил за границу и каждый раз привозил мне из дорогих бутиков кучу тряпья, о котором мои подружки могли лишь мечтать. Папа с гордостью говорил, что так одевается королевская семья. Став постарше, я уже отказывалась носить привезённые им вещи, но когда за мой гардероб ещё отвечали родители, я выглядела так, будто состояла в родстве с британскими монархами.

Заплетя дочери косу, я оцениваю её отражение в зеркале:

– Вот так гораздо лучше, – улыбаюсь я ей.

Когда мы добираемся до школы, там уже полно людей и веселье в полном разгаре. Я кладу глазированные булочки на стол, улыбаясь мамам, которые держатся особняком. Они все старше меня, коротковолосые и чинные, но я сделала над собой усилие, чтобы приблизиться к их кругу. Я болтаю с ними на школьных мероприятиях и занимаюсь общественной работой во всяких комитетах и ассоциациях. Но, как и в случае с детьми, в родительской среде сложилась определённая иерархия. Матери популярных детей держатся вместе и организуют школьные вечера. Их дети совместно занимаются спортом и ежедневно встречаются, но поскольку моя дочь так пока ни с кем и не подружилась, я чувствую, как всё ниже падаю в глазах других матерей. Вот и теперь они приветствуют меня снисходительными кивками и улыбками, а потом продолжают общаться между собой, не удостаивая меня внимания.

– Пройдём в зал? – спрашиваю я, пытаясь оторвать дочь от моей ноги. Она кивает. Это движение настолько неуловимо, что его замечаю только я. Даже удивительно, какая она замкнутая на людях, несмотря на те потоки слов, что я каждый день слышу из её комнаты. А вот при общении, кроме односложных реплик, от неё ничего не добьёшься. Но она послушная, и я вижу, как теперь она делает гораздо больше усилий, чтобы мне угодить.

Мы входим в зал и стоим там, как две неприкаянные, глядя, как кругом носятся остальные дети. Скользя по полу, они играют в догонялки и запрыгивают друг на друга, что больше всего напоминает игрища павианов. Потом один из отцов останавливает музыку, и это броуновское движение прекращается.

– А теперь мы сыграем в игру, – громко объявляет он, утихомирив особо расшумевшихся мальчишек. Он объясняет правила, при этом большинство детей его не слушает – да они, видимо, и так с этой игрой уже знакомы.

– Беги поиграй со всеми, – говорю я, слегка подталкивая дочь в спину. Она смотрит на меня, и на мгновение мне кажется, что её глаза наполняются ужасом, будто я предлагаю ей сделать что-то неприличное. Однако она подчиняется и выходит на середину зала. Когда начинает звучать музыка, она двигается в такт, а когда музыку останавливают, она, как и другие дети, устремляется в один из углов зала. Согласно жребию, её угол в безопасности. Она оборачивается и с улыбкой машет мне рукой, будто она актриса на сцене, а я одна из зрителей, пришедших на спектакль. Меня словно пронзает током, и я краснею, заметив, как на неё глядят другие девчонки и хихикают.

– Которая егоза ваша? – спрашивает голос у меня за спиной, и я оборачиваюсь. Я узнаю его немедленно, хотя до этого видела лишь сверху. Он недавно переехал в квартиру на первом этаже нашего дома. Несколько дней назад я наблюдала, как он заносит мебель. И впечатление, что создалось у меня тогда, оказалось верным: он высок и спортивен, и у него тёмно-русые волосы. Однако его тёплый взгляд я вижу впервые.

– Девочка в синем платье, – говорю я. – Та, что с косичкой.

– На вас похожа.

– Вы так думаете?

– Да, очень, – он улыбается так, будто делает мне комплимент.

Вообще-то, она уже не та малышка с крупным носом и слишком резкими чертами лица. Её нос уже не так выдаётся, черты смягчились, а пронизывающий взгляд в обрамлении тёмных ресниц привлекает внимание. Может, с возрастом она и похорошеет, но сейчас её внешность скорее яркая, чем миловидная.

– А мой тот, что зашёлся в танце. – Он указывает на мальчика, который, упав на колени, бьёт по струнам воображаемой гитары.

Я смеюсь:

– Хотела бы я быть такой непосредственной.

– Вы могли бы оторваться на танцполе, – говорит мужчина. – Как это кое-кто и делает.

Мы одновременно переводим взгляд в сторону отца, который, видимо, не удовлетворившись ролью диджея, присоединился к детям на танцполе и теперь нелепо трясёт бёдрами, дёргая ими туда-сюда и неуклюже размахивая руками.

– О нет. Мне и здесь неплохо, – говорю я.

Будто прочитав мысли друг друга, мы оба улыбаемся, и я вдруг чувствую, как воспрянуло моё либидо. От него приятно пахнет, и стоит он так близко, что я улавливаю аромат кофе, который он только что пил.

– По-моему, мы уже раньше где-то виделись, – говорит он, разглядывая меня.

– Да, вы, похоже, недавно переехали в наш дом.

– А, точно, – кивает он. – Значит, мы соседи.

– Судя по всему, да.

– Хаплиди, – представляется он, протягивая руку. Я пожимаю её, сознавая, что рукопожатие длится дольше, чем требуют обстоятельства.

– Надо как-нибудь организоваться, чтобы наши дети вместе поиграли.

– Было бы здорово, – говорю я, хотя с трудом представляю, как это возможно. В гости к моей дочери друзья пока не приходили, и, по моим ощущениям, ситуация вряд ли изменится в ближайшем будущем. Она, похоже, так ни с кем и не подружилась. К ней никто не подходит, чтобы поболтать, да и вообще никто на неё не обращает внимания. В обществе других детей она выглядит более отчуждённой, чем когда в полном одиночестве играет со своими солдатиками.

– Мы с сыном в этом районе новички, так что Стефан, по сути, ещё ни с кем не знаком.

– Однако раскованности ему, похоже, не занимать, – говорю я, переводя взгляд обратно на танцпол, где сын моего нового соседа скачет, как кенгуру.

Хаплиди вздыхает:

– Я бы даже сказал, раскованности у него через край.

– Ну, может, с его помощью моя дочь выберется из своей скорлупки.

– Она стеснительная?

Я пожимаю плечами. Стеснительность – не совсем то слово, которым бы я описала свою дочь.

– Она самодостаточная, – говорю я после секундного размышления.

– Это хорошее качество.

Музыка умолкает, и одна из мам громко оповещает всех присутствующих, что можно приступать к еде. Дети бросаются к ней гурьбой. Хаплиди что-то говорит, но его слова тонут в окружающем визге. Он обречённо качает головой, а в следующий момент рядом с ним оказывается его сын и тянет Хаплиди за рукав. Тут я чувствую, как в мою ладонь проскальзывает маленькая холодная ручка, и опускаю взгляд на свою дочь.

Остаток вечера я наблюдаю за ним. Он беседует с остальными родителями, подыгрывает своему сыну и со смехом реагирует на шутки других отцов. Он один из тех, кто привлекает к себе людей. Я вижу, как матери ему улыбаются, а отцы кивают каждый раз, когда он что-то говорит. Когда он внезапно стреляет глазами в мою сторону и улыбается, я смущённо опускаю взгляд.

Вечер, вообще-то, ужасный: от музыки можно оглохнуть, а от детей сойти с ума, они то и дело натыкаются на меня, так что в результате я наступаю в лужицу майонеза на полу. Но всё же по дороге домой я улыбаюсь.

* * *

Школа в Боргарнесе не впечатляла ни размерами, ни внешним видом. С её стен осыпáлась краска, хотя строительные леса указывали на то, что как раз сейчас ведётся ремонт, а примыкающее к зданию большое футбольное поле выглядело обновлённым. Над школьной территорией возвышался холм, на котором стояла симпатичная церковь.

– Я была её учительницей с пятого класса, – объясняла встретившая их молодая женщина по имени Лина. У неё были волосы до плеч и ноги колесом. Джинсы и футболка подчёркивали её мальчишескую внешность. – Я вела их до самого выпуска – к их ужасу. – Голос у Лины был с хрипотцой, и, улыбаясь, она кривила рот. Эльма предположила, что она умеет находить общий язык с детьми, – она явно не относилась к себе чересчур серьёзно.

– Должно быть, интересно вести класс столько времени, – заметила Эльма.

– Да, вы правы. Любопытно наблюдать, как люди развиваются и взрослеют. Хотя даже когда они нас покидают, они выглядят ужасно юными. А встречаться с ними в дальнейшем и видеть, какими они стали, как возмужали, это особое удовольствие. Это самое увлекательное. Особенно если им есть чем вас удивить.

– Какой ученицей была Хекла? – спросил Сайвар, ёрзая на стуле. Они сидели в одном из школьных кабинетов, где стулья были маловаты для крепко сбитого Сайвара.

– Она была… – Лина, сжав губы, постучала кончиками пальцев по столешнице. Раздумывая, она глубоко втянула в себя воздух. – Дааа… Какой же была Хекла? Это не такой простой вопрос. Она была довольно незаметной. Знаете, есть такие дети, которых учитель нередко упускает из виду, поскольку вынужден управляться с наиболее буйными учениками. Но она была старательной. Может, и не круглая отличница, но домашнее задание всегда выполняла. Да и по поводу дисциплины к ней претензий не было – в основном.

– В основном?

– Ну да… В последний год, что она училась у нас, она немного распустилась – стала пропускать занятия, что было на неё не похоже. Я поинтересовалась, всё ли у неё в порядке. Однако ответа я не получила – Хекла сидела как ни в чём не бывало и ковырялась в носу. – Женщина усмехнулась, но потом её лицо посерьёзнело. – Ну а если без шуток, я видела, что девочку что-то гнетёт.

– Вы полагаете, что это могло быть как-то связано с обстановкой у неё дома?

– Не могу сказать… Естественно, ей хотелось в Акранес – это понятно. Ей там очень нравилось… в патронатной семье. Она говорила, что у неё там и подружки есть.

– А здесь у неё подружек не было?

– Нет, здесь не было. Да она особо и не старалась, чтобы они у неё появились. Наоборот, она делала такие вещи, которые отвращали от неё других детей.

– Например?

– Ну, она могла быть… как сказать?.. У неё бывали перепады настроения. Она могла внезапно разгневаться.

Эльма нахмурилась:

– А поточнее? Это часто случалось?

– Эээ… – Лина в задумчивости подвигала нижней челюстью. – Ну, вот был один случай, что приходит на память. На уроке физкультуры одна из девочек, видимо, что-то сказала Хекле, вызвав у той приступ ярости. Она налетела на обидчицу и так искусала и исцарапала её, что раны долго не заживали.

– Когда это произошло?

– Им было по одиннадцать лет – так что года четыре назад.

– Вы не знаете, в чём заключалась причина?

– Нет, но драма разыгралась нешуточная… Когда я вошла, они все рыдали в три ручья. Они утверждали, что всего-навсего спросили у Хеклы, любит ли она принимать душ. Понятно, конечно, что стояло за этим вопросом и что они сами тоже не были белыми и пушистыми, как хотели показаться, – Лина вздохнула. – Но всё же… После того случая в раздевалке всегда присутствовал педагог. Мы очень старались помочь Хекле, но, к сожалению, насильно мил не будешь. Иначе можно было бы уладить многие конфликты, верно?

– В дальнейшем подобных эпизодов не возникало? – Эльма понимала, что они несколько отошли от темы беседы. Поведение Хеклы в школе совсем не обязательно имело какое-то отношение к исчезновению её матери.

– Ну-у-у… возможно, что-то и возникало, но не бросалось в глаза – какие-то обидные шуточки и тому подобное. Я отслеживала обстановку, но ничего из ряда вон выходящего не замечала. Наш коллектив умеет улаживать подобные ситуации. С первого класса мы рассказываем детям о том, что такое буллинг, и должна с радостью отметить, что за прошедший год ни одного случая травли у нас не зафиксировано, – учительница улыбнулась. – Как бы там ни было, в Акранесе Хекле жилось очевидно комфортнее, и я не понимала, почему её мать отказывается туда переезжать. Не то чтобы у неё здесь была бог весть какая денежная работа или… Но о чём это я? Я просто думаю, что для Хеклы так было бы лучше, – только и всего.

– Получается, вы общались с Марианной?

– Ну да… Родительские собрания и прочие встречи. Мы всегда поддерживаем контакт с семьями. Кто-то, может, даже скажет, что больше, чем необходимо. – Её смешок обернулся приступом сиплого кашля, что навело Эльму на подозрения, что учительница курит.

– Полагаю, вы в курсе, что несколько дней тому назад мы обнаружили труп Марианны, – вступил в разговор Сайвар, и женщина, сразу посерьёзнев, кивнула. – Поэтому мы проверяем все возможные версии, чтобы выяснить, что же всё-таки произошло. У вас есть какие-нибудь соображения?

– У меня? – Лина удивлённо посмотрела на них. – Нет. Ну, я… – она призадумалась. – Когда я узнала, что её нашли, моей первой мыслью было, что у неё кончился бензин и кто-то предложил её подвезти… Нет, о чём я вообще? Может, это какой-то её знакомый? Вы так полагаете? Откуда мне знать. Мне только известно, что Марианна была похожа на Хеклу в том плане, что круг общения у обеих был довольно ограниченный. А может, она начала с кем-то встречаться незадолго до случившегося?

Эльма не знала, как ей реагировать на этот словесный поток, и в её голове снова промелькнула мысль о том, что Лине, видимо, легко находить общий язык с детьми, и не в последнюю очередь потому, что она не сильно от них отличается. Не то чтобы она была инфантильной – скорее, она сохранила в себе внутреннего ребёнка и переняла детскую манеру общения, вместо того чтобы говорить формально и солидно.

– Фактов у нас пока немного, – наконец произнесла Эльма. – Мы как раз проверяем… – она осеклась. Как бы ей помягче выразиться, не говоря напрямую об их подозрениях в отношении Хеклы?

Ей на выручку пришёл Сайвар:

– Мы проверяем, не происходило ли чего-то необычного, перед тем как исчезла Марианна. Нам известно, что у Хеклы был бойфренд в Акранесе и она хотела туда переехать. Но нет ли у вас соображений насчёт того, что ещё могло расстраивать Хеклу? Что-то связанное со школой? Вы не знаете, возникали ли у Хеклы другие конфликты с одноклассниками? Или, может, с матерью? Понимаете? Не приходит ли вам на ум чего-то, чем мы у вас не поинтересовались?

– Э-э-э… – брови Лины взлетели вверх, а лицо как-то странно скривилось. – Ну, может, и не мне судить, но мне показалось, что Хекла… – она одёрнула себя: – Нет, это никак не связано. Я просто ума не приложу, что случилось. Трудно представить, что кто-то… ненавидел Марианну до такой степени.

– Так, значит, вам показалось, что Хекла – что?

Лина вздохнула:

– Это, конечно, никак не связано. Но я удивлена, что у неё был бойфренд.

– Даже так?

– Мне всегда казалось, что её не привлекают мальчики.

Тот день дал Эльме немало пищи для размышлений, но теперь в расследовании наметился хоть какой-то прогресс. Её не отпускал разговор с учительницей. Эльма сочувствовала Хекле и прекрасно понимала её желание жить в Акранесе, где были её подруги и патронатная семья, в которой её так привечали. Эльма жалела Хеклу, однако многое указывало на то, что девочка рассказывает гораздо меньше, чем знает. Возможно, Хекла просто была трудным подростком, который лжёт и без спроса сбегáет из дома, не выносит свою мать и хочет поступать по-своему. Вероятно, к этому всё и сводилось. Но если ей приходилось переживать ужасные вещи в детстве, то как знать, не поселилась ли в её душе злоба, которая росла и крепла день ото дня? Пока в какой-то момент не прорвалась наружу.

Сидя в машине возле своего дома, Эльма достала мобильник и сделала заметку о том, чтобы узнать у работодателя Агнара, был ли тот на смене в день исчезновения Марианны. Чтобы перенести её тело через лавовое поле требовалась физическая сила, которая у пятнадцатилетней девочки вряд ли была. Уж точно не у Хеклы. Эльма вспомнила вытянутые, худощавые конечности Агнара. Едва ли он тоже был особо силён, несмотря на высокий рост.

Когда Эльма переступила порог своего дома, часы показывали без четверти семь. Чувствовала она себя совершенно вымотанной. Она отправила матери эсэмэску, что не успевает к ним на ужин, но тут же пожалела об этом, заглянув в холодильник. В результате она всё же вытащила из недр морозильника закованный в лёд полуфабрикат – курицу с лапшой по-тайски. Ожидая, пока трапеза разморозится в микроволновке, она стянула с себя джинсы и надела пижамные штаны. Освободив волосы от резинки, она помассировала себе голову.

Микроволновка запикала в ту же секунду, в которую ожил мобильник. В животе урчало от голода, и, принимая звонок, Эльма вздохнула. Номера она не знала, поэтому ответила, представившись официально:

– Эльма.

– Добрый вечер, – раздался женский голос на другом конце провода. – Простите за поздний звонок. Это Бриндис. Мы пару дней назад беседовали, и вы просили связаться с вами, если я вспомню что-то ещё.

Эльма сразу поняла, о чём идёт речь. Звонила та самая пожилая женщина, мать соседки Марианны, которая по средам пила с ней кофе.

– Да-да, конечно, я вас помню, – отозвалась Эльма.

– Ну и прекрасно, – женщина помолчала, а потом продолжила: – Не знаю, насколько это важно, но я тут прокручивала в памяти наши с Марианной разговоры. Мысли о ней меня не отпускают, откровенно говоря. Мне кажется, что… будто она сказала что-то… – со вздохом Бриндис договорила: – В общем, я вспомнила кое-что, связанное с её братом.

– С её братом? – повторила Эльма.

– Да, он умер, когда Марианна была беременна Хеклой, – ответила женщина. – Она сказала, что её брата в чём-то несправедливо обвинили. Упомянув об этом, она вся распалилась. Не знаю, в чём там причина, но мне вспомнился этот эпизод.

– Понятно, спасибо, что поделились со мной.

– Не за что. Делаю что в моих силах. Всего доброго…

– Минутку, – перебила Эльма, прежде чем Бриндис успела отключиться. Она внезапно вспомнила о предположении Сайвара касательно мужа Элин. – Ваш зять Уннар…

– Да, что вас интересует?

– Ваша дочь упоминала, что он был в дружеских отношениях с Марианной… – Эльма колебалась. Она не знала, как потактичнее сформулировать вопрос. – Вы не знаете, была ли между ними близкая связь или…

– Близкая связь? Даже не знаю. Но… – Бриндис сделала паузу. – Это был бы уже не первый раз, когда…

– Когда что?

– Когда Уннар, так сказать, нарушил верность.

– Понимаю.

– Не рассказывайте никому, что я об этом упомянула. Уже столько лет прошло, и я не хочу… чтобы моя дочь… – Бриндис снова вздохнула. – Марианна ни на что подобное не намекала, так что вряд ли между ними действительно что-то происходило. Гораздо больше меня поразил гнев, который кипел у неё в душе из-за того, что случилось с её братом. Впечатление было такое… будто гнев сжигает её изнутри.

Попрощавшись с Бриндис, Эльма стала вспоминать, что ей известно о брате Марианны. А известно ей было мало: только то, что он был на несколько лет старше сестры, и звали его Антон. После его самоубийства, совершённого пятнадцать лет назад, семья Марианны перебралась в Рейкьявик. Печальная история, показавшая, как такой страшный удар отражается на семьях. Родители Марианны, судя по всему, были не в состоянии помочь своей юной беременной дочери справиться с горем, как следовало из беседы в Комитете защиты детей. Однако о том, что против Антона существовали некие обвинения, которые вызывали ярость у Марианны, Эльма слышала впервые. Ни её знакомые, ни дочь об этом не упоминали. То есть информация, предоставленная Бриндис из лучших побуждений, вероятно, не имела особой ценности.

Эльма достала еду из микроволновой печи и выложила её на тарелку, разочарованно разглядывая пять небольших кусочков курицы. Усевшись перед телевизором, она никак не могла сосредоточиться на сериале, который там показывали. Её мысли были заняты Хеклой. Она вспоминала наполовину облупившийся чёрный лак у неё на ногтях и густо подведённые глаза. Может, она натерпелась от матери гораздо больше, чем готова была признать?

Эльма проглотила последний кусочек курицы и поставила тарелку на стол. Она совершенно не наелась – желудок был всё ещё наполовину пуст. Тогда она вспомнила о плитке шоколада, которую припрятала в серванте. Едва она снова села перед телевизором с шоколадкой в руке, как в дверь постучали. Негромкий короткий стук, который нельзя было перепутать ни с каким другим.

Час спустя они с Якобом лежали на диване. Приподнявшись на локоть, он разглядывал её.

– Нам надо сходить на свидание.

– На свидание? – хихикнула Эльма. – Звучит несколько высокопарно.

Губы Якоба тронула улыбка, но Эльма видела, что ему немного неловко.

– Я не шучу. Как насчёт того, чтобы прокатиться в Рейкьявик на выходных? Поужинаем в каком-нибудь классном ресторане, а потом на концерт. В «Старом кинотеатре» по субботам прекрасное стендап-шоу. Один мой друг ходил и чуть не лопнул от смеха.

Якоб говорил так, будто эта мысль только что пришла ему в голову, но Эльма подозревала, что это не так. До сих пор на ней были пижамные штаны, но теперь она надела ещё и мешковатую футболку, которую Якоб однажды оставил у неё, а Эльма присвоила себе. Он лежал сзади неё, обнимая одной рукой, и она чувствовала его тёплое дыхание у себя на шее.

Прикусив нижнюю губу, она повернулась к нему:

– Надо посмотреть, получится ли у меня отпроситься с работы, – сказала она. – Сейчас дел невпроворот.

Это прозвучало как отговорка, но было правдой: они работали допоздна без выходных и проходных, и Эльма уже догадывалась, что ей придётся сообщить Дагни, что она не сможет поехать с ней на уик-энд в Рейкьявик. Но, возможно, это и было отговоркой. Эльма ещё не до конца понимала, что за отношения связывают её с Якобом. До сих пор они сводились к встречам то у неё в квартире, то у него, на диване или в постели, и когда всё начиналось, только такие отношения её и устраивали. Но теперь наступила некая перемена.

Якоб ответил тем, что чмокнул её в макушку. Отвернувшись, Эльма снова попыталась сосредоточиться на фильме, но атмосфера уже изменилась. В комнате повисла недосказанность, и Эльма поняла, что находится на пороге важного решения. Проблема состояла в том, что она даже не предполагала, что это будет за решение.

Девять лет

Я наблюдаю за ним из своего окна на восьмом этаже. На нём чёрная милитари-куртка с погонами. Видимо, никакими средствами для укладки он не пользуется, поэтому его тёмно-русая шевелюра подрагивает в такт шагу. Хотя школа и недалеко, и погода сносная – ветра нет, но свинцовые облака грозят пролиться дождём в любую минуту – Хаплиди с сыном садятся в машину. Как же его зовут? Ну да, Стефан. Стефан похож на отца: не по возрасту высокий, с врождённой самоуверенностью, ощутимой за версту. На школьном вечере Хаплиди предложил, чтобы наши дети – Стефан и моя дочь – как-нибудь поиграли вместе. Ха! Почти смехотворная идея.

Все выходные я просидела у окна и как только замечала какое-то движение, льнула к стеклу в надежде, что это он. Я задерживалась дольше, чем надо, у почтового ящика, не спеша открывая его и вынимая из него конверты и рекламные листовки, которые обычно копятся там неделями, но это ни к чему не привело. Я с ним не столкнулась и даже краем глаза не видела все выходные до сего момента.

Они удаляются, и в ту же минуту из подъезда выходит моя дочь, придерживая рюкзак за лямки и опустив глаза в землю. Она похожа на зверька, который сворачивается в клубок, чтобы защититься от врагов. Удивительно, что по дороге она не наталкивается на прохожих и не попадает под машину. Она не отрывает глаз от серого асфальта и шагает быстро, перегоняя других детей.

Это работает. Пока ей прекрасно удаётся оставаться невидимкой. Друзей у неё нет. Одна из её одноклассниц живёт в соседнем подъезде, и я часто вижу, как возле него околачивается группка детей. Звонок в квартире той девочки постоянно заливается, а мимо нашего подъезда дети проходят, не удостаивая его и взгляда. Знают ли они вообще, что здесь живёт она? Догадываются ли они хотя бы о её существовании?

Не то чтобы людям обязательно требовались друзья – на этот счёт я не беспокоюсь. Я прекрасно обхожусь без друзей годами. Единственное, что делают друзья, это напоминают, кем ты не являешься. Мне ли не знать? Ведь когда-то их у меня была целая куча. Но ничего, кроме тяжёлой работы, они не приносили: перед ними всегда надо было демонстрировать преданность, они всегда от меня чего-то хотели и претендовали на моё внимание. Меня бесило, когда они обижались на какое-то невинное замечание или давили, вынуждая меня ходить туда, куда мне совершенно не хотелось, лишь бы показать, что я – верный друг, ведь дружба – понятие круглосуточное. Видит бог, я нисколечко по ним не скучаю.

После работы я делаю покупки в супермаркете. Потом захожу в наш подъезд и тяну время возле почтового ящика, который оказывается пуст, – даже рекламных листовок в нём нет. Машины Хаплиди перед домом тоже нет, но я надеюсь, что он вот-вот подъедет. Однако ничего не происходит, и я поднимаюсь на лифте на свой этаж.

– Привет, – обращаюсь я к дочери, которая сидит на диване, уставившись в телевизор. Ни малейшего интереса к тупым мультикам она не проявляет – её увлекают документальные фильмы обо всём на свете. Насмотревшись их, она выдаёт перлы типа: «Мама, а ты знаешь, что у креветок сердце в голове?» Надеюсь, в школе она от таких замечаний воздерживается, – одноклассники и без того считают её странноватой. Сейчас она как раз погрузилась в просмотр одной их таких программ о жизни животных. Я убираю продукты в холодильник, затем включаю духовку и ставлю в неё замороженную лазанью. И в этот момент кто-то стучится в дверь. Тук-тук. Коротко и деликатно. И я сразу понимаю, что это он.

– У вас есть яйца? – на нём безобразная поношенная футболка, которая не скрывает небольшого животика. На футболке изображена какая-то группа, которую он наверняка не слушает, но в качестве принта она смотрится круто. Это рокеры из семидесятых, с длинными патлами и прилипшими к нижней губе сигаретами.

– Я как раз купила яиц. – Я приглашаю его войти, открываю холодильник и спрашиваю, сколько штук ему нужно. Затем достаю два и протягиваю ему: – Аккуратно, не разбейте.

– Постараюсь. – Он улыбается и уже собирается выйти, когда замечает мою дочь, которая преграждает ему путь. – О, привет. Как дела?

– Хорошо, – улыбается она своей дежурной дикторской улыбкой – той, что на долю секунды освещает её лицо и тут же исчезает. – Это моя буква. – Она глядит на Хаплиди, который недоуменно приподнимает брови, а потом понимает, что она имеет в виду.

– А, ты о своей цепочке, – говорит он. – Получается, в наших с тобой именах первая буква совпадает. Мне тоже мама подарила мою букву, когда мне исполнилось тридцать лет. С тех пор я её не снимаю. Я бы показал тебе, да руки заняты. – Он приподнимает руки с зажатыми в них яйцами и смеётся.

Только теперь я замечаю у него на шее золотую цепочку с буквой Х на круглой подвеске. Когда мы познакомились, цепочка, должно быть, пряталась под воротником его рубашки, но футболка, ворот которой настолько свободный, будто его специально растягивали, её не скрывает.

Моя дочь не смеётся в ответ, а только задумчиво смотрит на Хаплиди и дотрагивается до своей собственной цепочки с тем же инициалом.

– И у тебя такая есть, – говорит Хаплиди. – Мы в одном стиле.

Она глазеет на него, как заворожённая, и я вижу, что ему становится неловко. Он переминается с ноги на ногу, будто не знает, задержаться ему ещё или уходить.

– Ну, беги, смотри телевизор, – вмешиваюсь я, кладя руку ей на плечо. Тогда она разворачивается и снова садится на диван. Я виновато улыбаюсь ему:

– Она немного… – начинаю я, но он меня перебивает:

– Послушайте, – говорит он, внезапно смущаясь, будто не знает как продолжить. Однако он это точно знает. Это всё игра – его застенчивая улыбка и опущенный на коврик в прихожей взгляд. Потом он поднимает глаза на меня: – Прошу прощения за вопрос, но я пытаюсь запустить стиральную машину, что стоит внизу, с тех пор как мы въехали, но безуспешно. Вы не знаете, в чём там фокус? Как заставить её работать? Стефану уже скоро будет не в чем ходить в школу. Полосатый свитер ему порядком надоел, но выбора у нас нет, если только я в ближайшее время не затею стирку. Ничего другого просто не остаётся.

Я улыбаюсь:

– Конечно. Я спущусь сразу после ужина. Часов в восемь?

Стиральная машина у нас в полуподвале огромная. Она в распоряжении всех жильцов дома, хотя в действительности ей пользуются немногие. Как и я, большинство соседей установили личные стиральные машины у себя в ванной или в кухне. Кому охота заморачиваться и каждый раз таскать бельё вниз-вверх? Кроме того, машина уже на ладан дышит, и после неё одежда неприятно пахнет. Однако Хаплиди я об этом не рассказываю, а жду его в полуподвале, где имеется одно-единственное окошко в самой верхней части стены.

Времени ровно восемь. Никто не спускается, и не слышно ни звука, кроме беспрерывного гудения труб, которые тянутся вдоль стен, – кто-то явно принимает душ или наполняет ванну. Я сюда нечасто спускаюсь, и на то есть причина. В видавшем виды помещении грязно, светло-зелёная краска слезает со стен. Люди хранят здесь велосипеды и детские коляски, но меня вряд ли возможно увидеть с велосипедом. Да и с коляской тоже. Не хватало мне ещё одного ребёнка.

Когда мы только заселились в этот дом, мне пришлось пользоваться общей стиральной машиной – но лишь несколько недель. Запускать её легко, так что не понимаю, зачем ему понадобилась помощь. Может, это только предлог, чтобы остаться со мной наедине? От этой мысли меня будто ударяет током, и я напрягаю слух, пытаясь уловить звук шагов. Однако минуты утекают, а я, как дурочка, продолжаю ждать. Проходит пять минут, десять, и я уже собираюсь уходить, когда слышу заветные звуки, – так и есть, шаги по коридору, и вот он здесь.

– Простите, простите, – говорит он, проводя рукой по волосам. – Мне позвонили с работы, что-то по поводу незарегистрированных измерений и… Впрочем, не важно. Я рад, что вы меня дождались. С полной корзиной грязного белья в руках, он улыбается так, что я не могу не улыбнуться в ответ.

– Ничего страшного, я сама только что спустилась, – лгу я.

– О, отлично, хорошо, что не заставил вас ждать.

– Я сама боялась, что вы меня уже заждались.

– Значит, никто не в обиде.

– Никто не в обиде, – повторяю я.

– Ну так вот. Эта стиральная машина. Можно ли хоть как-то её запустить?

Хаплиди ставит корзину на пол и принимается загружать бельё в машину. Я выбираю программу, барабан почти сразу начинает вращаться, и машина наполняется водой. Я показываю ему, какой программой лучше пользоваться и как регулировать температуру и скорость вращения. Он наклоняется всё ближе ко мне, и я чувствую его запах. И исходящее от него тепло.

– Значит, не так-то всё и сложно, – смущённо усмехается он и выпрямляется. – Я, наверно, выгляжу, как полнейший идиот.

– Ну что вы. Машина допотопная, неудивительно, что вы не разобрались, как с ней обращаться. – Это я говорю из вежливости, поскольку, если он действительно был не в состоянии запустить машину сам, это значит, что он бестолковее, чем я думала.

– Видимо, раньше я не особо обращал внимание на такие вещи, – почесал он в затылке.

– Раньше?

– До того, как мы остались вдвоём. Стиркой занималась Дагбьёрт. Понимаю, что такой подход устарел. Но теперь я навёрстываю – уже и рубашки сам глажу. – На его губах появляется горделивая улыбка.

– Это шаг в нужном направлении.

– А вы?

– Я?

– Ну да, вы тоже с дочерью вдвоём живёте?

– Да, – киваю я. – Мы всегда жили только вдвоём.

– Понимаю. – Наступает пауза, во время которой он смотрит прямо мне в глаза. Я не отвожу взгляда, чувствуя, как по всему телу пробегает горячая волна, а сердце готово выпрыгнуть из груди.

И тогда он без всякого предупреждения склоняется ко мне. Довольно дерзко с его стороны, но для таких мужчин типично. Держу пари, что к отказам он не привык. Его никогда не отталкивали и не просили перестать. И я не стану первой, кто это сделает. Своей рукой он притягивает мою голову к себе, и наши губы соприкасаются. Вся обстановка начинает вращаться, и гудение стиральной машины становится лишь благозвучным фоновым шумом. Становится так жарко, будто нас разом охватило пламя, и я вдруг чувствую себя на десять лет моложе.

Давно я не была с мужчиной. Так давно, что мне казалось, что, когда это всё-таки случится, я растеряюсь. Но вот это случилось, и я совсем не растерялась – мои движения инстинктивны, я ничего не забыла.

Его прикосновения меня нисколько не смущают, и я даже не задумываюсь, что в любую минуту кто-то может спуститься в полуподвал. Не вспоминаю я и о девочке, что сидит в пижаме в квартире на восьмом этаже и ждёт меня. Единственное, что занимает мои мысли, это давящий на меня вес, прерывистое дыхание и ритмичное плескание воды в стиральной машине.

Пятница

Эльма начала утро с того, что позвонила владельцу ресторана, в котором работал Агнар. Даже не пытаясь скрыть досады от того, что Эльма его разбудила, тот довольно бесцеремонно отослал её к своей помощнице, которая составляла график смен. Помощница же оказалась гораздо воспитаннее и сговорчивее, хотя, судя по раздававшимся в трубке детским голосам, она явно была очень занята.

– Я только привезла ребёнка в школу, – запыхавшись, объясняла она. – Мне нужно добраться до компьютера, чтобы проверить график. Могу я позвонить вам попозже?

– Конечно, – закончила звонок Эльма и наклонилась, чтобы почесать за ухом Бирту. – Почему ты не у папочки? – ласково обратилась она к собаке.

Бирта потрясла головой, а потом снова положила её между лап.

Эльма так порывисто откинулась на спинку стула, что он скрипнул. Утренняя планёрка начиналась через полчаса. Эльма вышла в кухню, налила себе кофе и снова вернулась к компьютеру.

Была пятница, и в то время как многие из её коллег предвкушали выходные, Эльма радовалась, что проведёт уик-энд на работе. Утром она отправила Дагни сообщение, поинтересовавшись, не смогут ли они перенести поездку в Рейкьявик. Эльма рассчитывала, что проработает оба дня, и даже если у неё появятся свободные минуты, вряд ли она посвятит их какой-нибудь процедуре или массажу – настолько её занимало расследование. Дагни согласилась, но всё же спросила, не заглянет ли Эльма к ней после работы, чтобы они вместе кое-что заказали, поскольку до дня рождения отца оставалась всего неделя. Теперь Эльме предстояло решить только, как поступить с Якобом и его предложением сходить на свидание. Она вздохнула, но, к счастью, в этот момент её размышления прервал телефонный звонок.

– Итак, график передо мной, – сказала в трубку помощница ресторатора. – Вы спрашивали насчёт пятницы, четвёртого мая. Вижу, что Агнар был на смене с четырёх до десяти.

– А работники всегда уходят домой ровно в десять?

– Чаще всего да, – ответила женщина. – Иногда возникает необходимость задержаться подольше, чтобы сделать уборку, когда много посетителей, но Агнар работает не на кухне, он доставщик.

– Доставщик?

– Ну да. Доставляет пиццу на дом, понимаете?

– Конечно, конечно. А доставщики тоже участвуют в уборке кухни после смены?

– Иногда. Если много работы, помогают все.

Поблагодарив женщину, Эльма отключилась. Она прекрасно понимала, в чём состоят обязанности доставщика пиццы, но задавалась вопросом, насколько можно доверять тому, что Агнар сразу возвращался в ресторан после каждой доставки? Не мог ли он на короткое время отлучиться? Но даже в таком случае он вряд ли бы успел съездить в Грауброк и вернуться обратно. Однако он мог отправиться туда после смены, под покровом ночи. Если отталкиваться от того часа, когда был выключен телефон Марианны, она погибла, вероятно, где-то после трёх дня. А алиби Агнара на тот промежуток времени было далеко не железным.

В совещательную комнату Эльма пришла первой. Через несколько минут появился Сайвар, одетый на удивление элегантно: вместо привычной футболки, на нём была белая рубашка. Волосы он зачесал на косой пробор, и от него пахло лосьоном после бритья.

– И что за повод?

– Что, прости? – Сайвар опустился на стул.

– По какому такому поводу ты так нарядился? У тебя после работы свидание? – с ноткой иронии поинтересовалась Эльма и, к своему удивлению, заметила, что Сайвар реагирует как-то подозрительно. Он потупил взгляд и со смущённой улыбкой пробормотал что-то насчёт того, что вся его остальная одежда в стирке.

От последующих расспросов Эльма воздержалась, но окинула Сайвара испытующим взглядом. Ей показалось или он действительно слегка зарделся? Вероятно, он и правда после работы собирается на свидание. Но с кем? Возможно, с новенькой, которая пришла к ним весной. Звали её Биртна, ей было лет двадцать пять, и она недавно закончила школу полиции. Эльма иногда слышала, как они с Сайваром болтают в кухне, попивая кофе. Биртна была такой же непосредственной, как и Сайвар, и каждый день являлась на работу в воодушевлении, с сияющими глазами и жизнерадостной улыбкой.

Эльме вдруг подумалось о Якобе. Они с Сайваром были разными, как небо и земля. Сайвар со своей грубоватой наружностью и тёмными волосами, и Якоб – блондин с мальчишескими чертами лица, такими тонкими и деликатными, что внешне ему, вероятно, суждено было оставаться вечным юношей. Отличались они не только по внешности, но и по темпераменту. У Эльмы никогда не было стопроцентной уверенности, шутит Сайвар или говорит серьёзно, и его троллинг временами выводил её из себя. Якоб же был настолько искренен, что ему бы и в голову не пришло над ней подшучивать. В то же время чувство юмора было ему не чуждо, но то был другой юмор. Например, он являлся поклонником американского мультсериала «Южный Парк» и иногда показывал Эльме смешные, на его взгляд, комиксы в газетах.

В представлении Эльмы эти двое вряд ли смогли бы найти общий язык. Она полагала, что Сайвар и Якоб из разных миров, и, если после её свидания с Якобом их отношения выйдут на новый виток, эти два мира непременно столкнутся. От этой мысли ей становилось не по себе, хотя она сама не знала почему.

Хёрдюр вошёл в совещательную комнату, занял своё место и, помешивая чай, спросил:

– Итак, на каком мы этапе?

Эльма вкратце доложила о проведённых днём ранее беседах.

– В общем, теперь мы сосредоточимся на Хекле. Я поговорила с работодателем Агнара, и он подтвердил, что тот был на смене. Однако Агнар занимается доставкой, так что он вполне мог ненадолго отлучиться так, чтобы этого не заметили, например, между четырьмя и шестью, до того как заказов стало больше.

– Вот как? И этого времени хватило бы для убийства? – не без скептицизма спросил Хёрдюр.

– Само убийство необязательно заняло много времени. Больше потребовалось бы на то, чтобы спрятать труп. Агнар и Хекла вполне могли осуществить это позднее. Плюс ко всему нам неизвестно и то, чем молодой человек занимался с трёх до четырёх.

Сайвар задумчиво покивал головой:

– Это объяснило бы дату на конверте. Возможно, ту записку Марианна оставила раньше, а Хекла подбросила её, чтобы ввести нас в заблуждение.

Опершись локтями на стол, Эльма продолжила излагать свою версию событий:

– Итак, Марианна в поисках Хеклы едет в Акранес, находит её у Агнара, и там что-то происходит… потасовка, в результате которой Марианна погибает. Агнар отправляется на работу, а Хекла остаётся дожидаться его или встречается с подругами. По окончании смены Агнар при содействии Хеклы отвозит труп в Грауброк. Они прячут его в лавовом поле и возвращаются домой.

Сделав глоток чая, Хёрдюр изрёк:

– Пока у нас нет доказательств, это всего лишь догадки. Необходимо найти неопровержимые улики, которые бы напрямую связывали Хеклу с убийством.

– Но ведь мотив был только у неё, – заметил Сайвар. – К тому же она солгала, – зачем ей было лгать, если её совесть чиста?

– Вчера мне позвонила женщина по имени Бриндис, – вступила в разговор Эльма. – Помнишь, Сайвар? Мать Элин, соседки Марианны. – Сайвар кивнул, и Эльма продолжила: – Я спросила её об Уннаре – не было ли чего… подозрительного в его отношениях с Марианной.

– И?

Эльма пожала плечами:

– Она ничего такого не заметила, но сказала, что в прошлом Уннар действительно изменял жене. Не с Марианной, а с какой-то другой женщиной.

– Значит, он мог и снова ей изменить? Нам следует разобраться в этом подробнее?

– Можно с ним побеседовать, – предложила Эльма. – Но вообще-то, Бриндис звонила не по поводу своего зятя.

– Вот как? – Хёрдюр положил чайную ложку на стол.

– Да. Она упомянула Антона, брата Марианны. Речь о неких обвинениях, выдвинутых против него, которые Марианна отвергала как ложные. Подробностей Бриндис не знает, так что исходных данных у нас маловато.

– Он ведь совершил самоубийство, не так ли? – спросил Сайвар.

– Да, – подтвердила Эльма. – И, если я правильно поняла, как раз те обвинения и могли подтолкнуть его к этому шагу.

– Ну, для самоубийства не всегда требуются особые причины, – высказался Сайвар.

Эльме это было известно лучше, чем кому бы то ни было другому, но она решительно отогнала от себя эту мысль.

– В любом случае, у Марианны эта тема вызывала дикий гнев. Не знаю, может, Бриндис решила нам помочь по повелению души, и самоубийство брата Марианны тут ни при чём, однако не помешает вновь пообщаться с её отцом. Мы беседовали с ним очно, а не по телефону, только весной, по горячим следам.

Сайвар и Хёрдюр хранили молчание, и Эльма предположила, что им такая версия событий кажется маловероятной.

– Ну да, видимо, стóит всё-таки расспросить отца Марианны, – согласился наконец Хёрдюр. – В последние годы они не поддерживали контакт, но, может, что-нибудь он нам и расскажет. И как знать, возможно, Хекла с дедом общается.

– Итак, наши действия? – спросил Сайвар.

Хёрдюр сделал глубокий вдох и сказал:

– Единственное, что не подлежит сомнению, это тот факт, что Хекла солгала, а алиби Агнара, как вы и говорите, неубедительно. Вполне вероятно, он был её пособником. Вывод: мы должны взять у Хеклы официальные показания.

– Отлично. Так и поступим. Не забудьте позвонить в Комитет защиты детей, чтобы они прислали своего работника, – заключил Сайвар, собирая вещи со стола.

Хёрдюр бросил взгляд на часы у себя на запястье:

– Узнайте, сможет ли она явиться сегодня во второй половине дня. И свяжитесь с её попечителями.

Девять лет

Удивительно, как быстро всё меняется. Все эти годы нас было только двое. Мы жили будто в уютном мыльном пузыре, в районе, где никто не знает, кем я была и чем занималась. Прошло столько времени, что, оглядываясь назад, я с трудом узнаю человека, каковым я являлась до её рождения. Ту девчонку, исполненную гнева и сгоравшую от стыда. Я редко вспоминаю о прошлом и о том, что не вижу своих родителей уже много лет. Иногда они звонят, а как-то раз даже предлагали оплатить билет на самолёт, чтобы мы прилетели к ним в гости, но я сразу же отказалась. Для меня они умерли.

Конечно, мне случалось сталкиваться с кем-то из моей прошлой жизни… Это всегда обескураживает, как удар в солнечное сплетение. Часть меня хочет докричаться до этих людей, уверить их, что я теперь другая и что они неправы. Но, к счастью, для меня это не так и важно. Было даже забавно буравить их взглядом, чувствуя, как они пялятся в ответ, и понимая, что они меня узнали.

В последние девять лет весь мир вращался исключительно вокруг нас двоих, но теперь, нежданно-негаданно, появился некто третий. И четвёртый. Семья, которую я себе всегда представляла – двое детей, мальчик и девочка, и любящий мужчина, – стала реальностью.

Мы засыпаем и просыпаемся в обнимку, а утром по выходным занимаемся любовью, пока не проснутся дети. Наши дни наполнены походами в бассейн, прогулками, мороженым и смехом. Мы готовим ужин, смотрим фильмы, которые выбирают дети, и всё… так просто. Невероятно просто.

Лето заканчивается, и мы обсуждаем продажу моей квартиры, поскольку теперь мы ей практически не пользуемся. Проблема только в том, что у Хаплиди квартира слишком маленькая, а я не представляю, что моя дочь согласится делить комнату со Стефаном. Поэтому по вечерам мы просматриваем сайты недвижимости и позволяем себе помечтать.

Хаплиди завоевал и её сердце тоже. Она постоянно к нему липнет, и когда она улыбается ему, в её глазах загораются огоньки. Иногда он громко включает музыку в гостиной и танцует так же непринуждённо, как и его сын в вечер нашего знакомства. Глядя на его па, она заходится смехом. Я даже и не предполагала, что она может танцевать до упаду и смеяться до колик в животе. Она, конечно, странноватая – тут всё без изменений, – но Хаплиди всегда обходится с ней так, будто она самая прекрасная девочка на свете. Он проявляет интерес ко всему, чем она занимается, и целыми вечерами смотрит с ней документальные фильмы. Она болтает без умолку, когда Хаплиди расспрашивает о её увлечениях, и предпочитает сидеть с нами, а не проводить время в своей комнате. Иногда кажется, что они с Хаплиди – члены некоего тайного общества, в которое мне вход заказан. Сидя за обеденным столом, они держатся за свои цепочки с подвесками, будто буква Х – залог их нерушимой связи, и обмениваются заговорщическими улыбками. Это мило, и я благодарна Хаплиди за всё, что он делает, хотя у меня нет-нет да и возникает чувство, что это я должна тайком переглядываться со своим любимым человеком, а не моя дочь.

Естественно, я рада, что они поладили, но главное, чтобы это не зашло слишком далеко. Она каждый вечер просит Хаплиди почитать ей книжку, хочет во что бы то ни стало сидеть поближе к нему перед телевизором и постоянно говорит о нём, когда его нет. Такое впечатление, что она влюбилась в него, по-детски наивно, а Хаплиди ничего не имеет против. И даже поощряет её порывы.

У Хаплиди талант делать комплименты. Он не устаёт повторять мне, какая я красивая, мчится в магазин, не успеваю я заикнуться, что мне хочется сладкого, и засыпает меня вопросами. Я рассказываю ему о родителях, о своём детстве в маленьком городке и о том, как тяжело было поднимать ребёнка молоденькой девушке, полагаясь исключительно на себя. Говоря об этом, я даже пускаю слезу, как какое-то жалкое существо, стремящееся лишь к тому, чтобы найти себе заступника. Похоже, Хаплиди доставляет радость брать на себя эту роль, и впечатление такое, что он желает познать каждый дюйм моего тела и моей души. У меня даже проскальзывает мысль поделиться с ними всеми моими секретами, но я напоминаю себе, что это рискованно и мне следует проявлять осторожность. Ещё не время рассказывать ему всё без утайки, и, возможно, такое время никогда не наступит. А пока я с радостью запускаю Хаплиди в наш уютный мыльный пузырь, который, надеюсь, ни при каких обстоятельствах не лопнет.

* * *

– Проходи, – сказала Эльма, пропуская Хеклу в кабинет. Улыбнувшись Сайюнн, которая сидела в коридоре, она закрыла дверь. Вцепившись в лежавшую у неё на коленях сумку, Сайюнн проводила Хеклу встревоженным взглядом. Эльма понимала, что за чувства обуревают женщину, поэтому подробнейшим образом объяснила ей, как будет проходить беседа, а также познакомила Сайюнн с представительницей Комитета защиты детей, которой надлежало находиться рядом с Хеклой во время дачи показаний. Эльма заверила Сайюнн, что никаких проблем не возникнет. Пятнадцатилетним подросткам в таких случаях не требовалось присутствие родителя, однако закон обязывал уведомить о процедуре родителей или опекунов. Хотя формально Хекла не являлась подозреваемой, пригласили также и адвоката, поскольку в ходе беседы её статус мог измениться.

Зачитав порядок взятия показаний под запись диктофона на столе, Сайвар сказал:

– Причина, по которой мы пригласили тебя сегодня, в том, что нам необходимо выяснить определённые детали. Не могла бы ты ещё раз рассказать нам всё, что произошло в ту пятницу, когда пропала твоя мама?

Хекла бросила взгляд в сторону двери, будто опасаясь, что её может услышать Сайюнн.

– Я пришла домой после бассейна, – произнесла она так тихо, что им пришлось вытянуть шею, чтобы разобрать её слова.

– И чем ты занималась дома?

– Ничем особенным.

– Разве ты не заказывала пиццу в тот вечер? – улыбнулась Эльма.

Хекла кивнула.

– Потому что мама оставила тебе денег и этот конверт? – Эльма положила конверт с сообщением Марианны на стол.

– Угу, – подтвердила Хекла.

– Хорошо, – сказала Эльма. – А что ты делала на следующий день?

– Я… – Хекла кашлянула. – Я проснулась и… и уже не помню точно, что я делала. Марианна домой не пришла, поэтому я пыталась позвонить ей. Мобильный… был выключен, и я позвонила Сайюнн.

– В котором часу это было?

– Может, в пять.

– Прекрасно, – Эльма заглянула в свой блокнот. – Значит, ты позвонила Сайюнн, и она приехала за тобой. Она долго добиралась?

– Да нет, где-то полчаса. – Все молчали, и Хекла продолжила: – Она хотела связаться с полицией, потому что…

– Потому что Марианна исчезла не впервые, – закончила за неё Эльма.

Хекла кивнула.

Эльма сделала глубокий вдох и сказала:

– Дело в том, Хекла, что вчера мы встретились с парнем по имени Агнар. Ты с ним знакома?

Хекла опустила глаза:

– Да.

– Не могла бы ты говорить погромче? – Эльма постаралась, чтобы её голос звучал дружелюбно.

– Да, – повторила Хекла. – Да, я знакома с ним.

– Он сказал, что ты была его девушкой и что вы находились в отношениях в течение года. Это правда?

– Возможно.

– Ты не уверена?

– Да, но это длилось не целый год. И мы больше не вместе.

– Верно, он рассказал нам, что вы расстались, – кивнула Эльма. – Однако год – это довольно большой срок, когда тебе пятнадцать лет. Помню, что мне это казалось вечностью. – Она улыбнулась, но никакой реакции у Хеклы не вызвала. – В любом случае, Агнар сообщил нам ещё кое-что. По его словам, ты просила его заехать за тобой в день исчезновения твоей мамы. Однако приехать сразу он не успевал, и ты решила добраться до Акранеса автобусом. Это не совпадает с тем, что нам говорила ты.

Маникюр у Хеклы, похоже, был свежим, но она принялась тут же отскабливать с ногтей чёрный лак. Эльма задалась вопросом, не заключается ли единственная причина, по которой Хекла наносит на ногти лак, в том, чтобы при случае соскрести его.

– Я… ну, я… – Она подняла взгляд на представительницу Комитета защиты детей, которая сидела возле неё и молча наблюдала за происходящим. Она ободряюще улыбнулась Хекле, и та продолжила: – Я собиралась вам об этом рассказать, но потом… так этого и не сделала. Но это уже было неважно, да и времени столько прошло, и… – Хекла прикусила губу. – Я просто не хотела, чтобы вы думали, что я всё сочинила, потому что… ну, потому что…

– Всё в порядке, Хекла, всё в порядке. – Женщина из Комитета защиты детей положила руку ей на плечо.

– Хекла, крайне важно, чтобы ты рассказала нам правду. Мы обязаны установить факты, чтобы разобраться, что случилось с твоей мамой, – сказала Эльма. – Ты ведь этого хочешь?

– Ну да, – пробормотала Хекла едва слышно.

– Ну вот, тогда попробуем ещё раз. Когда ты отправилась в Акранес в пятницу, четвёртого мая?

– Я села на автобус в два часа.

– Значит, в бассейн ты вообще не ходила?

– Ходила, но я только… зашла в туалет и всё. Он всё равно никогда не замечает. – Хекла явно имела в виду инструктора по плаванию.

– То есть и домой ты не заходила, – сказала Эльма. – По-твоему, мама могла заметить, как ты ждёшь автобус на остановке?

– Не знаю, – шмыгнула носом Хекла. – Она звонила и звонила, но я очень разозлилась. Я не хотела с ней разговаривать, потому что это несправедливо, что она не разрешила мне поехать на матч. Я её терпеть не могла. – Хекла расплакалась, но почти сразу взяла себя в руки.

– Мы все ссоримся с родителями, Хекла, – произнесла Эльма. – Это вполне естественно. Значит, ты поехала в Акранес, и что ты там делала?

– Я пошла к подруге, – тихо сказала Хекла. – Немного посидела у неё. Я хотела пойти к Сайюнн и Фаннару, но я знала, что Марианна в первую очередь будет искать меня там. Я не знала, что мне делать. Я просто не хотела быть дома.

– Кто-то может подтвердить, что ты была у подруги?

– Да, Тинна. И мама Тинны – она была дома, – сказала Хекла.

– А когда ты вернулась домой?

– Я не задержалась у них надолго. Клянусь, что теперь говорю правду. Настроение у меня было плохое, и я решила вернуться домой. А что мне ещё оставалось делать? И я знала, что… я знала, что Марианна будет названивать Сайюнн и чего доброго приедет за мной.

– И обратно ты возвращалась на автобусе?

– Да, где-то около шести. Дома я была в седьмом часу и правда заказала пиццу.

– А маму ты так и не видела?

Хекла покачала головой.

– Хорошо, – взглянув на Сайвара, Эльма поняла, что его Хекла не убедила.

– Мне казалось, что ничего особенного не происходит, – продолжала Хекла. – Марианна собиралась на свидание с тем человеком, и я подумала, что она и не заметит, что я уехала. Потом я вернулась домой, а её так и не было, и я позвонила Сайюнн. Я просто боялась, что, если расскажу, что ездила в Акранес, Марианна рассердится, и Сайюнн тоже. Я не хотела врать. Ну, в общем, я не собиралась этого делать. Я просто… у меня это просто слетело с языка, а потом уже было поздно отказываться от своих слов. Потому что тогда все бы подумали, что я говорю неправду.

– Хорошо, Хекла, – сказала Эльма, закрывая блокнот. Пару мгновений она смотрела на девочку. Её раскаяние казалось искренним, и Эльма понимала, какие масштабы могла принять подобная ложь, особенно учитывая, что Хекла опасалась гнева матери.

– Думаю, на сегодня хватит, – наконец произнесла Эльма. – Только спрошу у тебя, пожалуй, ещё одно. – Она указала на лежащий на столе конверт с сообщением Марианны. – В конверте счёт годовой давности. Мама действительно оставила тебе эту записку?

– Да, – сказала Хекла. – Она лежала на столе, это правда.

– А как ты думаешь, почему она просила у тебя прощения?

Хекла выпрямилась на стуле:

– Думаю, она чувствовала вину из-за футбольного матча. Накануне мы поругались, а когда я проснулась, она уже ушла на работу. Конверт я увидела только когда вернулась домой, поэтому не знаю, оставила ли она его в то утро или позднее. Если бы я заметила записку утром, возможно, я бы так не злилась и не поехала бы в Акранес, и тогда… тогда она была бы жива. – Хекла понурила голову.

В этом кабинете Хекла казалась Эльме такой маленькой, что ей захотелось чуть ли не обнять её. Ей хотелось сказать девочке, что её вины тут нет и ничего бы не изменилось, даже если бы она тайком не уезжала в Акранес. Но факт в том, что, возможно, на самом деле всё как раз сложилось бы иначе.

– Почему она, по-твоему, всё время называет свою мать по имени? – спросил Сайвар, когда Хекла и Сайюнн ушли. – Она ни разу не произнесла слова «мама». Только Марианна.

– Вероятно, она не считает Марианну такой уж прекрасной матерью, – предположила Эльма. – Хотя не знаю. Я слышала и о других детях, которые предпочитают называть своих родителей по имени. Тому могут быть разные причины.

– А Сайюнн она, думаешь, мамой называет?

– Ну… не знаю. Может, и называет.

Сайвар пожал плечами:

– Я склонен думать, что она больше считает матерью именно Сайюнн. Ну, учитывая все прецеденты.

– Да, это было бы вполне объяснимо.

– По-твоему, Хекла говорит правду?

– Да, – ответила Эльма после небольшой паузы. – По-моему, да.

Встав, она потянулась, а потом подошла к окну. На улице жизнь била ключом. Возле напоминающего коробку многоквартирного дома стояла группа девочек-подростков, у которых уже, очевидно, закончились занятия в школе. Они что-то оживлённо обсуждали. Наконец трое из них вместе вошли в подъезд, а двое других направились каждая в свою сторону. Эльма обернулась к Сайвару:

– Может, позвонишь соседу Марианны? Его вроде Уннар зовут? Принимая во внимание, что рассказала Бриндис, было бы, наверное, неплохо выяснить, знал ли он Марианну лучше, чем мы предполагаем.

Сайвар кивнул:

– Хорошо, позвоню. Хотя сильно сомневаюсь, что он признается в чём-то подобном по телефону.

– Да, навряд ли.

– И сообщениями они не обменивались.

– Да, но они жили в одном доме. Была ли у них необходимость писать друг другу сообщения?

– Удобно, конечно, – согласился Сайвар.

Эльма смутилась, хотя и не понимала, не намёк ли это. Однако приходилось признать, что слово «удобно» прекрасно описывает и её отношения с Якобом.

Дагни встретила Эльму сияющей улыбкой. Таунхаус, в котором они жили с Видаром, был небольшим, но уютным, с дубовым паркетом и дубовыми же декоративными деталями. Статуэтки Будды, которые собирала Дагни, были со вкусом расставлены на полках по всему дому, а одна из стен в гостиной была выкрашена в васильковый цвет в тон бархатных подушек, лежавших на диване светлого оттенка.

– Где все? – поинтересовалась Эльма, присаживаясь на диван.

– Видар с мальчиками на игровой площадке, – ответила Дагни. – Хочешь чего-нибудь?

– Газировку, если есть, – кивнула Эльма.

Дагни скрылась в кухне, а потом появилась вновь с двумя стаканами газированной воды и целой миской кукурузных шариков в шоколадной глазури, чем вызвала улыбку у Эльмы: обе сестры обожали это лакомство с детства. Общего между ними было мало, но вот любовь к кукурузным шарикам они разделяли. Эльма вдруг вспомнила, как однажды в детстве они с Дагни смотрели мультики и так покатывались от смеха, что перевернули миску, и кукурузные шарики рассыпались по всему дивану. Это вызвало у них очередной взрыв смеха, но они побыстрее собрали шарики обратно в миску, пока мама не увидела, что они натворили. Несколько дней спустя Дагни слегка подтолкнула Эльму в бок и выразительным жестом указала на пятую точку матери, которая только что поднялась с дивана: на её брюках красовалось большое коричневое пятно. Сёстры снова расхохотались, озадачив мать, которая так и не поняла причину столь безудержного веселья.

– Я уже созвонилась с большинством папиных друзей, ну и, конечно, с родственниками, которых смогла вспомнить, – сообщила Дагни, протягивая Эльме тетрадку со списком гостей.

Эльма подумала, что в плане организованности ей до сестры очень далеко.

– Посмотри, не упустила ли я кого.

Эльма пробежала список глазами – естественно, Дагни никого не упустила.

– Ещё я заказала закуски и напитки и подобрала музыку. Некоторые из гостей хотят произнести короткие речи – бывшие папины одноклассники в основном. И я подумала, что после еды можно включить музыку, чтобы папа с мамой станцевали. Они ведь брали уроки сальсы, когда летали в Южную Америку.

Эльма рассмеялась – идея была недурная. Вернувшись из поездки, отец то и дело подхватывал маму, и они изображали пару-тройку танцевальных па в гостиной, пока маме это порядком не надоело. То, что отец так увлёкся сальсой, удивляло в первую очередь саму Адальхейдюр, поскольку идея научиться танцевать этот танец целиком и полностью принадлежала ей.

– Ему это наверняка доставит удовольствие, – сказала Эльма, разглядывая список песен, что набросала Дагни. Её сестра, очевидно, затратила уйму времени и сил, чтобы подготовить праздник, и Эльма вдруг почувствовала укол совести, потому что сама она лишь вздыхала и морщилась в ответ на каждое предложение Дагни, будто юбилей отца был каким-то рядовым событием. По сути, Эльма и пальца о палец не ударила, а только без особого энтузиазма соглашалась с идеями сестры.

– Мне прямо стыдно – я ничего дельного так и не предложила.

– Ничего страшного, – ответила Дагни. – Ты ведь знаешь, что для меня это удовольствие, – забросив в рот кукурузный шарик, она улыбнулась Эльме. – Я жду не дождусь увидеть реакцию папы – он ведь даже не предполагает, что за сюрприз мы ему готовим.

Эльма улыбнулась в ответ:

– Это точно. Всё пройдёт классно. И спасибо за твои старания. Я понимаю, что я совершенно…

– Ну, не кори себя. У тебя и правда много работы, – перебила её Дагни.

– У тебя тоже много – у тебя и работа, и муж, и двое детей. Не пойму, как ты всё успеваешь и при этом остаёшься идеальной мамой.

Дагни ничего не ответила, но у неё вдруг дёрнулся уголок рта. Рука Эльмы со стаканом газировки застыла в воздухе, и она испытующе взглянула на Дагни:

– Что-то… случилось?

Тут Дагни зажала рот ладонью, и её глаза наполнились слезами:

– Боже, я же не хотела плакать.

– Что случилось?

Дагни поднялась, принесла из кухни бумажное полотенце и, высморкавшись, со вздохом сказала:

– Дело в том, что… Дело в Александере. Получается, что я не такая уж и идеальная мама. У него в школе что-то произошло, и теперь мальчишки его задирают. Те самые, с которыми он дружил. То одежду спрячут, то вытрясут вещи из рюкзака прямо в лужу… Может, это не такая уж и великая проблема, но я ума не приложу, что делать. Будь моя воля, я бы…

– … пошла в школу и вытрясла из этих мальчишек всю дурь, – закончила за неё Эльма.

Дагни взглянула на неё и усмехнулась:

– Вот именно. Прямо руки чешутся. Понимаю, что они всего лишь дети, но речь идёт об Александере. Он ведь такой милый ребёнок – мухи не обидит. Как они могут так с ним? Что у них в головах? Что в головах у их родителей? – Дагни шмыгнула носом. – Поэтому Видар теперь и уделяет мальчикам такое внимание – гуляет с ними, всё время что-то придумывает, лишь бы Александер хоть немного отвлёкся и на время забыл о том, что творится в школе. Сама я ничего поделать не могу – просто плачу, как только подумаю об этом. А Александер меньше всего нуждается в ревущей матери.

– Они же ещё малыши, – сказала Эльма. – Всего-то шесть лет. Скоро всё образуется. Ты ведь сама говоришь, что они дружили, и, видимо, случился какой-то эпизод, о котором они быстро позабудут. Вот когда они станут подростками, придётся поволноваться, но до этого ещё далеко.

Дагни подняла глаза на Эльму:

– Ох, Эльма, прости… знаю, что не… Ну, ты понимаешь. Мне не следовало…

Эльма улыбнулась, стараясь не замечать подступившую тошноту:

– Всё в порядке. Дело прошлое, да и не о себе я говорила. Меня это уже давным-давно не тревожит. – Эльма покривила душой: в последнее время она начала сознавать, что шрамы от обид и насмешек, которые она пережила в подростковом возрасте, так и не зарубцевались. – Я хотела сказать, что у Александера всё будет хорошо. Он замечательный мальчуган, и его товарищи рано или поздно его оценят. Я бы не стала беспокоиться на этот счёт.

Дагни помолчала, опустив взгляд на свои руки.

– И всё же. Я так долго собиралась извиниться перед тобой – особенно после того, что случилось с Давидом. Просто я не знала, какие подобрать слова, и мне казалось, что тебе никто не нужен. Ты всегда такая самостоятельная, – улыбнулась Дагни, посмотрев на сестру.

Эльма лишь улыбнулась в ответ. В горле стоял комок, и она боялась, что, если заговорит, её накроют эмоции.

– Итак, продолжим? – нарушила паузу Дагни, и Эльма кивнула.

Дагни открыла лэптоп, и вскоре корзина в онлайн-магазине была полна всяческой мишуры, которая, может, и была излишней, но делала любой праздник веселее.

* * *

В тот вечер Хекле разрешили погулять при условии, что она вернётся домой до полуночи. Беседа в полиции прошла лучше, чем она ожидала. Она представляла, что ей придётся давать показания в неуютном кабинете с серыми стенами, как в детективных сериалах, а допрашивать её будут двое полицейских – один добрый, другой злой, и что её будут ругать и стыдить за то, что она соврала. Но на самом деле оба полицейских были настроены дружелюбно, и никто из них её не ругал и не стыдил.

Сайюнн всё выпытывала и выпытывала у неё, как прошёл разговор, пока Хекла наконец не поддалась и не рассказала ей об Агнаре. Она, правда, скрыла тот факт, что Агнар был её бойфрендом, сказала, что они просто дружили. Такая версия звучала как-то лучше, но Хекла всё равно не была уверена, что Сайюнн ей поверила.

Сайюнн и Фаннар были ей как родители – практически с тех пор, как она себя помнила. Когда Хекла была помладше, всё казалось более простым, и ей даже не приходилось задумываться о том, как себя вести. Она была всего лишь маленькой девочкой, которую они окружали любовью безо всяких условий. Теперь она опасалась, что этого больше недостаточно.

С Марианной Хекла ссорилась, словно они были одногодками, а не матерью и дочерью. Таких отношений у них никогда не было. Хекла полагала, что сможет забыть, но теперь её преследовало ощущение, будто всё, что она в определённые моменты говорила или думала, разрастается в ней, как сорная трава, которую никак невозможно выполоть с корнем, – вся эта ложь, злые помыслы, слова и поступки связываются у неё в душе в один тугой узел.

Только бы Сайюнн никогда не заметила, что у неё есть и тёмная сторона. Иногда Хекла говорила ей неправду, сама того не сознавая. Как, например, в том случае, когда Марианна, узнав, что Хекла без спроса ездила в Акранес, отправила её в свою комнату. То, что Марианна посадила её под замок, а уж тем более, что она ударила Хеклу, было чистой воды вымыслом. Однако она представила ситуацию Сайюнн именно в таком свете, и та ей поверила. Она ещё и пожалела Хеклу, благодаря чему у той появилось приятное ощущение, что они с Сайюнн заодно.

Хекла улыбнулась стоящей у неё за спиной Сайюнн, которая смотрела на её отражение в большом зеркале в ванной. Сайюнн находилась так близко, что Хекла почувствовала кокосовый аромат её шампуня.

– Какие же у тебя красивые волосы, – сказала Сайюнн, проводя рукой по густым тёмным локонам Хеклы. – Уложим их тебе как-нибудь по-особенному?

Хекла кивнула.

– Можем собрать их в пучок – вот так, – Сайюнн приподняла её волосы и скрутила их в пышный узел. – Теперь остаётся только зафиксировать пряди заколками, чтобы они не спадали на твою симпатичную мордашку, – добавила она, нежно потрепав Хеклу по щеке.

Та поморщилась:

– Никакая она не симпатичная. У меня прыщи и нос большой.

– Глупости, – возразила Сайюнн. – Нормальный у тебя нос. – Обняв Хеклу за плечи, она смотрела на её отражение в зеркале. – Ты прекрасна такой, какая есть.

Хекла почувствовала комок в горле и заметила, что и у Сайюнн повлажнели глаза. Вероятно, она так никогда и не поймёт, за что её любит Сайюнн. Ведь ничего особенного в ней нет, никаких особых талантов, она не красавица и не душа компании… По правде говоря, в самой себе Хекла не находила ничего положительного. Но Сайюнн любила её, несмотря на все недостатки, и терять это Хекла была совсем не готова.

Родители именинницы накупили девочкам всяких сладостей и разрешили им веселиться в гостиной, а её отец даже реализовал свои кулинарные амбиции и испёк дочери торт со сливочным кремом, который украсил картонными цифрами 1 и 5, усыпанными блёстками. Музыку они включили на мобильнике, подключенном к колонкам. Поглощая сладости, девочки болтали и обменивались шутками.

Хекле казалось, что она перенеслась в какой-то другой мир, отличный от того, к которому она успела привыкнуть. Никто не бросал на неё враждебных взглядов, никто не кривил лицо, когда она говорила, и никто не морщил нос, когда она садилась рядом. Встретившись глазами с Тинной, она едва сдержала улыбку.

– Что скажете, – сказала некоторое время спустя Фрейя, чей день рождения они отмечали, – не промочить ли нам горлышко? – Поднявшись, она открыла сервант, где выстроилась целая батарея бутылок.

Под одобрительный смех гостей она извлекла из серванта несколько бутылок одна другой краше.

– А родители не заметят? – спросила одна девочка.

Диса покосилась на неё и фыркнула.

– Нет, мы просто дольём в них воды. Я так уже не раз делала, и они никогда ничего не замечали, – заверила Фрейя, щедро наполняя бокалы.

Девочки сделали по глотку – одни нерешительно, а другие даже не поморщились. Обжигающий эффект в горле был Хекле знаком, но она лишь пригубила напиток. На прощание Сайюнн её обняла: Я не буду ложиться, пока ты не придёшь, – поцеловав Хеклу в макушку, сказала она.

Марианна никогда не дожидалась её возвращения. Вместо этого она читала ей нотации – мол, все её школьные подружки выходят одной компанией. А ты почему с ними не пошла, Хекла? – вопрошала она. Ты вечно сидишь дома одна. Почему ты им не позвонила? Марианна прекрасно знала, что Хекла не может просто так взять телефон и позвонить. Она знала, сколько ей приходится всего терпеть, но продолжала смотреть на это сквозь пальцы. Они тебя просто дразнят. Постарайся подружиться с ними. Будто она не понимала, что для Хеклы это неприемлемо. С Хеклой не хотели общаться, и Марианна наверняка это знала. Но на её лице не было и тени сочувствия – только разочарование, будто она не могла понять, как умудрилась родить такую непутёвую дочь.

Хекла сделала большой глоток и скривилась. Тинна жестом пригласила её пойти с ней в ванную. Хекла всё никак не могла привыкнуть ходить в туалет компанией. Но среди её подружек считалось вполне естественным сидеть на унитазе, справляя малую нужду, пока другие болтали и подкрашивали губы.

– Тебе весело? – спросила Тинна, спуская воду. Открыв кран, чтобы помыть руки, она посмотрела на отражение Хеклы в зеркале. Ванная была маленькая, со светло-коричневой плиткой на стенах и открытым душем, где теснились флаконы с шампунем и различные игрушки.

– Угу, – кивнула Хекла. У неё в кармане ожил мобильник. Достав его, она увидела на экране имя Агнара. – Он всё звонит и звонит. Кстати, я тебе ещё не говорила, что он проболтался полиции?

– Что он им сказал?

– Что я приезжала в Акранес в тот день, когда… – Опустив глаза, она глубоко вздохнула.

Тинна приблизилась к ней:

– А ты что?

– Я сказала правду, – ответила Хекла. – Что ездила к тебе.

Тинна улыбнулась:

– Закрой глаза.

Хекла подчинилась. От волнения у неё застучало в висках.

– Что ты задумала?

– Тсс, – приставила палец к губам Тинна. – Высуни язык.

Хекла вновь подчинилась и почувствовала лёгкое прикосновение к языку. Рот наполнился странным вкусом, но она всё же сомкнула губы.

– Что это? – спросила она, открыв глаза.

Тинна высунула язык – на нём белела маленькая таблетка. Точно такая же, что растворялась сейчас во рту у Хеклы. Хекла поморщилась – вкус был отвратительный.

Тинна усмехнулась:

– Глотни воды, если не нравится.

Хекла открыла кран и подставила рот под струю:

– Тинна, я серьёзно спрашиваю. Что это?

– Да меня друг угостил, – улыбнулась Тинна, беря в свою ладонь руку Хеклы. – Не бойся. Они не опасные. Тебе просто будет ещё веселее. Плохо точно не будет. Доверяй мне.

Хекла кивнула, и, держась за руки, они вернулись в гостиную, где девчонки по-прежнему потягивали напитки. Конечно, она доверяла Тинне. Само собой разумеется.

Остаток вечера проходил в каком-то тумане. Приходили новые ребята – парни, которых Хекла видела раньше, и те, которых она не знала. Агнар продолжал названивать, но она не отвечала. Диса, по-видимому, приняла то же, что и они с Тинной, – её выдавали расширенные зрачки.

Вернувшись домой, родители Фрейи выставили всю компанию за порог. Тинна позвонила каким-то парням, которые заехали за ними и, к счастью, согласились подбросить Хеклу до дома. Тинна с Дисой пытались убедить её остаться подольше, но Хекла отказалась – её не отпускала мысль о Сайюнн, которая обещала не ложиться спать, пока она не вернётся.

Уже когда Хекла оказалась в постели, события вечера слились в одну смазанную картинку. Сна не было ни в одном глазу, и Хекла лежала, уставившись в потолок. На её губах застыла блаженная улыбка. Слава богу, было темно, так что Сайюнн не заметила, в каком она состоянии. Продолжая улыбаться, Хекла повыше натянула одеяло и закрыла глаза. Внутри неё разливалось тепло. Вероятно, ей всё-таки надо было поехать с девчонками. Приподнявшись в постели, она повернула голову к окну и, глядя на белеющий снег, подумала о том, какие приключения могли бы её ожидать этой ночью. Внезапно она уловила хруст снега и невольно отпрянула в спасительную тень.

Кто-то притаился у её окна.

Десять лет

Сон перетёк в явь, и я окончательно открыла затрепетавшие веки. Где-то в квартире ожил мой мобильник. В спальне темно, так что утро ещё наверняка не наступило. Возле меня мирно посапывает Хаплиди. Телефон умолкает, и моё дыхание становится более размеренным. Я закрываю глаза и пытаюсь опять уснуть. Однако минует всего несколько секунд, и телефон трезвонит с новой силой. Я решаюсь встать, отбрасываю одеяло и спешу на звук. Мобильник надрывается на столике в гостиной. Если не считать его светящегося экрана, кругом непроглядная темнота.

С замиранием сердца я принимаю звонок:

– Алло.

Проходит пара мгновений, но мне никто не отвечает.

– Кто это? – мой голос не так спокоен, как мне бы хотелось. Ведь на другом конце провода явно кто-то есть. Я слышу в трубке дыхание на фоне какого-то приглушённого шума – может, это шелест дождя или бормотание радио. Я жду ещё немного, а потом нажимаю на отбой. Мои глаза прикованы к экрану мобильника. Прежде чем вернуться в спальню, я на всякий случай выключаю телефон.

Времени всего три часа, но сон мой прерван окончательно и бесповоротно. Это уже третий звонок за две недели: звонят всегда на выходных, всегда ночью, и в трубке всегда молчание. Ощущение такое, что меня кто-то намеренно изводит. После первого звонка у меня появилось чувство, что за мной пристально наблюдают. Возможно, у меня слишком буйная фантазия, но избавиться от этого чувства мне не удаётся. На днях мне почудилось, что меня преследует какая-то машина, поэтому мне пришлось петлять и нарезать круги, пока я наконец от неё не оторвалась. В темноте я не разглядела, кто сидел за рулём, но он явно следовал за мной – куда бы я ни сворачивала и как бы быстро ни ехала. Неужели это тот самый человек, который много лет назад прислал мне то письмо? Вряд ли – я сменила адрес и позаботилась о том, чтобы он, как и мой новый номер телефона, нигде не фигурировал. Хотя, если бы кто-то действительно задался целью отыскать меня, это наверняка было бы не так и сложно.

Я поворачиваюсь на бок и смотрю на жалюзи, которые тихонько покачиваются на открытом окне.

Мне вдруг становится невыносимо жарко, и я высовываю одну ногу из-под одеяла. Хаплиди теперь сопит громче. Я перемещаюсь на самый край постели – как можно дальше от него. После стольких лет одиночества привыкнуть, что возле тебя спит другой человек, непросто. Тебе в новинку его дыхание и то, как он переворачивается с боку на бок. Когда мне не спится, я, бывает, наблюдаю за ним – замечаю, как его дыхание вдруг на пару секунд останавливается, а потом возвращается. Как-то мне приснилось, что я его душу: прижимаю подушку к его лицу и слежу, как его руки хватаются за воздух, пока, лишившись сил, не падают на кровать. Самое удивительное, что тот сон я не восприняла как кошмар. Хорошим его не назвать, но и кошмарным он не был.

Я снова проваливаюсь в дрёму только к шести, а через пару часов просыпаюсь, почувствовав, как Хаплиди покусывает мочки моих ушей. Я позволяю ему стянуть с меня трусики – и испытываю облегчение, когда он заканчивает. Он ничего не замечает. Поцеловав меня в щёку, он потягивается и встаёт с постели. Зеленоватые круги под глазами, которые я обнаруживаю, взглянув на себя в зеркало, никуда не исчезают даже после того, как я умываю лицо ледяной водой.

Мы едем на обед к матери Хаплиди. Там соберутся его родственники: две старшие сестры и младший брат со своими семьями. Хаплиди очень близок с матерью: он звонит ей ежедневно, каждый раз выходя из квартиры, будто не хочет, чтобы я слышала их разговор. Я как-то наблюдала за ней из окна, когда она приезжала его навестить. На расстоянии его мать показалась мне вполне себе безобидной: полненькая женщина с вьющимися седыми волосами, в неизменном жакете кремового оттенка и с шалью на плечах.

Мы ставим машину возле невысокого дома на несколько квартир, расположенного в непосредственной близости от центра и гавани городка Хабнарфьёрдюр. Я беру за руку свою дочь, которая ни жива ни мертва от волнения: она помалкивает, но я-то знаю, как натянуты у неё нервы. Утром я видела, как она перед зеркалом и так и сяк расчёсывала волосы, хотя они и без того лежали идеально гладко. Стефан же бежит прямиком к двери и нажимает на кнопку звонка.

– Опаздываете, – говорит сестра Хаплиди, открывая дверь. Обняв Стефана и Хаплиди, она переводит взгляд на нас с дочерью и улыбается. Не успеваю я открыть рот, чтобы представиться, как она отворачивается и увлекает нас за собой в квартиру.

Гостиная полна людей. Хаплиди тут же предлагает помочь накрыть на стол, а я остаюсь стоять посреди комнаты, как неприкаянная. Дочь жмётся ко мне, и мы обе испытываем неловкость от того, что остальные нас будто и не замечают. Все слишком погружены в беседы, чтобы поздороваться с нами. Я наклоняюсь к дочери и говорю ей пойти поиграть с другими детьми, но она даже не отвечает, а только трясёт головой и продолжает теребить свою цепочку, как и всегда, когда нервничает. Только когда Хаплиди подводит нас к гостям – к одному за другим, они удостаивают нас внимания.

Компания довольно-таки заносчивая: как и Хаплиди, самонадеянности им не занимать, но вот его обаяния они лишены. В последнюю очередь он представляет нас своей матери. Её зовут Гвюдрун, она толстушка с химической завивкой и в блузке с розочками. Улыбка у неё дружелюбная, а голос бархатный, однако её выдают глаза: серо-голубые, они напоминают ледышки и смотрят куда-то вниз. Когда её взгляд на короткое мгновение всё же пересекается с моим, у меня возникает ощущение, что она видит меня насквозь. Потом она мельком оглядывает мою дочь, а когда снова переводит взгляд на Хаплиди, её черты смягчаются.

Мы рассаживаемся за длинным столом, полным угощений: тут и разные сорта хлеба, и мясная и сырная нарезка, и слоёные булочки с белой и шоколадной глазурью.

– И чем же ты занимаешься? – интересуется самая старшая сестра, имя которой я уже успела забыть.

– Я работаю в адвокатском бюро, – отвечаю я, намазывая на хлеб паштет из тунца.

– Так ты юрист? – Я тут же замечаю, как направленные на меня взгляды становятся более заинтересованными. Меня так и подмывает ответить утвердительно, и не будь здесь Хаплиди, я бы солгала.

– Нет, я секретарь, – говорю я. – Но у меня в планах поступить на юрфак.

Они из вежливости что-то бормочут в ответ, но очевидно, что я им более не интересна. Беседа переходит в другое русло, а мы с дочерью храним молчание.

– А я и не знал, что ты из Сандгерди, – слышу я вдруг, поднимаю глаза и вижу, что все глядят на меня. Сандгерди – это последнее, о чём мне хочется говорить.

– Да, я там выросла.

– Ну и как? Должно быть, одно удовольствие расти в таком маленьком городке, где все знают друг друга, – замечает брат Хаплиди.

– Да… – теряюсь я. – Ничего.

– У меня, кстати, друг оттуда, – продолжает он, переводя взгляд на Хаплиди: – Ивар, мой коллега, помнишь?

– Ну да, точно. Он оттуда, – кивает Хаплиди.

– Вы, должно быть, ровесники, – не унимается брат. – Ивар Паутль, знаешь такого?

Я чувствую, как у меня от лица отливает кровь. Я его знаю. Хотя «знаю» – это, наверно, преувеличение. Правильнее сказать – я знаю, кто он. Или кем он был. Мы учились в одном классе. Он был одним из тех зануд, что жил не столько в реальном мире, сколько в компьютерных играх и фантастических романах. Он был тощий, как скелет, в очках и с беличьими зубами. Белкой мы его и называли, потому что, когда он откусывал хлеб своими торчащими вперёд зубками, крошки разлетались во все стороны. Как-то мы забили его рюкзак орехами, и, когда он собрался достать из него учебники, орехи градом высыпались на пол.

– Нет, с ним я не знакома, – говорю я, сосредоточенно ковыряясь вилкой в стоящей передо мной тарелке с не особенно аппетитной пастой.

– Ясно, – отвечает брат Хаплиди. – А он, может, тебя знает.

Я улыбаюсь, хотя его слова звучат как угроза.

Дочь дёргает меня за рукав, я поворачиваю голову и вижу, что она вся бледная и даже не притронулась к еде.

– Ну что? – спрашиваю я.

Она притягивает меня к себе и шепчет мне на ухо:

– Я хочу домой.

Я тоже, – чуть не срывается у меня с языка. Я тоже хочу домой.

– Скоро уже поедем, – говорю я. – Поешь.

Она продолжает молча смотреть на меня, а через пару минут снова дёргает меня за рукав.

– Что? – резко спрашиваю я.

– Мама, у меня живот болит.

Тут я замечаю, что она уже белее мела. И в тот же момент она медленно закрывает глаза, потом резко их распахивает и обеими руками зажимает себе рот. Но это не помогает – рвота фонтаном выплёскивается у неё из горла и разлетается по столу. Я хватаю её и оттаскиваю подальше от еды, но уже слишком поздно – весь обед пошёл насмарку. Вслед за нами из-за стола вскакивают все остальные, в том числе и Хаплиди, который отводит нас в ванную, где мы умываем ей лицо и даём попить. Потом он выходит в гостиную, чтобы навести там порядок, а мы остаёмся в ванной. Она, вся дрожа, прижимает голову к моей груди.

– Можно мы теперь поедем домой? – шепчет она.

Я тихонько глажу её покрытый капельками пота лоб.

– Да, теперь можно, – шепчу я в ответ. И в этот момент мне действительно хочется как можно быстрее отвезти дочь домой.

Суббота

Когда накануне вечером к ней постучался Якоб, Эльма притворялась больной. Для пущего эффекта она даже накинула на плечи шерстяное покрывало и пару раз театрально кашлянула. Вспоминая теперь свою неубедительную попытку актёрской игры, она подумала, что Якоб вряд ли ей поверил. Не сомневалась она, и что он свяжет это со свиданием, которое они планировали, и воспримет её поведение как отказ, однако это было совсем не так. К свиданию это не имело ни малейшего отношения.

Дело заключалось в том, что ей казалось неправильным проснуться в одной постели с Якобом этим субботним утром, поскольку сегодня был день рождения Давида. Будь Давид в живых, они пошли бы на ужин в индийский ресторан возле гавани, заказали бы бутылочку красного вина и шоколадный мусс на десерт. Они сидели бы у окна, глядя, как в полумраке на волнах покачиваются лодки, а потом возвращались бы домой слегка навеселе.

Эльма опустила веки и сосредоточилась на собственном дыхании. Для себя она решила, что сегодня не будет грустить и размышлять о том, что могло бы быть. Однако она подозревала, что с наступлением вечера эти намерения будет не так-то просто воплотить. Может, ещё не поздно позвонить родителям Давида и отказаться от приглашения?

Она посмотрела в окно на выпавший за ночь снег. Крошечные снежинки водили в воздухе хороводы и мягко опускались на землю. Давид любил снег. Возможно, то, что снег выпал именно в его день рождения, и было совпадением, но Эльма полагала иначе. Иногда совпадения исключаются.

Вздохнув, она склонилась к столу. Вчерашний день выдался длинным, поэтому особого желания работать ещё и в субботу Эльма не испытывала. Однако и она, и Сайвар согласились выйти на смену в выходные: требовалось тщательнее разобраться с показаниями Хеклы. В частности, было необходимо выяснить, могут ли Тинна и её мать подтвердить, что Хекла находилась у них в пятницу, четвёртого мая. Мать Тинны звали Маргрьет, и в результате элементарной проверки оказалось, что личность она известная. Маргрьет являлась ведущей вечернего выпуска теленовостей. Звонить ей пока было рано, и Эльма вышла в кухню. Там она обнаружила своего коллегу Каури, читающего газету.

– Как дела, Каури? – спросила Эльма, присаживаясь со своим кофе напротив него.

– Потихоньку, – Каури склонил голову над газетой, поэтому пряди чёрных волос чуть ли не скрывали его маленькие тёмные глазки.

Сделав глоток кофе, Эльма поморщилась – настолько горьким он оказался. Обычно Каури к кофемашине старались не подпускать, потому что, если за дело брался он, то количество походов в туалет в полицейском участке увеличивалось в разы.

– А вечер спокойно прошёл?

– Ну да… Только вот одна девица пока домой не вернулась.

– Даже так?

– Угу. Пятнадцать лет. Дочка ведущей новостей.

– Уж не Маргрьет ли? – встрепенулась Эльма.

– Её сáмой.

– А что случилось?

– Да, по-моему, она просто на какой-то вечеринке потусила. – Казалось, Каури не особо встревожен, хотя, с другой стороны, на выходных подростки не так уж и редко являлись домой гораздо позже назначенного времени. – Её мать связалась с нами. Я чуть погодя съезжу поищу её.

– С матерью побеседую я, – сказала Эльма, отставив чашку: приготовленный Каури кофе она могла пить лишь в малых дозах. – Мне в любом случае надо с ней пообщаться по другому вопросу.

Йорюндархольт состоял в основном из отдельных домов и таунхаусов и имел форму коряво выписанной буквы U, в центре которой раскинулась спортплощадка. Эльма жила в этом районе до семи лет, но играла там и того дольше, поскольку дом, куда они переехали с родителями, находился неподалёку. В отличие от новых районов города, постройки здесь отличались разнообразием и по цвету, и по стилю.

Эльма припарковала машину перед домом Маргрьет. В окне верхнего этажа она заметила женщину, которая отошла в глубь комнаты, как только Эльма выбралась из машины. Не успела она оказаться возле порога, как дверь открылась.

– Маргрьет, – представилась женщина, протягивая ей руку.

Назвав своё имя, Эльма прошла за ней в дом.

– Ей всего пятнадцать лет, – начала Маргрьет, едва они уселись в гостиной. – Она никогда не уходила из дома, не оставалась где-то, не предупредив меня. Никогда.

– Вы знаете, куда ваша дочь ходила вчера вечером?

– На день рождения своей одноклассницы, – ответила Маргрьет. – Я позвонила её родителям, и выяснилось, что все дети разошлись по домам до полуночи. Даже её подружки, Диса и Хекла, вернулись домой, а их троица всегда держится вместе.

– А у них нет предположений, куда подевалась Тинна?

– Нет, они сказали… они сказали, что Тинна собиралась ещё на какую-то вечеринку. Я понятия не имею, что это ещё за вечеринка. – Маргрьет скривила губы, опустив взгляд в пол, выложенный плиткой светлого оттенка.

– Я могу распорядиться, чтобы наш сотрудник проехался по городу и поискал вашу дочь. Но вы всё равно пытайтесь до неё дозвониться. Ещё довольно рано. Возможно, она просто где-то уснула и скоро вернётся.

Не удостаивая Эльму ответа, Маргрьет продолжала рассматривать напольную плитку. На ней был светлый халат, аккуратно подпоясанный кушаком, а белокурые волосы она собрала золотистой заколкой.

– Я, вообще-то, собиралась с вами сегодня связаться, – продолжила Эльма.

– Да? – подняла на неё глаза Маргрьет.

– По поводу Хеклы, подруги Тинны, – кивнула Эльма. – Мы расследуем смерть Марианны Торсдоттир.

– Марианны? – нахмурилась Маргрьет. – Простите, я не совсем в курсе. Вы имеете в виду маму Хеклы?

Эльма снова кивнула:

– Дело в том, что в день исчезновения Марианны Хекла приезжала в Акранес. Она сказала, что заходила к Тинне и вы были дома, поэтому мы хотели узнать, можете ли вы это подтвердить.

– Я… – Маргрьет осеклась. – А когда это случилось?

– Марианна пропала весной этого года, четвёртого мая.

– Ну да, конечно. – Маргрьет откинулась на спинку дивана. – Конечно, об этом я помню, только я… не помню, была ли Хекла здесь… четвёртого мая, говорите? Она так часто у нас бывает, что я просто не могу упомнить конкретные даты, как вы понимаете. Вам лучше поинтересоваться у Тинны, когда… когда она явится домой.

– В котором часу вы обычно уезжаете на работу?

– Чтобы добраться вовремя, я выезжаю между тремя и четырьмя.

– Значит, вы наверняка видели Хеклу, если она к вам заходила, – сказала Эльма. – Должно быть, она пришла около половины третьего.

Маргрьет вздохнула:

– Честно говоря, я не помню. Иногда я отправляюсь на работу раньше – так могло случиться и в тот день. А иногда я даже не в курсе, что Хекла здесь. Они сидят в комнате у Тинны и занимаются там какими-то своими делами.

– Хекла сказала, что застала вас, – не отступала Эльма.

Маргрьет, похоже, устала отвечать на её вопросы:

– Ну, значит, видимо, так оно и было. Но я не могу подтверждать того, чего не помню. Кроме того, я всю ночь глаз не сомкнула, так что просто не в состоянии отвечать на ваши вопросы. – Она одарила Эльму мимолётной улыбкой, намекая на то, что разговор окончен.

– Понимаю. Но если вдруг что-то вспомните, вот мой номер.

Приняв от Эльмы визитку, Маргрьет поднялась с дивана. Когда они были уже в прихожей, она вдруг вцепилась в руку Эльмы.

– Послушайте… я бы не хотела, чтобы эта информация просочилась: не нужно сообщать о поисках Тинны в газетах или где-либо ещё. А то пойдут разговоры, и люди насочиняют бог знает чего – сделают неправильные выводы.

– Безусловно, мы не будем распространять никакой информации сразу. Надеюсь, ваша дочь появится дома, прежде чем мы будем вынуждены это сделать.

– Ну, хорошо, – сказала Маргрьет.

Попрощавшись с ней, Эльма подумала, что на телеэкране Маргрьет производит гораздо более приятное впечатление. Хотя, учитывая обстоятельства, эта оценка, вероятно, была не совсем справедлива: Маргрьет всю ночь не спала, тревожась за Тинну. Однако факт оставался фактом: особо положительных эмоций у Эльмы она не вызвала.

* * *

Эльме казалось, что в её мозгу, как на заезженной пластинке, повторяется одна и та же музыкальная фраза, с каждым оборотом теряя всякий смысл. Сайвар, сидевший напротив неё в совещательной комнате, выглядел не менее озадаченным.

– Уннар всё категорически отрицает, – сказал он.

– А что ему остаётся делать?

Сайвар пожал плечами:

– Он ведь ветеринар. В тот день, когда мы должны были с ним встретиться, ему вроде как поступил экстренный вызов с близлежащей фермы: у тамошней лошади случились колики.

– Понятно. Но это никак не отменяет, что между ним и Марианной могло что-то быть, – заметила Эльма.

– Да… Но она ведь собиралась на свидание с Хафтором, а его алиби мы установить не можем, поскольку не имеем чёткого понимания, в котором часу пропала Марианна.

– Но и улик против Хафтора у нас нет. Видимо, полностью его исключать мы не можем, но на роль убийцы существуют и более вероятные кандидатуры. Хекла и Агнар, например. Или Сайюнн. Хотя её коллеги подтвердили, что она была на работе чуть ли не до пяти, – размышляла Эльма. Казалось, что все их подозреваемые всё меньше и меньше выглядят как потенциальные преступники и что чем интенсивнее ведётся расследование, тем дальше ускользает от них разгадка. Выходило, что они работают вхолостую. – А что там с Фаннаром? Его алиби подтвердилось?

– Да, он вылетел в Эйильсстадир в пятницу утром и вернулся домой в воскресенье, – Сайвар уронил ручку на стол и потянулся. – А что насчёт Маргрьет?

– Она… – Эльма призадумалась. – Мне показалось, что она места себе не находит. Тревожится за дочь.

– Естественно, – сказал Сайвар. – Но её дочь обязательно вернётся.

– Я тоже так думаю. По поводу четвёртого мая Маргрьет ничего не помнит. Не может сказать, видела ли она Хеклу и была ли она у них. – Опершись подбородком на руку, Эльма смотрела на Сайвара. – Не странно ли это? Когда случается что-то серьёзное, воспоминания о том, что ты делал до и после, не стираются из памяти.

– Это верно. Но, возможно, в тот момент исчезновение Марианны не явилось для Маргрьет чем-то серьёзным. Они ведь не были знакомы, да и мы полагали, что Марианна просто в очередной раз загуляла.

– Ну и что предпримем? – спросила Эльма.

– Вообще-то, мы пока не испробовали все возможности…

– Мы связались с водителями автобуса и показали им фото всех, кто мог бы доехать на машине Марианны до Грауброка и вернуться обратно на автобусе. Мы изучили сделанные в тот день записи со всех уличных камер в Акранесе и Боргарнесе – и ничего не обнаружили. Нет ни улик, ни хотя бы зацепок.

– Хекла скрывала правду о своей поездке в Акранес, – снова подчеркнул Сайвар.

– Да, но у неё нашлось тому объяснение. – Эльма потёрла глаза и зевнула. – И, по-моему, вполне убедительное. Хекла полагала, что её мать объявится, и не хотела признаваться ей, что ездила в Акранес. А когда дело приняло серьёзный оборот, ей показалось, что говорить правду уже слишком поздно, и тут её поведение вполне закономерно.

– Нам следует побеседовать с её подругой, когда та найдётся.

– Да, – согласилась Эльма. – Полагаю, что так. – Постучав костяшками пальцев по столу, она сообщила: – Я чуть позже поеду в Рейкьявик.

Сайвар между тем начал собирать скопившиеся на столешнице стаканы и чашки:

– Да?

– Родители Давида пригласили меня в гости, у него сегодня день рождения. Вернее, у него сегодня был бы день рождения.

Сайвар замер и взглянул на неё:

– Ааа…

Эльма улыбнулась – она успела привыкнуть к тому, что люди не знают, как реагировать, когда она упоминает Давида.

– В любом случае, сначала я собиралась заехать к отцу Марианны, раз уж буду в тех краях. Понятно, что отношений они особо не поддерживали, но учитывая, что расследование застопорилось…

Сайвар не дал ей договорить:

– Я мог бы к тебе присоединиться.

– Да нет, не обязательно. То есть я понятия не имею, как долго пробуду у родителей Давида, а тебе вряд ли будет в кайф ожидать меня бог знает сколько времени.

Сайвар вздохнул:

– Эльма… Мне тридцать шесть лет. Из родственников у меня только брат, а все мои приятели проводят субботние вечера с жёнами и детьми. Поверь, никаких более интересных занятий у меня на сегодня не запланировано.

Эльма усмехнулась:

– Звучит безрадостно.

– Пока ты в гостях, я поищу рождественские подарки. Подбросишь меня к торговому центру «Крингла», и я похожу по магазинам, а, может, ещё и в кино успею. Это гораздо лучше, чем если бы я провёл субботний вечер так, как намеревался.

– Ну, если ты настаиваешь, – Эльма поднялась со стула.

– Настаиваю.

Десять лет

Неделю спустя Хаплиди приходит на ужин. Сегодня пятница, и Стефан у своей матери, так что нас только трое. Атмосфера за столом не та, что раньше. Хаплиди думает о чём-то своём, а я болтаю без остановки. В конце концов все мои попытки хоть как-то вовлечь его в разговор ни к чему не приводят, и мы продолжаем молча есть спагетти под бормотание телевизора. Накануне вечером мы не виделись, поскольку Хаплиди был на работе. Он часто работает допоздна, когда Стефан у матери, но до сего момента он всегда оставался на ночь у меня, как бы поздно ни возвращался. Я долго лежала, ожидая, что он постучится, но этого не произошло. Зато в три утра зазвонил телефон, но вместо голоса Хаплиди в трубке было всё то же молчание. Телефон я выключила, а уснуть снова так и не смогла.

После ужина мы откупорили бутылку красного вина. Она уже наполовину выпита, и я поворачиваюсь к нему и спрашиваю, что случилось. Он чешет затылок, размыкает и снова смыкает губы и наконец говорит:

– Да ничего. Ничего особенного.

– Расскажи мне, – не отступаю я. – Я же вижу, что что-то не так.

– Ну… я вчера говорил с братом. Тот парень, Ивар, он тебя и правда знает, и он… – Хаплиди не заканчивает фразу, да это, в общем-то, и не требуется.

Я ставлю бокал на стол:

– И хорошего он обо мне ничего не сказал, так?

Всё заканчивается ссорой. Видимо, я выпила больше чем надо и перевожу разговор на его родственников. С того самого дня я то и дело вспоминаю, как у них скривились лица, когда мою дочь стошнило. Вместо того чтобы помочь или хотя бы поинтересоваться, получше ли ей, они лишь стояли в сторонке и обменивались презрительными взглядами. Было без всяких слов понятно, как они относятся к нам с дочерью – как к мусору, что довольно иронично, поскольку вся сцена разыгралась не где-нибудь в высшем обществе, а в самой рядовой квартире самого рядового дома в Хабнарфьёрдюре. Всё это и даже больше я высказываю Хаплиди, и в результате он уходит, хлопнув дверью.

Через два дня мы миримся, но между нами чувствуется некая перемена. Определить, в чём конкретно она заключается, я не могу, знаю только, что отдала бы всё на свете, лишь бы перекрутить ленту событий назад, где в течение нескольких месяцев мы были счастливой семьёй. Однако Хаплиди от меня отдалился: он погружён в свои мысли, больше не приходит каждый вечер – работает допоздна или находит отговорки, которых раньше не существовало. Я делаю вид, что всё нормально, но в душе испытываю жуткий страх.

Потом наступает очередная суббота, и он не отвечает на мои звонки. Целый день я жду, что он перезвонит, но когда приходит время ужина, я уже на взводе. Меня обуревают дурные предчувствия, с которыми я не в состоянии справиться. Я звоню ему снова. И снова. И снова. Хожу взад-вперёд по квартире, не в силах присесть, и ощущение такое, что с каждой минутой я всё больше теряю рассудок. Вечером у него на работе какое-то мероприятие – важные клиенты, которых надо было сводить в ресторан. Так что не отвечать он мог по вполне объяснимым причинам. Я проваливаюсь в сон перед телевизором с зажатым в руке телефоном и пустой бутылкой из-под вина на столе.

На следующее утро я просыпаюсь с раскалывающейся головой и с неприятным привкусом во рту. Она сидит возле меня – уже успела включить телевизор и убавила звук настолько, что его едва слышно. Всю неделю она выспрашивала, где Хаплиди, не ушёл ли он. Слонялась из угла в угол в какой-то прострации, ни на чём не задерживая внимания. И сейчас то же самое: телевизор бубнит, но её взгляд нет-нет да и переметнётся на меня. Какие мысли роятся в её маленькой голове? О чём она думает? Что ей нужно от меня?

Я оставляю её на диване и плетусь в кухню. Варю кофе и сажусь на своё привычное место у окна, откуда созерцаю мизерный клочок окружающего мира. В последние годы это окно выполняет функцию увеличительного стекла, через которое я вижу совсем небольшую часть пространства, но зато во всех подробностях. Я вижу всех тех, кто живёт по соседству и даже не догадывается о моём существовании. Я наблюдаю за этими людьми, знаю, во сколько они просыпаются и когда приходят домой. Вижу, как по утрам в их окнах зажигается свет, что они смотрят по телевизору и когда ложатся спать. Они напоминают муравьёв, что проживают свою жизнь по раз и навсегда заведённому порядку. Я представляю, как могла бы раздавить их пальцем. Что бы это изменило? Кому было бы не всё равно? Может, только кучке друзей и родственников. Может, даже кто-нибудь чужой пролил бы по ним пару слезинок, но уже на следующий день о них бы и не вспомнил. Люди почему-то всегда считают себя такими важными, а на самом деле до них никому нет дела. Никому ни до чего нет дела.

Она заходит в кухню и улыбается мне. Улыбается несмело. Опасливо. Я улыбаюсь в ответ, и она приближается ко мне. Молча она опускает свою ладонь на мою руку. Некоторое время она стоит возле меня, а потом снова уходит. Только и всего, но у меня в горле комок, потому что я знаю, что так она выражает ласку. Физический контакт, а уж тем более объятия, это не про неё. Даже прикосновения её руки, которой она в раннем детстве цеплялась за мою ладонь, я уже почти не помню.

Поразмыслив, я решаю заглянуть к Хаплиди. Вместо того чтобы поехать на лифте, я спускаюсь по лестнице, поскольку не совсем представляю, что я ему скажу, и мне нужно время подумать. Ладони у меня вспотели. Я стучусь в его дверь, и через пару мгновений слышу раздающиеся изнутри голоса. Потом шаги. Кто-то отпирает замок, и дверь открывается.

Передо мной не Хаплиди и не Стефан. Передо мной тёмноволосая женщина, на которой надета футболка Хаплиди и больше ничего. Она даже не женщина, а девочка. На несколько лет младше меня. Ноги у неё тонкие, как спички, кожа белоснежная, с проступающими голубыми линиями вен. Собранные в хвост волосы сбились набок, а тушь потекла.

– Привет, – говорит она. В её улыбке заметен лёгкий сарказм. Мне кажется, что где-то я её уже видела. У меня стучит в висках, а пол под ногами ходит ходуном. Ощущение такое, что я вот-вот грохнусь в обморок.

Я на шаг отступаю.

– Кто ты? Где Хаплиди?

– Я Марианна, – говорит она и захлопывает дверь.

* * *

Платяной шкаф был заполнен лишь наполовину. До переезда Эльма провела тщательную ревизию своего гардероба и теперь сожалела, что рассталась с кое-какими вещами. Предположительно, они попали в распоряжение «Красного Креста», ну или ещё какой-нибудь благотворительной организации, и она надеялась, что когда-то принадлежавшие ей шмотки найдут лучшее применение, чем висеть мёртвым грузом у неё в шкафу.

Глядя на себя в зеркало, Эльма попыталась распутать волосы. Парикмахерскую она посещала крайне редко, так что волосы спускались уже ниже плеч. Вслед за непогожим летом подкралась зимняя мгла, и на бледном лице Эльмы едва ли можно было разглядеть хоть одну веснушку. Но в юности она покрывалась ими, едва пригревало солнце. Эльма втягивала щёки, как её научила сестра, и наносила на лицо пудру с эффектом загара, чтобы придать ему хоть немного здорового сияния.

В кармане затрепыхался телефон, на экране высветилось имя Сайвара. Из окна гостиной Эльма увидела его машину и вместо того, чтобы ответить, помахала ему рукой. Она подхватила сумку и уже хотела запереть квартиру, когда дверь напротив открылась.

– Выздоровела? – спросил Якоб. В руке он держал внушительных размеров рюкзак, а на голове у него была шапка с большим красным помпоном.

Эльма смущённо улыбнулась. В своём элегантном пальто и с накрашенными губами она совсем не выглядела больной.

– Да. Я хорошенько выспалась, благодаря чему болезнь, надеюсь, отступила.

Якоб тоже улыбнулся, и, хотя его ответ последовал всего через пару секунд, Эльме показалось, что они тянулись слишком долго:

– Отлично.

– А ты куда собрался? Да ещё в такой холод?

– Да вот решили с приятелем покататься на сноубордах – наконец-то снегу навалило.

– Да, наконец-то, – промямлила Эльма так неубедительно, что Якоб не удержался от смеха: ему было известно, что снег она не особо жалует. Висевшее между ними напряжение спало. – А я в Рейкьявик по работе. Заодно и подарки на Рождество куплю.

– Мне?

– Возможно.

Якоб шутил, но, по правде говоря, Эльме и в голову не приходило купить ему подарок. А ведь он его, видимо, ждёт? Ей даже не пришлось додумывать эту мысль до конца – Якоб-то уж точно позаботится о подарке для неё. Такой вот он парень: никогда не забывает дни рождения и преподносит подарки даже без всякого повода.

Якоб закинул рюкзак на плечи:

– Ну ладно, мне пора.

– Да, конечно. – Её телефон снова заверещал: Сайвар наверняка терялся в догадках, почему она так долго не выходит. – Мне тоже.

– Ну да, – Якоб колебался. – Может, вечером увидимся.

– Возможно, – кивнула Эльма. – Я точно вернусь поздно, но… да, возможно.

Она глядела вслед Якобу, не до конца понимая, почему продолжает стоять, как истукан, вместо того чтобы выйти из подъезда вместе с ним.

* * *

Шёл первый час дня, но Хекла всё ещё спала. Сайюнн решила дать ей как следует отдохнуть после вечеринки, хотя это уже был перебор. Существовавшее в семье правило, что все должны вставать самое позднее в десять утра, действовало лишь теоретически, поскольку чаще всего Сайюнн будила своих домочадцев, когда ещё не было и восьми, да и Хекла не относилась к тем подросткам, что любят подольше поваляться в постели. Однако, учитывая, что у Хеклы была тяжёлая неделя, а накануне вечером она вернулась домой в условленный час, Сайюнн решила её пока не тревожить.

– Погода чудесная, – сказал из прихожей Фаннар, стряхивая с обуви снег. Он поработал лопатой, очищая подъездную дорогу от сугробов, так что щёки у него раскраснелись, а волосы липли ко лбу. – Пора доставать лыжи.

За годы учёбы в Норвегии они пристрастились к лыжным прогулкам, но, к сожалению, природные условия Исландии редко позволяли любителям лыж насладиться своим хобби. Иногда Сайюнн с Фаннаром мечтали о том, чтобы переехать обратно в Норвегию с её лесами и высокими горами, более благоприятным климатом и расслабленным образом жизни. Если бы не Хекла, возможно, они и воплотили бы свою мечту.

– Отличная идея! – Сайюнн, обхватив ладонями чашку с кофе, прислонилась к косяку двери. Снег с ботинок Фаннара быстро растаял, образовав на плитке небольшую лужицу.

– Может, и Хекла захочет покататься, – сказал Фаннар. – Я уже и не помню, когда она в последний раз вставала на лыжи.

Сайюнн улыбнулась, вспомнив, как пятилетняя Хекла, железной хваткой вцепившись в её руку и визжа от восторга, с черепашьей скоростью впервые скользила на лыжах.

– Да, спросим у неё. – Сайюнн перевела взгляд в сторону комнаты Хеклы.

– Она проснулась?

– Нет, спит непробудным сном. От души, видимо, вчера повеселилась.

Фаннар нахмурился:

– Я заметил следы на снегу, – сказал он. – Ты вообще уверена, что она дома?

– Ну… да. Вчера она вернулась. Я услышала, как она входит. Обменялась с ней парой слов. – Тут Сайюнн внезапно охватило сомнение. Судя по опыту последних дней, Хекла не всегда говорила правду – даже полицейским. Она солгала о своём бойфренде и о поездке в Акранес. Сайюнн чувствовала обиду, что Хекла не доверилась ей полностью: она полагала, что их связь достаточно крепка, чтобы у девочки не возникало необходимости что-то от неё утаивать.

Может, Хекла просто попала в дурную компанию. Сайюнн нравились и Диса, и Тинна, хотя признаки того, что они переходят в разряд трудных подростков, были очевидны. Они превращались в этаких бунтарок. Сайюнн сочувствовала Маргрьет, которая позвонила утром, разыскивая Тинну. Не дай бог оказаться в подобной ситуации.

– Ты не смотрела, как она там? – вопросительно взглянул на неё Фаннар.

Ничего не ответив, Сайюнн поставила чашку на тумбочку и направилась к комнате Хеклы.

– Хекла, – позвала она довольно громко и постучала в дверь. Ответа не последовало. Сайюнн постучала настойчивее. – Хекла!

Когда стало очевидно, что никто открывать не собирается, Сайюнн подёргала ручку – дверь была не заперта. Она нерешительно взглянула на Фаннара, и, когда тот кивнул, открыла дверь.

В нос сразу же ударил винный запах. В комнате стояла темнота, окна были занавешены, а на полу валялась груда одежды. В растёкшейся по паркету луже лежали чьи-то полусапожки.

– Кто… что?.. – запинаясь пробормотала Сайюнн, и, прежде чем ей удалось произнести что-нибудь ещё, она заметила, что Хекла в кровати не одна.

* * *

Независимо от того, что говорила Эльма, у Сайвара всегда был наготове контраргумент. Она даже подозревала, что он намеренно берёт на себя роль адвоката дьявола, чтобы позлить её. К тому моменту, когда они парковались у многоквартирного дома в районе Аурбайр, Эльма уже была красной, как свёкла, из-за перепалки с Сайваром. Он же сидел на пассажирском сиденье с полуулыбкой, которую Эльме так и хотелось стереть с его губ первой попавшейся тряпкой. Она была настолько взвинчена, что ей потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, зачем они сюда приехали.

Они надеялись, что отец Марианны сможет рассказать какие-то подробности о её прошлом, поскольку на некоторые вопросы у них до сих пор не имелось ответов. Особенно Эльму интересовал брат Марианны Антон и обвинения, которые предположительно подтолкнули его к самоубийству. Кроме того, ей было любопытно узнать побольше об отце Хеклы.

По дороге их оповестили, что Тинна нашлась живой и здоровой дома у Хеклы. Таким образом, уже на следующий день они могли бы взять у неё показания касательно передвижений Хеклы в пятницу четвёртого мая.

– Звонок номер 502, – сообщил Сайвар, взглянув на висевший на стене список жильцов.

Тор был крепко сбит, высок и широкоплеч. Марианна наверняка унаследовала хрупкое телосложение от матери, в то время как её брат явно пошёл в отца. Эльма видела фото Антона, когда читала его некролог в интернете, и обратила внимание, что их сходство с отцом поразительно. У обоих было широкое лицо, выдающийся нос и глаза с прищуром, будто они жмурились от света. Единственная разница состояла в том, что Антон был темноволосым, в то время как борода Тора и его изрядно поредевшая шевелюра были седыми.

Тор провёл их в кухню и предложил присесть в углу. Потом он полез в буфет, чтобы достать две чашки, одна из которых с шумом опрокинулась.

– Зрение уже не то, – объяснил Тор, ставя на стол чашки, а также светло-коричневый термос. Молока он им не предложил. – По-научному это называется возрастная дистрофия жёлтого пятна. Мой отец тоже от этой напасти страдал – к шестидесяти годам совсем ослеп. Мне через три года исполнится семьдесят, так что мне ещё, видимо, повезло: у меня пока сохраняется боковое зрение, я вижу очертания и различаю свет.

Эльма подумала, что, вероятно, поэтому квартира так ярко освещена: горели все лампочки на потолке, и в каждом углу стояло по светильнику. На кухонном столе тоже имелась лампа, свет от которой бил им прямо в лицо.

– Насколько я помню, отсюда красивый вид.

Эльма посмотрела в окно, за которым раскинулся уже погружавшийся во тьму Рейкьявик.

– Вид действительно красивый, – согласилась она.

– У меня по-прежнему ощущение, что я здесь в гостях, – продолжил Тор. – Жить в Рейкьявике я никогда не собирался, – сделав глоток кофе, он добавил: – Но к моменту переезда я и в Сандгерди не чувствовал себя дома.

– Да, это как раз одна из тем, которые нам бы хотелось затронуть, – сказала Эльма.

Тор что-то буркнул, вытянул руку и открыл окно. Затем он достал из кармана сигарету и закурил:

– Надеюсь, не возражаете.

Эльма только кивнула. А что ей оставалось? Хозяин – барин, хотя теперь ей придётся ехать к родителям Давида, пропахнув сигаретным дымом.

– Удалось вам напасть на след того, кто это с ней сотворил? – спросил Тор, выпуская изо рта дым.

– Картина вроде как проясняется, – ответил Сайвар.

Тор хрипло хохотнул и тут же закашлялся.

– Вы ведь не часто встречались? – поинтересовалась у него Эльма.

– Не часто. Марианна не хотела. Она была очень зла. Даже не знаю, как столько злости могло умещаться в такой миниатюрной девушке, – криво усмехнулся Тор.

– А на что она была зла?

– Да, на что? – вздохнул Тор и затушил сигарету. – Полагаю, она была зла на меня, потому что, по её мнению, я мог бы добиться большего. Она была зла на жизнь, которая так много у неё отняла. Видимо, всё началось, когда ей было пятнадцать, и с годами злость в ней лишь накапливалась.

Эльма и Сайвар не прерывали его в ожидании, что он скажет дальше. Эльма пригубила кофе, который оказался весьма неплохим.

– Ваша дочь забеременела Хеклой, когда ей было пятнадцать, – нарушил молчание Сайвар, когда пауза затянулась.

Тор поморщился:

– Давно я не вспоминал те времена – всё стараюсь изгнать их из памяти, – он попеременно переводил взгляд с Сайвара на Эльму, а потом вздохнул и заговорил вновь: – Мы из маленького городка. Наверняка знаете, что это значит, – вы ведь из Акранеса. Есть у такой жизни как положительные стороны, так и отрицательные. Долгое время нам жилось там счастливо – место идеальное для воспитания детей, да и от города недалеко на случай, если что понадобится. У нас родилось двое детей, работа была и прочее. Всё у нас шло хорошо.

Уткнувшись взглядом в столешницу, Тор снова замолк. Эльма уже собиралась прервать тишину, когда он продолжил:

– Марианна изменилась буквально за один день – стала мнительной и вспыльчивой. О том, что произошло, она поставила нас в известность, уже когда была на шестом месяце. Представляете, что это был за шок для нас?

– Речь о Хекле? – спросила Эльма и осеклась: что за глупый вопрос! Естественно, о Хекле. Тор, однако, не стал раздражаться:

– Да, о Хекле. О моей внучке. Марианна не захотела говорить нам, кто отец, и мы решили не давить на неё. Просто положились на то, что со временем это выяснится.

– И это выяснилось?

– В дальнейшем она рассказала, что отцом является её сверстник. Марианне не хотелось вмешивать его в эту историю, и в определённой мере я её понимаю.

– Значит, его имени вы так и не узнали?

– Ну… Были у меня подозрения. С детства она дружила с одним пареньком. Хьяульмар его звали. Когда Марианна забеременела, он куда-то подевался. Я всегда предполагал, что отец он, особенно после того, как родилась Хекла. Есть между ними сходство.

– Вам известно, где он сейчас?

– Нет, понятия не имею. Звали его Хьяульмар, а его отца – Брьяутн. Можете поискать. Тест ДНК провести. – Тор махнул рукой так, что стало ясно, что он невысокого мнения о подобных тестах. – Всё это, однако, отошло на второй план из-за того, что случилось впоследствии.

– Когда Антон…

– Да, когда Антона не стало, – договорил Тор. – Такая ужасная… ужасающая потеря. Бессмысленная. Всё из-за лжи.

– Из-за лжи?

– Да, и из-за одной сучки.

Ненависть в голосе Тора шокировала Эльму.

– Из-за кого?

Тор продолжал говорить, будто и не услышал её вопроса:

– Антон был не такой, как Марианна. Он больше помалкивал – был замкнутым, как и его мать. Внешне мы с ним были похожи, а вот по темпераменту сильно отличались. Антон трудно сходился с людьми, держался особняком, был застенчив. Однако ни о какой депрессии речи не шло. Это современное общество требует ото всех быть как все: заводить кучу друзей, участвовать в разных посиделках, правильно питаться, – Тор хмыкнул. – А если кто-то предпочитает одиночество, это воспринимают как нечто из ряда вон выходящее. Как признак того, что с человеком что-то не так. Но это был не случай Антона. Он-то был счастлив. И я пытался донести это до людей.

– Что произошло с Антоном?

Тор взглянул на Эльму с удивлением и некоторое время не отводил глаз, погрузившись в свои мысли и будто обдумывая ответ. Казалось, что он обращается не к ним с Сайваром, а говорит сам с собой:

– Антон пошёл на вечеринку.

– На вечеринку?

– Да, ему нравилась одна девушка. Он был не её уровня, хотя до меня доходили слухи, что не такая уж она была разборчивая – типичная недалёкая блондинка, которой всё сходит с рук. Как бы там ни было… та девица тоже была на вечеринке, и в результате они оказались вместе и…

Эльма понимающе кивнула.

– Полагаю, что впоследствии она об этом пожалела, сочтя Антона неподобающей партией. Хотя, по-моему, это как раз она до него не дотягивала. – Тор закурил очередную сигарету, на этот раз не поинтересовавшись, не возражают ли Эльма с Сайваром. – Она утверждала, что он её принудил. Будто он… насильник.

Сайвар и Эльма молчали.

– Ни на что подобное Антон не был способен. Он был порядочным человеком. Смутить его было проще простого. Она солгала. Солгала, чтобы… спасти свою шкуру.

– Антона привлекли к ответственности?

– Нет, потому что её обвинения ни на чём не основывались. Она оговорила Антона, потому что ей было стыдно за себя. Её даже врачи не осматривали, и полиция не дала делу ход. Никаких доказательств – только её слово против слова моего сына. Но это никакой роли не сыграло. Абсолютно никакой, потому что приговор Антону вынесла улица, а это пострашнее, чем приговор суда.

Тор смахнул пот со лба рукавом свитера. Воспоминания явно причиняли ему страдания. Войдя в квартиру, Эльма обратила внимание на семейные фотографии – те, что были сделаны в счастливые для них моменты: Марианна в возрасте лет пяти, молодые супруги в отпуске, Тор с густой гривой тёмных волос – сколько же времени минуло с тех пор!.. Магнитиком к дверце холодильника был прикреплён снимок Хеклы – Тор, видимо, распечатал его из соцсети.

– На нас ополчился весь город, – сказал он. – Невероятно. Мы прожили там столько времени, у нас были друзья-приятели, которых мы знали всю жизнь, и в одно мгновенье всего этого не стало. Всё… будто испарилось.

– И поэтому вы переехали?

Снова проигнорировав вопрос, Тор продолжил свой рассказ:

– Антон был такой чувствительный. Несмотря на крепкое сложение, сердце у него было ранимое. Он не мог смотреть, как кто-то страдает. Думаю, поэтому он и совершил то, что совершил. Ему было невыносимо видеть, как мы переживаем. Это оказалось выше его сил. – Тор уставился в одну точку. Сигарета у него в руке догорела, превратившись в горстку пепла на столе. – Я нашёл его, когда вернулся с работы. Он воспользовался верёвкой, что была в гараже. Там он и висел.

Наступила тишина. Эльма представила себе молодого человека, который свёл счёты с жизнью в тёмном гараже. Ничего не подозревающий Тор открывает дверь и испытывает тяжелейший шок, оправиться от которого вряд ли возможно. Как стереть из памяти такую сцену?

Тор положил окурок в пепельницу и глубоко вздохнул:

– Теперь-то я уже об этом нечасто думаю. Мы переехали и начали новую жизнь. Хотя что это была за жизнь? Мы пребывали в бесконечном трауре, и в самый тёмный период нашего существования у Марианны появился ребёнок. А мы её даже поддержать не могли, поскольку выбрали наиболее ошибочный способ справиться с болью: мы топили горе в вине. Марианна была очень зла и отдалилась от нас. Думаю, она считала, что во всём виноваты мы. По крайней мере, наше с ней общение было очень ограничено, а после того, как не стало её матери, практически сошло на нет.

– Как давно вы в последний раз говорили с Марианной?

– Много месяцев назад. Когда она по молодости уходила в запой, то звонила частенько – хотела рассказать, что с ней происходит. Я пытался донести до неё мысль, что жизнь в постоянном гневе никому не идёт на пользу. Однако, когда гнев впитывается в твою плоть и растворяется в крови, избавиться от него не так-то просто. В последний раз мы вели такую душеспасительную беседу по телефону несколько лет назад, и я был рад. Рад тому, что ей всё-таки удалось отпустить прошлое, хотя это и означало, что я больше не являюсь частью её жизни.

– То есть до её исчезновения вы несколько недель не общались?

– Да, ни словом не обменялись. Я… это, конечно, ужасно прозвучит, но я доволен, что она пропала не по доброй воле. Это говорит о том, что у неё всё было более-менее, пока… пока какой-то мерзавец с ней не расправился. – У Тора дрогнула губа, он ухватился за пачку, но вместо того, чтобы достать из неё сигарету и закурить, он лишь повертел её в руке.

– Помните, как звали ту девушку? – спросила Эльма.

Голос Тора прозвучал хрипло:

– Какую девушку?

– Ту, которая обвинила вашего сына.

– Виктория. Эту сучку звали Виктория, – сказал Тор. – Я иногда думаю о ней и задаюсь вопросом, вспоминает ли она нас и то, что она с нами сотворила. Осознаёт ли она, сколько жизней загубила? Надеюсь, что да. Надеюсь, карма её настигла. Но жизнь несправедлива, а та девица была начисто лишена совести. Я как-то видел её – много лет спустя после смерти Антона – и она меня точно узнала, но на её лице не было и намёка на раскаяние. Она просто смотрела на меня невидящим взглядом, будто меня там и не было. Это она должна была месяцами гнить в лавовом поле. Лгуньи не заслуживают ничего иного.

– Это наверняка ужасно – столько времени носить в себе гнев. – Эльма надавила на газ, ведя машину по Миклабройт. – Особенно в случае Марианны. Уже сам факт беременности в пятнадцать лет, а потом и всё остальное.

Они немного помолчали. Стояли выходные, поэтому движение было насыщенным. Приближалось Рождество, и все стремились поскорее завершить приготовления к празднику.

– А что, если Антон повесился, потому что действительно был виновен? – нарушил паузу Сайвар. – Естественно, родственники не хотят верить, что их сын или брат оказался способен переступить черту. Но это ведь не доказывает его невиновности.

– Ну да, конечно. То, что он не пошёл под суд, не значит, что изнасилования не было.

Временами такое случалось, но Эльма всё равно отказывалась верить, что существуют женщины, готовые солгать, что их изнасиловали. Кто в здравом уме решится пройти через похожий судебный процесс, выдвинув ложные обвинения? Эльма взяла за правило оказывать кредит доверия жертве, но судебная система работала иначе: в таких случаях не существовало только белого или чёрного. Можно было спорить по поводу преднамеренности преступного деяния, по поводу сопутствующих обстоятельств и целого ряда других факторов. Но в конечном счёте судебная система основывалась на уликах определённого толка, а таковых в делах об изнасиловании зачастую не хватало.

– Да, и подобное совсем не редкость, – кивнул Сайвар. – Жаль, что он не вспомнил полного имени той девицы.

Эльма включила поворотник на подъезде к торговому центру «Крингла», и они оказались в длинном ряду машин, которые двигались вперёд с черепашьей скоростью.

– Виктория – не такое распространённое имя, а Сандгерди – городок маленький. Мы наверняка выясним, кто она, – сказала Эльма, глядя в зеркало заднего вида. За ними выстроились несколько машин.

– Можно и тамошним коллегам позвонить, у них поинтересоваться. Официальных обвинений предъявлено не было, но, как ты и говоришь, городок маленький, и такое событие явно было у всех на устах, – сказал Сайвар.

– Да, видимо, так нам и стóит поступить.

Со смерти Антона минуло пятнадцать лет, но кто-нибудь наверняка помнит о том происшествии.

Очередь из машин наконец пришла в движение, и через несколько минут Эльма подрулила к торговому центру.

– Вот здесь меня и выброси, – сказал Сайвар.

Эльма остановила автомобиль, и, помахав ей на прощание, Сайвар открыл дверцу. Эльма проследила взглядом, как он переходит дорогу и исчезает в недрах крытой парковки, а потом тронулась с места.

* * *

Родители Давида жили в симпатичном старом доме в соседнем Коупавогюре. Дом стоял в тени высоких деревьев, которые защищали его от непогоды. По молодости Эльма мечтала именно о таком саде с большими деревьями и потайными уголками, где можно было бы спрятаться от посторонних глаз. Ребёнком она была не самым обычным – ей нравилось забиваться в самые тёмные закутки дома, делать палатки из одеял и укрываться в них с книжкой, карманным фонариком и целой кучей всяких вкусностей. Дождь она тоже любила – ей нравилось смотреть на то, как темнеет небо, и чувствовать запах влажной земли. Она хотела такой же сад, но теперь, глядя на его ровно подрезанные кусты и аккуратные клумбы, думала только о том, какой труд стоит за всей этой красотой: ни малейшего интереса к садоводству она, увы, не питала.

Деревья создавали своеобразный коридор, по которому Эльма прошла к дому, – точно так же, как и много лет назад, когда познакомилась с родителями Давида. Нервничала она тогда сильно, но Давид был просто на взводе. На пути к входной двери он держал Эльму за руку, однако не успели они переступить порог, как он её выпустил, будто стеснялся подводить свою избранницу к родителям.

Эльма постучалась. Дверь открыл отец Давида, который вместо рукопожатия обнял её так нежно, что у Эльмы чуть ли не навернулись слёзы. Однако она заставила себя улыбнуться. Запах в доме напомнил ей о тех временах, когда её отношения с Давидом только зарождались. Точно так же пахла и одежда Давида.

– Как приятно видеть тебя, дорогая. Проходи, проходи, – пригласил Сигюрдюр, закрывая за ней дверь.

– Не много ты сделал покупок, – заметила Эльма, когда остановила машину перед входом в торговый центр. Сайвар ждал её снаружи в застёгнутой под самое горло кофте. В руке он держал один-единственный полиэтиленовый пакетик и банку газировки.

Усаживаясь в машину, Сайвар рыгнул.

– Прости, – формально сказал он. – Да, я почти сразу отказался от шоппинга – народу уйма, а от шума оглохнуть можно. – Он нарочито содрогнулся.

– И чем же ты занимался?

– Пошёл в кино.

– Но ведь фильм идёт всего пару часов. – Эльма задержалась в гостях гораздо дольше, чем намеревалась, – минуло по крайней мере пять часов. Ужин прошёл лучше, чем она ожидала. Эльма опасалась, что атмосфера будет проникнута скорбью, но большей частью они смеялись. Скорее получилась некая смесь веселья и грусти, особенно когда мать Давида достала фотоальбомы и они принялись рассматривать снимки: Давид в подгузнике делает свои первые шаги, Давид в домашнем зоопарке гладит ягнёнка, Давид ест мороженое на пляже. Эльма вглядывалась в глаза этого улыбчивого мальчика, пытаясь обнаружить хоть намёк на то, что с ним произойдёт, хоть один признак, что через много лет он отчается настолько, что не захочет жить. Ничего подобного она не заметила ни на этих фото, ни на тех, где был изображён подросший Давид, упрямо отказывающийся улыбаться в объектив. Несмотря на эти горестные моменты, после вечера с родителями Давида у неё осталось тёплое чувство благодарности.

– А я сходил на два фильма, – объяснил Сайвар.

– На два? – изумлённо взглянула на него Эльма.

– Да. Идеальный, на мой вкус, вечер.

Понедельник

Косые взгляды одноклассников не являлись плодом воображения Хеклы. Она слышала их перешёптывания и смешки, явно направленные в её сторону. Тинну, казалось, всё это мало беспокоит, хотя она так же, как и Хекла, наверняка видела сплетню, появившуюся на страничке школы в соцсети. Там была размещена их совместная фотография с пошлым комментарием по поводу того, чем они, видимо, занимались после вечеринки. Естественно, это была неправда. Не случилось ровным счётом ничего. Тинна пришла к Хекле и попросилась переночевать, поскольку не осмеливалась явиться домой, рискуя столкнуться с матерью. Этой встречи лучше было избежать – по крайней мере, пока у неё были расширены зрачки и она не могла закончить ни одного предложения, не теряя нити разговора. Тинна скинула одежду, забралась в постель и через минуту уже сопела. А вот Хекла уснуть не могла.

Она лежала и смотрела на Тинну: наблюдала, как та дышит, чувствовала исходящее от неё тепло и тихонько к ней прикасалась. Тинна была настоящая красавица, хотя сама того не сознавала. Хекле хотелось сказать ей об этом напрямую, но она не решалась. И многого другого она не решалась ей сказать.

Когда утром Хекла подошла к Тинне в школе, та, будто и не заметив её, продолжала болтать с Дисой. Казалось, что ехидные взгляды одноклассников её совсем не волнуют. Но в этом была вся Тинна: она никогда не задумывалась о том, какого мнения о ней придерживаются окружающие, и именно это так импонировало Хекле. Возможно, благодаря такому отношению одноклассники оставили Тинну в покое, хотя она и выделялась из общей массы. Тинна была высокого роста и далеко не худышка, из-за чего выглядела взрослее. Взгляд её был решителен и циничен, будто слово «страх» не имело для неё ни малейшего значения. Кроме того, Тинна была очень рассудительна – настолько, что рядом с ней Хекла нередко чувствовала себя полной идиоткой.

Единственным человеком, чьё мнение серьёзно беспокоило Тинну, являлась её мать. В присутствии Маргрьет она менялась на глазах. Было очевидно, что свою маму она боготворит. Однажды Хекла спросила, почему Тинна обесцвечивает волосы, и та ответила: «Потому что мама хочет, чтобы я была блондинкой». Будто это было само собой разумеющимся. Когда Хекла покрасила себе волосы дешёвым средством из супермаркета, Марианна буквально впала в ярость. Но Хекле на её ярость было плевать, в то время как Тинна никогда бы не сделала ничего, что могло бы расстроить Маргрьет. Она во всём ей подчинялась. Хекла завидовала их отношениям, хотя временами они казались ей странными. Иногда было достаточно одного взгляда Маргрьет, чтобы Тинна послушно кивнула и сделала так, как требовала мать. Складывалось впечатление, что они читают мысли друг друга.

Тинна шепнула что-то Дисе, которая прикрыла рот, чтобы подавить смешок. Хекла сделала вид, что полностью погружена в свой мобильник, хотя в этот момент рушился весь её мир.

* * *

Полицейский из Сандгерди, с которым Эльма переговорила днём ранее, не слышал ни об Антоне, ни о Виктории, ни о Марианне, однако он пообещал, что попробует что-нибудь разузнать и перезвонит. Эльма размышляла, каким будет их следующий шаг, если и эта линия расследования не принесёт результатов. Все версии, которые они успели проверить на настоящий момент, заводили их в тупик, и, казалось, что трагическая семейная сага Марианны тоже не даст никаких новых зацепок. Между тем для Хеклы, судя по всему, всё завершилось хеппи-эндом – она была счастлива в своей новой семье. Сайюнн и Фаннар представлялись порядочными людьми, способными позаботиться о девочке гораздо лучше, чем родная мать.

Эльма прикрыла глаза и стала вспоминать свою первую встречу с Хеклой семь месяцев назад. С тех пор девочка изменилась – не то чтобы очень, но довольно заметно. Теперь она выглядела несколько более уверенной в себе. Эльма искренне надеялась, что они ошибаются и Хекла невиновна. По сути, они её ни в чём не уличили, если не считать лжи по поводу поездки в Акранес.

Тишину разорвала громкая трель телефона, и Эльма поспешила ответить.

– Здравствуйте, Эльма. Меня зовут Гестюр, я звоню из полиции Сандгерди, – раздалось из трубки. – Вы связывались с нами вчера по поводу одного давнего происшествия.

– Что, простите?

– Ну, по поводу предполагаемого изнасилования.

– Да-да, конечно. Дело касается человека по имени Антон. – Эльма развернулась на стуле к окну. – Он совершил самоубийство пятнадцать лет назад, и мы выясняем полное имя девушки, которая обвинила его в изнасиловании. Это была некая Виктория.

– Ну да, Палли спросил меня об этом сегодня утром, но я даже не сразу и понял, о чём речь. Тогда я позвонил жене, потому что она такие вещи держит в голове. И как только она заговорила, я тоже вспомнил о том случае. Действительно, молодой человек по имени Антон повесился у себя в гараже, после того как стал объектом досужих сплетен. Не знаю, как там было на самом деле, но город разделился на два лагеря.

– Касательно того, имело ли место изнасилование?

– Именно так. Но независимо от того, солгала ли девушка или нет, жизнь той семьи была разрушена, и погиб совсем молодой мужчина. Большое горе.

Эльма не могла удержаться от вопроса:

– Почему же так много людей ей не поверило?

– Ну, когда вопрос встал ребром, она не стала подавать в суд. Да и помимо прочего, у неё… как бы получше выразиться?.. Репутация у неё была не из лучших.

– Что вы имеете в виду?

– Она слыла гулёной. Подробностей не знаю, но, похоже, она была довольно распущенна и не особо честна.

– Понимаю, – сказала Эльма, хотя ничегошеньки не понимала.

– Когда Антон погиб, её семья тоже уехала: полагаю, что её родителям было непросто смотреть в глаза людям после того, что… натворила их дочь. Как бы там ни было, впоследствии для неё всё сложилось не самым худшим образом.

– Да? – Эльма снова развернулась к столу. – Она что, вернулась в Сандгерди?

– Да ну что вы, такое наверняка не случится, – убеждённо сказал полицейский на другом конце провода. – Теперь мы регулярно видим её лишь по телевизору. Её зовут Виктория Маргрьет Хансен, хотя у нас её всегда звали просто Вигга. На сегодняшний день она представляется Маргрьет, а имя Виктория не употребляет – видимо, стремится забыть всё с ним связанное.

Десять лет

Дверь захлопывается, и я несколько мгновений стою, как истукан. Руки у меня всё ещё дрожат. Ярость бурлит внутри меня, грозя в любой момент вырваться наружу. И самое непостижимое, что эта ярость вызвана не разочарованием от поступка Хаплиди, а тем, что он не нашёл никого получше этой заурядной, дешёвой сучки с бледным лицом, покрытым красными пятнами, и с тонкими, реденькими волосами. Если бы речь шла о ком-то другом, я бы почувствовала ревность, но меня наполняют лишь отвращение и обида – так со мной обходиться не позволено никому.

Я поднимаюсь по лестнице, когда меня догоняет Хаплиди. Ему стыдно, и он немедленно переходит к извинениям – говорит своим вкрадчивым голосом и двигает бровями, как и всякий раз, когда включает обаяние. При взгляде на него я понимаю, что больше ничего к нему не испытываю. Мне плевать, что наши отношения окончились, и меня не заботит, что я больше никогда его не увижу. У него изо рта дурно пахнет, а трёхдневная щетина и появившиеся откуда ни возьмись морщинки вокруг глаз ему совсем не идут. Дерматит у него на шее и руках пылает, как огонь, – похоже, он расчесал кожу. И хотя мне на него плевать, меня снедает гнев от того, как он меня предал и унизил. После того как он заканчивает изливать душу, я оставляю его на лестничной площадке, захожу в лифт и поднимаюсь на свой этаж. Если бы я поднялась по лестнице, возможно, успела бы немного остыть до того, как открыть дверь в нашу квартиру. Вероятно, мне бы хватило времени, чтобы прийти в себя. Но нет – я поднимаюсь на лифте. Когда двери раздвигаются, я выхожу такой же взбешённой, какой и заходила.

– Выключи телевизор, – мой голос звучит гораздо жёстче, чем мне хотелось бы.

На её лице встревоженность. Она вскакивает с дивана и идёт прямиком в свою комнату, не задавая вопросов и не переча. Я ложусь на диван, закрываю глаза, и перед моим внутренним взором возникает девица в футболке Хаплиди. Меня преследует её взгляд – торжествующий и вызывающий одновременно. Где-то я её уже видела. Само собой напрашивается объяснение: она из Сандгерди, и именно оттуда я её и знаю. Однако, как ни стараюсь, я не могу вспомнить, кто же она.

Я натягиваю одеяло по самую макушку. Мысли роятся в голове, в сознании проблёскивают разрозненные картинки из прошлого и будущего. Я вытягиваю руку и беру с подоконника за телевизором фотографию в рамке. На ней изображена я: прелестная девочка с волосами, собранными в хвостики, в белом платьице и чёрных лакированных туфельках. На снимке я улыбаюсь, показывая белые ровненькие зубки, маленькие, как зёрнышки риса. Позади меня, положив руки мне на плечи, стоят родители. Для них было так важно, чтобы я всегда оставалась их красавицей-принцессой, что они даже назвали меня в честь двух принцесс: Виктория Маргрьет. Никогда не выносила этого имени. Оно казалось мне таким вычурным, что я просила друзей называть меня просто Вигга. Родители терпеть этого не могли. Вернее, после того как я перестала быть их идеальной доченькой, они не могли терпеть меня.

Полагаю, жили мы довольно обеспеченно. Вероятно, кое-кто даже сказал бы, что мы богачи. Отец был капитаном корабля, а мать – врачом. Мы жили в большом доме на окраине города. Являясь единственным ребёнком в семье, я пользовалась безраздельным вниманием родителей. И речь не идёт о внимании, которое уделяют всем маленьким детям. Я оказывалась в центре внимания, где бы ни находилась: меня хвалили за мои волосы, глаза, одежду и даже за фигуру. Взгляните, какая она высокая и стройная, – только и слышала я. – Точно будет моделью.

Мне было всего шесть.

Что такое модель, я и не догадывалась, но понимала, что это предел людских мечтаний. Потом я пошла в школу и, глядя на остальных детей, пухлых коротышек с чумазыми лицами и в одежде, которая досталась им от старших братьев и сестёр, я понимала, что я лучше их.

И всё же не помню, чтобы в детстве родители окружали меня чрезмерной заботой: меня передавали из одного детского учреждения в другое, от одних родственников к другим. Днём садики, а по вечерам толпа бебиситтеров – молодых девиц, которые рылись в вещах моей матери и разрешали мне не ложиться спать до тех пор, пока я не начинала действовать им на нервы. Единственным человеком из моего детства, которого я и правда любила, была моя бабушка со стороны отца. Бабуля жила неподалёку, и я проводила половину дня в садике и половину у неё. Она совсем не была похожа на моих родителей, которые абсолютно мной не интересовались. Однако не была она и типичной бабушкой, как те, о которых пишут в книгах. Подтянутая и крепкая, она отказывалась седеть и сама красила волосы в чёрный цвет каждую третью пятницу месяца. Всякий раз, вспоминая о бабушке, я представляю её с влажными, зачёсанными назад чёрными волосами, с полотенцем на плечах и с зажатой между пальцами сигаретой, дым от которой она выпускает в окно.

Бабушка утверждала, что обладает даром ясновидения, и владела большой коллекцией камней, от которых якобы исходили разные виды энергии: один снижал тревогу, другой снимал воспаление, а третий способствовал душевному равновесию. Один камень казался мне наиболее красивым. Он был большим, чёрным и блестящим, с острыми краями. Его бока были в зазубринах, но в то же время гладкими, как зеркало. И название у него было красивое: вороний кремень[14]. Хотя по-научному он назывался вулканическое стекло.

По словам бабушки, этот камень защищает и очищает нас. Иногда ей даже приходилось выносить его на балкон – настолько сильную энергию он излучал. Незадолго до смерти бабушка велела мне забрать камень себе. «Чтобы он тебя охранял», – сказала она, легонько потрепав меня по щеке. В этом состояла ещё одна особенность бабушки: она проявляла нежность исключительно тем, что трепала меня по щеке или ласково подёргивала за волосы. Никаких телячьих нежностей от неё было не дождаться. Но для меня это не имело значения: я предпочитала, чтобы со мной обращались как с равным, а не сюсюкались. Именно так она и поступала, насколько я себя помню. Она рассказывала мне истории, которые кому-то могли показаться слишком страшными для маленьких девочек. Однако меня бабушка считала сильной личностью, поэтому, когда на свет появилась моя черноволосая и сероглазая дочь, мне в голову пришло одно-единственное имя: Храбнтинна, в честь самого красивого камня из бабушкиной коллекции.

Бабушка не уставала повторять, что я похожа на этот камень: острая по краям, но гладкая и чарующая между зазубрин. Энергия моя настолько сильна, что временами мне будто бы будет сложно с ней совладать. Впоследствии я размышляла, в чём истинная причина, по которой бабушка сравнивала меня с чёрным камнем. Может, потому, что она видела меня насквозь? Может, дело в цвете моей души? Бабушке было прекрасно известно о проблемах в школе и о том, что я далеко не ангел. Я была заносчивой и злобной – это ни для кого не являлось тайной: ни для родителей, ни для одноклассников, ни для меня самой. Однако бабушка видела во мне то хорошее, чего другие не замечали. Но прорасти и зацвести этому хорошему было не суждено – слишком уж много я лгала.

Я натягиваю на себя одеяло, осознавая, что скатываюсь в то самое ужасное место, которого все эти годы мне удавалось избежать. И вот я снова ощущаю его – этот мучительный стыд, который по капле высасывает из меня всю кровь. Передо мной проходят их лица: на них злоба и презрение, а в глазах моих родителей – разочарование. Передо мной возникает и его мясистая физиономия с покрасневшими глазами. Он пыхтит мне в ухо, и от него разит алкоголем.

* * *

Закончив разговор, Эльма некоторое время сидела неподвижно. Пазл не складывался. Или, может, именно теперь он сложился. Маргрьет солгала – она была знакома с Марианной, и даже слишком хорошо. Они жили в одном городке, и Маргрьет обвинила брата Марианны в изнасиловании. Она наверняка узнала его сестру даже пятнадцать лет спустя. Но ведь между ними существовала и приличная разница в возрасте: Эльма навела справки и выяснила, что в этом году Маргрьет исполнялось тридцать семь лет. Марианна была на шесть лет моложе – будь она жива, теперь ей был бы тридцать один год. На два года меньше, чем Эльме, и при этом у неё уже имелась пятнадцатилетняя дочь. Поразительная мысль: когда Эльме было пятнадцать, она даже и не думала о детях – впрочем, как и сейчас.

Выпрямившись на стуле, Эльма допила остатки кофе. Ей предстояло поделиться новостями с Сайваром и Хёрдюром. Она поднялась и тут же застыла на месте от пронзившей её мысли: связь между двумя женщинами была даже крепче, чем она себе представляла.

– …из чего можно заключить, что Тинна – племянница Марианны, – закончила Эльма. – Они родственницы: Тинна и Хекла. Тинна и Марианна. Полицейский, с которым я говорила, сообщил, что Маргрьет со всей своей семьёй уехала из Сандгерди. Что, если причиной тому был не стыд, который они, по его словам, испытывали, а желание скрыть тот факт, что Маргрьет забеременела от Антона?

– Правильный ты задаёшь вопрос, – сказал Хёрдюр.

Был первый час дня, и, когда Эльма с Сайваром зашли к нему в кабинет, Хёрдюр как раз устроил себе перекус, однако ему пришлось отложить недоеденную лепёшку.

– Но существует и вероятность того, что Маргрьет не догадывалась, что Марианна – сестра Антона, – продолжила Эльма. – Они ведь не общались, и Маргрьет, возможно, даже не расспрашивала свою дочь о семье Хеклы.

– Значит, она утверждает, что не видела Хеклу в тот день, когда пропала Марианна?

– Она этого якобы не помнит, – пояснила Эльма. – Однако, по словам, Хеклы, Маргрьет находилась дома, когда она пришла к Тинне.

Некоторое время они молча размышляли о новом повороте в деле. В голове у Эльмы начала вырисовываться картина событий, которую на данный момент можно было считать лишь предположением. Возможно, Марианна внезапно догадалась, кем является мать Тинны, и отправилась в Акранес, чтобы взглянуть ей в глаза. Вероятно, она догадалась и о том, что Тинна – её племянница, и разозлилась на Маргрьет за то, что та скрывала ребёнка. Марианна считала Маргрьет виновной во всех злоключениях своей семьи. Не могло ли выяснение отношений привести к тому, что одна из них отреагировала слишком бурно и всё закончилось трагедией?

– Вряд ли семье Марианны было известно о ребёнке, – нарушил тишину Сайвар. – Иначе Тор упомянул бы об этом в нашем с ним разговоре, – он нахмурился и добавил: – Но как же он не понял, кто такая Маргрьет? Ведь он наверняка видел её по телевизору.

– Он почти незрячий, – напомнила Эльма. Узнав о том, кем является Виктория, она поначалу тоже задавалась этим вопросом. Она сделала глубокий вдох и продолжила: – Уехав из Сандгерди, Маргрьет родила ребёнка от Антона. За исключением родителей, она никому об этом не рассказала. Родители тоже смолчали, так что всё осталось без огласки. До Сандгерди новость не дошла. Но что, если тайное стало явным как раз в тот день, когда погибла Марианна? Вдруг Марианна заявилась к Маргрьет и они узнали друг друга? И Тор, и Бриндис рассказывали, что после всего случившегося Марианна была сама не своя от гнева. Возможно, она захотела отомстить?

Сайвар почесал затылок:

– Но это же чепуха какая-то. Зачем Маргрьет было скрывать ребёнка, если она и так рассказала всему свету, что Антон её изнасиловал? Почему ей было просто не сделать аборт?

– Возможно, она слишком поздно обнаружила, что беременна? – предположила Эльма.

– Тогда почему она не передала девочку на удочерение?

– На такой шаг могут решиться далеко не все, – сказала Эльма. – Однако всё же непонятно, почему Маргрьет так упорно хранила тайну о своём ребёнке. Возможно, она опасалась вмешательства семьи Антона? Вряд ли она испытывала желание общаться с его родителями, если Антон действительно надругался над ней.

– А могла ли Марианна знать, кем является мать Тинны, до того, как поехала в тот день в Акранес? – задался вопросом Сайвар.

– Возможно, в тот день она об этом и узнала, – сказала Эльма. – Она вполне могла увидеть фото Маргрьет на страничке Тинны в соцсети. – Эльма вспомнила аватарку Тинны, на которой та была изображена вместе со своей матерью.

– Но ведь Марианна наверняка узнала бы её на телеэкране? – вмешался Хёрдюр.

– Да, конечно, – согласилась Эльма. – Однако совсем не факт, что она была в курсе того, что Тинна – дочь Маргрьет. Безусловно, Марианну душил гнев, но в последние годы она научилась держать себя в руках, и, очевидно, её не корёжило всякий раз, когда на экране появлялась Маргрьет.

Хёрдюр взял со стола стакан воды и сделал глоток:

– При таком раскладе нам не остаётся ничего иного, кроме как побеседовать с этой самой Маргрьет.

* * *

Когда они позвонили в дверь Маргрьет, им никто не открыл. Попытки дозвониться до неё по телефону тоже оказались тщетны. В результате им всё же удалось связаться с её мужем, который сообщил, что Маргрьет с утра пораньше отправилась в Рейкьявик. Таким образом, им оставалось лишь дожидаться её возвращения.

Эльма воспользовалась этой задержкой, чтобы собрать побольше информации о Маргрьет. В Акранес та переехала четырьмя годами ранее, когда начала совместную жизнь с человеком по имени Лейвюр. У того был сын лет двадцати, который проживал с ними, когда ему было удобно. Поженились Лейвюр с Маргрьет в тот же год. Свадьба у них получилась роскошная: с белым платьем, красными розами и всем сопутствующим антуражем. Когда Маргрьет и Лейвюр позировали фотографам на ступенях церкви, Тинна стояла возле матери с опущенными по швам руками и слишком серьёзным для такого события лицом – будто её одолевали какие-то сомнения: ей было одиннадцать лет, и их с матерью жизнь обретала совершенно иное качество.

Как выяснила Эльма, в предыдущий период Маргрьет проживала в Рейкьявике с самого рождения Тинны. Работу на телевидении она получила за год до того, как переселилась в Акранес. Экранной харизмы и красноречия ей было не занимать, и она всегда смотрела в камеру уверенным взглядом, который отличает телеведущих. Очень скоро благодаря её профессиональным качествам и располагающей манере на неё обратила внимание широкая публика.

Вспомнив об интервью Маргрьет, которому одна газета посвятила целый разворот пару лет назад, Эльма без труда отыскала его в онлайн-архиве. В этом интервью Маргрьет ни словом не обмолвилась о Сандгерди. Наоборот, она утверждала, что большую часть жизни проживала в Рейкьявике. Она много рассказывала о дочери и о том, каким полезным оказался для неё опыт матери-одиночки. Статью сопровождали два снимка Тинны. На одном из них девочка задувала десять свечек на праздничном торте, а на другом улыбающиеся мать и дочь были запечатлены в обнимку на фоне зелёной травы и с отблесками солнца на волосах.

Я договорился о встрече с Маргрьет в одном из центральных кафе Рейкьявика около полудня. Её лицо вам всем хорошо знакомо с тех самых пор, как пару лет назад она начала вести вечерний выпуск теленовостей. Когда Маргрьет входит в кафе, все посетители обращают на неё восторженные взгляды, что и неудивительно: это роскошная, статная женщина с целой копной золотистых волос. Но не только её внешность привлекает внимание. Заказывая большой латте и очаровательно улыбаясь официантке, Маргрьет буквально излучает харизму…

Эльма хмыкнула – её собственный опыт общения с Маргрьет был совсем иным. Да, в красоте и самоуверенности ей было не отказать, но вот очаровательная улыбка где-то затерялась. Возможно, она приберегала её для телекамер, предпочитая не растрачиваться на полицейских с их неудобными вопросами. Эльма перелистнула страницу онлайн-газеты и продолжила чтение. Она лишь пробежала глазами те отрывки, в которых Маргрьет описывала свою работу, однако её внимание задержалось на имени Тинны.

«В этой жизни есть два человека, которые для меня важнее кого бы то ни было другого: моя дочь Тинна и моя бабушка со стороны отца Сванквит». Когда речь заходит о бабушке, на лице Маргрьет появляется мечтательное выражение. «Возможно, именно бабушка оказала на меня самое большое влияние. Она была не такой, как другие бабушки, у которых всегда наготове пирожки и ласки для своих внуков. Она и сама сластёной не была, и меня приучила пить пустой чай и читать ауры. Когда мне было лет пять, бабушка рассказывала мне страшные истории о тёмных эльфах, которые якобы живут в чёрных скалах. Я была так напугана, что впоследствии долгие годы не осмеливалась приближаться к лавовым полям». Маргрьет смеётся и продолжает: «У бабушки имелась большая коллекция камней, которые, по её словам, источали различные виды энергии. Самым красивым из них был обсидиан, или вороний кремень. Его энергия якобы обладала защитными свойствами, и буквально за день до своего ухода бабушка подарила мне этот камень». Маргрьет умолкает и некоторое время задумчиво глядит в окно. «Именно поэтому я назвала дочь Храбнтинной – Вороний Кремень. В память о бабушке», – говорит она с улыбкой. «Интересно, совпадение ли это, что дочь родилась с копной чёрных волос».

Эльма закрыла веб-страницу. Многого она из интервью Маргрьет не почерпнула, однако её внимание привлекла та часть, в которой говорилось о чёрных эльфах и лавовых полях. Мальчикам, которые обнаружили труп Марианны, показалось, что в пещере чёрный эльф. Самой Эльме о связи между чёрными эльфами и лавой слышать не приходилось. Зевнув, она повернулась на стуле к окну. Возможно, она была не совсем справедлива к Маргрьет. Тому, что она показалась ей слегка высокомерной во время их первой встречи, могло быть вполне естественное объяснение. Не станет же Эльма судить о человеке по первому впечатлению? Неудачные дни случаются у всякого.

Выключив компьютер, Эльма поднялась. Казалось совершенно невероятным, что Маргрьет убила Марианну, спрятала труп в лавовом поле, а потом как ни в чём не бывало ежевечерне читала новости, улыбаясь в телекамеру. Если только убийство совершенно её не тронуло. Бывают ведь люди, начисто лишённые эмпатии. Специалисты называют таких людей психопатами, и эта патология часто присуща серийным убийцам. Однако по опыту Эльма знала, что лишь немногие из убийц – психопаты. Как правило, тяжкие преступления совершались людьми, которые находились под действием веществ, имели душевные болезни или были ослеплены страстью. Теперь же, вспоминая улыбку на лице Маргрьет, Эльма невольно задавалась вопросом, не является ли та исключением из правил.

* * *

Когда в тот вечер Эльма пришла к родителям, обеденный стол был завален восковыми мелками. Забравшись с коленями на стул и от старания высунув язык, Александер рисовал на листе бумаги большую ёлку, украшенную разноцветными шарами и со звездой на верхушке.

– Классный у тебя получается рисунок, – похвалила Эльма, присаживаясь возле него. – Это ёлка?

– Это для Жердины-из-Овчарни[15]. – Александер выпрямился и критичным взглядом рассмотрел своё произведение.

– Он сегодня вечером приходит?

– Нет, завтра.

– За такой рисунок ты точно получишь от него отличный подарок. – Эльма погладила мальчика по светлым волосам. – Тебе в башмак он положит самую крутую игрушку.

С приоткрытым ртом Александер взглянул на неё:

– Думаешь?

– Конечно, – заверила Эльма. – Рисунок правда здоровский.

Судя по виду Александера, он в этом был не вполне уверен. Задумчиво глядя на рисунок, он сказал:

– Может, если я подпишу его… а ещё и имя Жердины напишу…

Эльма закивала головой:

– Да-да, так, думаю, будет даже лучше.

– Поможешь мне?

Улыбнувшись, Эльма вывела на чистом листе бумаги имя Йольского Парня, чтобы Александер скопировал его на свой рисунок. Его желание заполучить подарок было настолько неподдельным, что Эльма испытала лёгкую зависть к детской наивности. Как раз вера в Йольских Парней и в магию, связанную с Рождеством, придавала празднику его неповторимую атмосферу. Если бы Эльма только могла, хотя бы на пару дней, вернуться в детство…

– Что нового по тому делу? – поинтересовалась мать Эльмы, ставя на стол две чашки и подвигая одну из них дочери.

Обхватив горячую чашку руками, Эльма достала из неё чайный пакетик.

– Да вроде как скоро уже раскроем.

– Ну, слава богу. Только очень жаль дочку той несчастной женщины.

– Да, хотя самой Хекле, похоже, совсем неплохо живётся там, где она сейчас.

– Надо думать. Сайюнн – замечательная, – сказала Адальхейдюр. – Я хожу к ней, с тех пор как Свейтн вышел на пенсию.

– Ты ходишь к ней? – Эльма подняла глаза.

– Она же стоматолог. Они работают с Калли в клинике, что недалеко от нас. Я начала к ней ходить ещё до того, как она усыновила мальчика, – продолжала мать. – Я так понимаю, они с мужем много лет мечтали о ребёнке, но у них ничего не выходило, а потом уже стало поздно.

– Слава богу, хоть я не старею, – пошутила Эльма.

Невесело усмехнувшись, Адальхейдюр сказала:

– Всему своё время, доченька. В твоём возрасте у меня уже были вы с сестрой.

– Сейчас многое поменялось. – Эльме хотелось детей, но ей казалось, что времени у неё ещё достаточно. Между тем ей уже исполнилось тридцать три, так что решение она вряд ли могла откладывать в долгий ящик. Зазвонивший мобильник избавил её от дальнейших разговоров о детях.

– Да, Сайвар, – ответила она, поднимаясь.

– Заехать за тобой в восемь?

Эльма бросила взгляд на часы, которые показывали почти семь.

– Да, отлично, – согласилась она. – Подожди секунду. Что ты сказала, мама? – она обернулась к матери, что-то говорившей в тот момент.

– Я спросила, поел ли он уже.

Эльма заколебалась, но всё же вопрошающий взгляд матери возымел своё действие:

– Мама спрашивает, поел ли ты уже.

– Мы заказали столько пиццы, что на всех хватит, – сказала Адальхейдюр, стоявшая теперь возле Эльмы.

– Мы заказали столько… – начала Эльма, но Сайвар перебил её:

– Да я услышал, – сказал он со смешком. – От пиццы не откажусь. Через пять минут буду.

Эльма отключилась и взглянула на мать, которая уже принялась доставать из кухонного шкафа посуду. Ей показалось, что, накрывая на стол, Адальхейдюр улыбается.

Ужин у родителей редко когда продолжался так долго. Тарелки уже давным-давно стояли пустыми, но никто не спешил подниматься из-за стола. Сайвар горячо обсуждал английский футбол с Адальхейдюр, которая, как и он сам, являлась страстной болельщицей «Ливерпуля». С нескрываемым удивлением Сайвар смотрел на мать Эльмы, которая знала, как зовут каждого игрока, владела всей информацией по поводу трансферов и категорично высказывала свою точку зрения касательно того, какие инициативы необходимо предпринять руководству клуба.

В конце концов заговорили о рыбалке, и тут Эльма полностью выпала из беседы. Её отец был заядлым рыбаком и безуспешно пытался привить любовь к этому увлечению и своим дочерям, когда те были помоложе. Он покупал им удочки и чуть ли не силком тащил с собой на рыбалку. Поначалу Эльме это даже понравилось: сидишь себе на берегу и глаз не сводишь с оранжевого поплавка, что покачивается на воде. Но потом зарядил дождь, часы потянулись в бесплодном ожидании, Эльме стало скучно, и она потеряла сосредоточенность. Когда рыба наконец клюнула, леска дёрнулась так резко, что удочка выпала из рук Эльмы прямиком в воду. Отец в своих сапогах по колено бросился было на спасение удочки, но было уже слишком поздно. Удочка пошла ко дну, и с тех пор Эльма с рыбалкой завязала. Отец же по-прежнему пользовался любой возможностью, чтобы поудить рыбу, и на выходных объезжал местные озёра. А Эльма даже не предполагала, что Сайвар разделяет увлечение её отца.

Времени уже было к девяти, когда они подрулили к дому Маргрьет. На подъездной дороге стояла машина. Они позвонили в дверь, и на пороге возник молодой парень в слишком обтягивающих джинсах и бейсболке.

– Ваша мама дома? – осведомилась Эльма.

– Моя мама? – парень явно озадачился, и Эльма подумала, что он скорее всего не называет Маргрьет мамой. Но тут его взгляд озарился: – Если вы имеете в виду Маргрьет, то она дома. Магга!

Продолжая в упор смотреть на них с Сайваром, он выкрикнул имя так громко, что Эльма вздрогнула.

В ответ изнутри дома послышался голос. Не говоря ни слова, молодой человек развернулся и исчез, оставив их дожидаться в дверях на пронизывающем ветру. Через пару мгновений в прихожей появилась Маргрьет.

– Добрый вечер.

Эльма отметила, что выглядела Маргрьет лучше, чем во время их предыдущей встречи, но, возможно, дело было в профессиональном макияже, который она ещё не успела смыть. Впрочем, она успела сменить одежду: на ней был тренировочный костюм, а очки для чтения она сдвинула на лоб.

– Разрешите войти? – спросил Сайвар и сделал шаг в прихожую, прежде чем Маргрьет сказала хоть слово. – Давайте, по крайней мере, дверь закроем, пока мы все здесь не окоченели, – добавил он, плотно захлопнув створку. Эльма мысленно поблагодарила Сайвара за решительность, поскольку холод пронизывал её до костей.

– Да, конечно, – произнесла Маргрьет. Поколебавшись, она улыбнулась: – Проходите, пожалуйста. Кофе хотите? Я его только что сварила.

Эльма от кофе отказалась, а вот Сайвар утвердительно кивнул. Никогда не отказывайся от кофе, – говаривал он. – От него люди расслабляются. Просто двое добрых знакомых за чашкой кофе – это всегда работает.

– Я всегда пью кофе так поздно, – пояснила Маргрьет, подавая Сайвару чашку. – Но ведь у меня и рабочий график несколько отличается от того, к чему привыкли большинство людей, – она села. – Муж говорил, что вы не застали меня днём. Чем могу быть полезна?

– Во время нашей последней беседы вы сообщили, что не знакомы с матерью Хеклы, Марианной, – сказала Эльма.

– Действительно, не думаю, что мы когда-то пересекались.

– Вот её фото, – Эльма положила на стол мобильник, на экране которого было изображение Марианны. – Это тот снимок, что мы предоставили СМИ, когда начались её поиски весной. Вы уверены, что никогда ранее её не видели?

Маргрьет бросила взгляд на фотографию, но тут же отвела его:

– Как я и говорила: нет. Я никогда не видела её раньше.

– Но вам наверняка попадалось на глаза это фото, – не отступал Сайвар. – Оно несколько недель мелькало во всех СМИ.

– Естественно, фото я видела, но никогда не встречалась с Марианной лично.

– Хекла и Тинна – подруги, верно?

– Да, они дружат. Но раньше их дружба ограничивалась теми выходными, что Хекла проводила у Сайюнн и Фаннара. С ними я неплохо знакома через наших дочерей, но настоящая мама Хеклы всегда была… ну, её будто и не было. Честно говоря, я даже не задумывалась о том, что у Хеклы есть другая мать помимо Сайюнн.

– Значит, вы вполне уверены? – поднажала на неё Эльма.

Со вздохом Маргрьет снова опустила глаза на фотографию. На этот раз она поразмышляла несколько мгновений, прежде чем ответить:

– Да. Я уверена.

– Вы, кстати, из одного города. Из Сандгерди, – продолжила Эльма. – Городок маленький, так что ваши пути наверняка пересекались.

– Подумать только, – отреагировала Маргрьет. – Но увы, не помню, чтобы я когда-то видела эту женщину. Но если мы обе из Сандгерди, то я, должно быть, всё-таки встречалась с ней, хотя никаких воспоминаний о ней у меня нет. Сколько, вы говорите, ей было лет?

– В этом году ей исполнился бы тридцать один год.

– А, ну тогда это всё объясняет. Она же на несколько лет младше меня, так что я, вероятно, не обращала на неё внимания. Мы уехали из Сандгерди, когда мне был двадцать один год, а значит, ей было сколько… пятнадцать?

Определить, говорит ли Маргрьет правду, по выражению её лица Эльма не могла. Марианне было всего пятнадцать лет, когда Маргрьет, предположительно, видела её в последний раз, и за прошедшие годы, Марианна, несомненно, сильно изменилась. Хотя жили они в маленьком населённом пункте, это не гарантировало, что они знакомы. Эльма и сама зачастую не могла вспомнить людей, с которыми вместе училась в школе, особенно тех, кто был помладше. Она не помнила ни их лиц, ни имён.

– Кстати, Марианна с родителями тоже покинули Сандгерди пятнадцать лет назад, – вмешался Сайвар, поскольку Эльма молчала. – В тот же год, когда родились ваши дочери. В тот же год, когда погиб её брат. Его звали Антон.

– Антон… – Маргрьет перевела взгляд с Сайвара на Эльму и обратно, а потом прикрыла рот рукой: – Она… Марианна была его сестрой?

Либо Маргрьет была отличной актрисой, либо она действительно не знала, о том, что Антон и Марианна – родственники.

– То есть с ним вы были знакомы?

– Знакома?.. Нет, так бы я не сказала, – Маргрьет поднялась и тихонько притворила дверь кухни. Усевшись снова, она прочистила горло:

– Много лет назад он пришёл на вечеринку в дом моей подруги. Я перебрала с алкоголем и отключилась. Не знаю, сколько я в таком состоянии пролежала, но, придя в чувство, я обнаружила его на себе. Это было… ужасно. Просто ужасно. Я стараюсь вспоминать об этом как можно реже. Знай я, что это его сестра…

– Это бы что-то изменило? В отношении Хеклы, я имею в виду.

Маргрьет призадумалась.

– Да нет, вряд ли.

– Семья Антона так и не поверила в эти обвинения, – осторожно произнесла Эльма. – Когда обо всей истории стало известно, его родственники были жутко возмущены и полагают, что именно последовавший скандал явился причиной самоубийства Антона.

На губах Маргрьет появилась презрительная улыбка:

– Ну да, вот в таком обществе мы и живём, не правда ли? Только потому, что я не нашла в себе сил выдвинуть обвинение и пройти через соответствующие судебные процедуры, меня заклеймили лгуньей. Говорили даже, что это я убила его. Никому и в голову не пришло, что он повесился, поскольку был виновен. Его мучила совесть. Семью его я, конечно, понимаю. Трудно поверить, что ваше чадо способно на такую гнусность. Но факт остаётся фактом, – сжав губы, Маргрьет смотрела в окно. – Значит, это она присылала письма?

– Какие письма?

– Несколько лет назад мне приходили письма с угрозами. Я предположила, что за этим стоит некто, связанный с Антоном.

– Вы сообщили о письмах в полицию?

– Сообщила. Так же как и о том, что меня столкнули с лестницы в одном ночном заведении в Рейкьявике. Полиция отнеслась к этому без должной серьёзности, списав всё на то, что я была пьяна. Удивительно: что бы ты ни сказала, воспринимается как выдумки, если ты пропустила пару бокалов. Тогда тебя считают просто… лгуньей, – она горько усмехнулась. – Простите, я… я так давно не вспоминала об этом. Я чем-то ещё могу вам помочь?

Эльма посмотрела на Сайвара, а потом перевела взгляд на Маргрьет:

– Нет. На данный момент нет.

Десять лет

На следующее утро я просыпаюсь на диване, одетая и с фотографией в рамке в руках. Ресницы слиплись от туши, и мне трудно открыть глаза. Я смутно помню, как выла навзрыд, свернувшись в клубок, как ребёнок. Я рыдала не из-за Хаплиди. Я рыдала по всему, что потеряла, и по тому, какой могла бы быть моя жизнь. Я рыдала по бабушке, по маленькой девочке с фотографии и по той, в кого она превратилась.

Поднимая голову с подушки, я замечаю на ней чёрную полосу. Выгляжу я, к гадалке не ходи, отвратно, с воспалёнными, покрасневшими глазами. Выражение лица моей дочери, которая входит в комнату, обо всём говорит без слов. Однако она не спрашивает, что случилось, только неуверенно глядит на меня, а потом идёт за коробкой с хлопьями для завтрака. Я сажусь за стол возле неё, размышляя, как мне ей всё объяснить. А она обязательно будет задавать вопросы. Она и без того интересуется, где Хаплиди, всякий раз, когда он к нам не приходит. Наконец я решаю сказать ей правду. Девочки должны быть готовы к будущему и к предательству, которое их там ждёт. Никого сия чаша не минует.

Пока я говорю, она пристально смотрит на меня и ест хлопья, пережёвывая их с закрытым ртом. Когда я заканчиваю, она молчит.

– Понимаешь, что я говорю? – спрашиваю я, не получив никакой реакции.

Она едва заметно кивает.

– Вот и хорошо. Потому что больше он сюда не придёт. Никогда, – я открываю окно и закуриваю. Я не курила уже много лет, но вчера купила пачку сигарет.

– Ты его ненавидишь?

– Ты о чём? – я выпускаю дым в окно и гляжу на неё.

– Ты ненавидишь Хаплиди?

– Да, – говорю я после секундной паузы. – Полагаю, что да.

Я чуть ли не физически ощущаю, как мой ответ рикошетом отдаётся у неё в голове. Потом она встаёт, убирает со стола тарелку и скрывается в своей комнате. В очередной раз я убеждаюсь, какая она странная. В её мире нет других красок, кроме чёрной и белой. Нет никаких серых оттенков – только хорошее и плохое. Красивое и безобразное.

Проснувшись на следующее утро, я слышу, что она уже на ногах. Я выхожу из спальни и вижу, что она в кухне, завтракает хлопьями. Она полностью одета, волосы собраны в хвост. Видимо, моя вечная критика принесла плоды: хвост безупречный. Волосы приглажены до зеркального блеска. На ней надета кофта, которая, как она знает, мне очень нравится.

– Прекрасно выглядишь, – говорю я.

– Спасибо, – я замечаю на её губах намёк на улыбку.

Из окна я наблюдаю, как она выходит из дома: её хвост раскачивается в такт шагам. Посреди всех этих бетонных коробок она кажется такой крошечной: маленькая точка, перемещающаяся в пространстве. За свою короткую жизнь она подпустила к себе немногих, а к Хаплиди даже привязалась. Поэтому хорошо, что всё закончилось так скоро. Перед тем, как я оставила его днём ранее, он сказал, что моя дочь может заходить к нему в гости. Будто мне в голову придёт посылать её к нему после того, что он сделал.

У меня больше нет желания общаться с Хаплиди, поэтому, когда он стучится в мою дверь в тот вечер, я сомневаюсь, стóит ли открывать. Он рассыпается в извинениях: якобы он не помнит о том, что произошло, мол, вечером он вышел в город, но много не пил. Видимо, ему что-то подсыпали в кружку. Он стоит у меня на пороге, и я ему даже сочувствую. Но, по правде говоря, потерять его мне не жаль. Глядя на него, я ощущаю пустоту. Я скорблю лишь по будущему, что он обещал для нас. На все его слова я только качаю головой и отталкиваю его от себя, когда он пытается приблизиться. Смотря ему вслед, я ни в чём не раскаиваюсь.

На нём свет клином не сошёлся, а я теперь точно знаю, чего хочу. Например, я больше не хочу работать секретаршей в заурядном адвокатском бюро. Поэтому на следующее утро я просматриваю объявления о вакансиях в газете. Обеденный перерыв я посвящаю тому, чтобы написать и разослать отклики на вакансии в тех фирмах, которые привлекли моё внимание.

Когда я после работы подъезжаю к нашему дому, перед ним стоит карета скорой помощи. Въезд на парковку перекрыт, и полицейский жестом указывает мне поставить машину в другом месте. Нет ничего удивительного в том, что возле нашего дома периодически появляется «скорая»: среди жильцов много пожилых людей, и я не раз видела, как сотрудники неотложки выносят их из подъезда на носилках. Но полиции я до сих пор не видела, и у меня возникает дурное предчувствие. Оставив машину, я направляюсь к группе людей, стоящих у дома.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Несчастный случай, – говорит один мужчина. Выражение лица у него серьёзное.

– С кем… я тут живу, и моя дочь одна дома. Мне нужно попасть в квартиру. Это не с ней…

Человек качает головой:

– Дети не пострадали, – успокаивающим тоном говорит он. – Пострадавший – мужчина, что живёт на первом этаже.

– Хаплиди? – я смотрю на них в полной растерянности, и они переглядываются. – Это Хаплиди?

– Вы с ним знакомы?

– Да… – я откашливаюсь. – Нет. Мы просто соседи.

Поднявшись в квартиру, я обнаруживаю свою дочь перед телевизором с надетыми наушниками. Заметив меня, она улыбается. Я опускаюсь на диван рядом с ней и обнимаю её за плечи. Идёт передача о сурикатах. Близость дочери и наблюдение за этими зверьками на экране даёт мне некое ощущение покоя. Она опускает голову мне на плечо, и я чувствую исходящее от неё тепло. Впервые за долгое время я уверена, что всё будет хорошо.

Хаплиди сидел в саду под окнами своей квартиры. Погода стояла хорошая, и он, видимо, расслабился, закрыв глаза и подставив лицо солнечным лучам. Возможно, когда всё произошло, он дремал. Может, он даже не увидел, как на него падает цветочный горшок, и не почувствовал боли. Я на это надеюсь.

Но странность в том, что никто не признал горшок своим. Оперативники говорят, что этот тяжёлый керамический предмет светло-коричневого цвета летел вниз с приличной высоты, то есть квартир, из которых он теоретически мог выпасть, было несколько. В том числе и моя. Происшествие, однако, имело место, когда я была на работе, так что у меня алиби. Кто-то из соседей сообщает полиции, что на выходных слышал, как мы с Хаплиди ссорились, поэтому полицейские звонят моему начальству, чтобы убедиться, что я действительно находилась на своём рабочем месте. Неделю спустя я вижу, как родственники Хаплиди выносят мебель из его квартиры и загружают её в автофургон. Беседовать с ними снова у меня душа не лежит, поэтому единственную новость о нём до меня доносят соседи. Хаплиди ввели в искусственную кому на несколько недель, и, когда его выведут из неё, он наверняка не будет прежним. У него повреждён головной мозг, и врачи не знают, есть ли шанс на восстановление или ущерб непоправим. Ему требуется круглосуточное наблюдение. Об этом шепчутся на лестничных клетках, выпучив глаза и через слово называя Хаплиди беднягой.

Через две недели после происшествия мне поступает телефонный звонок. Большинство из тех фирм, на вакансии которых я откликнулась, прислали формальные отказы, благодаря меня за проявленный интерес, но, к сожалению, бла-бла-бла… Я тут же отправила письма в корзину, чувствуя свою полную никчёмность. Но вот мне звонит представитель одного крупного СМИ.

– Хотелось бы узнать, готовы ли вы прийти на собеседование, – говорит он, и я откладываю свитер, который собиралась убрать в комод.

– На собеседование?

– Да. Вакансия корреспондента, на которую вы откликнулись, уже закрыта. Однако нам требуется сотрудник на другую позицию.

– На какую? – я ожидаю, что речь пойдёт о клининге или о работе с телефонными обращениями, поэтому у меня буквально отнимается язык, когда он отвечает, что они подыскивают ведущего новостей.

– Ведущего? – в оцепенении повторяю я эхом.

– Ну да, того, кто читает новости. По телевидению, – поясняет он. – Ваш отклик показался нам интересным, и мы бы хотели пригласить вас на собеседование. Завтра вы смогли бы прийти?

– Да, конечно.

– Ну и отлично. Тогда записываю вас на два часа, Виктория Маргрьет.

– Маргрьет, – поправляю я. – Просто Маргрьет.

Вторник

В переговорной Эльма поплотнее закуталась в толстую кофту и придвинула стул ближе к обогревателю. Кофта напоминала широкое одеяло и доходила ей до самых колен. Стоял такой холод, что Эльма была бы не против явиться на работу в шерстяных носках и утеплённых спортивных брюках, но это явно был не вариант. Однако, если подумать, никакого определённого дресс-кода для оперативников не существовало, поэтому ей, вероятно, стоило подумать о том, какой прикид ей может сойти с рук. В первую очередь, ей хотелось полюбоваться на выражение лица Сайвара. Хотя и сам он не то чтобы приходил на службу особо разодетый: обычно на нём была футболка и джинсы. Ну, иногда ещё и толстовка с капюшоном.

– Холодно? – спросил Сайвар, появляясь в кабинете.

– Замерзаю, – сказала Эльма. – А ещё холоднее мне, когда я вижу тебя в твоих вечных футболках.

– Возможно, тебе не хватает витаминов, – заметил Сайвар, садясь, вытягивая ноги и закидывая их одна на другую.

– Что?

– Ну, ты ведь мерзнешь? Возможно, тебе не хватает какого-то витамина, – с выражением знатока заявил он. – Как бы ты охарактеризовала свою диету? Достаточно ли ты потребляешь цветной капусты?

Эльма покачала головой:

– Будь у меня столько же шерсти на руках, как у тебя, я бы, вероятно, тоже обходилась одними футболками.

– Поэтому я её и не сбриваю, – сказал Сайвар, горделиво поглаживая свои волосатые руки.

– Свитера тоже сгодятся, – парировала Эльма и поспешила сменить тему, прежде чем Сайвар продолжил расхваливать растительность у себя на руках. – Мне кажется неправдоподобным, что Маргрьет не поняла раньше, кто такая Марианна. Тинна – наверняка дочь Антона, поэтому Маргрьет вряд ли была не в курсе, что происходит с его семьёй.

Днём ранее они не решились спросить у Маргрьет, является ли Тинна дочерью Антона: вопрос прозвучал бы неуместно, учитывая, что воспоминания о тех событиях явно причиняли Маргрьет боль. Однако по срокам всё совпадало, и к тому же у Тинны не было официального отца – она носила фамилию матери, Хансен.

– Совсем не обязательно. Возможно, отцом Тинны является другой человек, – не согласился Сайвар.

Эльма положила перед собой фотографию Антона.

– У Тинны есть определённое сходство с матерью, но она явно больше похожа на отца.

Сайвар вытянул шею:

– Ты находишь?

Эльма отыскала в мобильнике статью с фотографией Тинны в десятилетнем возрасте и, увеличив её, протянула телефон Сайвару.

Тот тихонько присвистнул:

– Окей, беру свои слова обратно. Они правда очень похожи.

– Сейчас сходство, может, не так заметно, потому что Тинна красится в блондинку, но на этом снимке оно поразительное.

– С возрастом она изменилась, – кивнул Сайвар, возвращая Эльме телефон. – Но, если всё было так, как рассказывает Маргрьет, я вполне могу понять, почему она не хочет иметь ничего общего с его семьёй.

– Это точно. Даже не представляю, каково это пройти через такое и в результате прослыть лгуньей, – сказала Эльма.

– Такое бывало.

– Что?

– Что девушки лгали.

– Знаю, – произнесла Эльма нерешительно. Отрицать, что это правда, было нельзя. – Бывало, но крайне, крайне редко. Сам подумай: такие судебные процессы – это настоящее испытание, и никто в здравом рассудке… – она осеклась, когда Сайвар поднял вверх руку.

– В здравом рассудке. Именно. А вдруг Маргрьет не в здравом рассудке? Я не могу объяснить, но есть в ней нечто такое, что…

– Что ты хочешь сказать?

– По-моему, в ней есть некая фальшь…

– Может, дело в её ауре?

– В ауре? – нахмурился Сайвар.

Эльма усмехнулась:

– Ну, её бабушка вроде как читала ауры. Я узнала об этом из интервью Маргрьет одной газете.

– Нет, дело определённо не в её ауре. Тут скорее срабатывает мой внутренний датчик, – расплылся в улыбке Сайвар. – А вот Марианне точно было известно, кто такая Маргрьет. Она ведь не прячется – её каждый вечер показывают по телевизору. Каково, думаешь, было Марианне, когда она узнала, что Хекла и Тинна – подружки?

– И двоюродные сёстры. Она наверняка заподозрила это, если видела Тинну на фотографиях, – сказала Эльма. – Таким образом, если убийца Маргрьет, ей пришлось воспользоваться машиной Марианны, чтобы отвезти её труп в Грауброк, а потом вернуться в Акранес на автобусе. Думаешь, водители могли бы её узнать? Семь месяцев спустя?

– Если бы речь шла о ком-то другом, то вряд ли. Но Маргрьет – известная личность, так что вполне вероятно, что кто-то её и запомнил, – сказал Сайвар.

– Однако дело было в пятницу. Разве Маргрьет не должна была бы быть на работе в тот промежуток времени?

– Можем позвонить в телекомпанию и проверить, – ответил Сайвар, поднимаясь.

Декабрьское солнце, внезапно осветившее кабинет, оказалось не более чем иллюзией. На улице по-прежнему валил снег и дул ледяной ветер. Однако Эльма всё же закрыла глаза и пару мгновений наслаждалась солнечными лучами, ласкавшими её лицо. У неё даже получилось на эти короткие мгновения позабыть о неминуемо надвигающейся долгой и тёмной зиме.

Когда Сайвар позвонил в телекомпанию, где работала Маргрьет, выяснилось, что им необходимо будет предоставить ордер, чтобы получить информацию о том, когда она отсутствовала на рабочем месте. Между тем Эльма отправила фотографии Маргрьет в компанию, которая обеспечивала транспортное сообщение между Боргарнесом, Бифрёстом и Акранесом, и поручила её руководству связаться с водителями, выходившими на маршрут в день исчезновения Марианны.

Шёл первый час, и, перекусывая лепёшкой с копчёной ягнятиной, Эльма просматривала веб-сайты, предлагавшие путёвки в тёплые страны. Она представляла себе, как будет нежиться на солнышке, вытянувшись в шезлонге у бассейна с экзотическим коктейлем в руке. Нет, лучше с пивом. С ледяным пивом. Эти фантазии привели Эльму в удивительно хорошее настроение, но тут раздался стук в дверь.

– Войдите!

Сайвар просунул голову в кабинет, и Эльма улыбнулась: на мгновение она представила его в бирюзовой воде бассейна, что отображался сейчас на экране компьютера. Она представила, как Сайвар обнимает её за талию, притягивает к себе…

– Новости есть?

– Позвонят, если кто-то из водителей узнает Маргрьет. Я тут ещё подумала, что нам следует пробить её по базе: если Маргрьет действительно обращалась в полицию по поводу писем с угрозами, это должно отразиться в системе.

– Я попрошу Хёрдюра поднять архивы, – сказал Сайвар, продолжая стоять в дверях. – Собираешься на курорт?

– Да я… – взгляд Эльмы вернулся к бассейну и пальмам на экране компьютера. – Ну, мечтать-то ведь не вредно.

– Конечно, – улыбнулся Сайвар. – Дерзай. Только свистни, и я к тебе присоединюсь.

Краснея, Эльма закрыла веб-страницу:

– Может, и свистну.

* * *

Они сидели бок о бок за столом в переговорной. Хёрдюр уже успел распечатать данные из информационной системы полиции.

– Имя Маргрьет всплыло в связи с двумя происшествиями, – пояснил он. – Первое имело место двенадцать лет назад. Тогда она упала с лестницы в одном из ночных заведений Рейкьявика и утверждала, что её столкнули. Поскольку падение привело к сотрясению мозга и перелому плеча, было открыто небольшое расследование. Однако, кто её столкнул, Маргрьет показать не смогла, а камер видеонаблюдения там, где она упала, не было, так что на этом всё и завершилось.

– Может, она просто оступилась? – предположил Сайвар. – Перебрала со спиртным и не смотрела под ноги?

– Возможно и такое, – кивнул Хёрдюр. – Однако она предоставила полиции письма, полученные ею в дни, которые предшествовали тому эпизоду. Здесь и их копии имеются – вот они.

Он показал Сайвару и Эльме распечатку. Письма выглядели вполне невинно. Среди них была открытка на крестины, что представлялось несколько странным, поскольку на момент её получения Тинне исполнилось уже три года. На открытке была изображена розовая люлька, а написанные в ней слова могли бы показаться совершенно безобидными, если бы отправителем был кто-то из знакомых Маргрьет: «Поздравляю с дочкой. Раз уж теперь я знаю, где ты живёшь, возможно, загляну в гости». Однако, учитывая, что послание было анонимным, звучало оно действительно угрожающе – особенно после того, что пережила Маргрьет.

– Второй случай, с которым связано её имя, гораздо серьёзнее, и произошёл он пять лет назад. – Хёрдюр положил на стол распечатку полицейского отчёта. – Мужчина по имени Хаплиди Бьёртнссон получил тяжёлое увечье, когда ему на голову упал цветочный горшок. Он проживал на первом этаже восьмиэтажного дома, и горшок, видимо, упал с одного из верхних балконов. Маргрьет проживала на восьмом этаже и поэтому входила в круг подозреваемых. Один из соседей показал, что Маргрьет и Хаплиди повздорили в предыдущие выходные, а до этого они некоторое время состояли в отношениях. Её работодатель подтвердил, что, когда всё случилось, Маргрьет находилась на работе. Выяснить, откуда конкретно свалился горшок, так и не удалось. На седьмом этаже проживала девяностолетняя старушка, которая могла по неосторожности столкнуть его, однако сама она эти подозрения категорически отвергла.

– Он выжил?

– Хаплиди? Думаю, да. Но вот в каком он состоянии – это вопрос, – сказал Хёрдюр.

Это происшествие вряд ли было как-то связано с Марианной. Скорее всего речь шла о трагической случайности. Все подозрения с Маргрьет были сняты, однако оставался факт её ссоры с Хаплиди за несколько дней до несчастного случая. Странное совпадение…

– Тогда, наверное, копать глубже тут не стóит, – констатировал Сайвар с ноткой разочарования.

– Что-то мне не нравится, как эти два эпизода соотносятся по времени, – поделилась Эльма.

– Ты о чём? – спросил Сайвар.

– Первый из них случился, когда Хекле было три года, верно? – Подвинув к себе бумаги, Эльма произвела в голове соответствующие расчёты. – А второй эпизод имел место, когда ей было десять лет.

Сайвар уставился на неё непонимающим взглядом.

– Именно тогда, когда произошли эти случаи, Марианна куда-то пропадала! Хеклу забрали у неё, когда девочке было три года, а потом снова, когда ей исполнилось десять лет. Вряд ли это совпадение, правда?

– Но ни в том, ни в другом случае имя Марианны не упоминается, – возразил Сайвар. – Мы ведь уже пробивали её по нашей базе, и никаких результатов это не дало.

– Да, но… В те периоды Марианна находилась в крайне неуравновешенном состоянии, возможно, сидела на наркотиках. Может, она задумала отомстить за брата и отыскала Маргрьет.

– Вполне, – согласился Сайвар.

– Будь оно так, у Маргрьет наверняка возникли бы серьёзные основания опасаться Марианны. И даже убить её, – добавила Эльма и сделала глоток воды.

– Вероятно, встретившись по прошествии времени, они испытали потрясение, – задумчиво сказал Хёрдюр.

– Несомненно. Марианна наверняка узнала Маргрьет, – продолжила Эльма. – Если письма отправляла Марианна, то она точно знала, где та живёт. Она не упускала её из вида все эти годы. А вот Маргрьет, наверное, потребовалось время, чтобы понять, кто такая Марианна.

Сайвар, склонившийся над копией письма, придвинулся к Эльме ещё ближе. Она уже настолько привыкла к его запаху, что почти перестала его замечать. Но теперь, когда Сайвар находился так близко, его запах окутывал её. Прямо у неё перед глазами была лёгкая щетина Сайвара, его тёмные волосы и густые брови. Хёрдюр пару раз кашлянул. Сайвар снова отодвинулся, а Эльма продолжала сидеть, уткнувшись взглядом в столешницу.

* * *

О чём она вообще думает? Эльма выдвигала один за другим ящики стола и машинально перебирала их содержимое, сама не зная, что ищет. Она давно решила воспринимать Сайвара только как друга, и не более того. Что, если у них ничего не получится? А им ведь ещё работать и работать вместе. Она захлопнула последний ящик с таким шумом, что даже сама вздрогнула.

Накануне вечером, когда они ужинали в доме её родителей, Эльма вдруг подумала, что Сайвару не с кем праздновать Рождество. Кроме брата Магги, родственников у него не было, а тот предпочитал проводить время в интернате, где, похоже, обзавёлся подружкой. Приятелей у Сайвара было предостаточно, однако они, судя по всему, целиком и полностью погрузились в семейные хлопоты, как и подруги Эльмы. В отличие от неё, однако, у Сайвара не было родителей, которые приглашали бы его к себе на ужин и заботились о том, чтобы он не скучал по выходным. Эльма понимала, что Сайвар совсем один, однако в круг её обязанностей не входило обеспечивать ему компанию в Рождество и, если уж на то пошло, в любой другой день. Да ему, вероятно, и не захочется, чтобы она вмешивалась в его жизнь.

Развернувшись на стуле к окну, Эльма достала мобильник и написала Якобу: «Зайдёшь сегодня вечером?» Ответ не заставил себя ждать: «Если хочешь». Эльма уловила в этих словах нотку обиды, если, конечно, вообще можно было найти потаённый смысл в таком коротеньком сообщении. В последние несколько дней она почти не давала о себе знать: после того, как Якоб предложил пойти на свидание, они так ни разу и не говорили.

Эльма потёрла виски и даже обрадовалась, когда лежавший на столе мобильник завибрировал.

Звонил работник автобусной компании.

– Я поговорил с одним из наших водителей, который выходил на смену в тот день, – сообщил он. – Он сейчас как раз здесь. Побеседуете с ним напрямую?

Послышался шорох, а потом в трубке возник другой голос:

– Конечно, я запомнил её, – сказал водитель. – Не каждый день к тебе в автобус садится знаменитость. Очень привлекательная женщина, что и говорить.

Резкий прилив адреналина разогнал кровь по венам, и все мысли Эльмы вновь сосредоточились на расследовании:

– Вы совершенно уверены, что это была она и всё происходило в пятницу, четвёртого мая?

– Совершенно уверен. Это была моя последняя смена перед летним отпуском, и я ясно помню, как она садилась в автобус.

– В котором часу это было?

Шофёр ответил не задумываясь:

– Я выехал в 20:56. Ровно.

– Благодарю вас, – сказала Эльма. – Я, вероятно, свяжусь с вами вновь, если возникнет необходимость.

– Да пожалуйста, – ответил водитель. – А с ней, видимо, была её дочь. Так мне показалось, хотя они не очень похожи.

– Они были вдвоём?

– Да, они сели в автобус вдвоём, и я предположил, что девочка – её дочь.

* * *

Едва завладев мячом, Хекла бросилась в атаку. Игроки команды-соперника не успели и глазом моргнуть, как она их обвела. Отовсюду неслись крики и свист. Краем глаза Хекла заметила устремившихся к ней защитников, однако и тут она оказалась проворнее. Теперь она была один на один с голкипером, который подался вперёд и, широко расставив руки и ноги, готовился отразить удар. Когда между ними оставалось несколько метров, Хекла поддела мяч ногой и отправила его в воздух. Описав ровную дугу, мяч оказался в воротах, и за спиной Хеклы раздались ликующие возгласы.

Тренировка подошла к концу, но Хекла всё никак не могла отдышаться, а с её лица не сходила улыбка. Заметив своё отражение в зеркале, что висело в раздевалке, она едва себя узнала: раскрасневшиеся щёки, растрёпанные волосы и сияющие глаза. Жёлтая футболка Хекле очень шла, и она с сожалением подумала, что тренировки бывают не так часто и продолжаются не так долго, как ей хотелось бы. Останавливаться она не желала – ей хотелось играть и играть, пока не свалится с ног.

– Ты в душ идёшь? – Тинна уже сняла форму и теперь стояла перед Хеклой в нижнем белье.

– Да, – ответила она. Присев на скамейку, Хекла наскоро стянула с себя жёлто-чёрную форму, завернулась в полотенце и отправилась в душевую. Душ был наихудшей частью тренировочной рутины.

Закончив, ей пришлось дожидаться, пока Тинна накрасит ресницы и причешется. Как-то внезапно Тинна от неё отстранилась, и, казалось, что она стремится проводить больше времени с Дисой, нежели с ней. Может, она догадывалась о мыслях Хеклы? Хекла страдала молча, осознавая, что, вероятно, её чувства не находят отклика у Тинны. Самой Хекле было понятно, кем она является. Она поняла, почему её постоянно преследовало ощущение того, что её связь с Агнаром ошибочна. Она пыталась переубедить собственное тело, заставить его реагировать на поцелуи Агнара, но всё оказалось напрасно. Но, может, Тинна другая. Прочесть её мысли Хекла не могла, как ни вглядывалась в её лицо.

– Идём? – коротко спросила Тинна, и Хекла подняла глаза. Она так глубоко погрузилась в собственные мысли, что даже не заметила, что Тинна уже полностью одета и ожидает её. Поднявшись, Хекла последовала за ней. Оказавшись на улице, она с удовольствием вдохнула в себя холодный воздух. У Тинны зазвонил телефон.

– Кто звонил? – спросила Хекла, когда та нажала на отбой.

– Мама, – ответила она, натягивая капюшон. Взглянув в глаза Хекле, Тинна улыбнулась: – Она сейчас за нами приедет.

– Зачем? – поинтересовалась Хекла. Они обычно возвращались домой пешком: идти было недалеко, да и погода стояла неплохая.

Тинна молча пожала плечами. Несколько минут спустя на парковку перед спортзалом въехал белый «Вольво». Тинна уселась на переднее сиденье, а Хекла устроилась сзади. Обернувшись, Маргрьет поприветствовала её. На её безупречном лице играла улыбка. Тинна унаследовала улыбку Маргрьет, а также некоторые её манеры, но в остальном они довольно сильно отличались. Однако иногда казалось, что Тинна стремится походить на мать во всём: она копировала причёску Маргрьет и заимствовала одежду из её гардероба. Более того, мать даже иногда красила её перед школой, а однажды она сделала макияж всем трём подружкам по случаю танцевального вечера.

Мать и дочь о чём-то тихо переговаривались, но в их беседу Хекла не вслушивалась. Откинувшись на сиденье, она открыла телефон. Между тем машина набирала скорость, и, когда Хекла оторвала глаза от мобильника, пейзаж за окном был другим. Они проезжали мимо каких-то заснеженных полей, где тут и там группами стояли лошади.

– Куда мы едем?

Тинна обернулась к ней:

– Прокатимся кое-куда.

– Но… ведь Сайюнн и Фаннар…

– Я поговорила с Сайюнн, – сказала Маргрьет. Хекла встретилась с ней взглядом в зеркале заднего вида. – Она разрешила тебе поехать с нами.

Хекла снова посмотрела в окно. Они как раз поравнялись с горой Хабнарфьядль, а на противоположной обочине росли невысокие берёзки, за которыми плескалось море и виднелись огни Боргарнеса, города, где раньше жила Хекла. Внезапно она подумала о Марианне, и, сама того не ожидая, ощутила боль утраты. Чем больше проходило времени, тем ярче вставало в её памяти то хорошее, что было связано с Марианной, а плохое потихоньку забывалось. Странно, потому что сразу после того, как Марианна пропала, Хекле приходили на память исключительно тягостные моменты. Она солгала полиции, скрыв свою поездку в Акранес только потому, что надеялась, что Марианна найдётся, и она избежит наказания за проступок. В последний раз, когда Хекла укатила в Акранес без спроса, Марианна запретила ей проводить очередные выходные у Сайюнн и Фаннара, и в результате Хекла не видела их целых три недели.

Она посмотрела в затылок Тинне, которая, проворно двигая пальцами, заплетала свои светлые волосы в косу. Будто почувствовав её взгляд, Тинна резко обернулась, и на её губах появилась улыбка. Хекла тут же опустила глаза и почувствовала, что краснеет.

* * *

– Я бы сказала, что у нас достаточно оснований, чтобы обыскать дом, – Эльма откинула волосы от лица и собрала их в хвост. Ей было жарко, подмышки вспотели, а дыхание участилось, будто она совершила пробежку.

– Да, я получу ордер, – кивнул Хёрдюр.

– Можем поехать сразу, – предложил Сайвар.

Эльма взглянула на часы – время приближалось к пяти.

– Она уже наверняка уехала на работу.

– Может, тогда лучше подождать, пока она вернётся? – спросил Хёрдюр. – А то ещё ударится в бега.

– К счастью, мы живём на острове, – изрёк Сайвар. – Далеко не убежишь, если только не полетишь самолётом, но тогда твои передвижения будут зафиксированы.

– Немалому количеству людей удавалось эти препоны обходить, – заметила Эльма.

– Удивительно всё-таки, как часто пропадают люди на нашем маленьком острове, – откидываясь на спинку стула, произнёс Хёрдюр. – Взять хотя бы этот случай. Сколько народу, должно быть, прошло через лавовое поле в Грауброке, даже не подозревая, что где-то поблизости лежит труп Марианны! И дачники, и полчища туристов. Нет, думаю, что потайных мест в нашей стране хватает.

– С этим не поспоришь, – признал Сайвар.

– Да-да, и подобных примеров множество, – кивнул Хёрдюр, подавляя зевок.

Эльма с любопытством взглянула на него. В последние дни Хёрдюр выглядел непривычно отстранённым, позволяя им с Сайваром действовать на своё усмотрение, а сам занимался исключительно улаживанием формальностей. Болезнь жены очевидно отразилась и на нём.

– Значит, так, – резюмировал Хёрдюр, – я иду за ордером и вызываю криминалистов, – с этими словами он поднялся и вышел из совещательной комнаты.

– Неужели Маргрьет и свою дочь в это втянула? – проговорила Эльма, когда за Хёрдюром закрылась дверь. Она всё никак не могла осмыслить то, что сказал водитель автобуса. – А может, с ней была Хекла?

– Нет, навряд ли. Скорее уж Хекла не солгала, когда сказала, что отправилась домой, не дожидаясь появления Марианны у Маргрьет…

– Ну да, возможно.

– Хотя мне это всё равно представить трудно, – после короткой паузы сказал Сайвар.

– Почему?

– Ну, Маргрьет ведь такая…

– Понимаю. – На телеэкране Маргрьет выглядела так, что Эльме и в голову бы не пришло подозревать, что она способна на убийство. Посмотрев на Сайвара, она шутливым тоном сказала: – Барахлит твой датчик?

– А? – Сайвар удивлённо приподнял брови.

– Ну, ты говорил, что у тебя внутри есть датчик.

– Ах, это. В основном он барахлит, когда дело касается хорошеньких женщин, – Сайвар криво усмехнулся. – Поэтому я так и не научился считывать тебя.

Эльма залилась краской, хотя понимала, что Сайвар иронизирует. Вместо ответа она предположила:

– А может, Маргрьет просто защищалась? Может, Марианна первая начала?

– Ну а зачем тогда прятать труп вместо того, чтобы вызвать полицию?

Прежде чем Эльма успела ответить, зазвонил её мобильник. Поднеся его к глазам, она увидела номер Якоба. Отключив звук, она снова спрятала телефон в карман. В очередной раз ей предстояло его разочаровать, отказавшись от встречи. Но даже понимая, что ведёт себя не совсем порядочно, она не находила в себе смелости ему об этом сказать.

* * *

Наконец машина остановилась. Времени было около шести, и уже наступила полная темнота. За окном не было видно ни зги.

– Где мы? – спросила Хекла, потирая глаза.

– Увидишь, – ответила Тинна и открыла дверцу.

Хекла последовала её примеру. Когда она вышла из машины, у неё под ногами хрустнул снег, но больше тишину ничто не нарушало. В небе, усеянном звёздами, висел месяц. Хекла осмотрелась. Глаза привыкли к темноте, и на противоположной стороне дороги она увидела лаву. Серп луны кидал на острые камни неверный свет, и выглядели они зловеще. У Хеклы возникло ощущение, что за ними кто-то наблюдает, будто за выступами скал она уловила какое-то движение.

– Ну, идите за мной, – сказала Маргрьет и ступила на тропинку, которая вела вверх по холму.

Ветки, что напáдали с деревьев на тропинку, отсырели, и в воздухе пахло влажной древесиной.

Тинна, что-то напевая себе под нос, шла впереди бок о бок с матерью. Когда они прошли ещё немного, перед ними замаячил летний дом с покатой крышей и террасой. Хекла подумала, не здесь ли они собираются ночевать. Никаких вещей, кроме рюкзака с пропитавшейся пóтом спортивной формой, у неё с собой не было. Ей показалось странным, что Сайюнн позволила ей поехать с ними в летний дом, несмотря на то, что назавтра ей предстояло идти в школу. На Сайюнн это было непохоже.

Маргрьет не сразу удалось отпереть дверь, но, как только они оказались в доме, Хекла и думать забыла о Сайюнн. Никогда раньше ей не приходилось видеть такого роскошного летнего дома. Иногда Сайюнн и Фаннар снимали летние дома, куда брали с собой Хеклу, но они не шли ни в какое сравнение с этим. Здесь пол был выложен серыми каменными плитами, а под потолком тянулись деревянные балки. В гостиной, напротив бетонного камина, стояли тёмно-коричневый угловой диван и кресло, накрытое белой овечьей шкурой, а на стене висела голова оленя. Обеденный стол был такой большой, что за ним свободно уместилось бы человек десять. Великолепная люстра отлично вписалась бы в интерьер шотландского зáмка.

– Вау, – выдохнула Хекла.

– Нравится? – улыбнулась Тинна.

Не находя слов, Хекла лишь кивнула.

– Ну и холодина здесь, – поёжилась Маргрьет. Включив свет, она проверила содержимое кухонных шкафчиков. – Я разожгу камин. А вы, девочки, поднимайтесь наверх и подготовьте своё спальное место.

Хекла подняла голову и увидела открытый лофт с перилами, который использовался в качестве спальни. Оттуда можно было обозревать гостиную.

Маргрьет окликнула их, когда они уже начали подниматься по лестнице:

– Телефоны! – с полуулыбкой она вытянула руку. – Здесь действуют другие правила. От гаджетов хоть иногда нужно отдыхать.

Хекла взглянула на Тинну, которая, закатив глаза, протянула матери свой мобильник.

– Ты тоже, Хекла.

– Окей, – кивнула она, вынимая телефон из кармана.

Маргрьет улыбнулась:

– Не беспокойся – я тебе его отдам.

Поглядев, как Маргрьет исчезает в кухне, Хекла стала подниматься по лестнице вслед за Тинной.

* * *

– Мы нигде не можем найти Хеклу, – заговорила Сайюнн, не успела Эльма принять звонок. – Она не вернулась домой с тренировки, что на неё совсем не похоже. Обычно она всегда ставит нас в известность, куда идёт, и всегда возвращается домой к ужину. Она знает, что для меня это очень важно. Я ей звоню-звоню, но всякий раз попадаю на автоответчик.

Эльма отложила кусок пиццы, которую заказал кто-то из коллег, и вытерла руки о кухонное полотенце. Выйдя из кухни, она направилась в свой кабинет и прикрыла за собой дверь.

– Когда вы разговаривали с ней в последний раз?

– Часа в три. До того, как она пошла на тренировку.

– Понятно. А с её подругами вы не связывались?

– Я обзвонила всех. Тинна тоже не отвечает – у неё отключен телефон, – сказала Сайюнн. – Вдруг что-то произошло? Я говорила с отчимом Тинны, но ему ничего не известно. До Маргрьет тоже не дозвониться, но она на работе, поэтому…

– Не волнуйтесь, я посмотрю, что можно сделать, – сказала Эльма, бросив взгляд на часы. Время приближалось к девяти, и все её коллеги были наготове. Криминалисты уже выехали из Рейкьявика, а напротив дома Маргрьет стояла полицейская машина без опознавательных знаков. Планировалось арестовать Маргрьет, как только она вернётся с работы.

– У меня предчувствие, что… – Сайюнн тяжело вздохнула на другом конце провода, – что-то случилось.

– Оснований для беспокойства нет, – сказала Эльма. – Мы найдём Хеклу.

Попрощавшись с Сайюнн, она села, обдумывая ситуацию. Затем она позвонила Каури, который находился в машине возле дома Маргрьет:

– Не видно её?

– Нет.

– И её дочери тоже?

– Кроме мужа Маргрьет, в дом никто не входил и не выходил, – ответил Каури.

Эльма нажала на отбой. Маргрьет уже должна была бы вернуться домой. Может, она задержалась на работе или куда-нибудь отправилась после неё?

Немного подумав, Эльма набрала номер телекомпании. Пока она ожидала на линии, в трубке играла мелодия, которая была популярна лет тридцать назад. Звук был дребезжащий, как из ведра. Наконец ответила женщина, которая сообщила, что большинство сотрудников уже ушли, и попросила Эльму перезвонить завтра. Эльма объяснила ситуацию и, проявив некоторую настойчивость, получила от неё номер мобильного телефона начальника Маргрьет. Тот ответил после первого же гудка и, в отличие предыдущей собеседницы, даже не заикнулся ни об ордере, ни о законе о неприкосновенности частной жизни.

– Маргрьет сегодня на работу не явилась, – прямо сказал он. – Мы пытались до неё дозвониться, но безуспешно.

Поблагодарив его, Эльма отключилась. Затем она схватила свою куртку и чуть ли не бегом направилась по коридору к кабинету Хёрдюра.

В последний раз Тинну и Хеклу видели в пять часов, по окончании тренировки. Остановив машину напротив дома Маргрьет, Эльма взглянула на его окна. В них горел свет, а на подъездной дороге стоял автомобиль мужа Маргрьет. Возможно ли, что Маргрьет куда-то отвезла девочек? Или они отправились куда-нибудь вдвоём, а Маргрьет находилась ещё где-то? А если они были все вместе, то стóило ли тревожиться за Тинну и Хеклу?

Эльма пыталась убедить себя, что Маргрьет не причинит им вреда. Даже если она убила Марианну, это произошло при совершенно иных обстоятельствах: Марианна спровоцировала Маргрьет, обвинила её во лжи. Нет, девочкам ничто не угрожает. По крайней мере, Тинне. Насчёт Хеклы Эльма была не так уверена. Что если за смерть Марианны ответственны и мать, и дочь? Водитель сказал, что в автобус они сели вдвоём. Однако, когда произошло изнасилование, Хекла ещё не родилась, так что Маргрьет вряд ли намеревалась наказать за него дочь Марианны.

Эльма с Сайваром вышли из машины и направились к дому. Сайвар постучал в дверь – три решительных стука. На пороге появился Лейвюр. Оглядев их, он заметил стоявшую перед домом полицейскую машину. По его лицу пробежала тень.

– Что-то случилось? – встревоженно спросил он.

– Нет, – поспешила успокоить его Эльма, представляя, что он, должно быть, чувствует: шутка ли сказать, двое полицейских на пороге – только священника не хватает. – Ничего страшного не произошло, мы просто пытаемся выяснить, где Маргрьет: на звонки она не отвечает и на работе сегодня не была.

– Да? Вот это новость. Ей ведь нужно было на работу. Вы уверены, что она не на студии?

– Она туда не приехала, – сказал Сайвар.

– Тогда понятия не имею, где она может быть. Я-то был совершенно уверен, что она на работе…

Эльма с трудом подавила вздох. Она с удовольствием поднажала бы на Лейвюра, но подозревала, что это ни к чему не приведёт. Он наверняка действительно не знал, куда запропастилась его жена.

– А Тинна? – спросила Эльма.

– Тинна? Да у неё вроде тренировка была.

– Но тренировка давно закончилась.

– Ну, я… – Лейвюр запустил пальцы в свои тонкие волосы. – Тинна всегда куда-то ходит. За ней присматривает в основном Маргрьет. Я только… А почему вы хотите с ними поговорить? В чём, вообще, дело?

– Мы объясним позже, – сказал Сайвар. – А пока вам придётся проехать с нами.

Лейвюр открыл рот, собираясь что-то сказать, но промолчал, заметив, как из другой машины, остановившейся напротив дома, выходят люди. Некоторые из них были одеты в белые комбинезоны.

– Что… Почему… – На мгновение Лейвюр оцепенел, а потом повысил голос: – Что здесь, вообще, происходит? Кто это? – он вытянул руку в сторону криминалистов.

Прежде чем Сайвар успел ответить, один из них уже оказался возле входной двери:

– Всем необходимо покинуть дом как можно скорее, чтобы у нас была возможность его обыскать, – безапелляционно сказал он.

– Да, конечно, – кивнул Сайвар и обратился к Лейвюру: – У нас имеется ордер на обыск. Вы можете проехать с нами в участок, где мы подробнее объясним вам, в чём дело. В доме ещё кто-то есть? Где ваш сын?

– Нет, никого нет. И сына нет. Но зачем этот… обыск? Что всё-таки случилось?

Сайвар вздохнул и жестом предложил Лейвюру следовать за ним.

Эльма смотрела, как криминалисты заносят в дом свой рабочий инвентарь. Марианна потеряла много крови, поэтому, если она скончалась в доме Маргрьет, то какие-нибудь следы обязательно обнаружатся. Обернувшись через плечо, Эльма увидела ожидающих возле машины Сайвара и Лейвюра, который стоял с опущенными плечами и выражением полной беспомощности на лице. Несмотря на холод, его лоб поблёскивал от пота, а под мышками были заметны влажные разводы. Вероятно, он и понятия не имел, что натворила Маргрьет. Теперь требовалось как можно скорее найти девочек.

– У вас есть предположения, где может находиться Маргрьет? – спросила Эльма, подходя к ним. – Ничего не приходит на ум?

Пару секунд Лейвюр смотрел на неё так, будто не мог уразуметь, о чём она его спрашивает.

– Да… нет, – он оглянулся на звук машины, которая въезжала на улицу, а потом снова обратился к ним: – Ну, если только… у нас есть летний дом. Однако она не говорила, что собирается туда, поэтому я сомневаюсь, что она там. Вы уверены, что она не попала в аварию по пути на работу? Видимо, произошло именно это. Она бы никогда…

– Где летний дом? – перебил его Сайвар.

– Недалеко от Бифрёста. Прямо у Грауброка.

* * *

Хеклу разбудил скрип половиц, когда Тинна приподнялась на матрасе. Ей было жарко, и она сбросила с себя шерстяное одеяло, которым укрывалась. Единственным источником света в спальном лофте служила лампочка, свисавшая с покатого потолка. Выглянув в окно, Хекла не увидела ничего, кроме собственного изображения. На стене внизу плясали жёлтые блики огня, который потрескивал в камине.

Зевнув, Тинна посмотрела на Хеклу:

– Выспалась?

– Ммм, – протянула та. Спать она, вообще-то, не собиралась, но, как только голова опустилась на матрас, её веки сразу потяжелели. Который, интересно, час? Наверняка уже давно было пора ужинать: в животе у Хеклы так заурчало, что Тинна вытаращила глаза.

– Вот и я о том, – усмехнулась она и крикнула: – Мама!

Снизу послышался скрип кожи, которой был обтянут диван.

– Да, Тинна.

– Мы умираем от голода.

– Ну так спускайтесь.

Тинна не заставила себя просить дважды, и Хекла последовала за ней. Ей не хотелось оставаться наверху в одиночестве, хотя, если бы не голод, она вполне могла бы проспать до утра. После тренировки ноги у неё были как ватные, а руку, которую она положила под голову, когда спала, покалывало.

Маргрьет сидела на диване с наброшенным на ноги одеялом. Когда девочки спустились, она сдвинула на лоб очки и отложила открытую книгу.

– Поспали? – спросила она с улыбкой. В отблесках огня её лицо светилось, а волосы сияли, как золото. Хекле казалось, что она похожа на актрису, хотя, честно говоря, когда она приходила в гости к Тинне, то всегда немножко боялась Маргрьет. Было в ней что-то такое, что лишало Хеклу уверенности в себе: она начинала беспокоиться, что недостаточно аккуратно причёсана или что на ней мятая одежда. Хекла не понимала, происходит ли это оттого, что она хочет произвести на Маргрьет впечатление, или по какой-то другой причине.

– Что у нас из еды? – спросила Тинна.

– Я захватила салат и хлеба, – Маргрьет поднялась и сунула ноги в тапки, стоявшие у дивана. – Простите, но никаких изысков предложить не могу. Эту поездку я заранее не планировала. Садитесь, сейчас всё приготовлю.

В тускло освещённой кухне она открыла шкафчики и достала из них тёмно-серые тарелки, которые выглядели так, будто были сделаны из камня. Открыв кран, она набрала в кувшин воды, а себе налила вина в бокал на высокой ножке. Хекла обратила внимание, что в стоявшей на столе бутылке оставалось уже совсем немного вина. Когда всё было готово, Маргрьет тоже села за стол и предложила им приниматься за еду.

– Хекла, – заговорила Маргрьет после небольшой паузы. Девочка подняла голову и вопросительно взглянула на неё. Глаза Маргрьет светились каким-то странным светом, будто она впервые увидела Хеклу. Обычно Хекле казалось, что взгляд Маргрьет проходит сквозь неё, но теперь он проникал в самое её нутро.

– Да, – попыталась ответить она, но это коротенькое слово застряло у неё в горле. Кашлянув, Хекла сделала глоток воды.

– Я тебе рассказывала, что вы с Тинной родственницы?

Хекла чуть не поперхнулась водой. Она перевела взгляд на Тинну, которая улыбалась так, будто её эта новость не удивила.

– Это правда, – слегка улыбнулась Маргрьет. – Папа Тинны был братом твоей мамы, поэтому вы… очень близкие родственницы. Вы – двоюродные сёстры.

– Но… – Хекла не знала, как ей реагировать на эту информацию. Тут явно какая-то ошибка. – Он же давно умер. Мамин брат, я имею в виду.

– Да, – кивнула Маргрьет. – Он умер до рождения Тинны. Он так о ней и не узнал, и, думаю, твоя мама тоже была не в курсе.

Хекла почти ничего не знала о своём дяде Антоне, кроме того, что он добровольно расстался с жизнью, когда Марианна была ею беременна. Мама очень редко его упоминала; только пару раз рассказывала о том, как в детстве Антон убедил её открыть рождественский календарь[16] в ноябре и на пару с ней съел оттуда все шоколадки. Однако, когда Хекла начинала расспрашивать Марианну о её семье, та отгораживалась от неё стеной молчания. Хекла так и не призналась матери, что отыскала своего дедушку в соцсети и отправила ему сообщение. С тех пор они периодически общались, но о том, что у Антона есть дочь, дедушка ей не рассказывал. И уж тем более о том, что его дочь – Тинна. Этого просто не могло быть.

– Тинне уже всё известно, – продолжила Маргрьет. – Я привезла тебя сюда, чтобы это стало известно и тебе. Ты имеешь право знать.

– Знать что?

– Ну… – Маргрьет посмотрела в свой бокал и покрутила его в руке, едва не расплескав вино. – Знать, что произошло на самом деле. И почему нам нужно держаться вместе. Хранить нашу тайну, – она подняла глаза и посмотрела в упор на Хеклу: – Думаешь, у тебя получится?

* * *

Впечатление было такое, что поездка до Бифрёста растянулась на целую вечность. Значительно превышая допустимую скорость, полицейская машина проносилась вдоль подножия Хабнарфьядля с включёнными мигалками, но Эльме всё равно казалось, что они едва тащатся.

– Может, Хекла что-то видела? – сказал Сайвар, когда они подъехали к мосту, перекинувшемуся через фьорд к Боргарнесу. До сего момента в машине стояла полная тишина.

– То есть?

– Ну, вдруг она стала свидетельницей убийства своей матери, и поэтому Маргрьет похитила её?

– Вполне, – согласилась Эльма. – Она могла находиться в доме у Маргрьет, когда туда явилась Марианна. Но тогда почему она молчала всё это время? Зачем ей было выгораживать Маргрьет? Ведь к матери она наверняка была привязана больше.

– Так ли это? Может, она не испытывала к Марианне дочерних чувств. Или она выгораживала не Маргрьет?

– А кого… – Эльма осеклась. – Ты намекаешь, что ей хотелось защитить Тинну?

Сайвар пожал плечами:

– Или их обеих. Как мы видели, у Хеклы имеются проблемы с социализацией. Я не удивлюсь, если она пошла на такой шаг, чтобы не потерять подругу.

– Двоюродную сестру.

– А?

– Если верно, что Антон – отец Тинны, то они с Хеклой двоюродные сёстры.

– Вот именно, – в городской черте Боргарнеса Сайвар снизил скорость. – Значит, тем более Хекла не хочет её потерять. Но это ещё вопрос, в курсе ли она, что они с Тинной – двоюродные сёстры.

Снова вынырнув на Кольцевую дорогу, Сайвар выжал газ до упора, и вскоре окружающий пейзаж погрузился в темноту, которую тут и там разрывали огоньки домов, что стояли в некотором отдалении от обочины.

В кармане у Сайвара ожил мобильник, который он передал Эльме.

– Мы нашли кровь, – сказал криминалист на другом конце провода. – Пол в кухне светится полностью.

Летний дом был окутан тьмой. Если бы не машина, которая стояла возле него, могло показаться, что в доме никого нет. Эльма напрягла глаза, чтобы различить хоть какое-то движение, но ничего не заметила. Большие окна были плотно занавешены.

– По-твоему, они там? – спросил Сайвар почему-то шёпотом.

– До этого по дому кто-то ходил, – сообщил один полицейский из Боргарнеса, который ранее прибыл на место со своими коллегами. Их машина стояла ниже по дороге, откуда они могли наблюдать за домом.

– Значит, они там?

– Думаю, да. Кто-то там точно есть. Возможно, они в комнате, окна которой выходят на противоположную от дороги сторону, – предположил полицейский.

– Чего мы ждём? – обратилась Эльма к Хёрдюру, который подъехал вслед за ними на своём внедорожнике. – Попробуем войти?

– Да, – кивнул Хёрдюр. – Вы с Сайваром постучитесь в дверь. А мы окружим дом, чтобы перекрыть все возможные выходы. Это наверняка излишне, но лучше не рисковать.

Эльма с Сайваром подошли к дому и постучались. Эльма прислушалась и уловила приглушённые голоса: вероятно, в доме работал телевизор. Приставив ко лбу ладонь, она приблизила лицо к стеклянной панели на двери и из-под козырька рассмотрела прихожую: шкаф для верхней одежды, обувь на полу, среди которой две пары кроссовок. Она перевела взгляд на Сайвара.

– Маргрьет, – громко позвал тот и постучал в дверь сильнее.

В тот же момент послышались шаги, и дверь распахнулась.

Стоявшая на пороге Маргрьет, казалось, совсем не удивилась их появлению.

– Добрый вечер, – сказала она.

– Где девочки, Маргрьет? – обратился к ней Сайвар.

Она молчала, улыбаясь и меря их взглядом. Как его истолковать, Эльма не знала. Он был точно таким же, как на телеэкране: дружелюбным и внушающим доверие.

– Где они? – спросила Эльма, делая шаг в прихожую.

– Они там, – Маргрьет махнула рукой в сторону закрытой двери в комнату.

Эльма прошла мимо Маргрьет, и Сайвар последовал за ней. Она двинулась прямиком к двери, из-за которой раздавалось бормотание телевизора. Чего ждать Эльма не знала, но, увидев лежащих на диване Хеклу и Тинну, она невольно ахнула. Руки девочек свесились к полу, и в темноте было не видно, дышат ли они. На секунду всё вокруг замерло, но потом Сайвар зажёг в комнате свет, и они встрепенулись. Тинна прикрыла глаза ладонью, а Хекла перевернулась на другой бок. Рассмотрев их, Тинна не проявила ни страха, ни удивления. Она лишь села на диване и откинула плед.

– Что случилось? – тихо спросила Хекла.

– Вам нужно поехать с нами, девочки, – сказала Эльма. – Мы объясним вам всё по дороге.

– А где мама? – подала голос Тинна.

– Она… – Эльма осеклась. – Она поедет с нашим коллегой.

– Почему? – спросила Тинна. – Ей что, нельзя ехать с нами в одной машине?

– К сожалению, нельзя, – спокойным тоном сказала Эльма. – Мы объясним…

– Нет, – это прозвучало настолько решительно, что Эльма умолкла. Тинна встала. Она была гораздо выше Эльмы, и та вдруг ощутила неприятный холодок. В глазах Тинны было выражение, от которого Эльма невольно отступила назад.

– Тинна, мы…

– Это сделала я, – сказала Тинна. – Мама ни в чём не виновата. Это я убила Марианну.

Среда

Криминалисты работали допоздна. Придя на следующее утро на работу, Эльма рассмотрела сделанные ими фотографии. Были явные признаки того, что кровь забрызгала стены и собралась на полу в большую лужу. Специалист по анализу следов крови осмотрел место происшествия и заключил, что во время избиения Марианна лежала на полу. Подтверждения пока не было, но полицейские исходили из того, что кровь принадлежит ей. По всей видимости, Марианну убили в доме, однако вопрос о том, кто несёт ответственность за её смерть, оставался открытым.

Прогулявшись до кухни, Эльма наполнила свою чашку кофе. Вместо того чтобы вернуться к себе, она присела у кухонного стола. Она не верила, что в убийстве Марианны виновна Тинна, вопреки тому, что девочка заявила накануне вечером. Наверняка её признание – это попытка защитить мать, хотя полной уверенности на этот счёт у полицейских не было. Водитель автобуса видел Маргрьет с девочкой, которая подходила под описание Тинны. Она была выше ростом и более крепко сложена, чем Маргрьет. Эльма полагала, что, пока составляются отчёты, Тинну на несколько дней определят в центр психического здоровья детей. Поскольку на момент преступления ей было всего четырнадцать лет, выдвинуть против неё обвинение было нельзя. О помещении её в следственный изолятор речи тоже не шло, поскольку со времени преступления минуло слишком много времени, и у полиции не было оснований разделять мать и дочь. Если Маргрьет и Тинна и хотели согласовать свои версии происшествия, то у них уже было для этого достаточно возможностей.

Однако как вписывалась в картину преступления Хекла? Стала ли она свидетельницей убийства матери? Эльма находилась в той же машине, которая накануне вечером везла Хеклу из летнего дома. Сидя на заднем сиденье, девочка в основном молчала и всю дорогу глядела в окно. Едва увидев Сайюнн и Фаннара, которые приехали за ней в полицейский участок, она бросилась к ним в объятья.

Эльма поставила чашку на стол – больше этой чёрной жижи ей не хотелось. Вскоре им предстояло взять показания у Маргрьет. Она попросила присутствия своего адвоката, который уже находился в пути из Рейкьявика. Время приближалось к часу дня, и Эльма чувствовала себя совершенно не выспавшейся, хотя несколько часов ей поспать всё-таки удалось. Когда накануне она легла в постель и закрыла глаза, все события вечера завертелись у неё в голове с неимоверной скоростью, однако, разомкнув веки вновь, она с удивлением обнаружила, что наступило утро. Пока Эльма боролась с зевотой, в кухне появился Сайвар.

– Адвокат приехал, – сообщил он. – Будем начинать?

Вглядываясь в лицо Маргрьет, Эльма безуспешно пыталась представить цепочку событий, которые привели к смерти Марианны. Неужели Маргрьет действительно стояла над распластанной на полу женщиной, избивая её ногами и руками, даже когда та уже потеряла сознание?

Сайвар включил диктофон и зачитал порядок взятия показаний. Маргрьет смотрела на него с серьёзным лицом, но в её глазах было заметно любопытство. Единственным признаком того, что она нервничает, было то, как она, сделав глоток воды, тут же снова хваталась за стакан, сжимая его так, что белели костяшки пальцев.

– Итак, – начала Эльма. – Давайте резюмируем события пятницы, четвёртого мая. Вы можете рассказать нам, что тогда произошло?

– Да, – сказала Маргрьет, откашлявшись. – Я собиралась на работу, когда в дверь постучали.

– Кроме вас, дома ещё кто-то был?

– Тинна была в своей комнате с Хеклой.

– Хорошо, – сказала Эльма. – Продолжайте.

– Значит, в дверь постучали, и я пошла открывать. По тому, как та женщина посмотрела на меня, я сразу поняла, что она меня знает. Она не говорила ни слова, просто… рассматривала меня, – Маргрьет опустила взгляд на стакан с водой. – Потом она спросила, узнаю ли я её, и когда я ответила, что не узнаю, она сказала, что хочет со мной поговорить. Мы прошли в кухню, и она сказала мне, кто её брат. Естественно, я была потрясена. Но это мягко сказано: я была шокирована.

– Не могли бы вы пояснить, кто был её брат? – спросил Сайвар. – Под запись.

– Антон жил в Сандгерди, как и я. Мы встретились на вечеринке, но подробностей я не помню. Единственное, что осталось в памяти, – это то, что я уснула, а когда проснулась, он лежал на мне. Он уже успел меня раздеть, – она опустила веки. – Простите, я… Всю свою жизнь я пытаюсь избавиться от этого воспоминания. Я пряталась от людей, которые мне не верили и осуждали за то, на что я не могла повлиять. Поэтому видеть его сестру у меня в кухне было… Даже не могу это описать, – Маргрьет помолчала, уставившись невидящим взглядом в стол. – Вероятно, я отреагировала неправильно. Я сказала ей уходить и… увести Хеклу. Конечно, это было несправедливо, но и то, что произошло со мной было несправедливо. Всё было несправедливо.

– Какова была её реакция? – спросил Сайвар, поскольку Маргрьет умолкла.

– Она назвала меня лгуньей. Сказала, что следила за мной и видела, что я за человек. Тут меня озарило: я поняла, что это она отправляла письма.

– Какие письма?

– Я начала получать письма с угрозами через три года после рождения Храбнтинны. Аноним поздравлял меня с дочкой. В одном из писем упоминалось название садика, в который ходила Тинна, поэтому я стала опасаться за её безопасность. Потом меня столкнули с лестницы в ночном заведении Рейкьявика. Кто это сделал, я не видела, но предположила, что это тот же человек, который присылал мне письма. Вследствие этого мы с дочерью переехали.

Эльма кивнула – она ознакомилась с письмами и знала, что Маргрьет говорит правду.

– Марианна призналась, что это она присылала письма?

Маргрьет подняла глаза и горько усмехнулась:

– Да, призналась. Рассмеявшись мне в лицо, она спросила, было ли мне страшно. И вот тут я… не смогла совладать с собой. Я закричала на неё и оттолкнула, потому что больше не хотела видеть её в своём доме.

– То есть началась потасовка?

Маргрьет посмотрела на своего адвоката, а потом перевела взгляд на Эльму и кивнула:

– Она всего лишь хотела защитить меня.

Эльма подалась вперёд:

– Кто? Кто хотел вас защитить?

– Тинна, – всхлипнула Маргрьет. – Она не хотела её убивать. Она просто вышла из комнаты и увидела нас. Она наверняка решила, что мне нужна помощь или… не знаю, о чём она думала, но в следующий момент Марианна уже лежала на полу, и всё было в крови… Боже мой… – Маргрьет зажала рот рукой, а по её щекам катились слёзы. – Что теперь будет? Что будет с Тинной?

Тут вмешался её адвокат:

– На момент преступления Храбнтинне было четырнадцать лет, поэтому она не подлежит уголовному преследованию.

Эльма взглянула на Сайвара – к такому повороту событий они были не готовы.

– Возможно ли сделать небольшой перерыв? – всхлипывая, спросила Маргрьет.

Сайвар кивнул и выключил диктофон. Эльма поднялась, сходила за бумажными салфетками и протянула их Маргрьет. Пару минут спустя та успокоилась и была готова продолжать.

– Как видите, моя клиентка не виновна в убийстве, – сказал адвокат Маргрьет. – Имеется и подтверждение её дочери. Она посчитала, что мать находится в смертельной опасности и действовала соответственно.

– Попрошу вас не мешать даче показаний, – сказала Эльма. Функция адвоката состояла в том, чтобы наблюдать ситуацию и представлять интересы своего клиента. Возможность отстаивать невиновность подзащитных предоставлялась адвокату в суде.

– Что произошло потом? – обратился Сайвар к Маргрьет.

– Я растерялась. Несчастная Хекла видела всё случившееся. Я велела ей ехать домой и никому ничего не рассказывать.

– Зачем вы спрятали труп? – спросила Эльма. – Если речь идёт о несчастном случае, о самообороне, почему вы просто не вызвали полицию?

– Ну, я же говорю: я испугалась, не знала, что делать. Я не могла думать логически. Единственное, что мне тогда пришло в голову, это сделать так, чтобы Марианна исчезла. Будто ничего не произошло. Дело в том, что я знаю, как она обходилась с Хеклой: мы не раз говорили с Сайюнн, и она рассказывала мне, как эта женщина уходила из дома и оставляла трёхлетнего ребёнка в полном одиночестве. Трёхлетнего! Вы только представьте. Я подумала, что по ней никто не будет скучать. Мне даже показалось, что и сама Хекла не особенно расстроилась. Я сказала ей, что теперь она сможет переехать к Сайюнн и Фаннару, как она всегда мечтала. Но в первую очередь я стремилась уберечь Тинну: даже если бы её не судили как взрослого человека, клеймо убийцы осталось бы с ней навсегда. На своём горьком опыте я убедилась, что толпа вполне может обходиться и без судей. Она сама приговорит кого угодно. А приговор толпы беспощаднее любого судебного решения.

Маргрьет осушила стакан.

На ней был светло-коричневый толстый свитер с удлинённым вырезом. Волосы свободно спускались ей на плечи, а на лице не было ни грамма макияжа, и всё равно выглядела она так, будто была готова в любой момент появиться перед телекамерой. То, как она, произнося эти слова, смотрит прямо перед собой и ровно держит спину, производило впечатление. Будто читая с телесуфлёра, Маргрьет говорила своим поставленным голосом, знакомым тысячам людей. Если бы Эльма не встречалась с ней в иных обстоятельствах, она бы, вероятно, ничего не заметила. Однако ей приходилось видеть и другую сторону Маргрьет, поэтому её не оставлял вопрос, говорит ли та правду.

– У нас имеются показания водителя автобуса, который вспомнил, как вы с Тинной садились на автобус из Бифрёста в Акранес четвёртого мая, – сказал Сайвар.

– Я не могла поехать одна, – сказала Маргрьет. – Вы же понимаете: я попыталась поднять труп, но мне это было не по силам.

Она откинулась на спинку стула и громко вздохнула, будто устала объяснять им очевидные вещи. На одно мгновение показалось, что с лица Маргрьет сползла маска, и Эльма заметила вспыхнувший в её глазах недобрый огонёк. Потом Маргрьет снова выпрямилась и сказала:

– Как Хекла, так и Тинна могут подтвердить мои показания.

* * *

Она не ожидала, что её будут обнимать. Она готовилась к укорам, но никак не к объятиям. Она вдыхала кокосовый аромат волос Сайюнн, когда к ним подошёл Фаннар. Его объятия были немного неуклюжие и не такие долгие, но всё же тёплые и приятные – будто её укутали в мягкое одеяло.

Когда Хекла дала показания, они поехали домой, где Сайюнн приготовила ей ванну, и они даже словом не обмолвились о том, что произошло. За это Хекла была ей благодарна. Уже лёжа в постели, она, однако, не переставала думать о том, могла ли она поступить по-другому. И вообще, хотела ли она что-то изменить.

Четвёртого мая Хекла сбежала с урока плавания никем не замеченная. Игнорируя попытки Марианны с ней связаться, она позвонила Агнару, у которого, однако, не было времени за ней заехать. Поэтому она отправилась в Акранес на автобусе, сама не зная с какой целью. Хекла была настолько зла, что ей было всё равно куда ехать, лишь бы не встречаться с Марианной, которая не хотела ничего понимать и плевала на то, что Хекла пропустит футбольный матч. Однако появляться у Сайюнн и Фаннара Хекле было нельзя, потому что там Марианна искала бы её в первую очередь.

Тинна ответила, едва Хекла набрала её номер. Мама Тинны никак не отреагировала на её появление у них в доме, поскольку ничего удивительного в этом не было: Хекла заходила в гости к Тинне практически каждые выходные, когда бывала в Акранесе. Но Марианна продолжала звонить, и в конце концов Хекла одумалась и решила поехать обратно домой. Она боялась, что мама её накажет, и по дороге ломала голову, придумывая разные оправдания: потеряла мобильник, делала уроки с одноклассниками (так Марианна в это и поверила), ей разрешили подольше поплавать в бассейне, не могла найти ключи, сидела в библиотеке и зачиталась…

Когда автобус приехал в Боргарнес, у Хеклы имелась наготове вполне приемлемая легенда, однако Марианны дома не было. Но была записка: «Прости. Я люблю тебя. Мама». Разумеется, Хекла подумала, что записка касается футбольного матча, стыд от того, что она без спроса уехала в Акранес, стал ещё сильнее.

Когда пришло понимание, что Марианна не вернётся, записка предстала в новом свете: дело было не в матче, а в том, что Марианна решила исчезнуть навсегда. Ну или так показалось Хекле.

Потом всё происходило и быстро, и медленно одновременно: переезд, переход в новую школу, новая комната, новая жизнь. Ужин в семь часов, подъём в половине восьмого, тренировки пять раз в неделю. И Хекла была рада. Даже слишком рада, чтобы думать о Марианне. Настолько ей нравилась её новая жизнь, что мысли о Марианне посещали её всё реже. Скорее Хекла была ей благодарна за то, что она наконец-то предоставила ей свободу. Именно это ощутила Хекла благодаря исчезновению Марианны – свободу.

Но теперь Хекла знала, как всё было на самом деле. Ей стало известно, что за братец был у Марианны и что он натворил. Она даже представить себе не могла, каково пришлось Маргрьет. При мысли о Маргрьет, такой красивой и доброй, Хекла улыбнулась. И почему она её боялась? Как же хорошо им было в летнем доме всем вместе! Хекла чувствовала себя так, будто наконец обрела настоящую семью, родственников по крови. Они с Тинной – двоюродные сёстры. О таком Хекла не могла даже мечтать. И всё же она ощутила укол в сердце, подумав о Тинне и о том, что между ними никогда не произойдёт. Но, может, это и к лучшему. Этого наверняка и не могло произойти, и Хекла просто нафантазировала, что Тинна питает к ней те же чувства. Наверняка.

Ну и пускай. То, что они имели теперь, было гораздо больше и важнее, и Хекле всего-то требовалось слегка исказить правду: сказать, что она видела то, чего не видела, чтобы уберечь Маргрьет и Тинну от неприятностей. И тогда всё осталось бы как есть. Нет, не как есть – всё стало бы даже лучше.

И теперь всё станет гораздо лучше.

Понедельник

За последние дни они рассматривали дело то под тем, то под другим углом, но в действительности как-то повлиять на исход не могли. Маргрьет будет предъявлено обвинение, хотя Эльма сомневалась, что тюремный срок, к которому её приговорят, окажется долгим. Её показания подтверждались и Тинной, и Хеклой. Никаких улик, противоречащих их версии событий, не имелось. Маргрьет была убедительна, и людям хотелось ей верить.

СМИ широко освещали историю о том, как на неё ополчился весь городок после изнасилования, которое якобы имело место. Просочилась информация, что Марианна, сестра насильника, в дальнейшем её преследовала. Всё громче раздавались голоса, требующие освобождения Маргрьет из-под стражи. Дело будто перевернулось с ног на голову: теперь из виновницы убийства, или, по крайней мере, из той, кто покрывал убийство, она вдруг превратилась в жертву. В героиню. Большинство людей соглашались, что, спрятав труп, Маргрьет совершила ошибку, но полагали, что в свете обстоятельств её можно простить. Она всего-навсего защищала свою дочь. Марианну же СМИ выставили в гораздо более неприглядном свете: её характеризовали как плохую мать, а Комитет защиты детей подвергли критике за то, что при его попустительстве Хекла продолжала с ней жить. Критика стала особенно жёсткой, когда всплыл тот факт, что Марианна оставила свою трёхлетнюю дочь в полном одиночестве на целых три дня. Малочисленные голоса, которые выступали за то, что Маргрьет заслуживает сурового наказания, утонули в хоре тех, кто наиболее активно оставлял комментарии в интернете. Эльма не удивилась бы, если бы в результате сила убеждения соцсетей оказала влияние на судей.

Подперев подбородок рукой, она смотрела на Сайвара.

– Что-то тут не то. Я чувствую, что в ней какая-то… ну, фальшь, что ли.

– А поконкретнее? – спросил Сайвар.

– У неё есть какое-то свойство, которое не проявляется на экране или в интервью, или даже когда ты общаешься с ней лично. Такое впечатление, что на публике она примеряет на себя другое лицо, будто играет роль. Она помалкивала целых семь месяцев – словно ничего не произошло. Если бы труп не обнаружили, ей бы всё сошло с рук.

Сайвар вздохнул:

– Версия Маргрьет звучит правдоподобно и подтверждается целым рядом улик. Вероятно, мы сможем сравнить почерк в анонимках с почерком Марианны, и тогда выяснится, действительно ли их отправителем являлась она. И если Тинна виновна, такая реакция матери вполне естественна – она защищала свою дочь.

Эльма кивнула. Она и сама не могла найти логического объяснения своей неприязни к Маргрьет. Может, её раздражало то, как снисходительно-насмешливо Маргрьет на неё смотрит? Как ни старалась Эльма сопереживать Маргрьет, испытавшей публичное унижение вследствие надругательства, никакой эмпатии в её душе она не вызывала.

Возможно, дело было и в несоответствии публичного имиджа Маргрьет её поведению в беседах с Эльмой: это были два разных человека. Эльма понимала, почему люди проникались симпатией к этой женщине, когда видели её на экране: их подкупала её открытость, искренность и доброжелательность. Но та Маргрьет, которую Эльма наблюдала за закрытыми дверями, была совсем иной.

Зазвонил телефон, и, вернувшись в свой кабинет, Эльма прикрыла дверь. Звонила Гютла с проходной:

– У меня тут на линии одна женщина. Можно тебя с ней соединить?

Эльма взглянула на часы: вообще-то, она собиралась уходить.

– Да-да, соедини.

Женщина представилась Гвюдрун. Определить её возраст по телефону Эльма затруднилась: голос звучал молодо, но говорила она очень отчётливо и несколько формально.

– Она лжёт, – сказала женщина, – Маргрьет всё лжёт.

– Простите, не напомните, кто вы?

Сайвар просунул голову в её кабинет, и Эльма знаком попросила его подождать. Они намеревались вместе пообедать.

– Моего сына зовут Хаплиди, и он состоял в отношениях с Маргрьет, – пояснила женщина. – Он был до беспамятства в неё влюблён и очень привязан к её дочери Храбнтинне. Я с ними встречалась лишь однажды, но этого хватило. Была в ней какая-то червоточина, и чтобы это разглядеть, с ней не требовалось проводить много времени. Однако Хаплиди и слышать ничего не хотел – любовь слепа.

Эльма помнила, что имя Хаплиди всплыло, когда они подняли данные Маргрьет в информационной системе полиции. Именно он являлся тем соседом, что серьёзно пострадал в результате несчастного случая. Однако Маргрьет к происшествию не имела никакого отношения – у неё было алиби, поэтому Эльма терялась в догадках, зачем мать Хаплиди вдруг решила им позвонить.

– Простите, я не совсем понимаю…

– Ну, естественно, – сказала женщина на другом конце провода. – Мы с сыном были очень близки. И я говорю «были», потому что хотя он жив, он уже не тот человек. От прежнего Хаплиди в нём ничего не осталось. Дело в том, что сын позвонил мне за день до происшествия и рассказал, что разрушил свои отношения с Маргрьет, – он ей… изменил.

– Понимаю, – сказала Эльма. Она вспомнила, что кто-то из соседей слышал, как Хаплиди и Маргрьет ссорились за несколько дней до несчастного случая. – Видимо, измена и стала причиной ссоры.

– Я знаю, что она сыграла в трагедии с Хаплиди какую-то роль. Я в этом ни секунды не сомневаюсь.

– Почему вы так уверены?

– Ну это же очевидно, разве нет? Не сам же по себе горшок упал с восьмого этажа прямо ему на голову. Таких совпадений не бывает. Горшок на него сбросили.

Эльма посмотрела на часы. Разумеется, она сочувствовала женщине – с её сыном случилась страшная беда. Но ещё больше Эльма жалела её потому, что Гвюдрун не смогла принять реальность и продолжать жить, а вместо этого стремилась найти виноватого – жертвенного агнца.

– А ещё цепочка, – добавила женщина.

– Цепочка?

– На тридцатилетие я подарила Хаплиди цепочку, с которой он никогда не расставался. На цепочке была подвеска с буквой Х. Когда его обнаружили, цепочки нигде не оказалось. Мы искали её по всей квартире, но безуспешно.

– Возможно, он её просто потерял?

– Нет, – возразила Гвюдрун. – Кто-то снял её у него с шеи. Тот же, кто и сбросил горшок.

Эльме эта теория показалась надуманной.

– Понимаю, – только и сказала она.

Сайвар снова заглянул в кабинет и постучал пальцем по часам у себя на запястье. Эльма жестами дала ему знать, что вот-вот освободится.

– Могу я прислать вам фото?

– Какое? – Эльма уже поднялась и брала со спинки стула куртку.

– Фото цепочки.

– Полагаете, оно сможет нам как-то помочь?

– Прошу вас, – сказала Гвюдрун. – Вдруг вы её где-то случайно найдёте в ходе вашего…

– Хорошо, присылайте фото, – поспешно прервала её Эльма. Она умирала от голода, а тут ещё в кабинет заглянула Бегга, на лице которой было написано нетерпение. Эльма продиктовала Гвюдрун свой имэйл и пулей вылетела из кабинета.

После обеда Эльма снова уселась за свой рабочий стол. Некоторое время она невидящим взглядом смотрела в стену, чувствуя себя на удивление опустошённой. Обед проходил прекрасно до того момента, когда Сайвар ошарашил их с Беггой новостью, от которой у Эльмы пропало всякое желание доедать свой сэндвич. Рак Гийи дал метастазы в кости, в связи с чем Хёрдюр решил выйти в бессрочный отпуск. Эльма мало что знала о раке, за что благодарила небеса, но ей было известно, что, когда метастазы идут в кости, исход предсказуемо печален.

Гийя и Хёрдюр познакомились совсем юными. У них появились дети и внуки, и всё то, что хотела бы когда-нибудь получить от жизни и Эльма. Несмотря на различия, их взаимная любовь была всем очевидна, как было очевидно и то, что болезнь Гийи явилась тяжёлым ударом для Хёрдюра. В последние недели и месяцы он жил под гнётом этих печальных обстоятельств и словно отрешился от повседневности. Если бы только Эльма могла ему хоть как-то помочь…

Она подумала о своих родителях. Надо признать, что были в их жизни трудные дни, когда Эльма и Дагни ещё не повзрослели, однако их отношения прошли испытание временем и стали только крепче. Вероятно, их сплотили совместные поездки за границу и увлечения, которые они теперь разделяли. В прошлом году на Рождество отец подарил Адальхейдюр бродни, и летом они вместе ездили на рыбалку. Теперь же мать намеревалась преподнести ему ответный подарок и пригласить его с собой на матч «Ливерпуля».

Вздохнув, Эльма взяла телефон и набрала номер Якоба. Пришла пора сказать ему правду. Закончив разговор, она почувствовала, будто с её плеч свалилась тяжёлая ноша.

Потом Эльма обнаружила у себя в электронной почте сообщение от матери Хаплиди. Она открыла его, и на экране пиксель за пикселем начала загружаться картинка.

Изображённый на ней мужчина был очень привлекателен: у него были тёмные, слегка вьющиеся волосы и тёплый взгляд, а широкая улыбка обнажала белоснежные ровные зубы. В последнюю очередь на экране возникла его шея, на которой висела цепочка с подвеской, и Эльма вспомнила, где она видела точно такую же цепочку.

Тринадцать лет

Моя дочка превратилась в подростка. В тринадцатилетнюю девицу, которая фанатеет от рэперов, чьи имена мне не известны, целый час принимает душ, а потом ещё час одевается. Я разрешила ей краситься в блондинку – ей этот цвет идёт и подчёркивает её выразительные серые глаза. От прежнего испуганного зверька мало что осталось. Ничто не намекает на то, что в первые десять лет жизни у неё не было друзей, а до трёх лет она практически не говорила. Кто бы ни посмотрел на неё теперь, вряд ли разглядит девочку, которая, вечно опустив глаза в пол, только и знала, что играть со своими зелёными солдатиками. Солдатиков больше нет. Мы сложили их в пакет для мусора и выбросили в тот день, когда переезжали в Акранес. Только я время от времени улавливаю в ней черты ребёнка, который робел всякий раз, когда не знал, как себя вести в той или иной ситуации. Для окружающих она всего лишь девушка, которая взвешивает слова, прежде чем произнести их вслух. Окружающие не догадываются, что она скорее не взвешивает, а выбирает те слова, которые от неё хотят услышать. Они не подозревают, что естественное человеческое общение для неё не так-то и естественно.

После того как я начала работать телеведущей, многое изменилось. В первую очередь изменилась я. Сбросила лишние килограммы и стала похожей на прежнюю себя. Мне стало плевать, узнает меня кто-то или нет, потому что стыдиться мне было нечего. С Лейвюром я познакомилась на работе. Он был руководителем финансового отдела телекомпании. Мы с Храбнтинной переехали в Акранес, поскольку Лейвюр жил там, но каждый день ездил на работу в Рейкьявик. Мне было приятно снова оказаться в небольшом городке, да и дочери моей было полезно сменить обстановку. В новой школе у неё появился шанс преобразить себя, и её преображение превзошло мои самые смелые ожидания. Она преобразилась так, что даже я теперь с трудом её узнаю.

А вот её комната не совсем такая, как у остальных подростков. От других мам я часто слышу жалобы на то, какой свинарник устраивают их дочери у себя в комнате, что они постоянно висят на телефоне и отказываются делать уроки. У моей дочери комната всегда в безупречном порядке: всё лежит на своём месте, одежда аккуратно сложена и убрана в шкаф, а обувь ровно расставлена на специальной полке у кровати.

Я задерживаю взгляд на фотографии на её столе: Тинне шесть лет, и это её первый день в школе. Да, хоть тут я поступила правильно: я сделала этот традиционный снимок, который следует делать любому родителю. Возле фото – доставшийся мне от бабушки чёрный камень. Вороний кремень.

Я выдвигаю ящик её стола: в нём полно всяких бумажек и книг. Фломастеры всех цветов радуги и ластики в форме разных вкусностей: гамбургер, ананас, курица-гриль. Раньше она раскладывала их на полке, но теперь они нашли новое пристанище. Без всякой задней мысли я поправляю стопку бумажных листов и сдвигаю ластики в сторону.

И вот тогда я замечаю цепочку. Она лежит в глубине ящика. Достав её оттуда, я поднимаю её к глазам: на цепочке раскачивается подвеска с буквой Х. Внезапно у меня подкашиваются ноги, и я опускаюсь на стул. Я роняю цепочку обратно в ящик и отупело на неё смотрю. Я опускаю веки, и передо мной появляется Хаплиди вечером накануне происшествия. Он стоит у меня на пороге, извиняется, а на шее у него эта самая цепочка. А потом перед моим внутренним взором возникает Храбнтинна в тот день, когда они познакомились. Она показывает пальцем на цепочку Хаплиди и говорит: А это моя буква. Я вспоминаю, как они дотрагиваются до своих подвесок с буквой Х, будто те являются залогом уз, что их связывают. Ты ненавидишь Хаплиди, мама? – так она меня спросила. Чёрно-белый мир. Либо добро, либо зло.

Дрожащими руками я осторожно задвигаю ящик и поднимаюсь. Пока я продолжаю уборку в доме, меня не оставляет вопрос: кто она на самом деле? Кто эта девочка, которую я произвела на свет?

Вторник

Тинна смотрела, как блендер измельчает замороженные ягоды, превращая их в розовое пюре. В доме остались только она, Лейвюр и её сводный брат-слюнтяй. Она вернулась накануне, проведя несколько дней с докторами, которые пытались анализировать её душевное состояние. Без мамы ей стало здесь совсем одиноко. Тинна предпочла бы, чтобы маме не нужно было никуда уезжать, но знала, что выбора у неё не было. Хоть бы она поскорее вернулась. Тинна и думать не могла о том, чтобы надолго оставаться в этом доме без мамы. Больше всего ей хотелось поехать вместе с ней: они с мамой всегда были вдвоём, вместе, и Тинна с трудом представляла себе какую-то иную жизнь.

За все эти годы Тинна лишь однажды спросила маму о своём отце, и её реакция была такой, что больше она ей вопросов на эту тему не задавала. Но потом Тинна узнала. С тех пор, как Марианна заявилась к ним в дом в тот майский день, она знала, что зовут его Антон и что в живых его уже нет. Он умер до рождения Тинны. Она поискала информацию о нём в сети и наткнулась на статью, в которой говорилось, что подростком он представлял Исландию в математической олимпиаде. Значит, она унаследовала способности к математике от него, так же как тёмные волосы и крупное сложение. Тинне хотелось больше походить на мать: быть миниатюрнее и иметь более тонкие черты лица, не такой большой нос и не такие тёмные волосы. Она старалась как могла подражать матери: обесцвечивала волосы, носила одежду, которую та покупала себе, имитировала её жесты и манеры. Тинна наблюдала за выражением лица матери и за её улыбкой, а потом репетировала их перед зеркалом, пока у неё не начинали болеть щёки. Матери было это приятно, и Тинна старалась как могла, чтобы доставить ей удовольствие. Всё становилось гораздо проще, когда мать пребывала в приподнятом настроении.

Выглянув в окно кухни, Тинна увидела, как перед домом останавливается машина и из неё выходит женщина. Она её узнала. Это была та женщина из полиции, что заезжала за ними в летний дом. Нанеся на губы блеск с ароматом клубники, Тинна вставила соломинку в розовый смузи и направилась к двери.

Тинна видела, что женщина из полиции, которая села напротив неё в кухне, нервничает, несмотря на улыбку. Её выдавали красноватые пятна на шее.

– Я хотела переговорить с тобой, – сказала она. – Ничего серьёзного – обещаю.

Тинна не улыбнулась ей в ответ. Поскольку мамы рядом не было, не было и нужды ломать комедию. Она так устала от необходимости каждый день притворяться. Ужасно устала. Тинна с удовольствием попросила бы эту женщину уйти, но понимала, что это не совсем разумно, и сдержалась. Со временем она научилась контролировать свою порывистость, из-за которой раньше совершала бездумные поступки.

– Красивая у тебя цепочка, – сказала женщина.

Тинна машинально подняла руку и дотронулась до подвески с буквой Х, как и каждый раз, когда чувствовала свою незащищённость.

– Откуда она у тебя? – продолжила женщина.

– Это подарок, – сказала Тинна, что было почти правдой. По крайней мере, он не противился, когда она снимала цепочку с его шеи. Поначалу она прятала её у себя в столе – только иногда доставала и рассматривала. На её собственной цепочке – правда, серебряной – тоже была подвеска с буквой Х. Цепочка Хаплиди была золотая. Потом, примерно год назад, она стала носить её вместо своей. Ту цепочку ей подарили бабушка с дедушкой, когда она была ребёнком. А зачем ей, собственно, было носить подарок от людей, которым было плевать и на неё саму, и на маму? Как-то вечером, когда они ужинали втроём с Лейвюром, мама заметила цепочку. Она посмотрела на Тинну каким-то странным взглядом, но промолчала. С тех пор Тинна цепочку не снимала.

– Подарок от кого?

– От друга. – Хаплиди и был её другом. Так она, по крайней мере, думала. Когда он обманул маму, он заодно обманул и Тинну, не сдержав своих обещаний.

Внезапно женщина вытянула руку, в которой держала телефон, и глаза Тинны встретились с улыбающимся лицом Хаплиди. Всегда всем довольный, он был готов играть с ней часами и смотреть вместе с ней документальные фильмы о животных или передачи о космосе. Он был готов объяснять ей, как работают законы физики и помогать ей делать домашку по математике, по поводу которой к маме даже не стоило обращаться.

– Узнаёшь этого человека?

– Это Хаплиди, – сказала Тинна. Она понимала, что отрицать бесполезно. Понимала она, и что любые слова этой женщины из полиции не имеют значения, – ничего ей сделать она всё равно не сможет.

– Он подарил цепочку тебе?

Тинна кивнула. Да, так это и могло бы быть. Хаплиди подарил ей цепочку на прощание в тот день, когда с ним произошёл несчастный случай.

– Ты помнишь его сына Стефана?

– Да. – Тинна его прекрасно помнила. Она терпеть не могла этого хвастливого тупицу, который хотел, чтобы папа уделял внимание только ему. Если бы её мама и Хаплиди не расстались, Тинна нашла бы способ, чтобы избавиться от Стефана. Она улыбнулась, вспомнив себя, десятилетнюю, размышляющую о том, как бы убрать с дороги этого выскочку.

– Стефан утверждает, что в то утро цепочка была на шее у отца.

– Он подарил мне её днём. Когда я вернулась домой.

– Значит, когда произошёл несчастный случай, ты находилась дома?

– Да, я находилась дома.

– Ты видела, как всё случилось?

– Нет.

Некоторое время женщина из полиции пристально смотрела на Тинну, а та не отводила взгляда. Она заметила, что у женщины красивые глаза: серо-каре-зелёные. Тинна подумала, не сказать ли ей об этом вслух, но решила, что лучше промолчать. Мама научила её не доверять людям. Она говорила, что в основном те, кто ведут себя дружелюбно, лишь притворяются, потому что хотят что-то от тебя получить. Люди всегда стараются обвести тебя вокруг пальца. Как это сделал Хаплиди.

– Я говорила с матерью Хаплиди, – продолжила женщина из полиции. – Ты, вероятно, об этом не помнишь, но один раз она с тобой встречалась.

Тинна отлично помнила эту старушенцию, которая смерила маму и её саму презрительным взглядом.

Женщина из полиции говорила дальше:

– Она мне позвонила и рассказала об этой цепочке. Как они её повсюду искали. Думаю, ей было бы приятно получить её назад.

Тинна посильнее вцепилась в подвеску и медленно покачала головой:

– Хаплиди подарил её мне. Теперь она моя.

Она смотрела, как женщина из полиции отъезжает от их дома, и теребила пальцами подвеску с буквой Х. Если б только Хаплиди не изменил маме! Этим поступком он разрушил все её планы – всё то будущее, которое она себе воображала, все её мечты о том, как они будут счастливо жить втроём. Она так радовалась тому, что наконец-то обрела настоящую семью, своего собственного папу. Он был такой добрый и весёлый – не то что Лейвюр, который работал сутки напролёт и краснел, как свёкла, всякий раз, когда заговаривал с ней. Если бы Хаплиди не бросил её и маму, всё было бы гораздо лучше. Ну и пускай. Теперь у неё по крайней мере была Хекла. А скоро и мама вернётся. И тогда всё наладится.

Эпилог

I

Такое чувство, что я перенеслась на пятнадцать лет назад. Я лежу на кровати, и белые простыни, шурша, как бумага, липнут к моей коже. За дверью те, кто присматривает за мной. Разница в том, что никто не кладёт мне на грудь ребёнка, а по ночам меня не будит ничей плач. Я совершенно одна.

Интересно, что обо мне сейчас говорят? Что пишет пресса и о чём судачат люди на улице? Почему-то мне кажется, что на этот раз они на моей стороне. Это ощущение возникает у меня, и когда я вижу глаза тюремных надзирателей: в них нет и намёка на осуждение, а только жалость и сочувствие. Надо признать, что я довольно убедительна в роли жертвы. Я умею казаться слабой и уязвимой. Я знаю, как опускать глаза, будто мне стыдно, и как выглядеть заботливой мамочкой. Всё-таки у меня многолетний опыт в этом амплуа.

Я закрываю глаза и мысленно возвращаюсь к тому времени, когда я жила в Сандгерди. Та жизнь была беззаботной, бездетной и свободной от обязанностей, которые налагают дети.

Когда мне было чуть за двадцать, я развлекалась на вечеринках каждые выходные. Часто и в пятницу, и в субботу, а иногда и посреди недели. Однако так весело проводила время не только я, но и большинство моих ровесников, и многие люди постарше, которые пока не нашли своего места в жизни, – те, что не обзавелись семьёй и работали там же, где и когда им было восемнадцать. Люди, на десятилетия застрявшие в рутине. Это черта маленьких городков, в которых никаких других занятий в общем-то и нет.

У нас был один бар. По выходным он пользовался популярностью, и для нас стало чем-то вроде традиции там встречаться. Большей частью вечерá в том баре походили один на другой, поэтому в моей памяти они слились в одну большую гулянку: одни и те же люди, уик-энд за уик-эндом. Коктейли, танцы, пьяная болтовня и поцелуи украдкой. Иногда, когда родители отсутствовали, мы встречались в гостях друг у друга, а иногда и в домах у людей постарше.

Как-то вечером, в конце августа, когда родители моей подруги были за границей, мы пригласили компанию к ней домой. Стояло лето, и погода выдалась на удивление тёплая. Все двери были нараспашку, и люди тусовались и в доме, и в саду, а кто-то расслаблялся в джакузи. В ту ночь темнота никак не наступала. Солнце лишь на короткое мгновение опустилось за горизонт, но продолжало освещать небо, и казалось, что вечеринка никогда не подойдёт к концу. Кто-то угостил нас таблетками, и мы их проглотили, не задавая вопросов. Люди всё прибывали, и в конце концов в доме было яблоку негде упасть. Среди гостей были и такие, которых мы едва знали и которые были гораздо старше нас. Однако, когда подействовали таблетки, на это уже никто не обращал внимания.

Я точно не помню, как всё произошло и как мы оказались вместе. Помню только, что в комнате нас было несколько человек. Мы трогали друг друга, болтали и курили. Рассказывали то, в чём иначе никогда бы не признались. Внезапно там появился и он – тот парень. Он был на несколько лет старше нас и в наш круг общения не входил – как раз наоборот. Он был тучным, с усеянным прыщами лицом и блестевшими от жира волосами. Он постоянно ходил в тонких футболках из хлопка, которые липли к его потной спине. Как его зовут, я не помнила, но помнила то, как от него воняло в школе, – пóтом и немытыми волосами. Обычно мы не приглашали его в свою компанию, но в тот вечер никто на этот счёт не высказывался.

Поэтому неудивительно, что в какой-то момент мы оказались один на один, и он начал гладить меня по руке. Когда мы целовались, я чувствовала, что губы у него мягкие, и не сопротивлялась, когда он меня раздевал. Я до сих пор помню, каким было на ощупь его тело, и как я чувствовала его на себе. Помню, как я ласкала его покрытую пóтом спину и прижимала его к себе. Будто не могла насытиться, будто мне только и хотелось, что быть к нему поближе.

Я, видимо, уснула, потому что внезапно комната наполнилась солнцем, освещавшим моё нагое тело. Однако мне было холодно. В то утро мне было настолько же плохо, насколько хорошо было предыдущей ночью. Когда я заметила лежащую возле меня отвратительную глыбу жира, легче мне не стало. Солнечные лучи беспощадно осветили его белую со шрамами кожу, царапины у него на спине и сияющий лоб. Пока я одевалась, он не шелохнулся. Между тем воспоминания о том, что произошло ночью, проносились у меня в голове. Они были настолько отвратительны, что мне пришлось выбежать в туалет, где меня стошнило. Я никак не могла отделаться от всплывающих в моей памяти изображений того, что мы вытворяли ночью. Какая мерзость. Позорище. Я позволила ему облапать себя, и мало того, сама лапала его. Вдруг нас кто-то видел? Вдруг кто-то знал, что мы остались наедине?

Прошло две недели, прежде чем поползли слухи. Наступили очередные выходные, и мы, как обычно, тусовались в баре. Парень, которого я едва знала, подошёл ко мне и задал вопрос в лоб. Естественно, я всё отрицала, но по его виду поняла, что ему всё известно. А в следующее мгновение я поняла, что всё известно и остальным. Это было ясно по тому, как они на меня смотрели: с насмешкой и презрением. Баланс сил между нами сместился, поэтому я сделала единственное, что могла сделать в той ситуации: я солгала.

Я подбила подруг выйти со мной в туалет, где разревелась. Меня стошнило, а потом я описала им, как он меня не отпускал и как я пыталась кричать, но никто меня не услышал. Я будто рассказывала чью-то чужую историю, и меня слегка заносило от того сострадания, что они проявляли. В какой-то момент я и сама поверила в свой вымысел. Честно говоря, мои воспоминания о том вечере были настолько смутными, что уверить себя в том, что всё это правда, было легко. Может, он меня действительно изнасиловал? Должно быть, так оно и случилось. В обычных обстоятельствах я бы в его сторону даже не посмотрела – и это было всем известно. В первую очередь мне самой. Видимо, кто-то из подруг выскользнул из туалета и доложил всем остальным, потому что не успела я оглянуться, как об этом говорил уже весь бар.

Потом началось настоящее безумие. Несколько парней, с которыми мы обычно тусовались, вроде как заявились к нему домой и как следует отколошматили. После этого мне оставалось лишь наблюдать за последствиями.

Полагаю, для его семьи эта история обернулась чистым ужасом. Представьте себе: как раз в тот период ходила беременной их пятнадцатилетняя дочь. После того, как новость о моём якобы изнасиловании распространилась по городку, пошли слухи, что она забеременела от собственного брата. Кто действительно является отцом ребёнка, было никому не известно, так что выводы местных сплетников казались вполне логичными. Помню, что в один из выходных кто-то выплеснул краску на их дом. Когда на следующее утро мы поблизости разъезжали на машине, белая дверь их гаража была сплошь покрыта кроваво-красными пятнами. Мы видели, как отец парня отчаянно пытается оттереть краску губкой. Никогда не забуду его лица, когда он повернулся в нашу сторону: оно было лишено всякого выражения, совершенно безэмоционально. Я сидела на заднем сиденье в машине с затемнёнными окнами, так что он вряд ли меня заметил, но я всё равно чувствовала, как его глаза пронзают меня насквозь.

Как я понимаю, оба родителя парня потеряли работу. Не то чтобы их уволили, но, видимо, случилось что-то, из-за чего им стало невозможно продолжать работать там, где они работали. Точно не помню. Не помню я и чтобы снова где-то видела Антона: он куда-то подевался. Раньше его всегда можно было застать в фастфуде, где он заказывал большую порцию картошки фри, но после случившегося он как в воду канул. Прошло несколько недель, а его так официально и не привлекли: улик не было, а он, разумеется, всё отрицал. Хотя это не имело значения: городок уже успел без суда и следствия признать его виновным.

Отец Антона обнаружил его некоторое время спустя в гараже. В петле.

Через короткое время они покинули город. Даже не успев продать дом – просто снялись с места и уехали. Каждое утро по пути на работу я проезжала мимо их дома, и в течение нескольких месяцев мне приходилось наблюдать белую гаражную дверь со следами красной краски. И если бы дальше всё шло как предполагалось, в этой истории можно было бы поставить точку. Конечно, мне пришлось бы жить с угрызениями совести, но до определённых пор они меня не особенно мучали.

Однако после самоубийства Антона люди начали чесать языками. Кое-кто из гостей той злосчастной вечеринки рассудил, что я солгала. Видимо, меня выдали подруги – те, что находились в комнате, пока мы не остались с ним наедине. Возможно, мы начали обжиматься ещё до того, как все вышли. Поначалу мне никто ничего не говорил, но я чувствовала, что их отношение ко мне изменилось. По вечерам меня больше не приглашали на тусовки, и окружающие смотрели на меня с осуждением. Будто я была виновата в его смерти.

В определённом смысле самоубийство реабилитировало его, и я задавалась вопросом, сознавал ли он это, когда его совершал, понимал ли он, что единственный способ заставить людей поверить себе, это наложить на себя руки. Как бы там ни было, это сработало. Все в одно мгновение уверились, что я солгала. Люди, которых я в тот или иной момент чем-то обидела, кричали громче остальных. Они напоминали стаю стервятников: я слышала, как они покатываются со смеху, а их глаза говорили о том, что они буквально упиваются отмщением. Разумеется, я не отступала от своей версии событий, но, похоже, в неё больше никто не верил, и даже у моих родителей начали закрадываться сомнения. В конце концов они задали мне прямой вопрос, и я, видимо, повела себя как-то странно – то ли глаза отвела, то ли сказала не то, что нужно. В результате они во мне разуверились. Это было очевидно.

Их маленькая принцесса в мгновение ока стала презренным изгоем. Люди шептались, называли меня убийцей, говорили, что смерть Антона – это моя вина. Никакие аргументы, что это не я надела ему на шею петлю, на них не действовали. Боже, как же я его за это ненавидела! Я жалела, что действительно не накинула петлю ему на шею и не наблюдала за тем, как она сжимает ему горло, пока судорожно дёргается, испуская дух. Наконец терпение родителей лопнуло. Они всегда были одной из тех пар, что пекутся о своей репутации в обществе. Чтобы в этом убедиться, было достаточно взглянуть на наш дом, в котором ежегодно проводился косметический ремонт, и на сад, на уход за которым родители не жалели денег. Видимость для них была важнее сути, и поэтому они, естественно, предпочли уехать. Вообще-то, они уже давно мечтали о переезде в Швецию, где в молодости оба учились. Они делали вид, что собрались покинуть родные пенаты не из-за меня: будто просто так совпало, что они начали подыскивать недвижимость в Стокгольме. Они предложили мне отправиться туда вместе с ними, но я уже перешагнула двадцатилетний рубеж, и по закону ответственности за меня они больше не несли. Я чувствовала, что на самом деле им не хочется брать меня с собой, и это стало очевидным, когда они предложили купить мне квартиру в Рейкьявике.

Как раз в тот период я стала подозревать, что беременна. Я согласилась на то, чтобы они купили мне квартиру, и за какую-то неделю всё в моём отчем доме было упаковано, родители улетели в Швецию, а я переселилась в съёмную квартиру на окраине Рейкьявика в ожидании ключей от моего нового жилья. В тот же день я записалась на приём к врачу. Живот у меня уже начал расти, и врачу потребовалось лишь смазать его какой-то клейкой кашицей и поводить по нему зондом, пока на мониторе надо мной не появилось нечёткое изображение малюсенького существа. Его сердцебиение наполнило тесный кабинет, а я глядела на это чудо и надеялась, что мне всё только снится. Но мне это не снилось: дитя, которое было наполовину мной, а наполовину тем, кого я ненавидела, уже жило внутри меня. Я глядела, как оно шевелится на экране, и желала, чтобы его сердечко замерло, и мне бы не пришлось всю оставшуюся жизнь сводить счёты с прошлым.

Во время беременности я надеялась, что всё изменится, как только ребёнок появится на свет. Но оказалось, что я всё та же: более несчастная и озлобленная, но всё та же. Единственное, что поменялось, это то, что теперь нас стало двое: у меня появилась дочь, которая не смеялась и не улыбалась, а только молчала, наблюдая за окружающим миром.

Храбнтинна была моей кармой. Моим наказанием.

Я переворачиваюсь на другой бок и сбрасываю тонкое одеяло. Воздух в помещении прохладный, но мне всё равно жарко. В последние недели я размышляю о своей жизни в Сандгерди больше, чем за прошедшие пятнадцать лет. Все попытки забыть оказались тщетными. Казалось, воспоминания похоронены, но они воскресли – да так живо, будто бы всё случилось вчера.

Я прокручиваю в голове события четвёртого мая как киноплёнку.

Марианна возмужала за те пять лет, что я её не видела. Тогда она предстала передо мной в дверях у Хаплиди. Но в тот майский день она смолчала: вместо того, чтобы язвительно ухмыляться, она спросила о Хекле, и я заметила в её глазах страх. Когда я ответила, что Хекла только что ушла, она продолжала стоять на пороге, будто хотела сказать ещё что-то. Если бы она только не стала продолжать! Мы бы вежливо попрощались, притворившись, что увиделись впервые в жизни. Но она решила разворошить прошлое.

– Вообще-то, я хотела поговорить с тобой, – сказала она.

Я пригласила её в дом, провела в кухню и угостила кофе. Она сидела возле стола с чашкой в руках, и я прямо слышала, как скрипит её маленький мозг в поисках подходящего вступления. Наконец она упёрлась в меня взглядом:

– Узнаёшь меня? – спросила она.

Я подумала было солгать: я могла бы ответить, что не помню её, и, возможно, на том всё бы и закончилось. Возможно, ей бы полегчало, и она бы спокойно убралась восвояси. Но я лгать не стала.

– Мы встречались пять лет назад, верно? – сказала я и в шутку добавила: – Должна сказать, что этот свитер сидит на тебе гораздо лучше, чем футболка моего бывшего.

Она усмехнулась и положила на стол свой мобильник.

– Вообще-то, мы встречались и раньше, – сказала она, делая глоток кофе. Видя, что я молчу, она продолжила: – Я жила в Сандгерди, как и ты. Я тебя никогда не забывала: ведь ты так стильно одевалась, и вообще была вся из себя красотка. Мне хотелось быть такой, как ты. Я даже попросила маму, чтобы она купила мне такую же кофточку, какую я видела на тебе. Такую фиолетовую, с одним плечом. Я пыталась подражать тому, как ты улыбаешься и встряхиваешь волосами. В то время тебя наверняка копировали и остальные девчонки.

Я улыбалась и разглядывала её с некоторой настороженностью, как и всякий раз, когда кто-нибудь говорил мне, что неким образом связан с Сандгерди. Всегда существовала опасность, что люди вспомнят о слухах, а чему они поверят, я смогу только догадываться. Марианна была на несколько лет младше меня, и, как я ни старалась, вспомнить её по Сандгерди мне не удалось. Наверняка я просто не обращала на неё внимания, когда жила в городке, ведь ничего запоминающегося в ней не было.

– Не помнишь меня, да? – она огляделась. В доме никого не было, кроме нас с ней и Тинны, которая находилась у себя в комнате. – Так я и думала.

– Прости, дело в том, что… уже столько времени прошло, как я оттуда уехала.

– А мне нравилось в Сандгерди. Мы жили там счастливо, до тех пор пока… пока не умер мой брат. Его звали Антон. Может, его ты вспомнишь.

Не успела она произнести имя своего брата, как я поняла, кто она такая. Беременная сестра-подросток. Неудивительно, что я сразу не догадалась, что она – это тот человек, что сидит передо мной. Теперь Марианна выглядела совсем не так, как когда ей было пятнадцать лет. У неё всегда был лишний вес, как и у её брата, но сейчас от неё остались только кожа да кости: она так похудела, что её некогда пухлые щёки впали, а сквозь тонкую хлопчатобумажную ткань её кофты проглядывали костлявые локти.

Я поднялась и достала из шкафчика стакан, обдумывая ситуацию. Спиной чувствуя её взгляд, я открыла кран и наполнила стакан водой. Обернувшись к ней, я ожидала столкнуться с гневом, но не увидела ничего, кроме горечи. Хотя я и не винила себя за то, как всё обернулось для семьи Антона, я понимала, что моя ложь повлекла за собой последствия.

– Прости, – неожиданно сказала Марианна вполне искренне, и я опустилась на стул напротив неё. – Я здесь не для того, чтобы обвинять тебя или изливать злобу. Я просто хотела за всё извиниться – за то, как мы обошлись с тобой, и за то, что не верили тебе. Я столько лет жила в гневе, ведь Антон был для меня всем – он был моим лучшим другом. И когда я узнала о том, что он натворил… я просто отказалась в это верить. Но это правда, да? Он действительно это сделал. Он надругался над тобой.

Я залпом выпила воду из стакана, прежде чем посмотрела на Марианну. Время приближалось к четырём, и мне было пора на работу. Её глаза наполнились слезами, и она глядела на меня в ожидании ответа.

Нести бремя лжи все эти годы оказалось труднее, чем я думала. Лицо Антона являлось мне по ночам: под его ледяным, обличающим взглядом я вздрагивала и просыпалась в холодном поту. Самыми кошмарными были те ночи, когда мне снилось, как я ласкаю и целую его тело и как я позволяю ему проделывать всё то же самое со мной. Я подумала, что, сознавшись во всём и получив прощение, я наконец смогла бы освободиться от этого бремени. И от ночных кошмаров я наверняка избавилась бы навсегда. Поэтому я собралась с духом и выложила ей всю правду. Как только я произнесла те слова вслух, я почувствовала облегчение. Всё, что происходило в моей жизни с того момента, как я впервые солгала, будто было послано мне в наказание: беременность, ребёнок, годы мытарств, одиночества и унижений. Но теперь-то я наконец стану свободной. Проклятие, что преследовало меня, с тех пор как умер Антон, спадёт.

Но тут Марианна подняла на меня взгляд: её глаза больше не выражали смирения и кротости – они пылали ненавистью.

– Я так и знала, – процедила она. – Я знала, что ты солгала.

– Но…

Она глумливо усмехнулась:

– Я не упускала тебя из вида все эти годы. Наблюдала за тем, как ты прячешься по углам, как жалкая крыса.

– То есть? Что значит, ты не упускала меня из вида? – я внезапно вспомнила все те случаи, когда мне казалось, что за мной следят. В памяти всплыли и анонимки, что я получала. – Так это была ты? – спросила я в потрясении.

Она язвительно ухмыльнулась – той же презрительной ухмылкой, что я видела на её лице, когда она появилась перед мной на пороге у Хаплиди.

– Естественно, я. Ты рассчитываешь, что я позволю тебе выйти сухой из воды? Ты погубила мою семью. Из-за тебя всё пошло прахом – и у меня, и у мамы, и у отца. И у Антона. Всё из-за того, что ты не смогла признаться, что трахнула его, – лицо у Марианны побагровело, а руки тряслись. Она кричала так громко, что её наверняка услышала Тинна. – Ты не заслуживаешь быть счастливой. Письма я отправляла, чтобы напугать тебя; и, когда я, едва похоронив мать, увидела тебя с тем мужиком… – она осеклась, и у неё на скулах вздулись желваки. – Напроситься к нему в гости было не так и трудно. Особенно после того, как…

– После чего?

Марианна не отвечала, но тут на меня нашло новое озарение:

– Бар. Лестница. Это тебя я видела в туалете, – я живо представила девицу, что презрительным взглядом смотрела на моё отражение в зеркале. – Это ты меня столкнула.

Марианна поднялась, подхватила со стола свой мобильник и двинулась в сторону прихожей, но я кинулась за ней вслед:

– Куда ты собралась?

Резко обернувшись, она сунула мне в лицо телефон и прошипела:

– Теперь все узнают, кто ты есть.

В телефоне работал диктофон – она записала весь наш разговор, каждое слово.

Марианна устремилась к входной двери; у меня в ушах зазвенело, а перед глазами замелькали, как в калейдоскопе, ужасающие зарисовки того, как моя жизнь летит в тартарары: работа на телевидении, заслуженная известность, семья, которую я наконец обрела…

Единственная альтернатива состояла в том, чтобы её остановить.

Мне повезло, что Тинне ещё не исполнилось пятнадцати, когда я убила Марианну. Услышав шум, она выбежала из своей комнаты. В немом изумлении она наблюдала за тем, как я осуществляю своё намерение больше никогда не позволить Марианне сказать ни единого слова. Разумеется, я всё объяснила Храбнтинне, и она поняла, почему я вынуждена была сделать то, что сделала. Марианна воплощала зло. Она собиралась причинить нам вред. Такого объяснения Храбнтинне было вполне достаточно, поскольку мир по-прежнему представлялся ей чёрно-белым.

Насмотревшись криминальной документалистики, Храбнтинна точно знала, как избавиться от трупа и избежать наказания. Это она вручила мне перчатки и шапку, перед тем как мы сели в машину, и это она предложила отвезти Марианну в Грауброк. После наших поездок в летний дом она знала каждую расщелину и впадину в лавовом поле. Она настояла на том, чтобы извлечь труп из полиэтиленового мешка, после того как мы затащили его в пещеру, дескать, так труп поскорее разложится, а природа в конце концов уничтожит все улики.

Храбнтинна понимала, почему ей придётся взять вину на себя: четырнадцатилетних подростков в тюрьму не сажают. Нет, их отправляют на лечение в специальные медучреждения, и даже их имена не становятся известными общественности. Хекла тоже проявила готовность свидетельствовать в мою пользу, после того как я объяснила ей ситуацию. Я осознавала, что потребуется ещё свидетель в дополнение к Тинне, поскольку она моя ближайшая родственница, и одних её показаний будет недостаточно. Двоюродные сёстры были во многом похожи: Хекла так же отчаянно нуждалась в семье и друзьях, как и моя Тинна когда-то. Когда я поняла, что именно мы способны дать ей то, что нужно, всё встало на свои места.

Ну а что касается Марианны, она так и не разобралась во всей истории до конца: так и не узнала, что Тинна – дочь Антона. Идиотка. Интересно, могло ли это что-то изменить? Согласилась бы она передать мне запись? Отказалась бы от своих подлых планов отомстить?

Теперь это уже неважно. Если Тинна и Хекла поведут себя правильно и будут держаться той версии событий, которую мы сочинили, всё сработает. Разумеется, меня могут привлечь к ответственности за сокрытие трупа, но, по словам адвоката, соответствующий приговор вряд ли будет суровым. В конечном счёте, я поступила как хорошая мать, готовая на всё, чтобы уберечь своё дитя.

По сути, именно к этому я стремилась долгие годы – быть хорошей матерью.

II

24 декабря

Это солнце, естественно, не могло быть таким же, как то, что круглый год своими слабыми лучиками робко прикасалось к Исландии. Здесь это были даже не лучи, а целые солнечные потоки, которые мягко ласкали кожу и окутывали теплом. Лёжа на шезлонге у бассейна, Эльма полностью отдалась солнцу. Вытянув руку, она взяла кружку с ледяным пивом и сделала большой глоток.

Идея полететь на Рождество на Тенерифе была великолепной. Даже не великолепной, а гениальной. Эльме казалось, что ничего более гениального ей никогда в жизни не приходило в голову. Допив пиво, она перевернулась на живот, чтобы солнышко прогрело ей шейные мышцы и избавило от скованности, которая мучила Эльму весь прошлый год. Она закрыла глаза и почувствовала, как погружается в приятную пивную летаргию под аккомпанемент детских визгов, которые, сливаясь в мелодичный гул, таяли вдали.

Внезапное ледяное прикосновение к спине мгновенно вывело Эльму из состояния эйфории.

– Что ты делаешь?! – вскрикнула она, резко обернувшись.

Сайвар с тубой крема от загара в руке возвышался над ней, загораживая солнце.

– У тебя спина горит, – заметил он с ироничной ухмылкой. – Просто не хотелось бы, чтобы ты превратилась в головешку.

Эльма вздохнула, но всё же признала его правоту. Её спина действительно приобрела лиловый оттенок. Солнечные лучи так давно не лелеяли её светлую кожу, что она начала краснеть, не успела Эльма выйти из самолёта. А веснушки! После многолетнего пребывания в укрытии они наконец триумфально вернулись на нос, щёки и лоб Эльмы. Она позволила, чтобы Сайвар нанёс крем ей на плечи, и перевернулась на спину.

– По дому ещё не заскучал?

Она продолжала задаваться этим вопросом. Был канун Рождества, а они находились за тысячи километров от своих семей, от снега и от рождественских огней Исландии. Эльма до сих пор не осознавала, как это всё случилось. Они сорвались с места буквально в последний момент – всего сутки спустя после минутного помешательства, в которое они впали, сидя в кабинете и слушая вой ветра за окном. Эльма отлично погуляла на семидесятилетии отца и мучилась похмельем, а Сайвару с утра позвонил брат, чтобы спросить, не возражает ли тот, если он встретит Рождество со своей девушкой. Как по мановению волшебной палочки, на экране компьютера всплыла реклама акции на перелёты до Тенерифе, и буквально через пять минут их путешествие было забронировано. Путешествие на двоих. Без всяких размышлений. Даже не особо отдавая себе отчёт в том, что они делают.

– Эльма… – Сайвар устроился на шезлонге возле неё и закрыл глаза. Всего за пару дней его тело покрылось загаром кофейного цвета. – Мне обязательно отвечать?

Эльма улыбнулась и опустила голову на шезлонг. Вокруг бассейна яблоку негде было упасть: семьи, пенсионеры, пары. Через окружавший бассейн парк можно было выйти прямо на пляж. Они с Сайваром спустились туда в первый же вечер, после того как за ужином перебрали с коктейлями. Вдыхая тёплый, напоенный ароматами ночной воздух, они вглядывались в морскую даль и описывали пальцами ног круги на песке. Эльма впервые по-настоящему ощутила, что такое сон наяву.

Сайвар приподнялся на локте и, прикрывая глаза ладонью, спросил:

– А ты? Не заскучала ещё по дому?

Эльма улыбнулась:

– Мне обязательно отвечать?

Немного погодя она встала и подошла к бассейну. Была такая жара, что пот катил с неё градом. Она помочила один палец в воде, которая оказалась неожиданно холодной. Присев на край бассейна, Эльма стала осторожно, сантиметр за сантиметром, погружать ноги в воду. Тут она почувствовала лёгкий толчок в спину, а в следующий момент уже барахталась в ледяной воде, ловя ртом воздух.

Примечания

1

Бродни – рыболовные штаны, сшитые вместе с сапогом (здесь и далее примечания переводчика).

2

Акранес – город, расположенный в заливе Фахсафлоуи примерно в 50 км от Рейкьявика.

3

Боргарнес – город примерно в 37 км севернее Акранеса.

4

Патронатная семья оказывает родителям поддержку в воспитании ребёнка.

5

Вестюрланд – один из регионов Исландии, расположенный в западной части страны.

6

Грюндартаунги – промышленная зона в общине Квальфьярдарсвейт, находящейся примерно в тридцати минутах езды от Боргарнеса.

7

У большинства исландцев вместо привычной нам фамилии есть только патроним, соответствующий нашему отчеству. Мариённюдоттир означает «дочь Марианны, Марианновна».

8

Конфирмация – обряд первого причастия у лютеран.

9

Акюрейри – город на севере Исландии.

10

Расслабься (англ.).

11

Сандгерди – город на побережье полуострова Рейкьянес, примерно в 60 км от Рейкьявика.

12

Эйильсстадир – город на востоке Исландии.

13

У большинства исландцев нет фамилий как таковых – их заменяют отчества-патронимы.

14

По-исландски «вороний кремень» – hrafntinna «храбнтинна». В минералогии этот камень называют обсидиан, или вулканическое стекло.

15

Жердина-из-Овчарни – один из тринадцати Йольских Парней – персонажей исландского фольклора, которые поочерёдно на протяжении тринадцати ночей перед наступлением Рождества кладут детям в башмаки подарки.

16

Рождественский календарь – традиционный календарь для отслеживания времени примерно с начала декабря до прихода Рождества. Представляет собой открытку или картонный домик с открывающимися окошками, где в каждой ячейке лежит подарок: конфета, шоколадка и т. д.

Content

Эва Бьёрг Айисдоттир
Девушки, которые лгут

Примечания