Рейнские легенды

Е. В. Балобановой

Замок Трифельс

На одной из крутых вершин Гарца стоит замок Трифельс. Некогда долго томился там в плену английский король, Ричард «Львиное Сердце». Никто не знал у него на родине, где именно был заключен король, и трувер Блондель, преданный друг его, решился наконец отыскать и, если возможно, освободить венценосного узника. К Блонделю присоединились и некоторые доблестные рыцари со своими испытанными вассалами. Маленький отряд переправился из Англии в Дюнкирхен и оттуда наугад повернул на Рейн.

Был прекрасный летний вечер, когда отряд этот проезжал цветущей долиной Гарца. Медленно переступали усталые кони, и молча, понурив головы, ехали рыцари: объездили они уже добрый конец Германии, а все еще не напали на след своего короля. Но вот Блондель вдруг остановился и стал прислушиваться, а затем быстро поскакал вглубь долины. На лугу, окруженный своим стадом, сидел мальчик-пастух и пел.

— Пропой мне еще раз эту песню, и ты получишь золотую монету, — сказал Блондель пастуху.

— С удовольствием пропою я тебе и не одну эту песню за твою золотую монету, — со смехом отвечал ему пастух. Пока они разговаривали, подошел к ним и весь отряд. Пропел мальчик первую строфу песни, вторую подхватил Блондель, а до конца допели ее хором. Все воины знали ее: была то песня, сочиненная Ричардом, так как же было не знать ее его храброму рыцарству?

— Скажи нам, мальчик, кто научил тебя этой песне? Она так хороша и так напоминает нам зеленую Англию!

— Не могу я сказать вам, кто научил меня этой песне, — отвечал пастух, — у нас здесь и трава имеет уши!

— Дам я тебе еще золотую монету, — золотую монету, вдвое больше той, что блестит у тебя в руке, скажи мне только, кто научил тебя этой песне.

— Никто не научил меня этой песне, — отвечал маленький пастух, — сам я выучил ее, слушая трифельского пленника в то время, как я пас своих овец у замка.

Снял Блондель свой тяжелый шлем и обратил лицо на восток.

— Молитесь, рыцари, молитесь вместе со мною! — воскликнул он, — поблагодарим Создателя — мы нашли того, кого искали. Вперед! вперед, в Трифельс!

— Садись со мной на коня, мальчик, и покажи нам дорогу в Трифельс: мы хотим осмотреть его поближе! — сказал один из рыцарей пастуху, — мы дадим тебе за это не одну пригоршню золотых монет!

Вскарабкался пастух на седло к рыцарю, и отряд снова тронулся в путь цветущею долиной Гарца.

Дорогой рассказал мальчик рыцарям, что замок принадлежал хмурому и суровому рыцарю, самому неизменному и преданному другу императора.

— Никогда еще ни для одного чужестранца не опускали здесь подъемного моста замка! — Так кончил рассказ свой мальчик.

— Да мы вовсе и не собираемся проникнуть в замок! — засмеялся Блондель, — нам хочется только поглядеть поближе на эту громаду: не раз слыхали мы об этом замке, а сами и не знали, что были от него так близко!

— Ну, если так, то проведу я вас к нашему торговцу мясом, найдется у него для вас и кров, и вдоволь корму для коней, и еды людям.

— Ну, веди же, и получишь еще золотую монету! — со смехом говорил ему Блондель. И мальчик проводил их на ферму, принадлежавшую торговцу мясом. На другой день утром оделся Блондель трувером и, взяв с собой пажа, который нес за ним арфу, смело затрубил в рог у замкового рва, требуя себе пропуска.

Кто же решился бы не принять трувера в то старое, давнее время!? Сурово встретил его хмурый владетель замка и сказал ему, что рыцарю не нужны ни песни, ни побасенки трувера, но что в замке живет его дочь, так, пожалуй, пускай она послушает его глупых россказней. С такими словами старый воин вышел из зала, а вместо него вошла его дочь, — такой красавицы не видывал еще Блондель. Следом за красавицей вошла ее кормилица.

Забилось сердце Блонделя так, как никогда еще не билось сердце трувера, хотя не раз уже певал он перед прекрасными дамами. Взял он арфу из рук пажа и запел свои лучшие песни о томившемся в плену, несчастном, одиноком короле. Слушала его молодая девушка, и слезы сверкали у нее на глазах, а старая кормилица горько рыдала.

— Пропой нам еще что-нибудь, — просила красавица, — редко заходят сюда певцы и труверы, и, если бы не замковый пленник, мы совсем разучились бы понимать песни.

— А разве есть пленники в замке? — спросил Блондель.

— В замковой башне заключен какой-то преступник, а может быть, и пленный; никто, кроме отца, не входит к нему и никто его не видит. Но ночью, когда все в замке затихает, пленник начинает петь, и так поет он, что иногда мы, слушая его, глаз не смыкаем во всю ночь!

— Ах, как же хотелось бы и мне послушать его пения! — сказал Блондель, — какую чудесную песню сложил бы я о пленном рыцаре, жаждущем любви и свободы!

— Ну, что же? Это нетрудно устроить: мы отведем вам комнату как раз напротив башни пленника — он поет каждую ночь, и вы его непременно услышите.

Долго еще беседовал Блондель с молодою девушкою и расстались они не чужими друг другу. Полюбил трувер красавицу и чувствовал, что на всю жизнь отдал ей свое сердце; что же думала о нем прекрасная дочь рыцаря, так и осталось тайной на этом свете.

Вошел Блондель в отведенную ему комнату — прямо перед ним возвышалась темная, мрачная башня. «Так близко и все же так далеко!» — думал трувер и слезы невольно туманили его глаза.

Долго стоял Блондель у окна своей комнаты и ждал. Наконец, около полуночи услыхал он голос, полный тоски, голос Ричарда «Львиное Сердце»: трувер не сомневался больше. Слезы одна за другой текли по лицу Блонделя, грудь сжималась, как от боли, и сердце его готово было разорваться. Пленник умолк, но затем снова полилась его песня: его поседевшая голова показалась за решеткой узкого окна его башни, и, глядя на небо, пел он:

«Звезды, звезды, зачем несетесь вы так быстро? Подождите, постойте хоть минуту: выслушайте мою песню, полную тоски. Скажите на моей далекой родине, если спросят вас обо мне, скажите, что вы видели короля-пленника, видели его грустным и одиноким!»

— Мой король, мой король, — вскричал Блондель и, схватив арфу, запел песню, что сложил он когда-то для своего венценосного друга. Едва пропел он первую строфу, как пленник подхватил ее и допел до конца. Глаза его впивались в темноту, желая открыть место, откуда неслась эта песня. Блондель вышел на балкон и подбросил на воздух свою шапку в знак приветствия.

— Блондель! — вскричал тогда пленник — и певец вместо ответа пропел по-английски:

«О, Ричард, о мой король, хотя бы весь мир тебя покинул, я остался бы тебе верен! Я пришел сюда издалека, я хочу разбить твои оковы, и если удастся мне это, то стихи мои и песни прославят тебя и твое чудесное спасение. О, мой Ричард, о мой король!»

Всю ночь придумывал Блондель средство спасти короля, но ничего не мог придумать, и, наконец, решился силою проникнуть в замок, хотя и сомневался в возможности взять его приступом.

На другое утро владетель замка встретил Блонделя столь же холодно и враждебно, как и накануне, и сказал ему, что теперь он его больше не задерживает. Пришлось труверу проститься с обитателями замка.

— Приходите, когда стемнеет, — шепнула ему старая кормилица красавицы, — приходите к башне пленника; около нее есть маленькая, всеми забытая потаенная дверь в стене; я проведу вас в сад нашей госпожи: там можете вы опять петь ваши чудные песни, и никто, кроме нас, не услышит вашего пения.

Полный надежды вышел Блондель из замка. По дороге на ферму увидал он деревенскую гостиницу и показалась она ему необыкновенно удобной для его планов. Вошел он и потребовал комнату; хозяин отвел ему самую лучшую и, узнав, что трувер только что побывал в замке, охотно разговорился с ним об его обитателях.

— Рыцари из замка нередко заходят сюда к нам выпить вина. Вот скоро будут они праздновать коронацию нашего нового императора. Император коронуется во Франкфурте, но верноподданные празднуют этот день и в горах Гарца, — говорил хозяин гостиницы.

— Что же? и я не прочь попировать с вами, — сказал Блондель. — Я служил под знаменами вашего нового императора и готов угостить его воинов. Я заплачу вам сейчас же за бочонок лучшего вина, чтоб вы на славу угостили рыцарей из замка. Смотрите же, только, чур, без обмана!

Обрадовался трактирщик щедрому гостю. День прошел в разговорах и рассказах. Когда же наступила ночь, вышел Блондель из гостиницы и, переправясь через ров, подошел к башне пленника. Здесь ждала его старуха и, отперев маленькую потаенную дверь, провела его в сад. Но в саду он был не один — красавица стояла около него и жадно слушала его песни. Слушал их и Ричард из своей башни, и надежда росла и росла в его сердце, хотя и не мог он представить себе никакой возможности спасения.

Прощаясь с красавицей, трувер получил от нее ключ от потаенной двери: теперь мог он каждый день приходить петь ей свои чудные песни. Время шло: Блондель пел по ночам, а днем знакомился с окрестностями Трифельса.

Надежда росла в сердце Ричарда, и любовь росла в сердце Блонделя, а может быть, и в сердце красавицы, дочери старого рыцаря!

Наступил уж и день коронации. Накануне его переодетые воины тихо пробрались ночью в соседний с замком лес и залегли там в густом кустарнике. Никто в замке не знал об этом и там все радостно приветствовали наступивший день. Опустили мосты: и воины, и рыцари, и почти все обитатели замка с утра отправились на общий праздник в окрестные города и селения. Большинство остановилось в деревенской гостинице, где трактирщик угощал их даровым вином Блонделя. К закату солнца мало осталось трезвого народа в окрестностях замка, а в Трифельсе едва ли осталось и с полдюжины рыцарей на своем посту.

Как только стемнело, пробрался Блондель через потаенную дверь в замковый сад, но на этот раз не рассчитывал он видеть дочери сурового рыцаря: он сказал ей, что не придет в этот день петь ей своих песен. Пробрался сюда он не один, а с частью своего небольшого отряда. Медленно подвигались они по знакомой Блонделю тропинке, но вдруг услыхал он голос красавицы:

— Отец! сюда, сюда! измена, предательство!

Она стояла тут, около них и никем не замеченная в темноте, слышала все, что говорил Блондель со своими воинами. Бросился трувер к девушке, чтобы удержать ее, но она убежала, призывая на помощь. Но кого могла призвать девушка?

Через минуту рыцари, оставшиеся в замке, были связаны, ключи отобраны, и Блондель в башне пленника обнимал своего короля.

— Бежим, государь, скорей, скорей! — кричали окружавшие Ричарда рыцари.

— Вряд ли удастся бежать вашему королю! — сказал, входя в башню, владетель замка, — дочь моя сама звонит в большой призывной колокол.

— Поздно! — вскричала девушка, вбегая в башню, — враги и изменники сломали все подъемные мосты, а потаенная дверь охраняется сильным отрядом, да никто из наших о ней и не знает.

Бросилась она на шею своему отцу и призналась ему во всем.

— Я дала труверу ключ от потаенной двери в стене замка, чтобы мог он приходить петь свои чудные песни. Но он думал только о своем предательстве!

Сурово посмотрел на свою дочь гордый рыцарь и отвернулся.

Блондель же подошел к девушке и сказал ей:

— Я пришел сюда, чтобы освободить моего короля и повелителя, но увидав, полюбил тебя на всю жизнь. Позволь мне вернуться через месяц — мы обвенчаемся, и я увезу тебя в мою прекрасную зеленую Англию.

— Нет, никогда не стану я женой изменника, — отвечала девушка и, ни на кого не взглянув, вышла из башни.

Через час все затихло в замке. Ричард «Львиное Сердце» был свободен!

* * *

Много лет прошло с того дня. Но не забыл Блондель любимой девушки и вернулся-таки, наконец, в Трифельс.

Опять ехал он долиною Гарца, но теперь не была она покрыта цветами, а казалась серой и мрачной: не горячее лето стояло теперь, как в то время, а глубокая осень.

— Вот здесь пел пастух! — сказал себе Блондель, — тут начинается самое большое счастье и самое великое горе моей жизни. — Сошел он с коня и задумался... Мимо него гнала девушка стадо и пела песню, которую когда-то пел Ричард в башне Трифельса. Блондель стал вторить ей, и слезы потекли из его потухавших глаз.

Дальше ехал Блондель, и каждый шаг напоминал ему прошлое. Вот и старая гостиница, стоит она на прежнем месте, и тот же белый кабан красуется на ее двери. Вышел к нему хозяин; узнал в нем Блондель бывшего пастушка: золото рыцаря упало на добрую почву. Но не узнал его бывший пастушок, да и не старался Блондель об этом. Он попросил, чтобы дали ему лучшую комнату, и очутился опять в той, где столько передумал и перестрадал... Всю ночь не спал старый трувер, как и в ту давнюю ночь, первую, которую провел он в этой комнате.

На другой день он спросил о старом владетеле замка.

— О, он давно умер, — отвечал ему хозяин гостиницы, — он недолго пережил бегство английского короля, вверенного императором его охране; дочь же его постриглась в монастыре Эберштейн, недалеко от Бадена. Она, говорят, еще жива, но никто не видит ее: она совсем отреклась от мира.

Блондель посетил и замок Трифельс. Там готовился какой-то пир или большой турнир. Новый владетель замка принял его вежливо, но он не знал его и не интересовался старым незнакомым рыцарем. Обошел Блондель замок, поднялся и на башню Ричарда, побродил и по замковому саду и вышел из Трифельса никем не замеченный.

Прошлое здесь было дорого только старому труверу.

Фридрих и Гелла

В цветущей долине Кинцига, в то давнее время, когда ничего здесь не было, кроме маленькой фермы, в чистеньком домике ее часто подолгу гостил совсем еще юношей принц Фридрих Гогенштауфен. Гостил он у старого слуги своего отца и целые часы проводил с дочерью хозяина фермы, прекрасной Геллой. Сидел он с ней под густым каштаном, погруженный в великие планы: он мечтал прославиться, стать знаменитым рыцарем и освободить гроб Господень из рук неверных, а потом вернуться к Гелле и жениться на ней.

Гелла подсмеивалась над Фридрихом и не верила, чтобы после стольких подвигов не перестал он еще думать о ней. Но искренно любил Фридрих молодую девушку и твердо надеялся, что когда-нибудь все это сбудется, а пока проводил он время в цветущей долине Кинцига, и маленькое, гордое сердце его часто билось от нетерпения в ожидании исполнения его великой детской мечты — освобождения гроба Господня из рук неверных.

Наконец минуло Фридриху двадцать лет, а Гелле семнадцать, и сказал себе юноша, что наступила пора действовать, и решил он прежде всего жениться на Гелле, так велика была его любовь к ней, а потом уж ехать на подвиги.

— Вот и весна, — сказал он ей, — пора нам обвенчаться, моя дорогая, а потом поеду я на славный подвиг в Палестину.

— Нет, мой друг, — отвечала ему Гелла, — сперва поезжай ты на славные подвиги, а потом уже думай о женитьбе. Но не меня должен ты выбрать: пастушка не может быть достойной супругой Гогенштауфена!

Уехал Фридрих с надеждой победить со временем гордое сердце Геллы, а Гелла целые дни и ночи молилась Мадонне о счастье своего милого Фридриха.

Вернулся рыцарь в цветущую долину Кинцига, вернулся через несколько лет: все так же любил он Геллу, так же мечтал увезти ее навсегда в свой родовой замок.

Бросилась к нему Гелла, забыв все на свете, но когда он сказал ей, что приехал за нею, покачала головой девушка и твердо отвечала:

— Если бы и была я так малодушна, то отец мой не потерпел бы, чтобы Гогенштауфен унизился до брака с пастушкой.

— Что нам отцы наши и матери? — нетерпеливо возражал рыцарь, — мы любим друг друга, милая Гелла, и на днях будет наша свадьба!

— Нет, не бывать нашей свадьбе, — отвечала ему твердо девушка. — Пастушка не может быть достойной супругой Гогенштауфена.

Как ни убеждал ее Фридрих, осталась она непоколебима. Между тем собирался новый крестовый поход, и не мог Фридрих медлить в цветущей долине Кинцига.

— Если Господь сохранит меня в Палестине, и я вернусь невредимо домой, будешь ты, Гелла, моею женою, клянусь в том Святою Мадонной!

— Как будет Богу угодно! — отвечала ему Гелла, — не клянись, а лучше думай о том, что тебе предстоит теперь делать.

Снова уехал Фридрих в Палестину и на этот раз вернулся оттуда знаменитым Фридрихом Барбароссой. Вернулся, и прямо поехал он в цветущую долину Кинцига: все по-прежнему любил он Геллу, по-прежнему мечтал навсегда увезти ее в свой феодальный замок. Но в цветущей долине Кинцига не нашел он больше веселой фермы: за церковной оградой непробудным сном спал его верный слуга; не нашел он и Геллы: облеклась она в серую мантию монахини, и, взяв посох, пошла туда, где надеялась принести облегчение больным, раненым и умирающим. Пошла она в Палестину, и все шла по следам Фридриха и его побед, но никогда не встретились они на этом свете.

Искал Фридрих Геллу, искал ее целые годы, но не нашел ее, и остался ей верен на всю жизнь.

В память ее основал он в долине Кинцига город и назвал его Гелласгаузен; со временем имя это исказилось в Гелнгаузен, да и сам город, бывший когда-то могущественным, значительным и богатым, стал беден и мал и доживает свои последние дни: города также имеют свою судьбу!

Около Гелнгаузена и до сих пор еще сохранились остатки дворца Барбароссы. До смерти своей жил он в цветущей долине Кинцига, все поджидая, не вернется ли Гелла.

Давно угас знаменитый род Гогенштауфенов, и Фридрих Барбаросса давно уже принадлежит истории — она разбирает его хорошие и дурные деяния. Но простые люди забыли их, и в памяти их живет только любовь его к Гелле.

Все проходит, одна любовь остается.

Жрица Герты

Красавица Гетта, жрица богини Герты, жила в ее священной роще, на высоком холму, у самого берега Неккера. По рунам своим читала она судьбу людей и молилась за них, и все простые сердца находили у нее утешение и исцеление от своих страданий.

Она была так же хороша, как и дочери Валгаллы, но голубые глаза ее не светились отвагой, а были кротки, столь же кротки, как и ее сердце.

Слава о ее мудрости распространилась по всему Рейну и далеко за пределы его, и стали стекаться к ней толпы народа, чтобы узнать от нее свою судьбу и почерпнуть мудрость из ее рун.

Многие юноши возвращались с холма Герты, пораженные в сердце красотой ее жрицы. Но кто из смертных осмелился бы заговорить с ней о своей земной страсти?

Но вот раз в одну прекрасную летнюю ночь, когда вся земля отдыхала в немой тишине, а жрица Герты сидела на ступенях жертвенника, на котором горел небольшой огонь, вышел из лесу молодой воин. Не в первый раз уже видела его жрица.

— Ты обладаешь даром узнавать по рунам судьбу людей, — сказал он, останавливаясь перед девушкой. — Вот и я пришел узнать от тебя свою судьбу.

— Не время теперь читать руны! — сказала Гетта, поднимая глаза на воина, — дух прорицания покинул меня, и сама богиня отдыхает под густым дубом у ключа в своей священной роще! Приходи завтра!

Но воин не уходил; он стоял около девушки, не спуская с нее восторженного взора. Смотрела на него и жрица: не богиня Герта в ту минуту наполняла ее сердце.

— Хорошо, я приду завтра! — сказал он наконец, — нужно мне узнать свою судьбу не от жрицы богини Герты: хочу я знать, любить ли меня красавица Гетта.

С этими словами ушел храбрый воин, и всю ночь тосковала о нем жрица богини целомудрия.

На следующую ночь снова явился юноша — молча подошел он к Гетте, мощной рукой поднял он ее, и губы их слились в беззвучном, но страстном поцелуе.

— Герта накажет меня за то, что не сумела я сохранить ей моего сердца, — сказала Гетта.

— Зато Фрея благословит нас, — отвечал юноша, — завтра жрец ее соединит нас на всю жизнь!

— Но настанет ли это завтра? Жрица Герты должна поддерживать огонь на алтаре ее храма, а не на очаге своего мужа. Нет, Герта не простит нам! — говорила девушка.

А юноша страстно обнимал Гетту и только шептал: «Фрея за нас! Фрея за нас! Завтра Герта уступит свою чудную жрицу!»

Всю ночь просидел воин у ног прекрасной Гетты и не мог наглядеться, не мог налюбоваться на нее. На утро пошел он разыскивать жреца богини Фреи, который навеки соединил бы его с его милой.

На другой день после заката солнца вернулся воин в сопровождении жреца Фреи в священную рощу Герты. Долго искали они жрицу и, наконец, нашли ее у священного ключа богини целомудрия: неподвижно лежала жрица грозной богини, а волк терзал ее сердце и пил ее кровь.

Бросился воин на волка и ударом меча положил его на месте. Поднял он свою Гетту, но глаза ее были сомкнуты навеки...

Не настало для Гетты желанного завтра.

Сожгла грозная богиня Фрея священную рощу Герты, разрушила ее жертвенник и такой чащей орешника и винограда поросло это место, что нет возможности разыскать его: остался только ключ, да и тот с тех пор носит название «волчьего ключа»; иногда зовут его «фонтаном Гетты», но все следы грозной богини уничтожены навеки.

На месте священной рощи построен знаменитый Гейдельбергский замок. Он был сожжен в 1807 г., но и в развалинах стоит грандиозным памятником прошлого.

Кто из путешествовавших по Европе не гулял по его разрушенным обширным залам, не вспоминал исторические пиры Елизаветы Гейдельбергской; кто не влезал на огромную бочку супруга Елизаветы, Фридриха; кто не мечтал при лунном свете на уцелевшей башне замка и не бродил по огромному парку, — но помнит-ли кто-нибудь историю Гетты?

Лет десять прошло с тех пор, как в последний раз ходили мы по этим развалинам. Теперь, говорят, зал Елизаветы уже реставрирован для городских собраний и концертов; в парке гремит музыка; фонтан Гетты украшает цветник. Если это правда, то жаль нам прежнего величавого покоя старых развалин.

Трейенфельс, или Утес верности

Вернулся престарелый Вальтер в свои родовой замок в цветущей Трансильвании, вернулся после стольких долгих лет, что провел он в Палестине. Вернулся покрытый славой, но израненный и почти слепой: хотелось ему мирно дожить свои последние дни. Навстречу выбежала к нему его красавица дочь, Либи: покинул он ее еще в пеленках — теперь же была она уже невестой. Вслед за нею вышел к нему рыцарь, тот, кому отдала она свое сердце.

— А где мать твоя, Либи? — спросил старый рыцарь, обнимая дочь.

— Лежит она под тяжелым камнем у стены замка — убита была она горожанами города Кёльна, когда они напали на наш замок. Меня спасла моя старая кормилица и увела в свою хижину в глубине леса!

— Отомстил ли кто-нибудь горожанам города Кёльна за оскорбление и вероломство?

— Нет, отец, никто не отомстил за нас: объявил Кёльнский архиепископ Божий мир, и не смеет теперь рыцарство обнажить меч.

— Шотт Грюнштейн, — обратился Вальтер к жениху своей дочери, — слеп я, изранен и не могу отомстить за бедную жену мою, но тебе не видать моей дочери, пока не отомстишь ты за ее мать горожанам города Кёльна!

— Не те уж теперь времена, — возразил Шотт Грюнштейн, — суд разобрал это дело, и горожане города Кёльна заплатили вашему сенешалу такую большую пеню, что стали вы вдвое богаче, а архиепископ издал эдикт, по которому каждый рыцарь или горожанин, поднявший оружие не против врага Христова и не против врага императора, считается вне закона, и каждый вправе убить его. Император скрепил эдикт своею подписью.

— Как? мне заплатили за жизнь моей жены, павшей от руки разбойников-мещан? Сейчас же Либи отошли назад деньги: я не усну спокойно в моем родовом замке, пока эти деньги не будут возвращены, — я все буду считать, что и постель моя, и каждый кусок хлеба, что съедаю я здесь, оплачены кровью моей доброй и верной подруги.

— Но ведь это случилось уж пятнадцать лет назад, — опять возразил Шотт Грюнштейн, — мы с Либи были детьми, сенешал вашего замка давно уже умер, деньги давно пошли в дело — не собрать нам с Либи такой суммы, да и кому пошлем мы ее теперь?

— Позови длиннополого сутягу в остроконечной шапке: пускай приведет он в порядок дела и вернет архиепископу города Кёльна все до последней монеты. Архиепископу по праву принадлежит цена крови.

Разнесся слух по всей Трансильвании и по всему Рейну, что вернулся Вальтер и объявил себя противником «Божьего мира», а кёльнскому архиепископу отослал ту пеню, что уплатили ему горожане города Кёльна за разбойничий набег на его замок. Много было толков о том, что сюзерены поддерживают городских жителей и совсем уничтожают рыцарство.

Стали понемногу собираться недовольные рыцари со всей Германии в замок Вальтера. Слушали они пламенные речи старика, и сердца их разгорались местью и старой отвагой.

Молодые рыцари, преданные слуги императора, старались помирить недовольных, но... подливали они только масла в огонь. Шотт и Либи расстались. Вальтер сказал жениху своей дочери, что в роде его еще не бывало зайчат.

Грустно преклонил голову Грюнштейн и вышел из замка Вальтера, а Либи умела только молиться и плакать.

Но вот издал архиепископ новый эдикт: еще строже и суровее отнесся он к рыцарям Трансильвании, и в замке Вальтера собралось еще больше недовольных. Вышел старик, потрясая эдиктом, и в пламенной речи излил все, что накипело в душе его за долгие годы страданий.

— Благодаря папе и императору бросали мы свою родину, жен и детей, — говорил он, — и шли на долгие годы биться с неверными в далекой стране. Вернувшись израненными, бессильными, старыми, мы видим, что замки наши разграблены, жены убиты, дети воспитались рабами вроде Шотта Грюнштейна, и за все это нам говорят: «время другое — надо смириться: пока вы проливали свою кровь в Палестине, разбогатели мещане; правда, они разбогатели грабежом, но торговля есть торговля — она есть главная сила, а потому смиритесь!»

— Стары мы, Вальтер, — отвечал один из его товарищей, — что можем мы сделать? а наша молодежь — желтоносые цыплята, и не понимают они, что новые времена создаются старыми людьми.

— Не вся молодежь такова, как Шотт Грюнштейн, — возразил один из рыцарей и, подняв кубок, вскричал: — Пью за восстановление рыцарства!

Кубки пошли вокруг стола. Миннезингеры запели о старинных рыцарских подвигах; старики стали рассказывать о том, что пришлось испытать им в своей жизни; горячие головы воспламенились... и дня через два Кёльнский архиепископ был убит.

Вознегодовала вся Германия на это злодейство, и император потребовал строгого следствия. Открыли, что архиепископ пал от руки рыцаря жертвой заговора, во главе которого стоял старый Вальтер.

Не знал ничего об этом слепой старик — не вызывали его в суд, не спрашивали его и на следствии: лежал он больной, а Либи сидела с ним и читала ему Библию. Но вот вбежал Шотт с зажженным факелом и закричал:

— Спасайся, Либи, и спасай отца! Император приказал сжечь ваш замок и не оставить в нем камня на камне. Я захватил первый факел, чтобы успеть предупредить вас!

— Да? Ну так ты один из первых поджигателей, Шотт! — грустным голосом сказал старик, а Либи, не взглянув даже на своего жениха, встала, молча взяла отца под руку и вывела его через подземный замковый ход в лесную чащу. Вскоре зарево пожара осветило им путь. Либи нашла глубокий грот в одной из скал над рекой и поместилась там с отцом; в том же лесу жила кормилица Либи, и с ее помощью доставала она необходимую для старика пищу.

Иногда выводила Либи своего отца из глубокого грота и сидели они на скале: смотрела девушка на белые паруса, мелькавшие мимо них на Рейне, на отдаленные замки, и старалась развеселить старика рассказами о том, что она видит. Слеп был Вальтер, не мог заметить он, как худело и бледнело лицо его Либи, но чуткое ухо его давно слышало, как с каждым днем слабел ее голос и какая тоска выражалась в нем.

Так жили они далеко от света, забытые даже врагами, и надежда на лучшее все слабела и слабела в их душах.

Раз сидели они на скале — было жаркое летнее утро, на горизонте виднелась свинцовая туча и слышались отдаленные раскаты грома. Тяжело было дышать старику и Либи кормила его земляникой, чтобы немного освежить его. Но вот в кустах увидала она Шотта: он стоял и печально смотрел на нее. Забилось сердце Либи, и хотела она подозвать его, но вспомнила, что и он враг их — он поднял зажженный факел, чтобы зажечь их родовой замок, и в эту минуту она почувствовала, что мера ее страданий переполнилась...

— О, Господи! — вскричала она, протягивая руки к небу, — если согрешили мы, прости нам и прекрати наши страдания! о, прекрати их, Господи, хотя бы небесной стрелой из надвигающейся тучи!

— Аминь! — сказал старик, складывая с надеждой и верой руки и поднимая свои незрячие глаза к небу.

В ту же минуту сверкнула молния и страшный треск громового удара, повторенный эхом долин, потряс всю окрестность. Шотт упал на колена и когда поднялся, то увидал неподвижно лежащих Вальтера и Либи. Бросился рыцарь к своей невесте:

— Либи, Либи, дорогая моя, прости меня, взгляни на твоего Шотта! — Но ответа не было: Либи перестала страдать: молния поразила обоих несчастных.

На той же скале похоронили отца с дочерью, и Шотт поставил над ними часовню.

Теперь эта часовня превратилась в развалины, но время пощадило алтарь, под которым покоится тело Либи: можно еще разобрать на камне начало имени Lib... остальное все стерлось. Развалины обросли диким плющем и виноградом и образовали над могилой Либи род цветущего грота.

Скала эта до сих пор носит название Трейенфельса, т. е. Утеса верности.

Гутенфельс

Добрался в Кёльне на пышные празднества ко двору епископа весь цвет рыцарства и все красавицы Германии. Три дня, от зари до зари, бились рыцари на турнире, целую неделю продолжались пиры. Трубадуры и миннезингеры воспевали победителей, а монахи занесли все подробно в анналы. Долго потом считали в Германии, что было до Кёльнского турнира и что было после него.

Все это можно прочитать в хрониках XIII века.

Много красавиц собралось тогда ко двору епископа, но всех прекраснее была Гута, сестра барона Фалькенштейна, из замка Шоб. Когда, краснея и улыбаясь, под руку с епископом вошла она в свою ложу, все рыцари подняли забрала и прокричали ей hoch, старонемецкое hoch!

— Избираем мы тебя царицей турнира, — сказал ей епископ.

— Но сестра моя слишком молода, — возразил ее брат, — и не обучалась светским манерам и хорошему обхождению. Сиротами росли мы с давних пор: в Шобе жил у нас один почтенный аббат, обучил он сестру школьной мудрости и семи свободным искусствам, но этому не мог научить ее, и я боюсь, что не сумеет она быть достойной царицей турнира.

— Нет на свете краше и милее Гуты Фалькенштейн, — воскликнул какой-то незнакомый рыцарь в черном вооружении, но без эмблем и герба на щите, — нет краше нашей царицы турнира! hoch!

С удивлением оглянулся на него Фалькенштейн, но епископ почтительно наклонил голову, и Гута была избрана царицей турнира.

Много рыцарей билось на турнире и победителей Гута награждала лавровыми ветками и розами. Многие надели на левую руку зеленую ленту — цвет юной красавицы. Краснела и улыбалась Гута, но не спускала она глаз с Черного Рыцаря, прокричавшего ей hoch. Стоял он сбоку на арене с опущенным забралом, не принимая участия в состязании, и только смотрел на царицу турнира.

На третий день выехал он наконец на средину арены, и его герольд затрубил в рог. Не в обычае было выезжать на турнирах без герба или эмблемы и с опущенным забралом, но у рыцаря не было ни герба, ни эмблемы, забрало его было опущено, и только зеленая лента развевалась на его левой руке.

Никто не выезжал биться с невежливым рыцарем, но Фалькенштейн, видя, что надел он цвет его сестры, выехал к нему навстречу с поднятым мечом. Уклонился Черный Рыцарь и опустил копье: не хотел он биться с братом Гуты. Забилось сердце красавицы, и подала она сигнал к битве: не могли ослушаться ее рыцари, надевшие ее цвет, и выехали они биться с Черным Рыцарем, хотя и не соблюл он обычаев немецкого рыцарства: не выставил своего герба и не поднял забрала. Всех победил Черный Рыцарь.

Снова затрубил его герольд, и все, кто только в силах были сидеть на коне, выезжали биться с ним, и у всех выбил он из рук оружие, но со всеми обошелся вежливо — всех победил, но никого не оскорбил своим превосходством.

Провозгласили Черного Рыцаря победителем на турнире, и подошел он за наградой к Гуте. Преклонил он колена и поднял забрало, но так, чтобы кроме Гуты никто не мог видеть его лица. Согласно обычаю, поцеловала его царица турнира и надела кольцо на его правую руку, но при этом уронила свою перчатку; подхватил ее рыцарь и, прижав к губам, спрятал в кольчуге. Повернул коня незнакомый рыцарь и поскакал с арены, но Фалькенштейн догнал его и сказал ему:

— Мы с сестрой надеемся видеть вас в замке Шоб!

— Благодарю, непременно буду в замке Шоб, — отвечал Черный Рыцарь.

Не более двух месяцев прошло после Кёльнского турнира, а вся Германия была уже объята пламенем междоусобной войны: избран был императором Ричард Корнваллийский, а Альфонс Кастильский оспаривал его права на корону. Много было приверженцев у Ричарда Корнваллийского среди немецкого рыцарства, много было их и у Альфонса Кастильского.

Брат Гуты уехал, чтобы встать под знамена Ричарда, и томилась она одна в своем замке; томилась она между страхом и надеждой, но молитва за брата не шла ей на ум — ждала она и молилась за прекрасного Черного Рыцаря, как видение промелькнувшего перед нею.

Раз вечером сидела Гута в своей высокой башне и смотрела на яркие звезды, а почтенный аббат объяснял ей значение каждой из них; вдруг указал он ей на одну яркую звезду.

— Посмотри, дочь моя, как спускается к нашему замку эта чудная красная звезда! Смотри: захватила она на своем пути и ту маленькую яркую звездочку, что явилась на небе в самый час твоего рожденья. Увидишь — близка перемена в твоей судьбе, Гута! Вот-вот...

Но в эту минуту затрубил призывной рог, и Гута сошла вниз, чтобы принять посетителей, кто бы они ни были. В зале, куда поспешила она, стоял уже Черный Рыцарь с поднятым забралом, но в полном вооружении.

При входе Гуты стал он на одно колено, как требовал того долг вежливости, а Гута поцеловала его по обычаю гостеприимства.

— В твоей власти моя жизнь и смерть, Гута, — сказал рыцарь, — приехал я сюда просить руки царицы Кёльнского турнира. Пока не могу я открыть своего имени, но клянусь тебе, что рода я столь же знатного, как и Фалькенштейны!

— Я люблю тебя, рыцарь, и готова следовать за тобою, кто бы ты ни был, но до возвращения моего брата не могу обещать тебе стать твоей женой.

— Я сам не посмел бы теперь же связать твою судьбу с моею, — возразил Черный Рыцарь, — еду я сражаться за императора Ричарда. Жди меня по окончании войны: я вернусь, если не погибну!

— А я умру, если ты погибнешь или изменишь: Фалькенштейны любят только раз в жизни и не переживают своей любви.

Обнял Черный Рыцарь Гуту и, прижимая ее к своему сердцу, сказал:

— Жди и надейся!

Не успела оглянуться девушка, как Черный Рыцарь исчез и только звонкие удары копыт его коня гулко раздавались в ночной тишине.

Вернулась Гута на свою высокую башню и всю ночь следила за красной звездой, ярко блиставшей над самым замком. Ярко горела и звезда надежды в сердце девушки.

Но вот прошел целый год: Альфонс был побежден, молодой император короновался в Ахене, и Фалькенштейн вернулся домой в родовой свой замок — но Черный Рыцарь не возвращался. Спросила о нем Гута брата, но не встречал его Фалькенштейн в рядах императорского войска: Черный Рыцарь исчез — словно виденье, растаял в тумане!

Грустно и одиноко проводила дни свои Гута. Редко сходила она со своей высокой башни и надежда исчезала из ее сердца, а вместе с надеждой таяла и сама ее жизнь.

Думала Гута, что погиб или изменил ей Черный Рыцарь.

Но вот в один прекрасный летний день чудный прозрачный воздух, разносивший по долине звон колоколов и звуки веселых песен поселян, донес и гулкий звон конских копыт, и разговоры всадников, ехавших по дороге к замку Шоб.

Все ближе и ближе подъезжали всадники; сторожевой дал знать, что какие-то рыцари направлялись к замку: Фалькенштейн приказал опустить подъемный мост и сам вышел навстречу гостям.

— Здравствуй, благородный рыцарь! — закричал ему ехавший впереди всех всадник. — Узнаешь ли ты нас?

— О, мой король, мой император! — воскликнул Фалькенштейн, — удостой меня великой чести — сойди с коня и посети мой замок!

— Я именно к тебе-то и ехал, — отвечал Ричард, — но где же твоя прелестная сестра, царица Кёльнского турнира?

— Прости, государь, что не прибежала она встретить тебя, — ей не успели еще дать знать о том, какое счастье посетило нас.

— Я приехал к ней сватом от моего лучшего друга.

— Прости, государь! Дала она слово выйти замуж за Черного Рыцаря, победителя на Кёльнском турнире. Но рыцарь этот исчез, и мы не знаем даже, кто он был, а между тем сестра моя стала тенью прежней прекрасной Гуты, и никакие увещания мои и угрозы не могут заставить ее забыть о нем, и боюсь, что она осмелится отказать даже и своему августейшему свату.

— Хорошо, но все же сходи к ней и отнеси ей вот эту перчатку.

Принял Фалькенштейн перчатку из рук императора и отнес ее Гуте.

Как только увидала Гута перчатку в руках брата, кинулась она в замковый зал и упала в объятия Ричарда.

— Наконец-то вернулся ты, вернулся ко мне мой Черный Рыцарь! — воскликнула она.

— Да, я приехал за тобою, дорогая моя, по вернулся я к тебе не Черным Рыцарем, а германским императором.

— Ты — император!? Ты, мой милый, мой жених, мой Черный Рыцарь!?

— Да, я — император Ричард. Я увидал тебя на турнире, куда приехал по приглашению епископа, чтобы познакомиться с немецким рыцарством. Увидав, я полюбил тебя, и, как и ты, я могу любить только раз в жизни, и любовь моя кончится лишь с моею смертью!

В скором времени торжественно отпраздновали свадьбу, а затем Ричард короновал свою супругу в Ахене.

На свадьбу и на коронацию собралось народу видимо-невидимо со всех концов германской земли. Не каждому ведь приведется видеть, как венчается император!

После коронации пошли пиры, забавы и турниры...

Но Ричард не выезжал уже биться с рыцарями, и не была Гута царицею турнира: она кланялась народу как императрица, и народ кричал ей hoch — старонемецкое hoch!

Замок Шоб переименовался в Гутенфельс и имя это уцелело за ним и до сих пор.

Эренфельс

Замок Эренфельс прислонен к высокой горе, и великий Рейн омывает его подножие. До сих пор еще стоит он, неприкосновенный в своем мрачном величии, и спокойно смотрит на правые и неправые дела, что совершились, а может быть, совершаются и до сих пор вокруг его крепких стен и темных башен. Крыло времени словно не задело его!

Когда-то в стенах его жила Ута — Ута, дочь Эренфельса, любимца Карла V. Была она обручена с владетелем соседнего замка, храбрым рыцарем Генрихом Рейхенштейном. Любили друг друга Ута и Генрих и не могли дождаться дня свадьбы.

Но вдруг пронесся слух, что изменил рыцарь императору: Генрих Рейхенштейн изменил Карлу V!

Позвал Уту отец и сказал ей:

— Отказал я Генриху Рейхенштейну: изменник не может быть моим зятем!

— Я люблю Генриха, — твердо отвечала девушка, — мы обручены перед Богом, а что соединил Господь, не разъединить того людям!

— Дочь должна повиноваться своему отцу, а подданная — своему императору. Проклятье — удел непослушных!

Шатаясь, поднялась Ута на свою высокую башню. Села она у узкого окна и стала смотреть на Рейхенштейн, где сосредоточивалось все ее счастье.

Облитый серебристым лунным светом, стоял замок, словно окутанный прозрачной дымкой, а башни его уходили в темную высь. Но вот красноватая туча поднялась над Рейхенштейном; разгоралась она все ярче и ярче; окна замка осветились зловещим пламенем; огненные языки и черные клубы дыму скрыли башню: Рейхенштейн пылал, подожженный со всех четырех сторон!

Так свершился над ним строгий суд Карла V.

С тоской следила Ута за пожаром: огонь пожирал и ее счастье! Ни молитвы, ни слез не оставалось у Уты — она смотрела и прислушивалась, прислушивалась и смотрела: кровавым светом облита была вся окрестность, кровавые волны катил за минуту до того тихий серебряный Рейн!

— Ута! Ута! — раздался вдруг голос ее милого: белый парус, озаренный тем же кровавым светом, быстро несся к Эренфельсу.

— Спишь ли ты, Ута? Ута, Ута! — доносился до нее голос, и чем быстрее несся парус, тем громче раздавался призыв.

У подножия башни Уты лодка спустила якорь. Ута была уже в ней и обнимала своего Генриха.

— Я осужден, Ута, — говорил он ей, — голова моя оценена императором — утлая ладья моя несет меня по волнам родного Рейна, несет туда, куда влечет меня моя судьба. Прощай, Ута! Не верь моим врагам и сохрани для меня слезу воспоминания!

— О мой друг, о мой Генрих, лучше смерть, чем разлука!

— Так бежим! в Шванау обвенчает нас старый аббат, друг моего отца, и союз наш не расторгнет даже сам папа!

— Нет, Генрих, счастье не суждено нам! мой отец сказал мне сегодня: дочь должна повиноваться отцу, подданная — императору. Проклятье — удел непослушных! Это проклятье — вечные путы, не сбросить мне их! В отдаленной келье скроюсь от мира и, молясь за тебя, буду ждать смерти — желанной теперь для меня гостьи.

— Ута, я невинен, но осужден и изгнан. Даже ты не идешь за мной. Зачем же мне жить и страдать?

— Жизнь коротка и смерть соединит нас, мой дорогой!

— Смерть соединит нас, говоришь ты, — чего же ждать нам, Ута? Волны родного нам Рейна покроют наши тела, а ночь на своих темных крыльях унесет наши грешные души к престолу Того, Кто все видит и все прощает!

Положила Ута голову на плечо Генриха: «Смерть соединит то, что разъединяет жизнь!» — тихо сказала она.

Не было слышно ни крика, ни громкого всплеска, только большой серебристый круг зарябил и заискрился, широко разбегаясь по Рейну. Затем все затихло...

— Вот как играет большая рыба в лунную ночь! — подумал сторож, стоявший на башне Эренфельса.

На другой день нашли крепко обнявшиеся тела Уты и Генриха: нельзя было разлучить их — так и покоятся они в одном гробу.

Смерть соединила навеки то, что грозила разлучить жизнь!

А Эренфельс стоит и поныне... Но помнит ли он, что жила в стенах его Ута? Кто знает?..

Русалка

На крутой скале на берегу Рейна стоял старинный замок Штауфенберг. Один из последних владетелей его, молодой рыцарь Петр Штауфенберг, был храбрый и доблестный воин, но времена тогда были глухие — крестовые походы кончились, большие европейские войны еще не начинались, а мелкие распри и ссоры не привлекали молодого рыцаря. Одиноко жил он в своем огромном замке и почти целые дни проводил на охоте.

Но вот раз весной, гоняясь за оленем, заблудился рыцарь в большом соседнем лесу: кружил он, кружил, но никак не мог выбраться, и так устал, что едва-едва дотащился до полянки, где, весело журча, протекал между деревьями светлый ручей и манил усталого охотника отдохнуть в прохладной тени.

Снял рыцарь шлем, напился чистой, как слеза, воды, лег под густым развесистым дубом и крепко заснул. Снилось ему чудное, тихое, словно баюкающее пение, и когда он проснулся и поднял глаза, то увидал над собой на дубу красавицу в длинной белой одежде, всю озаренную заходящим солнцем. Она пела, заплетая в косу свои длинные мокрые волосы.

Залюбовался рыцарь прекрасным виденьем и, наконец, не выдержал и спросил девушку:

— Кто ты, сестра моя? Очаровательная ли лесная фея или земное существо?

Испугалась девушка и хотела было бежать, но рыцарь удержал ее:

— Я не причиню тебе зла, — сказал он ей, — не убегай от меня. Каждый рыцарь обязан защищать женщину, а не наносить ей вред. Оставайся здесь, я же сяду у подножия дуба и буду любоваться тобой издали. Девушка покраснела, но осталась сидеть на дереве, тщательно укутывая ноги своею длинною одеждою. Тут рыцарь увидал, что она босая.

— Не твои ли это владения? — спросил ее рыцарь. — Я заблудился и попал в это совершенно мне незнакомое место. Прости, что я нарушил твое уединение.

— Я должна просить прощенье у тебя, благородный рыцарь, — возразила девушка, — это твои владения, и если ты влезешь на дерево, то увидишь, что твой замок в двух шагах отсюда. Я живу на дне Рейна, но часто прихожу сюда, к этому светлому ручью, и буду тебе благодарна, если ты позволишь мне и вперед по-прежнему приходить сюда.

— Может быть, ты согласишься навсегда остаться в моих владениях? — спросил ее рыцарь.

— Как могу я навсегда остаться в твоих владениях? ведь я же живу на дне Рейна. Ты, верно, не понял меня.

— Нет, я понял тебя. Я давно ищу себе невесты по мысли и никак не могу найти! Приходится жить одному в моем большом замке. Теперь я нашел тебя, прекраснейшая на свете! Будь моей верной подругой и повелительницей!

— Я — русалка, благородный рыцарь, и смертные не берут нас себе в жены, — грустно отвечала девушка.

— Почему же не жениться мне на русалке? — горячо возразил рыцарь.

— Ничего не могу сказать тебе теперь: должна я вернуться на дно Рейна — час мой пробил. Завтра в то же время приходи сюда за ответом.

В назначенный час пришел рыцарь к ручью; русалка ждала его. Была она еще прекраснее, чем накануне, ее белое платье развевалось, как облако, а венок из душистых ландышей украшал ее золотистые волосы. Улыбаясь и краснея, протянула она рыцарю руку, и они сели рядом под дубом.

— Ты уже знаешь, благородный рыцарь, — сказала она Штауфенбергу, — что живу я на дне Рейна и что я русалка. Увидала я тебя еще прошлой весной и полюбила так, как любят русалки, — навсегда! Я могу стать твоей женой и последовать за тобою всюду, но ты должен окрестить меня и должен остаться мне верен на всю жизнь: если ты когда-нибудь обманешь меня, тебе не пережить твоего обмана, а смерть твоя для меня будет причиной вечных мучений. Подумай, рыцарь, пока еще есть время, подумай прежде, чем связать судьбу свою с русалкой!

— Что мне думать! — воскликнул рыцарь, обнимая ее, — какая земная женщина может заставить меня забыть мою русалку!

В тот же день окрестил рыцарь свою невесту; один старый отшельник исполнил обряд, и никто ничего не знал об этом. Через неделю сыграли и свадьбу. Обитатели замка думали, что невеста была иноземка и что рыцарь давно поджидал ее, оттого и жил одиноко в своем огромном Штауфенберге.

Безоблачное счастье рыцаря длилось дни, недели, месяцы и годы. Родилась у них красавица дочка, и сказала русалка мужу, подводя его к колыбели младенца:

— Помни, что жизнь твоей дочери теперь в твоих руках: покинешь нас — обратится ребенок в русалку и будет мучиться до скончания века.

Улыбнулся рыцарь и поцеловал ребенка.

Но вот пошел слух о приближении великой войны между Францией и Англией. Стали скликать рыцарей. Потянулось немало их и с Рейна, и из древней Тевтонии, и из великих папских владений.

Разгорелось сердце у Штауфенберга, но не хотел он ничего говорить своей милой жене: мысль о военной славе казалась ему изменой ей. Но тоска овладела им, и было у него на сердце так тяжело, так тяжело, что не мог он дольше скрывать своего томления. Ничего не говорила и ничего не спрашивала русалка: со строгим, серьезным лицом сидела она рядом с мужем и вышивала перевязь для меча. Когда перевязь была готова, сказала она рыцарю:

— Перевязь для меча уже готова, а оружие твое не вычищено и конь твой не оседлан?! Как может доблестный рыцарь оставаться в своем замке с женщинами и стариками, когда готовится такая война, когда рыцари потянулись во Францию и с Рейна, и из древней Тевтонии, и из великих папских владений?!

Обнял Штауфенберг свою молодую жену и не знал, как благодарить ее за то, что угадала она его мысли и позволяет ему исполнить долг рыцаря.

— Не забывай, что ждут тебя в твоем замке жена твоя и дочь, и что изменить им не имеешь ты права! Каждый восход солнца будет заставать меня в замковой часовне за молитвой о твоем счастье; каждый закат солнца — у окна: в ожидании твоего возвращения.

— Никогда не забуду вас, мои дорогие! Ведь вы — мое единственное счастье! — возразил ей рыцарь.

С тяжелым сердцем выехал Штауфенберг из своего замка. Если бы не рыцарский долг, думалось ему, он никогда не расстался бы со своею женой.

Русалка стояла на крыше самой высокой из башен замка и смотрела на своего мужа, пока не сокрыла его от нее наступавшая ночь и лесная чаща. Рыцарь тоже все оборачивался и смотрел на свой замок, пока не исчез он в ночной темноте. А потом, пришпоривая коня и обращаясь к своей свите, воскликнул он:

— Вперед! вперед! перед нами слава — позади нас любовь!

Приехал рыцарь в Нормандию. Принял его к себе на службу Нормандский герцог. Вскоре Штауфенберг так отличился в рядах герцогского войска, так славно сражался, столько побивал врагов и столько побед одержал над англичанами, что решился герцог во что бы то ни стало удержать рыцаря при своем дворе. Но Штауфенбергу хотелось пробраться в лагерь французского короля, а потому герцог решился выдать за него свою младшую дочь, необыкновенную красавицу, и тем не допустить его до отъезда, а рыцарь не имел духу признаться, что уже женат. Не забыл он своей жены, не забыл и своей маленькой дочери, забыл только угрозу русалки. Думалось ему, что не измена им его свадьба: не любовь влекла его к герцогской дочери, а была она королевского рода, и женившись на ней сам он станет герцогом. Правда, не увидит он больше своего Штауфенберга, не увидит больше своей прекрасной русалки и своей маленькой дочери, но подумают они, что он погиб, а для него слава и власть заменят любовь и счастье. Таков, видно, удел его: пережил он время любви, настало для него теперь другое время.

Целые дни проводил рыцарь на турнирах, празднествах и битвах; но ночью бледное и строгое лицо жены его стояло перед ним и никак не мог он отделаться от этого виденья. Лицо жены его было печально, а глаза полны слез. Тоска и отчаяние мало-помалу овладели сердцем рыцаря. Невольно вспоминалась ему красота его жены, их маленькая дочь; вспоминались счастливые мирные дни в Штауфенберге, и в сравнении с утомительной суетой жизни герцогского двора, с этикетом, окружавшим его молодую невесту, дни эти казались ему еще более счастливыми, еще более мирными.

Каждую ночь решался он все бросить и лететь в свой родовой замок, но на утро блестящая придворная жизнь захватывала его, как только вставал он с постели, и он забывал свое ночное виденье. Так прошло два-три месяца. Все мрачнее и мрачнее делался рыцарь, все тяжелее и тяжелее становилось у него на сердце, и, наконец, решился он открыть свое сердце отшельнику, славившемуся святой жизнью.

Выслушал его отшельник и строго сказал ему:

— Ты соединился со злым духом; небесные жители не выходят замуж за смертных. Если бы ты обратился за советом к священнику, он отлучил бы тебя от церкви, и ты кончил бы жизнь свою на костре. Я же наложу на тебя покаяние, которое снимется с тебя в день твоей свадьбы с дочерью герцога. Невинная невеста твоя уничтожит власть дьявола над тобою.

— Моя жена хотя и не смертная, подобная всем нам, но она добрая христианка, поверьте мне, святой отец: она молится целыми часами перед св. Мадонной в часовне нашего замка, — возразил на это рыцарь.

— Нет, сын мой, русалка не имеет души и не может быть христианкой, и дочь твоя унаследовала от матери вместо человеческого сердца пену реки Рейна. Поверь мне, рыцарь!

Ушел Штауфенберг от отшельника в твердой решимости жениться на герцогской дочери — будь что будет!

Настал наконец и день свадьбы. Всю ночь не спал рыцарь, всю ночь стояло перед ним бледное и грустное видение его жены. С первыми лучами солнца поднялся он на высокую башню герцогского дворца, и показалось ему, что солнце всходит в каком-то кровавом тумане.

Когда рыцарь появился за герцогским столом, лицо его было до того бледно и до того страшно, что все с удивлением смотрели на него.

Юная невеста вышла в зал в сопровождении своей блестящей свиты: она была уже в подвенечном платье, с герцогской короной на голове и, протягивая руку своему жениху, сказала с улыбкой:

— Так-то торопитесь вы назвать меня своей женой! До сих пор еще не одеты, а уже свадебный поезд у ворот замка.

Наклонился рыцарь, чтобы поцеловать ее руку и показалось ему, что целует он руку мертвеца, и жутко стало ему. Побледнела и невеста, взглянув на него.

С удивлением и страхом смотрели на них все гости и придворные герцога, только он ничего не замечал, так хотелось ему поскорее привязать к себе храброго рыцаря.

Наконец свадебный поезд тронулся в путь. Надо было проезжать мост, перекинутый через шумящий поток. Погода была прекрасная, и мирно струился поток в своих цветущих берегах. Но вот на горизонте показалась черная туча. Грозно надвигалась она навстречу свадебному поезду. Как только подъехал жених к мосту, поднялся вдруг страшный вихрь, и в один миг поток, за минуту перед тем мирно строившийся в своих цветущих берегах, зашумел, надулся и стремительно понесся, увлекая все, что ни попадалось ему на пути; унес он и мост, перед которым стоял свадебный поезд.

Бледное лицо Штауфенберга сделалось еще бледнее, и, пришпорив коня, кинулся он в бушующие волны.

Мгновенно стих ветер, солнце снова выглянуло из-за тучи, поток снова мирно заструился в своих цветущих берегах.

Никогда уже больше прекрасная дочь герцога не видала своего жениха — даже тело его не было найдено. Дня через два вода вынесла на берег его мертвого коня, да в камышах нашли меч с гербом Штауфенбергов и богато вышитую шелками перевязь.

Вот все, что осталось от славного рыцаря!

В тот самый час, когда разразилась эта буря в Нормандии, разразилась она и над Штауфенбергом. Поднялся страшный вихрь, и замковая часовня, где в ту минуту молилась русалка и ее маленькая дочь, исчезла, и никто не знал каким образом и куда она делась.

— Унесло вихрем, — уверяла жена привратника, — поднялась она высоко, высоко и пропала!

Загадка так и осталась неразгаданной: часовня исчезла, а вместе с нею пропала и жена рыцаря и их маленькая дочь.

Но с тех пор в полночь или около полуночи со дна Рейна под самой Штауфенбергской скалой доносится звон колокола. Это звонит маленький колокол исчезнувшей замковой часовни, уверяют окрестные жители, а с вершины липы, склонившейся над водой, раздается плач ребенка. Иногда запоздалый прохожий слышит и печальную песню: доносится она не то со дна Рейна, не то с вершины липы, склонившейся к воде.

— Это поет Штауфенбергская русалка, — говорят обитатели замка. Но они не боятся ее — она никому не делает зла.

Невеста Курда фон Штейн

На берегу Рейна, около Бергштрасса, на высоком холму возвышался в прежние годы старинный замок. Теперь от него не осталось никакого следа и даже имя его позабыто: одни говорят, что звали его Лауф, другие — Нейвиндек. А между тем когда-то, и не одно столетие, жили в нем могущественные рыцари, и в стенах его много было пережито радостей и страданий, много было совершено злых и добрых дел.

Но вот, старшая линия исконных владетелей замка угасла и перешел он к младшему роду.

Не успели новые владетели замка поселиться в нем, как их стали преследовать какие-то страшные видения и в конце концов им пришлось выбрать себе другое место жительства. С тех пор старый замок стал переходить от одного рода к другому, но никто подолгу не уживался в нем: большею частью стоял он мрачный и заколоченный, и окрестные жители делали большой крюк, лишь бы только не проходить мимо «проклятого замка», как они его называли.

Рассказывали, что в полночь в окнах замка показывался свет; передвигался он по опустелым залам из восточной башни в западную и останавливался там на самой верхней галерее. Долго виднелся этот яркий красноватый свет в западной башне замка и доносились оттуда сначала тихие печальные звуки, а потом и страстные жалобы и глухие стоны, и ясно было видно, как женщина в белом платье ходила взад и вперед по освещенной галерее. С пением петухов все исчезало.

Рассказывали окрестные жители, что в старые годы один молодой рыцарь, Курд фон Штейн, возвращался домой из далекого похода; не видал он своей матери и своего родного замка чуть ли не целых десять долгих лет: уехал он юным пажом, а возвращался уже славным рыцарем. Пришлось ему как раз в полночь проезжать мимо проклятого замка; очень устал он и проголодался и, увидя свет в окнах, решился попросить на эту ночь гостеприимства в замке. Ярко светила луна, и на дороге было светло, как днем. Только что собрался было Курд затрубить в свой рог, чтобы возвестить о своем приезде, как увидел, что ворота замка стоят раскрытые настежь.

— Смелые люди живут здесь, — сказал себе Курд, въезжая в ворота замка. Но на дворе было тихо... весь зарос он травой и нигде не было ни следа человеческой жизни; даже собаки не лаяли. — Даже жутко как-то, — подумал Курд, — и если бы не родной Рейн и не знакомые места, можно было бы принять замок этот за заколдованный и испугаться его тишины.

Затрубил Курд — одно только эхо отвечало ему. Подождал, подождал Курд и слез с коня, пустил его на траву на дворе и запер ворота, а сам пошел в башню, где светился огонь, — дверь и туда стояла открытая настежь. Ощупью добрался он до верхней галереи и вошел в освещенный восковыми свечами большой зал. За столом посреди зала сидела девушка; она была погружена в такую глубокую задумчивость, что не слыхала шагов рыцаря. Подошел к ней Курд и остановился, — никогда не видал он такой красавицы!

Подняла она на него глаза и улыбнулась. Стал рыцарь перед ней на колена, как того требовал тогдашний обычай, и взял ее за руку — рука была холодна, как лед, да и лицо ее скорее напоминало мраморную статую, чем живое существо.

— Прости, прекрасная владетельница замка, усталому рыцарю, что нарушает он твой покой и позволь ему переночевать здесь! — сказал он.

Улыбнулась девушка, но молча кивнула головой в знак согласия, а затем встала и вышла из комнаты.

Остался Курд посреди зала не зная, что ему делать, и боясь снять оружие. Через минуту дверь отворилась и опять увидал он красавицу: стояла она на пороге и, протягивая руку, приглашала его в другой зал. Курд вошел. Перед ним был роскошно убранный стол, а на нем — множество всяких блюд и напитков. Девушка села и Курд поместился рядом с нею. Внимательной хозяйкой следила она за рыцарем: передавала ему кушанья, наливала вина, переменяла приборы, но все это делала она молча, хотя улыбка и не сходила с ее бледного лица, и сама ничего не ела и не пила.

— Ты, вероятно, дочь владетеля этого замка? — спросил ее Курд.

Девушка молча кивнула головой.

— А родители твои живы?

Губы девушки зашевелились, и она вздохнула, как будто ответ стоил ей большого труда, наконец, показывая рукой на целый ряд портретов, которыми были увешаны все стены, она прошептала:

— Все умерли, и я осталась одна на свете!

Понял тогда рыцарь причину ее грусти, бледности и уединенной жизни, и стало ему жаль ее, бесконечно жаль! Жалость, выпитое вино, красота одинокой девушки, все это разом охватило его и он, не помня себя, обнял красавицу и попросил ее сделаться его женой.

Радостно улыбнулась девушка и глаза ее заблистали, как звезды.

— Я полюбила тебя, рыцарь, в первую же минуту нашего свидания; никто никогда еще не пленял моего сердца так, как ты. Но завтра уедешь ты и забудешь меня. Обвенчаемся же сейчас, и я буду так счастлива, так счастлива, как никогда в жизни! Обвенчаемся сейчас в нашей замковой часовне!

Хотел было возразить Курд, что венчаться теперь, ночью, в пустом замке, без свидетелей, не сказавши ничего матери, не получив ее благословения, казалось ему совершенно невозможным. Но вино шумело у него в голове, красавица шептала такие страстные слова, что ничего не отвечал он ей, а только сжимал ее в своих объятиях, не замечая, что несмотря на всю страстность ее речей, от нее веяло холодом.

— Поцелуй меня, моя дорогая!

— О нет, нет, после венца... не теперь... — шептала девушка.

— Но мы здесь одни, как же можем мы устроить нашу свадьбу?

Не успел рыцарь проговорить этих слов, как раздались на лестнице тяжелые шаги и вошли два старых рыцаря в старомодном вооружении. Подошли они к Курду, надели ему на палец золотое кольцо, а на голову венок из розмаринов; потом подошли к девушке и надели ей на палец золотое кольцо, но венка на голову не надели и, взяв в руки зажженные факелы, повели Курда и его невесту по длинным пустым залам замка.

— Не похоже это на жилище живых людей! — думал Курд, с ужасом оглядываясь по сторонам: кругом него так и шмыгали летучие мыши и совы, чуть не стаями носившиеся по этим пустым разрушенным залам.

Наконец странная процессия спустилась в нижний этаж замка и вошла в часовню. Глубокий мрак царил здесь и при слабом свете факелов было видно, что проходили они замковым склепом мимо надгробных памятников. Невеста подошла к одной могиле, дотронулась до лежавшей на ней медной фигуры епископа в полном облачении — епископ тотчас же поднялся во весь рост и под сводами гулко раздались его тяжелые шаги. В часовне были зажжены все свечи, и епископ, встав у алтаря и повернув свое медное лицо к Курду, гробовым голосом спросил его:

— Берешь ли ты, Курд фон Штейн, в супруги стоящую перед тобой Берту фон Виндек?

Курд дрожал, как осиновый лист, — вино окончательно испарилось из его головы, и язык его, окаменевший от страха, не мог произнести ни слова: Берта фон Виндек, отравившая своего жениха, умерла триста лет тому назад. Не мог не знать этого Курд как житель берегов Рейна!

Долго ждал ответа епископ, и медное лицо его становилось гневно и грозно... но тут запел петух, и часы ближайшей церкви пробили два.

Свечи вдруг погасли... раздался пронзительный совиный крик и все исчезло.... Курд остался один. Словно белый туман закружился перед рыцарем, холодный порыв ветра ворвался в часовню и раздался такой удар грома, что затряслись замковые своды, и Курд упал без чувств на холодный пол могильного склепа.

Утром, когда он очнулся, он с удивлением увидал себя лежащим на траве посреди замкового двора, и конь его спокойно пасся около него.

Уезжая, Курд оглянулся на замок: стоял он по-прежнему мрачный и безмолвный, двери и окна его были наглухо заколочены и только верхние окна галереи, где с вечера светился огонь, стояли открытые настежь, и рамы жалобно скрипели от ветра, покачиваясь на своих перержавевших петлях.

«Однако Курд не дожил и до следующего лета: нельзя безнаказанно заглянуть в лицо смерти!» — говорили старики.

Рейнский Соловей

На самом берегу Рейна, на старинной, оставшейся еще от времен римлян дороге виднеются и теперь почерневшие развалины замка. Говорят, будто бы этот замок принадлежал когда-то франкским королям, и что до крестовых походов владели им их прямые потомки.

Последние владетели замка из этого франкского рода, брат и сестра, Гуг и Мария, были оба молоды и отважны, но особенно отличалась храбростью и мужеством Мария. Она скакала верхом не хуже своего брата, всегда впереди всех была на охоте и владела копьем и мечом лучше любого рыцаря. Ростом была она головой выше всех других женщин и вообще ничем не напоминала голубооких красавиц Германии. Видно было, что не немецкого она рода! Была она черна, как араб, глаза ее горели, как угли, а курчавые волосы были скорее похожи на шерсть, чем на шелковистые косы девушек ее возраста. Но зато была она откровенна, кротка и добра и знала так много, что могла легко переспорить любого ученого того времени: сама переводила Плавта, свободно говорила по-гречески, разбирала еврейские книги, могла даже составить по звездам гороскоп каждого человека.

На пирах не бывало лучшего рассказчика про старину. А как пела она! Бывало, как запоет, затихнет и Рейн, умолкнут леса и замрет вся природа!

Не красива была Мария, а женихов в замке у них толпилось видимо-невидимо: такая слава шла про Рейнского Соловья, как ее звали. Но была она давно обручена с Конрадом Боппард, соседним маркграфом, — с детства обручили их отцы и любила Мария больше всех на свете своего жениха. Конрад был голубоокий красавец, немного ленивый, но отважный рыцарь. Очень любил он слушать песни Марии; кажется, слушал бы их целый век, но стыдился, что его невеста черна, как араб, скачет верхом, бьется на турнирах, точно какая-нибудь эфиопка-язычница.

Ну вот кликнул клич германский император, чтобы собирались рыцари в Палестину на освобождение Гроба Господня. Гуг откликнулся на призыв императора, но Конрад остался дома: биться готов был он, но походов и лишений не любил граф Боппард! Хотелось Гугу еще до своего отъезда обвенчать сестру, но Конрад объявил, что теперь не время жениться: теперь и женатые рыцари оставляют своих жен!

— Да, разумеется, те, что идут в Палестину, а ведь ты остаешься, ленивец!

Рассердился Конрад и резко сказал:

— Неужели по-твоему только и дела на свете, что биться с неверными в далекой стране? Вот когда уйдете вы биться с ними, а разбойники да хищники воспользуются вашим отсутствием и нападут и разграбят ваши замки, что-то будет тогда с вашими близкими и с вашими владениями без таких ленивцев, как я?

— Этого-то я и боюсь! — отвечал Гуг. — Останется у нас в замке одна Мария — где же справиться женщине со всеми невзгодами?

Вместо ответа засмеялся Конрад и показал на Марию. Стояла она, гордо опираясь на свой меч, и была чуть не целой головой выше брата и жениха.

— Разумеется, Конрад прав, — сказала она, — время ли теперь затевать пиры и свадьбы? А владения наши охранить я сумею и одна.

Уехал Гуг в Палестину. Конрад целые дни лежал у ног своей невесты и слушал ее песни. Расцвела и даже похорошела Мария. Но когда Боппард оставался один, он невольно сравнивал свою невесту с другими девушками, и очень огорчался, что непохожа она ни на невесту Гуга, ни на жену его брата!

— Сегодня я видел соловья, какая это некрасивая серая птица! — сказал раз Конрад Марии.

— Да, некрасивая птица, но ты любишь слушать ее!

— Издали, разумеется, но я не хотел бы иметь ее в своем замке!

— Так зачем же тебе ловить вольную лесную птицу и сажать ее в клетку? Оставь ее на свободе!

— Иногда очень глупые мысли бродят в моей голове — не слушай меня, Мария!

Не знала Мария, как угодить своему жениху, и становилось у нее на сердце все тяжелее и тяжелее.

Так прошел целый год!

Снова кликнул клич император, снова сзывал он отряд крестоносцев. На этот раз пришлось волей-неволей и Конраду собираться в Палестину.

— Надень платье трубадура, моя дорогая, — сказал он Марии, — будем мы бок о бок биться с врагами, а ночью буду я засыпать под твои чудные песни!

— Хорошо, — сияя счастьем, отвечала Мария, — завтра мы можем обвенчаться, а через неделю соберемся и в путь!

— Уезжая на подвиг, не до свадьбы! да и неловко графине Боппард скакать по дорогам переодетой трубадуром!

Посмотрела Мария с удивлением на Конрада и сказала:

— Не в обычае невесте следовать за своим женихом.

Простился Конрад и уехал. Долго следила за ним девушка со своей высокой башни, а он ни разу не оглянулся на нее.

Так шло время. Прошел год, другой; вернулся Гуг, а Конрад все еще не возвращался. Доходили до Марии слухи, что давно он покинул Палестину и живет при каком-то герцогском дворе и собирается жениться на какой-то принцессе. Грустила Мария, но не верила, чтобы Конрад изменил данному слову. Не рыцарское это дело!

Но вот на третью уж осень после его отъезда доложили Марии, что приехал паж графа Боппарда.

— Ведите его сюда! — вскричала Мария, но сама не могла встать с места от сильного биения сердца.

Вошел юноша и, преклонив колена, подал Марии письмо от своего господина.

Потемнело в глазах у Марии и едва-едва могла разобрать она, что писал ей Конрад, — просил он ее устроить его дела: продать замок и земли, так как женится он на принцессе Бургундской и, вероятно, никогда не вернется на Рейн.

— Хорошо, — отвечала девушка, — постараюсь исполнить волю графа, но мне нужно знать, когда назначена его свадьба, чтобы устроить дела к этому времени.

— Граф приказал вас просить поторопиться с продажей, хотя свадьба его еще нескоро: отец принцессы не вернулся еще из Палестины, но моему господину нужны деньги: женится он на первой красавице и не хочет ударить лицом в грязь перед родственниками своей невесты — между ними есть и короли, и герцоги! Граф всего больше тужит о своих землях; про замок же он говорит, что, верно, найдется какая-нибудь рейнская ведьма, которая рада будет купить его и поселиться в нем.

Засмеялась Мария и, отпуская пажа, щедро наградила его на прощанье. Земли графа Мария продала соседнему городу, а его замок сама купила и, купив, сейчас же сожгла дотла.

Посылая Конраду вырученные от продажи деньги, написала ему, что замок его точно купила было рейнская ведьма, но что он сейчас же сгорел: не судьба, видно, ведьме владеть им!

Затем распустила Мария своих слуг, всех щедро одарила, простилась с Гугом и уехала, никому не сказавши, куда. Знали все, как поступил с нею Конрад, а потому были уверены, что отправляется она в Палестину. Много тогда шло туда обделенного судьбой несчастного люда!

Весело жилось Конраду в Бургундии. Забыл он и думать о своей лени и каждый Божий день проводил в пирах, охоте и на турнирах. Красавица принцесса полюбила Конрада за его красоту и отвагу — первый был он во всем: пел так хорошо, что трубадуры давно спрятали арфы, стыдясь петь при нем; на турнирах он всегда оставался победителем, и принцесса награждала его поцелуем; на охоте его сокол приносил всего больше добычи.

Но вот вернулся герцог и привез из Палестины рыцаря с опущенным забралом.

— Ранен он в лицо ятаганом неверных, — сказал герцог, — а потому никогда не поднимает забрала. Не невольте его показывать дамам обезображенное лицо свое.

Рыцарь этот напоминал Конраду кого-то знакомого, но никак не мог он вспомнить, кого именно, и был ему раненый рыцарь ужасно неприятен — так неприятен, что он почти не мог хладнокровно выносить его. Между тем рыцарь все больше и больше нравился герцогу, особенно любил он его за его песни, да и в самом деле пел раненый рыцарь так, что затихали и леса, и горы, и люди!.. Даже старые рыцари, даже сама принцесса — все плакали навзрыд, слушая его. Пел он на окском наречии, пел и на чисто французском, но по-немецки совсем не умел, и даже на Рейне никогда не бывал, хотя и собирался как-нибудь пробраться туда.

На турнире, устроенном в честь герцога, победил раненый рыцарь всех других, а Конрада одним ударом меча ссадил с коня и выбил оружие из его рук. Но от поцелуя принцессы отказался. Побледнела принцесса, но смолчала. На другой день спустила она на охоте своего любимого сокола, но откуда ни возьмись взвился сокол раненого рыцаря. Большая битва произошла в облаках между ними, и сокол принцессы упал мертвым к ее ногам.

— Конрад, если не отомстишь ты за меня рыцарю, — сказала принцесса, — не быть тебе моим мужем!

Но Конрад и сам решился отомстить рыцарю и кинулся ему на перерез.

— Стой! защищайся! — кричал Конрад, — подними забрало!

— Что я сделал тебе? — тихо спросил его рыцарь, останавливая коня.

— Ты оскорбил принцессу!

— Я? чем же?

— Как чем? ты отказался от ее поцелуя, ты выпустил своего сокола, который заклевал ее любимую птицу! Не оправдывайся! Я должен биться с тобой — ты всегда становишься мне поперек дороги.

— Оставь меня, рыцарь, поверь мне — твоя собственная совесть становится тебе поперек дороги, а не я: я отказался от поцелуя принцессы, потому что ранен в лицо, и неприятен был бы ей мой поцелуй; у соколов же свои счеты, и не признают они обычаев рыцарства.

— Ладно! что тебе до моей совести? Становись... а не то я убью тебя, как собаку!..

Нехотя вынул свой меч раненый рыцарь и стал защищаться. Конрад нападал с яростью, а он только отводил удары. Наконец, улучив минуту, Конрад нанес рыцарю удар в бок — копье вошло по рукоятку: незнакомец не носил кольчуги — видно, не дорожил он жизнью.

Падая с коня, рыцарь прошептал: «Прощай, Конрад!»

Побледнел как смерть граф Боппард, бросился к раненому, снял с него шлем... перед ним лежала Мария!

Тут все вспомнил Конрад, и рыдал над убитой, но не слыхала Мария его нежных слов, а если бы и слышала их, могла ли бы поверить им? — была она черна, как араб, а глаза ее при жизни горели, как угли.

Не вернулись ко двору бургундского короля ни раненый в лицо рыцарь, ни Конрад. Поискали их, поискали, не нашли, — ну, вскоре и забыли. Даже принцессе некогда было вспомнить Боппарда: готовился большой праздник для встречи нормандского герцога, — за него-то потом и вышла принцесса: не чета был ему немецкий маркграф!

В лесу на том месте, где покоится убитая Мария, построен был монастырь тамплиеров. Построил его человек очень суровой, строгой жизни: вступил он и сам в орден и первый поселился в новой обители. Никто не знал, откуда был он: он наложил на себя обет молчанья и лицо его всегда было закрыто капюшоном. В монастырские списки занес он себя под именем «великого грешника!»

Когда папа объявил новый крестовый поход, он вступил в ряды тамплиеров. При осаде столицы Птолемеев первым взошел он на стену и водрузил христианское знамя, но, сраженный стрелой, упал на руки Гуга, случайно стоявшего сзади него, и когда откинули с головы его капюшон, Гуг узнал Конрада.

— Ныне отпущаеши раба Твоего! — прошептал умирающий: он давно искал смерти, и не носил никакого оружия!

Эппштейн

На высоких берегах Рейна, где замки знаменитых рыцарских родов — Фалькенштейнов, Кёнигштейнов, Гогенштауфенов, Зоннебергов и многих других воздвигали некогда свои башни чуть не до самого неба, жил в еще более давнее время рейнский великан. Известно ведь, что в старые годы каждая река имела свое страшное чудовище — великана или какого-нибудь дракона.

Плохо жилось тогда бедным крестьянам рейнского побережья — мучил их великан, как только ему вздумается, и некому было за них заступиться. Кто мог бежать, тот бежал... Да ведь куда убежишь от такой беды? На Одер? На Неккер? На Майн? Но там всюду свое чудовище, пожалуй, еще почище рейнского великана. Так-то вот и жили, и терпели бедные поселяне и под конец, пожалуй, что и привыкли к своей каторжной жизни.

Но вот в один прекрасный день услыхали крестьяне страшный гром и грохот — сотрясались горы, разрушались дома... В ужасе высыпали они из своих жилищ — думали, уж не землетрясение ли случилось, и что же увидали они? Уходит от них великан! Так-таки и уходит! Шагает прямо через леса, скачет через горы!.. И притом изо всех сил поет! Это-то и приняли крестьяне за гром и бурю.

Шел великан на свадьбу к своему товарищу на Рону и пел от радости в ожидании угощения, а крестьяне подумали, что совсем ушел он от них, и стали необыкновенно храбры и воинственны. Собрали они совет и постановили на нем: не пускать больше великана на свою землю, а его владения поделить между собою поровну. То-то поднялось ссор, крику и драк! Потому что ведь поровну на всех языках и во все времена означало: лучшее мне, худшее соседу!

Как раз в самый разгар споров проезжал мимо них рыцарь, звали его Эппо и был он порядочный забулдыга и пьяница, но вместе с тем был он и хитер, что называется, «себе на уме», как это часто бывает на свете. «Добрый товарищ — душа-человек!», — говорят иногда о таком забулдыге, а глядь-поглядь, он отлично дела свои устроил: ничего не упустил; даром, что пьян! Таков был и Эппо!

Остановился он узнать, в чем дело, и узнав предложил себя в посредники. Отлично поделил Эппо земли великана! Каждому крестьянину нарезал он кусок земли какой пришелся, но каждому шепнул на ухо: «тебе дал я лучший участок, только смотри, не говори этого твоему соседу!»

Дня в два весь дележ был окончен, и самая лучшая часть владений великана нечаянно перешла к самому Эппо. И это тоже часто так бывает!

Да никто на него и не сердился: «надо же, чтобы добрый человек получил за свой труд какую-нибудь безделицу и на свою долю!» — говорили крестьяне. И это тоже не редкость!

Кончив дележ, созвал Эппо соседей на совещание.

— Выберем же теперь кого-нибудь из среды нашей и поручим ему охранять нас от нападений врагов и особенно от великана, если он вздумает вернуться.

Переглянулись крестьяне, поежились, испуганно поглядывая на Эппо и друг на друга, и не знали, что сказать.

— Пожалуй, я охотно предложил бы себя вам в защитники, — заговорил Эппо, — не боюсь я не только великана, но даже самого черта, да дело-то в том, что нужен мне для этого высокий укрепленный замок, и надо построить его на самой высокой горе, чтобы можно было видеть оттуда весь Рейн. Но сам я построить такого замка не могу, без крепости же бороться мне с великаном все равно, что бороться мухе с птицей!

— Будь нашим защитником, храбрый Эппо! — закричали крестьяне, — замок же мы тебе построим — не давай только нас в обиду великану!

И действительно, принялись они строить для Эппо великолепнейший замок, а он ходил себе вокруг да около, да покрикивал на рабочих:

— С этим народом иначе нельзя! — говорил он.

И так часто бывает на свете!

Едва окончили нижнюю часть замка, Эппо сейчас же перебрался туда: никогда еще от роду не бывало у него не только собственного замка, но даже и собственной конуры, и казалось ему это недостроенное здание целым дворцом.

Но вот в одну прекрасную ночь Эппо опрометью вскочил с постели, как от сильнейшего раската грома: казалось, земля колебалась и сотрясались стены замка. Эппо вылез в окно и взглянул на небо — небо было ясно, и звезды горели, как бриллианты; над замком же стояла какая-то гигантская тень. Но не туча была то, а сам рейнский великан, вернувшийся с Роны.

Испугался Эппо и пополз на четвереньках, чтобы как-нибудь ненароком не увидал его великан; дополз до соседнего леса, да там и скрылся. Замок же его рухнул от дуновения чудовища, как рассыпаются в наши дни карточные домики детей.

По-прежнему зажил великан в своих владениях, по-прежнему стал он мучить народ. Отдохнули было без него крестьяне и казалось им теперь еще хуже жить, чем прежде. Да и великан был не в духе: не пошла за него великанша с берегов Одера, да, отказав, сказала: «Кто же пойдет за такого дурака!» Это ли не обида? А кроме того, нашалили без него его подданные — выстроили на его любимой горе домик из камешков; положим, он на него только дунул, и домик в ту же минуту рассыпался, но камешки остались лежать грудами, и ходить по горе неудобно. Сильно не в духе был великан!

Эппо же исчез, словно сквозь землю провалился.

— Надул нас и сбежал наш Эппо! — говорили скептики; такие и тогда бывали.

— Схоронил великан бедного Эппо под развалинами замка! — говорили другие.

Все знали, что теперь без Эппо приходится им пропадать.

Но вот раз ночью объявился Эппо с пятью товарищами. Вшестером едва тащили они тяжелую сеть из толстой железной проволоки: каждое звено ее было тяжелее и шире рукоятки меча. Приковали они один конец сети к скале и, тихонько растянув ее над спавшим на скале великаном, спустили другой конец сети в Рейн, к русалкам. Не вытянуть ее великану, да и не догадаться дураку, что сеть имеет свой конец, как и все на свете.

Заревел великан, когда проснулся и почувствовал себя в плену, а Эппо стал на скале среди обломков своего замка и ну хохотать!

Проснулись жители от рева великана и со страхом побежали посмотреть, какая еще новая беда приключилась над ними, да как увидали, что сделал Эппо, так обрадовались и до того хохотали, что чуть не заболели от смеху. Долго хохотал весь серебряный Рейн со всеми своими прибрежными жителями, со всеми лесами, полями и пашнями. Хохотали даже русалки на рейнском дне — они ведь думали, что штуку-то эту сочинили они: недаром же держали они в своих руках конец сети!

Великан же от отчаяния разбил себе голову о скалу, на которой лежал, и остался на месте.

В благодарность за освобождение выстроили крестьяне для Эппо самый красивый замок на свете и назвали его Эппштейн. А чтобы не забыли потомки о том, что сделал для них Эппо, над воротами замка был высечен из мрамора великан, покрытый сетью.

Но сколько ни расспрашивали мы, никто не умел нам сказать, выиграли ли крестьяне от перемены владельца, меньше ли их обирали и лучше ли жилось им при Эппо, чем при великане. Одно только знаем мы наверное: Эппштейны стали богаты, могущественны и знатны. Род этот угас в XVI веке.

Теперь замок стоит в развалинах, но все же интересно посмотреть на него.

Башня Эльфов

Близ Ахена в старом Лимберге до сих пор сохранились остатки замка Эммабурга. Стоит этот замок на остроконечной скале, изрытой подземными ходами и галереями. Некоторые из этих подземелий сохранились и до настоящего времени, хотя большинство или уничтожено обвалившимися сводами, или засыпано по распоряжению владетелей замка.

Но триста-четыреста лет тому назад в этих подземельях, как рассказывает предание, жили маленькие духи, не то домовые, не то эльфы: Hunzenmeucheln, или Hinzenmœuchen, как звали их соседние жители. Много бед причиняли эти плутишки: давно уже владетели Эммабурга выехали из своего родового замка, стало им невмочь терпеть беспокойства и неприятности от непрошенных сожителей, да и поселяне окрестных деревень с радостью бежали бы тоже, только, к сожалению, куда убежит бедный человек от своего дома и от своего поля?

Как только церковный колокол возвещал о наступлении полуночи, эльфы с криком и свистом выскакивали из своих подземных галерей, и начиналась потеха: маленькие духи окружали какую-нибудь соседнюю деревушку или даже просто какой-нибудь дом и задавали там то кошачий концерт, то свиное представление, а иногда занимались штуками и еще злее: связывали, напр., хвостами лошадей и выпускали испуганных животных в поле; привязывали к рогам быков зажженные пуки соломы; втаскивали на крыши домов обезумевших от страха собак и проделывали еще множество подобных же проказ.

Обитатели осажденных деревень не смели выглянуть за двери своих жилищ и дрожали в своих постелях. Но как только наступал первый час нового дня, поднимался страшный топот бесчисленного количества маленьких ножек — это эльфы мчались, летели, толкались, сбивая друг друга и спеша назад в свои подземелья. Тогда выходили из своих домов перепуганные поселяне, чтобы ловить и освобождать свой домашний скот, заливать свои загоревшиеся сараи и приводить в порядок разоренное хозяйство.

Тем временем эльфы пировали в своих подземных жилищах и яркий свет проникал оттуда через узкие отдушины и отверстия в скале, проникал он на землю и возбуждал любопытство пастухов и запоздавших прохожих. Рассказывают, что один смелый охотник решился спуститься в подземелье и посидеть за столом эльфов: в отдушины можно было свободно наблюдать, как пировали они, но охотнику показалось этого мало, и он смело вошел в подземную галерею, благо дверь туда стояла открытая настежь. За большим, прекрасно убранным столом увидал охотник бесчисленное множество маленьких духов в человеческом образе — вся подземная галерея была освещена каким-то необыкновенным синеватым светом. Вокруг стола ходила большая золотая чаша и эльфы, не обращая никакого внимания на охотника, передавая ее друг другу, пели хором:

Передавай соседу чашу

Клинг, кланг, клинг,

Будем пить за дружбу нашу

Тинг, тант, тинг,

Что разлучить должна заря

Клинг, кланг, клинг,

Соединит ночная тьма

Тинг, танг, тинг.

Но не успел охотник поместиться на углу стола — стол исчез, и маленькие духи, взявшись за руки и составя цепь вокруг охотника, стали мерно двигаться под звуки песни:

Мы полночной порой

В подземельях скалы

Вьемся пестрой толпой,

Рассыпая огни!

На земле люди спят,

Всюду сон, тишина...

Одни эльфы шумят

Во всю ночь до утра!

Но вот крикнул петух

Возвещая зарю...

И огонь наш потух:

Эльфов клонит ко сну!

При последнем звуке пропел петух, и все исчезло. Охотник остался в полнейшей темноте и с трудом выбрался из подземелья. Но с тех пор он постоянно ходил вокруг Эммабурга, желая проникнуть в подземные галереи, но не находил той двери, через которую вошел ночью: в скале снаружи не было заметно никакого хода. Однако вскоре охотник совсем пропал и с тех пор никто никогда не видал его: видно, нашел-таки он таинственную дверь в скале и вошел туда, но не вернулся на земную поверхность — по доброй или по недоброй воле, кто знает?

Однако шум и шалости эльфов так надоели окрестным жителям, что они решили во что бы то ни стало избавиться от их соседства; после же исчезновения охотника и окрестное духовенство взялось помогать поселянам. Сначала окропили святой водой все дома и дворы соседних жителей, а потом приступили к постройке церкви у самого Эммабурга. Эльфы немного присмирели, но как только ударил колокол нового храма, призывая верных на молитву, они исчезли из Лимберга и на этот раз исчезли уже навсегда.

Но зато жители Ахена получили их в наследие от Лимберга: эльфы переселились в старую Ахенскую башню, с незапамятных времен стоявшую у кёльнских ворот, и старики уверяли, что ее подземные ходы соединяют оба города — Кёльн и Ахен.

Много страшных рассказов ходило в народе об этой башне, и каждый добрый христианин делал крюк, чтобы не пройти мимо нее. Сюда-то и переселились эльфы. Не стало житья обитателям соседних с Ахенской башней улиц и переулков; особенно страдали от них хозяйки: то огонь в очаге выделывал какие-то штуки и целый день ничего нельзя было ни жарить, ни печь, как ни бейся! То кастрюли и блюда на кухонных полках выучивались плясать какой-то особенный танец и, беспрестанно прыгая, разбивались, и приходилось покупать новые блюда, плошки и горшки — ведь это разорение бедному человеку! По ночам никому не было покоя: кошки мяукали, собаки выли, двери хлопали, курицы пели петухами! Хозяйки не знали, что им делать, но вот добрый прохожий научил их выставлять каждый вечер за двери хорошо вычищенную медную посуду: эльфы-де большие любители таких блестящих вещей. И что же? обитатели тех домов, где это исполнялось, могли спать совершенно спокойно: маленькие духи им не мешали. Но зато там, где этого не соблюдалось, приходилось очень плохо: двери отворялись сами собой; в трубах поднимался такой вой, словно тысяча голодных волков сидела на крыше; коровы страшно мычали; лошади в конюшнях бились, сараи загорались, чего-чего не было!

Многие из обитателей злополучных улиц сначала вздумали было вести войну с непрошеными соседями, но только это ни к чему хорошему не привело: один соседний башмачник поклялся подкараулить проказников и вымазать их салом — ну! и досталось же ему за эту клятву! целую неделю от полуночи до первых петухов сотни невидимых рук в его же собственной постели вертели его, как на вертеле, так что каждое утро находили его чуть живым, совсем избитым и обессилевшим. Ему пришлось наскоро и за бесценок продать свой дом и бежать из Ахена.

В другой раз два прохожих солдата, случайно заночевавшие в гостинице у Кёльнских ворот, узнав от хозяина о проклятых эльфах, решили подкараулить их ночью и отвадить от шалостей.

Когда в гостинице все улеглись спать, оба солдата засели у дверей с саблями наготове. Сначала весело распевали они солдатские песни, но затем заспорили с кем-то, и начался страшный шум. Хозяин гостиницы, лежа в постели и услыхав крики: hinz-hinz, хотел было встать, чтобы посмотреть, что там такое, но жена не пустила его.

— С ума сошел ты соваться к чертям! — говорила она ему, — если солдаты не справятся с ними, то ты-то что можешь сделать? Лежи и молчи.

Послушался хозяин и не пошел. Наутро нашли солдат в поле за Ахенской башней совсем израненными. Как попали они в поле, с кем дрались — они не могли сказать: помнили только, что заспорили друг с другом за какие-то сущие пустяки, а тем временем какие-то карлики выпили их вино, и они погнались за ними по улицам Ахена, а потом за что дрались они между собой и как очутились тут — совсем не помнили. Вот, что значит связаться с нечистой силой!

Ну, с этого времени жители Ахена перестали бороться с эльфами и понемногу стали привыкать к их страшному шуму. Ко всему на свете может привыкнуть человек!

Ровно в полночь каждый день выходили эльфы из своей башни и разбегались по всему Ахену: везде шалили и шумели, а как только наступал первый час нового дня, возвращались в свою башню. В тех домах, где хозяйки выставляли хорошо вычищенную медную посуду, все спали спокойно, маленькие плутишки никого не беспокоили, и иногда в посуде оказывались даже золотые и серебряные монетки. Ленивые же хозяйки, выставившие нехорошо вычищенную посуду, иногда получали ее на другой день в таком виде, что уже никогда более не могли употреблять ее.

Долго жили эльфы в Ахенской башне — так долго, что пять-шесть поколений горожан успели смениться на свете. Но понемногу стали они терять свою шаловливость и веселость, и стало их как-то и числом меньше.

Видно, всему на свете наступает конец!

Францисканские монахи поселились у самой Ахенской башни и окончательно выжили из нее маленьких духов. Один пьяный слесарь, живший по соседству со старой башней, уверял, что видел, как они в одну лунную ночь, взявшись за руки, поднялись на воздух и исчезли в облаках. Но можно ли верить выпившему человеку?

Ахенская башня теперь представляет одни развалины, но узкая улица, ведущая к ней, все еще по-прежнему называется Hinzen Gässchen (переулок маленьких духов), и там всегда можно встретить почтенного старика или почтенную старушку, которые охотно расскажут вам историю маленьких жителей старой Ахенской башни.

Фалькенштейн

По проселочной дороге, вьющейся по берегу Рейна, несколько в сторону от Гомбурга возвышается совсем отвесная скала — Соколиная Скала, как зовут ее теперь. На самой ее вершине виднеются развалины замка, принадлежавшего когда-то одному очень хищному рыцарскому роду.

Коршунами спускались владетели замка в долину и много бед и горя причиняли они окрестным жителям; оттого-то и ненавидели их все соседи. Но особенно жестокосерд и вероломен был последний потомок этого рода. Был уже немолод этот хищный барон и много уже успел причинить он несчастий: сдерживала его только его кроткая жена, но давно уже покоилась она в долине под богатым мавзолеем, а единственная дочь их, Агнесса, была так робка и так боялась своего грубого отца, что он совсем забывал об ее присутствии и вообще не любил тихой и скромной девочки.

— Сына не дал мне Бог, а эта кислятина уродилась совсем не в наш род, — думал иногда барон, глядя на побледневшего и дрожавшего перед ним ребенка. Но вот Агнесса подросла и превратилась в настоящую красавицу, и несмотря на весь страх и всю ненависть к барону на его неприступной скале стали появляться молодые рыцари, доблестные вдовые бароны; даже герцоги засылали сватов, так хороша была дочь жестокого рыцаря!

Надоели барону эти вечные приезды и сватовства, не хотелось ему выдавать своей дочери замуж: был он очень жаден и скуп и пришлось бы мало того, что расходоваться на свадебные пиры, но и отдать еще в приданое Агнессе владения, что достались ей от ее деда — отца ее матери. Решился барон перехитрить женихов; замок его стоял на отвесной скале, и не было к нему ни подступу, ни подъезду — обитатели замка сообщались с миром лишь при помощи лестницы, ступени которой были высечены в самой скале, службы же и замковые конюшни стояли внизу, в долине, и даже сам барон оставлял там своего верхового коня.

И вот собрал он в замковом зале всех своих гостей и со злобной усмешкой сказал им:

— Каждый день приезжает множество храбрых рыцарей и доблестных баронов свататься к моей дочери; засылают сватов даже владетельные князья и принцы. Рад был бы я породниться со многими из вас и из тех, что приезжали или присылали сватов раньше вас: горжусь я честью, которую вы оказываете мне, но дело в том, что дочь у меня одна, и я не знаю, кому отдать предпочтение; спрашивал и ее, но она отвечала мне, как и подобает хорошо воспитанной девушке: «Кого выберете вы, того и назову я супругом!»

— И вот решил я, чтобы никого не обидеть, предложить желающим получить руку моей дочери, а вместе с ее рукой и владения ее в Трансильвании, попробовать взобраться в мой замок верхом. Первый, кто совершит этот подвиг, получит руку моей дочери — кто бы ни был он: рыцарь ли, барон или простой крестьянин!

Переглянулись рыцари и бароны. Побледнела Агнесса. Давно втайне любила она Куно, горожанина Гомбурга, строителя и механика. Любил ее и Куно, и видались они в долине, куда спускалась Агнесса со своей кормилицей. Спускалась она утешать угнетенных ее отцом, помогать ограбленным. Все окрестные жители любили Агнессу, но еще больше любили они Куно: много добра делал он простому народу, и все, что имели они лучшего, шло от него. Храм, куда стекались на молитву все несчастные жители долины, был выстроен Куно; величественно возвышался он надо всею долиной, и колокольня его устремлялась к небу, как будто вознося молитвы угнетенных прямо к престолу Всевышнего. Недра Гарца и Шварцвальда раскрылись по мановению руки Куно и отдали жителям свое серебро, свою медь и другие сокровища — все, что горные духи сохраняли так глубоко под землей.

— Волшебник наш Куно! — с гордостью говорили гомбургцы, — никогда не ошибается он: ходит и стучит палочкой, а когда остановится и скажет «ройте» — там, наверное, найдут клады горных духов.

— Нет на свете человека добрее Куно! — восклицали бедные и обделенные окрестные жители.

Слушала все это Агнесса и смотрела на Куно, а Куно и сам не спускал глаз с красавицы. Иногда приходил он и в замок, когда барона не было дома, пробирался в высокую башню Агнессы, и сидели они, крепко обнявшись, по целым часам и говорили о светлом будущем, сами не зная, когда и как могло оно наступить для них. Так шло время, и вдруг услыхала Агнесса о решении своего отца. Бросилась она в долину к Куно, но Куно уже знал об этом и, полный отваги, сказал ей:

— Теперь ты моя! Я непременно выиграю приз!

— Куно, Куно, — печально говорила девушка, — ведь этот подвиг столь же возможен, как возможно человеку попасть на луну: даже козы не могут взбираться на вашу скалу, домашняя кошка, и та содрогается, когда смотрит вниз. Отец нарочно предложил это испытание: никому не по силам оно, и останется он обладателем моих трансильванских владений, и никто не вправе будет упрекнуть его. Не участвуй в состязании — лучше подождем благоприятного случая. Ты знаешь, что ни за кого, кроме тебя, не пойду я — лучше умру!

— Нет, мы давно ждем, обманываем и хитрим. Будь что будет, а я сегодня же пошлю барону извещение, что принимаю его условия.

Печально вернулась в свою башню Агнесса и решилась присутствовать при состязании, и, если Куно сорвется, броситься вслед за ним с высокой башни. Пришла она на другое утро к барону и, к его удивлению, твердо сказала ему:

— Отец, я желаю присутствовать при состязании рыцарей!

— Это зрелище не для робких голубок, — отвечал ей барон, — немало рыцарей примет участие в нем и немало мешков с костями скатится в долину. Этим путем вряд ли дождаться тебе суженого!

— Позволь, отец, я хочу сосчитать, сколько погибнет из-за меня людей!

— Изволь; вот одного ты можешь уже записать в свою книгу умерших: Куно, общий здешний любимец, принимает условия состязания. Я очень рад, что свернет он себе шею, давно до него добираюсь. Куно — мой зять! вот-то потеха!

Побледнела Агнесса и, наклонив голову, вышла из комнат отца. Наступил день состязания. Вышел на башню жестокий барон, и мужественно стала около него девушка. Множество всадников собралось внизу под скалою. Ждали только сигнала. Вот взвилась сигнальная стрела, и что же случилось? Множество соколов поднялось из долины и спустилось на балкон, с которого смотрел барон.

— Одни только сокола могут летать так прямо и высоко — выбирай из них себе зятя! — закричали насмешливо рыцари.

С яростью схватил барон одного из соколов и хотел задушить его, но птица клюнула его прямо в глаз и улетела.

— Прощай, соколиный тесть! — кричали рыцари, разъезжаясь.

Барон метался, проклинал, сзывал своих слуг, но напрасно: рыцари уже ускакали, смеясь и напевая; улетели за ними и их сокола. Во всей этой суматохе никто не заметил всадника, который смело поднимался по отвесной скале. Одна Агнесса замерла на месте: она не спускала глаз с всадника — она знала, что это Куно. Не слыхала девушка оскорбительных слов рыцарей, хорошенько не заметила она и соколов: отмахивалась она от каких-то птиц, мешавших ей смотреть на ее милого и с ужасом следила за каждым шагом всадника; он же медленно и уверено все поднимался и поднимался...

— Кажется, Бог посылает тебе какого-то жениха, — сказал ей удивленный барон, — охотно спустил бы я его под гору, но надеюсь, что и сам он сломает себе шею на последнем повороте, если не скатится еще раньше.

Но всадник не скатился и не сломал себе шеи на последнем повороте, а миновав его, при общих восклицаниях и трубных звуках, подъехал к дверям замка. Это был Куно.

Забыв все на свете, кинулась было к нему Агнесса, но на пороге зашаталась и упала без чувств.

— Я говорил, что это зрелище не для таких, как ты, — сказал барон и, хладнокровно перешагнув через лежащую девушку, подошел к Куно.

— Я должен согласиться выдать за вас мою дочь, потому что я обещал выдать ее за того, кто проедет верхом в мой замок. Вы совершили этот подвиг. Но...

— Тут но не у места, — прервал его Куно. — Я совершил этот подвиг, чтобы получить руку Агнессы, и вы должны сдержать свое рыцарское слово. Тропинка, по которой поднимался ваш будущий зять, сделана для черта, а не для доброго христианина!

— Разумеется, я сдержу свое рыцарское слово, — насмешливо возразил барон, — и выдам свою дочь или за вас или ни за кого. Вы добрались сюда при помощи черта, пускай же он поможет вам и еще раз: завтра к полудню должны вы обратить тропинку, по которой взобрались сюда, в широкую проезжую дорогу — по ней приезжайте на свадьбу с Агнессой. Если дорога не будет готова, не видать вам моей дочери, но зато не выдам ее и ни за кого другого. Теперь же прощайте.

Печально поник головою Куно и медленно сошел с Соколиной скалы, ведя за собою своего коня.

— Никогда больше не видать мне Агнессы, — думалось ему, — как жестоко обманул меня барон!

Вернулся домой Куно и позвал своего старшего землекопа.

— Во сколько времени можно провести проезжую дорогу по Соколиной скале?

— Если все наши работники день и ночь будут заняты этим, то месяцев в восемь можно будет прорубить в скале неширокую ложбинку, удобную для всадника, — отвечал землекоп.

Вздохнул Куно: знал он это и сам, а спросил землекопа лишь для облегчения сердца. Не сиделось ему дома; пошел он в свой любимый лес на берегу Рейна, сел там, прислонясь к большому камню, и глубоко задумался.

Совсем стемнело; взошла луна и, медленно выплывая, осветила своим голубоватым светом всю окрестность, а Куно все думал и ничего не видал, что происходило вокруг него. Между тем, давно уже из-за камней с любопытством выглядывали маленькие человечки в красных колпачках, какие обыкновенно носят горные жители, и с длинными седыми бородами.

— Юноша, — обратился наконец к нему один из этих старичков, — если бы ты обещал нам не трогать наших кладов в Тюрингенвальде и не разрушать наших жилищ, как сделал ты это в Гарце и в Шварцвальде, то мы помогли бы тебе проехать по широкой дороге в замок барона!

С удивлением смотрел Куно на маленьких людей и долго не мог прийти в себя от изумления.

— Мы — горные духи, — продолжал старичок, — со своими подземными галереями дорылся ты до наших сокровищ; нам не жалко их, но понемногу добираешься ты и до нас: молоты твоих работников лишают нас покоя и счастья, и пришлось нам перебраться в Тюрингенвальд — не гони нас оттуда!

— Не желал я вам зла, горные духи, — отвечал ласково Куно, — не трону я Тюрингенвальда, не трону, если даже и не поможете вы мне в моем деле! Живите себе там спокойно!

— Мы поможем тебе, добрый Куно! — прокричали духи, исчезая в тумане.

Пошел Куно домой, и надежда против его воли прокралась в его сердце. Всю ночь не спал Куно, да и никто не спал в окрестностях Соколиной скалы: такой бури и такого грома, какие были в эту ночь, не запомнят старожилы. Но солнце взошло спокойное и ясное.

Оседлал своего коня Куно и поехал к замку; чертовой тропинки, по которой поднимался он накануне с величайшей опасностью для жизни, не существовало — перед ним лежала широкая каменная и довольно пологая дорога. Проскакал по ней Куно и, подъехав к воротам замка, закричал громовым голосом:

— Вставайте, барон, вставайте! протрите глаза: дорога окончена, и сегодня, наконец, наступил день нашей свадьбы с Агнессой!

Бледная, но сияющая счастьем прибежала Агнесса и горячо обняла своего дорогого Куно, а вслед за ней пришел и барон и молча соединил руки молодых людей.

— Ночью была у нас страшная буря, — рассказывали обитатели замка, — когда же гром затихал, слышались ясно удары молотов и громкие голоса; но никто не посмел выйти из замка, чтобы посмотреть, в чем дело.

К закату солнца того же дня Куно и Агнесса были обвенчаны.

Куно сдержал свое слово и во всю свою долгую жизнь не беспокоил он горных духов в Тюрингенвальде.

Говорят, что потом переселились горные духи из Тюрингенвальда в Норвежские горы — там им привольно, особенно в долгую полярную ночь.

Дорога, проложенная ими по неприступной скале, существует и теперь еще; и теперь еще поражает она путника: действительно, можно поверить, что прокладывали ее не люди, а духи.

Скала эта зовется Фалькенштейн, т. е. Соколиной скалой; зовется она так с того самого дня, как поднялась над ней стая соколов.

Дети Куно и Агнессы приняли фамилию Фалькенштейн, а в гербе их находится сокол.

Лебединая башня

В маленьком Нимвегене готовилось важное событие — ждали туда короля Карла. Множество рыцарей, пажей и оруженосцев в великолепном вооружении собрались там задолго до прибытия короля. На балконах домов и замков с утра до ночи сидели красавицы города, провожая взглядом съезжавшихся рыцарей.

Никогда не бывало такого многолюдства в маленьком городе, никогда короли не посещали его; но теперь ждали короля Карла: ехал он по просьбе герцогини Брабантской, супруги Готфрида Бульонского, просила она его рассудить ее с ее деверем, могущественным герцогом Саксонским. Умер Готфрид в Палестине, умер покрытый бессмертною славой, и перед смертью завещал он все свои владения своей любимой супруге и своей прекрасной дочери. Но герцог Саксонский, опираясь на салический закон, требовал себе владений своего брата. Пришлось герцогине Брабантской обратиться к королю за справедливым судом.

Собрался королевский суд в большом зале королевского замка. Между рыцарями-судьями немало было преданных друзей Готфрида Бульонского, но его не было уже на свете, а герцог Саксонский сидел среди них, грозный и мстительный. Много было сторонников и у герцога Саксонского: ненавидели они Готфрида за его славу и доблесть при его жизни, и рады они были отомстить ему хотя бы после его смерти. А потому не надеялся Карл отстоять права жены и дочери Готфрида, хотя и знал, что дело их было справедливое.

Только что собрались рыцари в большом зале королевского дворца, как сторожевой дал знать, что к берегу подходит какая-то необыкновенная лодка. Повскакали со своих мест рыцари и судьи и поспешили к окнам зала — видят они, что плывет к берегу белый лебедь, на серебряной цепи ведет он за собой лодку, а в ней спит рыцарь: голова рыцаря покоится на щите, а остальное оружие лежит около него. Лебедь плывет против течения, а на лодке нет ни паруса, ни мачты, ни весел. Карл и его двор не знали, что и думать об этом явлении.

Когда лодка причалила, все кинулись к ней, забывши о судбище и о том, зачем собрались в королевском дворце. Рыцарь проснулся, вооружился и соскочил на берег. Король подошел к нему и, приветствовав его, пригласил в свой дворец.

— Возвращайся домой, милый, — сказал рыцарь, обращаясь к лебедю. — Я позову тебя, когда ты будешь мне нужен.

Вытянув шею, выслушал его лебедь и, замахав крыльями, исчез вместе с лодкой, исчез быстро, словно растаял в воздухе. Все глаза обратились на рыцаря: спокойно стоял он около короля, будто не было в том ничего особенного, и как будто явился он сюда обыкновенным путем!

Вернулись рыцари и графы в королевский зал; поместился между ними и незнакомый рыцарь, а король сел на трон и начался королевский суд. Вошла герцогиня Брабантская со своей красавицей дочерью, Беатрисой; она изложила свою жалобу, показала завещание Готфрида и подписи его вассалов. Встал вслед за нею герцог Саксонский и прочитал салический закон, по которому женщина не могла быть самостоятельной владетельницей земель. Выслушали рыцари и судьи обе стороны и, не решаясь высказать свое мнение, положили отдать это дело на Суд Божий. Кто бы стал биться за женщин, не имевших близких родных?

— Некому выступить за меня на Суде Божием, — сказала герцогиня Брабантская, — нет у меня ни брата, ни отца, ни другого родственника, который выехал бы биться с доблестным и храбрым Саксонским герцогом. Как же мне быть?

Поднялся тогда с своего места незнакомый рыцарь — Рыцарь-лебедь, как прозвали его, — и сказал:

— Если дамы позволят, я буду биться за них на Суде Божьем!

Сам король сошел с своего трона и обнял рыцаря: знал он, что выступает рыцарь за правое дело.

Подошли к нему и герцогиня Брабантская, и Беатриса; преклонил рыцарь пред ними колена и сказал им:

— Если Бог дарует мне победу, то в награду себе прошу я руки молодой герцогини.

Покраснела Беатриса, а король, смеясь, сказал, что сам поедет от него сватом.

Арена была готова, и выехали биться герцог Саксонский и Рыцарь-лебедь. Были они оба храбры, были они отважны и сильны, но все же в конце концов упал с коня герцог Саксонский и не встал уже больше.

Бог рассудил их: победило правое дело!

Рыцарь-лебедь женился на Беатрисе, поселились они на берегу Рейна в замке Готфрида Бульонского, «Клеве», и счастье их длилось не один и не два дня, а целые годы.

Перед свадьбой сказал рыцарь своей прекрасной невесте:

— Поклянись мне, моя дорогая, что никогда не спросишь ты меня, откуда я приплыл сюда и кто мои родители: в ту минуту, как ты сделаешь мне этот вопрос, я должен буду против своей воли навсегда покинуть тебя!

Поклялась Беатриса и долгие годы держала свою клятву.

Правил Рыцарь-лебедь владениями Готфрида Бульонского, и не знали вассалы его, когда были они счастливее: при доблестном ли Готфриде или при его зяте. Каждый день благодарили они Бога за своего сюзерена.

Было у Беатрисы два сына, прекрасные храбрые юноши, но, глядя на них, часто с огорчением думала она, что сама не знает, какого они рода, и решилась, наконец, несмотря на свою клятву спросить об этом мужа.

Но когда задала она рыцарю этот вопрос, лицо его исказилось от горя:

— Ты разбила наше счастье! — отвечал он ей глухим голосом, — не могу я больше оставаться с тобой: не пройдет и нескольких часов, как буду я уже далеко от тебя и от наших детей и никогда уж больше не вернусь к вам.

Побледнела Беатриса и бросилась на грудь своего мужа; обнял он ее и повел проститься с дорогими им местами. В последний раз обошел он замок Клев!

Перед закатом солнца на серебристых водах Рейна показался белый лебедь; на цепи вел он за собой лодку; плыл лебедь против течения и не было на лодке ни мачты, ни парусов, ни весел.

Надел рыцарь оружие, с которым в первый раз появился на этом берегу, простился с женой и детьми и пошел к лодке.

Весть об его отъезде разнеслась по всем окрестностям. Пешие, конные, вооруженные и без оружия сбежались подданные и вассалы к Рейну, умоляли они рыцаря остаться, но он грустным голосом отвечал им, что это не в его уже власти.

Вошел рыцарь в лодку и поплыла она, тихо качаясь на позолоченных закатом водах Рейна; увлекаемая лебедем, поплыла она на запад и скоро исчезла в лучах заходящего солнца...

Исчез рыцарь. Со дня его отъезда почти не сходила Беатриса с балкона самой высокой из башен своего замка — все смотрела она на запад и все ждала, не появится ли снова Рыцарь-лебедь. Вскоре сжалился Господь над ее страданиями и призвал ее к себе. Говорят, что в день смерти Беатрисы окрестные жители видели на Рейне большого лебедя: он плавал у самого берега и все заглядывал в окна замка, а в минуту ее смерти пропел прощальную песню и, широко размахивая крыльями, скрылся в лучах заходящего солнца.

Сыновья Беатрисы были славные рыцари и в многочисленном их потомстве немало было людей, успевших прославиться своею доблестью. Много новых рыцарских родов произошло из этого рода, и все они имеют лебедя в своем гербе. Замок Клев давно уж не принадлежит этому роду, но уцелевшая высокая башня его и до сих пор зовется Лебединой Башней.

Кёльнский собор

Архиепископ Конрад Гохштадтен хотел выстроить в Кёльне такой собор, который затмил бы собою все храмы Германии и Франции. Обратился он к знаменитому тогда в Кёльне архитектору-художнику, чтобы взял он на себя это великое дело. Имя этого художника осталось неизвестным.

Особая роковая судьба досталась на долю великого памятника: он был заложен в 1248 г., а через двести лет, в 1499, его еще достраивали. Купол его так и не был закончен вполне до последнего времени — до 1880 г.

Стал обдумывать строитель собора свой план, думал, думал, и все, что ни придумывал он, казалось ему, напоминало то Страсбургский, то Майнцский, то Амиенский собор, и не было достойно его великой задачи, и то ходил он мрачный и задумчивый по улицам Кёльна, то разъезжал по разным городам и странам и рылся в разных книгохранилищах и монастырских архивах.

Так шло время, а работа не подвигалась. Но вот раз увидал художник во сне дивное создание искусства; хотел он схватить его, срисовать, перенести на бумагу, но оно исчезло, расплываясь в тумане. Проснулся художник, схватил карандаш, силясь припомнить, что он видел, но напрасно...

Но только что лег он снова в постель, как услыхал он в темном углу комнаты какой-то странный шорох; сначала художник думал, что это крыса пробралась в его книги, но шорох усиливался и мешал ему спать. Художник встал и подошел к тому месту, где слышался этот странный шум: на полу сидел старик с большим свертком пергамента в руках.

— Кто ты и как попал сюда? — с удивлением спросил его художник.

— Я — твой сон, — смеясь отвечал ему старик, развертывая перед ним план того дивного создания искусства, что видел он перед тем во сне.

Задрожал художник и протянул к нему руку.

— Отдай, отдай мне его и проси за него чего хочешь!

— Возьми, но в награду за него отдай мне всего лишь безделицу: твою душу и жизнь того, кто первый войдет в храм, — сказал дьявол, потому что это был он.

Побледнел художник и сначала отказал искусителю. Но план был перед ним, и после долгой борьбы враг восторжествовал, и договор был заключен.

Прошло несколько лет, и дивное создание искусства — Кёльнский собор — уже возвышалось над городом.

Бледный и мрачный, художник проводил все время на постройке и рассеянно слушал все похвалы, холодно принимал он и все почести: тайное горе и тайный ужас грызли его и не давали ему ни минуты покоя. Собор был почти окончен вчерне, недоставало только его верхних башен, и архиепископ потребовал, чтобы приступили к отделке хотя бы части внутренности храма.

За неделю до окончания этой работы решил художник открыть свою душу уважаемому пастырю.

— Я буду молиться за тебя, сын мой, и Господь услышит молитву мою, и простит твой великий грех, и уничтожит власть дьявола над тобою, — сказал ему архиепископ, выслушавши его. — Что же касается до жизни первого, который войдет в храм, то пока он не освящен, мы пустим волка, взятого живьем моими охотниками.

В день назначенный для освящения храма множество народа собралось перед собором, но двери его были заперты, и стража охраняла их: по строгому приказанию архиепископа никто не мог войти в храм. Но вот в толпе произошло движение: «волк, волк», — пронеслось в ней и все со страхом расступились: действительно, бежал волк, которого с криком гнали охотники. Бежал волк прямо к храму и в ту минуту, как он добежал до него, двери собора распахнулись, обезумевший от страха волк кинулся прямо туда и там упал мертвый: стрела дьявола поразила первого, вошедшего в Кёльнский собор, хотя первым и был лишь волк!

В ту же ночь явился дьявол к художнику, но не посмел подойти близко: на художнике был крест, надетый на него архиепископом и заключавший в себе частицы св. мощей.

— Ты победил! — сказал дьявол, — но собор, план которого ты украл у меня, никогда не будет окончен; сам ты будешь забыт людьми, и имя строителя Кёльнского собора останется неизвестным.

С этими словами дьявол исчез.

Не поверил художник дьяволу: как может быть забыто имя строителя такого великого произведения искусства, — думалось ему, — и как может не быть окончен такой памятник!

Но вскоре начались разногласия между архиепископом и горожанами Кёльна, и работы по постройке собора были прерваны. Художник был убит упавшей на него базальтовой колонной, над которой работал.

Не раз принимались с тех пор достраивать собор, но всегда тщетно: план его исчез бесследно, и никто не мог воссоздать недостававших частей; тщетно также ученые Германии искали и ищут в архивах имя строителя Кёльнского собора: они его не находят.

Драхенфельс

Скала Драхенфельс получила свое имя от страшного дракона, жившего некогда в первобытные времена в пещере этого утеса. Все вокруг Драхенфельса обращено было в пустыню: ни травки, ни деревца не росло вблизи жилища чудовища; не распускался здесь ни один цветок, не ютилось ни одно животное: все живое убегало далеко за пределы царства дракона.

Но за пределами этого царства все оставалось по-прежнему: деревья зеленели; трава одевала землю, цветы цвели; животные и люди рождались и умирали, дружились и враждовали, и Божий мир был столь же прекрасен, и солнце так же светило, как и в первое время сотворения его Господом Богом.

Одни только люди портили красоту Божьего мира своею злобою и враждой. Так, два соседних с Драхенфельсом германских племени, забыв, что все люди — братья, напали друг на друга. Одно племя захватило у другого множество рабов, скота и всякого добра и оружия. Между прочей добычей захватили они и девушку необыкновенной красоты; звали ее Одой.

Любил ее Отфрид, храбрый сын вождя победителей, и просил отдать ее ему. Но Ода, хотя и рабыня, всюду славилась своею добродетелью и красотою, и при дележе добычи каждому воину хотелось получить ее в свою часть. Поднялся шум, крик, зазвенело оружие, и пришлось, наконец, обратиться к жрице богини ночи, чтобы рассудила она их.

— Если красота этой рабыни такова, — сказала жрица, — что она способна поселить вражду и смуту между братьями, — отдать ее дракону!

— Отдать, отдать дракону! — закричал народ, услыхав решение жрицы.

Рассердился Отфрид и, став рядом с Одой, гневно сказал:

— Кто подойдет к девушке, чтобы вести ее к дракону, погибнет от моего меча!

— Отойди отсюда, Отфрид! — перебила его девушка, — вынувший меч от меча и погибнет. Не боюсь я дракона!

Печально склонив голову, отошел Отфрид, а Ода стала впереди стражи, что должна была вести ее к дракону, и смело и гордо пошла к Драхенфельсу. Весь народ шел за ней в гробовом молчании. Повернули они, наконец, к пещере дракона, и все остановились; но не оглядываясь шла Ода вперед. Все было тихо и мертво вокруг жилища чудовища — ни деревца, ни цветка, ни травы не видела Ода на своем пути, а все-таки смело шла вперед.

Выполз дракон из своей пещеры, и жадностью заблистали его глаза при виде добычи. Ода остановилась, не сводя с него глаз. Медленно, ползком приближался к ней дракон, и он был уже совсем близко, готовился уже броситься на нее, как сам упал мертвый у ног девушки, пораженный вдруг блеснувшим в воздухе мечом. Оглянулась Ода — перед нею стоял Отфрид.

Раздался восторженный крик: то весь народ, как один человек, приветствовал Отфрида и Оду, и сама жрица богини ночи соединила их руки.

— Откуда взяла ты мужество и силу идти навстречу дракону? — спросил Оду Отфрид, — самые смелые воины дрожали перед чудовищем, и я сам решился поднять на него меч только лишь ради тебя!

Девушка достала крест, спрятанный у нее на груди, и показала его Отфриду:

— Вот тот талисман, что делает слабого сильным, робкого — храбрым, злого — добрым.

И после горячей благодарственной молитвы за свое спасение Ода стала говорить об истинном Боге, о Спасителе, пострадавшем за грехи мира, и уверовал Отфрид в Бога Живого, создавшего мир, а вместе с ним уверовал и весь бывший тут народ.

Крестился Отфрид и решился вместе с Одой идти проповедовать слово Божие своим братьям-язычникам.

Прошел год, другой, третий: все германские племена одно за другим принимали христианство — и было это дело Отфрида и Оды: всюду ходили они рука об руку, говоря о Спасителе, пострадавшем за грехи мира, проповедуя мир и любовь!

Среди самых диких племен бесстрашно говорил Отфрид о вере, любви и надежде и, поднимая крест, восклицал:

— Смотрите, вот он делает слабого сильным, робкого — храбрым и злого — добрым!

В Шварцвальде Отфрид и Ода были убиты жрецами богини ночи. Убили они Отфрида и Оду, но не могли убить вместе с ними их дела.

И до сих пор высится Драхенфельс над Рейном; на нем красуется замок, но был он построен не Отфридом и не Одой: они не имели земного жилища!

Замок Шванау

На высокой пологой горе над Рейном издавна возвышался замок Шванау, названный так по имени луга, на котором он был построен: старые люди рассказывали, что на этом лугу водилось множество лебедей, но что, когда пришел железный рыцарь и выстроил здесь свой замок, лебеди исчезли бесследно, оставя только название лугу. Владетели замка Шванау (т. е. лебяжий луг) приняли имя своего замка.

Исстари враждовали бароны Шванау с жителями соседнего города Страсбурга. Враждовали они сто лет, враждовали двести лет, перебралась ссора их и на третье столетие — вот какая была старая карга эта вражда горожан города Страсбурга с владетелями замка Шванау.

В первое столетие были сильны рыцари замка, а слабы были горожане города Страсбурга. Замок Шванау стоял гордым победителем на своем Лебяжьем лугу: развевались знамена, трубили герольды, красовались гордые рыцари и прекрасные дамы.

Во второе столетие стоял переменчивый апрель месяц для жителей Страсбурга и владетелей Лебяжьего луга: то горожане одолевали рыцарей, и тогда звонили колокола в городских церквах, развевались разноцветные значки цехов, на площадях толпился народ, мимы прыгали в своих полосатых платьях и черных масках, представляя рыцарские нравы и обычаи.

То опять торжествовал замок Шванау. На Лебяжьем лугу бились рыцари на турнирах и пировали в замке с утра до ночи.

Но мрачно было третье столетие для владетелей замка: не развевались на замке знамена, не трубили герольды, не красовались гордые рыцари и прекрасные дамы.

Печально и одиноко проводил время последний потомок баронов Шванау. Был он храбр и отважен, но был он очень горд. Друзья и соседи говорили ему:

— Надо покончить тебе вражду вашего рода со Страсбургом: город очень богат, может он содержать столько войска, сколько захочет, и не справиться тебе с ним!

Презрительно улыбался Вальтер Шванау и отвечал друзьям:

— Никогда еще торгаши не побеждали рыцарей!

Время шло, и вот страсбургцы решились покончить постоянную войну с замком Шванау, разрушив его до основания: призвали они швейцарские отряды и вся дорога от Базеля до Страсбурга была покрыта этим наемным войском.

Узнали об этом друзья Вальтера Шванау и прислали к нему гонцов:

— Идет на тебя огромное войско — мы придем помочь тебе против него.

— Нет, — отвечал Вальтер, — не подобает мне созывать союзников против купцов Страсбурга — мне, бившемуся со своею храброй дружиной против несметного мусульманского войска в святой Палестине.

Осадило городское войско замок Шванау: окружило его с суши и с Рейна. Отважен был Вальтер, храбро билась его дружина, но что поделаешь, когда наступит голод? В замке съеден был уже весь запас хлеба и мяса, выпито все вино и пиво, а городское войско стояло вокруг замка и не пропускало ни конного, ни пешего. Стала роптать дружина. Скрепя сердце, выслал Вальтер двух своих лучших рыцарей для переговоров с городским войском. С позором прогнали страсбургцы посланных, вымазали грязью вооружение почтенных рыцарей.

Не вернулись рыцари к Вальтеру, утопились они в зеленых водах Рейна. Доскакал до Шванау только герольд, но и тот упал мертвый к ногам Вальтера: не пережил он оскорбления!

Дня через два взбунтовалась дружина — не хотела она терпеть голода. Поник головой Вальтер. Не хотел он посылать новых послов во вражий стан, а решил сделать вылазку из осажденного замка.

От зари до зари билось войско. Но счастье изменило Вальтеру: сложил он свою голову в этой битве; полегло с ним и две трети его храброй дружины; остальных захватили швейцарцы.

Жена Вальтера согласилась было сдать замок городскому войску с тем условием, чтобы позволили страсбургцы ей и всем обитателям замка свободно выехать оттуда, но сын ее, маленький Вальтер, десятилетний мальчик, воспротивился этому решению матери:

— Я теперь барон Шванау, и не согласен на такое позорное дело. Завтра еду я в лагерь врагов и буду требовать суда Божия, чтобы решить, кому владеть Шванау.

— Ты еще слишком молод, мое дитя, — говорила ему его мать, — любой рыцарь убьет тебя на поединке — что же будет со мной без тебя?

— Моя сестра останется с тобой, мать моя, — отвечал маленький Вальтер, — моя сестра, Грета; смотри, она улыбается в своей колыбели; она скоро научится прясть, и вы будете проводить время, работая и говоря об отце и о маленьком Вальтере. Если же я вернусь, то-то будешь ты рада: залечишь поцелуями мои раны и ласками — мое печальное сердце!

Все обитатели замка умоляли Вальтера остаться: «руки твои еще слабы, — говорили они, — и никто еще никогда не приготовлял шлема для такой маленькой головы».

Но Вальтер твердо стоял на своем! Да и можно ли удержать орленка в гнезде, когда вырастут у него крылья!

На заре выехал Вальтер из замка. Вывел он из стойла рыжего жеребенка и сам оседлал его. К седлу привязал он тяжелый меч — меч своего деда: отцовский остался на поле сражения и достался врагам. Дедовский щит оказался слишком тяжел для его слабых рук, слишком тяжел и для его маленькой лошадки, а потому оставил он его висеть на прежнем месте; вместо пики взял он отцовский кинжал.

Выехал мальчик на поляну, и все войско врагов сторонилось, давая дорогу ребенку. Наконец, подъехал он к палатке полководца. Вышел к нему почтенный старик и спросил его, кто он и чего ему нужно?

— Я — Вальтер Шванау, сын и наследник убитого вами барона Шванау. Дружина наша или полегла со своим вождем, или находится в плену; в замке остались лишь старики, женщины и дети; наши владения захвачены вами, и я пришел искать суда Божия: вызови охотников биться со мной. Пускай Бог рассудит нас!

Грустно улыбнулся почтенный старик и тихо отвечал мальчику:

— Господь справедлив и не за владетелем Шванау останется победа, если состоится суд Божий, поверь мне, дитя мое! Страсбургу не нужен ваш замок: нам было нужно только оградить себя от захватов и насилий со стороны Шванау. Сегодня же возвращаемся мы к нашим женам и детям. Живите в своем замке и постарайтесь воспользоваться этим уроком. Драться же с ребенком никто не станет.

Огорчили Вальтера слова старика, но не внял он ему и, выехав на поляну, затрубил в рог. Но никто не выехал биться с ним.

Вальтер не вернулся в свой родной замок. С тех пор все ездил он от рыцаря к рыцарю, из замка в замок, от одного властителя к другому и везде горячо проповедовал соединение против общего врага — против городов и богатых купцов. Где Вальтер заставал ссору рыцарей с городами, везде бился против городов и часто победа доставалась ему.

Слава Вальтера росла и дошла до Шванау. Но некому было радоваться ей; мать его давно сошла в могилу; сестра умерла еще ребенком. Замок совсем опустел и мало-помалу обратился в развалины: одна стена совсем обрушилась в Рейн; три остальные едва держались и грозили рассыпаться.

* * *

Прошло двадцать с лишком лет с того дня, когда Вальтер уехал из дому на своем рыжем жеребенке.

В один осенний вечер въехал незнакомый рыцарь во двор замка Шванау и с удивлением оглядывался по сторонам: двор зарос травой, развалины — плющом и диким виноградом. Ни одной души не видно было здесь, и только эхо отвечало на призывный рог рыцаря. Наконец, откуда-то выползла старая полуслепая старуха с костылем в руках:

— А что, бабушка, можно ли мне тут переночевать!

— Где же ночевать тебе тут, господин? сам видишь, ничего здесь нет, кроме развалин, а я живу в шалаше у самого обрыва.

— Куда же девались обитатели замка?

— Все давно умерли и все здесь погибло. А наш мальчик, Вальтер Шванау, тот, которого нянчила я, наша надежда и гордость, уехал и не вернулся защищать нас!

Грустно поник головой бедный Вальтер — был это он сам — и молча повернул коня к берегу. Закричала ему старуха, что там крутой обвал и ехать верхом опасно.

Не слыхал Вальтер слов старухи, а может быть, и слышал их, да все же не остановился... Конь его шагнул вперед. Вальтер увидал под ногами Рейн, еще раз взглянул он на замок и пришпорил коня. Конь взвился на дыбы, заржал... и все замолкло.

С тех пор навсегда исчез Вальтер, хотя старуха и не видала, как скатились всадник и конь в зеленые волны Рейна, не слыхала даже и всплеска воды. Видно, слепа и глуха была она!

Рыбаки, что удили рыбу под обрывом, тоже не видали ни коня, ни всадника, но увидали они в первый раз в этот вечер необыкновенно большого черного лебедя; гордо плавал он под стенами разрушенного замка.

— Опять появились лебеди на Лебяжьем лугу, — говорили окрестные жители, — видно, совсем погибли потомки железного Шванау.

Действительно, с этого дня много лебедей стало прилетать на Лебяжий луг. Но большой черный лебедь, виденный рыбаками, никогда не поднимался на гору, к замку: всегда гордо плавал он в зеленых водах Рейна и прятался от людей под обрывом.

Долго жил он тут. Но вот раз в осенний вечер поднялся он на Лебяжий луг, сел на уцелевшей стене замка, пропел свою последнюю песню и, гордо размахивая отяжелевшими крыльями, поднялся к небу и исчез среди надвигавшейся ночной мглы.

Нотбурга

Нотбурга жила при дворе своего отца, короля-язычника, но по матери была она христианка. Когда-то и отец ее верил в истинного Бога, но королева скончалась — некому было поддерживать его в вере, и обратился он снова к языческим богам. Любил король свою маленькую Нотбургу, но не хватало у него времени заботиться о ее воспитании: всю жизнь свою проводил он в войнах, набегах и охотах, а потому Нотбурга росла, окруженная христианами, родственниками своей матери, и с раннего детства посвятила себя на служение истинному Богу.

Любила Нотбурга одного юношу, принадлежавшего к роду ее матери, Каспара Горна, и Каспар Горн тоже любил ее, но знали они, что нельзя им будет соединиться на этом свете. Отправил король юношу искать славы и счастья в далекую Эфиопию к своему брату — султану эфиопскому, надеясь, что никогда уж не вернется он оттуда: донесли королю, что христианин этот смеет поднимать глаза на Нотбургу.

И действительно, юноша не вернулся из Эфиопии, как ни ждала его Нотбурга, дни и ночи глядя вдаль со своей высокой башни на берегу Неккера.

Но вот приснился Нотбурге чудный сон: видела она во сне своего милого — стоял он будто бы на высоком утесе над Неккером и манил ее к себе, показывая ей место возле себя; был он в белой одежде, и кругом него лежал белый пушистый снег. Хотелось Нотбурге идти на зов своего милого, но Неккер был широк, и волны так и ходили по нем. Вдруг откуда ни возьмись явился белый олень — ручной олень, подаренный ей самим Каспаром, — и преклонил перед нею колена. Поняла она оленя, села на него, и смело вынес он ее на другой берег. Поспешно взбежала она на утес, Каспар взял ее за руку, и она поднялась высоко-высоко на воздух... Но тут стало холодно Нотбурге, и она проснулась.

Утром позвал девушку король и сказал ей:

— Стар становлюсь я, Нотбурга, и недолго осталось мне жить на свете, а потому выбрал я себе преемника, а тебе мужа — брата короля гуннов: не знаю я воина храбрее и доблестнее его. Через три дня все будет готово к вашей свадьбе.

Побледнела Нотбурга, но ничего не сказала она отцу и вышла из его покоев. Как только стемнело, ушла она никем не замеченная из дворца своего отца: хотела она пройти к отшельнику, жившему в соседнем лесу, и просить у него совета и помощи. Но ее догнал ее белый олень и как в том сне, что видела она накануне, преклонил пред нею колена. Она смело села на него и с быстротою молнии переплыл он с нею Неккер и исчез в густом лесу на противоположном берегу.

Весть об исчезновении Нотбурги дошла до короля на другое утро. Везде искали принцессу, сам король три недели не сходил с коня, искавши ее, но Нотбурга исчезла, и никто не знал, куда она девалась.

Каждое утро белый олень появлялся у хижины святого отшельника, что жил в соседстве королевского дворца, и отшельник привязывал к его рогам половину припасов, которые приносили ему чтившие его христиане.

Так прошла весна; наступило и прошло лето; наступила, наконец, и золотая осень. Возвращался один раз король с охоты и увидал, что из пещеры в одном утесе протянулась рука к белому оленю, который стоял тут, наклонив голову, и отвязала узелок, что принес он на рогах. Догадался король, что в пещере была его дочь и, схватив протянутую руку, сказал со слезами:

— Дитя мое, моя Нотбурга, выйди к своему старому отцу! Пойдем со мной: одинок я и несчастен в своем дворце без дорогой моей дочери.

— Я не принадлежу уже миру, — отвечала Нотбурга, — недолго осталось мне жить на свете, и этот остаток дней моих проведу я здесь в молитве и прославлении истинного Бога.

Вскипел гневом старый король, услыхав ответ своей дочери, и приказал оруженосцам силой вытащить Нотбургу из пещеры и доставить во дворец, а сам поскакал вперед, чтобы приготовить к встрече ее жениха, брата короля гуннов, все еще жившего при дворе престарелого короля. Грубо схватили оруженосцы Нотбургу за руку, и вдруг рука ее отпала по плечо и осталась в их руках. Ужас овладел ими, и они бежали, не оглядываясь. Нотбурга так и не вышла из пещеры; рука же ее немедленно приросла к плечу.

С этого дня тысячи народа приходили к пещере Нотбурги, и никто не уходил от нее без утешения. Слава о ее святой жизни и чудесах распространялась, а вместе с ней распространялась и вера в истинного Бога.

С последними осенними листьями отлетела и душа Нотбурги.

Последние дни своей жизни провела она, лежа на утесе, окруженная толпою народа, которую поучала она истинной вере и любви к Богу.

В день ее смерти ясно слышен был чудный звон множества колоколов. Нотбурга лежала, глядя на небо, и вдруг, улыбаясь, сказала:

— Ты уже там, ты подаешь мне руку — я иду, иду! — и душа ее отлетела.

В день ее похорон выпал белый пушистый снег. На белой колеснице, запряженной белыми лошадьми, везли гроб; в гробу в царской одежде с короной на голове лежала и улыбалась Нотбурга. Птицы целыми стаями летели за ее гробом и пели; и так пели они, как никогда не поют даже весной. Белый олень шел за гробом, и на том месте, где остановился он, на самом берегу Неккера вырыли могилу и опустили тело Нотбурги.

С этого дня никто никогда больше не видал белого оленя.

Отец Нотбурги принял христианство и провел остаток дней своих в часовне, выстроенной над могилой его дочери. Говорят, что в день смерти его видели Нотбургу: она будто бы с пением носилась над часовней.

Куриный ров

Недалеко от Страсбурга среди холмистых берегов Рейна находится один из старинных замков по имени Виндек.

В старые годы замок этот принадлежал очень гордому рыцарю, пожалуй, что самому гордому из рыцарей его ордена. Давно собирался он жениться, да все не находил принцессы, равной себе по происхождению и достоинствам. Правда, в соседстве жила одна богатая маркграфиня с красавицей дочерью, но слыли они за колдуний, и не лежало к ним сердце гордого рыцаря, как ни старались они приворожить его. К тому же никто не знал, откуда появилась эта маркграфиня, а сердце гордого рыцаря не стерпело бы обмана и фальши.

Жил он себе одиноко в своем великолепном замке, как орел на высоком дубу, редко спускаясь со своей горной вершины, и от нечего делать беспрестанно затевал ссоры с соседями. Чаще всего ссорился рыцарь со страсбургцами. Известно, что горожане этого города были ужасными забияками в старые времена.

Вот в одну из таких ссор захватил рыцарь в плен самого епископа города Страсбурга. Долго не сдавался в плен епископ, но что поделаешь с гордым рыцарем?

Звонили колокола в Виндеке, когда подъезжал страсбургский епископ; замковый капеллан вышел к нему с крестом и кропильницей; сам рыцарь почтительно снял епископа с седла. Но все эти почести, оказанные пленнику, не помешали рыцарю запереть его в высокую башню. Правда, служил епископу замковый капеллан, а владетель замка ежедневно справлялся о желаниях епископа, но пленник отвечал неуклонно:

— Желаю свободы.

— Это единственное, чего не могу я дать вам, — возражал рыцарь, почтительно наклоняя голову.

Между тем в Страсбурге ходили слухи, что почтенный епископ заперт в глубоких подземельях Виндека и обречен на голодную смерть. Решились старшины освободить его, но пока собирались они на советы, спорили, решали, собирали войско, епископ давно умер бы с голоду — хорошо только, что не грозила ему эта лютая смерть! Во дворце епископа остались двое сирот, дети сестры его, — шестнадцатилетняя Эмма и двенадцатилетний Куно. Решились они спасти дядю из плена — пробраться в Виндек и предложить себя вместо него. Казался юным детям такой обмен удобным для владетеля замка: двое врагов погибнут вместо одного, юноши — вместо старика. Задумали и стали приводить в исполнение свой прекрасный план: Эмма достала для себя платье пажа, и утром на заре вышли дети тихонько из города.

Запыленные и усталые дошли они до леса, где начались уже владения Виндека. На полянке у ручья поели они, напились, и Эмма, сняв платье пажа, улеглась и заснула. В это время в лесу охотился владетель замка. Набрел он на юных странников и залюбовался спящей красавицей — в первый раз сердце его забилось так, что забыл он даже подумать о происхождении, богатстве и знатности незнакомки. Спрятался он в кусты и стал ждать.

Вскоре вскочил на ноги мальчик и стал будить спящую девушку:

— Эмма, Эмма, проснись! Солнце уже низко и не дойти нам, пожалуй, до замка!

Вскочила девушка. Надела снова костюм пажа и, взяв брата за руку, пошла она по тропинке, ведущей к замку. Вскоре нагнал их и Виндек.

— Куда, юноши, держите путь ваш? — улыбаясь, спросил он их.

— Мы идем в замок Виндек! — отвечала Эмма.

— Я сам оттуда, — сказал рыцарь. — Пойдемте-ка вместе!

Дорогой рассказали они ему о цели своего путешествия. С удивлением выслушал их рыцарь и сердце его так и летело навстречу мужественной девушке. Когда они вошли во двор замка, обратился рыцарь к девушке и сказал ей:

— Я и есть владетель замка; ваш дядя страсбургский епископ здесь в плену у меня. Но не грозит ему голодная смерть, и не сидит он в глубоких подземельях. Охотно обменяю я пленного епископа на мужественную его племянницу, но с тем, чтобы Эмма не считалась пленницей, а была бы владетельницей замка и носила бы имя Эммы Виндек. А теперь должна она снять платье пажа — неприлично моей невесте ходить переодетой, скрываться и обманывать.

— Как могу я выйти замуж за такого прекрасного рыцаря и за врага страсбургцев? — воскликнула Эмма.

— Отчего же бы вам и не выйти замуж за рыцаря, которого вы считаете прекрасным? — сказал, улыбаясь, Виндек, — и какое вам дело до моей вражды с городом — даже не вашей родиной? Молимся мы с вами одному Богу, говорим одним языком. Я хотел жениться на лучшей из лучших. Где же найду я лучше вас?

Покраснела Эмма и взглянула на прекрасного рыцаря:

— Есть ли на свете лучший? — подумала она и подала ему руку.

Поцеловал рыцарь протянутую руку и повел Эмму и Куно в башню епископа.

— Дети мои, зачем вы здесь? — со страхом спросил епископ, и рыцарь сказал ему:

— Эмма и Куно, узнав, что вы сидите здесь в подземельях и что вам грозит голодная смерть, решились пробраться к жестокому владетелю замка, предложить ему освободить вас, а взамен того засадить их в подземелье и уморить голодной смертью. Я принял их предложение. Вы свободны!

— Я не живу в подземелье и не грозит мне голодная смерть — зачем же дети мои за свою самоотверженность подвергнутся такой лютой участи? Я не хочу купить свободу и простым обменом меня на этих детей: такой же жестокой жертвы не принял бы и изверг! Я остаюсь вашим пленником — прикажите проводить детей с честью!

— Теперь не в моей уже власти изменить что-либо из договора моего с Эммой. Вы свободны, а она — моя пленница!

В ужасе кинулся епископ к рыцарю, но Эмма остановила его:

— Дядя, надень свою сутану и иди благословить нас: твоя Эмма остается в замке — будет она Эммой Виндек; так, видно, угодно Богу!

— Несогласен я выдать тебя за врага моего, да и роду Виндеков грозит всегда несчастье — под дурным созвездием находится он!

— Что же делать? такова судьба моя, — твердо отвечала девушка. Скрепя сердце, пошел епископ в замковую церковь и благословил Виндека и Эмму.

Радостно звонили замковые колокола; в залах угощали соседей, наехавших в Виндек со всех окрестных земель; пылало саженное пламя — жарились целые быки; везде стояли бочки с пивом, не меньше Гейдельбергской. Одним словом, пир шел на весь мир! Виндек обвенчался с Эммой.

Все были счастливы и довольны, даже епископ помирился с этим. Сердилась только одна маркграфиня-колдунья.

После свадьбы с честью проводили епископа в Страсбург, а Куно остался в Виндеке с сестрой. Помирились на время жители города и обитатели замка.

Счастлив был рыцарь, хотя жена его и была не знатного рода, не принцесса и не дочь владетельного герцога, но зато имела она самое мужественное на свете сердце! Лучшей была она из лучших!

Так прошел год и снова разгорелась ссора Виндека со Страсбургом. Такие были эти страсбургцы беспокойные забияки!

Дошел слух до замка, что собираются страсбургцы осадить замок.

— Если неприятель вздумает атаковать нас, — сказал раз Куно, — он немедленно возьмет замок.

— Какие глупости говоришь ты, Куно, — возразил ему с удивлением Виндек. — Наш замок неприступен и запасов в наших погребах заготовлено на несколько лет.

— Знаю я это, да только видел я сегодня очень широкую брешь в нашей стене. Рва же у нас нет, и неприятель не встретит никакого препятствия на своем пути к нашему замку.

Удивился Виндек и сам пошел посмотреть на брешь, которую возвещал Куно. Оказалось, что мальчик был совершенно прав. Собрал рыцарь всех окрестных крестьян и заставил их рыть ров, но не выроешь его в несколько дней! а в замке узнали, что страсбургцы идут на приступ.

Каждый день ходила Эмма к бреши и подолгу сидела там, наблюдая за работой; полно горького предчувствия было ее сердце — работа подвигалась медленно, а войско страсбургцев приближалось...

Но вот раз на заре, когда Эмма сидела на своем обыкновенном месте у бреши, подошла к ней старая женщина. Эмма узнала маркграфиню, хотя одета она была простолюдинкой; на плече у нее сидела жирная белая курица.

— Что ты печалишься, красавица, — в твоей власти ведь спасти мужа и замок!

— Я охотно пожертвовала бы жизнью, чтобы спасти моего мужа, но что может сделать слабая женщина?

— О, очень многое! Вот видишь эту белую курицу — это моя дочь. Она многое может сделать; может и в одну ночь вырыть ров вокруг замка и спасти его от неприятеля, но за это она потребует твоей жизни; назначена была она судьбой быть владетельницей Виндека и надо, чтобы ты уступила ей свое место!

— Я готова пожертвовать своею жизнью для спасения моего мужа, но берегись кары Господней, злая женщина! — сказала Эмма и, взяв белую курицу, отнесла ее на то место, где рыли ров.

На другой день рано утром разбудила Эмма своего мужа и повела посмотреть, как идет работа.

Глубокий ров, полный воды, окружал замок, но курицы уже не было там. Дня через два страсбургцы атаковали замок. Мужественная Эмма не отходила от своего мужа и все время держалась в самых опасных местах. Битва кончилась полной победой Виндека.

Пошла Эмма в сопровождении мужа в замковую часовню — благодарить Господа Бога, даровавшего им избавление от врагов. Когда они вошли в одну из верхних узких галерей — она рухнула и погребла их обоих в своих развалинах.

После их смерти дочь старой маркграфини не находила себе покоя; не нашла она его и после смерти: тень ее бродила вокруг Виндека не одно и не два столетия. Говорят, что было суждено ей успокоиться лишь тогда, когда она найдет смертного, который согласится обручиться с ней.

Много юношей заманивала она в развалины замка, но никто не поддавался ей. Но вот лет двадцать или тридцать тому назад молодой лесничий, не веривший в бабьи россказни, увидал колдунью в образе красавицы, и с тех пор, никого не слушая, стал бродить вокруг старого Виндека, стараясь встретиться с ней или хотя бы издали увидать ее. Месяца через два нашли его мертвым на дворе старого замка, а на руке у него блестело какое-то странное старинное кольцо, которого до тех пор никто не видал у него.

«Колдунья нашла своего суженого и переселилась в преисподнюю», — говорили в народе.

Действительно, с тех пор тень ее больше не появлялась в окрестностях замка, и никто не боится ходить мимо него даже в глухую полночь!

Ров, что вырыла белая курица, до сих пор носит название «Куриного рва». На его откосе давно выстроена ферма того же названия. Но ее обитатели с каждым новым поколением все больше и больше забывают старое предание о происхождении имени этого места.

Чертова лестница

Никого близких не было на свете у Гильдена фон Лорха, кроме любимой им невесты Гертруды фон Зоннеберг. Не было и у Гертруды никого на свете, кроме Гильдена. Любили друг друга рыцарь и девушка, но долго не могли они обвенчаться: решено было папой и его прелатами, что Гертруда поступит в монастырь, а ее замок перейдет во владения страсбургского епископа. Не хотелось Гертруде запираться в монастырской келье, и решили наконец молодые люди обвенчаться без разрешения палы.

Но вот затрубил призывный рог императора, созывая рыцарей на крестовый поход в Палестину: вассал должен слушаться своего сюзерена, а подданный — своего императора, да и неприлично было рыцарю такого знатного рода, как Гильден, оставаться со стариками и женщинами в опустевших замках. Хотели было Гильден и Гертруда обвенчаться до отъезда его, но вышел строгий папский эдикт: не венчать никого целый год — год поста и молитвы.

Расстались Гильден с Гертрудой, и день и ночь думали они друг о друге.

Чудеса храбрости совершал Гильден в Палестине, а когда император спрашивал его, чего хотел бы он в награду за свои подвиги, он отвечал неизменно:

— Хотел бы вернуться к Гертруде!

Качал головой император и, хмурясь, говорил:

— Какой же ты рыцарь, Гильден? долг рыцаря требует, чтобы оставался ты с нами, а не ехал к женщинам и старикам в опустевшие замки.

Смеялись над Гильденом и его товарищи, особенно те, что храбры были только на словах, но Гильден терпел все и думал лишь о своей прекрасной невесте.

Так шло время, и надоело наконец императору удерживать Гильдена и, воспользовавшись случаем, отправил он его на родину за подкреплением: стояли крестоносцы перед Святым градом, а отнять его у неверных не хватало силы.

— Торопи, Гильден, войско, — сказал ему император, — и возвращайся сам с ним.

— Хорошо, — отвечал Гильден, а сам думал о Гертруде и не понимал даже хорошенько, что обещал своему государю.

Смеялись товарищи Гильдена и советовали его оруженосцу вместо штандарта везти женское платье.

С радостью ехал домой Гильден, да и конь его ржал от нетерпенья. День и ночь скакал рыцарь, но вот почти у самого дома попался ему странного вида человек. Конь задрожал и остановился.

— Здравствуй, Гильден, — сказал ему насмешливо странный человек, — что, мало навоевал ты?

— Почему же мало? Император послал меня за подкреплением, и я опять скоро вернусь назад.

— И не подумаешь, разумеется! ведь я не император, которого ты морочишь. А я к тебе по делу: продай дьяволу душу.

— Что? душу? зачем? Ты сам сатана, я в этом не сомневаюсь, но ведь и я не щенок. На что мне продавать тебе мою душу? самому она пригодится: не завистлив я, никаких мне особенных земных благ не требуется — всем я доволен. Не велик еще грех, что вернулся я жениться на своей невесте, после свадьбы опять поеду в поход и заглажу проступок. Чего же ради свяжусь я с тобой?

— Да ради лестницы!

— Ради чего? — удивился рыцарь.

— Ради лестницы. Гертруда по приказанию папы увезена в монастырь на скале Кёдерих, а сам знаешь, что к монастырю этому нет ниоткуда ни подходу, ни подъезду. Правда, от Рейна ведет к нему дорога, но путь по ней прегражден крепкими железными воротами и никому чужому не пройти в монастырь.

— Так я тебе и поверил! Мало что ли морочите вы христианского люда?

— Сам увидишь. Только поторопись: в следующее воскресенье произносит Гертруда свой обет, и тогда никто и ничто не будет в состоянии помочь тебе.

Поскакал Гильден в Зоннеберг, но замок стоял заколоченный — дьявол сказал правду.

Целый день бродил кругом скалы Кёдерих бедный Гильден, но попасть туда не только человек, но и коза не могла бы: отвесная скала стояла мрачная, высокая и ровная. Обращался Гильден к соседним рыцарям за помощью, но вся молодежь была в Палестине, а старики качали головами и смеялись над рыцарем.

— Лучше бился бы ты в святых местах за гроб Господень, чем тягаться со святым отцом и страсбургским епископом. Неужто нет у нас в Германии других невест, кроме Гертруды Зоннеберг?

Прошло дня три и опять встретил Гильден странного человека.

— Продай же черту душу, — уговаривал тот его, — и к закату солнца будешь ты в монастыре. И на что тебе твоя душа? Ведь еще сегодня собирался ты топиться в Рейне, значит сегодня твоя душа была бы уже в аду, а я предлагаю тебе отсрочить ее появление там на многие годы.

Подумал-подумал Гильден и решил, что ведь, пожалуй, черт и прав — все равно не жить ему без Гертруды.

Не прошло и часа, как договор был заключен на целые шестьдесят лет. Был великодушен властитель ада.

Сел Гильден на коня, подведенного ему чертом, и смело стал подниматься по отвесной скале. Конь, что был под ним, казался совсем обыкновенным конем вороной масти, только очень уж остры были шипы его подков. Шел он себе мелкой рысцой по такому пути, где, пожалуй, и орел не полетел бы прямо, и с каждым ударом копыт выбивал он ступеньку в скале. Так добрался Гильден почти до монастырской стены. Услыхали монахини звон лошадиных копыт там, где не карабкались по скале даже козы. Вышли они на стену и увидали поднимающегося к ним всадника на страшном вороном коне. Испугались сестры, ударили в набат, а сами поспешили во храм, ища спасения.

Гертруда осталась на монастырской стене, узнала она всадника и при его приближении легче серны соскочила к нему. Ловко подхватил ее Гильден, посадил перед собой на седло и благополучно спустились они в долину.

К вечеру Гильден и Гертруда были обвенчаны — даже прежде, чем успели хватиться Гертруды сестры-монахини, испугавшиеся появления рыцаря, которого они приняли за нечистого духа. Толковали, спорили, кричали сестры, а тем временем Гертруда Зоннеберг стала законной супругой владетеля Лорха!

Конь, что привез Гильдена, исчез, как только соскочил он на землю; в руках рыцаря осталась одна только уздечка.

Но после свадьбы стала Гертруда чахнуть, и несмотря на все заботы Гильдена, несмотря на всю его любовь к ней через год она тихо скончалась на его руках.

Ему между тем осталось еще жить на свете целых пятьдесят девять лет!

Но не хотел он жить без Гертруды и бросился в Рейн, но волны Рейна вынесли его невредимого на берег; поджег он свой замок и бросился в огонь — пламя его не коснулось. И бродил он, не помня себя, по дороге от Зоннеберга к Лорху, взбирался и по чертовой лестнице в Кёдерих; оброс он волосами, полунагой, скитался, как какое-то чудовище, и люди крестились при виде его и избегали его.

Но вот раз встретился ему молодой рыцарь в блестящем вооружении.

— Гильден, Гильден, — сказал он ему, — бросался ты и в Рейн, кидался и в огонь, ища смерти, и бродишь ты теперь диким зверем, видом своим пугаешь людей. Отчего же не подумал ты идти туда, куда призывает долг рыцаря?

— Куда же? — с удивлением спросил Гильден.

— В Святую Палестину.

— Недостоин я носить крест, великий я грешник! — отвечал Гильден.

— Все мы грешны! — возразил рыцарь, — но каждый должен исполнять свой долг. Едем, Гильден!

Стало вдруг на душе Гильдена как-то легко. Поспешил он в свой замок и, надев власяницу, подвязавшись веревкой и взяв посох, присоединился к рыцарю. Но рыцарь вскоре покинул его: пеший конному не товарищ.

Много великих подвигов христианской любви совершил в Палестине этот смиренный паломник с посохом в руках вместо оружия. Не бился он с врагами, но его видали в самых опасных местах: всюду искал он смерти.

Наконец, при осаде Птолемеи был Гильден ранен, и лежал он в поле и молился, прося себе смерти. Вдруг явился перед ним его спутник, светлый рыцарь; показалось Гильдену, что он спустился к нему откуда-то сверху и, взяв его за руку, сказал ему:

— Пойдем со мной, Гертруда давно ждет тебя!

Любовь погубила Гильдена, любовь и спасла!

— На роду было написано Гильдену не исполнять рыцарского слова! — сказал черт, напрасно прождав его душу.

До сих пор жители Лорха показывают тропу по отвесной скале Кёдериха, по которой Гильден взобрался в монастырь. Это настоящая чертова лестница, как зовут ее в народе, — так крута и узка она, а ступени выбиты в скале сажени на три одна от другой.

В ратуше Лорха, говорят, сохраняется и уздечка адского коня Гильдена, но мы ее не видали.

Башня Гаттона

Тихо течет серебристый Рейн до Бингена; высокие холмы его берегов покрыты виноградниками, красивые города и дачи дышат миром и спокойствием. Но под Бингеном начинает хмуро бурлить серебристый Рейн, волны его мутны и, сердито пенясь, взлетают они на высокие серые утесы, что в этом месте заменяют цветущие зеленые холмы. Вот оттого-то и в песнях разно поется: то серебряный Рейн, то — мутный.

— Где видал ты Рейн? — спрашивали в старину певцы друг у друга, — около Бингена или у Страсбурга?

Ну вот в этом то месте недалеко от Бингена, где особенно бурлит и шумит Рейн, среди реки выдвинулся серый утес, а на нем точно высечена из камня старая черная башня. Башня епископа Гаттона или Крысиная башня, как зовут ее и до сих пор в народе. И до сих пор рыбаки избегают приближаться к ней со своими снастями: «Немало народу погибает здесь в бурные ночи!» — уверяют они.

Кто из нас не знает, как покарал Господь епископа Гаттона? После Соути и нашего великого поэта Жуковского мы не можем взяться рассказать эту легенду. Каждый с детства знает наизусть эту прекрасную балладу[1].

Но мы здесь расскажем другую, более древнюю легенду о той же самой башне, легенду теперь уже совсем забытую.

Выстроена была эта башня Тевтонцами, служила она оплотом против набегов скандинавских пиратов, и звали ее Рейнской башней. Всегда небольшая дружина храбрых героев сторожила в ней пиратов.

Ну вот раз приплыли сюда в великом множестве скандинавы и окружили башню своими узкими ладьями. Всего одиннадцать воинов и тевтонский епископ были тогда в башне. Окруженные врагами, не могли они дать знать об опасности — могли только умереть геройскою смертью.

Долго отбивались они от пиратов, долго осыпали их скандинавы острыми стрелами, долго метали они в башню тараны, давно пробили в ней брешь, но войти не могли: не пускали их храбрые защитники башни.

Но вот ранили уже десятого воина, остались невредимы только епископ да предводитель маленького отряда.

— Прочитай нам отходную, — сказал он епископу, — жить нам осталось недолго: десятеро из нас уже ранены насмерть.

Согласился епископ, и перенесли они своих раненых товарищей в глубокое и темное подземелье Рейнской башни, здесь уложили они их рядом, и епископ прочитал им отходную, обещал им мученический венец на том свете и простился с ними; простились они и друг с другом и остались спокойно ждать смерти.

Епископ же и предводитель отряда взошли на башню, где на высоком ее шпице развевалось еще черно-желтое знамя тевтонцев, и спустили его, чтобы не досталось оно врагам, чтобы не хвастались им после пираты. Убравши знамя, вернулись они на свое место и продолжали битву.

Скоро упал и епископ, пораженный насмерть стрелою.

Перенес и его последний переживший его товарищ в подземелье и положил тело его рядом с другими: десятеро раненых раньше воинов были уже мертвы. Закрыл он тяжелую дверь подземелья и запер ее железным засовом.

— Никто не потревожит вас здесь, — сказал он, — покойтесь с миром, братья тевтонцы!

— Сдавайся! — кричали ему скандинавы, — сдавайся! ты ведь один теперь в башне, а нас несколько тысяч. Сдавайся, и выдай нам твое тевтонское знамя. Все равно, не миновать ему наших рук.

— Не сдаются, а умирают тевтонцы и уж, конечно, волей не отдам я вам свое знамя! — гордо отвечал им вождь.

Вышел он на крышу Рейнской башни и, потрясая черно-желтым знаменем, спрыгнул в мутные волны Рейна.

Долго искали его скандинавы — искали они и черно-желтое знамя, но Рейн не выдал тевтонцев!

Дикий охотник

По дороге от Крумбаха к Фельдбергу в Оденвальде до сих пор еще видны развалины замка Ротенштейна. Замок этот назывался Кровавым или Красным замком, но не потому, чтобы был он выстроен из красного камня, как думают многие, а потому что жестокий род был род его владетелей.

Но самым жестоким из всего рода был последний его потомок Иван фон Ротенштейн. Много ходило слухов о его жестокостях и об ужасах, совершавшихся в стенах его замка: никто при нем не мог считать себя в безопасности. К тому же и время было глухое — кончался XIII век.

Надоели Ивану фон Ротенштейну его пиры и оргии, и задумал он жениться. Стал он посещать разные замки, участвовал в охотах, турнирах и пирах, где собирались красавицы — дочери и сестры рыцарей; никогда прежде не видывали его во дворцах и замках герцогов и дворян. Везде высматривал он себе невесту, да все не находил по мысли. Страшно боялись его соседи и по возможности прятали от него своих красавиц; но из страха везде принимали его с великой честью.

Недалеко от Гейдельберга в прекрасной долине Рейна жил старый рыцарь; был он совсем одинок и одна только его племянница, дочь его сестры Мария Гохберг, делила с ним уединение.

Много наслышалась Мария разных ужасов об Иване фон Ротенштейне, но не верила она им. Видала она этого рыцаря на турнирах и празднествах у Рупрехта Старого, как звали Гейдельбергского герцога: Иван фон Ротенштейн там и не заметил ее; ее же сердце так и летело ему навстречу. Мария была настоящая красавица, «точно Мадонна», говорили другие рыцари; но Иван фон Ротенштейн любил смелых наездниц и отважных охотниц, а потому и не мог он заметить скромной красавицы.

Но вот раз на охоте лошадь Марии понесла ее, и никого не было поблизости, чтобы подать ей помощь, и, казалось, грозила ей верная смерть. Увидал это Иван фон Ротенштейн, кинулся наперерез взбесившейся лошади и схватил Марию, когда она мчалась мимо, ловко поднял ее с седла и пересадил к себе. Мария была бледна, как смерть, но ни крика не вырвалось из ее груди, не упала она без чувств, а гордо сидела в седле перед рыцарем, крепко держась за него.

— Какая ты смелая красавица! — с восторгом смотря на нее, сказал Ротенштейн.

— О, благородный рыцарь, я совсем не смела, и поверь, что была я ближе к смерти от страха, чем от опасности.

— Ну и опасность была не мала! а теперь тебе грозит другая — вдвое страшнее!

— Какая же опасность может грозить мне у тебя на седле, когда ты сам правишь конем?

— Думаю я увезти тебя в Ротенштейн и заключить там на всю жизнь. Давно уже хотелось мне жениться, да не находил себе невесты по мысли; теперь же нашел, и неволей или волей, а быть тебе баронессой фон Ротенштейн.

— Зачем же неволей?., посылай сватов. Гордо войду я в твой замок счастливой супругой, что бы ни говорили о тебе наши соседи!

Горячо обнял Ротенштейн Марию и отвез ее в свой Красный замок и как безумный поскакал в Рейнскую долину к старому дяде Марии.

— Твоя Мария любит меня! — вскричал он, въезжая верхом в зал старика. — Свадьба наша на днях: нет у меня времени посылать к тебе сватов, вот я сам и приехал!

— Где же Мария?

— Как где? Конечно, у меня в Ротенштейне. Разве я выпущу красного зверя?

— Зачем же, рыцарь, говоришь ты неправду? Силой похитил ты Марию и какие же тут сваты? Стар я и слаб, а потому не могу отомстить за нее. Делай, как знаешь, но меня на этой свадьбе не будет.

— И без тебя обойдусь, дуралей! — закричал Ротенштейн и, повернув коня, помчался к Рупрехту. Но и герцог Рупрехт не поверил, чтобы Мария добровольно согласилась на брак с Иваном фон Ротенштейн. С огромной свитой приехал он в Красный Замок и потребовал свидания с Марией. Вышла она к герцогу под руку со своим женихом и твердо объявила, что остается она в его замке верной и преданной женой фон Ротенштейна.

— Он спас меня от смерти, и я пойду за ним хоть на край света!

Дня через два сыграли свадьбу Ивана с Марией. Герцог Рупрехт участвовал в церемонии, но старый дядя Марии не приехал в Ротенштейн, хотя сам герцог посылал к нему гонца за гонцом.

Затихли пиры и разбои в замке Ивана фон Ротенштейна. Вздохнули свободно соседи. Сидел Ротенштейн у ног своей милой, и весь мир для него заключался только в Марии.

— Ягненок победил волка! — говорили, крестясь, окрестные жители.

Через год родился у них сын. То-то задал пир Ротенштейн! Три дня ликовал весь окрестный народ, в замке же пировали три недели.

Но после рождения сына стала чахнуть Мария: не могла она больше принимать участия ни в охотах, ни в забавах своего мужа, и стал Ротенштейн скучать. Стал он понемногу заводить прежние оргии и предпринимать прежние набеги на соседей. Побледнела Мария, узнав об этом, и заперлась в своей башне с ребенком. Хмурился сначала Иван, но потом махнул рукой: охладел он к жене и к ребенку и зажил прежнею жизнью.

Снова раздались в замке вопли и стоны, опять пошли слухи о злодеяниях рыцаря.

Раз после большой и шумной пирушки решил Ротенштейн идти осаждать замок дяди Марии. Вошел он к жене и, злобно улыбаясь, сказал ей:

— Сейчас едем мы к твоему дяде; не хочешь ли ты, чтобы я передал ему от тебя поцелуй?

— Зачем едешь ты к дяде? — спросила Мария, — вы же ведь в ссоре с самого дня нашей свадьбы? Да к тому же теперь и не время — глухая ночь на дворе. Верно, задумал ты что-нибудь недоброе?

— Ну, уж не твое это дело, злое ли, доброе ли затеял твой господин. Но так как я вежливый рыцарь и любящий муж, то могу сказать, не скрываясь, — собрались мы сжечь замок твоего дяди. Давно добираюсь я до упрямого старика, а тут подвернулся товарищ — обещал он заставить скакать почтенную крысу, милого дядюшку, через раскаленные угли. То-то будет потеха!

— Нет, Иван, ты не поедешь на это черное дело!

— Почему же не поеду? Напротив, еду сейчас же. Неужели ты думаешь, что можешь удержать меня?

— Да, я надеюсь удержать тебя ради нашего ребенка. Твой сын должен наследовать честное имя, а не прозвище сына злодея!

Взяла Мария ребенка на руки и заслонила собою дверь.

Не помня себя, с пеной у рта бросился Иван на Марию и толкнул ее так, что упала она с высокой лестницы замковой башни на каменные плиты крыльца; упал вместе с нею и ребенок.

Иван фон Ротенштейн, даже не оглянувшись, сел на коня и исчез... Мертвая тишина наступила в замке после отъезда рыцаря.

С разбитым черепом лежала окровавленная Мария, и мертвый сын ее лежал около нее; все же обитатели замка в ужасе разбежались.

Осторожно прокрадывалась шайка Ротенштейна к замку дяди Марии. Иван шел впереди. Но вдруг весь лес осветился голубым светом, словно лунным сиянием, и мимо злодея в этом сиянии прошла, не взглянув на него, Мария с мертвым ребенком на руках. Задрожал Ротенштейн и повернул было назад, но пряталась в лесу давно уже подстерегавшая его шайку засада: надоело соседям терпеть его насилия, и решили они покончить с ним при первом случае. Выскочили из кустов рыцари, и не прошло и нескольких секунд, как Иван фон Ротенштейн лежал уже мертвый.

Шайка его разбежалась в ужасе. Рассказывали потом, что какой-то лучезарный крылатый рыцарь на белом коне поразил Ротенштейна, а совсем не воины, бывшие в лесной засаде.

В следующую же ночь ровно в полночь были разбужены жители окрестностей Красного замка ужасными криками; доносились они со стороны опустевшего замка: страшное привидение в образе рыцаря на черном коне низко пролетало над землей, а за ним с криком и воплем неслись все адские духи.

Так летало привидение над замком Ротенштейн вплоть до зари. Жители Оденвальда зовут это видение диким охотником.

И до сих пор еще иногда появляется он над замком. Заслыша сопровождающие его крики и вопли, окрестные жители прячутся и крепко-накрепко запираются в своих домах. Появляется дикий охотник в Иванову ночь, и человеку, увидавшему его в эту ночь, грозит скорая смерть. Иногда появляется это привидение и в другие ночи; особенно часто летает оно перед какой-нибудь бедой.

Так говорят, по крайней мере, в Оденвальде!

Род Ротенштейнов угас вместе с Иваном, а замок его оставался всегда необитаемым и теперь представляет собою одни только развалины. Густой лес разросся вокруг него, и привольно носиться там дикому охотнику. Так говорят все жители Оденвальда — малые и старые, всегда охотно расскажут они вам о диком охотнике — о злом Иване фон Ротенштейне и о поразившей его Божьей каре, только бы хватило у вас терпенья их выслушать!

Вальпургиева ночь

Около одной из последних железнодорожных станций близ Вормса полотно дороги перерезает на две части великолепный старинный парк. Разделенный таким образом парк этот теперь составляет два различных имения. В старинные же времена принадлежал он дворцу Вампольдер и окружал этот до сих пор еще сохранившийся памятник. Впрочем, Вампольдер не носит теперь отпечатка старины. Он перестроен заново в новом, буржуазно-безвкусном, аляповато-пестром стиле и принадлежит городу Вормсу.

В те же времена, о которых идет речь, в нем доживал свои дни последний владетель его, когда-то могущественный барон; теперь же был он разорившийся хмурый суровый старик. Он продал свой дворец городу Вормсу, выговорив себе право жить в нем до своей смерти, чтобы лечь на кладбище Вампольдера рядом со всеми своими предками и потомками: всех пережил старый барон — оставалась у него одна только внучка. Вероятно, никто и не заглядывал бы в тенистые аллеи парка и в роскошные залы Вампольдера, если бы не внучка барона, которая была так хороша, так умела ладить с людьми, что целые дни в комнатах дворца толпились гости; в обширных конюшнях не хватало место для коней приезжающих; а в нижних залах всегда бывало тесно от оруженосцев и пажей гостивших во дворце рыцарей.

Очень хотелось старому барону поскорее пристроить свою баловницу. Но она улыбалась каждому знатному рыцарю, каждому богатому горожанину, за которых желал выдать ее дед, но когда дело доходило до сватовства, она неизменно посылала уверенному уже в победе жениху надломленную стрелу, что означало на условном языке красавицы:

— Ваша стрела сломалась о мой щит, а в меня не попала!

После каждой такой изломанной стрелы хмурился старый барон, а внучка его улыбалась еще пленительнее и была еще краше.

Так шло время, и старый барон все еще не находил жениха для своей баловницы. Но вот приехал в Вампольдер младший сын маркграфини Магдебургской, приехал он ненадолго и без малейшего желания вступать в родство с обедневшим стариком. Но такова уже сила красоты — остался молодой рыцарь в Вампольдере, и гонец привез гордой Маркграфине весть, что сын ее не берет себе в жены ни принцессы царской крови, ни внучки императора, как того желала гордая женщина, а берет внучку старого хмурого барона из Вампольдера.

Красавица не послала рыцарю надломленной стрелы, а прислала ему золотой ключ — ключ от ее собственного сердца.

Поцеловал рыцарь присланный ему ключ, повесил его себе на шею на одной цепи с амулетом от пуль и послал своего пажа к маркграфине. Рассердилась было старая и гордая мать рыцаря, но паж так убедительно говорил в защиту своего господина, так был юн и красив, что наконец маркграфиня улыбнулась и сказала:

— Ну хорошо, пускай сын мой женится на ком хочет, но ты должен оставаться в моей свите; со мною поедешь ты на свадьбу своего господина, а благословение пошлю я ему через нашего придворного аббата.

Приближался наконец и день свадьбы. Радовался барон, что скоро можно будет ему отдохнуть от пиров, турниров и забав всякого рода, которыми гремел Вампольдер благодаря капризам красавицы. Все было уже готово — ждали только старую маркграфиню, задержанную на пути осенними бурями.

Но вот в один вечер, когда буря как будто еще злее выла вокруг замка, еще громче стучала в его окна и еще несноснее скрипели все флюгера на его башнях, молодой рыцарь, прислушиваясь к этому стону и реву, сказал, смеясь:

— Надо бы сходить на Брокен и попросить его обитательниц, красавиц ведьм, до нашей свадьбы не справлять своего шабаша, а то, пожалуй, маркграфине не доехать до Вампольдера, и нам не дождаться нашего счастья!

— Да, надо бы сходить на Брокен, — засмеялась невеста рыцаря, — да жаль, что до Брокена так далеко, что не дойти туда, а то ведь сегодня там очень интересно — сегодня как раз Вальпургиева ночь!

— Не говори глупостей! — побледнев, вмешался старый барон. — Только безумец может сегодня пожелать сходить не только на Брокен, но даже и на Каменную Скалу, что нависла над Рейном за нашим парком!

— Ну уж на Каменную-то Скалу я могу сходить и одна, — отвечала девушка, — бывала я не раз на ней и одна-одинешенька в лунные ночи и даже в бурю, подобную сегодняшней, — бегала я туда, когда хотела поддразнить какого-нибудь трусливого обожателя из горожан Вормса, и никогда не видала ни одной ведьмы.

— Только никогда не бывала ты там в Вальпургиеву ночь! — заметил барон.

Поспорили молодые люди со стариком, но настоял он на своем, не пустил он девушку на Каменную Скалу.

— Когда выйдешь замуж, можешь делать всякие глупости, а теперь ты пока находишься в моей власти, и я не согласен на такой безумный поступок, — твердо сказал барон.

— Ну, придется тебе идти без меня, — обратилась девушка к своему жениху.

— Да, я непременно пойду сегодня на Каменную Скалу, а в будущую Вальпургиеву ночь постараюсь попасть и на Брокен, — сказал рыцарь.

— Не ходите на Каменную Скалу, — горячо возразил старик, — не ходите, не искушайте судьбы!

— Нет, он пойдет, и завтра расскажет нам все, что видел, — вскричала легкомысленная девушка.

— Я пойду с рыцарем, — заявил маленький паж невесты, — ведьмы не трогают детей, у которых висит на груди крест; я понесу и оружие!

— Пойдем, милый мальчик, — засмеялся юноша, — по мы пойдем без оружия: не может рыцарь поднять меча на женщину, а ведьмы — те же дамы!

И пошли они, взявшись за руки и напевая любовную песню; пошли... но рыцарь так и не вернулся с Каменной Скалы.

Что же случилось?

На другое утро приполз паж, бледный, истекающий кровью; он долго не мог говорить и только с ужасом показывал на гору, на Рейн, на небо. Наконец, после долгих усилий и с большими промежутками, рассказал он следующее:

— Шли мы с рыцарем до Каменной Скалы, смеясь и болтая; рыцарь пел мне разные песни и старался перекричать бурю. Идти нам было очень трудно, ветер так и ломил с ног, я даже упал два раза. Дорогой мы заметили, что огромное множество летучих мышей и сов летело в ту же сторону, в которую и мы шли; они то и дело задевали нас по лицу, путались в моих волосах и рыцарь, смеясь, говорил: «Это ведьмы летят на шабаш!»

Взойдя на Скалу, мы остановились в удивлении — весь берег Рейна был освещен какими-то зелеными огнями, а рыбачьи снасти и лодки усыпаны светляками да гнилушками. Перед нами на самой Скале был накрыт огромный стол; вокруг него в воздухе летали и кружились пылавшие факелы и в таком множестве, что было светло, как днем; на столе стояли разные кушанья в золотых и серебряных блюдах, а вино искрилось в граненых кувшинах. За столом сидели разодетые красавицы и при нашем виде захлопали в ладоши и запрыгали. Я весь дрожал и творил молитву, а рыцарь осматривался с удивлением, но, кажется, совсем не боялся. Одна из красавиц встала, взяла его за руку и подвела к столу. Господин мой стал весело разговаривать с ней и, взяв со стола яблоко, бросил его мне. Я поймал яблоко, но не ел его и, не спуская глаз, смотрел на рыцаря и дрожал. На меня никто не обращал никакого внимания. Вдруг стол со всеми кушаньями поднялся на воздух и исчез в облаках, факелы погасли, красивые нарядные дамы обратились в страшных старых старух; схватили они моего господина, кто за руку, кто за ногу, и как ни отбивался он, поднялись с ним на воздух вслед за столом; когда они пролетали надо мной, хотел я поймать за ногу господина, но вместо него поймал ведьму, которая так взбила меня, что я едва-едва сполз с горы.

И правда, мальчик весь был в синяках и ранах и умер на третий день.

Внучка старого барона, узнав о гибели своего жениха, лишилась рассудка. Говорят, до сих пор бегает она по парку, окружающему дворец Вампольдер; встречали ее и в Вормсе — бежит она и печальным голосом зовет своего милого. В бурные осенние ночи, по словам рыбаков, из глубины Рейна отвечает ей какой-то голос, бросается она тогда в реку, но волны сейчас же выносят ее на берег: не суждено ей успокоиться вместе с рыцарем — прокляла ее маркграфиня за ее легкомыслие.

Дворец Вампольдер давно перешел во владения Вормса; никто не запомнил, когда умер старый барон, и никто не знает, где похоронили его.

Белый цветок счастья

В прекрасной долине Аары до сих пор сохранились развалины замка; все они заросли плющом и виноградом, и совсем изгладились тут следы прошлой человеческой жизни. Зовут окрестные жители эти развалины старым замком «Alten Ahr» и говорят, что больше трехсот лет прошло с тех пор, как жили тут владетели его — бароны Альтен Аар.

Одним из последних владетелей его был барон Иван Альтен Аар; в раннем детстве лишился он своих родителей и с тех пор вел печальную одинокую жизнь. Пробовали соседи заводить с ним знакомство, но ничего не могли они добиться от скромного юноши: не любил он ни пиров, ни забав тогдашнего рыцарства; военная слава не привлекала его, и он сторонился ото всех своих сверстников и проводил время лишь с аббатом замковой церкви, своим другом и наставником детства.

— Ты не создан для шума, звона оружия и битв, — говорил ему аббат, — ты создан для тихой семейной жизни. Женись! Мы подыщем тебе хорошую невесту.

Но юноша молча качал головой: семейная жизнь так же не привлекала его, как и боевая.

Но вот раз шел он по берегу своей родной Аары и увидал крытую дерном хижину, в ней было всего одно окошечко, скорее широкое, чем высокое; побеги шиповника заменяли ему ставни. На земляной крыше рядом с низенькой дымовой трубой росла большая акация; ветер стряхивал лепестки ее белых цветов в гнездо аиста, приютившегося на той же крыше. Все дышало здесь спокойствием и счастьем. Крыша хижины была вся в цвету, но среди обыкновенных голубых и желтых цветов возвышался большой невиданный белый цветок. Хотел Альтен Аар сорвать его, но не мог достать до него.

Услыша шум, из хижины вышли молодые цветущие здоровьем муж и жена, и прибежал за ними маленький розовенький ребенок.

— Что это за цветок у вас? — спросил их Альтен Аар.

— Мы не знаем, — отвечали они, — принес нам его какой-то странник и сам же посадил его на нашей кровле. Это цветок счастья, сказал он нам, и вынес я его из далекой, чуждой стороны, из жилища самого Счастья, и с тех пор цветок этот цветет, не увядая, над нашим домом.

Простился с ними юноша и пошел дальше. Невдалеке на опушке леса увидал он большое дерево, а на этом дереве снова тот же невиданный белый цветок; хотел он сорвать его, но цветок, как птица, вспорхнул и полетел. Пошел за ним юноша, но никак не мог настичь его; так странствовал он в погоне за цветком мимо городов и деревень, по горам и полям... шел он, не останавливаясь и все глядя вперед, не выпуская из виду порхающего белого цветка: видел он его то на величественном готическом соборе большого города, то на одном из старых памятников заброшенного кладбища, то на развалинах разрушенных рыцарских замков.

Входил юноша в соборы, проникал и в развалины, проходил по пустынным их залам и галереям... «Все здесь отжило, умерло, — думал юноша, — а белый цветок счастья садится отдыхать лишь на памятниках прошлого или среди отжившего мира!»

И идет за цветком юноша и думает свою глубокую думу. Идет он дальше, и расстилается перед ним обширное озеро; посреди него снова видит он свой белый цветок: фосфорическим светом озаряет он глубину вод, и видит под ними юноша затонувший замок и почерневшие от времени стены храма.

— Да это цветок смерти, а не цветок счастья! — сказал себе юноша и повернул назад.

Долго шел он, полагая, что идет домой, но не узнавая тех мест, по которым проходил, стал он уставать, и силы его слабели; но вот, наконец, дошел он до высокой горы, покрытой такими же белыми цветами, как и тот, за которым он так долго гонялся.

Собрал он последние силы, поднялся на гору и нарвал целый букет их, но голова его закружилась, и он упал на цветущий откос и крепко заснул...

Не одно уже столетие спит здесь Альтен Аар, и так будет спать он до всеобщего воскресения.

Счастье лишь во сне да в прошлом!

Часовня на Штромберге

Большие были пиры в замке веселого рыцаря Дитера Шварценкнехта: вино и пиво лились рекой, звенело оружие, ржали кони; с утра до ночи распевали миннезингеры, а с ночи до утра — веселые товарищи Дитера.

Собрал в своем замке Шварценкнехт все соседнее рыцарство, хотел он шумно провести последние дни своей холостой жизни: через месяц назначена была свадьба, — женился он на самой лучшей красавице берегов Рейна, на Берте Аргенфельс.

Любили друг друга Берта и Дитер, и, казалось, ничто не могло омрачить их счастья. Оттого-то и веселился Шварценкнехт и пировал со своими друзьями.

Но вот затрубил в рог герольд императора, требуя пропуска; опустили подъемный мост, и вышли рыцари узнать волю своего сюзерена.

— Должны собраться все вассалы императора в Ахен, а оттуда пойдут они в далекую Палестину; сроку на сбор дается неделя! — возвестил герольд рыцарям.

Побледнел Дитер, вскочил на коня и помчался в замок Аргенфельс, забыв о своих товарищах и о друзьях, что пировали в Шварценкнехте.

В Аргенфельсе кипела работа: чистили оружие старого графа, ржал уже оседланный конь его. Вошел Дитер в замок и, став на колена перед стариком, отцом Берты, сказал ему:

— Позволь, благородный рыцарь, нам с Бертой обвенчаться теперь же: у нас все уже готово, а я догоню отряд после свадьбы.

Сурово взглянул старый граф на Дитера и отвечал строго:

— Долг рыцаря повиноваться прежде всего своему государю. Завтра до зари должны мы уж быть на дороге в Ахен, какие же теперь свадьбы? Поди простись с Бертой и возвращайся домой готовиться к походу. На заре догонишь меня.

Печально поник головой Шварценкнехт. Прижал он Берту к своему горячему сердцу: поклялась она ждать его возвращения и остаться верной ему до смерти.

Долго плакали Берта и Дитер, и нисколько не было стыдно храброму рыцарю проливать слезы, словно слабая девушка. Тяжело уезжать в далекую Палестину почти накануне свадьбы.

Хмурился старый граф, но молчал и только торопил своих оруженосцев.

Вместе выехали рыцари, вместе были они на смотру императора в Ахене, вместе отправились и в Палестину. Не разлучались они до битвы с неверными у стен столицы Птолемеев. Здесь сражен был граф Аргенфельс, сражен мечом сарацина! Подскакал на помощь ему Дитер, но в ту же минуту окружили его неверные, и не успел он опомниться, как связали его и отвели в темные подземелья старого дворца Птолемеев; там, прикованный к стене, обречен был Дитер на долгий плен.

Прошел год. Дитер все сидел в подземелье старого дворца Птолемеев и думал о красавице Берте: ждет ли она его возвращения? не забыла ли своей клятвы?

Прошел второй год. Ушли давно крестоносцы, затихли боевые крики, а Дитер все сидел в своем подземелье. Но не думал он уже ни о свободе, ни о том, ждет ли его Берта: «Клятва верности имеет силу до смерти, а я могу считаться уже мертвым, — думал Дитер. — Кто может спасти меня? Похоронен я навек в темных подземельях дворца Птолемеев!»

Миновал и третий год. У Дитера не оставалось не только надежды, но даже и желаний. Какие желания у мертвых? Осталась ему лишь молитва. Молился Дитер целые дни, все прося себе скорой смерти: она одна могла освободить его наконец от темных подземелий дворца Птолемеев!

Но вот снова слышит он звон оружия, крики и стоны умирающих, шум битвы, победные клики... Сарацинская стража не пришла в это утро и не принесла узнику пищи, и понял он, что победа на этот раз не на их стороне. Подошел Дитер к узкому окну своего подземелья, насколько позволяла ему цепь его, и стал призывать на помощь к себе своих братьев по Христу!

Был это французский отряд, осадивший столицу Птолемеев. Услыхали Дитера крестоносцы и кинулись освобождать узника. Не прошло и часа, как Дитер был уже на коне и мужественно бился рядом с ними.

Взяли крестоносцы столицу Птолемеев, немало помог им и Дитер. Но затем, отдохнув и окрепнув, простился он со своими товарищами и поспешил на далекую родину. Дни и ночи скакал Дитер, чтобы поскорее увидать свою прекрасную невесту. Снова надежда расцвела в его сердце: может быть, не забыла его еще Берта! Направился Дитер прямо в Аргенфельс. Поскорее бы увидать темную башню, где жила его милая, поскорее бы узнать судьбу свою!

Был рыцарь уж близко к Аргенфельсу, ехал он уже давно знакомыми местами, а замок словно заколдован: не видать его темных высоких башен!

Вот близ дороги стоит и Шварценкнехт: заколочены окна, поднят подъемный мост, а Аргенфельс словно провалился сквозь землю!

Спешит рыцарь, сердце его так и щемит тоской и страхом; сарацинский конь его, точно чувствуя нетерпение своего господина, не бежит, а летит, и вот они у самого того места, где должен быть замок, но нет его... вместо замка на лугу в беспорядке валяются камни, между ними сидит пастух и пасет свое стадо.

— Где же замок Аргенфельс? — спрашивает его Дитер в волнении.

— Вот все, что от него осталось, — отвечает ему пастушок. — Альфонс Кастильский, узнав, что граф погиб в Палестине, пришел разграбить замок и увести в плен его обитателей: знал он, что граф был одним из его злейших противников на выборах.

— Где же дочь графа Аргенфельса?

— Этого никто не знает. Верно, спаслась она подземными ходами: ни между пленными, ни между мертвыми ее не было. Недаром слуги Альфонса искали ее даже у нас, в наших соломенных постелях и в пустых бочках.

— Может быть, бросилась она в Рейн, не желая отдаться в плен злодею? — прошептал Дитер.

— Вряд ли, — возразил мальчик. — Рейн вынес бы ее тело; верно уж как-нибудь да спаслась она. Так, по крайней мере, мы думаем все.

Поник головой бедный рыцарь и медленно повернул к своему замку. Там привратник рассказал ему то же, что и пастух, и решил Дитер искать Берту хотя бы целую жизнь. Переоделся он пилигримом, взял посох и пошел из замка в замок, из монастыря в монастырь, но нигде не находил он ее!

Вот раз после многих лет бесполезных попыток проходил Дитер густым Штромбергским лесом; очень устал он и потерял дорогу, но на одной из лесных полянок увидал привязанную козу.

— Верно, недалеко отсюда жилье, — подумал Дитер с радостью, и правда, вскоре увидал он келью отшельника, грубо сложенную из сухих ветвей и камней. Он вошел и остановился... перед большим распятием молился доминиканский монах; капюшон его коричневой одежды был спущен, по не настолько, чтобы скрывать лицо монаха. Стал Дитер у двери и ждал... сердце его билось так, словно собиралось вылететь из груди. Когда монах кончил молитву, сказал ему Дитер глухим голосом:

— Откинь свой капюшон, Берта! Меня бояться нечего: я — Дитер! Много лет ищу тебя, моя дорогая!

Побледнела Берта и упала на грудь своему милому...

Долго потом сидели они на пороге кельи и рассказывали друг другу, как они жили и как страдали за эти долгие годы.

— Но теперь, милая Берта, нас ждет счастье, хотя и позднее!

— О, милый мой, счастье земное так непрочно и мимолетно, и так осталось нам мало жить на этом свете, что не стоит говорить о нем.

— Берта, Берта, я нашел тебя, моя дорогая, и не хочу терять тебя! Пойдем в мой замок, нас обвенчают сегодня же, и мы проживем вместе ту часть нашей жизни, которую Господь уделит нам по своей благости.

— Нет, милый, я не пойду за тобой. Я дала клятву посвятить себя Богу, если вернешься ты невредимо из плена: оруженосец отца рассказал нам, что видел, как взяли тебя сарацины, когда скакал ты на помощь отцу. Господь вывел тебя чудесным образом из плена, спас и меня от руки Альфонса, и я исполню обет свой — останусь в этой келье служить Ему, останусь до моей смерти. Простимся, мой дорогой, до свидания в лучшем мире; молись и надейся свидеться там, где нет больше разлуки!

Простились и навсегда разошлись Дитер и Берта. Часто после того проходил Дитер по Штромбергскому лесу и только издали смотрел он на хижину отшельника. Раза два видел он и Берту: прошла она мимо него, неся корм козе, но его не узнала, а если и узнала, то не показала и виду.

Года через два в прекрасный осенний день шел опять Дитер по Штромбергскому лесу и вдруг услыхал он жалобное блеяние козы.

— Это коза Берты, — подумал он и пошел на ее голос.

Все было тихо вокруг хижины отшельника, дверь была отворена и на пороге стояла белая коза и жалобно блеяла.

Дитер вошел в келью: на соломенной постели лежала Берта. «Она первая пошла на свидание туда, где нет разлуки», — подумал рыцарь, вспоминая ее последние сказанные ему слова.

После смерти Берты на месте ее хижины на Штромберге была выстроена часовня, где под большим распятием покоится ее тело. На фронтоне часовни была высечена надпись:

— Молись и надейся на свидание там, где нет разлуки!

Куда девался сам Дитер, так и осталось неизвестным. Сохранилась ли теперь часовня — мы тоже не знаем.

Звезда печали

Во времена первых крестовых походов жил в Птолемее очень богатый и знатный паша; одного только не доставало паше для полного его счастья — детей. Целый гарем жен был у паши, а детей все не было, как ни молился он Аллаху.

Но вот наконец родилась у него дочь. Хотелось паше иметь сына, но что же было делать? Хорошо, что родилось дитя, хоть и девочка. Радость была большая во всем дворце знатного паши.

В комнате, где лежала новорожденная, было тихо: пол был устлан мягким ковром, мягкие шелковые диваны стояли по стенам; высокие курильницы распространяли благоухание. Все располагало к сладкой дремоте, да и все спало кругом... Домашний эльф стоял на страже у изголовья высокого ложа: ребенок спал на груди матери, голову его окружал венок из ярких звезд — из звезд счастья. Все было дано новорожденной дочери могущественного паши: красота, любовь, богатство, почесть...

Но вот тихо отворилась дверь, и вошла в комнату высокая женщина в черном платье; увидав ее, почтительно отошел в сторону домашний эльф и погасил свой факел. Подошла женщина к высокому ложу, вынула у спавшей матери душу, а голову девочки украсила самой яркой и крупной звездой, и звезда эта затемнила все другие; называлась она звездой печали и скорби.

Даже самый дворец турецкого паши не мог служить защитой против черной женщины, которую люди зовут Смертью.

Во дворце паши в то время томился пленный рыцарь, один из первых крестоносцев. Был он с берегов далекого Рейна, где ждала его семья и где толпилось в его замке множество слуг и вассалов, а между тем здесь, в далекой Птолемее, впрягали его вместе с волами в плуг, погоняли и всячески мучили его в плену у жестокого паши.

Не знала об этом маленькая новорожденная дочь знатного паши, да если бы и знала, не поняла бы она, что такое страданье: лежала она на высоком ложе, укрытая шелковыми одеялами; ей было тепло и светло, несмотря на то что покоилась ее голова не на груди матери и что яркая звезда печали горела по-прежнему над ее челом.

Когда девочке минуло шесть лет, Птолемея была взята крестоносцами, а паша с дочерью достались в добычу тому самому рыцарю, которого во дворе паши впрягали в плуг вместе с волами и погоняли кнутом.

Рыцарь-христианин сейчас же отпустил пашу на свободу. Но не того ждал паша: ждал он себе возмездия, а потому заблаговременно принял яд. Умер паша, а девочка со звездой печали на челе осталась на руках у рыцаря.

Привез рыцарь девочку в свой родовой замок на Рейн, к своей милой жене, к своим дорогим детям.

Было место за столом рыцаря для маленькой сарацинки, была приготовлена для нее и теплая постель в одной из башен его замка, но не было ей места ни в сердце рыцаря, ни в сердце его доброй жены, ни даже в сердцах их маленьких детей. Всегда была одинока дочь паши, и яркая звезда печали по-прежнему горела на ее челе.

Так шло время, и незаметно превратилась маленькая сарацинка во взрослую девушку. Волосы ее были все так же черны, темные глаза ее сияли огнем, как у всех дочерей Востока, но яркая звезда печали по-прежнему горела на ее челе.

Жила девушка в самой отдаленной замковой башне; никто никогда ничему не учил ее, и ничего не знала она, а только слушала по воскресеньям и праздникам звуки органа: эти торжественные звуки доносились до нее из замковой церкви, доносились в ее маленькую комнату в отдаленной башне, но все то, что совершалось в это время в церкви и во всем мире, оставалось для нее закрытой книгой, и крупные слезы сверкали в ее блестящих черных глазах.

Прошли еще года.

Рыцарь умер, его жена тоже; дети их разбрелись по свету, а всеми забытая сарацинка оставалась все в той же самой отдаленной замковой башне и оттуда по-прежнему слушала звуки органа, доносившиеся до нее, но уже не из замковой церкви, давно была она заперта, а доносились они из церкви соседнего бурга.

Так сидела она в своей башне, а звезда печали все так же ярко горела на ее челе.

Так прошла целая долгая жизнь! Волосы сарацинки не падали уже роскошными черными прядями, глаза ее не сияли огнем, и только звезда печали неизменно горела над ее головой. Но раз ночью вошла к сарацинке в башню высокая женщина, долгожданная гостья, прикоснулась она рукой к ее голове и яркая звезда печали погасла в ее волосах.

Все было кончено для дочери могущественного птолемейского паши.

Когда на другое утро вошла к ней жена привратника, приносившая ей ежедневно пищу, она увидала, что сарацинка лежит со сложенными на груди руками и с лицом, сохранившим светлое и в то же время серьезно-торжественное выражение, а вокруг ее головы сиял венок из звезд — из всех звезд счастья!

Сарацинку похоронили в замковом парке — не место было ей на христианском кладбище; но солнце освещало ее могилу наравне с могилами христиан, и звуки органа из открытых дверей церкви доносились и до нее!

Часы города Страсбурга

Некогда в Страсбурге в одной из самых узких и темных щелей, считавшихся в средние века улицами, в бедном полуразвалившемся доме жил старый механик. Целые дни горел огонь в горне его мастерской, и его лампа далеко за полночь служила маяком для запоздалых прохожих.

Давно поселился здесь старый механик — еще тогда, когда дом, в котором он жил, не представлял собою развалин, когда его дочь, Гута, была крошечной девочкой, едва умевшей ходить, а не невестой Ганса, одного из самых зажиточных граждан города Страсбурга, и когда жена механика была цветущая здоровая женщина, а не лежала на городском кладбище под тяжелым серым камнем.

Да, давно поселился старый механик в узкой улице Страсбурга, и с тех пор целые дни вился дым из трубы его мастерской, и его лампа далеко за полночь служила маяком для запоздалых прохожих. Сначала соседи обращались к механику со своими небольшими заказами — кто замок починить, кто сделать ему похитрее запор для амбара; кто тихонько просил смастерить ему острый кинжал, запрятанный в простую палку: запрещено было горожанам носить оружие, а времена были далеко не безопасные, вот они всячески и хитрили!

Но механик не умел справляться с заказами, исполнял их из рук вон плохо, а иногда и совсем отказывался, отговариваясь тем, что не имел времени.

— Что же делает он? — спрашивали соседи: дым вьется из трубы его мастерской целыми днями, а лампа его далеко за полночь освещает путь запоздалым прохожим.

— Что делает твой отец? — приставали с расспросами к маленькой Гуте.

— Винтики, колесики, замочки! — отвечала умная девочка.

Слухи дошли до цеха. Заказал механику цех слесарей дюжину замков для городской ратуши. Но замки оказались плохи и грубы.

— Какой же ты мастер! — говорили ему степенные старшины цеха, — если не умеешь замка сделать?

— Это делал не отец, — вмешалась маленькая Гута, — это делал наш подмастерье, Генрих!

— Тем хуже, если ты пренебрегаешь заказами цеха! — сказали ему старшины и лишили его звания мастера.

Время шло. Целыми днями по-прежнему вился дым из трубы мастерской механика, и лампа его далеко за полночь освещала путь запоздалым прохожим. Жену механика снесли на городское кладбище, из маленькой Гуты выросла первая красавица Страсбурга. Вся городская молодежь добивалась руки молодой девушки. И отцы, и матери женихов этому не противились: «Гута сама по себе была славная девушка, лучшая пряха в Страсбурге, ее пряжа всегда стояла в цене. Да и у механика, знать, водятся деньжонки — работает он на себя, а не на людей: медник поставляет ему немало всякого металла и всегда получает расчет правильно и без задержки». Так думали благоразумные жители Страсбурга, имевшие сыновей, желавших жениться на Гуте.

Но когда соседи узнали, что Гута просватана за Ганса, владельца железных лавок на базарной площади, все вознегодовали:

— Вот-то гордецы, куда полезли! Видно, черт помогает им в их черном деле. Недаром приворожили они Ганса. Вместо того, чтобы работать, как подобает христианину, и помогать соседям в их нужде, кому сделать замок, кому починить щипцы, кому отточить нож, старый негодяй варит и мастерит какое-нибудь зелье, а лицемерка дочь его помогает ему. Недаром целыми днями вьется дым из трубы мастерской, и лампа его далеко за полночь освещает путь запоздалому пешеходу!

Вот как говорили соседи. Дальше — больше, и, наконец, прошел слух, что тетка Адамс сама видела, как черт в образе молодой девушки влетел в трубу мастерской механика.

Дошли эти слухи и до викария, очень любившего Гуту и ее скромного отца. Но делать было нечего: такие обвинения были далеко не шутка в те времена, и пришлось почтенному аббату идти к мастеру.

Почтительно встретила его Гута и просила войти в комнату и посидеть, пока она пойдет сказать отцу о приходе такого гостя.

— Не говори ему пока ничего, — сказал отец-викарий, — а лучше скажи-ка мне, что он делает? Целыми днями вьется дым из трубы его мастерской, и даже ночью не гаснет огонь в его окне.

— Он мастерит какую-то машину, господин аббат, и подмастерье Генрих помогает ему.

— Куда же продает он свои изделия, например свою машину? Ведь не первую же он делает на своем веку, полагаю я?

— Он не продает своих изделий, господин аббат: хлеба у нас довольно, моя пряжа в цене, пускай остаются они на черный день.

— Зачем же твой отец делает такие бесполезные вещи, которых и продать не может, а отказывается работать для соседей? Правда твоя, что хлеба у вас довольно и что твоя пряжа в цене, — ты лучшая пряха в нашем городе, и жених твой богатый юноша. Но каждый человек обязан работать на общую пользу, а не корпеть над бесполезным, а может быть, и богопротивным делом. Вот соседи говорят, что он стал колдуном и чернокнижником и что проводит время в сообществе с дьяволом и в чтении дьявольских книг.

Гута побледнела и заплакала.

— Какие недобрые люди наши соседи! Уверяю вас, г. аббат, что во всем доме у нас не найдется ни одной книги, кроме катехизиса и той латинской, которую отец показывал вам, когда купил, и о которой вы сказали, что эта книга очень хорошая и каждому механику полезная. Ну и в ней-то отец разбирает еще кое-как рисунки, а читать-то не только по-латыни, и по-нашему то он не мастер. А дьявол в комнату доброго христианина, у которого висит Св. Распятие и стоит Мадонна, разумеется, не сунется. Ах, г. аббат, г. аббат! все это клеветы тетушки Адамс и старухи Петерс, они злы на нас за Ганса, уверяю вас!

— Не плачь, Гута, я все это отлично знаю, но ты подумай — рта людям не замажешь, а наш добрый епископ шутить с еретиками не любит: он находит, что лучше погубить невинного, который за это получит нетленный венец мученика, чем оставить безнаказанным на земле еретика. Пускай твой отец живет, как все люди, право, и он будет счастливее, и твои хорошенькие глазки не будут омрачены слезами. Кстати, когда же твоя свадьба?

— Да, вот, г. аббат, как только отец справится со своею машиной. У нас с Гансом все готово. Недели через две вернется из Любека брат Ганса, а там мы попросим вас сделать и оглашение.

— Вот видишь, и тут машина помешала. Веди меня к отцу, я должен поговорит с ним.

Вошел викарий в комнату механика и остолбенел. Посреди комнаты висел огромный деревянный ящик с какими-то колесами и большой медной лопатой; лопата мерно раскачивались, а тяжелые гири спускались сами собою без всякого прикосновения к ним.

— Что это такое? — с изумлением спросил аббат.

— Это движущийся указатель времени, — отвечал механик.

— Указатель времени! Ну и правду говорят о тебе соседи, что ты пустой человек! Целые сутки сидишь ты за работой; целые дни вьется дым из трубы твоей мастерской, и целую ночь твоя лампа освещает темную улицу, и вместо того, чтобы работать с таким прилежанием над полезными вещами и приобретать благосостояние и уважение соседей, ты строишь богопротивную машину. Указатель времени! Скажи на милость, что же, по-твоему, солнце — не указатель времени? не оно создано ли Господом Богом? Какое еще время станешь ты измерять и указывать? Если бы я не знал тебя за хорошего набожного человека, если бы твоя дочь Гута не была такой славной девушкой, а твоя жена не покоилась бы на кладбище у самой церкви, я сейчас доложил бы епископу, что ты занимаешься колдовством и чернокнижием и строишь богопротивные машины. Брось это занятие! Может быть, скоро не в моей уже будет власти спасти тебя!

С грустной улыбкой, склонив голову, слушал механик доброго и расположенного к нему аббата и думал:

— Если даже он против меня, чего же ждать от других?

Однако всю ночь не спал аббат: виденная им машина не выходила у него из головы. Вертясь всю ночь сбоку на бок, он невольно думал о людской несправедливости. Кому же и какое было дело, что мастерит механик: машину-ли для указания времени или щипцы для тетки Петерс? Отчего бы ему и не заняться своей машиной? Хлеба у них много, Гута самая лучшая пряха во всем Страсбурге, и ее пряжа всегда в цене; замуж она выходит за богатого человека; остается механик один-одинешенек. Да наконец, может быть, и выйдет что-нибудь из этой его работы — странная, во всяком случае, она штука! Вот только кумушки болтают неладное. Однако как же это тетушка Адамс могла видеть дьявола, влетавшего в трубу мастерской механика? из ее лавочки не видать никакой трубы, да и домишка-то ее выходит на другую улицу; неужели Адамс гуляет в глухую полночь? Надо об этом поговорить при удобном случае.

В первое же воскресенье аббат говорил проповедь на евангельский текст: «не судите, да не судимы будете!» и прямо заговорил о механике, заговорил о слухах, что тот не хочет помогать ближнему и делать вещи, необходимые в домашнем обиходе его соседям, и в оправдание привел его большое прилежание и старание сделать какую-то машину.

— Может быть эта машина совсем бесполезная вещь, — продолжал аббат, — и послужит лишь забавой его будущим внучатам, но нам-то какое до этого дело? Пускай бросит в него первый камень тот, кто сам всегда помогает ближним и не тратит времени на пустые забавы; я же за это не берусь, потому что сам не безгрешен в этом.

В заключение же аббат сказал:

— Говорят тоже, что тетушка Адамс видела дьявола, влетавшего в полночь в трубу мастерской механика, но уж это прямая неправда: дом, где живет госпожа Адамс выходит совсем на другую улицу. Нельзя же думать, чтобы госпожа Адамс вместо того, чтобы, помолившись Господу Богу, спокойно спать в своей постели, разгуливает в полночь и подстерегает дьявола на улице: известно, что враг человеческий не смеет показаться доброму христианину, а является только своим собственным слугам. Если бы госпожа Адамс сама мне сказала, что она видела дьявола, то я не поверил бы ей самой, зная ее за набожную прихожанку. Уверен, что кто-нибудь оклеветал почтенную женщину.

Все переглянулись, и тетушка Адамс побледнела...

С этого дня все дурные слухи о механике прекратились — аббат прекрасно знал своих прихожан.

Время шло да шло. Больше месяца ни Гута, ни ее жених не промолвили ни слова с механиком и его подмастерьем, да почти и не видали их. Молча вносила Гута в мастерскую обед, чаще всего и выносила его нетронутым. Если она подходила близко к работавшим, отец, не оборачиваясь, говорил ей:

— Не мешай нам, Гута!

Но вот, один раз вечером Гута, провожая своего жениха, услыхала громкий возглас из мастерской:

— Гута, Ганс, идите сюда, идите!..

Когда они вбежали в мастерскую, они увидали какую-то огромную, мерно раскачивающуюся машину — это были часы. При входе их часы пробили девять раз.

И это был первый час существования первых на свете часов! Ганс побежал звать аббата, Гута наскоро приготовила ужин и конец этого вечера был одним из самых счастливых в жизни механика...

На другой день соседи, а за ними и все в городе узнали об изобретении мастера. Цех вернул ему это звание.

Часы поставили в ратуше, и народ целыми днями толпился около них: одни удивлялись, другие завидовали, третьи находили их совершенно бесполезной машиной.

Но мастер был счастлив. Счастлива была и Гута. Она наконец обвенчалась с Гансом, и они все трое поселились у самой ратуши, чтобы не расставаться с часами.

Отцы города, лучшие его граждане, заседавшие в ратгаузе в своих торжественных тогах, решили приобрести в вечную собственность Страсбурга это изобретение их гражданина. Но не все отцы были согласны на это.

— У города много гораздо более неотложных нужд, — говорили несогласные, — да и что такое часы? Дорогостоящая и, пожалуй, даже греховная машина.

Пока шли эти споры, слава часов росла и распространялась. Много народу из других городов, земель и даже стран стало стекаться в Страсбург посмотреть на это чудное чудо.

Пришли и базельские граждане.

— Мы купим часы у механика, — сказали они советникам ратгауза. Те молчали, и не знали, что отвечать им. Тогда базельцы обратились к изобретателю с просьбой продать им часы, хотели они поставить их на высокой башне церкви Мюнстера на удивление всему потомству.

Но механик не согласился продать им первые на свете часы.

— Они должны принадлежать Страсбургу, — указал он, — но вторые часы будут сделаны для вас.

Когда базельцы уехали, отцы города позвали механика в свой верховный совет и объявили ему, что приобретают для города его часы и ставят их на ратуше, но с условием, чтобы он не делал ни для кого и никогда никаких ни больших, ни меньших часов.

— Нет, не могу согласиться я на такое условие, — отвечал механик. — Я дарю мое первое произведение моему родному Страсбургу, делайте с моими часами, что хотите, поставьте на ратгаузе, на соборе ли или на городской башне — мне все равно; но я не могу обещать вам не делать больше часов!

Ушли отцы города на совещание и вынесли следующую резолюцию:

«Город Страсбург принимает в дар часы от их изобретателя. Но все-таки должен он поклясться, что никогда никому не сделает ничего подобного, и часы останутся славой и гордостью его родного города».

— Не могу дать я такой клятвы, — отвечал механик, — я изобрел часы на пользу людям, и чем больше будет часов на свете, тем лучше. Теперь делаю я часы для города Базеля и учу своего подмастерья, я стар и скоро умру, пускай же он приносит пользу, продолжая мое дело.

Ушли опять отцы города на совещание и вынесли приговор: «Если механик не хочет дать требуемой клятвы, то выколоть ему глаза, чтобы не мог он ни сделать других часов, ни научить своего подмастерья». В знак особенного внимания отцы города дали механику неделю на размышление. Через неделю верховный совет из лучших граждан города Страсбурга снова позвал механика:

— Согласен ли ты дать требуемую клятву?

— Нет, не согласен, — с презрительной улыбкой отвечал им механик.

Через три дня назначено было исполнение приговора.

Накануне казни спросили отцы города, не имеет ли механик какого-нибудь особенного желания — они готовы исполнить его в уважение заслуг механика.

— Желаю, чтобы моя казнь совершилась в зале ратуши перед часами: последнее, что я увижу на свете, будут они.

В день казни собрались отцы города в своих торжественных тогах; городская стража привела механика и поставила его перед его часами.

Долго смотрел на них несчастный старик: хотел было он разбить свое изобретение, поднял было даже руку, но потом сказал, обращаясь к своим судьям:

— Кончайте ваше славное дело, вы, лучшие граждане города Страсбурга, а то я не ручаюсь, что часы мои переживут меня. — Но не успел он проговорить этих слов, как зашатался и упал мертвый.

В тот же момент часы как-то точно застонали... пробили девять раз... внутри у них зазвенело, как будто струна... зазвенело словно от боли... гири упали сами собой, маятник замер; и все замолкло... Часы остановились...

* * *

Но дело механика не погибло.

Подмастерье его знал больше, чем полагали почтенные отцы города Страсбурга. Он бежал в Базель и там на свободе продолжал дело, начатое его учителем.

Лет через сто часы вошли во всеобщее употребление.

Но никто не брался чинить часов ратгауза, и оставались они памятником злого дела, совершенного отцами города Страсбурга, лучшими из его граждан.

Только в 1842 г. часы эти были починены французским мастером.

Ибургские черти

Рассказывают, будто раз в старые-старые времена налетало в Баден такое множество всякого рода чертей и больших, и малых, и сильных, и слабых, и такие стали они строить штуки добрым баденским жителям, что хоть собирай пожитки да уезжай из родного города.

Чего-чего ни предпринимали отцы города — и выкуривали-то чертей, и колокольными звоном их выгоняли — нет, ничего не берет! Расхаживают по Бадену да штуки строят: то вдруг бургомистра, почтенного г. бургомистра заведут в кабак и напоят чертовым зельем до того, что на соблазн всему народу выползет почтенный муж оттуда на четвереньках; то госпожу бургомистершу, стыдно даже сказать, затолкают, подумайте, в свиной хлев! Каково это?

Старый профессор, самый известный гражданин Бадена, уважаемый отец семейства, привел вдруг в свой дом босоногую пастушку и женился на ней. Все это по наущению черта! Дочь же богатейшего в Бадене кожевника убежала с проезжим рыцарем; ну отец и послал ее за это ко всем чертям! Теперь они с ней и нянчайся.

Как бы то ни было, но проделки нечистых духов так надоели баденцам, и особенно монахам соседнего монастыря, что решились они избавиться от чертей хитростью: три дня и три ночи вязали сети и капканы все городские жители, от мала до велика, и навязали их столько, сколько только хватило крепких ниток и бечевок в Бадене.

Монахи расставили эти ловушки по всему городу, на всех дорожках, на всех дорогах и у всех ворот. Наутро пошли собирать добычу: немало попалось в капканы ко всеобщему удивлению и почтенных городских жителей, и жительниц. Напр., булочница попалась ночью у ворот сапожника — совсем на другом конце города от своего дома. Как, например, занесло бургомистра на мельницу? Но все это вспоминали и разбирали уже потом, а тут очень радовались, что попалось в капканы и множество разных чертей.

Монахи забрали чертей в мешки и свалили свой черный товар в развалинах Ибурга. Ибург был старинный замок, давно обратившийся в развалины. Развалины эти были страшные, черные, совсем под стать чертям. Тут-то монахи развязали мешки и повытряхли свою добычу.

— Живите, мол, милые, в этих камнях да впадинах!

Не посмели черти ослушаться монахов, тут и остались.

В Ибургском замке уцелела одна башня, в которой жила вдова старого привратника, тетушка Кеппен, как все звали ее, со своею дочкой, красавицей Ритой.

Тетушка Кеппен и Рита обе были очень набожны и трудолюбивы. Целые дни проводили они за пряжей льна, который сеяли сами в старом саду замка, сами обрабатывали его, сами дергали и мочили.

На всем побережье Рейна не было таких искусных прях, как тетушка Кеппен и Рита!

Прежде всего черти пытались было проделывать свои штуки над этими женщинами, да не тут-то было: ни одна штука не удавалась. Хотели было они повыдергать их лен, но женщины сеяли его с молитвой, и не пришлось и тут чертям поживиться. Молоко собрались выпить — горшок поставила тетушка Кеппен опять-таки с молитвой; на тетушкином венике покататься — и то не удалось: Рита вязала его и пела псалмы.

В башню к женщинам и не суйся — везде по углам изображения святых, а во всех нишах св. Мадонна.

Подкарауливали они было Риту, когда она гуляла по развалинам со своим женихом, Карлом, да тоже ничего из этого не вышло: у Карла была прескверная привычка на ходу размахивать палкой, приговаривая: «вот тебе, вот тебе!», и всякий раз угодит кому-нибудь из чертей то по затылку, то по носу.

Очень не нравились эти люди новым обитателям замка!

Стали уходить черти гулять по окрестностям, но и там нечего было им делать: какие были в те времена окрестности у Ибурга? — Поля да луга, луга да пашни да Рейн великий!

Наконец, от скуки подружились они со злыми речными пряхами. Были то ведьмы, и жили они в великом Рейне и из человеческих волос пряли нитки и вязали крепкие сети, а потом продавали свой товар в аду: в эти сети отлично ловились слабые люди. Всячески добывали себе пряхи эту пряжу: заманивали неопытных купальщиков в Рейн, стаскивали в воду пьяных рыбаков и матросов; но особенно ценили они женские волосы, да только редко попадались они ведьмам: известно, что женщины осторожнее и — что греха таить? — трезвее мужчин.

Давно злились пряхи на тетушку Кеппен и зарились на прекрасные волосы Риты, а потому взялись помогать чертям в войне их с этими двумя женщинами.

Девушки и юноши соседних деревень любили по вечерам зимой собираться в башню, как называли они жилище привратницы. Девушки приходили с прялками, те же, насторожив подлиннее уши. Пока дружно вертелись колеса прялок женщин, мужчины слушали тетушкины рассказы. А и мастерица же была она говорить! Чего-чего только ни рассказывала она молодежи, причем немало доставалось в этих рассказах и соседям, как называла она чертей.

Ну вот в один прекрасный вечер вошла в зал башни очень нарядная и красивая городская дама с прялкой из черного дерева. Вежливо обратилась она к хозяйке и попросила у нее позволения провести вечер в компании.

С удивлением взглянули на нее все, но делать было нечего — вежливость требует вежливости, приветливость вызывает приветливость: Рита встала и подала ей лучший стул, какой только нашелся в их хозяйстве.

Сконфуженное общество понемногу оправилось. Начались снова шутки, смех и рассказы. Когда дама простилась и ушла, начались, как водится, толки и о ней: все недоумевали, откуда взялась она; одни, шутя, уверяли, что явилась она с озера Гобин[2], другие — что прилетела она на помеле. Но вообще женщинам она понравилась больше, чем мужчинам, особенно же понравилась она Рите, с которой была необыкновенно любезна.

Когда молодежь разошлась, и в башне оставались только тетушка Кеппен, Рита и Карл, тетушка сказала, обращаясь к Рите:

— Не ходи, моя милая, сегодня к Рейну, — наверно была у нас злая пряха: видно, недостает у них на дне кудели для пряжи.

— Вот, матушка, вы и ошибаетесь. Это горожанка из Бадена и гостит она у кожевника Петра; мне сказала это Эмма Ленц.

— Если бы это была гостья кожевника Петра, то наверно кто-нибудь из его семьи пришел бы с нею сюда: не пустят чужого человека одного бродить по дорогам, да еще ночью.

— Я с вами совершенно согласен, — возразил Карл, — а потому прошу тебя, Рита, не очень дружись с ней: затянет она тебя в Рейн, таких золотых волос не приходилось, я думаю, прясть им с основания их царства. Берегись, Рита, и не выходи без меня никуда!

На другой день только что собрались девушки в башню замка, явилась опять незнакомка со своей прялкой из черного дерева. Села она в кружок девушек, и колеса ее прялки завертелись еще скорее, еще громче, чем у других прях.

В том же самый час, как и накануне, молодая незнакомка встала и ушла.

С тех пор приходила она каждый вечер, и все так привыкли к ней, что скучали, если она запаздывала. С Ритой она очень подружилась, и та не слушала никаких предостережений ни матери, ни жениха. Раз вечером Карл не мог прийти в башню и просил Риту ни за что не выходить провожать гостью. Теперь все знали наверное, что это не баденская родственница Петра-кожевника, но тем не менее она никому, кроме тетушки Кеппен и Карла, не внушала недоверия, таково было всеобщее к ней расположение.

Точно нарочно в тот самый вечер, когда Карл не мог прийти к своей невесте, тетушка Кеппен прихворнула и лежала в своей каморке; молодежь же собралась в башне по обыкновению; пришла по обыкновению и незнакомка. Один из шутников, пользуясь тем, что тетушка Кеппен больна, и некому журить его, перевел часы часом назад и, улучив минутку, когда незнакомка отвернулась, окропил ее прялку святой водой: считал он ее ведьмой озера Гобина, и хотелось ему испытать, что теперь будет.

Незнакомка всегда уходила за несколько минут до пения ранних петухов — так примерно за час до полуночи. А тут часы были переведены, и пение петухов застало незнакомку еще в башне. Услыхав пение петуха, ни с кем не прощаясь, кинулась она к двери, хотела было захватить прялку, да точно обожглась об нее и, не взяв ее, скрылась.

Рита схватила прялку и побежала за незнакомкой, забыв обещание, данное Карлу. Рита видела, что незнакомка бежит прямо к Рейну. Но вдруг она обернулась к молодой девушке и, подбежав к ней, схватила ее за руку, прошептав: «Теперь-то твои золотые волосы достанутся мне!» — и понеслась вперед, не выпуская ее из рук.

Рита выронила прялку, тщетно хотела вырваться из рук злой пряхи — она больше не сомневалась, что ее мать и Карл были правы, но ничего не могла уже сделать! Летела она по воздуху, поддерживаемая незнакомкой, и чувствовала уже близость реки.

У самого берега окружили их другие бледные женщины: они плясали вокруг Риты и незнакомки, стараясь захватить косу девушки, но коса, заплетенная с молитвой, выскальзывала из рук призраков, и они не могли поймать ее.

Неслась Рита все дальше и дальше, чувствовала она уже речной холод и, взглянув вниз, увидала, что летит над самым Рейном. Но вдруг кто-то захватил ее за платье и потянул вниз... Это был Карл: он крепко держал ее за платье, тянул к себе и пел какой-то псалом. Рита ободрилась и запела вместе с ним. Призраки побледнели и исчезли, и Рита упала в лодку к своему жениху, но не ушиблась — он успел подхватить ее.

Карл привел домой свою невесту или, лучше сказать, принес ее, потому что она почти лишилась чувств от страха. Тетушка Кеппен мирно спала и не знала, какое страшное несчастье грозило ей, если бы Карл не подоспел вовремя. Он возвращался домой в лодке и издали увидал Риту, окруженную злыми пряхами, неслись они прямо над ним, но невысоко, и удалось ему поймать Риту за платье.

Узнав об этом, на другой же день тетушка Кеппен пригласила священника, и он ходил по развалинам замка и везде кропил святой водой.

Нечего делать, пришлось чертям и отсюда выбираться. Очень сердились они на речных прях, что испортили им все дело.

Улетая из замка, самый сильный из чертей бросил огромный камень в башню, где жила тетушка Кеппен, — башня расселась надвое, и тетушка перебралась в церковную сторожку, а к весне в дом к зятю: Карл и Рита вскоре после этого происшествия обвенчались.

Развалины Ибурга и теперь стоят мрачные и страшные, только, уверяю вас, никто не ютится там кроме летучих мышей и сов, а ночью и это население улетает оттуда, и стоят они пустые-препустые, и никакое привидение не бродит по их разрушенным залам.

Проклятье миннезингера

Посреди плодоносной и цветущей долины Урфы высится одинокий голый утес; на одном из откосов его, высоко, у самой вершины, навалены какие-то камни. Предание говорит, что в прежние годы здесь стоял неприступный замок злого барона Штольценберга; замок этот стоял в густом лесу и наводил ужас на всю окрестность. Барон Штольценберг только и думал о том, как бы покорить себе чуть ли не всю Германию и на всех нагнать cipax одним своим именем. Воины его топтали нивы, зажигали крестьянские дома; сам же он охотился на людей, как на красного зверя, и могущество его росло день ото дня; имя его наводило ужас на всех, и счастье сопровождало его во всех его злодеяниях.

— Продал барон свою душу дьяволу! — говаривали все, знавшие Штольценберга.

Было у барона много земель и владений, но ему все это казалось еще очень мало: беспрестанно ходил он войной на соседей, и много разной добычи привозил в свой замок; погреба его замка были полным-полнехоньки, в кладовых его не было уже места, а он все грабил и притеснял народ.

Вконец разорены были окрестные города и деревни.

Раз в холодный зимний день, когда барон сидел со своею молодой женой перед пылающим очагом, ему доложили, что пришли два миннезингера. В те времена считалось невозможным не принять певца, если он приходил в замок, и как ни был жесток и скуп Штольценберг, но и он не посмел идти против обычая, а потому велел ввести в зал миннезингеров и собрать всех обитателей замка послушать их; таков тоже был обычай, установившийся в те времена.

Вошли два миннезингера и низко поклонились присутствующим. Один из них был почтенный, убеленный сединами старик, другой — только что начинавший жить юноша.

Взяв свою арфу, старик запел про старину, про старые битвы, походы и подвиги, про предков владетеля замка. Благосклонно слушал его суровый барон и ждал, что начнет теперь воспевать он и его подвиги. Но замолчал старый певец и, поклонившись собранию, отошел к стене зала.

Нахмурился Штольценберг, но смолчал.

Выступил тогда юноша и запел он про любовь, рыцарскую доблесть и честь и про кару Господню, что ждет злых и скупых, про страдания бедного, угнетенного народа на берегах зеленой Урфы.

Плакали все обитатели замка, слушая этого певца; даже молодая жена Штольценберга бросила певцу розу с груди своей. Все слушали певца: мощные звуки его песни, как звуки церковного органа, крепли, поднимались, неслись все дальше и дальше, все выше и выше... слушал их старый барон и, хмурясь, играл своим копьем.

Не успел кончить юноша своей песни, как сердце его было насквозь поражено копьем старого злодея, и упал молодой певец, обливаясь кровью...

В оцепенении замерли присутствующие... и только старый миннезингер, подойдя к телу своего молодого товарища и завернув его в свой плащ, поднял его на плечи и молча удалился. Но на пороге разбил он арфу молодого певца и, обратясь лицом к замку, произнес свое грозное проклятие:

«Да будет проклят отныне этот гордый замок! Пусть никогда не раздается в стенах его ни песен, ни звуков органа или арфы, пусть слышатся здесь только вопли и стоны!

Пусть ни одно дерево не растет в садах замка, не распускается ни один цветок на откосах его горы! Пусть отныне будет она превращена в серую пустынную скалу, и пусть бежит отсюда все живое!..»

Произнеся это проклятие, старый миннезингер исчез со своею ношей.

На другой день был большой пир в Штольценберге — пировала с бароном вся его дьявольская дружина, как все звали его сообщников. Вдруг целая стая ворон с громким криком кинулась в окна замка и, разбив их, влетела в залу, где пировал барон со своими гостями. Свечи, стоявшие на столе в великолепных подсвечниках, погасли, и черная мгла сразу окутала пирующих. Штольценберг побледнел, и в первый раз во всю свою жизнь он попробовал молиться... но в эту минуту послышался страшный подземный удар, скала, на которой стоял замок, разверзлась, и замок Штольценберг исчез бесследно.

На другой день прибежали окрестные жители посмотреть, что сталось с замком, но на место его увидали они только черную пропасть.

Говорят, что барон Штольценберг до сих пор появляется около скалы, на которой был его замок; является он чаще всего в образе черной собаки, которая сторожит зарытый будто бы здесь клад. И теперь еще встречается немало охотников добыть этот клад, но никто еще не нашел его.

Проклятие миннезингера исполнилось: до сих пор ни трава, ни деревцо, ни цветок не распускаются на этой голой скале: ничему живому нет места на утесе, когда-то покрытом густым лесом, и где возвышался в старину замок Штольценберг.

Лора-Лей

В прекрасной долине недалеко от скалы, которую теперь зовут Лора-Лей, жила красавица пастушка. Была она совсем одинока и целыми днями просиживала на своей любимой скале над Рейном. Козы паслись около нее, а она сидела и пела, и так пела она, что проходившие мимо суда останавливались, рыбаки бросали свои снасти, рыцари бережно складывали оружие: все замирало, слушая ее. Недаром никто не звал ее по имени, да вряд ли кто и знал его, все звали ее Девой Песни — Лора-Лей.

Услыхал Деву Песни сын пфальцграфа, прекрасный Альбрехт, и взошел на скалу, чтобы посмотреть на ту, что так чудно пела над Рейном. Взошел и остался: забыл он и о своем сане, и о невесте своей, неаполитанской принцессе, все забыл прекрасный рыцарь и весь отдался Деве Песни — красавице Рейна.

Полюбила его и она, любила всем сердцем, и умолкла ее чудная песня. Пела она теперь только своему милому в глубокой пещере, в глубине зеленого Гарца. Обнимал и целовал ее сын пфальцграфа, и верила ему девушка. Да и как было не верить ей прекрасному рыцарю? Не знала она ни света, ни жизни людской.

Долго искал граф своего сына и, наконец, нашел его в глубоком гроге зеленого Гарца. Пришлось юному рыцарю расстаться со своей милой.

С тех пор опять сидела на скале Дева Песни, опять пела она над Рейном. Полна печали и тоски была ее песня, и даже загрубелые рыбаки не могли слушать ее без слез. Только рыцари посмеивались, слушая ее, и посматривали на Альбрехта.

Печально сидел бедный юноша у узкого окна своего замка и слушал песню своей милой, но не смел он ослушаться отца и готовился к свадьбе с принцессой.

Просил было пфальцграф Кёльнского архиепископа запереть в подземелье колдунью со скалы над Рейном — губит она своей красотой и своими чудными песнями его милого сына, Альбрехта прекрасного!

Но улыбнулся епископ, выслушав просьбу пфальцграфа, и отвечал:

— Если сжигать на кострах и сажать в подземелья всех красавиц, что губят сердца юных рыцарей, то придется лишиться целой половицы прекрасных дочерей немецкой земли. Пускай уж рыцари сами защищаются от козней юных колдуний!

Послал тогда пфальцграф своего оруженосца убить Деву Песни. Причалил оруженосец к скале и, увидя сидевшую на ней девушку, закричал ей грозным голосом:

— Сойди сюда, а то я сам взойду к тебе на скалу и будет тебе тогда плохо!

Не испугалась, а только удивилась красавица и, улыбаясь, отвечала воину:

— Мне тебя не нужно, а если я нужна тебе, поднимись на скалу и поведай, какое у тебя до меня дело.

— Вот погоди, проклятая колдунья, доберусь я до тебя: твой костер в Ахене увеселит народ, собравшийся на свадьбу молодого Альбрехта!

— Альбрехт женится? На ком и когда? — побледнев и забыв все на свете, спрашивала Дева Песни.

— А вот скоро узнаешь! — пыхтя, ворчал старый оруженосец, тщетно стараясь вскарабкаться на скалу.

Но тут в два прыжка очутился рядом с девушкой один из гребцов с лодки, привезшей графского оруженосца. Давно уже любил юноша Деву Песни, но только никогда не решался признаться ей в этом.

— Беги, спасайся, Лора-Лей! — сказал он ей, — я же расправлюсь с этим негодяем.

— Когда женится Альбрехт?

— Вчера была его свадьба с принцессой неаполитанской.

Не промолвя ни слова, спрыгнула Лора-Лей со скалы и исчезла.

Когда, наконец, пыхтя и задыхаясь, старый оруженосец влез-таки на утес, гребец одним ударом весла столкнул его вниз: ругаясь, покатился воин под гору и весь разбитый, с поломанными ребрами едва дотащился до своей лодки.

Расправившись с оруженосцем, обернулся юный гребец, чтобы посмотреть, куда скрылась Дева Песни, и увидал, что волны Рейна, тихо качая, несли ее вниз по теченью. Бросился он за нею и скрылся в волнах.

Не досчитался гребца старый оруженосец пфальцграфа, да никогда больше не видала его и старая мать!

Исчезла с берегов Рейна Лора-Лей, но по ночам она — русалка — стала выходить с речного дна и петь, сидя на своей любимой скале. Но и русалкой никогда не причиняла она зла ни рыбакам, ни детям.

— Где поет наша русалка, — говорили рыбаки, — там смело закидывай сети — будет улов!

Детям при встрече дарила она разноцветные камни и целые пригоршни жемчугов: жемчуг ведь слезы русалок, слез же у Девы Песни было столько, что могла бы она усыпать ими все рейнское дно!

Но никогда не разбивалось на Рейне столько судов и рыцарских лодок: в темные ночи Дева Песни привлекала их к скале своим пением, и разбивались они о подводные камни.

Раз плыл по Рейну молодой Альбрехт со своею красавицей женой. Луна светила так ярко, что на реке было светло, как днем, а Дева Песни пела, сидя на своей скале, и так пела она, что все кругом замерло, словно заснуло под эти чудные звуки.

Увидал Альбрехт свою милую, все на свете забыл он и кинулся к ней на скалу, но, выпрыгивая из лодки, оборвался и упал в воду в самом бурном и глубоком месте. Напрасно пытались гребцы спасти его, все усилия их оказались тщетны — они не нашли даже его тела.

Порвалась навсегда с тех пор песня Лоры-Лей, и никто никогда не видал ее на скале: не выходит она больше из серебристых волн Рейна и не завлекает на подводные камни рыцарских судов и лодок, но память о ней жива и поныне: скалу в честь нее зовут с тех пор Лора-Лей, т. е. Песня.

Где истина?

В Кёльне, в старинной его части, до сих пор сохранилась очень древняя церковь во имя Марии Капитолийской[3]. Церковь эта, замечательная по чистоте своего готического стиля, утопает теперь в густой чаще разросшихся вокруг нее столетних лип. Все дышит здесь величавым спокойствием отжившего и давно ушедшего от нас прошлого.

В стрельчатом высоком портале находится большое мраморное изваяние Пресвятой Девы с Христом на руках; время нисколько не испортило этого прекрасного изваяния, и каждый входящий сюда невольно преклоняет перед ним колена. Перед изваянием Богоматери, у самого входа, в глубокой нише помещается мраморная фигура св. Германа работы более современного художника.

Предание рассказывает, что родители св. Германа были очень бедные люди: отец его был сапожник, и жили они у самого храма Марии Капитолийской и каждый день ходили туда: ни отец, ни мать св. Германа не начинали и не кончали рабочего дня без молитвы; их единственный маленький сын всегда сопровождал их в церковь и с большим вниманием смотрел на изваяние Божественного Младенца; часто казалось ему, что Младенец смотрит на него и улыбается ему, и тогда маленький Герман старался дотянуться до него и тихонько, чтобы не мешать молящимся, рассказать Младенцу Иисусу, как он звал Спасителя, все, что думал, и все, что делал в этот день.

Когда Германа стали посылать в школу, он еще чаще забегал в церковь, и в то время, как другие ребятишки играли и забавлялись, сидел на пьедестале мраморного изваяния и смотрел на Пречистую Деву и Божественного Младенца или рассказывал им, чему выучился, как проводил время в школе, а главное, как он любит Христа Спасителя и Пречистую Деву и как ему хорошо сидеть здесь около Них, в темном храме; да жаль, что он еще слишком мал, и не может достать до Них.

Никому не говорил Герман, как проводил он время в уединенной церкви, да никто и не поверил бы его рассказу.

Один раз мать Германа дала ему яблоко, прекрасное наливное яблоко, но он не съел его, а принес к изображению Пресвятой Девы и положил его у подножия.

— Вокруг Младенца Христа растут только липы и нечем поиграть Ему, отдай Ему мое яблоко, — сказал он, обращаясь к Богоматери.

В ту же ночь маленький Герман увидал во сне, что Христос, сойдя с рук Пречистой Своей Матери, во храме Марии Капитолийской взял яблоко, положенное им у подножия Богоматери, и, улыбаясь, поблагодарил Германа.

Первым делом ребенка по пробуждении было сбегать в церковь и посмотреть, цело ли яблоко; но яблоко исчезло.

Твердо верил маленький Герман, что Христос взял яблоко, и счастлив был мальчик этой верой!

Прошло года два-три. Ничего не изменилось в жизни Германа: по-прежнему сидел он на ступеньках у подножия Пресвятой Девы, хотя теперь уже настолько вырос, что мог легко доставать до самого изображения Христа Спасителя.

Но вот кончил он школу, и приходилось ему сделаться сапожником: отец его не мог дать ему дальнейшего образования, а между тем Герману хотелось учиться и знать как можно больше всего на свете и не хотелось быть сапожником.

Горячо молился он Пресвятой Деве и Пречистому Младенцу, и детская чистая душа его находила успокоение и утешение только у подножия изображения Пресвятой Девы во храме Марии Капитолийской.

Так раз по обыкновению сидел он там, когда вошел туда старик Альбертус, прозывавшийся Магнусом за свое великое знание. Разговорился старик с мальчиком, и не прошло и получаса, как вышли они из храма рука об руку: Герман поступил в ученики к Альбертусу.

Много было учеников у великого ученого, со всех концов земли собирались они к нему в Кёльн. Был он не только великий философ, но и великий механик.

Горячо принялся Герман за ученье и вскоре стал любимейшим учеником Магнуса, все же свободное время проводил он по-прежнему в тиши храма Марии Капитолийской у подножия изображения Пресвятой Девы.

Шли года. Герман сделался великим ученым и вместе со своим учителем работал над машиной, отвечавшей на все вопросы: машину эту, по преданию, разбил другой ученик Магнуса, Фома Агуин.

Но работая над машинами, Герман не находил удовлетворения своему стремлению к знанию.

— Где найти мне истину, учитель? — спрашивал он Магнуса.

— Истина в точном знании соотношения физических сил, сын мой, — отвечал Магнус. — Истина заключается в механике.

— Нет, истина не в механике: Фома разбил нашу машину, а разве можно разбить истину?

— Фома разбил форму, — отвечал Магнус; он долго объяснял Герману, что такое истина, но качал головой Герман и бежал в темный храм Марии Капитолийской и горячо молился там о даровании ему истинного знания, т. е. познания истины.

И вот увидал он сон, что Христос подал ему большое наливное яблоко и сказал ему:

— Вот истина, иди, ищи ее!

Проснулся Герман; взял он посох, простился с Магнусом, в последний раз помолился во храме Марии Капитолийской и пошел искать истину.

Целые года, целые десятки лет ходил св. Герман, ища истины — того большого наливного яблока, что подал ему Христос во сне, но нигде не находил его.

Был он в Риме, там жило истинное знание, говорили ему; но там не нашел он его; ходил он и в Грецию; побывал и в Египте, прошел и колыбелью человечества — Азией; бывал и в маленьких деревушках, и в больших городах — везде искал он яблока истины и нигде не находил его.

Наконец, силы его ослабели, ноги отказались носить его, и вернулся он опять в Кёльн во храм Марии Капитолийской, и там у самого портала, где находится мраморное изображение Пресвятой Девы, увидал он разросшуюся яблоню и на ней то большое наливное яблоко истины, что видел он во сне и что тщетно искал по всему миру.

Вошел в храм Герман, но не имел больше сил, чтобы подняться по ступенькам пьедестала ко святому изображению, и присел у подножия, как в своем раннем детстве, — сел он тут, но больше никогда уже не вставал.

Изображение св. Германа стоит и до сих пор в нише этой церкви у самого входа в нее; оно представляет его в образе ребенка, подающего свое яблоко Спасителю.

Конец

Примечания

1

Замечательно, что в истории епископ города Майнца Гаттон, о котором идет речь в этой балладе, совсем не является таким злодеем, каким представляет его народная фантазия: был он просвещенный и мудрый правитель, но его хитрость и честолюбие создавали ему массу врагов, им-то, вероятно, и обязан он своей неумирающей ужасной славой. — Примеч. авт.

2

По народным преданиям, озеро, в котором живут русалки и ведьмы.

3

Предание приурочивает к этому месту капитолий, будто бы бывший здесь во времена Римского владычества, отсюда и название «Капитолийская».

Content

Рейнские легенды
Е. В. Балобановой

Замок Трифельс

Фридрих и Гелла

Жрица Герты

Трейенфельс, или Утес верности

Гутенфельс

Эренфельс

Русалка

Невеста Курда фон Штейн

Рейнский Соловей

Эппштейн

Башня Эльфов

Фалькенштейн

Лебединая башня

Кёльнский собор

Драхенфельс

Замок Шванау

Нотбурга

Куриный ров

Чертова лестница

Башня Гаттона

Дикий охотник

Вальпургиева ночь

Белый цветок счастья

Часовня на Штромберге

Звезда печали

Часы города Страсбурга

Ибургские черти

Проклятье миннезингера

Лора-Лей

Где истина?

Примечания